© Рубцов Ю. В., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

Восемь десятилетий отделяют нас от того майского дня сорок пятого года, который, говоря словами поэта, навсегда вошел в календарь праздником мира. Неумолимое время оставило в строю живых считанные тысячи из поколения Победителей, и тот строй с каждым днем редеет и редеет. А ведь после 22 июня 1941 г. почти 34,5 миллиона наших соотечественников стали носить военную форму. Да что говорить: уже и поколение детей фронтовиков уступило тем, кто идет следом. Таков закон жизни…

Но есть и законы памяти. Они диктуют нам потребность передать своим детям, внукам и правнукам тот победный пафос, который наши родители принесли с фронта и с которым жили все последующие годы и десятилетия – кому уж сколько было отмерено.

Свой вклад в Победу внесли – опять вспомним поэта – и генерал, и рядовой. Великая Отечественная прошла через судьбу, оказала решающее влияние и на тех, кто в ходе неё или даже много лет спустя надел погоны с государственным гербом Советского Союза. Даже те маршалы, которым не довелось дожить до 1941 г., тоже способствовали успеху советского оружия – своим вкладом в развитие военной науки и строительство Красной армии, своими учениками.

За время существования Советского государства высших воинских званий удостоились 44 военачальника – 41 Маршал Советского Союза (звание введено в 1935 г.) и трое Адмиралов Флота Советского Союза (в 1955 г.):

• Василий Константинович БЛЮХЕР (1935 г.)

• Семен Михайлович БУДЕННЫЙ (1935 г.)

• Климент Ефремович ВОРОШИЛОВ (1935 г.)

• Александр Ильич ЕГОРОВ (1935 г.)

• Михаил Николаевич ТУХАЧЕВСКИЙ (1935 г.)

• Григорий Иванович КУЛИК (1940 г., лишен звания в 1942 г., посмертно восстановлен в 1957 г.)

• Семен Константинович ТИМОШЕНКО (1940 г.)

• Борис Михайлович ШАПОШНИКОВ (1940 г.)

• Георгий Константинович ЖУКОВ (1943 г.)

• Александр Михайлович ВАСИЛЕВСКИЙ (1943 г.)

• Иосиф Виссарионович СТАЛИН (1943 г.)

• Иван Степанович КОНЕВ (1944 г.)

• Леонид Александрович ГОВОРОВ (1944 г.)

• Константин Константинович РОКОССОВСКИЙ (1944 г.)

• Родион Яковлевич МАЛИНОВСКИЙ (1944 г.)

• Федор Иванович ТОЛБУХИН (1944 г.)

• Кирилл Афанасьевич МЕРЕЦКОВ (1944 г.)

• Лаврентий Павлович БЕРИЯ (1945 г., лишен звания в 1953 г.)

• Василий Данилович СОКОЛОВСКИЙ (1946 г.)

• Николай Александрович БУЛГАНИН (1947 г., снижен до генерал-полковника в 1958 г.)

• Иван Христофорович БАГРАМЯН (1955 г.)

• Сергей Семенович БИРЮЗОВ (1955 г.)

• Андрей Антонович ГРЕЧКО (1955 г.)

• Андрей Иванович ЕРЕМЕНКО (1955 г.)

• Кирилл Семенович МОСКАЛЕНКО (1955 г.)

• Василий Иванович ЧУЙКОВ (1955 г.)

• Николай Герасимович КУЗНЕЦОВ (1955 г., снижен до вице-адмирала в 1956 г., посмертно восстановлен в 1988 г.)

• Иван Степанович Исаков (1955 г.)

• Матвей Васильевич ЗАХАРОВ (1959 г.)

• Филипп Иванович ГОЛИКОВ (1961 г.)

• Николай Иванович КРЫЛОВ (1962 г.)

• Иван Игнатьевич ЯКУБОВСКИЙ (1967 г.)

• Сергей Георгиевич ГОРШКОВ (1967 г.)

• Павел Федорович БАТИЦКИЙ (1968 г.)

• Петр Кириллович КОШЕВОЙ (1968 г.)

• Леонид Ильич БРЕЖНЕВ (1976 г.)

• Дмитрий Федорович УСТИНОВ (1976 г.)

• Виктор Георгиевич КУЛИКОВ (1977 г.)

• Николай Васильевич ОГАРКОВ (1977 г.)

• Сергей Леонидович СОКОЛОВ (1978 г.)

• Сергей Федорович АХРОМЕЕВ (1983 г.)

• Семен Константинович КУРКОТКИН (1983 г.)

• Василий Иванович ПЕТРОВ (1983 г.)

• Дмитрий Тимофеевич ЯЗОВ (1990 г.)

До Великой Отечественной войны обладателями высшего воинского звания стали восемь человек, в годы войны – девять и в послевоенный период – 27. И. В. Сталину как Верховному главнокомандующему Советскими Вооруженными силами в 1945 г. было присвоено звание Генералиссимуса Советского Союза.

На разных этапах развития Советского Союза именно этим представителям высшей военной элиты доверялось управлять военной организацией страны, формировать и реализовывать военную и военно-морскую политику, содействовать высшему руководству государства в решении внешнеполитических и оборонных задач там, где требовалась военная сила, руководить боевыми действиями в войнах и военных конфликтах, управлять войсками и силами флота в мирное время.

Полководческое и флотоводческое дарование наших высших военных, опиравшееся на многолетнюю систематическую службу и хорошее образование, позволило им в годы Великой Отечественной превзойти военное командование самого опасного в XX столетии врага – нацистской Германии.

Уместно привести мнение одного из главных руководителей Третьего рейха – министра пропаганды Й. Геббельса. 18 марта 1945 г. он записал в своем дневнике: «Генеральный штаб прислал мне книгу с биографиями и фотографиями советских генералов и маршалов. Из этой книги можно вычитать много такого, что мы упустили сделать в прошедшие годы. Маршалы и генералы в среднем чрезвычайно молоды, почти ни одного старше 50 лет. За плечами у них богатая политико-революционная деятельность, все они убежденные коммунисты, весьма энергичные люди, и по лицам их видно, что вырезаны они из хорошего народного дерева. В большинстве случаев речь идет о сыновьях рабочих, сапожников, мелких крестьян и т. п. Короче говоря, – делал вывод нацистский бонза, – приходишь к досадному убеждению, что командная верхушка Советского Союза сформирована из класса получше, чем наша собственная… Я рассказал фюреру о просмотренной мной книге Генерального штаба о советских маршалах и генералах и добавил: у меня такое впечатление, что с таким подбором кадров мы вообще конкурировать не можем. Фюрер полностью со мной согласился: наш генералитет слишком стар и слишком израсходовался…»[1]

Верхушка вермахта была довольно возрастной, например, к моменту агрессии против СССР В. фон Браухич, Ф. фон Бок, В. Кейтель, Э. фон Клейст, Г. фон Клюге, Р. фон Лееб, З. Лист, Г. фон Рунштедт достигли, а то и превзошли 60-летний рубеж. Стаж военной службы к моменту присвоения высшего в Германии военного чина у большинства его обладателей не превышал 15 лет. Их послужной список беден по сравнению с той суровой армейской и флотской школой, которую прошел каждый из их оппонентов с советской стороны.

Если в Красной армии по ходу войны высший командный состав стабилизировался и число маршалов выросло, то в вермахте из-за поражений все шло с точностью до наоборот. К концу войны из 25 гитлеровских фельдмаршалов на действительной службе осталось только два. Лихорадочная перетасовка командных кадров верховным главнокомандующим Гитлером лишь ослабляла его воинство.

Есть все резоны согласиться с И. Х. Баграмяном, считавшим, что советские полководцы «по своему профессиональному уровню превзошли военачальников капиталистических стран»[2] (прежде всего, конечно, фашистской Германии).

Чем завершилось противоборство двух армий и флотов, двух военных искусств, двух полководческих и флотоводческих школ – хорошо известно. Интересна в связи с этим еще одна оценка с «той» стороны. Она принадлежит бывшему начальнику Генерального штаба сухопутных войск вермахта генерал-полковнику Ф. Гальдеру: «Исторически небезынтересно исследовать, как русское военное руководство, потерпевшее крушение со своим принципом жесткой обороны в 1941 году, развивалось до гибкого оперативного руководства и провело под командованием своих маршалов ряд операций, которые по немецким масштабам заслуживают высокой оценки, в то время как немецкое командование под влиянием полководца Гитлера отказалось от оперативного искусства и закончило его бедной по идее жесткой обороной, в конечном итоге приведшей к полному поражению… Над этим периодом, – признавал Гальдер, – в качестве приговора стоит слово, высказанное русской стороной в процессе резкой критики действий немецкого командования: порочная стратегия. Это нельзя опровергнуть»[3].

Заслуги высшей военной элиты Советского Союза как в годы войны, так и после нее были отмечены щедро. 33 маршала и все три адмирала удостоились звания Героя Советского Союза, часть из них – неоднократно. Четырежды Герои – Г. К. Жуков и Л. И. Брежнев, трижды – С. М. Буденный, дважды – И. Х. Баграмян, А. М. Василевский, К. Е. Ворошилов, С. Г. Горшков, А. А. Гречко, М. В. Захаров, И. С. Конев, П. К. Кошевой, Н. И. Крылов, Р. Я. Малиновский, К. С. Москаленко, К. К. Рокоссовский, С. К. Тимошенко, В. И. Чуйков и И. И. Якубовский.

Шесть маршалов – все без исключения государственные деятели – носили звание Героя Социалистического Труда: Л. П. Берия, Л. И. Брежнев, Н. А. Булганин, К. Е. Ворошилов, И. В. Сталин, Д. Ф. Устинов (дважды).

10 маршалов в годы войны стали кавалерами высшего полководческого ордена «Победа», из них трое (А. М. Василевский, Г. К. Жуков, И. В. Сталин) получили по два знака ордена. В 1978 г. этой же наградой украсил себя новоиспеченный маршал Л. И. Брежнев, но посмертно был ее лишен, поскольку по статуту не имел на нее права.

Да и к ряду других награждений совершенно не подходит поговорка «по заслугам – и честь». Кому не ясно, что цена высоких наград, например, у Жукова и Булганина была далеко не одинаковой. Точно так же в общественном сознании существовала четкая грань между значимостью звезд, полученных в годину боев, и тех, которые вручались к различным государственным и личным юбилеям.

Корпорация носителей высших воинских званий в армии и на флоте, увы, уже ушла в историю. Тем более важно в интересах сохранения памяти о лучших представителях отечественной военной и военно-морской школы зафиксировать детали боевого и жизненного пути Маршалов Советского Союза и Адмиралов Флота Советского Союза. Это предоставляет возможность через конкретную судьбу каждого из них дать широкую панораму войны со всеми ее неимоверными трудностями и триумфами, проследить путь к Великой Победе, составить объемное представление о той материальной, кадровой и интеллектуальной базе, на которой были выстроены послевоенные Вооруженные силы СССР.

На пути к ответственным постам в Советских Вооруженных силах С. Ф. Ахромеев прошел испытание каждой ступенью командирского роста и получив хорошее образование. Обе военные академии – бронетанковых и механизированных войск, а затем Генерального штаба – он окончил с отличием и золотой медалью.

Но это было потом. А прежде выпало пройти суровые университеты Великой Отечественной войны. В нее Ахромеев вступил, будучи с 1940 г. курсантом военно-морского училища в Ленинграде. Не завершившего учебу, его вместе с другими курсантами направили в морскую пехоту. В 1942 г. окончив в Астрахани пехотное училище по ускоренной двухмесячной программе, Сергей Федорович воевал в составе Сталинградского, Южного и 4-го Украинского фронтов. И все время на передовой: командиром стрелкового взвода, адъютантом старшим (начальником штаба) стрелкового батальона, помощником начальника штаба полка, командиром мотобатальона автоматчиков. Воевал умело, был награжден орденом Красной Звезды и несколькими медалями.

Ахромеев был из тех молодых взводных, которых вражеский свинец разил особенно жестоко. О том – сухая статистика: к концу войны из военнослужащих 1921–1923 годов рождения в живых осталось не более 4 процентов. Именно они, лейтенанты, шли впереди бойцов, поднимались первыми из окопов и траншей. К концу 1941 г. кадровой армии в том виде, в каком она вступила в войну с фашистами, уже не существовало, был выбит младший и средний командный состав. И конечно, не столько краткосрочные курсы, сколько сама боевая практика жестоко учила военной науке и солдат, и их взводных – вчерашних курсантов и школьников. Боевой опыт давался большой кровью.

Но и ценность этого опыта оказалась очень весомой. Именно те, кто, подобно Ахромееву, прошли войну взводными, ротными, комбатами, стали у руля Советских Вооруженных сил в 70-е годы, в тот ответственнейший момент истории, когда был обеспечен паритет сил с Соединенными Штатами Америки.

В послевоенные годы Сергей Федорович опять-таки не миновал ни единой ступени в службе: командир полка, дивизии, командующий армией. В среднем через каждые пять лет получал очередные генеральские звания. Работоспособность и ответственность за порученное дело в нем отмечали поразительную. В бытность командиром полка и дивизии спал не более 5–6 часов в сутки, посвящая остальное время работе.

Зная о таких фактах, глубже понимаешь, что стоит за строками аттестации на Ахромеева, подписанной в начале 70-х годов командующим войсками Белорусского военного округа генералом армии И. М. Третьяком: «Командующий 7-й танковой армией с высоким чувством ответственности относится к выполнению порученного дела. По своему характеру прямой, правдив и принципиален».

С мая 1972 г. по март 1974 г. Сергей Федорович возглавлял штаб Дальневосточного военного округа. Здесь особо проявились его работоспособность, энергия, отменные оперативные способности, умение масштабно мыслить. Проверив генерала в деле, тогдашний начальник Генерального штаба генерал армии (впоследствии Маршал Советского Союза) В. Г. Куликов предложил назначить Ахромеева начальником Главного оперативного управления – заместителем начальника Генерального штаба ВС СССР. Сергей Федорович успешно работал в этой должности до февраля 1979 г., а между тем специалисты военного дела называют ее самой трудной и ответственной должностью в Вооруженных силах.

В 1979 г. последовало новое крупное назначение – первым заместителем начальника Генерального штаба. Все это десятилетие службы в Генштабе стало для Сергея Федоровича исключительно полезной школой таких видных военачальников, как маршалы В. Г. Куликов и Н. В. Огарков. Под их руководством Ахромеев стал настоящим генштабистом, много сделав для повышения качества стратегического планирования, оперативности и организованности в управлении войсками и в целом боевой готовности Вооруженных сил. В этой должности он стал Маршалом Советского Союза (25 марта 1983 г.).

Такой случай в истории Советских Вооруженных сил не имел прецедентов. Генерал армии М. А. Гареев, долгое время работавший под руководством Ахромеева, вспоминал о противоречивых разговорах в военных кругах на этот счет. Ссылались на пример генерала армии А. И. Антонова, который, даже будучи во время войны начальником Генштаба, маршальского звания не удостоился. Понятно, что в таких делах играют роль не только заслуги, но и конъюнктура. В случае с присвоением маршальского звания Ахромееву свою роль тоже сыграло известное стечение обстоятельств, в частности его роль в обеспечении ввода в Афганистан и функционирования там контингента советских войск. Но при всем при том нет сомнений, что Сергей Федорович достиг вершин исключительно собственным самоотверженным трудом.

В должности первого заместителя начальника Генерального штаба Ахромееву в первую очередь пришлось решать вопросы, связанные с участием Советской армии в афганских событиях. Вместе с первым заместителем министра обороны СССР Маршалом Советского Союза С. Л. Соколовым он оперативно выполнил сложнейшую работу по подготовке и вводу в Афганистан 40-й армии, оказанию помощи в строительстве афганской армии, координации действий советских и правительственных войск. Работая в высших органах военного управления, он в то же время часто бывал в самых напряженных зонах боевых действий, проявляя личную храбрость. Неслучайно по итогам работы в Афганистане Ахромееву было присвоено звание Героя Советского Союза.

Как и другим руководителям Генерального штаба, ему приходилось выдерживать прессинг политиков (вернее сказать – политиканов) и высших чинов КГБ, не спешивших вникать в чисто военные проблемы той войны, но самонадеянно считавших, что, находясь в Москве, они лучше других знают путь к победе. Насколько был велик этот прессинг, позволяет судить случай, о котором вспоминал бывший в 1980–1981 гг. главным военным советником в ДРА генерал армии А. М. Майоров. Группой военнослужащих 40-й армии было совершено тяжкое преступление против жителей одного из кишлаков, которое всколыхнуло чуть ли не всю страну, дело дошло до призывов к всеафганскому джихаду. Майоров, убежденный в необходимости безусловно добиться наказания преступников, доложил о результатах расследования министру обороны Д. Ф. Устинову. Из Москвы главного военного советника попытались «переубедить».

Кроме других начальников, Майорову позвонил Ахромеев, по-дружески предостерегший: мол, у председателя КГБ, он же – руководитель комиссии Политбюро ЦК КПСС по Афганистану, Ю. В. Андропова вызрело мнение, что злодеяние совершили переодетые душманы. Иная версия события, по мнению руководства, повредила бы отношениям между нашими странами[4].

Миссия, которую пришлось выполнять маршалу, была ему не по душе, но и отказаться от участия в ней Ахромеев не смог. Таков был порядок: ты – член КПСС и обязан выполнять решения высшего партийного органа, даже если с ними не согласен.

Со временем Ахромеев пришел к выводу, что участие СССР в гражданской войне в Афганистане зашло в глухой и военный, и политический тупик. Поэтому маршал с пониманием встретил заявление, которое на заседании Политбюро ЦК КПСС 13 ноября 1986 г. сделал новый советский лидер М. С. Горбачев: «В Афганистане мы воюем уже шесть лет. Если не менять подходов, то будем воевать еще 20–30 лет… Мы что, будем бесконечно воевать, расписываясь в том, что наши войска не смогут справиться с ситуацией? Нам нужно завершение этого процесса в ближайшее время».

Сергей Федорович констатировал на том заседании: «Нет ни одной военной задачи, которая ставилась бы, но не решалась, а результата нет. Все дело в том, что военные результаты не закрепляются политическими. В центре власть есть, а в провинциях ее нет. Мы контролируем Кабул и провинциальные центры, но на захваченной территории не можем установить власть. Мы проиграли борьбу за афганский народ. Правительство поддерживает меньшинство народа. Наша армия воевала пять лет. Она и сейчас в состоянии удержать обстановку на том уровне, который существует. Но в этих условиях война будет продолжаться долго»[5].

Внеся свой вклад в вывод советских войск с территории соседнего государства, Ахромеев затем жестко стоял за честь воинов-афганцев. Когда в марте 1989 г. академик А. Д. Сахаров заявил канадской газете «Оттава ситизен», что в ходе боевых действий в Афганистане советские вертолеты неоднократно открывали огонь по окруженным советским солдатам во избежание их сдачи в плен, Ахромеев не счел возможным промолчать. Он заявил: «С 1979 года по 1989 год включительно (на протяжении пребывания советского воинского контингента в Афганистане) я работал в Генеральном штабе на руководящих должностях, знал о всех событиях, которые были связаны с пребыванием наших войск в Афганистане, в деталях, ежедневно. Со всей ответственностью заявляю, что ни единого такого факта, о котором поведали канадские газеты, ссылаясь на академика Сахарова, не было. Наши боевые вертолеты никогда не уничтожали группы советских военнослужащих, оказавшихся в окружении противника. Если академик Сахаров заявил обратное, то это полная неправда… В любых погодных условиях, днем и ночью экипажи боевых вертолетов, рискуя своей жизнью, приходили на помощь нашим воинам в самых тяжелых боевых условиях, даже тогда, когда эти условия для боевых действий оказывались наиболее опасными»[6].

Еще в сентябре 1984 г. Ахромеев сменил маршала Н. В. Огаркова на посту начальника Генерального штаба и выполнял эти обязанности в течение четырех лет. Став на один из ключевых постов в военной организации страны и памятуя о жестоких уроках Великой Отечественной войны, Сергей Федорович максимум внимания уделял мерам, которые позволили бы предотвратить повторение ситуации 1941 года. В первую очередь это – повышение эффективности оперативной подготовки и качества учений и маневров, в том числе опытных и исследовательских, органическое соединение оперативной подготовки и военно-научной работы, внедрение в учебный процесс новейших методик с тем, чтобы готовить достойное пополнение офицерского корпуса, отвечающее требованиям современной войны.

Практически все – и друзья, и противники – оценивали маршала Ахромеева как отменного профессионала, много сделавшего для того, чтобы Советский Союз стал сверхдержавой. Его воинские подвиги и вклад в укрепление Советских Вооруженных сил были отмечены званием Героя Советского Союза (7 мая 1982 г.), четырьмя орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, двумя орденами Красной Звезды, орденом Отечественной войны I степени, орденом «За службу Родине в Вооруженных силах СССР» III степени.

Хорошо знавший Ахромеева по совместной службе генерал М. А. Гареев отмечает, что в стиле начальника Генштаба были свои особенности. Армейские устои представлялись ему незыблемыми, и в этом смысле у него отмечалась даже своего рода аллергия на реформаторские подходы. «И сколько я его помню, – пишет Гареев, – на протяжении многих десятилетий любой разговор на тему о том, что в нашем государстве или Вооруженных силах что-то не ладится, он встречал с протестом и негодованием. В глубине души, возможно, он какое-то неблагополучие сознавал, но было сверх его сил что-то из этого признавать. Такую ортодоксальность не все могут принять. Но, несмотря на ее изъяны, все же это более достойно, чем поведение людей, которые колеблются с линией любой партии, приближающейся к власти»[7].

В то же время Ахромеева неправильно было бы считать законченным ретроградом: когда новые предложения были жизненными и обоснованными, его можно было убедить в необходимости принять их.

С приходом в 1985 г. к руководству страной М. С. Горбачева маршал поначалу вынашивал надежды на позитивные перемены в жизни страны и армии. Как человек трезвомыслящий он, конечно, понимал необходимость оздоровления международной обстановки, сокращения ядерных арсеналов до разумных пределов, поддерживал меры по укреплению стратегической стабильности.

В его деятельности как начальника Генерального штаба вообще заметно увеличилась военно-политическая составляющая. Он стал непосредственным участником переговоров по сокращению ядерных вооружений. В июле 1988 г. Сергей Федорович совершил первый в истории двусторонних отношений визит в США, где вел переговоры с председателем Объединенного комитета начальников штабов генералом У. Кроу, был принят президентом Р. Рейганом. В ходе переговоров был согласован и подписан – немыслимое ранее дело – план контактов между Вооруженными силами СССР и США на 1988–1990 гг.

Несомненно, Ахромееву, человеку старой закалки, были чужды те приемы в политике, которые стали быстро прививаться с утверждением у руля внешней политики группы М. Горбачева – Э. Шеварднадзе. Он привык действовать честно и прямо, во главу угла ставить интересы государства, в то время как многие вопросы в верхах, в том числе касающиеся национальной безопасности, решались закулисно, посредством интриг.

Яркую иллюстрацию сказанного можно почерпнуть из воспоминаний многолетнего посла СССР в США А. Ф. Добрынина. Дипломат поведал об обстоятельствах, при которых была решена судьба ракетного комплекса «Ока» (СС-23).

«В апреле 1987 года, – пишет Добрынин, – в Москву приехал госсекретарь США Шульц для переговоров по евроракетам… Перед приездом Шульца Горбачев попросил маршала Ахромеева и меня подготовить для него памятную записку с изложением позиций обеих сторон с возможными рекомендациями. Мы это сделали, причем Ахромеев специально подчеркнул, что Шульц, видимо, будет опять настаивать на сокращении ракет СС-23 и что на это нельзя соглашаться. (Ахромеев не случайно настаивал на этом – наши военные знали, что Шеварднадзе был склонен уступить американцам в вопросе о ракетах СС-23 ради достижения быстрейшего компромисса, хотя прямо на Политбюро он так вопрос не ставил, но за кулисами обрабатывал Горбачева.)».

Начальник Генштаба отстаивал «Оку» по принципиальным основаниям: поскольку полетная дальность этих ракет была менее 500 км, они никак не попадали в разряд ракет меньшей дальности, о сокращении которых шла речь. Но Шульц при помощи доморощенных «миротворцев», из которых наиболее зловещую роль сыграл министр иностранных дел Шеварднадзе, уломал Горбачева. Ахромеев был ошеломлен и решился спросить у президента, почему тот изменил заранее оговоренную позицию.

«Через полчаса он вернулся, явно обескураженный, – вспоминал Добрынин о реакции Ахромеева. – Когда он спросил Горбачева, почему он так неожиданно согласился на уничтожение целого класса наших новых ракет и ничего не получил существенного взамен, Горбачев вначале сказал, что он забыл про “предупреждение” в нашем меморандуме и что он, видимо, совершил тут ошибку. Ахромеев тут же предложил сообщить Шульцу, благо он еще не вылетел из Москвы, что произошло недоразумение, и вновь подтвердить нашу старую позицию по этим ракетам. Однако недовольный Горбачев взорвался: “Ты что, предлагаешь сказать госсекретарю, что я, Генеральный секретарь, некомпетентен в военных вопросах, и после корректировки со стороны советских генералов я теперь меняю свою позицию и отзываю данное уже мною слово?”»[8]

Вот так решали дело облеченные высшей властью люди, для которых собственная репутация в глазах заокеанского визитера была куда большей ценностью, чем соображения национальной безопасности.

В контексте таких случаев лучше понимаешь, почему в 1988 г. маршал Ахромеев дал согласие уйти с поста начальника Генштаба и стать советником Горбачева по военным вопросам. Вероятно, он надеялся, находясь вблизи президента СССР, сохранить возможность позитивного влияния на него со стороны высшего военного руководства. Однако интриганы в окружении Горбачева умело изолировали его от первого лица государства, да и сам президент стал тяготиться присутствием рядом принципиального военачальника. Сам же Ахромеев все больше терзался невозможностью что-то реально изменить. В начале августа 1991 г. Сергей Федорович подал президенту заявление о своем уходе, откровенно заявив, что отказывается участвовать в разрушении армии и Отечества.

А 24 августа маршала обнаружили в служебном кабинете № 19а корпуса № 1 Московского Кремля без признаков жизни. Официальная версия следствия гласила, что Ахромеев, поддержав ГКЧП, не перенес моральных мук после того, как выступление группы высших руководителей страны против линии Горбачева было расценено как государственный переворот, и решился на самоубийство.

О том, что все было сложнее, свидетельствует, на наш взгляд, предсмертная записка Сергея Федоровича: «Не могу жить, когда гибнет мое Отечество и уничтожается все, что считал смыслом моей жизни. Возраст и прошедшая моя жизнь мне дают право из жизни уйти. Я боролся до конца»[9].

В ноябре 1991 г. прокуратура прекратила уголовное дело в отношении Ахромеева по факту его участия в деятельности ГКЧП ввиду отсутствия состава преступления. Следствие пришло к выводу: хотя маршал и принял участие в работе ГКЧП и выполнил по его заданию ряд конкретных действий, однако по содержанию этих действий нельзя судить о том, что он умышленно участвовал в заговоре с целью захвата власти.

Похороны на Троекуровском кладбище Москвы прошли на фоне победы над гэкачепистами и были не по заслугам военачальника скромными. А через несколько дней могила подверглась осквернению: какие-то нелюди польстились на парадный мундир покойного. В августовской революции, как и любой другой, порывы духа соседствовали с самыми низменными проявлениями…

Когда смотришь на портрет маршала Баграмяна в парадном мундире и видишь его многочисленные награды – две «Золотые Звезды» Героя Советского Союза, семь орденов Ленина, орден Октябрьской Революции, три ордена Красного Знамени, два ордена Суворова I степени, орден Кутузова I степени и орден «За службу Родине в Вооруженных силах СССР» III степени, медали, а также награды иностранных государств, трудно представить, что у столь заслуженного полководца могли быть какие-то неудачи. А они, как и у всякого человека, конечно, были, да еще какие. Довелось Ивану Христофоровичу и побывать во вражеском окружении, и с должности его снимали, и горечь обидных поражений он испытал.

Самой тяжелой неудачей оказалась Барвенковско-Харьковская операция Юго-Западного фронта весной 1942 г. В ней генерал-майор Баграмян участвовал в качестве начальника штаба фронта. Когда в Ставке ВГК рассматривался план этой операции, И. В. Сталин пожелал заслушать не только командующего маршала С. К. Тимошенко, но и Баграмяна. План предусматривал ударами из района Волчанска и с барвенковского плацдарма по сходящимся направлениям разгромить харьковскую группировку врага, овладеть Харьковом и создать предпосылки для освобождения Донбасса.

Замысел был рискованным, поскольку советским войскам приходилось наступать из оперативного мешка, каким являлся Барвенковский выступ, велика была опасность неудачи и даже окружения. Но командование юго-западным направлением (и одноименным фронтом) в лице маршала Тимошенко выражало полную уверенность в успехе. И Верховный, несмотря на возражения Генштаба, согласился с командованием фронта.

Начатая 12 мая 1942 г. наступательная операция развивалась настолько успешно, что, как вспоминал маршал А. М. Василевский, Сталин даже бросил в его адрес резкий упрек: мол, из-за Генштаба он чуть было не отменил ее. Но уже 17 мая ударная группировка генерал-полковника Э. Клейста в составе 11 дивизий перешла в контрнаступление из района Славянска и Краматорска в направлении Барвенкова и, прорвав фронт советской обороны, стала серьезно угрожать 57-й армии Южного фронта и наступавшей группировке Юго-Западного фронта. Однако Тимошенко, поддерживаемый членом военного совета Н. С. Хрущевым, недооценил эту опасность и отдал приказ прекратить дальнейшее наступление на Харьков лишь 19 мая, когда ударная группировка противника вышла в тыл советским войскам. Время оказалось упущенным. В результате три армии Южного и Юго-Западного фронтов были окружены и разгромлены. Ослабленный фронт Тимошенко отошел за реку Оскол, что обеспечило немцам успех дальнейшего прорыва к Сталинграду и на Кавказ.

По оценке Александра Михайловича Василевского, главной причиной этой катастрофы была неправильная оценка Ставкой ВГК и Генштабом замысла и основных направлений действий противника летом 1942 г. К тому же разведка не смогла своевременно выявить сосредоточение крупных сил противника на стыке Юго-Западного и Южного фронтов. Командование и штаб Юго-Западного фронта тоже несут немалую долю ответственности: они не организовали необходимого взаимодействия с Южным фронтом и не приняли своевременных мер к отражению ударов противника.

Но при этом надо отметить, что после того как немцы нанесли контрудар, генерал Баграмян предложил командующему прекратить наступление на Харьков и перебросить часть войск на угрожаемое направление. Но Тимошенко и Хрущев остались при своем мнении, и наступление продолжалось.

Обернулось оно тяжелым поражением. В ином случае руководителей фронта ждало бы суровое наказание, но Сталин, не желая тем самым напоминать о собственной причастности к столь серьезной неудаче, ограничился выводом Тимошенко в распоряжение Ставки ВГК с последующим назначением на должность командующего Северо-Западным фронтом. Сыграло свою роль и то обстоятельство, что Тимошенко находился в родственных отношениях со Сталиным (дочь маршала была замужем за сыном вождя). Хрущев же и вовсе как член Политбюро ЦК ВКП(б) вышел из воды сухим: он-де не военный специалист, какой с него спрос.

Всю ответственность за поражение Верховный возложил на начальника штаба Баграмяна. Вспомнили, что в свое время Иван Христофорович служил у дашнаков, что был близок со многими врагами народа…

В такие минуты, когда не знаешь, как старший начальник решит твою судьбу, невольно возвращаешься к тому, как прежде шел по жизни. Баграмяну вспомнить было что. Сын армянского народа, он армейскую службу начал в сентябре 1915 г. в Закавказье. После Февраля 1917 г., окончив школу прапорщиков, стал младшим офицером, а затем командиром эскадрона в 1-м армянском конном полку армии дашнаков. В декабре 1920 г. вступил в Красную армию и участвовал в Гражданской войне в составе 11-й армии командиром эскадрона и помощником командира полка по хозяйственной части. В декабре 1923 г. получил под начало 1-й кавалерийский полк Кавказской армии.

С этой должности в 1925 г. он был направлен на Кавалерийские курсы усовершенствования комсостава РККА в Ленинград. Здесь Иван Христофорович постигал военную науку бок о бок с такими же, как и он, молодыми командирами – Г. К. Жуковым, К. К. Рокоссовским, А. И. Еременко, в недалеком будущем прославленными полководцами Великой Отечественной.

Командование отметило у Баграмяна подлинную страсть к учебе и его умение применять полученные знания на практике. Поэтому в 1931 г. он вначале был направлен в Военную академию им. М. В. Фрунзе, а после службы начальником штаба 5-й кавалерийской дивизии Киевского военного округа – в Военную академию Генерального штаба. Одновременно с ним грызли гранит военной науки А. И. Антонов, А. М. Василевский, Л. А. Говоров, Н. Ф. Ватутин, М. В. Захаров, П. А. Курочкин, В. В. Курасов и другие в последующем известные военачальники.

Учился Иван Христофорович, как всегда, истово и успешно, но вот свою фамилию в числе выпускников, хотя экзамены сдал на отлично, не нашел. А затем и вовсе был уволен из армии. Причина? Иван Баграмян попытался вступиться за своего брата, работавшего в Баку и в 1937 г. репрессированного. Более полугода он прожил в нищете, так как не мог устроиться на работу, и, в конце концов, по рассказам его родственников, решился на отчаянный шаг. Вместе с еще одним командиром, также незаслуженно уволенным из армии, он попытался прорваться на прием к наркому обороны К. Е. Ворошилову. А когда в аудиенции им отказали, они в знак протеста уселись у Спасской башни с намерением сидеть до тех пор, пока не получат пропуск в Кремль. Такой отчаянной смелости удивились даже чины кремлевской охраны, в результате Баграмян и его товарищ по несчастью таки добились встречи с Ворошиловым и были восстановлены в армии.

Реалии того времени заставляют усомниться в возможности сидячей забастовки на Красной площади кого бы то ни было. Была ли такая история или это красивая легенда, но Иван Христофорович действительно был возвращен в РККА и получил должность старшего преподавателя в Военной академии Генштаба, где проработал два года. Полного удовлетворения от службы все же не было. Полковник, имея высшее военное образование, рвался в войска, чтобы там применить полученные знания, ведь до тех пор ему не довелось командовать ничем выше полка.

Помог случай, о котором Баграмян рассказал в своих воспоминаниях. Из Киева в Москву приехал его товарищ генерал-майор Ф. Д. Рубцов и с гордостью отрекомендовался: «Начальник оперативного отдела штаба КОВО». Узнав о горячем стремлении Ивана Христофоровича перейти на строевую службу, посоветовал обратиться к генералу армии Г. К. Жукову, который в тот момент командовал Киевским особым военным округом: «Быстро пиши письмо, я передам ему лично». Письмо получилось коротким, в виде рапорта: «Вся армейская служба прошла в войсках, имею страстное желание возвратиться в строй… Согласен на любую должность»[10].

Георгий Константинович откликнулся делом: вскоре Баграмян получил назначение пусть и не на командную должность, но все же в войска – начальником оперативного отдела 12-й армии КОВО. А в декабре 1940 г. стал начальником оперативного отдела штаба округа. В этой должности Иван Христофорович и встретил войну, 22 июня возглавив оперативный отдел штаба Юго-Западного фронта. «Уже в эту пору дают о себе знать его солидная оперативно-стратегическая грамотность, основательность подхода к решению важнейших задач, проницательный ум и хорошие аналитические способности, умение охватить самое главное в сложной противоречивой обстановке и такие важные качества оператора, как быстрая сообразительность и сметка, выдержка и самообладание в самых острых ситуациях. На протяжении всей жизни Ивана Христофоровича отличали личное обаяние и доброжелательность ко всем без исключения окружающим его людям. Эти его качества разряжали самую нервозную и напряженную обстановку, обезоруживали самых разъяренных начальников»[11].

Эту оценку генерал армии М. А. Гареев иллюстрирует наглядным примером. В один из моментов, когда Баграмяну не удалось добыть обстановку о положении войск в полосе 37-й армии, прибывший из Москвы высокопоставленный политработник спросил у С. К. Тимошенко, ставшего во главе фронта в октябре 1941 г.: «Почему вы не разгоните этих операторов?» Маршал, в отличие от московского визитера понимавший, в каких сложных условиях приходится работать Баграмяну и его подчиненным, ответил: «У меня даже не поворачивается язык, чтобы ему сделать замечание».

Мы, однако, забежали вперед. В конце июня – сентябре Юго-Западному фронту и его руководящему составу пришлось пережить тяжкие испытания. Сталин долго не разрешал оставить Киев и отвести войска. В результате запоздалого отступления в сентябре четыре армии, а с ними и управление фронта оказались в окружении. Командующий генерал-полковник М. П. Кирпонос принял решение разделить личный состав на две группы и по разным направлениям выходить из окружения. Одну из групп возглавил Баграмян, и именно ей удалось дерзким броском прорвать вражеское кольцо. А вот группа генерала Кирпоноса, в составе которой находился и начальник штаба фронта генерал-майор В. И. Тупиков, на свою беду столкнулась с крупными силами противника и прорваться не смогла. Командующий и начальник штаба геройски погибли в бою.

После выхода из окружения Иван Христофорович был назначен начальником штаба юго-западного направления, войска которого возглавлял маршал С. К. Тимошенко. Он разработал план, в соответствии с которым было осуществлено первое в истории Великой Отечественной войны широкомасштабное контрнаступление Красной армии. Войсками Южного фронта (командующий – генерал-полковник Я. Т. Черевиченко), входившего в состав юго-западного направления, был освобожден Ростов-на-Дону, а противник отброшен к реке Миус.

И вот май 42-го, такая жестокая неудача под Харьковом. Она едва не стоила Баграмяну ареста и предания суду военного трибунала. Выручила твердая поддержка Г. К. Жукова, дело ограничилось снятием с должности и назначением заместителем командующего 61-й армией, а через некоторое время – командующим 16-й армией Западного фронта, детища К. К. Рокоссовского. Армия участвовала в зимнем наступлении 1942–1943 гг. на западном направлении, имевшем цель сковать немецкие войска и не допустить их переброски под Сталинград.

Но особенно удачно командарм и вверенная ему армия действовали в Орловской стратегической операции летом 1943 г., осуществленной в рамках Курской битвы. Как известно, 5 июля 1943 г. гитлеровское командование нанесло в районе Орловско-Курской дуги мощный удар. Сознательно перейдя в оборону, наши войска в течение нескольких дней перемалывали живую силу и технику немцев, а затем сами перешли в наступление. На северном фасе дуги 11-я гвардейская армия во взаимодействии с соседями участвовала в срыве наступления группы армии «Центр» против войск Центрального фронта. Нанеся 12 июля внезапный удар, она затем в боях под Орлом и Брянском прошла около 230 километров, освободила свыше 800 населенных пунктов.

Удачные действия своей армии Иван Христофорович предопределил еще при обсуждении плана Орловской стратегической операции в Ставке ВГК в конце апреля 1943 г. Кроме командующих фронтами генералов В. Д. Соколовского и М. А. Рейтера, на совещание пригласили генералов П. А. Белова и И. Х. Баграмяна, которые командовали двумя смежными армиями: 61-й – правофланговой в Брянском фронте и 11-й гвардейской – левофланговой в Западном фронте. В процессе разговора Иван Христофорович все больше приходил к выводу, что предлагаемый план явно недооценивает организацию взаимодействия между смежными армиями. Родились и предложения, как поправить дело, но уместно ли выступать в столь маститой компании военачальников?

Полководец вспоминал: «О замысле Орловской операции и предложениях командующих фронтами информировал генерал-полковник А. И. Антонов (заместитель начальника Генштаба. – Ю.Р.). Его обстоятельный доклад Сталин выслушал очень внимательно. Затем он задал несколько вопросов, уточняя детали взаимодействия фронтов. Я сидел как на иголках. Сейчас Верховный одобрит план, и он обретет железную силу. Но как оспорить предложения, уже одобренные Генеральным штабом? Ведь могут превратно истолковать мою настойчивость. Командармом я был тогда довольно молодым.

Тем временем уже начали свертывать карты. Верховный спросил:

– Все согласны с данным решением? Возможно, у кого-нибудь есть иное мнение?

Это была для меня последняя возможность. Я попросил разрешения высказаться. Сталин не без удивления, но вместе с тем вполне доброжелательно посмотрел на меня:

– Прошу.

Снова были развернуты карты. Стараясь сдерживать волнение, я изложил свою точку зрения».

Ее суть состояла в том, чтобы в начале операции ударом смежных армий фронтов по сходящимся направлениям окружить и уничтожить болховскую группировку, что поставит под угрозу пути отхода всей орловской группировки врага. А уже затем перенацелить армии на направления, предусмотренные общим замыслом. Для обеспечения эффективности управления предлагалось подчинить командованию 11-й гвардейской все силы, привлекаемые для уничтожения болховской группировки гитлеровцев.

Командующие фронтами выступили с возражениями. Но Верховный поддержал командарма-11: «А ведь Баграмян дело говорит. И по-моему, с его предложением нужно согласиться»[12].

Ход сражения показал правоту Ивана Христофоровича. Войскам довелось прорывать глубоко эшелонированную оборону противника, которую тот совершенствовал на протяжении двух лет. С согласия командующего фронтом Баграмян создал глубокое оперативное построение армии, добился высокой плотности живой силы, танков, артиллерии и авиации на участке прорыва. Впервые за всю Великую Отечественную войну на участке прорыва создавались плотности до 200–260 орудий и минометов на один километр фронта. И это принесло успех.

За операцию с кодовым названием «Кутузов» Баграмян удостоился ордена Суворова I степени и воинского звания «генерал-полковник». И – что немаловажно – Сталин после этого преодолел предубежденность против Баграмяна, родившуюся в результате Харьковской операции. Об этом Верховный сказал генералу сам, вызвав его в ноябре 1943 г. и объявив о назначении командующим войсками 1-го Прибалтийского фронта: «Успешно проведенная вами операция в районе Орла и Брянска убеждает в том, что новый пост будет вам по плечу». Одновременно Ивану Христофоровичу было присвоено звание генерала армии.

Во главе фронта Баграмян провел целый ряд успешных наступательных операций. Как подлинно талантливый человек Иван Христофорович видел такие пути решения задачи, которые были недоступны другим, он умел поставить себя на место противника и предложить способы действий, неожиданные для него.

При подготовке Витебско-Оршанской операции, казалось, сама сложившаяся конфигурация фронта диктовала такие направления ударов, которые позволяли бы быстро взять в клещи витебскую группировку врага. Однако командующий фронтом избрал другой вариант, который вызвал недоумение у командующего 43-й армией генерала А. П. Белобородова. Для главного удара его армии был намечен правый фланг, значительно менее подходящий для концентрации войск, чем центр, и представлявший собой открытую в сторону противника болотистую местность, мелколесье. Как здесь скрытно сосредоточить стрелковые части, тяжелую артиллерию, танки?

«Свои сомнения, – вспоминал Белобородов, – я изложил командующему… Выслушав, И. Х. Баграмян кивнул:

– Все логично, Афанасий Павлантьевич. Точно так же представляет себе наши замыслы и фельдмаршал фон Буш, командующий группой армий “Центр”. А мы должны поднести ему пренеприятный сюрприз. Надо дерзать…»[13]

И решение командующего фронтом оказалось верным, и командарм исполнил его четко. Войска 1-го Прибалтийского фронта во взаимодействии с 3-м Белорусским, с ходу форсируя реки с заболоченными поймами, прорвали глубоко эшелонированную оборону противника, западнее Витебска окружили и к 27 июня ликвидировали пять его дивизий, а 28 июня овладели городом Лепель. Командующий 43-й армией Белобородов спросил на допросе взятого в плен командира немецкой 246-й пехотной дивизии генерала Мюллера-Бюлова: «Не ждали наступления?» «Ждали! – ответил тот. – Но наступление наступлению рознь. Главный удар через болото – в это я не верил…»

За выдающиеся результаты, достигнутые войсками фронта, и проявленное личное мужество генерал армии Баграмян 29 июля 1944 г. был удостоен звания Героя Советского Союза.

С Витебско-Оршанской операции 1-го Прибалтийского фронта началась летняя кампания 1944 г., ознаменованная успешным осуществлением Белорусской стратегической операции («Багратион»). В разработку ее плана Ивану Христофоровичу тоже удалось внести существенные коррективы. Когда 25 мая И. В. Сталин вызвал к себе Баграмяна, командующий 1-м Прибалтийским фронтом высказал опасения за свое правое крыло. Дело в том, что войска фронта привлекались не только к разгрому северного крыла группы армии «Центр», но и к глубокому охвату всех ее сил, действовавших в Белоруссии, с северо-запада. Но из-за того, что сосед справа – 2-й Прибалтийский фронт – на первом этапе операции в наступлении не участвовал, группа армий «Север» получала возможность нанести сильный удар с севера по растянутому флангу и тылу 1-го Прибалтийского фронта.

Да, угроза такого удара вполне реальна, согласился участвовавший в разговоре заместитель Верховного главнокомандующего маршал Жуков. «А что ты предлагаешь?» – обратился он к Ивану Христофоровичу. Баграмян поделился заранее продуманным вариантом действий: после выполнения ближайшей задачи – окружения и разгрома витебской группировки противника – нанесение глубокого удара в юго-западном направлении возложить не на его фронт, а на правое крыло соседнего слева 3-го Белорусского фронта (командующий – генерал И. Д. Черняховский). Основные же усилия вверенного ему, Баграмяну, фронта направить на запад, чтобы во взаимодействии с правым крылом 3-го Белорусского фронта принять активное участие в разгроме 3-й танковой армии группы армий «Центр» и одновременно отсечь южное крыло войск группы армий «Север». Это предложение Ставка ВГК приняла. Оно позволило более надежно обеспечить правый фланг фронта, в более короткие сроки освободить Литву, Латвию и выйти к побережью Балтийского моря.

Бои были очень тяжелыми. На главном, рижском направлении наши войска буквально прогрызали оборону противника. На левом крыле фронта немцы предпринимали даже контрудары. Ставка признала, что операция под Ригой развивается неудовлетворительно, и с целью коренного изменения обстановки решила переместить главные усилия на левый фланг 1-го Прибалтийского фронта в район Шяуляя. Баграмяну была поставлена задача перегруппировать сюда главные силы фронта и нанести удар в направлении Мемеля (Клайпеды). Пришлось, что называется, изрядно попотеть. Всего за шесть суток на расстояние от 80 до 240 километров были передислоцированы пять общевойсковых, одна танковая и одна воздушная армии, большое число отдельных соединений и частей – всего 500 тыс. человек, более 9 тыс. орудий и минометов, свыше 1300 танков и САУ.

Это был пример редчайшего по смелости и искусству проведения маневра главных сил фронта с одного крыла на другое. 5 октября 1944 г. подчиненные Баграмяну войска мощным ударом из района Шяуляя прорвали вражескую оборону и через пять дней достигли побережья Балтийского моря в район Мемеля. Свыше 30 немецких дивизий оказались отрезанными в Курляндии, и путь в Восточную Пруссию группе армий «Север» был полностью закрыт.

Генерал армии С. М. Штеменко, ставший после войны начальником Генерального штаба, считал Мемельскую операцию блестящей по замыслу и исполнению, выдающимся образцом советского военного искусства. По его оценке, в боевых действиях под Шяуляем и Мемелем «ярко проявились самобытный полководческий талант И. X. Баграмяна, его обширные военные знания и большой практический опыт»[14].

Ликвидация изолированных группировок немецко-фашистских войск, которые угрожали наступавшим на запад советским войскам, потребовала много времени и сил. В начале 1945 г. 1-й Прибалтийский фронт действовал на Земландском полуострове и под Кёнигсбергом. «Чтобы не распылять наших сил, Верховное главнокомандование 17 февраля приказало командующему 1-м Прибалтийским фронтом И. Х. Баграмяну организовать прочную оборону вокруг Кёнигсберга, сосредоточив основные усилия на ликвидации с 20 по 27 февраля земландской группировки противника, – вспоминал А. М. Василевский. – Но фашисты упредили наступление наших войск… 19 февраля гитлеровцы с целью деблокирования кёнигсбергской группировки нанесли два внезапных встречных удара: из Кёнигсберга и с Земландского полуострова. После трехдневных ожесточенных боев им удалось оттеснить войска фронта и создать коридор, соединивший кёнигсбергскую группировку с земландской»[15].

Для единого руководства операцией по ликвидации окруженных вражеских группировок Ставка упразднила 1-й Прибалтийский фронт, а его войска, преобразованные в Земландскую группу, включила в состав 3-го Белорусского фронта (к этому времени им командовал маршал А. М. Василевский вместо генерала армии И. Д. Черняховского, смертельно раненного 18 февраля). Баграмян, возглавивший Земландскую группу войск, одновременно стал заместителем командующего 3-м Белорусским фронтом.

Пока основные силы фронта под руководством Василевского занимались ликвидацией хейльсбергской группировки противника, на Баграмяна была возложена задача по взятию Кёнигсберга. Иван Христофорович разработал, по меткому выражению генерала армии А. П. Белобородова, тончайший в оперативном отношении план, в соответствии с которым войска наступали на крепость с тыла. Можно лишь представить себе, что ожидало наши войска, если бы пришлось брать крепость в лоб. Чтобы обеспечить прорыв мощной многополосной обороны, опиравшейся на фундаментальные крепостные форты, было организовано ее мощное подавление артиллерией самого крупного калибра и бомбово-штурмовыми ударами. Были также подготовлены сильные штурмовые группы, которые с началом штурма прорывались в промежутки между фортами, окружали и блокировали их. Кёнигсберг, который Гитлер называл «абсолютно неприступным бастионом немецкого духа», был взят нашими войсками уже на третий день – 9 апреля 1945 г.

Последняя крупная задача, которую довелось решать Баграмяну, состояла в уничтожении земландской группировки противника. Иван Христофорович занимался ею вновь в ранге командующего фронтом, приняв 3-й Белорусский от А. М. Василевского. 13 апреля началась операция, в которой предстояло отрезать основные силы врага от портов Пиллау и Фишхаузен, а затем овладеть этими портами. Особенно трудным было взятие Пиллау, представлявшего собой Кёнигсберг в миниатюре. Решающий вклад в успех внесли воины родной для Баграмяна 11-й гвардейской армии, которой теперь командовал генерал К. Н. Галицкий. Последний очаг сопротивления на противоположном берегу гавани ликвидировал 36-й гвардейский стрелковый корпус генерала, будущего Маршала Советского Союза Кошевого.

Но бои с остатками фашистских войск пришлось вести еще 9 мая, даже после того, как Германия безоговорочно капитулировала.

На Параде Победы 24 июня 1945 г. Иван Христофорович возглавил сводный полк 1-го Прибалтийского фронта. С местами, которые освобождал его фронт, Баграмян не расстался и после завершения войны: до 1954 г. он командовал войсками Прибалтийского военного округа.

Ему никогда не изменяли доброжелательность, радушие, умение на любую жизненную проблему взглянуть с юмором. Поучительный случай произошел в 1946 г. на первой сессии Верховного Совета Латвийской ССР (как командующий Прибалтийским военным округом, Баграмян был избран депутатом). Председательствующий открыл заседание на латышском языке. Несколько следующих ораторов тоже выступили по-латышски. У многих это вызвало недоумение, поскольку далеко не все депутаты, прибывшие на работу в республику со всех краев Советского Союза, знали латышский язык. Тогда слово попросил Иван Христофорович. Он поднялся на трибуну и заговорил… по-армянски. Дальше депутаты общались уже на русском языке, который понимали все присутствующие.

В 1955 г. Баграмян был назначен заместителем министра обороны. Тогда же, 11 марта 1955 г., он был удостоен высшего воинского звания «Маршал Советского Союза». С 1956 г. он – начальник Военной академии Генерального штаба, а с 1958 г. по 1968 г. – заместитель министра обороны – начальник тыла Вооруженных сил СССР.

На этом посту Ивану Христофоровичу удалось многое. Главное, он сумел добиться централизации системы тылового обеспечения Вооруженных сил. Под его руководством тыл развивался с учетом совершенствования форм, способов и средств вооруженной борьбы, экономики государства, а организационная структура тыла органично вписалась в структуру ВС.

Постепенно пришла пора уступить более молодым военачальникам, и в 1968 г. Иван Христофорович был переведен в группу генеральных инспекторов Министерства обороны. В просторечье ее с иронией звали «райской группой», намекая на возможность входивших в нее военачальников безбедно и беспроблемно доживать свои дни.

Что касается Баграмяна, то он, уйдя на более чем заслуженный отдых, продолжал активно трудиться, возглавив Всесоюзный штаб похода советской молодежи по местам революционной, боевой и трудовой славы. Рядом с юными патриотами он и сам чувствовал себя моложе, бодрее, хотя годы давали о себе знать. 1 декабря 1977 г. маршал Баграмян в связи с 80-летием со дня рождения был награжден второй «Золотой Звездой» Героя Советского Союза.

Начало Великой Отечественной войны застало П. Ф. Батицкого в должности начальника штаба 202-й моторизованной дивизии. До этого он окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе, был на командной работе, служил в Генеральном штабе офицером для особых поручений.

С ноября 1941 г. 31-летний подполковник во главе 254-й стрелковой дивизии вступил на Северо-Западном фронте в бои. Действовал умело, быстро заработав репутацию решительного и смелого командира. «Обладает хорошими волевыми качествами, умело обеспечивает в любых условиях выполнение боевых задач дивизии. В трудные и напряженные моменты увлекает бойцов на разгром врага…» – подчеркивалось в его боевой характеристике, датированной 1 июня 1942 г.

С июля 1943 г. Батицкий командовал стрелковыми корпусами на Воронежском, Степном, 1-м и 2-м Украинских, 1-м и 3-м Белорусских фронтах, участвовал в освобождении Украины, Молдавии, Белоруссии. В сентябре 1943 г. получил первое генеральское звание.

Несколько эпизодов его боевой деятельности заслуживают особого упоминания. Так, в конце того же, 1943 г. 73-й стрелковый корпус Батицкого успешно форсировал реку Днепр в районе Черкасс и во взаимодействии с другими соединениями 2-го Украинского фронта освободил этот город от оккупантов. В январе – феврале 1944 г. корпус участвовал в окружении и ликвидации группировки противника в районе Корсунь-Шевченковского и 26 марта в числе первых соединений 2-го Украинского фронта вышел на линию государственной границы СССР с Румынией. В Белорусской наступательной операции Павел Федорович командовал 128-м стрелковым корпусом, входившим в 1-й Белорусский фронт К. К. Рокоссовского. Его соединение стремительным ударом прорвало оборону противника южнее Бобруйска, вместе с другими соединениями фронта освободило Барановичи и Брест, а затем с ходу форсировало Западный Буг.

На заключительном этапе войны 128-й стрелковый корпус генерала Батицкого отличился в боях за освобождение Польши, в Восточно-Прусской операции, при штурме Берлина и освобождении Праги.

Стихли бои, и Павел Федорович уселся на академическую скамью. В 1948 г. он с золотой медалью окончил Военную академию Генерального штаба, после чего, побыв три месяца в должности командира корпуса в Прикарпатском военном округе, был назначен начальником штаба Московского района ПВО. Тогда такое назначение никого не удивляло, ведь средствами противовоздушной обороны были оснащены и стрелковые соединения, так что опыт управления ими у Батицкого имелся. Конечно, не в том масштабе и не такими системами, но все же. Два года Павел Федорович дружно и успешно работал бок о бок с другим бывшим общевойсковиком – генералом Москаленко, командующим войсками Московского района ПВО.

В этот период закладывались основы ПВО Москвы как сложной территориальной системы взаимосвязанных объектов – радиолокационных средств оповещения на дальних расстояниях, мощных зенитных комплексов, средств управления системой в целом и средств обеспечения непрерывного боевого дежурства. В строй вводились командные пункты, ракетные комплексы, стартовые позиции, системы связи, технические базы для хранения и технического обслуживания боекомплектов зенитных ракет. К 1953 г. система могла вести одновременный обстрел 1120 (!) целей.

В срочном порядке обновлялись вооружение и боевая техника. Входившая в состав района ПВО истребительная воздушная армия осваивала первые отечественные реактивные истребители МиГ-9, Як-15, Ла-15, а чуть позднее МиГ-15. Зенитные части получали зенитные артиллерийские комплексы КС-18 с 85-мм и КС-19 со 100-мм зенитной пушкой. В части воздушного наблюдения, оповещения и связи (ВНОС) и истребительную авиацию поступали радиолокационные станции (РЛС) обнаружения воздушных целей и наведения истребителей как в стационарном варианте (П-3), так и в подвижном (П-3а).

Чтобы успешно внедрять эту боевую технику, ее надо было досконально знать. Так что руководящие кадры Московского района ПВО, начиная с генералов Москаленко и Батицкого, лично изучали ее, вникали в детали организации службы ПВО.

В сентябре 1950 г. Батицкий возглавил Главный штаб ВВС Советской армии, что потребовало новой специализации. А тут судьба устроила Павлу Федоровичу еще одно испытание. 26 июня 1953 г. он участвовал в беспрецедентной для советской истории акции – аресте прямо в ходе заседания Президиума ЦК КПСС одного из членов Президиума Л. П. Берии. К участию в акции Павла Федоровича привлек К. С. Москаленко, знавший своего бывшего сослуживца как человека твердого, решительного, способного не дрогнуть в самых невероятных обстоятельствах. Во время суда над зловещим Лаврентием генерал-полковник Батицкий (он получил это звание 3 августа 1953 г., уже после ареста Берии) выполнял обязанности коменданта Специального судебного присутствия Верховного суда СССР. Павлу Федоровичу выпала и еще одна миссия в этом деле: он лично привел в исполнение приговор в отношении бывшего всесильного руководителя советских спецслужб, осужденного к расстрелу[16].

И Москаленко, и Батицкий еще в ходе следствия по делу Берии получили новые назначения: Кирилл Семенович занял должность командующего войсками Московского военного округа, а Павел Федорович – его первого заместителя. А через год с небольшим Батицкого вернули в систему противовоздушной обороны столицы.

На посту командующего Московским округом ПВО Павел Федорович пробыл ни много ни мало – почти 11 лет, совершив подлинный переворот в организации и техническом оснащении вверенных ему войск. Он хорошо понимал, что отставание в создании надежных средств ПВО грозило непредсказуемыми последствиями, ибо высотные самолеты-разведчики ВВС США часто и безнаказанно нарушали воздушные границы СССР. На вооружение стали поступать новейшие разработки – зенитно-ракетные комплексы (ЗРК) с РЛС дальнего обнаружения, сверхзвуковые истребители-перехватчики с ракетами на борту. Все эти средства «завязывались» в единую систему, которая была способна надежно защитить советскую столицу.

В системе противовоздушной обороны страны ведущую роль приобретали зенитные ракетные войска (ЗРВ) как новый род войск. Все новинки командование столичным округом ПВО стремилось опробовать у себя. Чтобы добиться этого, П. Ф. Батицкий идет на нетрадиционный шаг. Хорошо узнав за годы службы, какую роль в системе государственного управления играет слово лидера КПСС, он организует встречу Н. С. Хрущева с руководящим составом первых соединений ЗРВ московского региона.

Широко известную слабость первого секретаря ЦК КПСС к ракетной технике удалось использовать во благо дела. Проще стали решаться вопросы с поставкой новой техники, с обустройством войск. При энергичном участии министра оборонной промышленности, а затем первого заместителя председателя Совета министров СССР Д. Ф. Устинова, будущего Маршала Советского Союза, московская система ПВО была сформирована за рекордно короткий срок – всего за четыре с половиной года. Вначале она была оснащена уникальными многоканальными ЗРК С-25, а затем ЗРК следующего поколения С-75. Для уничтожения маловысотных целей был создан комплекс С-125, принятый на вооружение в 1961 г. Несколько позднее войска ПВО, охранявшие небо столицы, оснастились ЗРК дальнего действия С-200.

Характеризуя командующего Московским округом ПВО, главнокомандующий войсками ПВО страны Маршал Советского Союза С. С. Бирюзов указывал в декабре 1959 г., что он «волевой, инициативный, настойчивый командир». Вместе с тем от взора главкома не укрылись и некоторое высокомерие Батицкого, его излишняя горячность, недостаточная выдержанность в обращении с подчиненными.

Что было, то было. Правда, собственную горячность и невыдержанность Павел Федорович объяснял по-своему. В 1965 г., расставаясь с генералами и офицерами Московского округа ПВО при переходе на новую должность, он сказал им: «Вы уж простите меня, если я кого-то слишком сильно ругал. Но я ругал тех, кто хорошо работает. А тех, кто не работал, я не ругал, я их увольнял. А таких здесь нет».

С появлением ракетного оружия возникла потребность отражать не только удары авиации. Противовоздушная оборона неизбежно дополнялась, трансформировалась в противоракетную, а войска ПВО превращались в один из наиболее сложных и технически оснащенных видов Вооруженных сил. В 1962 г. генерал армии Батицкий возглавил комиссию по разработке проекта системы ПРО Москвы (система «А-35»). Дело было во многом новое, неизвестное, сопровождалось, естественно, жаркими спорами. Их обстоятельства раскрывает генерал-полковник авиации в отставке В. М. Красковский, бывший командующий Войсками ракетно-космической обороны: «Дело в том, что проект противоракетной обороны опирался на богатые экспериментальные данные, полученные на полигоне ПВО (Балхаш). Они бесспорно подтверждали практическую возможность поражения боевых головок (БГ) баллистических ракет в простых условиях, когда БГ летит одна рядом с корпусом ракеты. Но уже в ближайшей перспективе боеголовка могла сопровождаться и маскироваться множеством похожих на нее ложных целей и радиопомех. Возникал вопрос: можно ли будет проектируемую систему ПРО “А-35” со временем путем модернизации “научить” распознавать истинные БГ?

Батицкий глубоко вник в оперативно-тактическую суть этого вопроса. Генеральный конструктор Кисунько (член-корреспондент АН СССР Герой Социалистического Труда Г. В. Кисунько. – Ю.Р.) был полон оптимизма, приводил обнадеживающие теоретические доводы, но они пока не имели экспериментального подтверждения. Возражения скептиков тоже основывались лишь на теоретических контрдоводах. В этих условиях председатель комиссии нашел по-житейски мудрый выход. Он сказал Кисунько: “Григорий Васильевич, ты ответственный за ПРО перед страной… Мы полагаемся на твой талант и верим, что ты со своим коллективом не подведешь…” В ответ Кисунько заверил, что проблема будет решена, хотя это и потребует большого труда, длительного научного и экспериментального поиска»[17].

Смелость Батицкого полностью оправдалась. В 1974 г. первая в мире система ПРО «А-35» была принята в эксплуатацию, а в 1978 г. модернизирована (система «А-35М»).

Эта работа шла уже в бытность Павла Федоровича главнокомандующим войсками ПВО страны – заместителем министра обороны СССР (июль 1966 г. – июль 1978 г.). Здесь его талант развернулся во всю ширь. Но и задачи, естественно, стали более масштабными и объемными.

30 марта 1967 г. директивой Генерального штаба в составе войск ПВО начинается формирование нового рода войск – войск противоракетной и противокосмической обороны (ПРО и ПКО). В центральном аппарате было создано управление командующего войсками ПРО и ПКО для непосредственного руководства соединениями и частями систем контроля космического пространства (ККП), противоракетной обороны, противокосмической обороны. Формировались органы по управлению системой предупреждения о ракетном нападении, предназначенной для оповещения Верховного главнокомандования, главных командований видов Вооруженных сил о начавшемся ракетном нападении на страну с целью принятия решения на ответные действия стратегических ядерных сил[18].

Совершенствовались и ранее сложившиеся рода войск: зенитные ракетные войска, авиация ПВО, радиотехнические войска, а также специальные войска. На вооружение поступали новые типы ЗРК с большими возможностями по поражению воздушных целей во всем диапазоне высот и скоростей их полета, сверхзвуковые всепогодные истребители-перехватчики с мощным ракетным оружием, новейшие радиолокационные станции. Во все звенья активно внедрялись автоматизированные системы управления и быстродействующие средства связи.

Главком во все вникал сам. Примером может служить участие Батицкого в создании перспективной территориальной системы ПРО, идею которой предложил генеральный конструктор В. Н. Челомей. Она должна была обеспечить защиту уже не какого-то отдельно взятого района страны, а всей ее территории от ракетного удара потенциального противника. В самых высоких инстанциях обсуждались различные аспекты проблемы: тип противоракеты (предполагалось использовать МБР УР-100), технический облик РЛС противоракетной системы, характер боевого заряда и т. д. Особняком стояла главная проблема ПРО – как распознать боеголовки ракет противника на фоне множества ложных целей при применении организованных радиопомех.

Понимая государственную важность задач, которые должна решать территориальная система ПРО, генерал армии Батицкий внес в правительство предложение о развертывании комплекса теоретических и экспериментальных исследований для решения проблемы селекции боеголовок, а также об осуществлении конструкторских разработок в области территориальной ПРО.

По независящим от командования войск ПВО причинам эти работы были через какое-то время свернуты. Дело в том, что в 1972 г. с американцами был подписан договор, согласно которому каждая из сторон могла по выбору иметь только один район ПРО. СССР в качестве такового избрал Московский регион, а США – район базирования шахтных пусковых установок МБР.

Под пристальным вниманием Павел Федорович держал и создание системы предупреждения о ракетном нападении (СПРН), которое началось в 1964 г. Возглавив войска ПВО страны, он придал этой работе такой динамизм, который позволил уже в 1968 г. провести государственные испытания СПРН, а в 1971 г. поставить ее на боевое дежурство. Отлично понимая значимость этой системы для обороны страны, главком лично работал на каждом объекте, несмотря на их разбросанность по всей территории СССР.

За проблемами ПРО Батицкий не забывал и о ПВО. На его взгляд, созданная в 1960-х годах система уже не удовлетворяла потребности надежной обороны. Одним из первых он поставил вопрос о необходимости создания такого ЗРК, который позволял бы одновременно бороться с целями, летящими на разных высотах одновременно. Между тем имевшиеся на вооружении зенитно-ракетные комплексы С-75 были способны поражать воздушные цели только на больших высотах, а для борьбы с маловысотными целями, как говорилось выше, развертывались ЗРК С-125. Идея создания такого многоканального комплекса воплотилась в широко известном сегодня ЗРК С-300. Постановка его на боевое дежурство позволила отказаться от смешанных группировок зенитно-ракетных войск, сократила численность личного состава, упростила управление боем. И одновременно значительно повысила надежность защиты от нападения с воздуха.

Генерал-полковник авиации в отставке В. М. Красковский вспоминал: «То время, когда Батицкий находился во главе Московского округа ПВО и войск ПВО страны, можно вполне считать самым плодотворным в их развитии и совершенствовании. Именно при Батицком войска ПВО страны превратились в мощный вид Вооруженных сил СССР – один из факторов стратегического сдерживания, стали надежным гарантом от внезапного воздушно-космического нападения агрессора в период обострения холодной войны».

Когда глубже знакомишься с тем, что было сделано Павлом Федоровичем на посту главкома, поражаешься уровню достигнутого им самим и руководимыми им войсками. По ряду позиций был обеспечен солидный приоритет перед потенциальным противником, в качестве которого тогда рассматривались Соединенные Штаты Америки.

Например, в СССР еще в 1961 г. в ходе проверки функционирования экспериментального комплекса средств ПРО противоракета уничтожила боевой блок баллистической ракеты на высоте 25 км. В США аналогичное поражение осуществили только спустя 23 года – это ли не ярчайший пример того, насколько прорывным оказалось решение советскими конструкторами и военными исключительно сложной технической проблемы.

А взять автоматизацию управления радиолокационной информацией. Именно при Батицком территорию страны накрыло сплошное радиолокационное поле, после чего началось создание средств автоматизации для сбора и обработки радиолокационной информации и оснащение ими войск.

Политическое руководство ценило Павла Федоровича за укрепление обороноспособности государства, неоднократно отмечало его: в числе наград военачальника – пять орденов Ленина, орден Октябрьской Революции, пять орденов Красного Знамени, ордена Суворова II степени, Кутузова I и II степени, «За службу Родине в Вооруженных силах СССР» III степени. Активный участник Великой Отечественной войны, Павел Федорович к 20-летию Великой Победы был удостоен звания Героя Советского Союза (7 мая 1965 г.), к которому он, к слову, представлялся еще в 1943 г. за форсирование Днепра и освобождение Черкасс. Признанием его несомненных заслуг в обеспечении обороноспособности страны стало также присвоение ему 15 апреля 1968 г. звания «Маршал Советского Союза».

Но награды и почести, во-первых, не устраняли конфликтных ситуаций во взаимоотношениях главкома войсками ПВО с представителями других видов Вооруженных сил, партийного аппарата, «оборонщиками» – а без них не обходилось решение ни одного общегосударственного вопроса, а во-вторых, не делали характер Батицкого более мягким и покладистым. Особенно когда весь его многолетний опыт подсказывал: совершается ошибка, делается не то и не так.

Маршал решительно выступил против реорганизации войск ПВО, задуманной во второй половине 1970-х годов. По мнению Батицкого, запланированное слияние с Военно-Воздушными силами нарушало целостность и централизацию управления войсками ПВО, ослабляло противовоздушную оборону страны. Когда высшее руководство не прислушалось к его доводам, он подал рапорт об освобождении от должности. С 1978 г. и по день кончины, последовавшей 17 февраля 1984 г., он трудился в группе генеральных инспекторов Министерства обороны.

Предпочтя уйти в отставку, нежели выполнять решение, с которым не согласен, маршал имел свои резоны. И последовавшие затем события, казалось, подтвердили его правоту: начатое в 1979 г. реформирование войск ПВО было позднее пересмотрено, а в 1986 г. вернулись к их прежней организации. Но с высоты сегодняшнего дня стоит, пожалуй, все же согласиться не с Батицким, а с его оппонентами.

Войны конца прошлого – начала нынешнего столетия («Буря в пустыне», операция НАТО в Югославии, война в Ираке) показывают, что в армиях ведущих государств мира, прежде всего США, главный упор делается ныне на воздушные операции. Их цель – нанести противнику существенный ущерб, подавить его настолько, что после этого наступление сухопутных войск может и не понадобиться. В этих условиях одним войскам ПВО, как раньше, со средствами воздушного нападения не справиться, нужны согласованные действия всех видов Вооруженных сил.

Имя этого человека, многие годы возглавлявшего советские спецслужбы, окружено самой мрачной славой как активного и инициативного проводника сталинской репрессивной политики. Сам вождь прекрасно знал, что представляет собой его ближайший сподвижник. А. А. Громыко, бывший министр иностранных дел СССР, а в описываемый период – посол в США, вспоминал такой эпизод на Крымской конференции союзников в 1945 г. Во время обеда Ф. Рузвельт обратил внимание на Берию, который до этого не был представлен американскому президенту, и спросил у Сталина: «Кто этот господин, который сидит напротив посла Громыко?» Сталин без тени усмешки ответил: «А-а! Это же наш Гиммлер. Это – Берия»[19].

Он был единственным в СССР государственным деятелем, который обладал высшим воинским званием «Маршал Советского Союза» (присвоено 26 июня 1945 г.) и званием специальным (по линии НКВД) – Генеральный комиссар государственной безопасности (январь 1941 г.). Но прилипшая к его имени кличка «лубянский маршал» куда в большей степени соответствовала истинной роли Берии в сталинском государстве. Эта личность причудливым образом вместила в себе как самые мрачные стороны сталинщины – едва ли не наиболее репрессивного режима в XX веке, так и первые прорывы к обществу, свободному от тоталитаризма, репрессий, страха.

Лаврентий Берия был на двадцать лет моложе своего покровителя и земляка Сталина. Он родился в 1899 г. в селении Мерхеули близ Сухуми, в бедной крестьянской семье. Уже после Октябрьской революции окончил в Баку строительно-техническое училище, а затем два курса политехнического института. В 1919 г. вступил в РКП(б).

Почти с самого начала сознательной жизни Берия оказался связанным с органами госбезопасности. Года два поработав в Грузии и Азербайджане скромным служащим таможни, в 1921 г. он был сразу назначен заместителем начальника секретно-оперативного отдела Азербайджанской ЧК, а вскоре и начальником этого отдела – заместителем председателя АзЧК. Через два года его переводят в Тбилиси, где он продолжает быстро расти по службе, став председателем ГПУ Грузии, а затем и всего Закавказского ГПУ.

Чем объяснить его бурный карьерный рост? Безусловно, Берия был очень энергичным, пробивным, напористым человеком с изощренным практическим умом, но при этом лишенным нравственных ориентиров, трусливым и подлым. Он быстро понял, какую реальную роль в стране играют органы безопасности. При постоянной опоре властей на тезис о враждебном капиталистическом окружении, «вредительстве» и тотальном проникновении шпионов именно в этих органах легче всего было отличиться, оказаться замеченным.

В 1931 г. едва переваливший за 30-летний рубеж Лаврентий был переведен в партийные органы, став сразу первым секретарем Закавказского крайкома ВКП(б), а после разделения Закавказской федерации на три республики – первым секретарем ЦК КП(б) Грузии. Такая ротация кадров – из спецслужб в партийные органы и наоборот – была в СССР обыденной практикой.

Главная беда, однако, состояла в том, что в 1930-е годы перемешивались не только кадры, но и стиль, методы, приемы работы этих двух институтов власти. Именно на партийную организацию Грузии, ее народ в первую очередь обрушились репрессии, и руководил ими быстро приобретавший репутацию «верного ученика товарища Сталина» первый секретарь ЦК Берия.

В 1934 г. на XVII съезде партии Берия впервые вошел в состав ЦК ВКП(б), то есть сделал очень серьезный шаг к вершине власти. Но по-настоящему он обратил на себя благосклонное внимание Сталина, как принято считать, в 1935 г., когда вышла в свет брошюра «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье» с именем Берии на титульном листе. Эта небольшая книжка стала предшественницей знаменитого «Краткого курса» истории ВКП(б), заявив о беспрецедентной роли Сталина в развертывании революционного движения в регионе. Для упрочения культа личности Иосифа Виссарионовича она оказалась незаменимой, и вождь по достоинству оценил усилия земляка.

В августе 1938 г. произошла новая кадровая перестановка: Берия отправился в Москву первым заместителем Н. И. Ежова, наркома внутренних дел СССР, чтобы уже через четыре месяца самому занять кресло наркома. Почти сразу же Лаврентий Павлович стал кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б), заместителем председателя Совнаркома СССР. Он оказался похитрее, поизощреннее своих предшественников на посту наркомвнудела, а стало быть, и более нужным Сталину, чем Г. Г. Ягода и Н. И. Ежов.

В первую очередь он умело воспользовался некоторым отрезвлением Сталина и его ближайших сподвижников, понявших, в какую пропасть может затянуть (и их самих в том числе) волна репрессий. Наверху было сочтено необходимым притормозить маховик бессудных расправ. А чтобы отвести всякую ответственность от вождя и его клевретов, прибегли к привычной мере: жертвы списали на врагов народа, якобы пробравшихся в органы НКВД. Берии выпала редкая удача предстать перед общественным мнением эдаким орудием справедливости, и он этот шанс не упустил. Цинизм редкий, будто не он до этого сеял смерть в Закавказье, будто не под его непосредственным руководством палачи расправились с Маршалом Советского Союза Блюхером.

Но на время притормозив репрессии, режим потом с лихвой наверстал упущенное, а во-вторых, истинный замысел кампании по «восстановлению» социалистической законности выдает личность человека, который ее организовывал. Вчера – палач, а сегодня – поборник закона, не издевательство ли это над здравым смыслом?

Берия гораздо более чутко, чем его предшественники, улавливал различные настроения в верхах. Так, Сталин не желал сокращения того потенциала дешевого труда, без которого не могла существовать советская экономика и который предоставлялся ГУЛАГом. Зная об этом, наркомвнудел превратил вверенное ему ведомство в крупнейший производственный наркомат. Силами заключенных, а их к началу Великой Отечественной войны в лагерях и колониях было более 2,3 млн человек, прокладывались судоходные каналы, строились аэродромы, железные и шоссейные дороги, возводились крупнейшие производственные комбинаты, добывались золото, нефть, уголь, заготавливался лес, производились снаряды и обмундирование для армии[20].

При Берии была введена и новая форма «организации труда» ученых и инженеров. НКВД сосредоточил в своих руках работы по созданию образцов новой военной техники. Еще в феврале 1939 г. в Болшево появилась первая шарашка – Особое техническое бюро, преобразованное позднее в СКБ-29. Заключенные – а это были крупнейшие отечественные конструкторы авиационной и ракетной техники А. Н. Туполев, В. М. Петляков, В. М. Мясищев, С. П. Королев, В. П. Глушко и многие другие – работали там над новейшими образцами техники.

Утро 22 июня 1941 г. Берия встретил в сталинском кабинете, куда был вызван наряду с другими высшими руководителями. Советский лидер долго не мог поверить, что Гитлер все-таки перехитрил его. А ведь до самого последнего момента все казалось наоборот. Веру вождя в собственную проницательность активно питали многие его приближенные, в том числе Берия. Чего стоил хотя бы доклад наркома, датированный 21 июня 1941 г.: «Я вновь настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Деканозова, который по-прежнему бомбардирует меня “дезой” о якобы готовящемся Гитлером нападении на СССР. Он сообщил, что это “нападение” начнется завтра… Но я и мои люди, Иосиф Виссарионович, твердо помним Ваше мудрое предначертание: в 1941 г. Гитлер на нас не нападет!..»[21]

Об этом ни незадачливый прогнозист, ни его адресат старались потом никогда не вспоминать. С образованием Государственного Комитета Обороны Берия стал заместителем председателя, то есть И. В. Сталина. В годы войны эти два человека сблизились необычайно. Лаврентию Павловичу поручались самые секретные и деликатные миссии.

Война войной, но борьба с врагами народа продолжала оставаться «святым» делом для наркома внутренних дел. В октябре 1941 г. он отдал письменное распоряжение о расстреле без суда 25 высокопоставленных военных деятелей, арестованных по списку, который составили В. Н. Меркулов, первый заместитель наркома, и Б. З. Кобулов, начальник следственной части наркомата. В этот список попали начальник Управления противовоздушной обороны Наркомата обороны СССР, Герой Советского Союза генерал-полковник Г. М. Штерн, командующий войсками Прибалтийского военного округа генерал-полковник А. Д. Локтионов, заместитель наркома обороны и начальник Разведывательного управления Герой Советского Союза генерал-лейтенант И. И. Проскуров, начальник Военно-воздушных сил Красной армии дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант Я. В. Смушкевич, начальник Главного управления ВВС РККА Герой Советского Союза, генерал-лейтенант авиации П. В. Рычагов и другие.

Все они по сфабрикованным материалам были обвинены в принадлежности к военному заговору и проведении антисоветской террористической деятельности. Во время нахождения под стражей арестованные подвергались нечеловеческим пыткам и истязаниям. Вывезенные в Куйбышев, 28 октября 1941 г. они по преступному предписанию Берии были без суда расстреляны.

В особо острые моменты войны Сталин поручал наркому задания, связанные непосредственно с фронтовыми делами. В 1942–1943 гг. Берия несколько раз выезжал на Северный Кавказ. Задачи ему ставились разные: от организации обороны кавказских перевалов до выселения проживавших на Кавказе народов. «За образцовое выполнение специального задания правительства» (читай: выселение в восточные районы СССР 650 тысяч чеченцев, ингушей, балкарцев, калмыков и карачаевцев) Берия был удостоен полководческого (!) ордена Суворова I степени. В том же 1943 г. он стал Героем Социалистического Труда. А в июле 1945 г. этот «полководец» украсил свои тучные плечи погонами Маршала Советского Союза.

Наряду с полицейскими, а то и палаческими функциями Берии поручались и дела, которые сыграли важнейшую роль в обеспечении победы Советского Союза в войне с фашистской Германией и в более позднем противостоянии с блоком западных стран. В первую очередь это относится к организации работ по созданию ядерного оружия.

Начальное звено такой работы – добывание соответствующей разведывательной информации. Во время Второй мировой войны советская разведка, в основном сосредоточенная в руководимом Берией ведомстве, располагала за рубежом огромной сетью и действовала весьма эффективно. Только в Вашингтоне и Нью-Йорке сбором различной информации научно-технического характера занимались не менее 5 тысяч человек.

Первые сведения о работах в ядерной области советская разведка добыла еще в начале 1942 г. Берия неоднократно докладывал Сталину о ходе осуществления проекта «Манхэттен» (по созданию американской ядерной бомбы), об осуществлении Э. Ферми управляемой ядерной реакции, других работах американских ядерщиков. Резидентуры НКГБ и ГРУ Генерального штаба Красной армии в США, Канаде, Мексике направляли в Москву огромный объем информации.

«Работники 1-го (Разведывательного) управления НКВД – НКГБ проделали значительную работу по организации разведывательной сети за границей, – обозревая период с июня 1941 г. по ноябрь 1944 г., докладывал Берия Сталину. – За это время выведено за кордон на нелегальную работу 566 человек, завербовано 1240 агентов-осведомителей, добыто агентурным путем 41 718 различных разведывательных материалов, в том числе большое количество документальных. Из полученных по линии технической разведки 1167 документов реализовано отечественной промышленностью 616»[22].

Для координации усилий различных ведомств по добыче ядерных секретов союзников в НКГБ по инициативе Лаврентия Павловича в феврале 1944 г. была создана так называемая группа «С» (позднее – отдел) во главе с генерал-майором П. А. Судоплатовым. Уже к концу 1946 г. для советских разведорганов перестали быть секретом важнейшие конструктивные особенности американского ядерного устройства, детали первого взрыва на полигоне в Аламогордо, система охраны, биографические данные многих ученых, занятых в проекте. Схема и описание устройства первой американской ядерной бомбы оказались в Москве всего через 12 дней после завершения ее сборки.

При этом источниками информации выступали не только члены советских резидентур, но и непосредственные участники работ по проекту «Манхэттен» Клаус Фукс и Бруно Понтекорво, Сэвилл Сакс и Теодор Холл. Не исключено, что ряд ценнейших сведений был получен непосредственно от руководителей американской ядерной программы Роберта Оппенгеймера и Энрико Ферми. А ведь информация широким потоком шла и из Великобритании, где на советскую разведку работала знаменитая «кембриджская пятерка» – Дональд Маклейн, Гай Берджесс, Ким Филби, Энтони Блант и Джон Кэрнкросс.

Разведывательная информация, добытая в западных странах, использовалась в интересах развития советской ядерной программы. Надо сказать, что Берия при всех его преступных наклонностях на практике проявил себя крупным организатором и довольно эффективно действующим руководителем разведорганов, человеком динамичным, интересовавшимся существом дела, а не формальным соблюдением бюрократических процедур. Это Сталин знал, и поэтому в августе 1945 г. Лаврентий Павлович был назначен руководителем ядерной программы. Фактически же он стал во главе работ по созданию в СССР атомного оружия еще в годы войны. Государственный Комитет Обороны поручил ему, заместителю председателя Совета Народных Комиссаров СССР с 1944 г., «наблюдение за развитием работ по урану» в соответствии с принятым 3 декабря 1944 г. постановлением ГКО о лаборатории И. В. Курчатова.

С 20 августа 1945 г. при Государственном Комитете Обороны, а с его упразднением – при Совете Министров СССР действовал Специальный комитет под председательством Берии. Чтобы последний мог полностью сосредоточиться на этой работе, его в декабре 1945 г. освободили от обязанностей наркома внутренних дел. На комитет возлагалось «руководство всеми работами по использованию внутриатомной энергии урана». Кроме того, с марта 1953 г. Берии было поручено руководство всеми специальными работами в сфере атомной промышленности, созданием реактивных управляемых комплексов – первого в СССР морского (класса «воздух – море») зенитно-ракетного комплекса «Комета» (в его создании в качестве главного конструктора участвовал сын Берии – Сергей) и «Беркут» (доработанный наземный вариант «Кометы», позднее известный как зенитно-ракетная система ПВО С-25), а также ракет дальнего действия.

В октябре 1949 г. «за организацию дела производства атомной энергии и успешное завершение испытаний атомного оружия» Лаврентий Павлович получил благодарность ЦК и Совета министров СССР. Его наградили орденом Ленина и присвоили звание лауреата Сталинской премии первой степени.

Правда, после ареста Берии в июне 1953 г. эту сторону его деятельности бывшие коллеги по высшему руководству пытались дискредитировать. «Известно, что Берия ведал специальным комитетом, занятым атомными делами, – говорил глава правительства Г. М. Маленков на июльском 1953 г. пленуме ЦК, который рассматривал политическое дело Берии. – Мы обязаны доложить пленуму, что и здесь он обособился и стал действовать, игнорируя ЦК и правительство в важнейших вопросах работы специального комитета. Так, он без ведома ЦК и правительства принял решение организовать взрыв водородной бомбы. Надо ли говорить о значении этого факта»[23].

Что ж, возможно, Берия и в самом деле пытался стать монополистом в атомной проблеме. Но совсем не исключено, что он стремился уберечь столь тонкую сферу, связанную с научным прорывом в неизвестное, от некомпетентного вмешательства партийных чиновников, умевших только «руководить».

Уйдя с поста наркома внутренних дел (его сменил С. Н. Круглов), «лубянский маршал» сохранил и даже упрочил свое влияние на спецслужбы. Став заместителем председателя Совета министров СССР, он курировал МГБ и МВД. Тогда же, в 1946 г., он стал членом Политбюро (Президиума) ЦК, теперь уже не только фактически, но и формально войдя в самое ближайшее окружение вождя.

Точкой отсчета последнего возвышения Берии и одновременно финиша его жизненного пути стала кончина Сталина в марте 1953 г. Когда политические наследники вождя поделили власть, Лаврентий Павлович стал первым заместителем главы советского правительства и одновременно возглавил Министерство внутренних дел СССР, которое объединило два прежних министерства – МГБ и МВД. Между ним и двумя другими лидерами – председателем Совета министров Г. М. Маленковым и первым секретарем ЦК КПСС Н. С. Хрущевым – развернулась яростная, хотя и незримая борьба за право стать главным преемником вождя.

Лаврентий Павлович вступил в схватку с хорошо подготовленного плацдарма. Как первый заместитель главы правительства и министр объединенного Министерства внутренних дел он сосредоточил в своих руках огромную власть, непосредственно курируя работу управлений, занимавшихся охраной членов высшего руководства, кадрами, разведкой и контрразведкой в армии, а также следственной части, контрольной инспекции, секретариатов МВД и Особого совещания. Ему подчинялась комендатура Московского Кремля. Благодаря широкой сети органов внутренних дел он был хорошо информирован о положении дел на местах, через них он контролировал и обстановку. Под своим началом он сосредоточил огромную массу людей с оружием: даже до объединения с МГБ один лишь аппарат Министерства внутренних дел составлял почти 375 тыс. человек.

Неужели Лаврентий Павлович надеялся стать лидером страны? Каким образом? Опубликованные в последние годы документы, увидевшие свет от его имени или благодаря его инициативе, заставляют думать о нем как о несостоявшемся… реформаторе. Берия сразу же перехватил политическую инициативу у своих коллег по Президиуму ЦК КПСС, выдвинул по существу целую программу преобразований в области прав человека, экономики, социальной жизни, международной политики. Своей наступательностью и энергией он сильно испугал Маленкова, Хрущева и иже с ними.

С другой стороны, до чего же была доведена страна, если реформатором и правозащитником выступал палач?

Как бы то ни было, Берия проявил недюжинную энергию, настойчивость и последовательность, реализуя одному ему ведомую программу перемен. По его инициативе был пересмотрен ряд судебных дел. Так, Военная коллегия Верховного суда СССР отменила приговор по так называемому «авиационному делу», в соответствии с которым в 1946 г. были осуждены нарком авиационной промышленности А. И. Шахурин, командующий ВВС Советской армии А. А. Новиков и ряд других лиц[24]. По ходатайству министра внутренних дел все незаконно осужденные были восстановлены в партии, им вернули воинские звания, государственные награды, в том числе Главному маршалу авиации Новикову две звезды Героя Советского Союза, генерал-полковнику авиации Шахурину – звезду Героя Социалистического Труда.

4 апреля 1953 г. Берия, что называется, превзошел самого себя, поставив подпись под приказом, отменявшем людоедские решения ЦК ВКП(б) 1937 г. и 1939 г., которыми органам НКВД разрешалось применение физического воздействия на подследственных. «Такие изуверские “методы допроса” приводили к тому, – справедливо писал Берия, – что многие из невинно арестованных доводились следователями до состояния упадка физических сил, моральной депрессии, а отдельные из них до потери человеческого облика».

Министр впредь категорически запретил применение к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия и потребовал при производстве следствия строго соблюдать нормы уголовно-процессуального кодекса. В тюрьмах – Лефортовской и внутренней МВД – ликвидировались организованные руководством бывшего МГБ СССР помещения для применения к арестованным физических мер воздействия, а все орудия пыток были уничтожены.

Привыкшие за долгие годы лишь слепо исполнять приказы вождя сталинские сподвижники боялись смелых, неординарных шагов в политике. Некоторые предложения Берии вообще были реализованы намного позже, конечно, без указания имени их автора. Например, к коренному пересмотру всех дел, связанных с так называемыми контрреволюционными преступлениями, и реабилитации осужденных по этим делам в нашей стране приступили лишь с 1991 г.

Документы свидетельствуют о грандиозных планах Лаврентия Павловича также по реформированию экономики, в частности, путем реорганизации системы ГУЛАГа и прекращения строительства многих объектов, где использовался труд заключенных. По инициативе министра внутренних дел было осуществлено мероприятие, необходимость которого в современной России осознали лишь в 1998 г.: постановлением Совета министров СССР от 18 марта 1953 г. в Министерство юстиции был передан ГУЛАГ – исправительно-трудовые лагеря и колонии.

…Неполные четыре месяца, отведенные судьбой лубянскому реформатору, заканчивались. Он энергично пробивал через неповоротливую, сконструированную под единоличную волю Сталина партийно-государственную машину свои многочисленные предложения, а в это время за его спиной сговаривались «товарищи» из Президиума ЦК. Боязнь каких-либо силовых акций со стороны Берии заставила его конкурентов временно объединиться.

Инициаторами сговора выступали Г. М. Маленков и Н. С. Хрущев. Они индивидуально провели беседы со всеми членами Президиума. В поддержку устранения «лубянского маршала» сразу выступили В. М. Молотов, Н. А. Булганин, Л. М. Каганович. С К. Е. Ворошиловым и А. И. Микояном пришлось проводить разъяснительную работу. В конце концов, удалось уломать всех членов Президиума ЦК.

26 июня 1953 г. во время заседания Президиума ЦК КПСС, созванного в целях маскировки как заседание Президиума Совета министров СССР, Берия был арестован. Арест произвела группа военных во главе с заместителем министра обороны маршалом Г. К. Жуковым[25]. До наступления темноты теперь уже бывшего члена высшего партийного руководства продержали в Кремле, пока не сменили охрану, а затем перевезли на гауптвахту столичного гарнизона. На следующий день из опасения, что люди, верные Берии, попытаются освободить его, было выбрано новое место содержания – бункер на территории штаба Московского округа ПВО.

Прошедший 2–7 июля 1953 г. пленум ЦК КПСС вывел Берию из состава Президиума ЦК КПСС, исключил из партии и передал дело для проведения расследования в Верховный суд СССР[26].

Расследование совершенных им преступлений продолжалось полгода, этой работой руководил Генеральный прокурор СССР Р. А. Руденко. Вместе с Берией судили его давних выдвиженцев: генерала армии В. Н. Меркулова, генерал-полковника Б. З. Кобулова, генерал-полковника С. А. Гоглидзе, генерал-лейтенанта Л. Е. Влодзимирского, генерал-лейтенанта П. Я. Мешика, генерал-лейтенанта В. Г. Деканозова. С 18 по 23 декабря 1953 г. дело рассматривал чрезвычайный орган, не предусмотренный Конституцией, – Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР во главе с Маршалом Советского Союза И. С. Коневым.

Берия был обвинен в связях с английской разведкой и в стремлении к «ликвидации советского рабоче-крестьянского строя, реставрации капитализма и восстановлению господства буржуазии». Он категорически отмел предъявленные ему обвинения в связях с иностранными разведками. Отрицал он и то, что его действия после смерти Сталина были направлены на захват власти. Признал, что несет ответственность за «перегибы и извращения социалистической законности» в 30-е годы, но просил суд учесть, что контрреволюционных антисоветских целей он при этом не вынашивал – такая уж, мол, была обстановка. Полностью признал лишь одно – «морально-бытовое разложение».

23 декабря 1953 г. Специальное судебное присутствие приговорило Берию и других подсудимых к расстрелу. Немедленно по вынесению приговор был приведен в исполнение. Зловещий Лаврентий был лишен всех многочисленных наград и званий, в том числе высшего воинского звания «Маршал Советского Союза».

Сегодня с высоты прожитых страной после 1953 г. лет большинство обвинений – связь с иностранными спецслужбами, грезы о восстановлении в СССР капитализма и т. п. представляются абсолютной чепухой, не нашедшей ни малейшего документального подтверждения. А вот о том, к чему Берия действительно имел прямое отношение – сталинским репрессиям, по сути ничего сказано не было: поставить под сомнение святость образа вождя тогда никто еще не решился. Разговор свели к личным уголовным наклонностям бывшего министра внутренних дел и его соучастников. Это было правдой, но далеко не полной. Обвинения, выдвинутые против «лубянского маршала», оказались во многом надуманными и имели цель во что бы то ни стало скрыть ту острейшую борьбу, которая развернулась в верхах за освободившийся после Сталина трон.

Сергей Семенович принадлежал, если так можно сказать, к третьей волне советских маршалов. Для ее представителей в силу возраста Великая Отечественная война не была ни завершением карьеры, как для поколения С. М. Буденного, ни вершиной полководческой славы, в отличие от Г. К. Жукова и его ровесников. Война стала временем, когда вызревал талант сверстников Бирюзова на должностях комдивов, комкоров, командармов, и – трамплином после 1945 г. к ключевым постам в военной иерархии Советского Союза.

Будущий маршал родился в городе Скопине на Рязанщине. Еще ребенком потерял родителей и поэтому по окончании церковно-приходской школы был вынужден с 14 лет трудиться. В 1922 г. в 18-летнем возрасте он добровольно вступил в Красную армию. Окончив Объединенную школу им. ВЦИК, Бирюзов пошел по командирской линии: на протяжении десяти лет возглавлял взвод, роту, батальон.

Заметно продвинуться по службе стало возможным после успешного завершения учебы в Военной академии им. М. В. Фрунзе. В августе 1939 г. Сергей Семенович стал командиром дивизии. В его аттестации за 1940 г. говорилось: «Командир растущий, хорошо подготовленный в военном отношении и знающий штабную работу. Работает не считаясь со временем. Тов. Бирюзов в штабе не засиживается, больше бывает в частях, на стрельбище и в поле… Благодаря умелому руководству со стороны командира дивизия в округе является ведущей»[27].

Во главе 132-й стрелковой дивизии генерал встретил начало Великой Отечественной войны. Воевал под Гомелем, затем в районе Новгород-Северского. В течение первого военного года он был ранен пять раз, поскольку почти непрерывно находился в боях.

В октябре 1941 г. в брянских лесах, на дальних подступах к Москве дивизия оказалась во вражеском окружении. С боями выводя подчиненных к своим, Бирюзов был тяжело ранен в ноги. Лишенный возможности передвигаться самостоятельно, он тем не менее не выпустил из рук нити управления и сумел обеспечить успешный прорыв из окружения.

В мае 1942 г. Бирюзов получил назначение начальником штаба формировавшейся 48-й армии. Он энергично занимался завершением формирования, организацией и оборудованием оборонительных рубежей, которые армия заняла летом 1942 г., много времени проводил в соединениях и частях, помогая командирам обучать подчиненных тактике ведения боя и стрелковому делу. Обратил особое внимание на развертывание снайперского движения в войсках. Когда разведчики доложили ему о появлении по всей линии вражеских траншей табличек с надписью «Берегись русского снайпера», Бирюзов с удовлетворением заметил: «Прошлым летом наступали во весь рост. Теперь пусть ползают по чужой земле на брюхе».

Широко известным в военных кругах Сергей Семенович стал в должности начальника штаба 2-й гвардейской армии, которой командовал генерал-лейтенант Р. Я. Малиновский. Назначение он получил 4 декабря 1942 г. в разгар Сталинградской наступательной операции. По плану Ставки ВГК их армии, прибывшей под Сталинград на Донской фронт, отводилась важная роль в уничтожении взятой в кольцо 6-й армии Ф. Паулюса. Но 13 декабря после того, как войска генерал-фельдмаршала Э. Манштейна нанесли из района Котельниково сильный контрудар с целью деблокады армии Паулюса, Верховный главнокомандующий принял решение о передаче 2-й гвардейской армии в состав Сталинградского фронта. Перед ней поставили задачу отразить контрудар Манштейна и не дать ему соединиться с окруженной группировкой.

Переброска войск 2-й гвардейской на южное крыло Сталинградского фронта на расстояние в 200–280 км по голой степи, несмотря на сильные морозы и метели, шла форсированным маршем. В сутки совершались переходы по 40–50 км с тем, чтобы не позднее утра 18 декабря головные силы развернулись по северному берегу реки Мышковы. Командующий Малиновский с помощью штаба армии и его начальника Бирюзова создавал группировку, которая смогла бы, остановив врага на этом рубеже, сразу же перейти в решительное наступление.

«Тогда я увидел Сергея Семеновича непосредственно в боевой работе и не мог не оценить в нем больших способностей военного руководителя, организатора боевой деятельности войск», – вспоминал позднее Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский.

Главные силы армии закончили сосредоточение и развертывание 20 декабря. Но передовые части вступили в бой еще накануне. Пять суток мужественно отбивали гвардейцы яростный натиск врага. 23 декабря группировка Манштейна находилась от войск Паулюса всего в 35–40 км, но далее продвинуться не смогла. Более того, соединения 2-й гвардейской армии смогли захватить несколько плацдармов на южном берегу Мышковы, необходимых для обеспечения последующих наступательных действий. А 24 декабря 2-я гвардейская и 51-я армии перешли в решительное наступление.

В апреле 1943 г. генерал-лейтенант Бирюзов был назначен начальником штаба Южного фронта, которым командовал генерал-полковник (впоследствии – Маршал Советского Союза) Ф. И. Толбухин. Сложился удачный полководческий тандем, выдержавший испытание годами войны на Южном (впоследствии 4-м Украинском), а затем 3-м Украинском фронтах. Военачальники трудились бок о бок в Донбасской, Никопольско-Криворожской, Крымской, Одесской, Ясско-Кишиневской, Белградской операциях, при освобождении Болгарии. И во всех этих операциях Федор Иванович Толбухин смог оценить аналитический ум и смелость замыслов, волю и организованность своего начальника штаба. Он отмечал в боевой характеристике Бирюзова: «Энергичный, хорошо подготовленный, имеющий большой практический опыт… Лично храбрый, настойчивый и дисциплинированный генерал».

«Мы настолько сработались, что стали понимать друг друга с полуслова», – в свою очередь вспоминал Бирюзов об атмосфере службы рядом с Толбухиным[28].

В войну нередко случалось, что роль начальника штаба фронта как бы затушевывалась, растворялась на фоне командующего. Такова уж природа штабной работы: обеспечивать командующего необходимыми данными об обстановке, планировать боевые действия, готовить предложения, необходимые для принятия решения, а после такового проводить волю командующего в жизнь, четко и оперативно управлять войсками. Первое же лицо фронта, будучи командиром-единоначальником, принимало на себя всю полноту ответственности за принятое решение, за все ошибки, просчеты и неудачи, но и победная слава по праву в первую очередь тоже принадлежала ему. В тандеме Толбухин – Бирюзов это правило было существенно подкорректировано, по крайней мере, историкам хорошо известна роль обоих военачальников.

Яркой иллюстрацией сказанного могут служить действия командующего и начальника штаба 4-го Украинского фронта при освобождении Крыма. Точно подметил маршал А. М. Василевский: «Решительный и волевой, требовательный и при необходимости суровый военачальник, он (Бирюзов. – Ю.Р.) хорошо дополнял мягкого и сдержанного Ф. И. Толбухина… На мой взгляд, их боевое содружество и совместная деятельность во фронтовом руководстве являются примером едва ли не идеально удачного сочетания качеств двух крупных военачальников»[29].

Бесспорно, и Толбухин, и Бирюзов были живыми людьми, которым свойственны и сомнения, и ошибки. Об одном из таких случаев, относящемся к Крымской операции, вспоминал тоже маршал Василевский, на которого весной 1944 г. была возложена координация действий 3-го и 4-го Украинских фронтов при подготовке операции по освобождению Правобережной Украины и Крыма. В ходе окончательного согласования плана Крымской операции маршал К. Е. Ворошилов, бывший представителем Ставки в Отдельной Приморской армии, засомневался, хватит ли у 4-го Украинского фронта сил и средств для успешного проведения операции. «После такого выступления авторитетнейшего маршала Ф. И. Толбухин заколебался, заколебался и его начальник штаба С. С. Бирюзов, заявляя, что, конечно, силенок маловато и было бы куда лучше, если бы их добавили», – вспоминал Василевский.

Представитель Ставки выразил удивление такой позицией, ведь все расчеты, на которых строился план операции, исходили от фронтового командования. В ответ Толбухин не слишком уверенно заметил, что получить подкрепления всегда неплохо. И лишь категорическое заявление Василевского о том, что он готов взять на себя проведение операции с уже запланированными силами, привело в чувство командование 4-го Украинского фронта. Как известно, Крымская операция стала в его боевой деятельности одной из самых ярких страниц.

Летом 1944 г. Толбухин возглавил новый фронт – 3-й Украинский, но начальник штаба у него остался прежний – Бирюзов. Их совместным достижением стала операция по разгрому немецкой группы армий «Южная Украина», препятствовавшая продвижению Красной армии на Балканы. Эта операция, получившая название Ясско-Кишиневской, была проведена вместе со 2-м Украинским фронтом, которым командовал генерал армии Малиновский.

Неординарность полководческого дарования Бирюзова сказалась здесь уже на этапе планирования. Изучив конфигурацию линии фронта и местность, Сергей Семенович предложил командующему начать операцию ударом с кицканского плацдарма за Днестром, который был захвачен 3-м Украинским фронтом еще весной. На первый взгляд он казался мало приспособленным для решения такой задачи: был ограничен по размеру, частично заболочен. В то же время он избавлял наши войска от необходимости форсировать Днестр, позволял в случае успеха совместно со 2-м Украинским фронтом окружить и уничтожить крупную группировку противника. К тому же враг здесь явно не ждал удара. Условия же наступления на кишиневском направлении хотя и были более благоприятными: местность позволяла широко использовать танки, река Прут защищала от фланговых ударов, однако при наступлении надо было форсировать Днестр и быть готовым к ожесточенному сопротивлению противника, поскольку здесь находились его главные силы. Это привело бы к большим потерям и затруднило окружение основной группировки врага.

Когда предложенный Бирюзовым вариант действий был принят командующим и утвержден Ставкой ВГК, его основное внимание переключилось на оборудование кицканского плацдарма и скрытное сосредоточение здесь войск. А их было изрядно – пять стрелковых корпусов, один мехкорпус, более 50 артполков и до 30 спецчастей. Чтобы ввести противника в заблуждение, проводились ложные перегруппировки войск, имитировалось движение колонн, ложные районы сосредоточения усиленно прикрывались авиацией и зенитной артиллерией. Оперативная маскировка удалась: даже на второй день наступления, начавшегося 20 августа 1944 г., командующий группой армий «Южная Украина» был убежден, что главный удар будет нанесен в районе Кишинева.

Так случилось, что генерал-полковнику Бирюзову в эти дни пришлось заменить заболевшего командующего. Но он справился и с этим незапланированным испытанием. Уже во второй день наступления войска фронта прорвали оборону противника и рассекли его группировку. 23 августа войска 3-го и 2-го Украинских фронтов соединились в районе Хуши, взяв в кольцо, а затем разгромив 18 немецких дивизий.

Последней операцией, в которой довелось участвовать Сергею Семеновичу, стала Белградская. Штурм югославской столицы был назначен на 14 октября. Завершив планирование операции, начальник штаба фронта, как обычно, направился непосредственно в войска, чтобы проконтролировать их готовность и при необходимости внести в их действия коррективы.

Задача наступающих была осложнена тем, что советское командование сознательно отказалось от мощных авиационных и артиллерийских ударов, чтобы сохранить город от разрушений. Бои сразу же приобрели ожесточенный характер. Семь дней потребовалось советским и югославским воинам, чтобы полностью освободить Белград.

В послевоенный период генерал армии Бирюзов был заместителем главнокомандующего Сухопутными войсками по боевой подготовке, командовал 10-й механизированной армией, до мая 1953 г. возглавлял войска Приморского военного округа. В июне 1954 г. он был назначен первым заместителем главнокомандующего войсками ПВО страны, а уже в апреле следующего, 1955 г. – после скоропостижной кончины главкома Маршала Советского Союза Л. А. Говорова – возглавил этот вид Вооруженных сил, одновременно став заместителем министра обороны СССР. В том же 1955 г. Бирюзову было присвоено воинское звание «Маршал Советского Союза».

В течение семи лет (1955–1962) он возглавлял войска ПВО. В Вооруженных силах шла научно-техническая революция, что прямо отражалось на противовоздушной обороне. Главком в качестве главного звена работы своей и подчиненных определил всемерное повышение боевой готовности вверенного ему вида ВС. Противовоздушная оборона развивалась по плану и исходя из состояния и перспектив развития средств воздушного нападения вероятного противника.

В арсенале США и их союзников по НАТО появлялись все новые средства поражения: ракеты с ядерными боеголовками, межконтинентальные бомбардировщики с ядерными и водородными бомбами на борту, высотные и сверхзвуковые истребители. Соединенные Штаты взяли за правило, используя высотные U-2, вести разведывательные полеты над территорией Советского Союза.

По оценкам специалистов, именно при Бирюзове зенитные средства поражения самолетов противника претерпели революционные изменения. 7 мая 1955 г. на вооружение была принята первая зенитная ракетная система ПВО Москвы. Через год сведенные в 1-ю армию ПВО особого назначения зенитно-реактивные (по терминологии тех лет) соединения и части, на вооружение которых поступил комплекс С-25, встали на боевое дежурство. В 1957 г. на вооружение были приняты ЗРК средней дальности С-75, стали формироваться зенитные ракетные полки, вооруженные этими комплексами. С принятием на вооружение в 1961 г. маловысотного ЗРК С-125 полки, включившие в свой состав и маловысотные дивизионы, были переформированы в зенитные ракетные бригады.

Истребительная авиация ПВО практически полностью перешла на реактивные истребители-перехватчики с пушечным и ракетным вооружением: сверхзвуковые МиГ-19п, двухместные маловысотные Як-25, боевые машины широкого диапазона высот Як-28п, первые авиационные ракетные комплексы перехвата Су-9. На вооружение радиотехнических войск были приняты новые РЛС с аппаратурой защиты от активных и пассивных помех, радиовысотомеры, а также модернизированные системы радиолокационного опознавания воздушных целей[30].

Однако во многие вопросы некомпетентно вмешивались партийные инстанции. Так, по решению ЦК КПСС войска ПВО страны к началу 60-х годов отказались от развития традиционных средств борьбы с воздушным противником – истребительной авиации и зенитно-артиллерийского вооружения: сказывался дилетантский подход Н. С. Хрущева к оценке значения ракетной техники, которая якобы все может. Было расформировано значительное количество авиаполков и преждевременно снята с вооружения вся зенитная артиллерия.

Тем не менее войска ПВО динамизма развития не утратили. Шел настойчивый поиск возможностей надежно прикрыть небо страны. Это ярко показали события 1 мая 1960 г.

Ранним утром того дня на Центральный командный пункт войск ПВО страны поступил доклад: в полосе границы с Афганистаном в советское воздушное пространство вошел самолет-нарушитель без опознавательных знаков и движется вглубь территории СССР. Это был высотный разведчик U-2 «Локхид».

Эти специально сконструированные в США самолеты-разведчики долгое время были недосягаемы для советских средств ПВО: потолок их полета составлял 20–22 тыс. метров, и их не могли достать ни истребители, ни стоявшая на вооружении Советской армии зенитная артиллерия. В результате на протяжении 50-х годов американские летчики без помех вели разведку нашей территории, в первую очередь промышленных комплексов, ракетных и ядерных полигонов. Лихорадочно шли работы по созданию таких средств поражения, которые могли бы прекратить разведывательные полеты потенциального противника. Но до поры до времени все: от членов боевых расчетов и пилотов истребителей до главнокомандующего войсками ПВО, лишь бессильно следили, как очередной нарушитель безнаказанно движется в интересующем его направлении.

И вот разведчик появился вновь и, словно в насмешку, именно 1 мая, когда на военном параде в Москве предстояло продемонстрировать военное могущество СССР. Хорошее «могущество», если прошло два часа, U-2 – уже над Уралом, а его полет до сих пор не пресечен. Можно представить себе состояние главнокомандующего маршала С. С. Бирюзова, получавшего на ЦКП доклады о неудачных попытках сбить нарушителя.

По свидетельству очевидца, и без того до крайности нервозную атмосферу на ЦКП войск ПВО раскаляли звонки от главы правительства Н. С. Хрущева. Ведь до парада оставалось чуть более часа. В напряженной тишине слышался только властный голос Бирюзова, отдававшего необходимые команды. В 8 час. 53 мин. из Свердловска наконец поступил доклад: «Цель сбита». Как выяснилось, взрывной волной (а площадь поражения ракеты С-75 составляла 300 м) у самолета оторвало плоскость и хвостовое оперение, и он стал разрушаться. Позднее доложили, что летчик Ф. Пауэрс взят в плен.

С плеч Бирюзова свалилась огромная тяжесть. Непосредственно перед парадом он смог лично доложить Н. С. Хрущеву об успешных действиях подчиненных.

1 мая был сбит Пауэрс. Через два месяца его участь разделил летчик еще одного американского самолета RВ-47, пораженного огнем истребителя-перехватчика в районе Кольского полуострова. Создание средств ПВО, позволивших пресечь шпионские полеты американцев и их союзников по НАТО, Бирюзов по праву мог считать и своим личным достижением.

Впереди ждало еще большее испытание – Карибский кризис. Он возник в отношениях между СССР и США, и яблоком раздора послужила Куба, где 1 января 1959 г. победила антиимпериалистическая революция. Советский руководитель Н. С. Хрущев решил использовать политический режим Ф. Кастро для давления на США. Американская администрация, естественно, добивалась свержения Кастро, советское же руководство оказало Гаване крупную экономическую и военную помощь.

В мае 1962 г. в Москве было принято принципиальное решение о размещении на Кубе советских войск, имевших на вооружении ракетно-ядерную технику. Так была заложена основа для операции «Анадырь», в ходе которой на Кубу были доставлены ракеты стратегического назначения средней дальности. Цель – создать для США военную угрозу, равную той, которую представляли для СССР ракеты средней дальности «Юпитер», развернутые в Турции и Италии.

Думается, не без дальнего прицела за месяц до этого, в апреле 1962 г., маршал Бирюзов был назначен главнокомандующим Ракетными войсками стратегического назначения. Прямое отношение к этому имел тогдашний министр обороны маршал Р. Я. Малиновский, еще по войне хорошо знавший решительность и одновременно вдумчивость, основательность Сергея Семеновича. В конце мая Бирюзов побывал на Кубе. Он изучил возможности предстоящей дислокации ракетных частей, выявил оптимальные условия для их скрытного размещения. Вернувшись в Москву, лично возглавил формирование 43-й ракетной дивизии, ее передислокацию в августе – сентябре на Кубу и приведение в боевую готовность. Это была уникальная по масштабам и скрытности операция: в другое полушарие морем была переброшена крупная группировка войск с вооружением. О том, что советские ракеты среднего радиуса действий Р-12 размещены на Кубе, американцы узнали лишь тогда, когда наши расчеты уже несли боевое дежурство.

На октябрь 1962 г. пришелся пик политического кризиса в отношениях между СССР и США. Мир оказался на грани ядерной войны. К счастью, у руководителей обеих стран хватило сдержанности, чтобы не перейти эту грань и бескровно разрешить кризис. Ракеты были вывезены на территорию СССР в обмен на обязательство США оставить Кубу в покое.

Разумеется, деятельность Бирюзова как главнокомандующего РВСН не сводилась лишь к операции «Анадырь». Исключительное внимание он уделял повышению боеготовности ракетных войск, сокращению времени на подготовку и пуск ракет с наземных и шахтных пусковых установок. При непосредственном участии главкома была осуществлена постановка на боевое дежурство первых полков МБР с шахтными пусковыми установками Р-16У и внедрены организационно-технические меры по предотвращению несанкционированных пусков ракет.

В марте 1963 г. Бирюзов был назначен начальником Генерального штаба – первым заместителем министра обороны СССР. Работая на этом высоком посту, Сергей Семенович в полной мере проявил себя как крупный военный и политический деятель. Даже в отведенный ему судьбой короткий срок руководства «мозгом армии» он сумел много сделать для наращивания мощи Советских Вооруженных сил. Его длительную воинскую службу увенчали звание Героя Советского Союза (1 февраля 1958 г.), пять орденов Ленина, три ордена Красного Знамени, ордена Суворова I и II степени, Кутузова I степени, Богдана Хмельницкого I степени.

В октябре 1964 г. маршал Бирюзов возглавил военную делегацию, вылетевшую в Белград для участия в торжествах по случаю 20-летия освобождения югославской столицы. Полет прервался при трагических обстоятельствах: самолет в тумане врезался в гору Авала, где за 20 лет до этого наши войска вели ожесточенные бои за Белград. Посмертно югославское правительство удостоило С. С. Бирюзова звания «Народный герой Югославии».

Полководческая слава Василия Константиновича Блюхера в 20–30-е годы была громкой, не уступала известности и популярности Буденного, Тухачевского, Чапаева, других героев Гражданской войны. Как и многих будущих военачальников Красной армии, выбрать воинскую стезю его, крестьянского сына, побудили войны – сначала Первая мировая, а затем Гражданская.

Первые уроки руководства массами вооруженных людей Блюхер получил на Южном Урале. В историю войны вошел 40-дневный рейд, который совершила партизанская армия во главе с будущим маршалом, пройдя с боями по тылам белых более 1,5 тыс. км от Оренбурга до Кунгура. Реввоенсовет 3-й армии Восточного фронта, в полосе которой вышли партизаны, сравнивая этот рейд по героизму и самоотверженности с переходом Суворова через Альпы, ходатайствовал перед Всероссийским Центральным исполнительным комитетом о награждении молодого командира. 28 сентября 1918 г., удовлетворяя это ходатайство, Президиум ВЦИК удостоил Блюхера только что учрежденного ордена Красного Знамени под № 1.

В августе 1920 г. Блюхер во главе 51-й стрелковой дивизии прибыл на Юго-Западный фронт. Именно сюда переместился центр борьбы с контрреволюцией: армия барона П. Н. Врангеля захватила Северную Таврию и нацелилась на центральные районы Советской республики. Отойдя за Днепр, красные уже 7 августа форсировали его, вновь заняли Каховку и захватили плацдарм на левом берегу Днепра. Когда белые попытались ликвидировать его, на пути встала именно 51-я дивизия. Блюхер был назначен начальником Каховского укрепленного района. Он энергично добивался создания прочной обороны плацдарма, и это ему удалось при поддержке выдающегося военного инженера Д. М. Карбышева.

Москва поставила задачу до зимы покончить с Врангелем. В сентябре крымский участок Юго-Западного фронта был выделен в самостоятельный Южный фронт во главе с М. В. Фрунзе. Врангель, со своей стороны, также чувствовал близящуюся развязку событий. 14 октября он предпринял ожесточенный штурм каховского плацдарма, который обороняли 51-я дивизия и одна бригада 15-й стрелковой дивизии. На узком участке фронта белогвардейцы сосредоточили 12 танков, 14 бронемашин, 90 орудий и более 200 пулеметов. Была предпринята самая мощная танковая атака за все время Гражданской войны. Но обороняющиеся выстояли. Уничтожив танки – здесь особенно отличились артиллеристы, которыми руководил будущий Маршал Советского Союза Л. А. Говоров, – и большую часть живой силы противника, 51-я дивизия нанесла сильный контрудар. В трехдневных ожесточенных боях, как отмечал М. В. Фрунзе, «геройские войска под общей командой Блюхера не только отбили атаку врага, но, перейдя в дружную контратаку, окончательно разгромили его».

19 октября 1920 г. командующий фронтом поставил войскам задачу разбить армию Врангеля, не дав ей возможности отступить на Крымский полуостров, и захватить перешейки. События, однако, показали, что имеющимися в наличии силами и средствами эту задачу не решить. Хотя уже к вечеру 29 октября Перекопская ударная группа под командованием Блюхера достигла Перекопа, взять крепость не удалось. Врангель успел отойти на территорию Крымского полуострова. Подготовленная белыми оборона проходила по Турецкому валу – сооружению, воздвигнутому еще крымскими ханами, длиной в 11 км и высотой 8 м. Флангами вал упирался в Черное море и Сиваш и был усилен мощной и сложной системой долговременных сооружений. Перед валом был вырыт ров глубиной до 10 и шириной более 20 м и построены две линии проволочных заграждений. Третья линия заграждений была скрыта во рву. С запада Перекоп прикрывался огнем корабельной артиллерии, а с востока – незамерзающим Сивашским заливом. В глубине Перекопского перешейка была сооружена вторая линия обороны, так называемый Юшуньский укрепленный узел. Шесть линий окопов с проволочными заграждениями преграждали вход в Крым между озерами Красное и Старое. «Противник имеет хотя и небольшой гарнизон, но обеспечил себя колоссальной материальной частью, которая, будучи приспособлена к местности, делает почти неприступным перешеек», – доносил Василий Константинович командующему 6-й армией А. И. Корку.

В течение недели на фронте царило затишье: стороны готовились к решающей схватке. Задача для 6-й армии была крайне сложная: впереди лежала хорошо простреливаемая противником открытая местность. Штурм позиций врангелевцев в лоб был чреват большими потерями и ставил выполнение боевой задачи под угрозу. Проведенная по приказу Фрунзе разведка бродов через Сиваш показала, что хотя залив считался непроходимым, его форсирование по дну возможно как для кавалерии, так и для пехоты. Появлялась, таким образом, возможность для удара во фланг и тыл врага.

Операция по взятию крымских перешейков началась в ночь с 7 на 8 ноября. Наиболее трудная задача в операции выпала Перекопской ударной группе Блюхера: 152-я и огневая бригады штурмовали Турецкий вал в лоб, остальные две бригады 51-й дивизии совместно с 15-й и 52-й дивизиями должны были форсировать Сивашский залив, занять Литовский полуостров и нанести удар в направлении Караджаная и далее на Армянск во фланг и тыл противнику, оборонявшему Турецкий вал.

Пользуясь тем, что из-за сильного ветра уровень воды в Сиваше упал, красные части приступили к пешему форсированию. За три часа они сумели преодолеть десятикилометровый залив и неожиданно для врага выйти к Литовскому полуострову. К утру 8 ноября 153-я бригада стала продвигаться к Караджанаю.

Намного тяжелее пришлось тем, кто штурмовал Турецкий вал в лоб. Шквальный артиллерийский и пулеметный огонь врангелевцев не позволял подойти к проволочным заграждениям вала. Командующий фронтом, прибывший в штаб 51-й дивизии, отдал категорический приказ начдиву повторить штурм, хотя понимал, что без значительной артиллерийской подготовки, на абсолютно ровной местности атаковать сильно укрепленную позицию противника неимоверно сложно. Но выхода не было. Вечером командно-политический состав поднял красноармейцев в отчаянную атаку. Отдельные части потеряли в ней более половины состава, но успеха не добились.

Положение сложилось критическое. «Ночью меня вызвал к аппарату М. В. Фрунзе, – вспоминал Блюхер, – и сказал: “Сиваш заливает водой. Наши части на Литовском полуострове могут быть отрезаны. Захватите вал во что бы то ни стало”». Потребовалось еще два отчаянных штурма, прежде чем блюхеровцам удалось на рассвете 10 ноября захватить укрепления Турецкого вала.

По признанию М. В. Фрунзе, по получении донесения об успехе у него словно гора с плеч свалилась. В тот же день части, наступавшие на белых с фронта от Перекопа и наносившие удар во фланг со стороны Караджаная, соединились в районе Армянска. Врангелевцы бежали под защиту юшуньских укреплений. Но теперь на их разгром не потребовалось много времени. Уже на следующий день Блюхер докладывал: «Задача, поставленная дивизии, – пробить дорогу в Крым – выполнена. 11 ноября в 12 часов занята ст. Юшунь, впереди Крым, укреплений больше нет, лучшие силы Врангеля разгромлены окончательно: корниловцы, дроздовцы, марковцы, гвардейцы, 2-й армейский корпус представляют из себя жалкие остатки и панически бегут в разных направлениях. Бывшая гордость Врангеля теперь не существует»[31]. 15 ноября части 51-й дивизии вступили в Севастополь и Ялту.

«За личную храбрость и особое искусство в руководстве боевыми действиями» по освобождению Крыма Блюхер был награжден двумя орденами Красного Знамени.

С изгнанием Врангеля участие Василия Константиновича в Гражданской войне не закончилось. В июне 1921 г. он стал военным министром и главнокомандующим Народно-революционной армией (НРА) Дальневосточной республики. Из разношерстных, наполовину партизанских, слабо дисциплинированных и плохо вооруженных формирований Василий Константинович создал полноценную регулярную армию, которая в течение года изгнала с территории Приморья белогвардейцев и заставила эвакуироваться японские войска.

Победе предшествовали длительные и ожесточенные бои, прежде всего за Волочаевку, которая для НРА была ключом к Приморью. Первая, поспешная попытка наступления на Волочаевку, превращенную белыми в настоящий укрепленный район, закончилась неудачей. Блюхер лично разработал план новой операции, добился накопления необходимых сил и средств. Приказ на наступление он отдал 10 февраля 1922 г. Двое суток шел жестокий бой за Волочаевку. Сопротивление было таким, говорилось в сводке полевого штаба армии, что целые воинские части, расстрелянные в упор картечью, буквально повисали на проволоке вражеских укреплений. 14 февраля части НРА, преследуя противника, освободили Хабаровск. Остатки белогвардейских частей бежали в Приморье, а затем в Маньчжурию. Гражданская война затихала и здесь, на дальневосточных рубежах.

Так уж сложилась биография Блюхера, что практически вся его последующая служба прошла на востоке страны. В 1924–1927 гг. он находился в служебной командировке в Китае, где был главным военным советником Национально-революционного правительства Сунь Ятсена. Вернувшись на Родину, чуть больше года прослужил помощником командующего Украинским военным округом И. Э. Якира и уже летом 1929 г. вернулся на Дальний Восток, чтобы в качестве командующего Особой Дальневосточной армией (ОДВА) возглавить разрешение советско-китайского военного конфликта на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД).

Конфликт был прекращен успешными действиями частей ОДВА не в последнюю очередь благодаря знанию Василием Константиновичем специфики Дальневосточного региона и особенностей китайской армии. При разгроме группировки агрессоров в Забайкалье, в районе городов Маньчжурия и Чжалайнор, особенно отличилась 5-я Кубанская кавалерийская бригада К. К. Рокоссовского. Победители были удостоены высоких наград: на знамени ОДВА появился орден Красного Знамени, а командарм стал первым кавалером вновь учрежденного ордена Красной Звезды.

30-е годы в жизни Василия Константиновича были отмечены большой работой по строительству и укреплению боевой мощи ОКДВА. 20 ноября 1935 г. В. К. Блюхеру в числе первых пяти военачальников РККА было присвоено высшее воинское звание «Маршал Советского Союза».

Помимо дел боевых, он в силу своего положения все более втягивался в большую политику. В обстановке утвердившегося в стране единовластия Сталина это несло немалую опасность, ибо с высшими военными вождь строил отношения по принципу: кто не с нами, тот против нас. Когда 11 июня 1937 г. в Москве началось закрытое судебное заседание по делу группы участников «военно-фашистского заговора» в составе М. Н. Тухачевского, И. Э. Якира, А. И. Корка, И. П. Уборевича, Р. П. Эйдемана, Б. М. Фельдмана, В. М. Примакова и В. К. Путны, места за столом Специального судебного присутствия Верховного суда СССР заняли не менее известные военачальники – заместитель наркома обороны Я. И. Алкснис, начальник Генерального штаба РККА Б. М. Шапошников, командующие Московским, Белорусским, Ленинградским и Северо-Кавказским военными округами С. М. Буденный, И. П. Белов, П. Е. Дыбенко, Н. Д. Каширин. Был среди них и командующий Особой Краснознаменной Дальневосточной армией Блюхер.

Маршал не верил, что военачальники, которых он знал со времен Гражданской войны, могли пойти на предательство. Что касается Тухачевского, он, по мнению Василия Константиновича, расплатился за то, что посмел в 20-е годы публично сказать правду, назвав в числе тех, кто ответственен за поражение Красной армии под Варшавой в период советско-польской войны 1920 г., члена РВС Юго-Западного фронта И. В. Сталина.

Не верил он в заговорщицкую деятельность и других подсудимых. При вынесении приговора Блюхер, по некоторым сведениям, занял иную, нежели другие члены Специального судебного присутствия, позицию. Как показывал в 1957 г. бывший председатель суда В. В. Ульрих, Василий Константинович потребовал дорасследования дела и голосовать за приговор отказался. Судебный приговор он не подписывал, подписал только протокол заседания.

Горько сознавать, но всего через год с небольшим он сам стал жертвой репрессивной машины. Внешне события до мая – июня 1938 г. не должны были вселять в Василия Константиновича никакого беспокойства. В течение января – марта он был избран членом Президиума Верховного Совета СССР, получил второй орден Ленина, вошел в состав Главного военного совета РККА при Наркомате обороны, образованного по решению СНК СССР и ЦК ВКП(б). Но, с другой стороны, Василий Константинович не был простачком в политике и понимал, что означает лично для него арест командарма 1-го ранга Белова, командармов 2-го ранга Алксниса и Каширина, которые, подобно Блюхеру, входили в состав Специального судебного присутствия. Да и в ближайшем окружении командующего ОКДВА многие подверглись аресту. В массовом порядке изымался также старший и средний комсостав.

От мрачных ожиданий отвлекали дела по руководству ОКДВА, предупреждению возможной японской агрессии. В 1938 г. местом вооруженного конфликта стали сопки Заозерная и Безымянная в районе озера Хасан. Советский Союз считал их своей собственностью, японцы же предъявляли свои права.

В июне 1938 г. Главный военный совет постановил развернуть ОКДВА в Краснознаменный Дальневосточный фронт (КДФ) с Блюхером во главе (с 23 июля 1938 г. фронт стал именоваться Дальневосточным Краснознаменным). Явно не доверяя командующему, Политбюро ЦК ВКП(б) направило сюда начальника Политуправления РККА армейского комиссара 1-го ранга Л. З. Мехлиса, человека, особо приближенного к Сталину. В Хабаровске уже находился первый заместитель наркома внутренних дел командарм 1-го ранга М. П. Фриновский. Они получили задачу навести в войсках Дальневосточного фронта «революционный порядок, повысить их боевую готовность» и «провести массовые оперативные мероприятия по изъятию противников Советской власти». По поводу их приезда Блюхер, по воспоминаниям его вдовы Глафиры Лукиничны, сказал: «Ты знаешь… приехали акулы, которые хотят меня сожрать. Они меня сожрут или я их, не знаю – второе маловероятно»[32].

Между тем неблагоприятные события в районе озера Хасан стали быстро нарастать. Японцам как нельзя кстати «помогли» советские пограничники. На сопке Заозерная под покровом ночи они оборудовали окоп с проволочными заграждениями, выдвинув его на сопредельную сторону за четырехметровую погранполосу. По дипломатической линии японцы заявили протест с требованием «покинуть захваченную маньчжурскую землю», но СССР категорически отказался признать этот факт. А через несколько дней здесь был убит японский жандарм, которого советские пограничники посчитали нарушителем.

В этой крайне нервозной обстановке Блюхер был озабочен одной задачей: избежать любого повода для провокаций со стороны Японии. По его указанию (втайне от Мехлиса и Фриновского) специальная комиссия обследовала восточные и северо-восточные склоны высоты Заозерная. Основываясь на результатах работы комиссии, Блюхер направил 26 июля донесение И. В. Сталину, К. Е. Ворошилову и Н. И. Ежову (тому как наркому внутренних дел подчинялись пограничники), в котором отмечал: «Факт нарушения нами корейской границы, судя по схеме, не подлежит сомнению». В телеграмме Ворошилову он потребовал «немедленного ареста начальника погранучастка и других виновников в провоцировании конфликта с японцами».

В ответ Василий Константинович получил категоричное указание наркома обороны «прекратить возню со всякими комиссиями и точно выполнять решения Советского правительства и приказы наркома». Блюхер явно не допускал, что Москва сознательно шла на разжигание конфликта. Не поддержав Центр, он подписал себе приговор.

Ворошилов дал указание Мехлису «разобраться в этом деле». Замнаркома 29 июля направил Сталину и Ворошилову обстоятельную телеграмму, расценив линию поведения командующего фронтом как двурушничество: «1. Позиция Блюхера более чем странная, льющая воду на мельницу японцев. 2. Блюхер ведет себя двойственно. Такую же двойственную позицию он занимает и по ряду других важных вопросов. Порой трудно отличить, когда перед тобою выступает командующий или человек в маске…»

Вероятно, что после таких обвинений политического характера спасти Василия Константиновича уже ничто не могло. Две недели, в течение которых длился конфликт на Хасане, стали для Василия Константиновича одними из самых тяжелых в биографии. 29 июля японцы атаковали высоту Безымянную. После трехдневных ожесточенных боев им удалось захватить и Безымянную, и Заозерную. Понесшие большие потери советские пехотинцы и пограничники отошли к озеру Хасан.

1 августа в Хабаровск поступил приказ Ворошилова: «В пределах нашей границы смести и уничтожить интервентов, занявших высоты Заозерная и Безымянная, применив в дело боевую авиацию и артиллерию». Решение задачи нарком возложил на войска 39-го стрелкового корпуса в составе 40-й и 32-й стрелковых дивизий и 2-й механизированной бригады. Общее руководство операцией должен был осуществлять начальник штаба ДКФ Г. М. Штерн. Но и Блюхеру, естественно, не пристало стоять в стороне. Поскольку его поведение рассматривалось буквально под лупой, малейшее промедление маршала вызывало обостренную реакцию Кремля.

1 августа Сталин, Молотов и Ворошилов вызвали Блюхера к прямому проводу. «Скажите, т. Блюхер, честью, – спросил командующего Сталин, – есть ли у Вас желание по-настоящему воевать с японцами? Если нет у Вас такого желания, скажите прямо, как подобает коммунисту, а если есть желание, я бы считал, что Вам следовало бы выехать на место немедля»[33]. Вождь приказал немедленно использовать всю силу авиации фронта, не останавливаясь перед опасением задеть бомбежкой мирное население.

Василий Константинович заверил: «добить японцев у меня желание было, есть и будет», и срочно выехал к месту боев. Он хорошо представлял, что ждет его на Хасане. Здесь, словно в фокусе, сошлись слабая выучка личного состава частей фронта, недостаточная материально-техническая обеспеченность, просчеты в организации взаимодействия различных родов войск, в артиллерийской и авиационной поддержке действий пехоты.

Это в полной мере проявилось в действиях 40-й стрелковой дивизии, которая подошла к полю боя, совершив 200-километровый форсированный марш. Артиллерия и минометы задержались на марше и поддержать пехоту не могли. Командир дивизии, не проведя рекогносцировку местности, отдал приказ об атаке с утра 2 августа. Два полка наступали с севера, один – с юга.

Вот как описывал дальнейшие события маршал М. В. Захаров, трудившийся в это время в Генеральном штабе: «Не поддержанная огнем артиллерии и авиацией (последнюю нельзя было применить из-за тумана), северная группа сумела пробиться только к северо-восточным скатам высоты Безымянной. Танкисты, не зная местности, увязали в болотах и канавах. Южная группа имела еще меньший успех. Преодолевая плотный огонь японцев с высоты Пулеметной, она сумела к концу дня продвинуться до южных скатов высоты Заозерной.

Наступление северной и южной групп наших войск не было увязано по времени и развертывалось на узком пространстве, ограниченном с востока озером Хасан, а с запада – линией границы. Управление боем было плохо организовано; множество начальников вмешивалось в действия войск. Так, на вопрос начальника Генерального штаба при разговоре по прямому проводу, какова боевая задача 40-й дивизии, ее командир ответил, что получил три задачи – от фронта, армии и корпуса»[34].

Роковую роль в судьбе Блюхера сыграли Мехлис и Фриновский, направлявшие в Центр предвзятые донесения. Но объективности ради, нельзя не сказать, что маршал давал своим гонителям немало оснований. Он и в самом деле отстал от требований военной науки и практики. Сошлемся на авторитет Маршала Советского Союза И. С. Конева, хорошо знавшего и Блюхера, и Дальневосточный театр. На его взгляд, командующий фронтом «был к тридцать седьмому году человеком с прошлым, но без будущего, человеком, который по уровню своих знаний, представлений недалеко ушел от Гражданской войны и принадлежал к той категории, которую представляли собой к началу войны (Великой Отечественной. – Ю.Р.) Ворошилов, Буденный и некоторые другие бывшие конармейцы, жившие не современными, прошлыми взглядами»[35].

После дополнительной подготовки наступление частей Красной армии возобновилось 6 августа. Бойцы 118-го и 119-го стрелковых полков, несмотря на большие потери, к вечеру пробились на восточные скаты высоты Заозерная. Гребень северной части и северо-западные командные точки высоты оставались в руках противника до 13 августа – даты достижения перемирия. Против ожидания тех, кто еще в июле намеревался легко проучить «японскую военщину», цена одержанной победы оказалась велика. Официальная (хотя и она, естественно, не разглашалась) информация о потерях содержала сведения о 408 убитых и 2807 раненых. В действительности потери были вдвое большими – 960 человек убитыми и 3279 человек ранеными (для сравнения: потери японцев составили 650 человек убитыми и 2500 ранеными)[36].

Итоги конфликта на Хасане были рассмотрены Главным военным советом РККА 31 августа 1938 г. в присутствии Блюхера. Кроме упреков в «недопустимо низком уровне» боевой подготовки войск, на долю командующего ДКФ пришлись политические обвинения: «преступное невыполнение» директив ГВС и наркома обороны, покровительство многочисленным врагам народа, сознательное пораженчество, двуличие, потворство японским агрессорам. Даже части таких обвинений было достаточно для ареста. Но пока ГВС ограничился отстранением Василия Константиновича от должности командующего.

Арестовали его 22 октября того же года в Сочи, где он по предложению Ворошилова отдыхал с семьей на наркомовской даче «Бочаров ручей». Правда, отдых был горьким и больше походил на домашний арест. В Москве маршалу было предъявлено обвинение в участии в военном заговоре, шпионаже и вредительстве. Разработкой, а затем и следствием по делу Блюхера руководил лично первый заместитель наркома внутренних дел Берия.

«Методика» обработки узников к тому времени была хорошо отработана. Заключенного попытались сразу же сломить показаниями на него тех, кто в разные годы сталкивался с Блюхером по службе: Маршала Советского Союза А. И. Егорова, командарма 1-го ранга И. Ф. Федько, комкора Г. Д. Хаханьяна и других. Не получилось, маршал все отрицал. Его перевели в Лефортовскую тюрьму, где он попал в настоящую мясорубку. О том, как жестоко истязали легендарного героя Перекопа и Волочаевки, показывала одна из заключенных, содержавшаяся в одной камере с бывшей женой маршала Г. А. Кольчугиной-Блюхер: «Я помню, что Кольчугина-Блюхер с ужасом говорила о жутком, растерзанном виде, который имел Блюхер на очной ставке, бросила фразу: “Вы понимаете, он выглядел так, как будто побывал под танком”».

В литературе приводятся сведения, что к 6 ноября 1938 г. изуверам удалось-таки физически и морально сломить Блюхера, и он в течение трех дней давал письменные показания, в которых признался в участии в «антисоветской организации правых» и военном заговоре. Но если это и так, пустить показания в ход Берия и его подручные не успели. 9 ноября Василий Константинович скончался. Акт, подписанный судебно-медицинским экспертом, констатировал, что смерть наступила от закупорки легочной артерии тромбом, образовавшимся в венах таза. Тромб, если эксперт не покривил душой, стал непосредственной причиной, в могилу же Блюхера свели нечеловеческие побои. О его смерти было немедленно доложено Сталину, который приказал Берии тело маршала кремировать. Место захоронения праха осталось неизвестным.

В 1956 г. Блюхер и все его родственники (ни одного из них не миновали репрессии) были реабилитированы за отсутствием состава преступления. Посмертно он был восстановлен в правах на государственные награды, которых удостоился за годы службы в РККА – два ордена Ленина, пять орденов Красного Знамени, орден Красной Звезды.

В апреле 1976 г. генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев, достигший почти 70-летнего возраста, стал Маршалом Советского Союза. Такого история еще не знала: преклонный возраст, партийная, а не военная работа – и вдруг высшее воинское звание. Впрочем, не вдруг. Многие годы до этого в стране складывалась обстановка чинопочитания первого лица, когда рядом с фамилией Брежнева стало обязательным использование таких эпитетов, как «выдающийся», «исключительный», «неутомимый». На лидера партии незаслуженно посыпались высокие государственные награды, премии, почетные звания. И маршальские погоны оказались из того же ряда отличий, тешивших престарелого генсека.

Для видимости члены высшего руководящего органа партии – Политбюро ЦК, на заседании которого было предрешено присвоение Брежневу маршальского звания, подстраховались. И только что ставший министром обороны СССР Д. Ф. Устинов, первым предложивший наделить лидера партии маршальскими погонами, и другие члены партийного ареопага объясняли свое решение тем, что Леонид Ильич является председателем Совета обороны и потому-де «имеет все основания получить высшее воинское звание».

На упомянутом заседании Политбюро развернулось действо прямо-таки ритуального характера. Его участники старательно делали вид, что такое предложение возникло чуть ли не экспромтом. Секретари ЦК КПСС М. А. Суслов, Ф. Д. Кулаков, Б. Н. Пономарев, председатель КГБ Ю. В. Андропов, первый секретарь Московского горкома партии В. В. Гришин, председатель Совета министров РСФСР М. С. Соломенцев взялись буквально уговаривать Брежнева «дать согласие на присвоение воинского звания Маршала Советского Союза». Опять нонсенс: никакими воинскими уставами не предусмотрено получение у повышаемого в звании предварительного согласия. Но «придворным» не до соблюдения регламентирующих документов, они, напомним, исполняют ритуал, куда более важный, чем «какие-то» правовые нормы.

Этим же озабочен и лидер партии. Он «от души» благодарит присутствующих за доверие и заверяет, что сделает все, чтобы его оправдать. Одно его беспокоит: «как это будет с международной точки зрения, не вызовет никаких кривотолков?» Ни в коем случае, раздается хор голосов, «это совершенно нормальное дело, так как Вы являетесь председателем Совета обороны, имеете воинское звание генерала армии».

Брежнев удовлетворен такой реакцией, но все же решает информацию о присвоении ему маршальского звания в печати не публиковать. Вероятно, все-таки понимает, что не стоит лишний раз публично ставить себя в неловкое положение (он – и так уже давно герой анекдотов).

Но появление в стране нового маршала – секрет Полишинеля. И скоро вся страна смеется:

– За что Брежневу присвоили звание маршала?

– За взятие Кремля.

Раздача партийно-государственным лидерам высших воинских званий, звездопад наград, да и сама атмосфера пресмыкательства на советском политическом олимпе куда более наглядно, чем даже падение темпов экономического роста в СССР, свидетельствовали о тупике, в который завели страну политические геронтократы.

Вообще-то считать Брежнева человеком, совершенно чуждым армии, неправильно. Другое дело, что до столь высокого воинского звания он явно недотягивал. В 1935–1936 гг., будучи дипломированным инженером-металлургом, Леонид Ильич отслужил срочную службу в качестве политрука танковой роты в Забайкальском военном округе. Затем вплоть до начала Великой Отечественной войны трудился в советских и партийных органах Днепродзержинска и Днепропетровска. Он – выдвиженец периода репрессий, когда одни исчезали в небытии, другие же поднимались по карьерной лестнице сразу через несколько ступеней.

В мае 1937 г. Брежнева выдвинули заместителем председателя Днепродзержинского горисполкома. Через год он уже возглавлял отдел в Днепропетровском обкоме КП(б) Украины. Еще год – и Леонид Ильич стал секретарем обкома по пропаганде, а затем секретарем, отвечающим за состояние оборонных отраслей Днепропетровщины.

Погоны он вновь надел с началом Великой Отечественной войны. В июле 1941 г. бригадный комиссар Брежнев становится заместителем начальника политуправления Южного фронта. В 1943 г. он, уже полковник, возглавил политотдел 18-й армии. В следующем году получил звание «генерал-майор», а с окончанием войны некоторое время руководил политуправлением Прикарпатского военного округа. Его биография, как видим, вполне боевая. Судя по воспоминаниям очевидцев, Леонид Ильич никогда не праздновал труса, был энергичным, деятельным офицером-политработником, близким к людям. Принимал активное участие в боях за Ростов-на-Дону, Туапсе, Новороссийск, освобождал Украину, воевал в Чехословакии. Участвовал в Параде Победы 24 июня 1945 г.

Не вынеси его политическая судьба к высшим постам, пользовался бы Леонид Ильич заслуженным авторитетом пусть не выдающегося героя, но, как говорится, нормального фронтовика. Но стоило ему стать генеральным секретарем ЦК КПСС, как идеологическая машина заработала на полную мощь, дабы представить из начальника политотдела десантной армии, сражавшейся за Новороссийск, эдакого былинного героя. Под пером услужливых историков и публицистов Малая земля – небольшой плацдарм, захваченный в 1943 г. у немцев южнее Новороссийска, превратилась чуть ли не в решавший судьбу войны участок советско-германского фронта.

Но это будет через четверть века. А тогда, по окончании войны, Брежнев продолжил строить партийную карьеру. В августе 1946 г. он возглавил Запорожский, затем Днепропетровский обкомы, а в 1950 г. стал первым секретарем ЦК компартии Молдавии.

В 1952 г. Леонида Ильича перевели в Москву: на пленуме, состоявшемся после XIX съезда, он был избран кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС и секретарем ЦК. Правда, кончина вождя чуть было не подорвала так успешно выстраивавшуюся карьеру: в марте 1953 г. генерал-лейтенант Брежнев резко пошел на снижение, став заместителем начальника Главного политического управления СА и ВМФ. Но выручило военное прошлое: когда 26 июня того же 1953 г. командующий войсками Московского округа ПВО К. С. Москаленко по просьбе Н. С. Хрущева подбирал надежных людей, которых планировалось привлечь к аресту Берии, он вспомнил о Брежневе – генералы хорошо знали друг друга по 4-му Украинскому фронту.

Заслуги заместителя начальника ГлавПУ в низвержении всесильного Лаврентия не были забыты. Через полгода Брежнев вновь на ответственной партийной работе: он становится вторым, а в августе 1955 г. – первым секретарем ЦК компартии Казахстана. А после XX съезда в феврале 1956 г. окончательно возвращается в высшую политическую элиту, будучи избран кандидатом в члены Президиума ЦК и секретарем ЦК. Ему было поручено курировать тяжелую промышленность, прежде всего разработку и производство новейшей военной техники и оружия, а также развитие космонавтики. Позднее именно эта работа Леонида Ильича была оценена первой (из пяти) звездой Героя: в июне 1961 г. он (как и Хрущев) был удостоен звания Героя Социалистического Труда «за заслуги в развитии ракетной техники и обеспечение успешного полета советского человека в космическое пространство на корабле-спутнике “Восток”».

К этому времени Брежнев стал настоящим политическим тяжеловесом. Еще в июне 1957 г., когда группа В. М. Молотова, Г. М. Маленкова и Л. М. Кагановича попыталась отстранить Хрущева от власти, он проявил незаурядную проницательность. Несмотря на то что вначале обстановка складывалась явно не в пользу первого секретаря ЦК, Леонид Ильич присоединился к тем членам и кандидатам в члены Президиума (М. А. Суслову, Г. К. Жукову, Е. А. Фурцевой), которые поддержали Хрущева. Им удалось переломить ход событий в свою пользу. Победа Хрущева на июньском пленуме означала и укрепление позиций Брежнева: он стал полноправным членом Президиума ЦК.

Некоторое время Леонид Ильич был советским «президентом», занимая с мая 1960 г. до июня 1964 г. пост председателя Президиума Верховного Совета СССР. С июня 1963 г. эту должность он совмещал с постом второго секретаря ЦК КПСС. Здесь исподволь он становится в центр будущего заговора против Хрущева, завершившегося освобождением последнего от всех партийных и государственных постов на октябрьском пленуме ЦК КПСС 1964 г. Здесь же Брежнев был избран первым секретарем ЦК КПСС (с 1966 г. эта должность зазвучала по-новому, как при Ленине и Сталине – генеральный секретарь). Как фактический глава государства, он стал также председателем Совета обороны – органа с громким названием, но в условиях всевластия Политбюро носившего декоративный характер.

Оказавшись на вершине властной пирамиды, Леонид Ильич продемонстрировал завидную политическую жизнестойкость. Кое-кем из коллег по Президиуму ЦК (с 1966 г. – Политбюро) он, не обладавший ни ярко выраженным интеллектом, ни сильной волей, поначалу рассматривался как фигура временная, компромиссная, которой можно будет вертеть по своему усмотрению. Как же жестоко просчитались те, кто надеялся превратить Брежнева в марионетку: в течение нескольких последующих лет они сами были отправлены в отставку, а генеральный секретарь лишь наращивал свой политический вес. В 1977 г. он одновременно занял пост и председателя Президиума Верховного Совета СССР, буквально столкнув с него давнего приятеля по Украине Н. В. Подгорного.

Со временем Брежнев стал резко сдавать и физически, и интеллектуально. По авторитетному мнению бывшего начальника 4-го главного управления Министерства здравоохранения СССР Е. И. Чазова, перелом произошел во второй половине 1974 г. Активно развивался атеросклероз сосудов головного мозга, в связи с чем «Брежнев все больше и больше терял способность к критическому анализу, снижалась его работоспособность и активность, срывы становились более продолжительными и глубокими»[37].

Ситуация усугублялась приемом втайне от врачей различных снотворных и успокоительных средств. Немощь Брежнева стала прогрессировать буквально на глазах. Она была очевидна уже не только для ближайшего окружения Леонида Ильича, но и для всех, кто мог видеть его на экранах телевизоров, а СМИ очень щедро освещали «кипучую деятельность» советского лидера.

Американский журналист С. Хэд писал: «Каждый раз, когда эта тучная фигура отваживается выйти за кремлевские стены, внешний мир внимательно ищет симптомы разрушающегося здоровья. Со смертью М. Суслова, другого столпа советского режима, это жуткое пристальное внимание может только усиливаться. Во время ноябрьских (1981 г.) встреч с Гельмутом Шмидтом, когда Брежнев едва не падал при ходьбе, он временами выглядел так, как будто не сможет протянуть и дня».

Будучи не в состоянии объективно оценить состояние своего здоровья, Леонид Ильич не собирался уходить с высших постов. Разлагающее влияние оказывала и атмосфера безудержной лести со стороны окружения, так что склерозировавший генсек и впрямь поверил в собственное величие. На «дорогого Леонида Ильича» обрушивался поток всевозможных наград, к которым тот с возрастом испытывал все большую тягу. Чуть ли не к каждому очередному дню рождения на его груди появлялись новые «Золотые Звезды». Присвоение генсеку высшего воинского звания было событием того же порядка. Рассказывали, что на очередную встречу с ветеранами 18-й армии Брежнев, несмотря на хорошую погоду, прибыл в плаще. Причина этого выяснилась тут же. Леонид Ильич громко произнес: «Внимание! Идет маршал!» Сбросив плащ, он предстал перед собравшимися в мундире с маршальскими погонами. Ему удалось добиться желаемого эффекта и удивить ветеранов, поскольку печать не сообщала о присвоении генеральному секретарю высшего воинского звания. Показывая на погоны, Брежнев с гордостью произнес: «Вот, дослужился!»

Возможно, для его однополчан это было приятным событием, но остальные ветераны войны и карьерные военные появление Брежнева в числе маршалов не одобряли. 20 февраля 1978 г. очередным потрясением для участников войны и предметом насмешек для всей страны стал факт награждения генерального секретаря ЦК – в вопиющее нарушение статута! – высшим полководческим орденом «Победа». В Президиум Верховного Совета поступили тысячи писем от возмущенных фронтовиков, знавших особую цену этому ордену. Они отстаивали честь своих фронтовых командующих – Г. К. Жукова, И. С. Конева, А. М. Василевского и других выдающихся полководцев, в ряд которых, видно, так хотелось затесаться Леониду Ильичу.

Страна между тем утрачивала динамику развития, экономика и духовная жизнь вползли в состояние, которое позднее определили как застой. В эпоху Брежнева Советский Союз сначала достиг небывалого ранее военного могущества, впервые добившись паритета с Западом, но затем стал быстро отставать. Военно-промышленный комплекс отвлекал слишком большие материальные и финансовые ресурсы, экономика все более поражалась кризисными явлениями. Промышленность была слабо сориентирована на внедрение передовых технологий, сельское хозяйство не справлялось с обеспечением населения продовольствием. Но в то же время огромный идеологический, пропагандистский аппарат, возглавляемый Сусловым, занимался восхвалением вымышленных достижений, связывая их с именем Брежнева – «выдающегося борца за мир и коммунизм».

Леонид Ильич, однако, давно уже не работал так, как положено главе государства. Маршал С. Ф. Ахромеев вспоминал, как ему вместе с Д. Ф. Устиновым в марте 1978 г. пришлось сопровождать генерального секретаря ЦК в поездке по железной дороге из Москвы во Владивосток. Поездка замышлялась как инспекция состояния дел в стране, на практике же все свелось к получасовым формальным беседам в партийных комитетах. Выступления Брежнева были беспомощными, некомпетентными, оставляли жалкое впечатление[38].

В окружении генсека набирали силу близкие ему председатель КГБ Ю. В. Андропов, министр обороны Д. Ф. Устинов и министр иностранных дел А. А. Громыко, решавшие проблемы своих ведомств подчас без учета общей обстановки в стране. Вместе с ними маршал Брежнев совершил самое настоящее преступление, втянув Советский Союз в декабре 1979 г. в изнурительную войну в Афганистане. «Брежнев, – считал академик Е. И. Чазов, – даже не представлял, что происходит в Афганистане. Он просто не мог этого сделать в силу болезни и передоверил все решения своему ближайшему окружению»[39].

В результате советское руководство было втянуто в хорошо организованную глобальную операцию западных спецслужб, которая имела цель ликвидировать социалистический лагерь и развалить СССР. Афганская война привела к огромным людским потерям, прокатилась катком по поколению 20–30-летних и окончательно подорвала экономику страны, что прямо подвигло СССР к последующему распаду.

Став одним из инициаторов политики разрядки – кардинального улучшения отношений с США и другими западными странами, Брежнев и его ближайшее окружение сделали много и такого, что тормозило этот процесс, подрывало доверие к советской внешней политике.

Как случалось в истории Советского государства неоднократно, стоило генеральному секретарю отойти 10 ноября 1982 г. в мир иной, как придворная клика подхватила: «Король умер, да здравствует король!», приветствуя нового правителя. О прежнем забыли почти сразу после его торжественного погребения у Кремлевской стены. С приходом к власти Ю. В. Андропова, недавнего руководителя одной из самых мощных в мире спецслужб, в печати, хотя и дозировано, стала появляться информация о том, что советское общество давно уже утратило динамику развития и тяжело больно коррупцией. Многие злоупотребления стали прямо связывать с именем бывшего руководителя страны и его окружения.

Всего несколько лет сохранялось имя Брежнева в названии города Набережные Челны в Татарстане. Со временем утратили это имя районы в Москве и Днепродзержинске, Оскольский электрометаллургический комбинат, производственное объединение «Южный машиностроительный завод» в Днепропетровске, Новороссийский цементный комбинат, Волгодонское производственное объединение «Атоммаш».

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 21 сентября 1989 г. Брежнев посмертно был лишен ордена «Победа». Еще раньше, в ноябре 1983 г., его вдова Виктория Петровна возвратила знак ордена вместе с другими 114 наградами мужа государству. В их числе – четыре «Золотые Звезды» Героя Советского Союза (18 декабря 1966 г., 18 декабря 1976 г., 19 декабря 1978 г., 18 декабря 1981 г.), звезда Героя Социалистического Труда (17 июня 1961 г.), восемь орденов Ленина, два ордена Октябрьской Революции, два ордена Красного Знамени, орден Богдана Хмельницкого II степени, орден Отечественной войны I степени, орден Красной Звезды, многочисленные иностранные награды. Вся эта уникальная коллекция была принята на хранение в орденскую кладовую Президиума Верховного Совета СССР.

Происшедшее с Брежневым лишний раз напоминает, что происходит, когда в общем-то неглупого и не без способностей человека политическая судьба возносит на самую вершину, а он с какого-то момента связывает этот феномен исключительно со своими личными заслугами, чему небескорыстно помогает алчное окружение.

На одном из снимков уже почтенного возраста С. М. Буденный при полной маршальской форме с тремя звездами Героя Советского Союза рассматривает свой же мундир революционной поры, на котором красуются четыре Георгиевских креста. Какая выразительная символика! В интервал между двумя наградными созвездиями уложился почти весь жизненный и боевой путь одного из старейших солдат нашей страны.

Сын иногороднего крестьянина-батрака Донской области, он был призван в армию еще в 1903 г. Участвовал в Русско-японской, затем в Первой мировой войне. Следующая – Гражданская война принесла ему воистину легендарную славу. Старший унтер-офицер в старой армии, Семен Михайлович за один год стал красным генералом, поднявшись от помощника командира полка до командующего 1-й конной армией, с которой прославился в операциях на Нижней Волге и Дону, в Донбассе и на Кубани, на польском и врангелевском фронтах. Официально удостоился редкого звания «народный герой» РСФСР.

Как кавалерийский начальник Семен Михайлович вырос и окреп под крылом Б. М. Думенко. Именно бывший батрак Борис Мокеевич Думенко (а не Буденный, как твердила официальная пропаганда еще с 1920-х годов) стоял у истоков кавалерийских соединений Красной армии. Летом 1918 г. в Сальских степях на Дону был сформирован 1-й Крестьянский Социалистический кавполк, командиром которого стал Думенко, а заместителем комполка – Буденный.

Позднее Думенко сформировал вначале кавбригаду, а в ноябре 1918 г. – первую в Красной армии полнокровную кавалерийскую дивизию. В связи с резким обострением обстановки вокруг Царицына в середине января 1919 г. К. Е. Ворошилова в качестве командующего 10-й армией сменил А. И. Егоров. Он сумел эффективно использовать конников Думенко, сначала отбив с их помощью удар по городу с юга, а затем направив кавдивизию на северном участке фронта в глубокий рейд по тылам противника. Ударом по базам удалось сорвать наступление белых. «Устремившись по тылам противника, кавдивизия совершила 400-верстный рейд, разбила 23 полка, захватила 48 орудий, более 100 пулеметов, бронепоезд и много другой военной добычи… За этот подвиг кавдивизия была награждена Почетным знаменем Республики, а начдив Думенко, комбриги Буденный и Булаткин – орденами Красного Знамени»[40].

Заболевший тифом Думенко временно передал командование дивизией своему помощнику Буденному (он же командир 1-й бригады). Семен Михайлович, впервые получив простор для самостоятельной деятельности, действовал уверенно. Вместе с тем он постарался выйти из-под опеки своего начдива, ревнуя к славе Думенко, которого называли «первой шашкой Республики» и ставили в один ряд с Г. И. Котовским и В. М. Примаковым.

В мае – июне 1919 г. 4-я кавдивизия Красной армии – такое наименование получило соединение Буденного – стала ядром мощного кавалерийского корпуса, который формировал Думенко. Приходилось все время воевать. Против Южного фронта А. И. Деникин выставил 26 кавалерийских дивизий, большинство из которых были объединены в конные корпуса под командованием генералов Покровского, Улагая, Шкуро, Шатилова, Коновалова, Мамонтова, Секретева.

Красная армия ответила созданием своих корпусов. 1-й конный корпус из-за тяжелого ранения Думенко был в середине августа 1919 г. вверен Буденному и передан в 9-ю армию. Самому же Борису Мокеевичу, вернувшемуся после излечения в строй в начале сентября, приказом по 10-й армии поручили формирование нового корпуса.

В профессиональном отношении Семен Михайлович оказался не просто состоятельным, но и талантливым. В историю Гражданской войны вошел возглавляемый им смелый рейд по разгрому конных корпусов генералов Мамонтова и Шкуро в октябре 1919 г. Красный корпус в составе двух дивизий сумел разгромить шесть казачьих дивизий белых, освободить Воронеж и ликвидировать 100-километровую брешь во фронте на московском направлении. За этот рейд Буденный удостоился почетного революционного оружия – шашки с орденом Красного Знамени на эфесе.

19 ноября 1919 г. 1-й конный корпус был преобразован в 1-ю конную армию (в ее реввоенсовет вошли С. М. Буденный, К. Е. Ворошилов и Е. А. Щаденко). Здесь талант «красного Мюрата», как называли командарма его коллеги, намекая на наполеоновского маршала, развернулся во всю ширь. Творчески подходя к организации боя и операции, Семен Михайлович добивался широкого взаимодействия конницы с пехотой, авиацией и бронесилами, прибегал к активному маневру огнем и колесами, действовал внезапно, в ночное время и непогоду. Не боялся схватываться с численно превосходящим противником.

В 1921 г. Реввоенсовет Республики аттестовал Буденного следующим образом: «Врожденный кавалерист-начальник. Обладает оперативно-боевой интуицией. Кавалерийское дело любит и хорошо знает… В должности командарма Конной – незаменим».

Как видим, Семен Михайлович проявил себя лихим рубакой, умелым военачальником. Но – таков был его собственный выбор – по существу с самого начала своей биографии он штурмовал вершины власти не только воинским мастерством, но и интригами.

В начале января 1920 г. боевые дела в последний раз свели Буденного с его первым командиром на ратных дорогах. Их соединения вели наступление на Ростов-на-Дону. Конно-сводный корпус Думенко, включенный к этому времени в состав Юго-Восточного фронта, наступая от Царицына, вместе с другими соединениями 9-й армии взял Новочеркасск, что во многом предрешило исход дальнейшей борьбы за Ростов. Конница Буденного после сражения за Донбасс, в свою очередь, в этот же день взяла Таганрог, а 10 января полностью очистила Ростов от белых.

Встреча двух военачальников в столице тихого Дона оказалась роковой для Думенко. Как позднее заявил Буденный ревтрибуналу, командир Конно-сводного корпуса явился к нему и стал подбивать на совместное выступление против советской власти. И хотя в действительности Думенко предлагал объединить силы в наступлении против белых, версия о готовящейся им измене возобладала. Историк В. Д. Поликарпов, анализируя материалы судебного заседания выездной сессии Ревтрибунала РСФСР по «делу» Думенко 5–6 мая 1920 г., обращает внимание на то, насколько ярко проявилось в нем полное беззаконие, скрытое под маской «революционной законности»[41]. 11 мая 1920 г. на окраине Ростова-на-Дону «первая шашка Республики» Борис Думенко был расстрелян.

Революционный «суд» пришел на помощь и при устранении еще одного «конкурента» Буденного – командующего 2-й конной армией Ф. К. Миронова. Назначенный инспектором кавалерии Красной армии, Филипп Кузьмич был в феврале 1921 г. арестован по вздорному обвинению в подготовке антисоветского восстания и заключен в Бутырскую тюрьму. Никаких реальных доказательств вины Миронова не было, и тогда с героем расправились по-бандитски. Во время прогулки по тюремному двору талантливый военачальник был застрелен одним из охранников.

Семен Михайлович не постеснялся присвоить заслуги 2-й конной в изгнании из Крыма Врангеля[42]. Маршал на свою беду запамятовал, что сам же по горячим следам событий 16 ноября 1920 г. подписал вместе с Ворошиловым и Блюхером телеграмму в Москву, из которой следовало, что окончательно принудила противника «паническим бегством очистить Крым» именно 2-я конная, а 1-я следовала за ней на расстоянии суточного перехода.

В 1960 г. Военная коллегия Верховного суда СССР реабилитировала Миронова. В 1964 г. был отменен и приговор в отношении Думенко за отсутствием в его действиях состава преступления. Спасая свою репутацию кавалериста № 1, Буденный попытался оказать давление на Главную военную прокуратуру, одернуть историков и архивистов, взявшихся восстанавливать доброе имя репрессированных военачальников. После этих попыток повторно дискредитировать реабилитированных военачальников даже союзникам Семена Михайловича стало ясно, что престарелый маршал борется совсем не за историческую правду. Его страшила перспектива появления на белый свет истины о людях, заслуги которых он приписал себе.

Мы, однако, на целых полвека забежали вперед. В начале января 1920 г. 1-я конная, очистив Донбасс от белых, вошла в Ростов-на-Дону. Здесь она задержалась на полтора месяца, не в силах после форсирования Дона с ходу захватить Батайск и выйти на оперативный простор. Воспользовавшись десятидневной паузой, деникинцы закрепились на линии Азов – Батайск – Ольгинская и до конца февраля успешно срывали попытки красных преодолеть сильно заболоченную пойму Дона. В литературе этот эпизод получил специальное название «Батайская пробка».

Причину задержки с выполнением директивы вышестоящего командования по преследованию противника Буденный в мемуарах объяснял «оттепелью, сильными туманами, ненадежностью льда и отсутствием достаточных для армии переправ через Дон»[43]. Все эти неблагоприятные факторы присутствовали, но главной причиной стало, как свидетельствуют документы, все же другое. «Пребывание частей войск в Ростове, Нахичевани и Новочеркасске и больших станциях с огромными запасами вина сыграло большую роль в отношении боеспособности войск, – докладывали главкому С. С. Каменеву командующий Юго-Восточным (с 16 января – Кавказским) фронтом В. И. Шорин и член РВС В. А. Трифонов. – В особенности это отразилось на Конной армии, где большинство предавалось пьянству, грабежу и насилиям в городах Ростове и Нахичевани. Наступившая в это время оттепель и появление на поверхности льда воды дало войскам как бы законную причину на обречение себя к бездействию и топтанию на месте»[44].

Срывался замысел Главного командования РККА, который состоял в том, чтобы силами войск Южного и Юго-Восточного фронтов продолжить энергичное и согласованное наступление на юг для окончательного разгрома отступавших на Кавказ деникинских войск. На этом фоне между РВС 1-й конной и командованием фронтом возник острый конфликт. Буденный, Ворошилов и Щаденко направили Троцкому и Сталину телеграмму, в которой протестовали против обвинений Шорина в том, что Конармия «утопила свою боевую славу в ростовских винных подвалах», и возлагали на него ответственность за то, что «Конармия тонет и гибнет в батайских болотах».

В конце концов, главком С. С. Каменев, учитывая, что атаки через пойму Дона не давали результата, приказал перебросить 1-ю конную армию выше по течению реки Дон, чтобы там осуществить переправу и нанести удар во фланг батайской группировке белых. Однако и эта попытка в конце января сорвалась.

Задачу пробить «Батайскую пробку» была возложена на 8-ю армию, а 1-я конная новым командующим Кавказским фронтом Тухачевским была перенацелена на Тихорецкую для удара в стык Донской и Кубанской армий Деникина. Решающее сражение с главными силами противника произошло в конце февраля – начале марта в районе станицы Егорлыкская. С обеих сторон в нем принимало участие свыше 40 тыс. всадников, а также стрелковые части.

Белые потерпели тяжелое поражение. Остатки деникинских частей в беспорядке отступали. В середине марта армия Буденного в районе Усть-Лабинской разгромила казачий корпус Султан-Гирея, а 22 марта вступила в Майкоп – центр нефтяных промыслов. Овладением Майкопа закончились крупные операции на Северном Кавказе.

Уже в начале апреля 1920 г. 1-я конная армия походным порядком направилась на запад к советско-польской границе. 2 мая, пройдя две с половиной тысячи километров, она в количестве 18 тыс. сабель сосредоточилась в районе Умани. С ее прибытием состав Юго-Западного фронта (командующий А. И. Егоров) увеличился в 1,5 раза, а кавалерии – сразу в 4 раза. Это позволило советским войскам перейти в наступление. После успешного прорыва польской обороны и продвижения вглубь тылов противника центр тяжести боев переместился с северо-западного, луцкого, направления на юг в район Дубно – Кременец – Броды. 22 июля командующий фронтом поставил перед 1-й конной армией задачу, окончательно разгромив дубно-кременецкую группу противника, стремительным рейдом овладеть не позднее 29 июля районом Львов – Рава-Русская.

Однако уже 2 августа РВС 1-й конной вынужден был поставить в известность штаб фронта, что не сможет взять Львов и к 6 августа из-за крайнего переутомления личного состава и лошадей. Действительность оказалась еще более прозаической: лишь 19 августа передовые части армии оказались в 8–10 километрах от города.

К этому времени резко обострилась обстановка под Варшавой. Встал вопрос о переброске объединения Буденного на помощь войскам Западного фронта. После обсуждения на Политбюро ЦК РКП(б) 21 августа армия снялась из-под Львова и повернула на север в направлении Замостье – Новоград-Волынский. Однако было уже поздно, положение под Варшавой поправить не удалось. Советские войска отступали.

Командующий Западным фронтом Тухачевский принял решение отвести 1-ю конную армию в район Кременчуга, откуда после отдыха конники должны были совершить переход на Южный фронт для борьбы против Врангеля. Отвод из-под Львова, взятие которого конармейцы считали делом предрешенным и потому говорили о нем как об украденной победе, большие людские потери, слабая борьба за дисциплину разом подорвали и без того не очень устойчивое моральное состояние 1-й конной. Обычными стали случаи перехода личного состава на сторону врага и дезертирство (за один только октябрь строй покинули около 1200 бойцов), мародерство, грабежи, антисемитские погромы. По оценкам историков, армия буквально в считанные дни оказалась «на грани катастрофы».

Переломить ситуацию удалось лишь самыми жестокими мерами. Особенно разложившаяся 6-я кавдивизия была расформирована, ее начальник И. Р. Апанасенко (будущий генерал армии), командиры 1-й и 2-й бригад В. И. Книга и К. Н. Анисимов, два комполка преданы суду ревтрибунала. За преступления были расстреляны около 400 конармейцев.

Но настоящий порядок так и не был наведен, грабежи и погромы сопровождали 1-ю конную и в пути, и по прибытии на Южный фронт. В связи со сложившейся обстановкой командующий фронтом М. В. Фрунзе в письме В. И. Ленину просил обратить особое внимание на «необходимость принятия срочных мер по приведению в порядок в политическом отношении 1-й конной армии». «Полагаю, – писал он, – что в лице ее мы имеем большую угрозу для нашего спокойствия в ближайшем будущем»[45].

Поскольку «крестным отцом» 1-й конной выступал Сталин, ни Буденный, ни Ворошилов не только не понесли никакой ответственности, но, наоборот, надежно вошли в кадровую обойму будущего вождя.

В сентябре 1923 г. Семен Михайлович получил назначение помощником главкома по кавалерии. Он также возглавил инспекцию кавалерии РККА, стал членом Реввоенсовета СССР. Вместе с Ворошиловым Сталин активно использовал его в противостоянии с Троцким. Борьба увенчалась успехом: январский пленум ЦК РКП(б) в 1925 г. признал невозможным дальнейшее пребывание Л. Д. Троцкого на постах наркомвоенмора и председателя РВС. К концу года эти же вакансии открылись вновь: ставший было наркомом М. В. Фрунзе умер во время операции. Военное ведомство возглавил Ворошилов.

После этого участие Буденного в политических акциях стало усиливаться. В острой борьбе с антисталинскими оппозициями, постоянно сотрясавшей партию, бывший командующий 1-й конной сразу и навсегда избрал сторону вождя. Это отразилось на его номенклатурном положении: в 1934 г. Буденный стал кандидатом, а в 1939 г. – членом ЦК, пребывая там до 1952 г. С 1-го же созыва в 1937 г. он попал в состав Президиума ВЦИК (позднее – Верховный Совет СССР).

Буденный рос и по военной линии. В 1934 г. он стал членом Военного совета при Наркомате обороны, а в 1935 г. был удостоен высшего воинского звания «Маршал Советского Союза». В июле 1937 г. стал командующим войсками Московского военного округа. Назначение, осуществленное сразу после суда над группой Тухачевского, было более чем знаковым: в столичном округе Сталину требовался абсолютно преданный ему руководитель.

Тем более что Семен Михайлович выдержал испытание на верность вождю, будучи включен в число судей на процессе Тухачевского и других военачальников. Достоянием гласности стала его докладная записка Сталину от 26 июня 1937 г., в которой автор, не ограничиваясь освещением хода судебного процесса, излагал «хозяину» личные впечатления, бывшие, разумеется, не в пользу подсудимых. В уничижительном духе характеризуя последнее слово подсудимых Тухачевского, Якира, Уборевича, Путны, Фельдмана и других, маршал-судья резюмировал: «Подсудимые, хотя и заявили о том, что они пораженческого плана германскому генштабу не успели передать, я же считаю, что план поражения красных армий, может быть не столь подробный, все же германской разведке был передан»[46].

Чужая душа – потемки. Что заставляло Буденного пинать уже расстрелянных? Давняя неприязнь к «шибко умным» Тухачевскому, Уборевичу и их товарищам, с которыми у первоконников было острое противостояние? Желание уверить вождя, что в его преданности можно не сомневаться? Стремление опровергнуть показания против самого себя?

Маршал вряд ли сомневался в их наличии, учитывая масштабы арестов. И это было действительно так. Арестованных по делу о «военно-фашистском заговоре» А. И. Егорова, П. Е. Дыбенко, М. К. Левандовского, Н. Д. Каширина, М. Д. Великанова, А. И. Седякина на допросах вынудили показать, что Буденный является членом руководства антисоветской организации правых в РККА и возглавляет антисоветские формирования в коннице Красной армии и среди казачества. Выходец с Дона, он, по версии следствия, должен был выступить в качестве «руководителя антисоветского подполья среди казачества… могущего возглавить антисоветское восстание, опирающееся на антисоветские казачьи кадры».

В начале 1938 г. о показаниях, имеющихся против него, Семен Михайлович узнал из уст Сталина. 22 января на совещании высших командиров Красной армии генеральный секретарь ЦК заявил о существовании в РККА ряда группировок. Он прямо дал понять, кого имеет в виду – Дыбенко, Егорова и Буденного, которые-де недовольны тем, что их мало выдвигают. От упомянутых лиц он потребовал покончить с групповщиной. Правда, дожидаться не стал. Вскоре и Дыбенко, и Егоров были арестованы. На свободе остался лишь Буденный, которого вождь по одному ему известным причинам решил пощадить. Что ж, лихой конник всеми своими действиями доказал, что подозревают его напрасно.

К показаниям расстрелянных военачальников против Семена Михайловича органы госбезопасности вернулись в июле 1941 г., когда первый заместитель наркома обороны «Маршал Советского Союза» С. М. Буденный уже был главнокомандующим юго-западным стратегическим направлением и пытался отразить наступление немецких войск на Киев. Правда, эта превентивная мера коснулась и других высших военачальников. Справка, составленная 3-м управлением НКО СССР для наркома внутренних дел Л. П. Берии, очевидно, ждала своего часа, если бы верховной власти потребовались кандидаты для примерной кары в случае поражения. К счастью для Буденного, очередь для компрометирующих его материалов так и не наступила.

Великая Отечественная война лично для маршала стала серьезным испытанием его полководческих качеств. Прямо скажем, лавров в ходе нее Семен Михайлович не снискал, хотя и занимал в первые два года войны крупные командные должности – был членом Ставки ВГК, командовал юго-западным и северо-кавказским стратегическими направлениями, Резервным и Северо-Кавказским фронтами.

По мнению Г. К. Жукова, Буденный оказался среди тех совершенно не подготовленных к руководству фронтами людей (генералы Черевиченко, Тюленев, Рябышев, маршал Тимошенко), «которые проваливали одно дело за другим».

В подтверждение слов маститого полководца, как нам кажется, достаточно сослаться на явно провальное руководство Буденным войсками Резервного фронта в сентябре – начале октября 1941 г. К исходу 6 октября значительная часть войск Резервного и Западного (командующий генерал И. С. Конев) фронтов была окружена западнее Вязьмы. Сложившуюся критическую ситуацию маршал Жуков оценивал следующим образом: «К исходу 7 октября все пути на Москву, по существу, были открыты».

Вполне закономерно, что маршал Буденный был снят с поста командующего. 10 октября Резервный фронт был слит с Западным, и во главе единого Западного фронта был поставлен Жуков. По словам Георгия Константиновича, Буденный и Конев (также отстраненный от командования) оставили ему всего два полка. Иначе говоря, фронт, оборонявший столицу, Жукову пришлось формировать заново.

Весной – летом 1942 г. Семен Михайлович возглавлял северо-кавказское направление, а затем командовал Северо-Кавказским фронтом. «В этот трудный для нашей страны период энергия и талант С. М. Буденного сыграли значительную роль. Несколько месяцев войска Северо-Кавказского фронта под его командованием сдерживали натиск врага, облегчая тем самым положение наших войск, сражавшихся под Сталинградом. В предгорьях Главного Кавказского хребта фашисты вынуждены были перейти к обороне. Им так и не удалось прорваться к бакинской нефти, в Закавказье»[47]. В этих словах Маршала Советского Союза А. А. Гречко – дань уважения своему первому командарму и видному полководцу Гражданской войны. Но они не могут скрыть того становившегося все более явным факта, что Семен Михайлович не поспевал за требованиями современной войны, не обладал качествами, позволявшими уверенно управлять крупными оперативно-стратегическими объединениями в крайне сложной обстановке битвы за Кавказ.

В мае 1943 г. маршал Буденный занял пост командующего кавалерией Красной армией – прямо скажем, не очень заметный, учитывая ограниченную роль кавалерии в войне моторов. В этой должности он пребывал до мая 1953 г., затем около года был инспектором кавалерии, после чего по возрасту перешел в распоряжение министра обороны.

Все свои три звезды Героя Советского Союза он обрел много лет спустя после окончания сражений (1 февраля 1958 г., 24 апреля 1963 г., 22 февраля 1968 г.). Кроме того, был награжден восемью орденами Ленина, шестью – Красного Знамени, орденом Суворова I степени, трижды удостоился почетного оружия – шашки с орденом Красного Знамени на эфесе, маузера с орденом Красного Знамени на рукоятке, шашки с золотым изображением Государственного герба СССР. Большинство наград стало данью его активному участию в боях за советскую власть в 1918–1920 гг. Великая Отечественная же указала на истинную цену полководческих качеств Буденного, как, впрочем, и других рубак, чей звездный час пришелся на войну Гражданскую.

Из банкиров – в военные министры и маршалы: такой путь в течение всего нескольких лет прошел по воле Сталина Н. А. Булганин. И это при среднем образовании и весьма скромных профессиональных достоинствах.

Поначалу ничто не предвещало такой завидной карьеры. За два десятилетия между Гражданской и Великой Отечественной войнами Николай Александрович успел сменить немало мест работы: трудился и во Всероссийской чрезвычайной комиссии, и в Высшем совете народного хозяйства, был директором Московского электрозавода, с 1931 по 1937 г. возглавлял Московский совет депутатов трудящихся. В 1935 г. первым секретарем Московского горкома партии стал Н. С. Хрущев, после чего эти два руководителя шли рядом до 1958 г., когда Булганин был главой Советского правительства, а Хрущев – главой КПСС.

В те же годы Булганин познакомился с И. В. Сталиным. Как вспоминал Хрущев, вождь часто приглашал их с тогдашним столичным мэром, при этом всегда шутил: «Приходите обедать, отцы города». Булганин как-то сказал коллеге: мол, приглашают тебя в гости, там поят, кормят, а потом и не знаешь, сам ли поедешь к себе домой или тебя отвезут куда-нибудь и посадят. Надо ли после этого удивляться, что, получив очередное указание, «отцы города» без рассуждений, неотложно брались за выполнение поручений вождя.

Николай Александрович демонстрировал не только высокую исполнительность, но и личную преданность вождю. Он с готовностью подключился к славословию Сталина. Доклад генсека на XVII съезде партии в 1934 г. он назвал – ни много ни мало – «гениальным», а решающим условием роста и развития Москвы – «исключительную помощь, которая оказывалась Москве на протяжении всех истекших лет нашей партией, ее Центральным комитетом и в первую очередь товарищем Сталиным».

Путь наверх Булганину, как и многим функционерам, открыли массовые расправы с партийными, советскими и хозяйственными кадрами. Одним из первых арестовали и расстреляли председателя Совнаркома РСФСР Д. Е. Сулимова. На освободившееся место в июле 1937 г. и был рекомендован Булганин. А через год с небольшим Николай Александрович получил новое назначение – председателя правления Госбанка СССР, имея при этом за плечами всего лишь реальное училище. Одновременно он стал одним из заместителей председателя СНК СССР (и был им до мая 1944 г.). В мае 1940 г. главой Советского правительства стал сам Сталин, это сделало контакты Булганина с вождем более регулярными и доверительными.

С началом Великой Отечественной войны главный банкир страны сразу получил воинское звание «генерал-лейтенант» и стал членом военного совета западного стратегического направления, а позднее и Западного фронта. Примеров таких кадровых коллизий, когда в число руководителей оперативно-стратегических объединений назначались люди сугубо гражданские, не служившие в армии, не имевшие профессионального образования, немало.

С одной стороны, когда на должности членов военных советов назначались такие деятели, как Н. С. Хрущев, Л. М. Каганович, А. А. Жданов, Н. А. Булганин – крупные партийные и советские работники, члены ЦК, а то и Политбюро ЦК, они в силу своего политического положения приобретали на фронте дополнительный авторитет. От этого в определенной мере выигрывали и фронтовые дела, учитывая возможности названных лиц, более значительные, чем у их коллег, по выбиванию у различных ведомств дополнительных ресурсов.

Вот лишь один пример. В разгар Московской битвы Булганин обратился к В. П. Пронину, в свое время сменившему его на посту председателя Моссовета, с предложением подключить к решению одной фронтовой проблемы… столичный трест по передвижке зданий. Имевшийся в тресте опыт потребовался для вызволения из болот застрявших танков и другой тяжелой техники. Москвичи пришли воинам на помощь, в результате в обороне столицы приняла участие почти тысяча «незапланированных» боевых машин.

Но другой стороной медали был полный военный непрофессионализм Булганина и таких, как он, карьерных советско-партийных работников. Генерал-полковник В. М. Шатилов вспоминал, что член военного совета фронта не мог даже самостоятельно нанести на свою рабочую карту готовые данные о расположении наших и немецких войск. А ведь по существовавшему положению Николай Александрович должен был участвовать в разработке важнейших документов, связанных с планированием, организацией и обеспечением боевых действий, без его подписи не вступал в силу ни один приказ командующего, не могло считаться действительным донесение в Ставку Верховного главнокомандования. Так неужели нельзя было подобрать на такой пост более квалифицированного генерала?

Наверняка можно, но у Сталина были свои резоны. Дело в том, что главная, хотя и неписаная функция членов военных советов состояла в надзоре за командующими и другими высшими должностными лицами фронтов и докладах об их политическом облике генеральному секретарю ЦК. По существу была воспроизведена ситуация периода Гражданской войны, но тогда комиссары ставились над командирами, бывшими в большинстве случаев военспецами, то есть классово чуждыми. Теперь же контролеры приставлялись к командным кадрам, воспитанным в родной Красной армии. Такое недоверие к командующим и командирам не только было оскорбительным, но на практике способствовало утверждению вредного дуализма в руководстве войсками и подрыву тем самым основополагающего для любой армии принципа единоначалия.

Характерно, что осуществленный осенью 1942 г. переход к единоначалию нисколько не затронул этой системы, а в определенной степени даже закрепил ее. С точки зрения политической верхушки страны, ни должностное положение командующего-единоначальника, ни заслуги, какими бы большими они ни были, ни членство в ВКП(б) не освобождали его от надзора со стороны руководства партии. Усердие членов военных советов в исполнении этой функции, реализуемой главным образом путем личных докладов на имя И. В. Сталина, весьма поощрялось. Булганин, судя по всему, неплохо справлялся с этим делом, ибо его положение ни разу за всю войну не пошатнулось.

В октябре 1941 г. командующим войсками Западного фронта стал Г. К. Жуков. Выдающийся полководец позднее так оценивал своего члена военного совета: «Булганин очень плохо знал военное дело и, конечно, ничего не смыслил в оперативно-стратегических вопросах. Но, будучи человеком интуитивно развитым, хитрым, он сумел подойти к Сталину и втесаться к нему в доверие»[48].

Кому-то этот вывод может показаться излишне запальчивым, продиктованным тем, что у этих двух человек отношения не сложились с самого начала. Но вся дальнейшая военная биография Булганина подтверждает правоту Жукова.

Верховный главнокомандующий никогда не ставил вопрос о равной ответственности командующего и члена военного совета. В октябре 1941 г., когда большая часть войск Западного фронта оказалась в окружении в районе Вязьмы, командующий генерал-полковник И. С. Конев был отстранен от должности, и ему грозила судьба первого командующего фронтом генерала армии Д. Г. Павлова, расстрелянного 22 июля 1941 г. Ивану Степановичу удалось избежать расправы лишь благодаря заступничеству Г. К. Жукова, вступившего в должность командующего фронтом. А что же Булганин? Он остался на своем месте.

С Коневым они вновь встретились на том же Западном фронте, когда в августе 1942 г. уже Иван Степанович сменил Жукова на посту командующего. Конев и до того был невысокого мнения о члене военного совета, оно еще более окрепло после случая с донесением Булганина Сталину о генерал-лейтенанте артиллерии И. П. Камере.

Дело в том, что в конце августа 1942 г. вождь благословил публикацию в «Правде» пьесы Александра Корнейчука «Фронт». Ее сюжет заключался в столкновении нового поколения образованных в военном отношении военачальников со стариками-ретроградами. Непосвященные лишь поражались, подходящее ли время – в разгаре было Сталинградское сражение – выбрано для подобного рода публикаций? Многие (среди них были маршал С. К. Тимошенко, генерал И. С. Конев и другие) были убеждены, что публикация пьесы, рисующей обстановку невежества, самодурства, самодовольства в штабе фронта, является несвоевременной и даже ошибочной. Они не знали, что Сталин лично распорядился опубликовать пьесу, при этом внес в текст существенные поправки, усиливающие удар по тем военачальникам, которые, подобно главному персонажу генералу Горлову, уповают на опыт Гражданской войны и не желают учиться воевать по-современному. За последними вождь стремился утвердить в общественном мнении ответственность за тяжелые поражения первого периода войны.

Получив отрицательные отзывы некоторых полководцев, Сталин, как рассказывал маршал Конев писателю К. М. Симонову, дал указание всем членам военных советов фронтов опросить высший командный состав, какого они мнения о пьесе Корнейчука. «Булганин, – сообщил маршал, – разговаривал у нас на фронте с командующим артиллерией Западного фронта генералом Камерой. Тот ему резанул со всей прямотой: “Я бы не знаю, что сделал с этим писателем, который написал эту пьесу. Это безобразная пьеса, я бы с ним разделался за такую пьесу”. Ну, это, разумеется, пошло в донесение, этот разговор с Камерой».

В очередной его приезд в Москву, продолжал Конев, Сталин стал выяснять у него, что Камера за человек. «Пришлось долго убеждать его, что это хороший, сильный командующий артиллерией фронта с большими заслугами в прошлом, таким образом отстаивать Камеру. Это удалось сделать, но, повернись все немного по-другому, отзыв о пьесе Корнейчука мог ему дорого обойтись»[49].

За такую вот услужливость, за готовность потрафить любым слабостям вождя и недолюбливали Булганина, как и некоторых других членов военного совета. Но именно эти качества и гарантировали устойчивость Николая Александровича в занимаемой должности.

Он оставался на своем месте, хотя командующих периодически снимали. Зимой 1943 г. эта участь постигла Конева. У командующего состоялся острый разговор со Сталиным, потребовавшим развивать наступление. Когда Иван Степанович заявил, что для этого нет необходимых сил и средств, а перед фронтом сосредоточены отборные немецкие (а не их союзников, как против удачно действовавшего по соседству Воронежского фронта) войска, в ответ он услышал: «Ну, конечно, вы не можете. Перед вами, конечно, особый противник». А через 24 часа пришла директива Ставки о снятии Конева с должности, «как не справившегося с обязанностями командующего».

«У меня, – пишет маршал Конев, – сложилось впечатление, что мое снятие с фронта не было прямым следствием разговора со Сталиным. Этот разговор и мое несогласие были, что называется, последней каплей. Очевидно, решение Сталина было результатом необъективных донесений и устных докладов со стороны Булганина, с которым у меня к тому времени сложились довольно трудные отношения. Сначала, когда я вступил в командование фронтом, он действовал в рамках обязанностей члена военного совета, но последнее время пытался вмешиваться в непосредственное руководство операциями, недостаточно разбираясь для этого в военном деле. Я некоторое время терпел, проходил мимо попыток действовать подобным образом, но в конце концов у нас с ним произошел крупный разговор, видимо, не оставшийся для меня без последствий»[50].

Догадка Ивана Степановича о причастности Булганина к его освобождению от должности получила подтверждение довольно скоро. В том же, 1943 г. Сталин провел совещание с членами военных советов фронтов, где специально рассматривались вопросы, связанные с их взаимоотношениями с командованием фронтами. Верховный признал ошибочность снятия Конева с должности, а этот случай привел как пример неправильного отношения члена военного совета к командующему.

Но дело было сделано. На смену Коневу на Западном фронте пришел бывший начальник штаба фронта генерал армии В. Д. Соколовский. Именно этому фронтовому руководству 3 августа 1943 г., накануне Смоленской наступательной операции, довелось принимать у себя Верховного главнокомандующего в ходе его единственного за всю войну выезда в действующую армию.

Состоявшийся разговор был очень кратким. По воспоминаниям участника встречи Главного маршала артиллерии Н. Н. Воронова, вождь даже толком не выслушал доклад Соколовского и ограничился лишь несколькими указаниями общего характера. Так и осталось неясным, зачем потребовался этот секретный выезд Верховного в Юхнов, городок, далеко отстоявший от фронта. Ничего стоящего его внимания Верховный увидеть здесь не мог, а связаться с фронтами оттуда было куда сложнее, чем из Москвы.

А вот в изложении Булганина эта картина выписана буквально эпическими красками: «Товарищ Сталин лично руководил всем ходом каждой операции… Для проверки на месте готовности войск к проведению назначенной операции товарищ Сталин лично выезжал на фронты. Перед началом Смоленской операции он прибыл на Западный фронт. Товарищ Сталин по прибытии на командный пункт фронта проверил готовность командования фронта и войск к операции, дал исчерпывающие и предельно ясные указания по расстановке сил, обеспечению их авиацией, танками, артиллерией и всеми другими средствами усиления и снабжения»[51]. Что ж, не зря маршал Жуков величал Николая Александровича «идолопоклонником»…

На посту члена военного совета Западного фронта Булганин находился до декабря 1943 г. Некоторые детали его деятельности в связке с командующим генералом армии В. Д. Соколовским были позднее вскрыты комиссией Ставки ВГК во главе с членом ГКО Г. М. Маленковым, которая работала в штабе фронта в апреле 1944 г. и выясняла причины неудач в наступательных операциях конца 1943 г. – начала 1944 г.

По заключению комиссии Маленкова такое положение стало результатом неудовлетворительного руководства со стороны командующего фронтом Соколовского, бывшего и действовавшего членов военного совета генерал-лейтенанта Н. А. Булганина и генерал-лейтенанта Л. З. Мехлиса. «Командование Западным фронтом зазналось, критически к своим недостаткам и ошибкам не относилось и не относится… Тт. Соколовский и Булганин прежде всего несут ответственность за то, что на Западном фронте не было должного воспитания командных кадров в духе правдивости и непримиримости к недостаткам».

В итоге Соколовский лишился должности командующего фронтом. Булганину, за несколько месяцев до этого покинувшему фронт, приказом Ставки ВГК от 12 апреля 1944 г. был объявлен выговор за то, что он, будучи длительное время членом военного совета Западного фронта, не докладывал Ставке о наличии крупных недостатков.

К этому времени Николай Александрович уже четыре месяца трудился на 2-м Прибалтийском фронте. Так случилось, что в том же апреле 1944 г. Сталин решил разобраться и с командованием этого фронта. Как отмечалось в постановлении ГКО, ни одна из операций, проведенных с октября 1943 г. по апрель 1944 г., когда фронтом командовал генерал армии М. М. Попов, существенных результатов не дала, и фронт своих задач не выполнил, несмотря на превосходство в силах над противником и затрату большого количества боеприпасов. В итоге ГКО постановил снять Попова с должности командующего и снизить его в звании до генерал-полковника, а Булганина отстранить от должности члена военного совета 2-го Прибалтийского фронта как «не справившегося со своими обязанностями».

Итак, в течение одного месяца Булганин получил два взыскания. Но уже в мае он пошел на повышение, став членом военного совета одного из основных фронтов – 1-го Белорусского, которым командовал генерал армии К. К. Рокоссовский. Блестящее осуществление операции «Багратион» принесло Константину Константиновичу погоны Маршала Советского Союза, а Николаю Александровичу – еще более значительный служебный рост. Сталин, дважды в течение апреля 1944 г. наказавший Булганина за плохую работу, в ноябре того же года выдвинул его заместителем наркома обороны (то есть своим собственным заместителем) и членом ГКО, а чуть позднее (в феврале 1945 г.) и членом Ставки Верховного главнокомандования. Добавим: на протяжении того же 1944 г. Булганин получил и два новых воинских звания, став из генерал-лейтенанта генералом армии. Парадокс? Совсем нет. На самом деле – кадровая политика с дальним, но негодным прицелом: Сталин загодя формировал группу политиков в погонах, которые должны были стать противовесом набиравшим все больший авторитет маршалам, карьерным военным.

Обратим внимание: политработник Булганин удостоен в 1943–1945 гг. четырех полководческих орденов – Суворова (I и II степени) и двух орденов Кутузова I степени. Такой коллекции не имели и многие полководцы.

Вовсе не случайно – вождь случайностей обычно не допускал – своей правой рукой в военном ведомстве по окончании войны Сталин сделал не Жукова, Василевского, Рокоссовского, Говорова, Конева, а именно Булганина. А когда в марте 1947 г. вождь сложил с себя полномочия министра Вооруженных сил, его преемником опять-таки стал Булганин.

Жуков писал по поводу такой кадровой политики: «Конечно, Сталин понимал, что это далеко не находка для Вооруженных сил, но ему он нужен был как ловкий дипломат и беспрекословный его идолопоклонник. Сталин знал, что Булганин лично для него может пойти на все»[52].

В самом деле: вождь боялся назначать на ключевые должности прославленных полководцев, которые за время войны получили всенародную известность, почувствовали свою силу, стали более независимы. А вождю требовались беспрекословные исполнители и, как ни печально, «идолопоклонники».

Как заместитель наркома обороны Сталина Булганин в марте 1946 г. подготовил проект послевоенного переустройства управления Вооруженными силами. Характерно, что места для Г. К. Жукова в руководящих структурах ВС он не нашел. Нонсенс, на что обратил внимание даже Сталин, ревниво относившийся к полководческой славе Георгия Константиновича. По предложению вождя Жуков занял пост главнокомандующего Сухопутными войсками.

Одновременно Булганин представил Сталину проект положения о Наркомате обороны. У Жукова, который принял участие в обсуждении проекта, возникло серьезное возражение. Получалось, что главкомы в практических делах должны были иметь дело не с самим наркомом, а с его первым заместителем. На возражения полководца заместитель наркома ответил, мол, нарком (Сталин) и без того перегружен партийными и государственными делами.

Сталину же Николай Александрович доложил: «Жуков – Маршал Советского Союза и не хочет подчиняться мне – генералу». Его тонкий расчет оправдался: 3 ноября 1947 г. вождь уравнял выдающегося чиновника с выдающимся полководцем, присвоив Булганину звание «Маршал Советского Союза».

Система серости и безынициативности могла существовать не только за счет выдвижения посредственностей, но и при подавлении действительно честных и талантливых людей. А вот здесь-то «тишайшим» вполне доставало и напора, и агрессивности. Известно, что почти сразу после войны Г. К. Жуков был подвергнут опале. Сталинское окружение чутко уловило ревнивое раздражение диктатора по поводу невиданной популярности лучшего полководца Второй мировой войны. И тут же включилось в охоту на маршала Победы. Не обошлось без участия Булганина.

На заседании Высшего военного совета в июне 1946 г., на котором рассматривалось «дело» Жукова, заместитель министра Вооруженных сил вплел свой голос в обвинительный хор. Он наряду с Молотовым и Берией критиковал полководца за покушение на святая святых: тот, видите ли, зазнался, не испытывает благодарности к Сталину за его хорошее отношение к полководцу, не хочет считаться с авторитетом Политбюро ЦК и лично со сталинским авторитетом, словом, маршала надо основательно «одернуть» и «поставить на место». Жукова спасло заступничество его боевых товарищей, отделался он сравнительно легко, оставив пост главкома Сухопутных войск и отправившись командовать Одесским военным округом.

Забегая вперед, скажем, что огромный опыт закулисной борьбы, бюрократических уловок и интриг помог Булганину – не в пример тому же Жукову – преуспеть в сталинском, а затем и хрущевском окружении. Уйдя в 1949 г. с поста министра Вооруженных сил на повышение в Совет министров, он вернулся на этот пост (министра обороны) сразу после смерти Сталина и в свои заместители заполучил… Жукова. Увы, это была нередкая в Советской армии картина, когда у руля находился невежда в погонах с маршальскими звездами, а подлинный профессионал был у него на подхвате.

Читатель может заподозрить автора в предвзятости. В самом деле, не к одним же интригам и лести сводилась деятельность заместителя наркома обороны, а затем министра Вооруженных сил. Но, с другой стороны, как мог проявить себя человек, не имевший должного образования, дилетант в военных делах, не обладавший в среде профессионалов авторитетом?

После войны значительными темпами шло сокращение армии и флота (с 11,4 млн человек в 1945 г. численность ВС уменьшилась до 2,8 млн в 1948 г.), Вооруженные силы меняли свою структуру, оснащались новыми видами оружия и техники. Дело двигалось (подчас вопреки интригам политиканов) усилиями и энтузиазмом, умом и волей профессионалов, в том числе и рядовых исполнителей. Более или менее сносно руководить министерством Николаю Александровичу удавалось за счет труда профессионалов: его первым заместителем был выдающийся стратег маршал А. М. Василевский, а начальником Генерального штаба – генерал армии С. М. Штеменко. Флот возглавлял тоже непревзойденный профессионал – адмирал Н. Г. Кузнецов.

С кончиной в марте 1953 г. Сталина в верхушке партии и государства обострилась борьба за лидерство. Ее первой жертвой против ожидания оказался Л. П. Берия. В среде высших руководителей все прекрасно знали истинный облик этого человека и поэтому объединились, зная, что, пока он жив, никто из них не может быть спокоен за свою судьбу.

Свою роль в его устранении сыграл и Булганин. Именно он достиг предварительной договоренности со своим первым заместителем маршалом Г. К. Жуковым и генерал-полковником К. С. Москаленко, командующим войсками Московского района (округа) ПВО, об их личном участии в аресте Берии. Вооруженные военные были доставлены в Кремль в его служебной машине.

Пост министра обороны Булганин занимал одновременно с должностью первого заместителя председателя Совета министров СССР. Фактически военным ведомством руководил Г. К. Жуков. Еще одним первым заместителем министра был маршал А. М. Василевский. Начальником Генерального штаба – маршал В. Д. Соколовский. За счет таких вот профессионалов и удавалось руководить Министерством обороны.

А в 1955 г. Николай Александрович и вовсе оставил Министерство обороны. Наступил его звездный час: Н. С. Хрущев, низвергнув Г. М. Маленкова с поста главы правительства, провел назначение своего давнего, с 30-х годов, партнера по руководству Москвой. В ознаменование своего 60-летия Н. А. Булганин стал Героем Социалистического Труда (10 июня 1955 г.). Он имел также два ордена Ленина, орден Красного Знамени, ордена Суворова I и II степени, два ордена Кутузова I степени, два ордена Красной Звезды, а также семь орденов иностранных государств.

Но взлет к одному из высших государственных постов оказался непродолжительным. Поддержав «антипартийную группу» В. М. Молотова, Г. М. Маленкова и Л. М. Кагановича, которые воспротивились курсу Хрущева, он фактически предрешил свою отставку.

Тогда, в июне 1957 г., во многом благодаря твердой, бескомпромиссной позиции маршала Г. К. Жукова ультрасталинистам не удалось отстранить Хрущева от власти. Наоборот, они – заместители главы правительства Маленков, Каганович, Молотов, а также секретарь ЦК Д. Т. Шепилов – на пленуме ЦК были выведены из руководящих органов партии и освобождены от государственных постов.

Для Булганина на какое-то время было сделано исключение, хотя он и проявил, как отмечалось на пленуме, «политическую неустойчивость, выразившуюся в поддержке им на определенном этапе антипартийной фракционной группы». Но с учетом того, что в ходе пленума он покаялся и помог Хрущеву устранить оппонентов, ограничились объявлением главе правительства строгого выговора с предупреждением. Пожурили, но простили колебания и председателю Президиума Верховного Совета СССР К. Е. Ворошилову. Сделано это было для того, чтобы затушевать остроту и скрыть масштабы действительной оппозиции Хрущеву, возникшей в высших эшелонах власти, и тем самым поддержать его авторитет в массах.

Для Николая Александровича это была лишь передышка. Уже в марте следующего года он оставил должность председателя Совета министров и в течение неполных двух месяцев возглавлял правление Государственного банка СССР, а затем и вовсе был отправлен в провинцию – председателем Ставропольского совнархоза. Его вывели из состава Президиума ЦК, а в 1960 г. уволили на пенсию.

Еще 26 ноября 1958 г. указом Президиума Верховного Совета СССР Булганин был понижен в воинском звании до генерал-полковника и 30 декабря 1959 г. уволен с военной службы в отставку. Свои дни он доживал на подмосковной даче, скончался в феврале 1975 г.

Кто усомнится в том, каким мужественным человеком был маршал Василевский?! А и у него подчас наворачивались на глаза слезы.

В августе 1943 г. Александр Михайлович находился в армии генерала В. В. Глаголева в качестве представителя Ставки Верховного главнокомандования. Шло сражение за Донбасс, шло непросто, и потребовался личный выезд в боевые порядки. В штаб армии вернулись на рассвете, когда время обязательного ежедневного доклада в Москву уже прошло. Представителя Ставки ждала телеграмма Сталина: «Сейчас уже 3 часа 30 минут 17 августа, а Вы еще не изволили прислать в Ставку донесение об итогах операции за 16 августа и о Вашей оценке обстановки… Последний раз предупреждаю Вас, что в случае, если Вы хоть раз еще позволите забыть о своем долге перед Ставкой, Вы будете отстранены от должности начальника Генерального штаба и будете отозваны с фронта»[53].

Телеграмма, как вспоминал Василевский, потрясла его. Это был первый выговор за всю многолетнюю службу! И от кого – Верховного главнокомандующего. Тогда-то и появились невольные слезы обиды: его, маршала, отчитали, словно нерадивого школьника. А ведь казалось, что Верховный уважал и ценил Александра Михайловича, прислушивался к его мнению, даже лично контролировал его отдых. И вот такой оборот…

Через полчаса после отправки злополучной телеграммы Сталин, видимо, и сам почувствовал неловкость ситуации. Он позвонил первому заместителю начальника Генштаба генералу А. И. Антонову и приказал:

– Задержите то, что я вам продиктовал. Телеграмму Василевскому не отправлять.

– Уже отправлена, товарищ Сталин.

Теперь порицание получил собеседник Верховного:

– Не всегда нужно торопиться, товарищ Антонов…

Себя бы следовало упрекнуть Верховному… А Василевский – что ж, он, конечно, переживал после выговора, но дело для него всегда было важнее чувств и эмоций. А недостатка в делах, самых важных, неотложных, ответственных, он никогда не испытывал.

В свое время Александр Михайлович, будучи сыном священника, окончил Костромскую духовную семинарию. Но затем круто повернул свою жизнь, поступив в Алексеевское военное училище в Москве. В июне 1915 г., завершив учебу, младшим офицером пехотной роты ушел на фронт. Вскоре стал командиром роты, немало повоевал на Юго-Западном и Румынском фронтах. В мае – июле 1916 г. поручику Василевскому довелось непосредственно участвовать в знаменитом Брусиловском прорыве.

В Красной армии, куда Александр Михайлович был призван в апреле 1919 г., он прошел все ступени командирского становления: был помощником командира взвода, командиром роты, батальона. В должности помощника командира полка 11-й Петроградской дивизии в 1920 г. участвовал в войне с Польшей. Потом на протяжении восьми лет командовал стрелковым полком, пройдя отличную школу работы с людьми.

И все время учился. «Много получил я в результате чтения трудов видных русских военачальников и организаторов военного дела, знакомства с их биографиями, – вспоминал полководец. – Я серьезно изучал сочинения А. В. Суворова, М. И. Кутузова, Д. А. Милютина, М. Д. Скобелева. Я твердо усвоил некоторые истины, вычитанные в трудах названных выше авторов… Кое-какие тезисы я решил сделать твердым правилом на все время военной службы: “Поклоняться знамени”. “Служить Отечеству”. “Блюсти честь мундира”. “Близко общаться с подчиненными”. “Ставить службу выше личных дел”. “Не бояться самостоятельности”. “Действовать целеустремленно”»[54].

Опыт Гражданской войны, полученные знания он стремился как можно больше использовать в обучении и воспитании подчиненных. Учил их тому, что требовала современная война с учетом нараставшего технического оснащения армии и появления новых родов войск.

«Хорошо дисциплинирован и воински воспитан. Спокойный, положительный и глубоко вдумчивый человек. В служебной деятельности проявляет достаточную настойчивость и разумную инициативу. Обладает большой работоспособностью и выдержкой. Пользуется вполне заслуженным авторитетом. Военная подготовка хорошая. Хорошо знает тактику, стрелковое дело и хозяйство части… Должности командира полка вполне соответствует. Заслуживает продвижения в очередном порядке на должность начальника штаба дивизии» – так характеризовал Василевского его прямой начальник в аттестации за 1928 г.

На опытного, хорошо подготовленного командира полка обратили пристальное внимание. В мае 1931 г. он был переведен в Москву в только что сформированное Управление боевой подготовки РККА. А в 1936 г. попал на учебу во вновь основанную Академию Генерального штаба. Часть слушателей первого набора специальная комиссия Наркомата обороны наметила самостоятельно, без заявления с их стороны о желании учиться, в их числе оказался и Василевский.

О таком повороте в биографии он не пожалел. Много внимания уделял изучению основ стратегии, оперативного искусства, тактики общевойскового боя, современного вооружения. Именно в годы учебы в академии закладывался оперативно-стратегический кругозор будущего полководца, так блестяще проявленный им в годы войны.

Правда, Александр Михайлович проучился всего год, а затем, учитывая острый дефицит кадров, буквально выкошенных репрессиями, был в октябре 1937 г. назначен начальником отдела в Генеральный штаб. В мае 1940 г. получил повышение, став заместителем начальника Оперативного управления. Служба в Генштабе стала еще одной полезнейшей школой, определившей характер и стиль его последующей штабной и командной деятельности. Эта школа, как справедливо писал генерал армии С. П. Иванов, вошла в историю нашей армии как «шапошниковская», и заключалась она в практической работе непосредственно под руководством начальника Генерального штаба (май 1937 г. – август 1940 г., июль 1941 г. – май 1942 г.) маршала Б. М. Шапошникова. Василевский не только полностью усвоил его стиль, отличавшийся широтой взглядов и смелостью решений, прозорливостью и обстоятельностью, но в дальнейшем, когда сам стал руководителем Генштаба, обогатил его, принимая участие в разработке планов крупнейших стратегических операций и в их осуществлении непосредственно в войсках.

«Немногие люди оказали на меня такое сильное влияние и дали мне так много, как он, – с благодарностью отзывался Александр Михайлович о своем учителе. И добавлял: – На каждого из нас, кому выпало счастье работать и общаться с ним, он производил постоянное и неоценимое воздействие. И я всегда испытывал чувство гордости, когда Сталин, рассматривая тот или иной вопрос, говорил обо мне:

– А ну послушаем, что скажет нам шапошниковская школа!»[55]

Вся дальнейшая деятельность Василевского была главным образом связана с Генштабом. Но это вовсе не значит, что он был кабинетным затворником. Его по праву можно назвать уникальным военачальником, счастливо сочетавшим качества блестящего полководца (в полном смысле этого слова – как водящего войска в бой) и выдающегося штабного работника, глубокого военного мыслителя и масштабного организатора.

Будучи с 1 августа 1941 г. начальником Оперативного управления, заместителем, первым заместителем начальника ГШ, а с июня 1942 г. и до февраля 1945 г. – начальником Генерального штаба, Александр Михайлович из 34 месяцев войны лишь 12 работал непосредственно в Москве, а 22 – на фронтах, выполняя поручения Ставки Верховного главнокомандования.

Как начальник Генштаба он возглавлял планирование и подготовку всех крупнейших стратегических операций наших Вооруженных сил, решал кардинальные вопросы обеспечения фронтов людьми, техникой, вооружением.

Как представитель Ставки Верховного главнокомандования, успешно координировал действия фронтов и видов Вооруженных сил в Сталинградской и Курской битвах, при освобождении Донбасса, Крыма, Белоруссии, Прибалтики.

«Познакомившись со стилем и методами его работы непосредственно во фронтовых условиях, – писал маршал И. Х. Баграмян, – я убедился в его умении необыкновенно быстро ориентироваться в обстановке, глубоко анализировать решения, принятые фронтовым и армейским командованием, умело исправлять недостатки, а также выслушивать и принимать аргументированные соображения подчиненных. Александру Михайловичу были присущи большой такт, высокая культура и вместе с тем волевые качества, необходимые полководцу»[56].

Последнее заслуживает особого разговора. Еще в 1928 г. в аттестацию командира полка Василевского была вписана очень точная характеристика: «Выдержанный, с подчиненными тактичен». Бывают люди: спокойные от природы, невозмутимые, может, даже толстокожие. Не таким оказался Василевский. «Скажу откровенно, что не всегда легко было оставаться спокойным и не позволить себе повысить голоса, – писал он в мемуарах. – Но… сожмешь, бывало, до боли кулаки и смолчишь, удержишься от ругани и окрика. Умение вести себя в отношении подчиненных с достоинством – непременное качество советского военачальника»[57]. Неустанная работа над собой – вот истоки открытости, душевной доброты, большого такта маршала Василевского.

За подчиненных, коль был уверен в них на сто процентов, Александр Михайлович стоял горой. Когда в июле 1942 г. командующим Воронежским фронтом назначили его первого заместителя генерал-лейтенанта Н. Ф. Ватутина, на освободившееся место по рекомендации Василевского был выдвинут генерал-лейтенант А. И. Антонов. Но Сталин, даже согласившись на это назначение в декабре 1942 г., не сразу поверил и по достоинству оценил Антонова. И тому несколько месяцев пришлось утверждаться в глазах Верховного, выполняя ответственные задания в войсках. Василевский же, считая, что лучшей кандидатуры не найти, тащил на себе двойную ношу, работал и за себя, и за своего заместителя, пока Алексей Иннокентьевич проходил своеобразный испытательный срок.

Как-то, находясь в особо хорошем расположении духа, Сталин сказал: «Товарищ Василевский, вы вот массой войск руководите, и у вас это неплохо получается, а сами, наверное, и мухи не обидели…» Да, мягкость, деликатность Василевского были особого рода, они не мешали ему настойчиво и последовательно проводить в жизнь задуманное. И иногда по такому острию ножа проходил, что у самого дух захватывало.

Как известно, к середине декабря 1942 г. эпицентр Сталинградской битвы переместился в район Котельникова, где ослабленные соединения Сталинградского фронта вели тяжелое противоборство с мощным танковым клином Манштейна – Гота, пытавшимся деблокировать 6-ю армию Паулюса. Положение, по собственному признанию маршала, складывалось грозное, дело решали сутки-двое. Василевский позвонил Сталину и настойчиво попросил придать фронту 2-ю гвардейскую армию генерала Р. Я. Малиновского. Верховный с ходу и категорически отказал: армия предназначалась для наращивания удара в направлении Ростова-на-Дону с тем, чтобы отрезать не только окруженные под Сталинградом войска, но и всю кавказскую группировку немцев. Полководец еще и был обвинен в том, что он «вымогает» резервы Ставки на свои операционные направления.

Александр Михайлович хорошо понимал всю заманчивость плана Ставки, но критическая ситуация в районе Котельникова требовала переадресования армии Малиновского. Он аргументированно настаивал, но добился лишь обещания подумать.

Как события развивались дальше, маршал рассказал писателю К. М. Симонову: «В ожидании этого ответа я на свой страх и риск приказал Малиновскому начать движение частей армии в новый район, из которого она должна была действовать против Манштейна… Это приказание было дано поздно вечером, а ответа от Сталина еще не было».

Рисковал, ой как рисковал Александр Михайлович! Всю ночь в Ставке обсуждали его предложение, и положительный для него результат вовсе не был предрешен. Г. К. Жуков, например, считал, что даже если Паулюс вырвется из кольца, ущерб будет меньше, нежели тот, что последует в случае отказа от удара 2-й гвардейской армии на Ростов.

Бессонную ночь в непрекращающемся анализе обстановки провел и Василевский. Дважды за войну автомобиль, в котором находился Александр Михайлович, подрывался на мине, полководец на собственном горьком опыте познал, что такое авиакатастрофа. Но, наверное, и тогда не ощущал он такой боли и тревоги, как в ожидании ответа из Ставки. Вдруг не прислушаются к его мнению, откажут?

«А я ходил из угла в угол и ожидал, что мне ответят, потому что фактически я уже двинул армию, – вспоминал Василевский. – Наконец, в 5 часов утра Сталин позвонил мне и сказал злобно, раздраженно всего четыре слова:

– Черт с вами, берите!

И бросил трубку»[58].

Выходит, за деликатностью и тактом Василевского было нечто такое, перед чем спасовал даже всемогущий вождь. Думается, то была твердая убежденность маршала в своей правоте. Она всегда отличала Александра Михайловича, поскольку базировалась на тщательном, нередко мучительном продумывании всех деталей предстоявшей операции.

Весной 1944 г. на него была возложена координация действий 3-го и 4-го Украинских фронтов при подготовке операции по освобождению Правобережной Украины и Крыма. В конце марта по указанию Сталина к нему в штаб 4-го Украинского фронта для окончательного согласования плана Крымской операции приехал маршал К. Е. Ворошилов. Как и Александр Михайлович, он был представителем Ставки, но в Отдельной Приморской армии генерала А. И. Еременко, действовавшей на керченском направлении.

После ознакомления с составом сил и средств 4-го Украинского фронта Ворошилов высказал большое сомнение в реальности плана. Мол, у противника такие мощные укрепления под Керчью, а тут еще Сиваш, Перекоп. Словом, ничего не выйдет, если не попросить у Ставки дополнительную армию, артиллерию и другие средства усиления.

Мнение старого кавалериста заставило заколебаться даже командующего 4-м Украинским фронтом генерала Ф. И. Толбухина, а вслед за ним и начальника штаба фронта генерала С. С. Бирюзова. Василевский был удивлен. Ведь не так давно они вместе с командующим фронтом произвели все расчеты и пришли к выводу, что сил для успешного проведения операции вполне достаточно, о чем и доложили в Ставку. Тогда никаких возражений не было, а теперь, когда все уже утверждено Ставкой и нет оснований для пересмотра плана операции, вдруг следуют возражения. Отчего? В ответ Толбухин не слишком уверенно заметил, что получить подкрепления всегда неплохо.

Вот тут и сказался характер Василевского: в меру мягкий, но не податливый. Александр Михайлович заявил: раз так, то он сейчас же намерен связаться со Сталиным, доложить обо всем и просить, чтобы ему самому во главе 4-го Украинского фронта доверили провести Крымскую операцию.

На фоне убежденности представителя Ставки доводы оппонентов как-то сразу пожухли. Толбухин признал, что поторопился с выводами, не подумал хорошенько. Ворошилов в свою очередь заверил, что вмешиваться в действия 4-го Украинского фронта не станет, но к донесению в Ставку, которое должен был составить Василевский, свои замечания даст. А потом и от замечаний отказался.

К месту вспоминается ответ Василевского, данный им в мемуарах, на мягкий упрек одного военачальника: «А что касается моей “расчетливости” и “осторожности”… то, по моему мнению, в них нет ничего плохого, если соблюдено чувство меры. Думаю, что каждый военачальник, будь то командир части или дивизии, командующий армией или фронтом, должен быть в меру расчетливым и осторожным. У него такая работа, что он несет ответственность за жизнь тысяч и десятков тысяч воинов, и его долг – каждое свое решение взвешивать, продумывать, искать наиболее оптимальные пути к выполнению боевой задачи».

Операция по освобождению Крыма прошла, как и задумывал Василевский, успешно. Всего за 35 дней наши войска взломали мощную вражескую оборону и разгромили почти 200-тысячную группировку противника. Хотя для самого маршала эта победа чуть было не приобрела трагический оттенок. На второй день после освобождения Севастополя в поездке по разрушенному городу его автомашина наскочила на мину. Весь передок вместе с мотором разворотило и отбросило в сторону. Просто каким-то чудом маршал и его шофер остались живы.

Сменив павшего на поле сражения генерала армии И. Д. Черняховского, Василевский зимой – весной 1945 г. во главе 3-го Белорусского фронта успешно руководил наступлением в Восточной Пруссии. Одновременно он координировал боевые действия своего 3-го Белорусского и 1-го Прибалтийского фронтов (командующий – генерал армии И. Х. Баграмян) по ликвидации восточно-прусской группировки врага и взятию Кёнигсберга. Маршал с честью выдержал труднейший полководческий экзамен и во всю мощь проявил талант военного стратега. Цитадель прусского милитаризма рухнула за трое суток.

Вершиной полководческого искусства Василевского стала подготовка и проведение им в сентябре 1945 г. во главе войск Дальнего Востока Маньчжурской стратегической наступательной операции.

Обращая внимание на особенности полководческого почерка маршала в этой операции, генерал армии С. П. Иванов писал: «Мне посчастливилось в этот период, будучи начальником штаба Главного командования советских войск на Дальнем Востоке, работать под непосредственным руководством Александра Михайловича Василевского. Я еще ближе узнал его и как замечательного человека, и как крупного военачальника. В ходе Маньчжурской операции, план которой разрабатывался под руководством А. М. Василевского, с новой силой раскрылись присущие ему черты полководца советской школы. Тщательность подготовки, учет всех факторов, определявших развитие событий на театре военных действий, решительные и согласованные удары всех развернутых здесь фронтов, ошеломившие противника с первых же минут наступления своей внезапностью и сокрушительной силой, – вот что отличало эту операцию.

Как главнокомандующий Маршал Советского Союза А. М. Василевский оперативно руководил деятельностью командований фронтов по управлению войсками, обеспечивал четкое взаимодействие всех видов вооруженных сил. Совместными усилиями сухопутных войск, военно-воздушных сил и военно-морского флота, прикрывавшихся войсками ПВО, удалось в короткий срок разгромить противостоящие группировки японской армии, и прежде всего ее главную ударную силу – Квантунскую армию, освободить северо-восточную часть Китая, Южный Сахалин, очистить от противника Курильские острова и изгнать японских оккупантов из Северной Кореи»[59].

В марте 1946 г. Василевский вновь стал начальником Генерального штаба Вооруженных сил СССР. В этот период армия и флот численно сокращались, переходя на штаты мирного времени, осуществлялась передислокация соединений, и ко всем этим мероприятиям Генштаб имел прямое отношение. В марте 1949 г. Василевский был назначен министром Вооруженных сил СССР (военным министром) и находился в этой должности до марта 1953 г. Со смертью Сталина в руководстве страной были произведены крупные изменения, министром обороны СССР стал маршал Н. А. Булганин, а Василевский был переведен на пост его первого заместителя. В декабре 1957 г. он был уволен в отставку по болезни, но в январе 1959 г. возвращен в кадры Вооруженных сил и назначен генеральным инспектором Группы генеральных инспекторов МО СССР, в которой и состоял по день смерти 5 декабря 1977 г.

Воинское звание «Маршал Советского Союза» ему было присвоено 16 февраля 1943 г. Он – дважды Герой Советского Союза (29 июля 1944 г., 8 сентября 1945 г.), награжден двумя орденами «Победа», восемью орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, двумя орденами Красного Знамени, орденом Суворова I степени, орденами Красной Звезды, «За службу Родине в Вооруженных силах СССР» III степени, почетным оружием с золотым изображением Государственного герба СССР, орденами и медалями многих зарубежных государств.

…А еще раз влага набежала на глаза Василевского, когда он, главнокомандующий Советскими Вооруженными силами на Дальнем Востоке, после капитуляции Японии осматривал Порт-Артур. В сопровождении генералов и офицеров маршал, сам бывший кадровым офицером русской императорской армии, пришел на старое кладбище поклониться праху солдат и матросов, погибших в Русско-японскую войну 1904–1905 гг. Присматривавший за кладбищем давно состарившийся полковник русской армии недоверчиво всматривался в незнакомую форму и знаки различия прибывших. Военный оркестр заиграл траурный марш. При его звуках кладбищенский сторож буквально зашелся в рыданиях: после долгих десятилетий он слышал родную русскую речь и теперь мог быть спокоен за дорогие могилы. Глядя на рыдающего старика, не сдержался и Александр Михайлович. Одни чувства обуревали старого царского полковника и пятидесятилетнего Маршала Советского Союза, чьей полководческой волей сорок лет спустя нога русского солдата вновь ступила на легендарную землю Порт-Артура.

Из постановления Политбюро ЦК ВКП(б) от 1 апреля 1942 г.:

«В начале войны с Германией тов. Ворошилов был назначен главнокомандующим северо-западным направлением, имеющим своею главною задачею защиту Ленинграда. Как выяснилось потом, тов. Ворошилов не справился с порученным делом и не сумел организовать оборону Ленинграда. В своей работе в Ленинграде т. Ворошилов допустил серьезные ошибки: издал приказ о выборности батальонных командиров в частях народного ополчения, – этот приказ был отменен по указанию Ставки, как ведущий к дезорганизации и ослаблению дисциплины в Красной армии; организовал Военный совет обороны Ленинграда, но сам не вошел в его состав, – этот приказ также был отменен Ставкой как неправильный и вредный… увлекся созданием рабочих батальонов со слабым вооружением (ружьями, пиками, кинжалами и т. д.), но упустил организацию артиллерийской обороны Ленинграда, к чему имелись особенно благоприятные возможности, и т. д.

Ввиду всего этого Государственный Комитет Обороны отозвал т. Ворошилова из Ленинграда и дал ему работу по новым воинским формированиям в тылу…»[60]

Так, по нисходящей завершалась военная карьера Климента Ефремовича. Иным было начало…

Путь к вершинам советской военной иерархии маршал начал довольно поздно: к Октябрю 1917 г. ему было уже 36 лет. Уроженец рабочего города Луганска имел за спиной немалый срок подпольной революционной работы, был знаком с лидерами большевистской партии. Как-то сразу стала складываться его репутация как человека военного, хотя оснований для этого было немного, в чем он признавался сам. Беседуя с французской делегацией в 1927 г., Ворошилов говорил: «Я – рабочий, слесарь по профессии, и не имею специальной военной подготовки. Я не служил в старой, царской армии… В Красной армии работаю с марта 1918 г., но уже с ноября 1917 г. я был на военной работе в качестве революционного “градоначальника” Ленинграда».

Действительно, после Октябрьского переворота он – комиссар Петрограда по гражданским делам, председатель комитета по охране города. Личной храбрости, природной сметки, дара организовывать людей Ворошилову было не занимать. В феврале 1918 г., когда немецкие войска продвигались вглубь Украины, на своей родине в Луганске он сформировал партизанский отряд численностью в 600 человек. Уже через несколько месяцев из таких отрядов выросла 5-я Украинская армия, которую возглавил Климент Ефремович. Под ударами немецких войск и частей белоказачьего правительства генерала П. Н. Краснова армия отступала через Донскую область на Царицын.

Участие в обороне Царицына во главе 10-й армии рядом с И. В. Сталиным, который с июня 1918 г. был командирован Политбюро ЦК РКП(б) на юг России в качестве чрезвычайного комиссара по продовольственному делу, стало одним из важнейших эпизодов военной биографии Ворошилова. До самой кончины Сталина они шли рядом. Один, правда, лидером, другой – ведомым, никогда не претендовавшим на самостоятельную роль.

Царицын, а значит, и важнейшую водную артерию, соединяющую голодный центр страны с богатым югом, удалось удержать в своих руках. Но какой ценой! «Тов. Ворошилов говорит: у нас не было никаких военных специалистов и у нас 60 000 потерь. Это ужасно… – негодовал В. И. Ленин на VIII съезде РКП(б). – Нам не пришлось бы отдавать эти 60 000, если бы там были специалисты, если бы была регулярная армия…»[61] Негодование вождя революции вызвало то обстоятельство, что Ворошилов (как и Сталин) был самым решительным противником использования опыта офицеров и генералов царской армии, видя буквально в каждом из военспецов перебежчика и предателя, а это вело к дилетантизму в управлении войсками и неоправданно большим потерям.

Ворошилов, выступивший на съезде в качестве одного из лидеров так называемой «военной оппозиции», был снят с должности командарма. ЦК специальным постановлением запретил использовать его на командной работе в Красной армии. Но в силу сложившихся обстоятельств он, отправленный на Украину, вскоре стал командующим 14-й армией. Уже через месяц за самочинную сдачу Харькова деникинским войскам его предали суду ревтрибунала, который, разбирая обстоятельства дела, пришел к выводу, что военные познания не позволяли доверить Клименту Ефремовичу даже… батальон.

С образованием в ноябре 1919 г. 1-й конной армии, во главе которой встал Буденный, Ворошилова назначили членом ее реввоенсовета. Он по праву разделил со всем личным составом крупные успехи армии в боях с войсками А. И. Деникина и П. Н. Врангеля. По свидетельству Буденного, член РВС в прямом смысле слова крепко держался в седле. Он не раз лично ходил в конные атаки, проявляя и храбрость, и лихость. «Интересные бывают люди! – писал бывший командарм, вспоминая об одном из бесчисленных боестолкновений с поляками. – Климент Ефремович – по натуре горячий, в бою менялся и становился необычно хладнокровным. В самый разгар рубки он мог говорить самые обыкновенные вещи, высказывать свое впечатление о бое. И сейчас по виду его казалось, что участвует он не в атаке, где могут убить, а словно бы в спортивном состязании»[62].

Климент Ефремович стал широко известным, вырос в политическом отношении. На Х съезде партии весной 1921 г. его, командующего войсками Северо-Кавказского военного округа, избрали членом ЦК РКП(б).

В 1924 г. Ворошилов был введен в состав РВС СССР и назначен командующим Московским военным округом, а уже в следующем году после внезапной кончины М. В. Фрунзе он занял пост народного комиссара по военным и морским делам (с июня 1934 г. – нарком обороны).

В 1926 г. Климент Ефремович вошел в состав Политбюро ЦК ВКП(б) и оставался там до 1960 г. Это своеобразный рекорд, недостижимый для других старожилов Политбюро В. М. Молотова, А. И. Микояна и Л. М. Кагановича. В чем причина такого политического долгожительства? По мнению историков, Ворошилов как политическая личность значительно уступал многим «коллегам» по влиянию: не обладал хитростью Микояна, у него не было организаторских способностей и жестокости Кагановича, он не был искушен, подобно Г. М. Маленкову, в аппаратных интригах, ему недоставало огромной энергии Н. С. Хрущева. Даже как военачальник Ворошилов потерпел много больше поражений, чем одержал побед. Но, как ни покажется странным, именно из-за отсутствия каких-либо выдающихся способностей он дольше других сохранял место в верхах партии и государства.

С благословения вождя из наркома обороны лепился образ правофлангового Красной армии, «первого красного офицера», воплощавшего все военные доблести. Вот что, например, писала «Правда» по случаю присвоения ему 20 ноября 1935 г. высшего воинского звания «Маршал Советского Союза»: «Климент Ворошилов – пролетарий до мозга костей, большевик в каждом своем движении, теоретик и практик военного дела, кавалерист, стрелок, один из лучших ораторов партии, вдумчивый и кропотливый организатор огромной оборонной машины, автор ярких и сильных приказов, властный и доступный, грозный и веселый».

«Ворошиловомания» охватила не только армию, но и страну: в честь наркома был назван тяжелый танк «КВ» – «Клим Ворошилов», а наиболее меткие юноши и девушки боролись за звание «Ворошиловский стрелок»; не миновала песенное творчество («Ведь с нами Ворошилов / Первый красный офицер, / Сумеем кровь пролить за СССР…»); отразилась в топонимике (Луганск был переименован в Ворошиловград, Ставрополь – в Ворошиловск, Уссурийск – в Ворошилов, не говоря уже о более мелких населенных пунктах и других географических объектах, вроде горных вершин).

На самом деле, чем дальше военное дело уходило от канонов Первой мировой и Гражданской войн, тем менее Ворошилов был готов качественно выполнять возложенные на него ответственные обязанности. Для людей, не посвященных в тайны большой политики, возвеличивание наркома обороны было тем более удивительно, что Красная армия имела в своих рядах куда более масштабных военных деятелей и удачливых полководцев – В. К. Блюхера, А. И. Егорова, С. С. Каменева, А. А. Свечина, М. Н. Тухачевского, И. П. Уборевича, Б. М. Шапошникова. Надо прямо сказать: его как наркома выручало то, что в руководящем звене было немало пусть нелюбимых им, но зато знающих толк в военном искусстве «умников», компенсировавших своей деятельностью недостатки руководителя военного ведомства.

Маршал Г. К. Жуков вспоминал, как в 1936 г. на его глазах шла разработка нового Боевого устава: «Нужно сказать, что Ворошилов, тогдашний нарком, в этой роли был человеком малокомпетентным. Он так до конца и остался дилетантом в военных вопросах и никогда не знал их глубоко и серьезно. Однако занимал высокое положение, был популярен, имел претензии считать себя вполне военным и глубоко знающим военные вопросы человеком. А практически значительная часть работы в наркомате лежала в то время на Тухачевском, действительно являвшемся военным специалистом…

Во время разработки Устава помню такой эпизод… – продолжал Жуков. – Тухачевский как председатель комиссии по Уставу докладывал Ворошилову как наркому. Я присутствовал при этом. И Ворошилов по какому-то из пунктов, уже не помню сейчас по какому, стал высказывать недовольство и предлагать что-то, не шедшее к делу. Тухачевский, выслушав его, сказал своим обычным, спокойным голосом:

– Товарищ нарком, комиссия не может принять ваших поправок.

– Почему? – спросил Ворошилов.

– Потому что ваши поправки являются некомпетентными, товарищ нарком.

Он умел давать резкий отпор в таком спокойном тоне, что, конечно, не нравилось Ворошилову»[63].

Если в 30-е годы техническое перевооружение Красной армии достигло немалых рубежей, то это меньше всего было заслугой наркома обороны. Он даже в 1938 г. продолжал преувеличивать роль крупных кавалерийских соединений в будущей войне: «Конница во всех армиях мира переживает, вернее, уже пережила кризис и во многих армиях почти что сошла на нет… Мы стоим на иной точке зрения… Мы убеждены, что наша доблестная конница еще не раз заставит о себе говорить как о мощной и победоносной красной кавалерии». Такой настрой руководителя военного ведомства серьезно тормозил процесс моторизации и механизации Красной армии, выхода ее на передовые позиции.

Зато когда пришел 1937 год, Ворошилов стал послушным орудием Сталина в осуществлении преступных репрессий. Десятки тысяч человек были арестованы, заключены в лагеря, физически истреблены. Особенно страшный удар обрушился на высший комсостав. По подсчетам военного историка О. Ф. Сувенирова, за годы Великой Отечественной войны Красная армия потеряла 180 человек в должности от командира дивизии до командующего фронтом. За несколько же предвоенных лет – с 1936 по 1941 г. – были арестованы 932 человека, составлявших высший комначполитсостав РККА от бригадного звена и выше, из которых 729 расстреляно, 63 умерли, находясь под стражей, и 10 покончили жизнь самоубийством[64]. Историк, на наш взгляд, обоснованно называет Ворошилова палачом Красной армии. Да и как иначе, если абсолютное большинство репрессированных командиров, политработников и других лиц начсостава были подвергнуты аресту именно с его санкции. Какой враг был способен так ослабить армию да еще в канун мировой войны!

А ведь и те редкие случаи, когда нарком проявил даже не твердость, но хотя бы готовность вмешаться и не «сдать» подчиненного тут же, показывают его немалые возможности. Одно короткое слово «оставить», написанное на ходатайствах Особого отдела ГУГБ НКВД СССР об увольнении и аресте, спасло жизнь начальникам военных академий Н. А. Веревкину-Рахальскому и И. А. Лебедеву. Даже менее категоричные резолюции наркома: «Пока оставить в покое», «Вызвать для разговора» спасли для нашей армии тогда полковника, а в будущем – Маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского, комбрига (в годы войны – генерала армии, командующего войсками нескольких фронтов) И. Е. Петрова, комбрига, а позднее генерал-лейтенанта П. С. Кленова, назначенного перед войной на должность начальника штаба Прибалтийского особого военного округа. Но такая «милость» наркома распространялась лишь на немногих.

Чем обернулся погром Вооруженных сил, показала «зимняя война» с Финляндией в ноябре 1939 г. – марте 1940 г. Несмотря на значительное превосходство в силах, победа досталась Советскому Союзу с большим трудом и громадными потерями. Весь мир увидел низкую боеспособность Красной армии, и во многом здесь был повинен многолетний нарком обороны.

Как вспоминал маршал Жуков, Сталин в разговоре с ним весной 1940 г. очень резко отозвался о Ворошилове: «Хвастался, заверял, утверждал, что на удар ответим тройным ударом, все хорошо, все в порядке, все готово, товарищ Сталин, а оказалось…»[65]

Но отделался Климент Ефремович сравнительно легко, не в пример жертвам беззаконий. Вынужденный признать на пленуме ЦК ВКП(б) в конце марта 1940 г. несостоятельность своего руководства НКО, он был освобожден от обязанностей наркома обороны. Освобожден, чтобы тут же получить очередное высокое назначение – заместителя председателя Совета Народных Комиссаров СССР и председателя Комитета обороны при СНК СССР.

К началу Великой Отечественной войны Ворошилову исполнилось 60 лет. С созданием 23 июня 1941 г. высшего органа стратегического руководства Вооруженными силами – Ставки Главного командования (преобразованной 8 августа в Ставку ВГК) он вошел в ее состав, а 30 июня стал членом высшего чрезвычайного органа власти – Государственного Комитета Обороны.

Сталин, разочарованный крупными неудачами своих выдвиженцев генералов Д. Г. Павлова и М. П. Кирпоноса – командующих Западным и Юго-Западным фронтами, которым довелось первыми повести военные действия против немецко-фашистских войск, решил направить им в помощь нескольких маршалов. Ворошилов убыл 27 июня на Западный фронт. В Могилеве, где располагался штаб фронта, Климент Ефремович убедился, что Павлов не знает обстановки и потерял управление войсками. Но какую помощь был способен оказать ему высокий московский гость, и сам-то слабо разбиравшийся в особенностях современной маневренной войны?

Позднее маршал, вспоминая об этом первом выезде на фронт, писал: «Моя поездка явилась кратковременной – с 27 июня по 1 июля 1941 г., – но она была настолько тяжелой и напряженной, что стоила мне, по всей вероятности, многих лет жизни».

Пользуясь полномочиями члена Ставки, маршал смог лишь информировать Москву о том немногом, что узнал на фронте, да непрерывно запрашивал помощь техникой и маршевыми пополнениями. Это вызывало раздражение, поскольку его направили в Белоруссию как раз для выявления возможностей отпора немцам на месте. Между тем войска фронта отступали, уже 28 июня пал Минск. В ответ на очередную просьбу выделить резервы Сталин приказал Ворошилову возвратиться в Москву.

С созданием 10 июля 1941 г. главных командований на каждом из основных стратегических направлений – северо-западном, западном и юго-западном – Ворошилов стал главнокомандующим первым из них, включавшем войска Северного и Северо-Западного фронтов, силы Северного и Балтийского флотов. Работал он вроде бы много – заслушивал доклады командующих и других должностных лиц фронтов, организовал работы по строительству оборонительных сооружений, обращал внимание на приведение в порядок частей и соединений, но обстановка вокруг Ленинграда с каждым днем продолжала ухудшаться. К середине августа в результате одновременного наступления противника крупными силами на Карельском перешейке, в Эстонии и на кингисеппском направлении создалось очень тяжелое положение в полосе обоих фронтов.

По решению Ставки ВГК в конце августа северо-западное стратегическое направление было упразднено, и Ворошилов встал у руля Ленинградского фронта. Можно сравнительно легко поменять место службы, но как в одночасье преодолеть некомпетентность, изменить стиль управления войсками? «Ставка считает тактику Ленинградского фронта пагубной для фронта, – телеграфировал Сталин Ворошилову 1 сентября 1941 г., – Ленинградский фронт занят только одним – как бы отступить и найти новые рубежи для отступления. Не пора ли кончить с героями отступления? Ставка последний раз разрешает Вам отступить и требует, чтобы Ленинградский фронт набрался духу честно и стойко отстаивать дело обороны Ленинграда».

Но чем мог по-настоящему ответить военачальник, придерживающийся архаичных взглядов на военное искусство? Ворошилов ответил действиями, которые в постановлении Политбюро ЦК от 1 апреля 1942 г. (с него начался очерк) были обоснованно расценены как серьезные ошибки. А еще – порывистым поступком, выглядевшим, правда, как проявление крайнего отчаяния. 10 сентября в районе Красного Села Климент Ефремович лично, под сильным огнем противника повел подразделение морских пехотинцев в атаку. Вид седого маршала, выкрикивавшего: «За мной, ребята! Вперед!», размахивавшего пистолетом, был способен вызвать уважение к храбрости этого человека. Но и вопрос: а что еще он может, причем такое, что требуется не от лейтенанта, командира взвода, а именно от маршала, командующего фронтом?

8 сентября гитлеровцам удалось прорваться к Ладожскому озеру и захватить Шлиссельбург. Связь с Большой землей по суше прервалась, город на Неве был блокирован. 9 сентября Верховный главнокомандующий направил Ворошилову и Жданову телеграмму следующего содержания: «Вы сообщаете нам только лишь о потере нами той или иной местности, но обычно ни слова не сообщаете о том, какие же вами приняты меры для того, чтобы перестать терять наконец города и станции… Может быть, вы уже предрешили сдать Ленинград?»[66] По решению Сталина во главе Ленинградского фронта с 10 сентября встал генерал армии Жуков.

Время окончательно уценило Климента Ефремовича как военачальника. Его крайне неудачные действия в феврале – марте 1942 г. в качестве представителя Ставки на Волховском фронте окончательно убедили в этом Сталина. В последующем, если Ворошилова изредка использовали в качестве представителя Ставки, то только вместе с другими, куда более одаренными военачальниками: Г. К. Жуковым, А. М. Василевским, С. М. Штеменко. Какое-то время он был главнокомандующим партизанским движением (по май 1943 г.) и председателем Трофейного комитета при ГКО, но к осени 1943 г. его освободили и от этих обязанностей. В последнем составе Ставки ВГК, утвержденном ГКО 17 февраля 1945 г., места Ворошилову уже не нашлось.

После мая 1945 г. к военным делам маршал по существу отношения не имел. Как заместитель председателя Совета министров СССР, он занимался сферой культуры. Стали ухудшаться его ранее почти безоблачные отношения с вождем. Открытое пренебрежение, которое демонстрировал Сталин, приобретало подчас зловещие формы. Заместитель главкома Военно-морского флота адмирал И. С. Исаков привел характерный эпизод. На одном из заседаний Политбюро, обсуждавшего пути развития ВМФ, Ворошилов высказался невпопад. Сталин отреагировал так, что у адресата его слов предательски побежал по спине озноб: «Не понимаю, для чего хочется товарищу Ворошилову ослабить Советский Военно-морской Флот». Эта реплика, к тому же повторенная дважды, естественно, не ускользнула от внимания присутствующих. Когда после заседания все по приглашению Сталина стали смотреть кинофильм, рядом со старым маршалом образовался вакуум.

Фильм закончился. Вождь, увидев одиноко сидящего Ворошилова, неожиданно встал и, подойдя, положил ему руку на плечо. «Лаврентий, – обратился он к Берии. – Надо нам лучше заботиться о Ворошилове. У нас мало таких старых большевиков, как Клим Ворошилов. Ему нужно создать хорошие условия»[67]. Все молчали. Да и что тут скажешь, если «позаботиться» о давнем соратнике предлагается карательных дел мастеру. А в последние годы жизни Сталина его подозрительность дошла до такой степени, что он не раз объявлял Ворошилова английским шпионом.

Становится поэтому понятным, почему, по свидетельству знавших маршала, он в последние годы жизни старался не вспоминать ни Сталина, ни его окружение, ни характер своих взаимоотношений с вождем.

После кончины Сталина Климент Ефремович получил почетный, но малозначительный пост председателя Президиума Верховного Совета СССР. В этом качестве он в июне 1957 г. поддержал группу ортодоксальных сталинистов в лице В. М. Молотова, Л. М. Кагановича, Г. М. Маленкова, выступивших за снятие Н. С. Хрущева с поста первого секретаря ЦК КПСС. Но когда увидел, что на начавшемся пленуме ЦК дело оборачивается не в пользу противников Хрущева, отмежевался от них.

Сохранивший свой пост Хрущев с готовностью поддержал версию председателя Президиума Верховного Совета СССР, что того «черт попутал»: «Климент Ефремович случайно попал в компанию, которую пытались сколотить члены антипартийной группы. Вначале он не разобрался, что к чему, а теперь искренне выступил. Его хотели использовать, всего он не знал. Мы верим в искренность ваших слов, Климент Ефремович»[68].

Хрущев с оговорками тем не менее напомнил о возрасте Ворошилова и фактически предложил тому перейти на пенсию.

Но еще около трех лет маршал оставался «президентом» Советского Союза, только в мае 1960 г. «по состоянию здоровья» уйдя с занимаемого поста. Через два месяца его вывели из состава Президиума ЦК КПСС.

На XXII съезде КПСС в октябре 1961 г. встал вопрос о его ответственности за массовые репрессии, правда, это осталось без последствий. Надо, однако, отдать должное Ворошилову: в отличие от Молотова или Кагановича, он всегда вспоминал о великой чистке с чувством горечи, а Тухачевского и других расстрелянных вместе с ним военачальниках никогда не называл виновными. Своими положительными отзывами о репрессированных бывший нарком обороны как бы пытался загладить свою вину перед ними.

Первый по счету Маршал Советского Союза (это высшее воинское звание он получил 20 ноября 1935 г.) Ворошилов был дважды удостоен звания Героя Советского Союза (3 февраля 1956 г., 22 февраля 1968 г.) и Героя Социалистического Труда (7 мая 1960 г.). Был также награжден восемью орденами Ленина, шестью орденами Красного Знамени, орденом Суворова I степени, почетным оружием с золотым изображением Государственного герба СССР.

По воспоминаниям людей, знавших его в то время, Климент Ефремович и много позже отставки с официальных постов пытался сохранять реноме видного политического деятеля, народного героя. Он скончался в 1969 г. на 88-м году жизни от сердечной недостаточности после очередного воспаления легких.

Как вспоминал академик Е. И. Чазов, возглавлявший 4-е главное управление Министерства здравоохранения СССР, в Кунцевскую больницу с дачи его увозили в тяжелом состоянии. Он категорически отказался ехать машиной скорой помощи, да еще на носилках, заявив, что «маршалов на “дурацких” носилках еще не таскали». Вызвал из Верховного Совета СССР «Чайку», сел на откидное кресло, на котором обычно ездил для сохранения осанки, и только так поехал в больницу. Словом, проявил характер.

Маршал Советского Союза, Герой Советского Союза, кавалер ордена «Победа»… Многое в судьбе Говорова было уникальным, отличавшим его даже в ряду самобытнейших людей, каковыми предстают маршалы Великой Отечественной. Достаточно сказать, что он был одним из считанных «долгожителей» в роли командующего войсками фронта: из 46 месяцев, что длилась война, он занимал этот пост более 36. И уж совсем уникальный случай: он не «изменил» этому фронту (да какому – Ленинградскому!) ни разу.

А ведь начинал Говоров отнюдь не как общевойсковой командир. Наоборот, он словно от рождения был предназначен стать артиллерийским начальником. Военную службу начал в декабре 1916 г.: юнкер, младший офицер батареи. По той же стезе Говоров пошел и в Красной армии, в которую вступил в январе 1920 г.: командир дивизиона, помощник начальника, начальник артиллерии дивизии, командир артиллерийского полка. Отличился в боях на каховском плацдарме, участвуя в середине октября 1920 г. в отражении самой крупной танковой атаки белых за всю Гражданскую войну. Был дважды ранен. Удостоился ордена Красного Знамени.

С максимальной пользой использовал в целях учебы мирные будни. «Показал себя во всех отношениях весьма способным командиром. Обладает сильной волей, энергией, инициативой. Техническая подготовка как артиллериста безукоризненна». «В тактическом отношении является отлично подготовленным и во всякой обстановке умеет разобраться. Склонен к самостоятельному принятию решений без боязни ответственности… Наиболее склонен к строевой артиллерийской работе. Для старшего общевойскового начальника явится надежным сотрудником и ценным помощником». «… Показал практические и теоретические знания артиллерии и общей тактики отличные. Отлично знает огневое дело и методы точной стрельбы… Требователен к подчиненным, но вместе с тем чуток и внимателен. Хороший организатор», – отзывались о нем прямые начальники[69].

Начав с командования артдивизионом, он все время, что называется, рос над собой, много и напряженно учился. С декабря 1929 г. будущий маршал – начальник артиллерии стрелкового корпуса, укрепрайона, начальник отделения в артиллерийском отделе штаба Киевского военного округа, старший преподаватель кафедры тактики Артиллерийской академии Красной армии им. Ф. Э. Дзержинского, заместитель генерал-инспектора артиллерии Главного артиллерийского управления РККА (по май 1941 г.).

К началу Великой Отечественной войны Говоров был одним из наиболее образованных командиров в Красной армии, выгодно отличаясь от некоторых весьма крупных военачальников, которые хоть и достигли высоких постов, но сохраняли кругозор не шире фельдфебельского. Леонид еще в 1916 г. окончил 7 классов реального училища, затем год учился в политехническом институте, позднее – в артиллерийском училище в Петрограде. В 1926 г. окончил артиллерийские курсы усовершенствования комсостава, в 1930 г. – Высшие академические курсы при Военной академии им. М. В. Фрунзе, а через три года – оперативный факультет той же академии. Наконец в 1938 г. получил диплом об окончании главного учебного заведения военного профиля – Академии Генерального штаба РККА.

Кроме того, он самостоятельно изучил немецкий язык и сдал экзамен, дававший право трудиться военным переводчиком. Испытал себя на педагогическом поприще, преподавал тактику в артиллерийской академии. Работал, прихватывая ночные часы, над диссертацией. В 1939 г. увидел свет его научный труд, раскрывавший тактические приемы прорыва укрепленного района.

Соответственно, рос в должности, мужал как артиллерийский начальник. В 1940 г. во время войны с Финляндией Говоров испытал себя в должности начальника штаба артиллерии 7-й армии. Здесь он, воплощая в жизнь теорию, которую развивал в научном труде, многое сделал для артиллерийского обеспечения прорыва линии Маннергейма. Великую Отечественную он встретил генерал-майором артиллерии на посту начальника Военно-артиллерийской академии.

С началом войны Леонид Александрович возглавил артиллерию западного стратегического направления, а затем Резервного и Западного фронтов. Да, видно, тесна стала ему артиллерийская «кольчужка». Когда в ходе битвы под Москвой ранило командарма 5-й общевойсковой армии генерала Д. Д. Лелюшенко, на его место командующий Западным фронтом генерал армии Г. К. Жуков выдвинул именно Говорова. И не ошибся. Самобытный почерк нового командующего сказался тут же. Пехоты в армии было мало, артиллерии – всего несколько дивизионов. А враг наседал, гнал вперед танки. Командарм нашел выход в создании противотанковых резервов: обороняющуюся пехоту поддерживал маневром противотанковых дивизионов. И немцев сдержал. Вполне закономерным был вывод Жукова, который 28 января 1942 г. отмечал в боевой характеристике: «Тов. Говоров – твердой воли, требовательный, энергичный, храбрый и организованный командующий войсками армии…»

В июне 1942 г. генерал-лейтенант артиллерии Говоров принял на себя командование войсками Ленинградского фронта. «Впечатление от первых встреч с новым командующим было разное, – вспоминал бывший начальник инженерных войск фронта Б. В. Бычевский, – но все сходились в одном: Говоров не терпит поверхностности ни в мышлении, ни в знаниях, ни в деятельности и резко, в лицо высказывает свою оценку или мнение. А слушать умеет внимательно.

Сразу и жестко он стал требовать от каждого подчиненного точного и конкретного знания обстановки в своей области работы и, в свою очередь, с методической скрупулезностью изучал и брал под контроль разрешение каждой проблемы, возникавшей в войсках и блокированном городе после тяжелейшей голодной зимы»[70].

А их было бесчисленное множество. В первую очередь предстояло нейтрализовать систематические обстрелы города на Неве. Детально изучив сосредоточение осадной артиллерии противника, Говоров поддержал идею активной контрбатарейной борьбы, выдвинутую генералом Г. Ф. Одинцовым, его заместителем по артиллерии. Для ведения такой борьбы из разрозненных полков и групп специально создали артиллерийский корпус. Командующий лично рассматривал и утверждал планы действий по разгрому вражеских батарей. Вначале аэрофоторазведкой и всеми видами войсковой разведки уточнялось их месторасположение, затем проводилась пристрелка целей. И вот уже метко разили их наша артиллерия и авиация.

Постепенно огневое и тактическое превосходство перешло на сторону Ленинградского фронта. Но одна оборона, как бы мастерски она ни была выстроена, не способна обеспечить победу. И Леонид Александрович пришел к, казалось бы, немыслимому для блокированного города решению: придать обороне максимально активный характер. Для этого он задумал создать из сил, замкнутых вражеским кольцом, ударную (!) группировку для проведения крупной операции. «Идея удара из осажденного города, – вспоминал впоследствии маршал, – рождала могучий наступательный порыв, давала в руки советских войск мощный фактор – оперативную внезапность».

Этот план командующий методично и настойчиво проводил в жизнь. В течение лета и осени 1942 г. удалось, не нарушая устойчивости обороны, вывести из первого эшелона семь стрелковых дивизий. Забегая вперед, скажем, что созданная из них ударная группировка сыграла ключевую роль при осуществлении операции «Искра» по прорыву блокады Ленинграда.

Главный удар Говоров задумал нанести по наиболее слабому участку обороны противника. Ударной группировке предстояло прорвать ее под ожесточенным вражеским огнем и наступать в направлении поселка Синявино, где предполагалось соединение с войсками Волховского фронта. Прежде чем атаковать первую траншею врага, требовалось преодолеть покрытое льдом русло Невы шириной до 800 м и подняться на ее обрывистый левый берег. Задача была неимоверной трудности.

Вот где особенно сказались качества Леонида Александровича: основательность, пунктуальность, строгий расчет. Он потребовал от подчиненных командиров не допускать никакого экспромта, никакой приблизительности, точно знать все особенности местности, целей, которые надо уничтожить на участке прорыва. Что говорить, если комфронтом лично вел расчет времени, необходимого на преодоление водной преграды, достижение тех или иных рубежей в глубине обороны противника. На полную мощь работала разведка.

Одновременно в тылу шли напряженные учения, тренировки, штабные занятия. «Вскрыть в ходе подготовки к сражению до мелочей весь объем действий каждого командира и его штаба на каждом этапе боя. Отрабатывать эти действия шаг за шагом» – так сжато и емко сформулировал Говоров их цель[71].

Операция началась утром 12 января 1943 г. после мощной артиллерийской подготовки. Семь суток с неослабевающим упорством наступали войска Ленинградского фронта навстречу пробивавшимся из-за Ладоги частям Волховского фронта. 18 января они встретились, 16-месячная блокада была прорвана. Впервые в истории современных войн осажденные войска при поддержке извне сумели разгромить противника, блокировавшего их в течение длительного времени. Генерал-полковник Говоров (это звание он получил 15 января 1943 г.) был награжден полководческим орденом Суворова I степени.

Шаблонные решения были ему органически чужды. Если не бояться пафоса, то Леонид Александрович благодаря таланту и неустанной работе над собой, впитав всю мудрость отечественной военной мысли, оказался одним из самых успешных учеников в полководческой школе, почитавшей Суворова и Кутузова, Брусилова и Фрунзе.

Это о нем, познакомившись с генералом в период Московской битвы, отзывался писатель Илья Эренбург: «Л. А. Говоров был настоящим артиллеристом, то есть человеком точного расчета, ясной и трезвой мысли… Он очень любил Ленинград, и было в нем что-то от классического ленинградца – сдержанность, хорошо скрытая страсть… В холодной избе возле Можайска я увидел не бравого вояку, а, скорее, математика или инженера, хорошего русского интеллигента»[72].

Говоров хорошо понимал, что полководческий успех предопределяется не слепым следованием канонам военного искусства, но творческим их применением в конкретных условиях. Если в ходе операции «Искра» он осуществил прорыв обороны противника на самом слабом ее участке, то в Ленинградско-Новгородской операции (январь – март 1944 г.), наоборот – на наиболее сильном.

Удар со стороны Ленинграда командующий фронтом, ставший к тому времени генералом армии, задумал нанести в сочетании с одновременным встречным ударом со стороны ораниенбаумского плацдарма. Предстоящее наступление требовало от войск особенно тщательной подготовки, учитывая условия местности (лес, большое число водных преград, болота) и мощную оборону, организованную противником за несколько лет. В течение двух с половиной месяцев Леонид Александрович повседневно контролировал ход тренировок, которые специально организовывались на местности, схожей с той, которую занимал противник, лично проводил занятия с командирами всех степеней. Удалось скрытно перебросить на плацдарм 5 стрелковых дивизий, 13 артиллерийских и минометных соединений и частей, несколько танковых полков. Имитация подготовки наступления на одном из второстепенных участков фронта позволила скрыть истинные намерения командования.

14 января 1944 г. соединения 2-й ударной армии с Ораниенбаумского плацдарма и 42-й армии от Пулковских высот нанесли встречные удары по сходящимся направлениям. Уже к 27 января блокада Ленинграда была полностью ликвидирована. А к весне войска Ленинградского фронта продвинулись на запад почти на 300 км.

«Отличительными чертами Л. Говорова как полководца были его огромное самообладание, спокойствие и хладнокровие в самой сложной и напряженной обстановке, – считает генерал армии М. А. Гареев. – С самого начала командования войсками фронта он внес в управление плановость, систематичность и высокую организованность… не допускал дергания подчиненных, спонтанных рывков и бесконечных изменений в своих решениях, что нередко на войне было большим бедствием, строго пресекал всякую нервозность, ненужную управленческую суету… Его высокая требовательность и строгость сочетались с исключительной корректностью в обращении с подчиненными»[73].

Выборгская операция в июне 1944 г. открыла новые грани полководческого таланта Говорова. Он принял нестандартное решение нанести удар по укреплениям противника, отличавшимся особой мощью, не перед самим наступлением, а за день до его начала. На первый взгляд поступить так – значило раскрыть врагу свои намерения. Но поскольку без предварительного разрушения укреплений внезапность все равно не дала бы наступающим особых преимуществ, военачальник решил рискнуть. И этот риск полностью себя оправдал. Всего через десять дней после начала операции войска Красной армии овладели Выборгом. А на плечи командующего Ленинградским фронтом закономерно легли погоны Маршала Советского Союза.

По приказу Ставки на заключительной стадии Рижской операции с 1 октября 1944 г. Говоров одновременно координировал действия своего, а также 2-го и 3-го Прибалтийских фронтов. Стратегические успехи полководца 31 мая 1945 г. были заслуженно отмечены высшим орденом «Победа».

В памяти знавших его он остался неулыбчивым, сосредоточенным, сдержанным. Его сын Владимир Леонидович вспоминал, что рассказывали об отце солдаты: «Суровый у нас командующий. Один раз видели что-то вроде полуулыбки на его лице – это когда ему сообщили о присвоении маршальского звания, и все».

Шло это не только от напряженной внутренней работы, не прекращавшейся ни на минуту, не только от неудовлетворенности собой, свойственной любому творческому человеку. Многие годы над Леонидом Александровичем, безусловно, психологически довлело и то обстоятельство, что он в 1919 г. был мобилизован в колчаковскую армию. И пусть там служил он лишь младшим офицером батареи и всего неполные два месяца, после тридцать седьмого года головы лишались и не за такое.

Внешне политическое руководство страны относилось к нему благожелательно, о «грехах» в открытую не напоминало. Более того, в партию, например, он был принят в 1942 г. по решению ЦК ВКП(б) сразу, без прохождения кандидатского стажа – случай по-своему уникальный. Подчас Верховный главнокомандующий шел даже на проявление к нему какой-то отеческой заботливости. Когда в 1944 г. Говорову довелось докладывать Сталину на «ближней» даче в Кунцеве, тот перед прощанием взял со стола вазу с апельсинами и стал рассовывать их по карманам полководца: «Берите, берите, у вас в Ленинграде витаминов нет…»

Но одно дело фрукты, а другое – боевая техника. В период подготовки операции по полному снятию блокады Ленинграда Говорова для доклада вызвали в Ставку. Командующий фронтом попросил у Сталина некоторое количество танков. Но Верховный, ссылаясь на подготовку к Белорусской стратегической операции, отказал. Говоров продолжал настаивать, убеждая, что опирается на расчеты и лишнего не просит, только крайне необходимое. Тогда Сталин подошел к столу, взял стоявший там макет танка и вручил Леониду Александровичу: просите танки – получите. До сих пор этот макет с дарственной надписью от 5-й гвардейской танковой армии хранится в семье сына маршала.

После Великой Отечественной войны знания и опыт Говорова были востребованы сполна. Около года покомандовав войсками Ленинградского военного округа, Леонид Александрович стал главным инспектором Вооруженных сил СССР, а в октябре 1947 г. стал одновременно и заместителем министра Вооруженных сил.

В этом качестве он возглавил комиссию по определению путей развития войск ПВО, созданную решением ЦК ВКП(б). Инициатива, как известно, часто наказуема: предложенную Говоровым программу И. В. Сталин поручил претворять в жизнь именно ему. В июле 1948 г., сохранив за собой прежний пост, маршал стал командующим войсками ПВО страны.

Последние были выведены из-под подчинения командующего артиллерией Советской армии и получили статус самостоятельного вида Вооруженных сил. Правительство утвердило комбинированную схему организации противовоздушной обороны. На командующего войсками ПВО страны была возложена ответственность только за оборону внутренней территории (тыла). За ПВО приграничной территории отвечали командующие войсками соответствующих военных округов, для чего в их подчинение передавались необходимые силы и средства ПВО. Соответственно, расформировывались округа, армии и корпуса ПВО, и вместо них создавались районы ПВО.

Под руководством маршала Говорова были оперативно разработаны основы боевого применении создаваемых районов ПВО как общевойсковых оперативных объединений, состоящих из соединений и частей двух основных родов войск – истребительной авиации и зенитной артиллерии, а также специальных частей – воздушного наблюдения, оповещения и связи (ВНОС), прожекторных и других. Создание новой системы ПВО страны должно было завершиться не позднее 1950 г.

Командующий ориентировал подчиненных на то, чтобы операциям стратегических ВВС противника, планируемым против тыловых объектов нашего государства, противопоставлялись воздушные оборонительные операции войск ПВО страны. Добиваясь этого, Леонид Александрович первостепенное внимание уделял перевооружению вверенного ему вида ВС и подготовке кадров для новых формирований. Истребительная авиация переходила на реактивные самолеты первого поколения МиГ-9, Як-15, Ла-15, зенитная артиллерия – на новые 37, 57, 100 и 130-мм зенитные артиллерийские комплексы. Качественный скачок претерпело вооружение войск ВНОС, куда стали поступать первые РЛС сантиметрового диапазона П-20, а также РЛС обнаружения самолетов и наведения истребительной авиации П-3[74].

В мае 1950 г., учитывая сохраняющееся отставание средств ПВО от новых возможностей авиации противника, Говоров направляет в правительство предложения об ускорении процесса перевооружения войск ПВО. Уже в августе было принято решение о создании зенитной ракетной обороны Москвы, причем развертывание первых частей началось еще до завершения испытаний опытных образцов системы ПВО.

В июле 1952 г. Леонид Александрович оставляет пост командующего генерал-полковнику Н. Н. Нагорному, а сам переходит на должность заместителя военного министра (так тогда называлась должность министра обороны) по боевой подготовке, с апреля 1953 г. становится одновременно главным военным инспектором.

Но уже через два года обстановка заставила политическое руководство страны вновь привлечь маршала Говорова к решению острых проблем ПВО. В конце мая 1954 г. Совет министров СССР принял сразу два постановления «О безнаказанных полетах иностранных самолетов над территорией СССР» и «Об обеспечении войск ПВО страны новой техникой». Потолок американских самолетов-разведчиков превышал возможности отечественных зенитных ракетных комплексов, и для изменения положения, естественно, потребовались самые кардинальные меры. Прежде всего войска ПВО укрепили руководящими кадрами. На вновь учрежденную должность главнокомандующего войсками ПВО страны – заместителя министра обороны СССР был назначен маршал Говоров, на должность его первого заместителя – генерал армии Бирюзов.

С новой силой пошел процесс наращивания боевой готовности сторожей неба. Для борьбы с носителями ядерного оружия и скоростными высотными самолетами вероятного противника на вооружение истребительной авиации ПВО стали поступать всепогодные сверхзвуковые реактивные истребители-перехватчики с ракетным оружием, развертывались части зенитных ракетных войск, готовилась к приему на вооружение система ПВО Москвы C-25, завершалось создание радиотехнических войск ПВО как рода войск противовоздушной обороны. Ранее созданные районы противовоздушной обороны расформировывались, возрождались округа, армии, корпуса и дивизии ПВО.

Работы, как всегда, был непочатый край. Но увидеть ее результаты, образно говоря, взять в руки обломки американских самолетов-шпионов, сбитых его подчиненными, маршалу не довелось. 19 марта 1955 г. Леонида Александровича не стало.

Многолетняя служба Л. А. Говорова была отмечена званием Героя Советского Союза (27 января 1945 г.), орденом «Победа», пятью орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени, двумя орденами Суворова I степени, орденом Кутузова I степени, орденом Красной Звезды.

Власть не только награждала маршала, но, случалось, и не щадила его. Именно Говоров был назначен председательствующим на неправедном «суде чести» в январе 1948 г. над группой адмиралов во главе с Н. Г. Кузнецовым. Бывшего главкома ВМФ и его подчиненных обвинили в незаконной передаче союзникам парашютной торпеды, некоторых образцов боеприпасов и нескольких навигационных карт. Адмиралы пытались доказать судьям, что в их действиях отсутствовал состав преступления, ибо никакого секрета ни торпеда, ни карты не представляли. Однако не забудем: в стране шла кампания борьбы с «низкопоклонством перед Западом», и верховная власть решила примерно наказать адмиралов.

«Во главе этого дела, – вспоминал позднее Н. Г. Кузнецов, – был поставлен маршал Л. А. Говоров. Порядочный человек, но “свое суждение иметь” не решился и по указке Булганина, где можно, сгущал краски». В итоге суд чести сменился судом уголовным. Военная коллегия Верховного суда СССР признала адмиралов виновными. Н. Г. Кузнецов был снижен в воинском звании на три ступени до контр-адмирала, а другие подсудимые получили различные сроки тюремного заключения.

«Все “судьи” этого знаменитого “суда чести” впоследствии не раз встречались и доказывали, что они были вынуждены так поступить. Передача же дела в Военную коллегию от них, дескать, не зависела, но они, конечно, – вынес уже свой приговор адмирал Кузнецов, – сделали все от них зависящее, чтобы угодить начальству. Главный “судья” – маршал Говоров, уже будучи больным, в Барвихе при встрече со мной без всякого повода с моей стороны сказал мне, что он понимал, что дело раздуто искусственно, правда, не сказал кем»[75].

А какую зарубку на сердце Говорова оставило так называемое «ленинградское дело» 1949 г.! Ведь под секиру репрессий попали люди, с которыми он пережил и блокаду, и радость от ее избавления, и гордость за окончательную победу – бывший секретарь Ленинградского горкома партии А. А. Кузнецов, председатель горисполкома П. С. Попков…

Не будь этих зарубок, наверное, не остановилось бы сердце выдающегося полководца столь рано, в 58 лет. Но, уходя, Леонид Александрович оставил не только добрую память о себе. Свое дело он, словно эстафету, передал сыну – Владимиру Леонидовичу. Пройдя Великую Отечественную войну командиром взвода, батареи на Ленинградском и 2-м Прибалтийском фронтах, В. Л. Говоров позднее стал генералом армии, командующим войсками Московского военного округа, а завершил службу в должности заместителя министра обороны СССР – начальника Гражданской обороны. Вплоть до своей кончины Говоров-младший возглавлял Российский комитет ветеранов войны и военной службы.

Подобных примеров преемственности наша военная история после 1917 г. не знает.

«Мои боевые возможности как общевойскового командира, только начавшие развертываться, не исчерпаны и в сколько-нибудь значительной степени, а способность по-серьезному бить немцев мною доказана на деле». Это – строки из письма генерал-полковника Голикова, направленного И. В. Сталину 4 февраля 1944 г. Лейтмотив документа предельно ясен: генерал стремился на фронт, к боевой работе, от которой был отстранен в марте предыдущего, 1943 г. В тылу его не могла удержать даже престижная должность заместителя наркома обороны по кадрам. Вновь и вновь Филипп Иванович подчеркивал, что «стремление на фронт у меня неистребимо»[76].

…Жизненный путь маршала Ф. И. Голикова отмечен многими неожиданными поворотами. Ровесник века, он в 18 лет добровольно вступил в Красную армию и всю Гражданскую войну прошел военным комиссаром. На политработе он был и все 20-е годы – в политических управлениях Западно-Сибирского, Ленинградского, Приволжского военных округов. Но чем дальше, тем больше прорезалась в Голикове командирская жилка. Когда в 1929 г. Филиппа Ивановича направили на политическое отделение Курсов усовершенствования высшего начальствующего состава, он, похоже, больше внимания уделял тактике и другим сугубо военным дисциплинам. Иначе не появились бы в его аттестации такие строки: «За время пребывания на курсах ярко выявил свое увлечение военным делом. Не ограничиваясь только восприятием общих основ современного боя, он старался вникнуть во все подробности применения приемов групповой тактики мелкими частями… т. Голиков несомненно обнаруживал более склонности к командной деятельности, чем к штабной».

Мечта исполнилась в начале 30-х годов, когда политическое руководство страны взяло курс на утверждение в Вооруженных силах единоначалия. Филипп Иванович, как и многие другие политработники, например будущий Маршал Советского Союза И. С. Конев, стал строевым командиром. По собственному желанию он с должности военкома – начальника политотдела 32-й стрелковой дивизии – был назначен командиром и военкомом 95-го стрелкового полка и за один год вывел часть в число лучших в ПриВО. По окончании заочного отделения Военной академии им. М. В. Фрунзе в 1933 г. получил под свое начало стрелковую дивизию.

Правда, и Политуправление Красной армии не хотело окончательно отпускать ценного работника. В январе 1938 г. с должности командира механизированного корпуса Голиков был назначен членом военного совета Белорусского военного округа. В истории политорганов это была страшная пора. Во главе ПУ РККА был поставлен Л. З. Мехлис, которого недаром звали «сталинской секирой». Он, далекий от армии функционер ЦК ВКП(б), был призван к руководству с одной целью – придать массовым репрессиям военных кадров, развязанным в 1937 г., новое дыхание. По его инициативе в авангарде погромной кампании по разоблачению врагов народа были поставлены политработники.

Филипп Иванович не разделял террористический раж, в который впал Мехлис, но в силу служебных обязанностей не мог, как член военного совета одного из крупнейших военных округов, стоять в стороне от кадровой чистки. В мемуарах Г. К. Жукова есть рассказ о том, как их автор был вызван в штаб округа для предварительной беседы, касавшейся его назначения командиром 3-го конного корпуса. Здесь состоялась первая встреча будущих маршалов, в ходе которой Голиков стал выяснять, кто из родственников и друзей его собеседника арестован. Жуков назвал командарма 1-го ранга И. П. Уборевича, комкоров Д. Сердича, Е. И. Ковтюха, И. С. Кутякова, И. Д. Косогова, К. К. Рокоссовского. Подчеркнул, что с некоторыми из них дружил и, несмотря на арест, по-прежнему считает их большими патриотами и честнейшими коммунистами.

«Ф. И. Голиков, – вспоминал далее Жуков, – резко встал с кресла и, покраснев до ушей, грубо сказал:

– А не опасно ли будущему комкору восхвалять врагов народа?

Я ответил, что я не знаю, за что их арестовали, думаю, что произошла какая-то ошибка. Я почувствовал, что Ф. И. Голиков сразу настроился на недоброжелательный тон, видимо, он остался неудовлетворенным моими ответами»[77].

И в дальнейшем разговор шел на повышенных тонах. Обстановку разрядил исполнявший должность командующего войсками округа В. М. Мулин, высказавший точку зрения, что донесение комиссара 3-го конного корпуса Н. А. Юнга, на которое в разговоре опирался Голиков, необъективно, в нем много «наносного».

В конце концов, Жуков был назначен командиром конного корпуса. Тем не менее много лет спустя, в 1964 г., в письме Н. С. Хрущеву и А. И. Микояну он посчитал необходимым высказать догадку относительно имен тех, кто фабриковал на него «дело»: «В 1937–38 годах меня пытались ошельмовать и приклеить ярлык врага народа. И, как мне было известно, особенно в этом отношении старались бывший член военного совета Белорусского военного округа Ф. И. Голиков (ныне маршал) и начальник ПУРККА Мехлис, проводивший чистку командно-политического состава Белорусского ВО»[78].

Сам Филипп Иванович был категорически не согласен с таким мнением. Так или иначе, но острый разговор, состоявшийся в 1938 г., в дальнейшем всегда отбрасывал дурную тень на взаимоотношения двух маршалов.

В ноябре 1938 г. Голикову удалось вернуться на командирскую стезю, возглавив Винницкую армейскую группу войск. В 1940 г. стал командующим 6-й армией Киевского особого военного округа, во главе которой он участвовал в походе Красной армии в Западную Украину. «Крепкий большевик… – аттестовал его в 1940 г. заместитель командующего войсками КОВО комкор В. Ф. Герасименко. – Требовательный к себе и подчиненным, решительный, инициативный. Обладает большой силой воли и энергией. В оперативно-тактическом отношении подготовлен хорошо… Достоин присвоения военного звания “генерал-лейтенант”».

Голиков был замечен. В июле 1940 г. последовало неожиданное для него назначение заместителем начальника Генерального штаба Красной армии – начальником Разведывательного управления. Сложной и противоречивой была военно-политическая обстановка того времени. Завершившаяся весной война с Финляндией показала многие слабости Красной армии и тем самым подстегнула Гитлера к форсированной подготовке нападения на СССР. Огромным потоком шла из-за рубежа, в том числе по линии РУ, информация о приготовлениях немцев. Правдивые сведения перемежались потоком предположений, а то и откровенной дезинформацией, так что отделить зерна от плевел было крайне сложно. Советской военной разведке это оказалось, к сожалению, не под силу. Надо принять во внимание, конечно, страшное ослабление ее кадров и деквалификацию вследствие репрессий.

Известна докладная записка, которую 20 марта 1941 г. Ф. И. Голиков направил на имя И. В. Сталина. В ней содержались, как показали события, достоверные сведения о планах гитлеровской Германии в ближайшие месяцы напасть на Советский Союз. Но начальник Разведуправления дезавуировал их, сделав следующий вывод: «1. …Считаю, что наиболее возможным сроком начала действий против СССР будет момент после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира.

2. Слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, быть может, германской разведки»[79].

В 1965 г. это положение документа маршала попросил прокомментировать доктор исторических наук В. А. Анфилов. «По словам Голикова, – вспоминал историк, – он лично был не очень уверен в правильности своих выводов относительно того, что Гитлер не рискнет начать войну против СССР, не покончив с Англией. Но, так как они соответствовали точке зрения Сталина, доложить сомнения побоялся».

Маршал в разговоре с историком, конечно, понимал, что его слова звучат не выигрышно для него. Тем не менее не стал убеждать, что он, мол, всеми силами пытался насторожить Сталина. Это выглядело бы попыткой свалить всю ответственность на вождя, а Филипп Иванович явно не хотел создавать такое впечатление.

Не в оправдание, а в объяснение сложности ситуации, в которой находился Голиков, скажем, что крайняя степень централизации власти в руках Сталина отрицательно сказалась на эффективности военной разведки. Многие ценнейшие материалы Разведуправления попадали на стол вождя, минуя наркома обороны С. К. Тимошенко и начальника Генштаба Г. К. Жукова и не получая должной оценки специалистов.

И еще один факт к размышлению: до Филиппа Ивановича в период с 1937 г. сменилось пять начальников РУ, и все они пали жертвами беззакония. В такой обстановке высказать точку зрения, идущую вразрез со сталинской, было не просто сложно, но и опасно. Так или иначе, но у серьезных претензий, которые предъявлял маршал Жуков в своих мемуарах к деятельности Голикова в качестве главного военного разведчика, были веские основания.

В должности начальника РУ Генштаба РККА генерал Голиков находился до ноября 1941 г. С началом Великой Отечественной войны он по прямому поручению Сталина возглавил военную миссию, направленную в Британию и США для налаживания союзнических контактов. Миссия решала вопросы, связанные, прежде всего, с организацией поставок в СССР по ленд-лизу вооружения и военных материалов, а также с открытием второго фронта.

Специальная военно-дипломатическая миссия потребовалась в связи с тем, что У. Черчилль и Ф. Рузвельт, в первые же дни после нападения Германии на СССР высказавшиеся за всемерную поддержку и помощь России, в дальнейшем особой энергии не проявляли. Понятно, что у них были свои серьезные проблемы, но и катастрофическое положение, в котором оказалась Красная армия, не оставляло времени для ожидания, пока союзники раскачаются. Наша страна приняла на себя основной удар германской военной машины и была вправе рассчитывать на быструю и эффективную западную помощь как путем открытия второго фронта против Германии в Европе, так и в виде поставок оружия и стратегических материалов.

В состав делегации, помимо генерал-лейтенанта Голикова и его заместителя контр-адмирала Н. М. Харламова, входили офицеры Наркомата обороны, Разведуправления Генштаба, сотрудники военного атташата в Лондоне и Вашингтоне, специалисты в области конструирования и производства вооружения. В первую очередь миссия посетила Великобританию, где занималась решением двух основных проблем: организацией поставок в СССР вооружения и стратегических материалов и согласованием вопроса об открытии второго фронта. Исходя из первоочередных потребностей, в первую очередь запрашивались зенитные и противотанковые орудия, пулеметы, винтовки. Партнерам по переговорам было сообщено также об острой потребности Красной армии в самолетах, особенно бомбардировщиках, авиационных бомбах, броне, горючем и других стратегических материалах.

В английской столице прибытие советских военных дипломатов было встречено сдержанно. Филипп Иванович вспоминал, что, скажем, при посещении руководителя военного ведомства Г. Моргенсона бросались в глаза политические антипатии и нежелание военного министра Англии видеть Красную армию своим боевым союзником. Результаты переговоров в Лондоне оказались более чем скромными. Лишь 20 июля 1941 г. британское адмиралтейство направило в Советский Союз минный заградитель «Адвенчур» с грузом глубинных бомб, магнитных мин, парашютов и некоторых других военных материалов. Ни одна просьба о поставке для нужд Красной армии самолетов, зенитных орудий, крупнокалиберных пулеметов, ряда других образцов вооружения и материалов, о которых шла речь на переговорах, в июле удовлетворена не была.

В США, куда советская миссия перебралась в конце июля, она также ощутила большое сопротивление изоляционистских кругов, а то и откровенных пронацистских лоббистов. «Тактика проволочек в действии» – так без обиняков назвал маршал Голиков ту главу своих воспоминаний, в которой он поведал об изнурительном преодолении этого сопротивления. На встрече с президентом Ф. Рузвельтом советские представители с «военной прямотой» раскритиковали союзников и предложили президенту лично вмешаться, чтобы покончить с волокитой. Дело с поставками боевой техники, боеприпасов и стратегических материалов при поддержке из Москвы удалось сдвинуть с мертвой точки. Первые корабли с американского континента пошли в СССР.

Миссия генерала Голикова поработала и на перспективу, способствовав поступательному движению в сотрудничестве между союзниками. 16 августа 1941 г. было подписано советско-английское соглашение о товарообороте, кредите и клиринге, предусматривавшее предоставление Советскому Союзу кредита в сумме 10 млн ф. ст. Следующий шаг вперед был сделан на Московской конференции трех держав (29 сентября – 1 октября 1941 г.), где были приняты новые конкретные решения (к слову, ее участником в составе советской делегации был и генерал Голиков). США из средств, ассигнованных на ленд-лиз, предоставили Советскому Союзу беспроцентный заем на сумму 1 млрд долларов, а в феврале 1942 г. – еще один такой же кредит. 31 августа 1941 г. в Архангельск с Британских островов прибыл первый конвой с военными грузами. И хотя к Московской битве, во многом определившей ход войны, поставки союзников еще не могли заметно усилить Красную армию, их политическое значение было очевидным.

Голиков, находясь за океаном, буквально рвался на Родину. Он направил И. В. Сталину, В. М. Молотову, Б. М. Шапошникову телеграмму с просьбой отозвать его. «Не могу находиться в теперешнем положении и состоянии, – писал он. – Это не работа. В том, что сейчас здесь приходится выполнять, вполне обойдутся без меня, и я для этого не нужен. В данных обстоятельствах не нахожу необходимости и оправданий находиться здесь…»[80]

24 октября 1941 г. Ставка ВГК назначила Голикова командующим 10-й резервной армией. Правда, армия существовала лишь на бумаге, и командующий сам ее формировал. Времени было в обрез, но Голиков и его штаб успели. К началу ноября 10-я армия в составе девяти дивизий начала сосредоточение в Подмосковье, а 5 декабря вместе с другими войсками Западного фронта пошла в контрнаступление.

Войска 10-й армии с боями прошли около 400 км, освободив от немецко-фашистских захватчиков 10 городов и около сотни деревень. До конца своих дней Филипп Иванович гордился званием почетного гражданина первого из них – г. Михайлова Рязанской области.

И в дальнейшем войска генерала Голикова воевали на важных направлениях. С апреля 1942 г. он – командующий Брянским, а затем Воронежским фронтами. 28 июня противник, имея подавляющее превосходство в танках, мотопехоте и авиации, нанес удар из района восточнее Курска по стыку 13-й и 40-й армий Брянского фронта. Часть соединений фронта была окружена. Ставка подкрепила фронт стратегическими резервами, что позволило командующему фронтом совместно с отошедшими войсками остановить дальнейшее продвижение врага. Попытка противника с ходу овладеть Воронежем была сорвана.

На юго-восточном направлении немцам удалось добиться большего. Они форсировали Дон в нижнем течении и стали развивать наступление на Сталинград. Началась битва на Волге.

В ней генерал Голиков принимал участие в качестве командующего 1-й гвардейской армией Сталинградского фронта, а затем – заместителя командующего тем же фронтом. В октябре 1942 г. накануне Сталинградской наступательной операции Верховный главнокомандующий вновь возвращает Филиппа Ивановича на должность командующего войсками Воронежского фронта. На огромном пространстве от Ленинграда до Черного моря развернулось общее зимнее наступление Красной армии, и фронт генерала Голикова играл в нем далеко не последнюю скрипку.

Как и у многих других полководцев, были в судьбе Филиппа Ивановича победы, случались и серьезные неудачи. 13 января 1943 г. его фронт совместно с двумя армиями Брянского и Юго-Западного фронтов приступил к осуществлению Воронежско-Харьковской стратегической наступательной операции. В ее рамках были успешно проведены три фронтовые операции. В Острогожско-Россошанской операции при общем численном преимуществе врага Филипп Иванович сумел добиться превосходства в силах и средствах на направлениях ударов. Прорвав вражескую оборону, советские войска к 19 января окружили, а затем полностью разгромили 15 немецких дивизий, почти 90 тысяч гитлеровцев попали в плен.

Без паузы в конце января 1943 г. Воронежский фронт приступил к проведению Воронежско-Касторненской операции. Во взаимодействии с левым крылом Брянского фронта он прорвал оборону противника и развернул наступление на курском направлении. 25 января советские войска очистили от фашистов Воронеж, а 28-го штурмом взяли Касторное и юго-восточнее города окружили 10 гитлеровских дивизий. Была разгромлена крупная группировка немецких войск, гнет оккупации сброшен на большей части Воронежской и Курской областей. Наконец, в результате третьей фронтовой операции был освобожден крупнейший политический и индустриальный центр – Харьков.

По размаху и достигнутым результатам завершившаяся 3 марта 1943 г. Воронежско-Харьковская стратегическая наступательная операция была одной из крупнейших за годы войны. За 50 суток наши войска прорвали фронт противника на участке шириной более 400 км, продвинулись на глубину 360–520 км, освободили от оккупантов значительную территорию и ряд крупных городов – Воронеж, Курск, Белгород и Харьков. Было разгромлено 26 вражеских дивизий.

Однако вслед за тем Голикова ждал серьезный провал. Генерал, развивая наступление, переоценил возможности вверенных ему войск. А они в предыдущих боях были сильно ослаблены. К тому же разведка фронта просмотрела сосредоточение значительных танковых сил немцев, которые нанесли сильный контрудар.

По собственному признанию Филиппа Ивановича, «ошибка в оценке противника заключалась в том, что мы рассматривали массовое движение моторизованных сил противника на Полтаву как его отход. Между тем противник отводил главные силы своего танкового корпуса СС в район Полтавы для того, чтобы начать отсюда свой контрудар»[81]. В результате советские войска вынуждены были не только оставить Харьков, но и с большими потерями отойти назад на 100–150 км. К 26 марта войска Воронежского фронта, потеряв Белгород, остановили контрнаступление группы армий «Юг», образовав южный фас Курской дуги.

22 марта, еще до окончания оборонительной операции, Голиков приказом Сталина был отстранен от командования войсками фронта и направлен в распоряжение Ставки ВГК. В Москве он получил должность заместителя наркома обороны по кадрам. Но даже столь высокое назначение не избавило его от ощущения несправедливости – а именно так генерал воспринимал снятие с должности командующего.

В феврале 1944 г. Филипп Иванович обратился к Сталину с уже знакомым читателю письмом, в котором прозвучала настойчивая просьба о направлении его на фронтовую работу. Свое прежнее отстранение от должности комфронтом Голиков объяснял предвзятым отношением к нему представителя Ставки ВГК маршала Жукова. «Я не хочу и не могу выйти из Отечественной войны на положении снятого с фронта командира», – писал он Верховному.

К слову, представители Ставки Г. К. Жуков и А. М. Василевский, командированные в марте 1943 г. на Воронежский фронт, на самом деле рекомендовали не снять Голикова, а переместить его на должность командующего вновь создаваемым Орловским фронтом. Но Верховный, раздраженный крупной неудачей на харьковском направлении, принял иное решение.

Не отреагировал Сталин и на страстную просьбу Голикова о направлении его вновь на фронтовую работу, так что Филипп Иванович до конца войны и после нее трудился только в центральном аппарате – заместителем наркома обороны по кадрам, начальником Главного управления кадров наркомата, Министерства обороны СССР, руководил Военной академией бронетанковых войск.

С января 1958 г. по май 1962 г. он возглавлял Главное политическое управление СА и ВМФ. Воинское звание «Маршал Советского Союза» ему было присвоено 8 мая 1961 г. С июня 1962 г. и до дня своей кончины в июле 1980 г. Филипп Иванович состоял в группе генеральных инспекторов Министерства обороны.

Он был награжден четырьмя орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, четырьмя орденами Красного Знамени, орденами Суворова I степени, Кутузова I степени, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды, «За службу Родине в Вооруженных силах СССР» III степени, почетным оружием с золотым изображением Государственного герба СССР.

Но и увенчанного таким количеством наград Голикова все равно томила допущенная к нему в 1943 г., как считал маршал, несправедливость.

Настоящий моряк смысл службы видит в том, чтобы плавать. Недаром еще в царском флоте существовал так называемый плавательный ценз, лишь набрав который можно было рассчитывать на повышение в чине или продвижение по службе.

Но плавание, как и любое практическое дело, не обходится без происшествий, подчас тяжелейших. «Море шутить не любит», «Кто в море не бывал, тот горя не видал», – говаривали еще наши предки.

Правоту сказанного в полной мере ощутил на собственной судьбе и С. Г. Горшков. В ноябре 1938 г. он, тогда командир бригады эсминцев из состава Тихоокеанского флота, руководил переходом на буксире эсминца «Решительный». Во время внезапно разыгравшегося 11-балльного шторма буксир лопнул, и эсминец, несмотря на все предпринятые меры, выбросило на скалистый берег.

О гибели новейшего корабля стало известно И. В. Сталину. Вождь дотошно расспрашивал командующего ТОФ Н. Г. Кузнецова о случившемся, выяснял, не было ли злого умысла или преступной халатности со стороны руководителя перехода. Командующий заверил, что капитаном 3-го ранга Горшковым было сделано все, чтобы спасти корабль. Тучи над головой перспективного офицера рассеялись. А через год Кузнецов, ставший к тому времени наркомом ВМФ, подписал приказ о переводе Горшкова на Черноморский флот.

Судьбы этих двух крупных моряков переплелись и в ходе другой катастрофы, потрясшей уже не какой-то отдельно взятый флот, а весь советский ВМФ. 29 октября 1955 г. при до сих пор невыясненных обстоятельствах прямо в Севастопольской бухте подорвался, опрокинулся и затонул линкор «Новороссийск». Вместе с флагманским кораблем ЧФ погибли 607 военных моряков.

К этому моменту Адмирал Флота Советского Союза Кузнецов уже полгода лишь формально находился в должности главкома ВМФ – заместителя министра обороны СССР, поскольку в связи с обострением болезни сердца лечился в госпитале. Его обязанности выполнял первый заместитель главкома адмирал Горшков, который за четыре месяца до трагедии «Новороссийска» был назначен на этот пост по ходатайству Кузнецова с должности командующего Черноморским флотом. Решение о наказании виновных, как в СССР было заведено в таких случаях, приняли в Кремле. И приняли такое, что его нелогичность, если исходить из интересов дела, до сих пор обращает на себя внимание. Кузнецов был уволен в отставку с понижением в звании на три ступени, а Горшков – наоборот, повышен: он стал новым главнокомандующим Военно-морским флотом.

Была ли прямая необъективность со стороны самого Горшкова при разрешении конфликтной ситуации, сказать сложно: текст его доклада о ЧП министру обороны Г. К. Жукову, как и доклад маршала на имя главы партии, историкам пока недоступен. Не все ясно и с долей вины первого заместителя главкома в самой катастрофе с «Новороссийском». Многие моряки вообще считают, что будь в это время командующим ЧФ не вице-адмирал В. А. Пархоменко, а Горшков, то трагедия просто не случилась бы. Сергей Георгиевич нашел бы необходимые варианты действий и так организовал бы спасательные работы, что и корабль, и люди остались бы целы.

За что действительно можно упрекнуть Горшкова (это делал, например, адмирал флота В. А. Касатонов[82]), так это за черствость по отношению к уволенному от службы Кузнецову. Он никогда не интересовался, как сложились жизнь и быт его предшественника, не сделал ни единой попытки, чтобы побудить директивные органы к восстановлению бывшего главкома в воинском звании. Но тут, как говорится, каждому Бог судья.

В почти двадцатилетний диапазон между двумя трагическими коллизиями с «Решительным» и «Новороссийском», каждая из которых могла поставить крест на карьере Горшкова, уложилась его долгая и напряженная служба. В первую очередь – во время Великой Отечественной войны.

Капитан 1-го ранга Горшков встретил ее в должности командира бригады крейсеров на Черноморском флоте. В середине сентября 1941 г. командование флотом спланировало высадку морского десанта в районе Григорьевки в поддержку войск Одесского оборонительного района. В связи с выходом из строя во время боя контр-адмирала Л. А. Владимирского Горшков получает приказ: принять на себя руководство всей морской частью десанта. Эта внезапно возникшая задача не поставила его в тупик. Сергей Георгиевич, не дожидаясь подхода высадочных средств, принял решение произвести высадку войск имеющимися плавсредствами под прикрытием корабельной артиллерии. Решительность руководителя и дерзкие, умелые действия десантников сделали свое дело. Войска десанта соединились с частями 421-й стрелковой дивизии и ликвидировали вражеский плацдарм, с которого велся обстрел Одесского порта.

Получившего первичное адмиральское звание 31-летнего Горшкова назначают командующим Азовской военной флотилией. Подчиненные ему силы содействовали сухопутным войскам, действовавшим в Крыму и на побережье Азовского моря, обеспечивали морские сообщения в зоне ответственности, защищали южное побережье от вражеских десантов.

Яркая страница в боевой биографии флотилии и ее командующего – участие в Керченско-Феодосийской десантной операции (конец декабря 1941 г. – начало 1942 г.). Контр-адмирал Горшков руководил высадкой десантных частей на северное побережье Керченского полуострова. Против моряков было очень многое – необходимость в кратчайшие сроки собрать несколько сот хотя бы мало-мальски подходящих плавсредств, вплоть до рыбацких лодок, отсутствие на большинстве из них средств связи и навигации, тяжелая штормовая погода, низкая температура воздуха и воды, сильное огневое противодействие гитлеровцев. Тем не менее Азовская флотилия поставленную задачу выполнила, перебросив на Керченский полуостров более 6 тысяч бойцов и значительное количество вооружения.

В отечественной военно-морской литературе дается высокая оценка этой, одной из крупнейших в годы войны десантных операций, она привела к захвату важного оперативного плацдарма и отвлечению сил немцев из-под окруженного Севастополя, а также дала ценный опыт в подготовке и проведении десантных действий оперативного масштаба[83].

Но одновременно она выявила многие слабые места, просчеты и недостатки в планировании и организации такого рода операций. Взять хотя бы оснащенность специальными десантно-высадочными средствами. За их отсутствием пришлось вынужденно мобилизовать не приспособленные для таких целей сейнеры, баркасы и даже лодки, принадлежавшие организациям и частным лицам. Нет сомнения, что воспоминания о той десантной операции в районе Керчи и Феодосии держал Горшков в голове, когда уже на посту главкома ВМФ в 60-е годы добивался строительства крупных десантных кораблей и кораблей с малой осадкой, в том числе на воздушной подушке.

В августе 1942 г. после отхода войск Красной армии к Новороссийску 150 боевых кораблей и судов под командованием Горшкова успешно прорвались из Азовского в Черное море, флотилия вошла в состав Новороссийского оборонительного района. Контр-адмирал стал заместителем командующего НОР по морской части и членом военного совета. На него вначале было возложено командование объединенными силами Азовской флотилии и Керченской, Новороссийской, Темрюкской военно-морских баз, а через несколько дней Сергей Георгиевич фактически возглавил оборону всего НОР, став исполняющим обязанности командующего 47-й армией. Необычная ситуация: морской начальник – во главе сухопутного соединения, но это лишь подчеркивает напряжение, с которым приходилось действовать, отстаивая пути на Северный Кавказ. В конце концов гитлеровский план «Эдельвейс» был сорван, Новороссийск, как известно, ни единого дня не находился в руках врага. Это ли не лучшая рекомендация усилий заместителя командующего НОР контр-адмирала Горшкова!

С февраля 1943 г. он командовал вновь сформированной Азовской военной флотилией. С победы под Сталинградом началось массовое изгнание фашистских оккупантов с советской земли. Силы флотилии оказывали поддержку приморским флангам наступающих сухопутных соединений, высаживали десанты под Таганрогом, Мариуполем, Осипенко, на Таманский полуостров.

В крупнейшей за годы войны Керченско-Эльтигенской десантной операции Северо-Кавказского фронта и Черноморского флота (ноябрь 1943 г.) Горшков лично руководил подготовкой и высадкой морских десантов на главном направлении. Корабли и суда флотилии переправили на Керченский полуостров более 75 тысяч человек, сотни танков, орудий, автомашин, а затем несколько месяцев поддерживали действия войск на плацдарме. Заслуги командующего флотилией были оценены полководческим орденом Кутузова I степени. Еще один, уже флотоводческий орден – Ушакова II степени – Горшков получил как командующий Дунайской военной флотилией (в которую в апреле 1944 г. была переформирована Азовская) за умелое руководство боевыми действиями при освобождении Крымского полуострова. Позднее флотилия участвовала в боях за освобождение Одессы, Приднестровья, сражалась за свободу народов Румынии, Болгарии, Венгрии и Югославии.

С декабря 1944 г. вице-адмирал Горшков – командующий эскадрой Черноморского флота. «Преследует цель дать боевое ядро флота в руки опытного, решительного и боевого адмирала» – так обосновывалось его назначение на эту должность в представлении, подписанном командующим ЧФ. Сергей Георгиевич оправдал доверие. Семь раз отмечался он в приказах Верховного главнокомандующего.

А когда боевые действия на Черном море закончились, пришла пора боевой учебы. В повседневную практику эскадры по требованию ее командующего была введена система сборов-походов, при которой корабли эскадры в реальных условиях отрабатывали взаимодействие с соединениями авиации, торпедных катеров и подводных лодок. Чтобы получить допуск к управлению кораблем, каждый потенциальный командир в обязательном порядке сдавал зачеты. Впоследствии такая система была внедрена и в ВМФ в целом, что позволило адмиралу В. С. Сысоеву, стоявшему во главе Черноморского флота в конце 60-х – первой половине 70-х годов прошлого столетия, сделать авторитетный вывод: «Можно смело утверждать, что в то время эскадра была образцовым соединением, а именно: здесь была заложена основа школы морской службы С. Г. Горшкова»[84].

Вся послевоенная служба адмирала до его назначения в Москву проходила на привычном юге. В конце 1946 г. он стал начальником штаба, а в 1951 г. – командующим ЧФ. На этих постах окрепло и получило дальнейшее развитие стратегическое мышление Горшкова. Утверждение СССР в качестве одного из главных субъектов мировой политики, военно-техническая революция, сопровождавшаяся появлением принципиально новых средств вооруженной борьбы, подвигли его к убеждению, что роль ВМФ для обеспечения военной безопасности государства не только не снижается, но возрастает. Поэтому требуется выводить флот на океанские просторы с тем, чтобы пресекать поползновения потенциального противника с морских и океанских направлений. На это ориентировало и высшее политическое руководство страны. К концу первого послевоенного десятилетия ВС в целом и ВМФ в частности нацеливались на ядерное противоборство с Соединенными Штатами Америки.

Для этого были нужны и новые типы кораблей, и командные кадры, чье сознание было бы, образно говоря, повернуто с прибрежного на океанское направление. В то же время Сергей Георгиевич ясно осознавал, что при невиданном усилении роли ВМФ в современной войне он, как и любой другой вид Вооруженных сил, не в состоянии решить свои задачи изолированно от других видов ВС и родов войск. Таковы были базовые установки, с которыми Горшков пришел к руководству советским ВМФ.

Вступив в должность главнокомандующего в январе 1956 г., Сергей Георгиевич стоял во главе флота на протяжении 30 лет. Беспрецедентно! Такой длительной службой у нас не мог отрекомендоваться ни один военачальник или флотоводец. Главный результат его деятельности на посту главкома – создание океанского ракетно-ядерного атомного Военно-морского флота СССР.

В начальный период своей деятельности в должности главкома Сергей Георгиевич был крайне зависим от точки зрения высшего политического руководства. Это отразилось, например, в принятом в 1956 г. пятилетнем плане военного кораблестроения. Напомним, что такой план не удалось «пробить» предыдущему главкому Н. Г. Кузнецову, разошедшемуся с Н. С. Хрущевым во взглядах на облик будущего ВМФ. Горшков же не стал упорствовать и согласился с первым секретарем ЦК в том, что стране не нужны крупные корабли (крейсеры, авианосцы), а ядро морских стратегических ядерных сил должны составлять подводные лодки. На состоявшемся в конце того же года совещании командования флотов с участием ученых Академии наук новый главком заявил: необходимо «сосредоточить усилия на создании мощного подводного флота и морской торпедоносной и ракетоносной авиации», что позволило бы «в кратчайшие сроки резко увеличить ударные возможности флота и с меньшей затратой средств умножить морское могущество нашей страны». Надводные корабли ограниченного водоизмещения предлагалось строить для обеспечения развертывания в океане подводных лодок, защиты коммуникаций, высадки и поддержки десанта, борьбы с минной опасностью[85].

Покривив душой и согласившись с субъективным мнением такого «знатока» флота, как Хрущев, Горшков сохранил за собой только что приобретенный пост и в дальнейшем сумел обеспечить развитие флота в целом в правильном направлении. Правда, это подчас дорого стоило стране и ее Вооруженным силам[86].

Выполнение кораблестроительной программы позволило ввести в состав ВМФ восемь ракетных подводных крейсеров стратегического назначения, 14 атомных подводных лодок с крылатыми ракетами, 14 торпедных АПЛ, четыре ракетных крейсера с противокорабельными ракетами П-35 (разработчики и создатели комплекса были отмечены Ленинской премией) и зенитными ракетными комплексами «Волна», а также противолодочный крейсер «Москва».

Летом 1964 г. был одобрен план строительства ВМФ на новое десятилетие (1966–1975), который предусматривал дальнейшее развитие морской составляющей стратегической ядерной триады. Предусматривалось строительство значительного количества больших противолодочных кораблей, атомных и дизельных подводных лодок. Наши планы подстегивались высокими темпами наращивания ядерных мускулов военными флотами США, Великобритании и других стран НАТО.

Адмирал Ф. И. Новоселов вспоминал, что Сергей Георгиевич всегда стремился иметь союзников и соратников среди руководителей оборонного комплекса страны, прежде всего судостроения. Многие годы его связывали дружеские, деловые отношения с руководителями оборонных отраслей промышленности: Б. Е. Бутомой (судостроение), Е. П. Славским (атомная), С. А. Афанасьевым (ракетно-космическая), С. А. Зверевым и П. В. Финогеновым (оборонная), В. В. Бахиревым (боеприпасы и твердые топлива), В. Д. Калмыковым и П. С. Плешаковым (радиотехническая), Э. К. Первышиным (средства связи).

При определении перспективы развития флота он всегда опирался на науку, прежде всего на работу институтов и академий ВМФ. Последним он настойчиво рекомендовал теснее взаимодействовать с учеными Академии наук СССР и головными институтами отраслей промышленности.

С. Г. Горшков высоко ценил творческую деятельность генеральных и главных конструкторов кораблей и систем вооружения, избранных в состав АН СССР, – Н. Н. Исанина, С. Н. Ковалева, В. Н. Челомея, В. П. Макеева, П. Д. Грушина, Б. П. Жукова, Ю. Б. Харитона, Е. И. Забабахина, А. И. Савина, В. С. Семенихина, А. А. Туполева, С. В. Илюшина, Р. А. Белякова, Г. М. Бериева. И надо сказать, пользовался огромным авторитетом и уважением в их среде. Общение с видными учеными и работниками оборонного комплекса, встречи и беседы с учеными ВМА и институтов ВМФ позволяли Горшкову получать большой объем научно-технической информации, перерабатывать ее и быть во всеоружии при решении сложных проблем строительства флота[87].

Вот лишь два примера, характеризующие восприимчивость Сергея Георгиевича к перспективным разработкам в кораблестроении. Так, в начале 60-х годов, когда только начиналось освоение космоса, он поддержал предложение генерального конструктора крылатых ракет В. Н. Челомея о создании морской космической разведывательной системы по обнаружению надводных кораблей противника в океане и передаче данных непосредственно на надводные и подводные корабли. И такая система была создана и принята на вооружение ВМФ. Позднее были реализованы идеи главного конструктора Р. Е. Алексеева по созданию катеров на подводных крыльях и экранопланов, десантных катеров на подводных крыльях, по внедрению противокорабельных крылатых ракет на катера, которые по своим ударным возможностям вышли на уровень крупных надводных кораблей.

По инициативе Горшкова вносились необходимые изменения и в организацию службы. Пересмотру подверглась система боевой готовности: были сокращены сроки приведения флотов в ее высшие степени, а в дополнение к боевому дежурству стала развиваться специфическая для ВМФ форма поддержания постоянной боевой готовности – боевая служба флота. В ее рамках было осуществлено постоянное присутствие советского ВМФ в наиболее важных в стратегическом, военно-политическом и экономическом отношении районах Мирового океана.

В этом контексте нельзя не вспомнить о любимом детище Горшкова – 5-й эскадре ВМФ, с 1969 г. начавшей боевую службу в Средиземном море, то есть в непосредственной близости от едва ли не самой горячей на планете точки – Ближнего Востока. Со временем аналогичная эскадра кораблей была создана в Индийском океане. В Атлантике и западном районе Тихого океана боевую службу несли оперативные эскадры Северного и Тихоокеанского флотов.

Параллельно со строительством флота развивалась теория военно-морского искусства, отразившая последние достижения научно-технического прогресса, появление нового оружия, создание новых классов кораблей. Вершиной военно-морского искусства стала в 70-е годы теория стратегической операции ВМФ на океанском театре военных действий.

Основой для разработки теории стратегического применения ВМФ послужил опыт оперативно-стратегических учений, главными из которых стали маневры «Океан» (апрель – май 1970 г.), проведенные под руководством Адмирала Флота Советского Союза Горшкова. Это было крупнейшее в его бытность главкомом ВМФ, да и вообще в истории отечественного военного флота оперативно-стратегическое учение, развернувшееся в акватории Атлантического, Тихого, Индийского и Северного Ледовитого океанов, а также Баренцева, Северного, Охотского, Японского, Филиппинского, Черного, Балтийского и Средиземного морей. Всего к учениям привлекли 84 надводных корабля, 80 подводных лодок (в том числе 15 атомных), 45 вспомогательных судов и 100 авиачастей из состава всех флотов – Северного, Балтийского, Черноморского и Тихоокеанского, а также соединения и части войск ПВО страны, Сухопутных войск и Дальней авиации. Учебная обстановка была максимально приближена к реальным боевым условиям, массово выполнялись боевые упражнения с фактическим применением различных видов оружия и боевых систем, учебные атаки и удары.

По замыслу руководства, учения проводились в районах гипотетических боевых действий при непосредственном соприкосновении с силами флотов вероятных противников. На важнейших операционных направлениях было произведено скрытное развертывание подводных лодок, надводных кораблей и авиации и в назначенных районах созданы необходимые группировки.

Для управления силами была впервые развернута глобальная система управления. С переходом на повышенную готовность штабы флотов организовали разведку и за короткое время вскрыли обстановку практически во всех своих операционных зонах. Одновременно на Атлантическом и Тихоокеанском театрах, в указанных выше морях были обследованы огромные районы, что позволило вскрыть наличие и направление движения авианосных ударных групп «противника», установить за ним систематическое наблюдение и обеспечить своевременное переразвертывание своих сил.

Много внимания было уделено отработке совместных действий флота с сухопутными войсками на приморских направлениях как в наступлении, так и при обороне побережья. Морская пехота осуществила высадки морских десантов на полуостров Рыбачий, на побережья Черного и Японского морей.

Всего за время маневров «Океан» было проведено 31 тактическое и командно-штабное учение. Подводными лодками и надводными кораблями было выполнено около 1 тыс. боевых упражнений: ракетных, артиллерийских и торпедных стрельб, глубинных бомбометаний и минных постановок. Многие задачи решались в непосредственной близости от кораблей США и других стран НАТО, наблюдавших за ходом учений. К глубокому сожалению, маневры были омрачены гибелью АПЛ К-8.

Под руководством Горшкова впервые в истории отечественного ВМФ были успешно осуществлены дальние походы кораблей, наглядно свидетельствовавшие о неизмеримо возросших возможностях флота. Назовем лишь несколько наиболее ярких – достижение Северного полюса атомной подводной лодкой «Ленинский комсомол» (1962 г., руководитель похода контр-адмирал А. И. Петелин, командир подлодки капитан 2-го ранга Л. М. Жильцов), всплытие на Северном полюсе атомной подводной лодки СФ (1963 г., руководитель похода командующий СФ адмирал В. А. Касатонов, командир подлодки капитан 2-го ранга Ю. А. Сысоев), первое в мире групповое кругосветное плавание советских атомных подводных лодок (1966 г., руководитель похода командир соединения контр-адмирал А. И. Сорокин, командиры подводных лодок капитан 2-го ранга В. Т. Виноградов и капитан 2-го ранга Л. Н. Столяров).

Особенно интересно групповое плавание. Лодки, выйдя из базы СФ на Кольском полуострове, в подводном положении прошли за полтора месяца около 25 тысяч миль, обогнув земной шар. Начав путь в водах Арктики, они, ни разу не всплывая, пересекли экватор, достигли антарктических широт, миновали пролив Дрейка и другие опасные для плавания районы и благополучно прибыли к родным берегам.

Разумеется, все эти походы выполнялись не во имя внешнего пропагандистского эффекта, хотя и получили огромный резонанс в мире. Командование флотом преследовало цель изучить возможности плавания в океанских глубинах различных широт и управления подводными лодками на большом удалении от базы, выявить способность личного состава к поддержанию высокой боеготовности в дальних плаваниях (это, в частности, проверялось на контрольных стрельбах сразу после похода), проверить возможности вооружения и техники при их эксплуатации в экстремальных условиях. Неслучайно за подготовкой подводных лодок и их походом С. Г. Горшков следил непосредственно сам.

Заслуги Горшкова высоко оценивались руководством страны. Дважды Герой Советского Союза (7 мая 1965 г., 21 декабря 1982 г.), он был также награжден семью орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, четырьмя орденами Красного Знамени, орденами Ушакова I и II степени, орденом Кутузова I степени, орденом Отечественной войны I степени, орденом Красной Звезды, орденом «За службу Родине в Вооруженных силах СССР» III степени.

Тридцатилетнее пребывание адмирала у руля ВМФ было отмечено не только успехами. Об этом сам главком самокритично заявил при сдаче должности в 1985 г.: «Не все у нас было гладко, бывали тяжелые происшествия».

К их числу в первую очередь относятся аварии и катастрофы на атомных подводных лодках. 4 июля 1961 г. на борту первого советского ракетного атомохода проекта 658 К-19 во время учений «Полярный круг», когда АПЛ следовала в Северную Атлантику для производства учебных стрельб, произошла авария с гибелью людей от радиоактивного облучения. 24 февраля 1972 г. на этой же лодке произошел пожар, унесший жизнь 28 человек. 8 сентября 1967 г. при нахождении на боевом дежурстве в Норвежском море произошел пожар на первой советской АПЛ К-3 «Ленинский комсомол», которая упоминалась выше в связи с походом в 1962 г. к Северному полюсу, при этом погибли 39 человек. В апреле 1970 г. трагедия постигла торпедную АПЛ К-8 в Атлантике. Через несколько часов после начала пожара она затонула в Бискайском заливе. 24 июня 1983 г. затонула АПЛ К-429 из состава Тихоокеанского флота, за тяжелое происшествие было заплачено жизнью 16 моряков.

Разумеется, в этих ЧП отразилась большая совокупность причин технического свойства и человеческого фактора. Но есть в них и доля вины главкома ВМФ, иначе придется признать отсутствие управляемости делами на флоте с его стороны. Взять те же катастрофы с АПЛ. Как отмечают специалисты, многие из требований приказов С. Г. Горшкова, нацеленных на извлечение уроков из трагедий, носили декларативный характер. В приказной части требовалось «усилить», «повысить», «добиться» и т. п. Фактически же радикальных мер по предотвращению катастроф годами не принималось[88]. Трагедия К-8 не стала уроком на будущее, так как именно из-за пожаров позднее погибли АПЛ К-219 (6 октября 1986 г. затонула в 500 милях от Бермудских островов) и К-278 «Комсомолец» (7 апреля 1989 г. затонула в Норвежском море).

Между тем после гибели К-8 морякам прививалась мысль, что все необходимые выводы сделаны и новые корабли обладают исключительной надежностью, живучестью, совершенными средствами обеспечения безопасности плавания. Да, что-то делалось, совершенствовалось, но паллиативные меры не позволяли действительно переломить ситуацию. Например, значительно снизить пожароопасность на АПЛ позволило бы оснащение лодок твердотопливными баллистическими ракетами. Компоненты топлива жидкостных ракет были высокотоксичными, пожаро- и взрывоопасными и агрессивными к окружающей среде. Но работы по твердотопливной ракете были отложены, так что в СССР все ракетные подводные крейсеры стратегического назначения 667-го проекта (к его реализации приступили в начале 60-х годов, и в модернизированном варианте он дожил до наших дней) оснащались только жидкотопливными ракетами.

Чтобы меры безопасности не отставали от темпов усложнения конструкции кораблей, их вооружения и техники, руководству флота пришлось бы остро ставить вопросы перед ЦК КПСС и правительством, идти на неизбежный конфликт с руководителями оборонной промышленности. Но на осложнение отношений главком ВМФ идти не хотел.

Со временем он стал заложником той ситуации, которая на заре его карьеры обеспечила ему прочность позиций и благосклонность высших лиц государства. Горшков, в отличие от своего предшественника Кузнецова, не то что не конфликтовал с руководством страны и Минобороны, но, наоборот, сумел завязать с ним прочные личные контакты. С Л. И. Брежневым, ставшим в 1964 г. первым секретарем ЦК КПСС, и Маршалом Советского Союза А. А. Гречко, возглавившим в 1967 г. Министерство обороны, он был хорошо знаком по обороне Новороссийска в 1942–1943 гг. Фронтовые связи Сергей Георгиевич сумел упрочить и использовать в интересах развития ВМФ. Личная дружба с высшими политическими руководителями, с влиятельными «генералами» ОПК позволяла ему практически безраздельно диктовать свою волю в области флота. Однако это же обстоятельство чем дальше, тем больше приносило делу вред. Мужественность, решительность и даже жесткость изменяли флотоводцу, если речь заходила о необходимости нарушить законы партийно-административной системы.

И это касалось, разумеется, не только вопросов безопасности при эксплуатации АПЛ. Специалисты отмечают, что при Горшкове ВМФ неизмеримо вырос численно, но оставался недостаточно сбалансированным по родам сил и классам кораблей, слаба была ремонтная база, недоставало мощностей по утилизации отслуживших срок кораблей, ощущалась нехватка вспомогательных судов и других средств обеспечения[89]. Найти пути решения этих проблем адмиралу не удалось не только по объективным причинам – нехватке мощностей для строительства всех элементов флота, недостаточности научных проработок в различных областях, высочайшем бюрократизме на всех уровнях власти. Сказались также дефицит должного гражданского мужества, отмечаемая у многих представителей высшей военной элиты комфортная привычка держать себя как «рядового» партии, за которого все решают партийные инстанции.

Рубеж 70–80-х годов обозначил формирование в СССР геронтократического и неспособного к принятию осмысленных решений высшего политического руководства. Старели, теряли динамизм и представители сопредельных элитных групп, включая высшую военную элиту. Процесс ее деградации отразил в финале своей карьеры и С. Г. Горшков. Уходя с должности главкома, он был вынужден признать нарастающий кризис в ВМФ, заявив на служебном совещании: воевать на море наши флоты не готовы[90].

Но знал бы Сергей Георгиевич, что будет представлять собой наш Военно-морской Флот всего десять лет спустя…

«В 1919 году через наше село проходили части 1-й конной. С завистью смотрел я на лихих буденновцев с красными звездами на фуражках. Гордая осанка, удаль вызывали восхищение в моей мальчишеской душе. Среди красноармейцев было много молодых, которые шли в бой за советскую власть. И я решил во что бы то ни стало быть вместе с ними» – так отвечал маршал на вопрос, каким образом он стал военным. Вначале 16-летний Андрей на своей лошади подвозил боеприпасы для первоконников, а затем удалось и самому стать в их строй. Его зачислили красноармейцем в 11-ю кавалерийскую дивизию.

После Гражданской войны по окончании кавалерийской школы в 1926 г. он командовал взводом, эскадроном в 1-й Отдельной кавбригаде Московского военного округа. После учебы в Военной академии им. М. В. Фрунзе служебный рост пошел быстрее: Гречко возглавил кавалерийский полк, затем – штаб Особой кавалерийской дивизии БВО. Участвовал в походе Красной армии в сентябре 1939 г. в Западную Белоруссию.

В самый канун Великой Отечественной войны Андрей Антонович окончил Военную академию Генерального штаба и получил назначение в Генштаб. С началом боев, вспоминал генерал армии С. М. Штеменко, большинство офицеров стали добиваться направления в действующую армию. Но ведь кому-то надо было работать и в центральном аппарате, поэтому достичь цели удалось лишь наиболее настойчивым. В их числе мемуарист называет подполковника А. А. Гречко: «Он проработал вместе с нами всего недели две, обратился лично к начальнику Генштаба и был назначен командиром 34-й кавалерийской дивизии. Сам сформировал ее, а затем увел на фронт»[91].

Крещение огнем Гречко принял на Юго-Западном фронте. Его дивизия вступила в первый бой с захватчиками южнее Киева и до января 1942 г. сражалась на Левобережной Украине. В январе 1942 г. генерал-майор Гречко получил под начало 5-й кавалерийский корпус, участвовал в Барвенково-Лозовской наступательной операции. С апреля 1942 г. он командовал 12-й армией, оборонявшейся на ворошиловградском направлении.

Полководческая деятельность Гречко в первую очередь ассоциируется с битвой за Кавказ. В ходе нее Андрей Антонович последовательно командовал 12, 47, 18 и 56-й армиями. «Командарм А. А. Гречко, – писал генерал армии С. П. Иванов, – от начала до конца прошел сквозь перипетии оборонительного и наступательного периодов этой битвы, отличавшихся многими специфическими особенностями. Операции и бои проводились на широких равнинах Кубани и Ставрополья, в лесах, предгорье, горах и на высокогорных перевалах Большого Кавказа. Ожесточенная борьба шла за многочисленные водные преграды, морское побережье, важнейшие черноморские порты, крупные индустриальные и административные центры. В битве за Кавказ сухопутные войска теснейшим образом взаимодействовали с военно-морским флотом и авиацией. При этом широко применялось морское десантирование, в котором наряду с морской пехотой участвовали стрелковые части и соединения…

В сложных условиях обстановки, – делал вывод генерал армии Иванов, – Андрей Антонович проявил завидную выдержку, твердость и показал высокую оперативно-тактическую зрелость»[92].

Еще в июле 1942 г. острие фашистского наступления на юге раздвоилось, нацелившись на Сталинград и Кавказ. Под натиском имевшего многократное преимущество врага советские войска вынуждены были отходить. До самого конца года шли упорные оборонительные сражения. В сентябре генерал Гречко был назначен командующим 47-й армией. Вверенные ему войска предупредили продвижение немцев, стремившихся к грозненской и бакинской нефти, вдоль черноморского побережья через Новороссийск. А через месяц Андрей Антонович уже во главе 18-й армии остановил вражеские части, пытавшиеся преодолеть Главный Кавказский хребет.

Поздней осенью сорок второго года на нашу улицу пришел праздник. Под Сталинградом была окружена 330-тысячная группировка врага, а затем началось ее планомерное уничтожение. С приходом следующего, 1943 г. вперед пошли и войска Закавказского фронта. В полосе Черноморской группы войск главный удар наносила 56-я армия, в командование которой вступил Гречко. Армия прорвала сильно укрепленную оборону противника и вышла на подступы к Краснодару. В феврале – марте в составе Северо-Кавказского фронта она участвовала в Краснодарской операции, в результате которой была освобождена большая часть Кубани, включая ее столицу. Весенняя распутица не позволила тогда полностью выполнить задачи операции. Это было сделано на заключительной стадии битвы за Кавказ в ходе Новороссийско-Таманской наступательной операции. В сентябре – октябре 1943 г. войска 56-й армии во взаимодействии с 9-й и 18-й армиями полностью очистили от врага Таманский полуостров. Были созданы условия для ударов по крымской группировке вермахта с моря и через Керченский пролив.

Ставка ВГК и Генштаб обратили внимание на растущее мастерство Гречко, проявленное как в оборонительных, так и в наступательных операциях. Как следствие, в октябре 1943 г. он был назначен заместителем к генералу армии Н. Ф. Ватутину – командующему войсками Воронежского (с 20 октября – 1-й Украинский) фронта.

Не исключено, что такое решение было вызвано ситуацией с освобождением Киева, она в тот момент сложилась неблагоприятная. Начавшееся 12 октября с букринского плацдарма наступление войск фронта стоило больших жертв, но не дало заметных результатов. С разрешения Ставки Ватутин после некоторой паузы использовал для наступления другой, лютежский плацдарм, скрытно перебросив туда огромную массу войск, в первую очередь 3-ю гвардейскую танковую армию П. С. Рыбалко.

В успешном решении этой исключительно сложной задачи оказался солидным вклад заместителя командующего фронтом генерала Гречко. На направлении главного удара удалось создать значительный перевес в силах и средствах. На участке шириной в 14 км, что составляло 4 процента от общей ширины полосы наступления фронта, была сосредоточена ударная группировка, превосходившая противника в 4,6 раза по артиллерийским орудиям и минометам и в 9 раз по танкам.

3 ноября 38-я армия генерала Москаленко прорвала сильно укрепленную оборону. А когда на следующий день Ватутин для развития достигнутого успеха ввел в сражение 3-ю гвардейскую танковую армию, успех сражения за Киев был предрешен.

Откровенно говоря, Андрея Антоновича не очень удовлетворяла должность заместителя, даже на фронтовом уровне, он стремился к самостоятельной работе. В декабре 1943 г. он вступил в командование 1-й гвардейской армией, которую возглавлял до конца войны. Воюя под началом генерала армии Н. Ф. Ватутина (к глубокому сожалению, вскоре умершего от полученного в бою ранения), а затем Маршалов Советского Союза Г. К. Жукова и И. С. Конева, генерала армии И. Е. Петрова, он неплохо проявил себя в сражениях на Правобережной Украине, при штурме Карпат, освобождении Польши и Чехословакии.

Так, участвуя в марте – апреле 1944 г. в Проскуровско-Черновицкой наступательной операции, 1-я гвардейская армия внесла весомый вклад в окружение и разгром танковой армии противника в районе Каменец-Подольска. Успешно действовали войска Гречко в Львовско-Сандомирской наступательной операции (июль – август 1944 г.) по изгнанию врага из западных районов Украины и юго-восточной части Польши.

В своих мемуарах маршал Конев вспоминал, как обстановка заставляла его все время требовать от командующего 1-й гвардейской армией увеличения темпов преследования противника, чтобы как можно быстрее овладеть нефтяными районами Западной Украины – городами Дрогобыч и Борислав. Враг оказывал бешеное сопротивление, опасаясь выхода наших войск в Венгерскую долину. Гречко уверенно управлял армией, которая сыграла большую роль в нанесении группе армий «Северная Украина» тяжелого поражения[93].

Войска левого крыла фронта, вышедшие в результате Львовско-Сандомирской операции к Карпатам (1-я гвардейская и 18-я армии), были переданы в состав 4-го Украинского фронта и в сентябре – ноябре 1944 г. приняли участие в Восточно-Карпатской наступательной операции. Соединения, вверенные генерал-полковнику Гречко, совместно с 38-й и 18-й армиями полностью освободили Закарпатскую Украину и вышли на территорию Чехословакии.

Здесь начиная с 10 марта 1945 г. 1-я гвардейская армия участвовала в Моравско-Остравской наступательной операции, к началу мая совместно с 38-й армией К. С. Москаленко освободив Моравско-Остравский промышленный район. Операция поначалу развивалась неудачно, сопровождалась большими потерями, и Ставка ВГК 25 марта на пост командующего фронтом вместо генерала армии И. Е. Петрова назначила генерала армии А. И. Еременко.

То ли сказывалось приближение конца войны, действовавшее на командные кадры размагничивающе, то ли действительно не хватало полководческого мастерства, но новый комфронтом очень резко оценил положение дел в армии, вверенной генералу Гречко.

Вот какие записи сделал тогда в своем дневнике А. И. Еременко:

«16 апреля 1945 года… Говорил с Гречко, отругал его за то, что он, ссылаясь на противодействие танков противника, очень медленно продвигался. У Гречко плохо организован бой, не использованы артиллерийские массы по борьбе с танками противника – в этом главный недостаток организации боя. Кроме этого, очень плохое управление огнем, исключительно плохо организовано взаимодействие пехоты и артиллерии… Приказ Гречко: поехать в корпуса и организовать как следует бой…

17 апреля 1945 года… Я наедине с командармом тов. Гречко побеседовал, что называется, по душам. Я прямо ему сказал, что он выпустил из рук управление и выглядит какой-то мокрой курицей. Корпуса боем не управляют, командиры корпусов и командиры дивизий поля боя не видят, артиллерия бездействует, наблюдательные пункты артиллерии позади НП армии…»[94]

Командующий фронтом потребовал от командарма срочно навести порядок в управлении войсками, добавив, что в противном случае он вынужден будет доложить Верховному главнокомандующему о плохом командовании армией.

Не стоит скрывать, что претензии командарму 1-й гвардейской предъявлял и предшественник Еременко – генерал армии И. Е. Петров, правда, несколько по другому поводу. Что греха таить, Гречко являл яркий пример того весьма распространенного в нашей армии стиля управления, который К. К. Рокоссовский без обиняков определил как матерный. Многие офицеры и генералы считали в порядке вещей сквернословие, унижающую подчиненных брань, грубые разносы, рукоприкладство. Вот по такому поводу в феврале 1945 г. и вынужден был командующий фронтом издать приказ, объявив взыскание генерал-полковнику Гречко за нанесение оскорблений и побоев командующему артиллерией 271-й стрелковой дивизии полковнику Хановичу. Происшедшее И. Е. Петров расценил как «совершенно недопустимое и унижающее достоинство, воинскую честь генерала и офицера Красной армии»[95].

Однако вернемся к Моравско-Остравской операции. Встряска, полученная Гречко и армейским управлением в целом, оказалась мерой необходимой, заставившей действовать в дальнейшем более энергично.

Венцом боевых усилий 1-й гвардейской армии стало участие в Пражской наступательной операции, принесшей свободу жителям чехословацкой столицы. Ликвидация остатков фашистских войск шла уже после официального объявления о безоговорочной капитуляции Германии.

После победного мая 1945 г. А. А. Гречко на протяжении восьми лет командовал войсками Киевского военного округа. В 1953 г. стал главнокомандующим Группой советских войск в Германии и – через 10 лет после присвоения предыдущего воинского звания – генералом армии. А вот погоны Маршала Советского Союза примерил уже 11 марта 1955 г. Высшее воинское звание к 10-летию Великой Победы получил не только Андрей Антонович, но и другие командующие фронтами и армиями периода войны, продвинувшиеся по службе после 1945 г., – И. Х. Баграмян, С. С. Бирюзов, А. И. Еременко, К. С. Москаленко и В. И. Чуйков.

Решением октябрьского 1957 г. пленума ЦК КПСС с должности министра обороны был снят маршал Жуков. Главой министерства стал маршал Р. Я. Малиновский, до того занимавший пост первого заместителя министра обороны – главнокомандующего Сухопутными войсками. А на ставшую вакантной должность был назначен Гречко. В 1967 г. он же и сменил скончавшегося Малиновского на посту министра обороны. До того, правда, Андрей Антонович несколько лет служил главнокомандующим Объединенными вооруженными силами государств – участников Варшавского договора (1960–1967).

Деятельность маршала Гречко как министра обороны СССР (с апреля 1967 г. по апрель 1976 г.) служившими рядом с ним военачальниками и военными специалистами оценивается довольно высоко. Маршал Советского Союза В. Г. Куликов с уверенностью называет Андрея Антоновича военным реформатором. «Развитие Вооруженных сил и боевой техники, повседневное повышение боеготовности всех видов вооружения было в центре его внимания, – считает Куликов. – Министр обороны не только участвовал в руководстве нашей военно-технической политикой, но и лично бывал на испытаниях суперсовременных видов боевой техники, разбирал с генеральными конструкторами подробно каждый вид представляемого нового оружия.

Порой дело принимало рискованный характер, могли быть жертвы. Человек большой личной храбрости, он часто шел на оправданный риск. Если внедрение новейшей техники и оружия способствовало повышению боеготовности, то Андрей Антонович не останавливался ни перед чем»[96].

Большое внимание уделял министр Гречко подбору кадров. Уважая опыт и седины своих фронтовых побратимов, он тем не менее в интересах дела заменял их более молодыми и отвечавшими требованиям современного военного дела военачальниками. Интересный урок преподал он начальнику Главного управления кадров дважды Герою Советского Союза генералу армии И. И. Гусаковскому. Иосиф Ираклиевич, выполняя установку министра на омоложение высшего комсостава, в 1970 г. докладывал ему список «жертв» – генералов, которые, на взгляд ГУКа, должны были по возрасту перейти на заслуженный отдых. «С кого начнем?» – задал вопрос Гусаковский, сам человек далеко не молодой. Гречко ответил 66-летнему подчиненному: «Пожалуй, начинайте с себя».

Вместо 73-летнего маршала М. В. Захарова начальником Генерального штаба был выдвинут 50-летний генерал армии (впоследствии – Маршал Советского Союза) В. Г. Куликов. Освежались и другие кадровые посты. Поныне легендарная слава сопровождает память о бывших при Гречко главнокомандующих: Сухопутными войсками – генерале армии И. Г. Павловском, ВВС – Главном маршале авиации П. С. Кутахове, войсками ПВО – Маршале Советского Союза П. Ф. Батицком. Но нет правила без исключения. Маршал К. С. Москаленко до 81 года занимал далеко не формальную должность заместителя министра обороны – главного инспектора. Как свидетельство его мудрости, а заодно и старческих привычек (тоже по-своему легендарных), в армии до сих пор ходят устные предания.

Андрей Антонович, по свидетельству маршала Куликова, повседневно держал в поле своего зрения подготовку высшего начальствующего состава Вооруженных сил. Он участвовал в разработке и проведении крупнейших оперативно-стратегических учений и маневров с применением всех видов Вооруженных сил, военно-научных органов, военно-промышленных организаций и министерств оборонной промышленности.

На пост министра маршал пришел в самый разгар холодной войны. В постоянной боевой готовности, угрожая друг другу, находились стратегические ядерные силы СССР и США. В Европе противостояли друг другу Организация Варшавского договора и НАТО. Группировки их вооруженных сил достигали огромной численности в 3,6 млн человек. Время от времени эти группировки начинали энергично двигаться, и опасность возникновения широкомасштабного конфликта возрастала многократно. Так произошло, например, в 1968 г., когда войска стран Варшавского договора вступили в Чехословакию с тем, чтобы предупредить выход страны из социалистического лагеря. НАТО, разумеется, не собиралось равнодушно взирать на это.

Не улучшала международную атмосферу и война во Вьетнаме, которую вели Соединенные Штаты, но в которой косвенно, путем поддержки северовьетнамской стороны, участвовал и Советский Союз.

К началу 70-х годов появились признаки разрядки международной напряженности. В 1972 г. впервые после 1945 г. президент США совершил визит в Советский Союз, были достигнуты важнейшие договоренности. Во многом это стало возможным благодаря решению важнейшей оборонной проблемы – достижению стратегического паритета с Соединенными Штатами Америки. Произошло это именно в те годы, когда маршал Гречко возглавлял Министерство обороны.

Головную боль высшему военно-политическому руководству с середины 1960-х годов стала доставлять обстановка на Дальнем Востоке. Резко ухудшились отношения между Советским Союзом и Китаем, свидетельством чего стали многочисленные вооруженные столкновения на границе, особенно в районе острова Даманский на реке Уссури и озера Жаланашколь в Казахстане. Становилось все яснее, что перспектив на быстрое улучшение советско-китайских отношений ждать не приходится и требуются – в первую очередь от министра обороны – срочные меры по наращиванию вооруженных сил в Дальневосточном регионе.

Вспоминает маршал бронетанковых войск О. А. Лосик, командовавший в те годы войсками ДВО: «Среди стоящих передо мною задач Андрей Антонович особо выделил задачу восстановления боеспособности укрепрайонов (УРов). Сказал, что лично приедет с проверкой. И не забыл. Прилетел на Дальний Восток. Мы продемонстрировали ему мощь УРов на уссурийском направлении. Вечером была дана команда открыть огонь по учебным целям. Десятки пулеметных трасс и орудийных снарядов буквально разорвали надвигавшуюся темноту. Зрелище было впечатляющим. Маршал Гречко остался доволен той мощью, которую стал собой представлять некогда разваленный УР.

У меня с Андреем Антоновичем состоялся большой разговор о восстановлении боеспособности других УРов. Посетовал я на то, что в войсках ДВО мало бронированной техники. Маршал Гречко улетел, а вскоре мы получили несколько сот единиц новых танков и БТР. За пять лет моего пребывания в ДВО – из них два в качестве командующего – округ окреп, пополнился раза в три личным составом и стал представлять собой очень мощную группировку войск».

Были предприняты и другие меры по наращиванию в регионе военных сил. Дальневосточное направление было определено как стратегическое, здесь действовало главное командование войсками Дальнего Востока.

Безусловно, решать все эти масштабные задачи А. А. Гречко был бы не в состоянии, не занимай он высокого места в партийной иерархии: еще с 1952 г. маршал входил в состав ЦК КПСС, а в 1973–1976 гг. был членом Политбюро ЦК. Не был обделен маршал и государственными наградами. Правда, обе «Золотые Звезды» Героя Советского Союза Андрей Антонович получил уже через много лет после окончания войны (1 февраля 1958 г., 16 октября 1973 г.). Кроме того, был награжден шестью орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени, двумя орденами Суворова I степени, орденом Суворова II степени, двумя орденами Кутузова I степени, орденом Богдана Хмельницкого I степени, почетным оружием с золотым изображением Государственного герба СССР.

В его карьерном взлете не обошлось без влияния такого мощного фактора, как давнее, с фронтовых лет, близкое знакомство и приятельские отношения с генсеком Брежневым. Они встретились еще в 1942 г. во время боев под Новороссийском, а на заключительном этапе войны, когда 1-я гвардейская армия Гречко воевала в составе 4-го Украинского фронта, Брежнев был заместителем начальника политуправления фронта. К слову, в руководстве Министерства обороны находился и еще один представитель 4-го Украинского фронта маршал Москаленко.

Мы, однако, не взялись бы порицать Андрея Антоновича за использование приятельских отношений с лидером страны, ведь зачастую они служили интересам Вооруженных сил, позволяя преодолевать традиционную в советской системе управления ведомственность и многочисленные бюрократические барьеры.

Как всякая крупная личность, Гречко имел не только друзей, но и недругов. Известны его неприязненные отношения, например, с секретарем ЦК КПСС по оборонным вопросам Д. Ф. Устиновым. По иронии судьбы, а точнее, по воле Брежнева и Политбюро ЦК как раз Дмитрию Федоровичу пришлось сменить скончавшегося в 1976 г. Гречко на посту министра обороны.

Понятно и другое: человек, облеченный такой огромной властью и несущий столь большую ответственность за свои действия, не может нравиться всем. Ему приходится принимать решения, затрагивающие интересы многих людей, многих ведомств. С другой стороны, министр обороны – обычный человек с привычками и жизненными установками, которые тоже не всем могут импонировать.

Из первой пятерки советских маршалов Егоров дослужился в старой армии до наиболее высокого – подполковничьего – чина и командовал полком. Как и М. Н. Тухачевский, в Красную армию он пришел со статусом военспеца, к которым нескрываемую неприязнь испытывали И. В. Сталин, К. Е. Ворошилов и их единомышленники. С точки зрения последних, военспецы (как и буржуазные специалисты вообще) нужны были лишь до той поры, пока не подрастут собственные, пролетарские кадры, после чего от них следовало освободиться, что нередко означало – уничтожить физически. И пусть тот же Егоров имел перед советской властью признанные заслуги и в Красной армии прослужил больше, чем в императорской, Сталин, когда пришло время, не посчитал необходимым скрывать презрение к Егорову. Вождь заявил 22 января 1938 г. на совещании высших командиров Красной армии, что тот не заслуживал маршальского звания, к нему чуть ли не снизошли, и, мол, пусть на этот счет военачальник не заблуждается. Трагическая судьба Александра Ильича лишь подтвердила крайний цинизм режима.

Будущий Маршал Советского Союза родился в городе Бузулуке Самарской губернии. Окончив шесть классов классической гимназии, поступил вольноопределяющимся в армию. Затем была учеба в Казанском пехотном юнкерском училище – и первое офицерское звание. Служил Егоров в Тифлисе. В 1911 г. он был переведен в 132-й Бендерский пехотный полк, размещавшийся в Киевском военном округе. Вместе с полком штабс-капитан Егоров вступил на Северо-Западном фронте в Первую мировую войну.

«Под ложечкой сосало, и волосы дыбом встали, когда мы пошли в первый раз в атаку 13 августа 1914 г.», – вспоминал он позднее. Вскоре обвыкся, был удостоен Георгиевского оружия за храбрость. Заслужил на фронте шесть орденов. Пять раз был ранен. Фронтовиком стал, что называется, стопроцентным. Не чурался политики, в Февральскую революцию примыкал к левым эсерам.

В большевистскую партию Александр Ильич вступил в июле 1918 г. Но уже до этого он активно включился в работу новой власти по демобилизации старой армии и созданию новой, Красной армии. В совместной работе близко познакомился со многими крупными большевиками – наркомом по военным делам Н. И. Подвойским, заместителями наркома М. С. Кедровым и К. А. Механошиным, председателем военного отдела ВЦИК А. С. Енукидзе, а также И. И. Вацетисом, вскоре ставшим первым советским главкомом. Председатель Центральной коллегии по делам пленных и беженцев, военный комиссар Всероссийского главного штаба, председатель Высшей аттестационной комиссии по отбору офицеров для Красной армии – все это должности были высокими, но от боевых дел далекими, а Егоров рвался на фронт.

Наконец, в сентябре 1918 г. его ходатайство было удовлетворено: приказом главкома он был назначен командующим 9-й армией Южного фронта. Армия действовала против наступавших на Царицын войск генерала Краснова, но действовала неудачно, поскольку представляла из себя конгломерат разрозненных нерегулярных формирований. «Мне пришлось начать организацию этой армии, состоявшей из партизанских отрядов Киквидзе, Сиверса, Миронова и др., – вспоминал Егоров. – Чрезвычайно больших усилий стоило привести все эти партизанские отряды не только к повиновению и подчинению единой воле, но и известным образом придать им вид регулярных войсковых частей»[97].

В конце года ввиду резкого обострения положения под Царицыном он был назначен вместо Ворошилова командующим 10-й армией. Бывшего слесаря сменил профессиональный военный – это был ощутимый удар по самолюбию тех сторонников т. н. военной оппозиции в РКП(б) во главе со Сталиным, которые пренебрежительно относились к военспецам и потому несли огромные потери.

«Общее состояние войск и тыла, – вспоминал позже Егоров о положении в 10-й армии, – было чрезвычайно тяжелое, пришлось изыскивать средства и способы для того, чтобы удержать Царицын». Бои шли уже в предместьях города, ему грозило полное окружение. Положение спасла Особая кавалерийская дивизия Б. М. Думенко, которая севернее города в районе Дубовки сначала ликвидировала прорыв фронта, достигнутый конницей белых, а затем по указанию Егорова совершила глубокий рейд по вражеским тылам. В течение недели были разгромлены девять полков кавалерии и семь полков пехоты противника, общее число пленных превысило 7 тысяч человек.

Чтобы развить этот успех, командарм Егоров разработал план дальнейшего наступления уже всей армии. Во второй половине марта она форсировала Маныч и вышла в Сальские степи. Здесь, в районе хутора Плетнев, произошел бой, от исхода которого во многом зависела участь 10-й армии. В течение дня 25 мая белоказаки трижды пытались захватить плацдарм на северном берегу реки, но каждый раз терпели неудачу. В бою отличился и сам командарм.

В приказе Реввоенсовета Республики о награждении его орденом Красного Знамени говорилось: «Награждается орденом Красного Знамени командующий 10-й армии тов. Александр Ильич Егоров за нижеследующее отличие: противник, поставив целью прорвать фронт 10-й армии у Плетнева, стремился все время, обходя фланги, разъединить силы армии на две части, чтобы захватить Котельниково, покончить с каждой частью отдельно. Тов. Егоров, твердо решив не дать противнику выполнить этот план и тем самым спасти оставшиеся части, лично принял командование над частями 4-й и 6-й кавалерийских дивизий и бросился с ними в атаку на неприятеля. Несмотря на отчаянное сопротивление врага, особенно его пехотных частей, тов. Егоров стремительным натиском смял его и отбросил на южный берег реки Сал. В результате этой лихой атаки вся неприятельская пехота, находившаяся на северном берегу, около 2–3 полков, осталась в наших руках и была частью взята в плен, а частью изрублена. В наших руках остались богатые трофеи в виде орудий и пулеметов. Тов. Егоров в одной из атак был ранен, но, невзирая на довольно тяжелое сквозное пулевое ранение надключичной области с значительным кровоизлиянием, не оставил поля сражения, пока не прибыл вызванный им заместитель»[98].

После госпиталя Егоров был назначен помощником командующего и членом РВС Южного фронта и одновременно командующим 14-й армией. Положение сложилось очень тяжелое: советские части были расстроены, численно ослаблены и отходили под ударами войск Деникина. Для надежного прикрытия Москвы РВС в конце сентября принял решение о разделении Южного фронта на два самостоятельных – Южный и Юго-Восточный. Первый из них возглавил Егоров. Пост члена РВС фронта занял Сталин.

Между тем противник овладел 13 октября Орлом и стал угрожать не только Туле, но и Москве. Нужны были экстренные меры. И Егоров нашел их. Были созданы две ударные группы. Первая из них – ее составляли переброшенные с Западного фронта Латышская стрелковая дивизия, стрелковая бригада под командованием П. А. Павлова, кавалерийская бригада червонного казачества В. М. Примакова – совместно с частями 13-й и 14-й армий разгромила офицерский корпус генерала Кутепова и сорвала наступление Деникина. Одновременно вторая ударная группировка, ядро которой составлял конный корпус под командованием Буденного, под Воронежем разбила конные корпуса Шкуро и Мамонтова.

РВС Республики поставил перед армиями фронта задачу расчленить деникинские войска и разгромить их по частям путем стремительного продвижения через Донбасс на Ростов. 12 декабря советские части освободили Харьков, 16 декабря – Киев. 10 января части 8-й и 1-й конной армий полностью очистили Ростов от белых.

О том, каким виделся со стороны командующий фронтом, можно судить по записям Джона Рида – известного американского журналиста, автора книги об Октябрьском перевороте 1917 г. «Десять дней, которые потрясли мир»: «Егоров. Командующий Южным фронтом. Высокий, крепкого сложения. Грубоватое добродушное лицо. Приплюснутый нос. Глубоко сидящие глаза. Посмеивается…»[99] Да, когда пришли победы, настроение, естественно, стало приподнятым.

Добить деникинцев на Северном Кавказе должен был Юго-Восточный (с 16 января 1920 г. – Кавказский) фронт. Задача же очищения Украины от белых была возложена на Юго-Западный фронт А. И. Егорова, созданный 10 января на базе Южного фронта и включавший 12, 13 и 14-ю армии. Главком С. С. Каменев конкретизировал задачи фронта: окончательно ликвидировать деникинские войска на Правобережной Украине, осуществить наступление особой группой войск на Крымский полуостров, прикрыть Киевский район от возможного наступления поляков и обеспечить охрану побережья Азовского моря.

Однако имевшиеся в распоряжении командования фронтом людские и материальные ресурсы не соответствовали столь масштабным задачам. Пока войска пытались сломить сопротивление крымской группировки врага, Польша в апреле открыла боевые действия. Войска Юго-Западного фронта оказались в трудном положении. Превосходство врага было почти пятикратным, да еще в тылу советских частей действовали петлюровцы и махновцы. Егоров принял решение отвести 12-ю армию за Днепр. 6 мая был оставлен Киев. 12-я и 14-я армии вели тяжелые оборонительные бои, когда 14 мая началось наступление Западного фронта М. Н. Тухачевского против польской армии. Натиск противника на позиции Юго-Западного фронта сразу ослаб.

В эти дни (12–15 мая) в Харькове прошло совещание командования Юго-Западного фронта с участием главкома, на котором обсуждался план собственного наступления. Прорыв польского фронта было решено осуществить силами 1-й конной армии, перебрасываемой с Северного Кавказа. 5 июня армия Буденного при поддержке 12-й и 14-й армий прорвала фронт противника. Выйдя к 19 июня на линию Житомир – Бердичев – Казатин, армии фронта развернули широкое контрнаступление, поддержанное войсками левого крыла Западного фронта.

Красная армия приближалась к Варшаве и Львову. Но из-за задержки 1-й конной армии под Львовом и невыполнения реввоенсоветом Юго-Западного фронта приказа главкома о ее передаче Западному фронту (здесь главную роль сыграл Сталин, а Егоров не смог противостоять члену Политбюро ЦК) поляки сумели осуществить успешное контрнаступление. Советские войска откатились на рубеж восточнее Брест-Литовска. В 20-е годы вокруг проблемы неудачного наступления на Варшаву в военной печати развернулась довольно острая дискуссия, в которой приняли участие, издав соответствующие труды, и Тухачевский, и Егоров. Из размышлений военачальников следовал прозрачный вывод о виновности Сталина в поражении, что, конечно, не могло понравиться генсеку. Последний в 1937–1938 гг. заставил пожалеть маршалов об их откровенности.

С окончанием Гражданской войны в европейской части страны Александр Ильич командовал Киевским и Петроградским военными округами, войсками Западного фронта, Отдельной Кавказской Краснознаменной армией, всеми Вооруженными силами Украины и Крыма. В ноябре 1925 г. он убыл в Китай военным атташе.

В октябре 1927 г. Егоров был направлен в Минск командующим войсками Белорусского военного округа. Здесь проявились его качества новатора, человека, стремящегося идти в ногу с веком техники. В 1929 г. на базе БВО были проведены Бобруйские маневры, где отрабатывалось взаимодействие различных родов войск, проверялись новые формы управления соединениями, оснащенными современной техникой, на практике выявлялись сильные и слабые стороны в использовании авиации, артиллерии, войск связи, инженерных войск.

Результаты маневров были рассмотрены на расширенном заседании РВС СССР 28–29 октября 1929 г. с участием К. Е. Ворошилова, М. Н. Тухачевского, И. П. Уборевича, И. Э. Якира. Самокритично выступил на нем командующий БВО. Егоров сделал вывод, что совершенно отчетливо выявилось отсутствие «твердых навыков в организации и управлении крупных соединений, оснащенных современной техникой». В частности, авиация действовала «без учета расположения противника», летала на слишком малых высотах, повторяя атаку «неоднократное число раз, несмотря на то, что цель, может быть, потеряла уже свое значение». Недостаточно использовались и крупные артиллерийские силы. Не было должного опыта и практики в ведении огня на поражение.

Александр Ильич был прав, но и ему самому пришлось выслушать критику. Так, С. С. Каменев, высказав несогласие с неоправданно высокой оценкой подготовки стрелковых частей, подчеркнул: «Товарищ Егоров сказал, что с маршами мы справимся, а я думаю, что именно с маршами на Бобруйских маневрах мы провалились… Больше того, я думаю, что марши… являются каким-то историческим пережитком. Не подлежит сомнению, что теперь, когда у нас артиллерия получает большую подвижность, в одной колонне водить трактор, автомобиль и пехоту нельзя»[100]. И с таким выводом нельзя было не согласиться. Что ж, учились войска, учился и командующий.

В апреле 1931 г. А. И. Егоров был назначен начальником Штаба РККА. Кандидатура была подходящей. Ведь еще в характеристике Реввоенсовета Юго-Западного фронта, датированной 1921 г., подчеркивались качества Александра Ильича, необходимые для оперативно-стратегического руководства: «Колоссальные результаты творческой деятельности т. Егорова недрятся в завидных качествах его личности как полководца». К ним РВС относил: «Первое, способность правильной оценки стратегического положения сторон, ясность и всегда смелость в постановке основной задачи при неутомимой волевой работе в процессе достижения ее успеха. Второе, искусное использование всех видов техники как результат внимательного изучения и ясного понимания ее роли в военном деле. Третье, детальное знакомство и беспрерывное наблюдение за прогрессом военной мысли, ее теории. Четвертое, широкая творческая инициатива, выразившаяся в идее (и ее осуществлении) использования в достижении стратегических задач принципа единого управляемого маневренного удара масс конницы, как довлеющего фактора успеха в Гражданской войне (армия Буденного)».

Главный орган управления Вооруженными силами Егоров продолжал возглавлять и после того, как в 1935 г. Штаб РККА был преобразован в Генеральный штаб. 20 ноября 1935 г. он вместе с еще четырьмя военачальниками стал Маршалом Советского Союза. На его груди к этому времени красовались четыре ордена Красного Знамени, что по тому времени было более чем достойно.

«Мне приходилось в эти годы часто встречаться с Александром Ильичом, – вспоминал А. М. Василевский. – Он был жизнерадостным, скромным, не кичившимся постами и званиями, безгранично преданным делу коммунизма.

В памяти встают эпизоды незабываемых дней первой пятилетки. В эти годы Красная армия из технически отсталой превратилась в передовую, современную армию. А. И. Егоров стал одним из инициаторов реорганизации Красной армии на новой технической основе.

Многие из нас, знавших А. И. Егорова, помнят его покоряющую улыбку, его мягкий, истинно народный юмор, человеческое обаяние, какую-то особую душевность, сочетавшуюся со стальной полководческой волей»[101].

На посту начальника Штаба РККА (Генерального штаба) маршал Егоров получил возможность проявить и развить качества оригинального военного теоретика. Он внес значительный вклад в разработку теории глубокого боя и операции – подлинного шедевра отечественной военной мысли. В 1932 г. под руководством Александра Ильича был разработан доклад «Тактика и оперативное искусство РККА на новом этапе», в котором под углом зрения механизации и моторизации Красной армии рассматривались изменения в организационной структуре Вооруженных сил и в содержании таких понятий, как начальный период войны, стратегическое развертывание Красной армии, характер операций будущей войны.

«Современная операция, – подчеркивалось в документе, – будет слагаться из боевых действий, протекающих на большом пространстве как по фронту, так и в глубину». При разработке тактических вопросов в тезисах рассматривался порядок использования авиации и бронетанковых войск в наступлении с прорывом обороны противника на всю ее глубину.

Тезисы доклада Штаба РККА, поддержанные начальником боевой подготовки РККА А. И. Седякиным, командующими Украинским и Ленинградским военными округами И. Э. Якиром и И. П. Беловым, другими военачальниками, были использованы при разработке «Инструкции по ведению глубокого общевойскового боя», которую в феврале 1933 г. направили в войска для практического использования.

Теоретические положения, как и положено, проверялись на практике. История русской, Советской армии не знала таких масштабных маневров, какие были проведены в середине 30-х годов – Киевские (1935) и Белорусские (1936). К их проведению привлекались крупные соединения механизированных войск и авиации, стрелковые и кавалерийские соединения, высаживались воздушные десанты. Маневры подтвердили правильность теоретических выкладок, практически доказали, что применение крупных механизированных соединений, авиации, воздушного десанта, обладающих высокими маневренными возможностями и большой сокрушительной силой, коренным образом меняет природу боя.

РККА, таким образом, выходила на ведущие позиции среди армий экономически развитых государств. Широкая механизация и моторизация, оснащенность передовой военной теорией, наличие подготовленных командных кадров делали ее одной из сильнейших в мире. Однако мало-помалу в недрах высшего руководящего состава нарастал конфликт между «кавалеристами», стоявшими за наркомом обороны Ворошиловым, и «технарями», группировавшимися вокруг первого заместителя наркома Тухачевского. К последним относился и маршал Егоров.

Конфликты и препирательства двух группировок шли еще с 20-х годов, но положение стало много серьезнее, когда Сталин к 1937 г. уверовал в возможность политического заговора против него, и в этом смысле он опасался, конечно же, не Ворошилова и его приятелей. На лучших военачальников обрушился такой удар, который поистине обезглавил Красную армию. Не миновал он и Егорова. 10 мая 1937 г. Александр Ильич был переведен на пост первого заместителя наркома обороны, который стал вакантным в связи с назначением Тухачевского в Приволжский военный округ. В конце января 1938 г. он был снят и с этого поста и получил назначение командующим войсками Закавказского военного округа. Круг сужался. 25 февраля маршал был уволен из РККА и в апреле арестован.

Следователи по делу о «военно-фашистском заговоре» в Красной армии выбили из попавших в застенки НКВД немало показаний об антисоветской, шпионской деятельности маршала Егорова. Так, бывший командующий войсками ЛВО П. Е. Дыбенко на допросе 15 марта 1938 г. показал, что они вместе с Егоровым и Буденным составили своеобразный триумвират. «Егоров и Буденный были лично озлоблены против Ворошилова… пытаясь всячески дискредитировать его» и не допустить назначения на пост наркома обороны, а затем встали на путь групповой борьбы против партии. «…Уже в период 1928–1929 гг., – показал Дыбенко, – наша группа становится центром организации правых в РККА». При этом Егоров якобы установил прямой контакт с А. И. Рыковым, который обвинялся как один из руководителей правых[102].

М. К. Левандовский, Н. Д. Каширин, Д. Сердич, И. П. Белов подтвердили, что «вокруг маршала Егорова Александра Ильича сложилась группировка. Эта группировка являлась военной группой правых – особым их военным центром – и вела свою контрреволюционную деятельность одновременно с группой военного заговора во главе с Тухачевским, Якиром, Гамарником и другими… Общее политическое руководство группой Егорова, по его словам, осуществлялось центром правых во главе с Рыковым, Бухариным и Томским». Показания, порочащие маршала, выбили из арестованной жены Егорова – Галины Антоновны, «польской шпионки».

По информации заместителя начальника 3-го управления НКВД СССР капитана госбезопасности А. Н. Клыкова, Егоров уже 28 марта при допросе подтвердил, что он вместе с Дыбенко и Буденным возглавлял руководство глубоко законспирированной антисоветской организации правых в Красной армии. При этом он по указаниям Рыкова якобы установил связь с участниками заговора в лице Тухачевского. Хотя Егоров, судя по всему, сразу пошел на контакт со следствием и назвал в общей сложности около 60 имен «заговорщиков», его допрашивали долго. 11 мая на очередном допросе из него выбили показания о том, что он еще в 1931 г. связался с германским генштабом, передавал немцам сведения о состоянии РККА и выполнял задание по подготовке пораженческого плана.

Кроме того, ему были инкриминированы вступление в 1918 г. в партию с «двурушнической целью», а также подготовка террористического акта против Сталина в 1920 г.

Егорова мучили еще долго, но расправились быстро. 22 февраля 1939 г. он был приговорен Военной коллегией Верховного суда к смертной казни и на следующий день – в годовщину образования Красной армии – расстрелян.

В марте 1956 г. Александр Ильич был реабилитирован и, как записано в его личном деле, «исключен из списков Советской армии, ввиду смерти – с должности заместителя народного комиссара обороны СССР».

Как же тот большой начальник, который визировал эту холодную бюрократическую формулу, не почувствовал всего ее цинизма?

Многие ли из генералов могли похвалиться тем, что проведать их в госпиталь приезжал сам Верховный главнокомандующий? Насколько известно, в годы войны такой чести был удостоен только один человек – командующий Брянским фронтом генерал-полковник Еременко. Андрей Иванович получил тяжелое ранение, когда во главе подчиненных ему войск пробивался из окружения. Его доставили в Москву, в Центральном военном госпитале сделали операцию. В ночь на 15 октября 1941 г. генерала навестил И. В. Сталин. «Он расспросил меня о делах на фронте и обстоятельствах моего ранения, – вспоминал Андрей Иванович, – и пожурил за то, что я не берег себя»[103].

Такое подчеркнутое внимание Сталина к Еременко было тем более необъяснимым, что Андрей Иванович – как ни суди – не выполнил своего обещания, данного им лично вождю в середине августа, разгромить 2-ю танковую группу Г. Гудериана. Дело обстояло следующим образом. В начале августа немецкие 2-я армия и 2-я танковая группа нанесли сильные удары по войскам Центрального фронта, прикрывавшим брянское, гомельское и черниговское направления. Возникла угроза выхода крупных сил немцев во фланг и тыл Юго-Западного фронта, оборонявшего Киев. Для ликвидации этой угрозы и надежного прикрытия направления на Брянск 14 августа Ставка ВГК приняла решение образовать Брянский фронт и назначить его командующим А. И. Еременко, бывшего до этого заместителем командующего Западным фронтом.

Как вспоминал маршал А. М. Василевский, ему было приказано обеспечить прибытие Еременко в Ставку для получения указаний непосредственно от Верховного главнокомандующего. Сталин встретил Андрея Ивановича тепло и радушно, расспросил о здоровье, поинтересовался мнением о противнике и причинах серьезных неудач наших войск. Еременко держался с большим достоинством, находчиво отвечал на все вопросы. Хотя враг, безусловно, очень силен и сильнее, чем мы ожидали, заявил он, но бить его можно, а порою и не так уж сложно, надо лишь уметь это делать. Сталину такая уверенность военачальника пришлась по душе. Он сказал, что обязательная задача войск Брянского фронта состоит в том, чтобы не только надежно прикрыть брянское направление, но и во что бы то ни стало разбить главные силы танковой группы Гудериана. Генерал очень уверенно заявил, что «в ближайшие же дни безусловно» разгромит «подлеца» Гудериана.

«Эта твердость, – вспоминал Василевский, – импонировала Верховному.

– Вот тот человек, который нам нужен в этих сложных условиях, – бросил он вслед выходившему из его кабинета Еременко…»[104]

Мотивы действий Сталина ясны. Он не мог смириться с мыслью, высказанной ему Г. К. Жуковым еще в июле, о необходимости срочно отвести на восток войска Юго-Западного фронта, над которыми нависла угроза окружения, и значит, оставить Киев. Однако устранить опасность, нависшую над Юго-Западным фронтом, путем создания нового фронта не удалось. 24 августа Ставка пришла к выводу о целесообразности расформирования Центрального фронта и передачи большей части его сил Брянскому фронту, при этом на него возлагалась ответственность за ликвидацию опасной вражеской группировки. Как вспоминал маршал Василевский, Сталин в телефонном разговоре запросил на этот счет мнение Еременко, пообещав: «Если вы обещаете разбить подлеца Гудериана, то мы можем послать еще несколько полков авиации и насколько батарей РС». Выразив согласие с решением Ставки, Андрей Иванович бодро заявил: «…Этого подлеца Гудериана, безусловно, постараемся разбить, задачу, поставленную вами, выполнить».

Но в действительности сложилось совсем по-другому, нежели обещал Еременко. Несмотря на массовый героизм наших воинов, на энергичные действия командующего, задержать противника не удалось: уж очень явным было преимущество противника, превосходившего в живой силе в 2,6 раза, в артиллерии – в 4,5 раза. К 10 сентября в полосе Брянского фронта на участке Новгород-Северский – Конотоп немцы осуществили крайне опасный прорыв. Чтобы закрыть его, пришлось срочно перебрасывать конницу с того самого Юго-Западного фронта, фланги которого должен был прикрывать вновь образованный фронт Еременко.

Но иначе и быть не могло, считал маршал Жуков. «Я знал, – писал он, – что собой представляют в боевом отношении войска создаваемого в спешке Брянского фронта, и поэтому счел необходимым еще раз настоятельно доложить по ВЧ Верховному главнокомандующему о необходимости быстрейшего отвода всех войск правого крыла Юго-Западного фронта на восточный берег Днепра.

С моей рекомендацией и на этот раз не посчитались… Как известно, войска Юго-Западного фронта в скором времени тяжело поплатились за это решение Верховного, которое было построено на несерьезных заявлениях»[105].

В последних словах маршала Жукова содержится явный намек на легковесные обещания Еременко. Дело завершилось тем, что корпусам танковой группы Гудериана удалось выйти в тыл Юго-Западному фронту. Досталось и Брянскому фронту. Обеспечив подавляющее превосходство на направлении ударов, немецкие 2-я армия и 2-я танковая группа (с начала октября 1941 г. – 2-я танковая армия) начали непосредственное наступление на Москву, прорвали оборону фронта на флангах и взяли в полукольцо значительную часть его соединений. 3 октября противник захватил Орел, 6 октября – Брянск. Советские войска с тяжелыми боями отходили на восток, продвижение врага было остановлено лишь на подступах к Туле.

И все же Сталин и после этого не отказал Еременко в доверии и, как видим, оказал ему редкую честь, посетив раненого командующего в госпитале. Видимо, ему было хорошо известно, что Еременко не мирился с ходом событий, организовывал контрудары, в результате которых удалось отбить у противника Мценск и ряд других населенных пунктов. При этом себя командующий не жалел, почти непрерывно находился в боевых порядках, получил тяжелое ранение.

Вынужденное безделье в госпитале для кипучей натуры Андрея Ивановича было мучительным. Но оно же позволило в спокойной обстановке более точно оценить военачальников вермахта, которые – надо прямо сказать – были еще в своем большинстве более искусны в управлении войсками, да и на себя посмотреть критическим взглядом.

Генералу Еременко не впервой было сходиться с германцами на поле боя. Призванный в армию в 1913 г., он прошел всю Первую мировую войну. Был тяжело ранен. После вторжения германских интервентов на Украину в 1918 г. создал партизанский отряд, успешно воевал с оккупантами и петлюровцами и в конце года присоединил свой отряд к частям Красной армии.

Андрей Иванович – из плеяды первоконников. В составе 14-й кавалерийской дивизии А. Я. Пархоменко он воевал под Воронежем, Ростовом-на-Дону, на Кубани, в Польше и Крыму, вырос до начальника штаба полка. В 1925 г. в Ленинграде окончил Кавалерийские курсы усовершенствования комсостава РККА, где учился вместе с Г. К. Жуковым, К. К. Рокоссовским, И. Х. Баграмяном. Вернулся в свою дивизию на должность командира 55-го полка. В 1935 г. его вновь направили на учебу, на этот раз в Военную академию им. М. В. Фрунзе. По ее окончании Андрей Иванович командовал родной 14-й кавдивизией, а затем 6-м казачьим кавалерийским корпусом.

Заместитель командующего войсками Белорусского особого военного округа Г. К. Жуков, характеризуя в 1939 г. Еременко как «волевого и энергичного командира, решительного…», вместе с тем отмечал, что «единственной отрицательной стороной т. Еременко является отсутствие у него скромности, выражающееся в том, что он слишком хвастливо популяризирует свою работу и состояние корпуса, тогда как оно значительно отстает от требований приказов народного комиссара обороны».

В 1939 г. во главе 6-го казачьего кавалерийского корпуса Андрей Иванович совершил поход в Западную Белоруссию и Литву. С 1940 г. он – командир механизированного корпуса, командующий войсками Северо-Кавказского военного округа. В декабре 1940 г. комкор Еременко стал командующим 1-й Особой Краснознаменной армией, дислоцировавшейся на Дальнем Востоке. Позднее возглавил 16-ю армию Забайкальского военного округа.

О том, насколько его ценило руководство страной, говорит тот факт, что именно Еременко в конце июня 1941 г. доверили – вместо генерала армии Д. Г. Павлова – командовать войсками Западного фронта, потерпевшего в приграничном сражении тяжелое поражение. Правда, через несколько дней его статус вновь изменился: во главе фронта поставили более опытного маршала С. К. Тимошенко, а Андрей Иванович стал его заместителем. Он активно участвовал в руководстве боевыми действиями в Смоленском сражении, пока в августе 1941 г. ему не присвоили звание генерал-полковника и не назначили командующим Брянским фронтом.

Как сказано выше, фронт, насколько смогли войска и их командующий, свой долг выполнил. 10 ноября решением Ставки он был расформирован, а оборона Тулы, к которой вышли остатки его войск, была возложена на Западный фронт генерала армии Жукова.

Еременко же после госпиталя получил назначение командующим 4-й ударной армией Северо-Западного фронта. В январе 1942 г. он успешно руководил ею при проведении Торопецко-Холмской и Вележской наступательных операций. 20 января был снова ранен. Нога в гипсе, но Андрей Иванович еще три недели не соглашался отправляться в госпиталь и продолжал командовать войсками. Такое понимание долга, что ни говори, ярко характеризует человека.

По мнению военных историков, наиболее яркие события в полководческой деятельности Еременко – участие в Сталинградской битве. Оборону города вел Сталинградский фронт, образованный 12 июля 1942 г., то есть еще до прибытия сюда Еременко. К началу августа фронт (им в это время командовал генерал-лейтенант В. Н. Гордов) растянулся в ширину на несколько сотен километров, и его разделили на Сталинградский (правое крыло прежнего фронта) и Юго-Восточный (левое крыло). Руководить войсками последнего и прибыл Андрей Иванович. Но поскольку войска обоих фронтов, обороняя город, решали одну задачу, требовалась непрерывная координация их действий. С этой целью Ставка сосредоточила управление ими в одних руках, подчинив Сталинградский фронт командующему Юго-Восточным.

Еременко сознавал, что если попытаться имеющиеся у него немногочисленные силы «размазать» тонким слоем по всей полосе обороны, удар численно превосходящего противника наши войска не выдержат. Он стремился сделать оборону не только упорной, но и максимально активной. С этой целью 9 августа, собрав в мощный кулак отходящие соединения и резервы, Андрей Иванович нанес контрудар. В результате попытка врага с ходу прорваться в город с юго-западного направления была сорвана. Наступление немецкой 4-й танковой армии, переброшенной с кавказского направления, было остановлено. 23 августа был нанесен не менее успешный контрудар по группировке 6-й немецкой армии, пытавшейся выйти к городу с северо-запада.

28 сентября Юго-Восточный фронт был переименован в Сталинградский. Уже этим решением Ставка давала понять: именно на войсках, вверенных генералу Еременко, лежит основная ответственность за удержание волжской твердыни.

Андрей Иванович проявил себя как сторонник активной обороны, с большим мастерством применял артиллерию, в том числе на прямой наводке, уделял должное внимание противотанковой обороне, использованию авиации.

Под стать командующему фронтом были и подчиненные ему командармы, комдивы, начальники штабов, командующие родами войск – В. И. Чуйков, М. С. Шумилов, Н. И. Крылов, И. И. Людников, А. И. Родимцев, Н. М. Пожарский, многие другие генералы и офицеры. Навязывая врагу свою линию действий в городских боях, они сводили к минимуму преимущества вермахта. В 62-й армии, например, под руководством ее командующего В. И. Чуйкова была детально разработана и применялась тактика уличных боев. На первый план выдвинулись штурмовые группы, умело осуществлялось инженерное оборудование местности, широкое распространение получило снайперское движение.

И все же напряжение нисколько не спадало. Немцы рассекли боевые порядки 62-й армии, прорвались к Волге и заняли участок по берегу протяженностью до 10 километров, затруднив переправу резервов с левого берега. Особенно тяжелым для обороняющихся стал октябрь. Бои шли непрерывно, днем и ночью. Город, войска, переправы через Волгу подвергались непрерывным авиационным ударам. Враг бросал в сражение большие танковые массы. В начавшееся 14 октября наступление командование 6-й немецкой армии по фронту в четыре километра ввело три пехотные и две танковые дивизии, авиация совершила в этот день 3 тысячи самолето-вылетов. В полосе штурма был создан 10–12-кратный численный и огневой перевес.

С НП фронта Еременко видел, как узкую полосу между Тракторным заводом и «Баррикадами» накрыло сплошное море огня, а затем все заволокло черным дымом. Огонь вели тысячи артиллерийских стволов, сотни бомбардировщиков зависли над разрушенным городом. Командующий фронтом принял все возможные меры, чтобы подкрепить обороняющиеся у Волги войска. С левого берега ударила по фашистам фронтовая артиллерия, в воздух были подняты истребители 8-й воздушной армии. Ночью к переправе приступила 138-я Краснознаменная дивизия полковника И. И. Людникова.

В ночь на 17 октября на правом берегу побывал и сам командующий фронтом. Прибывший сюда по прямому указанию Сталина, он заслушал доклады командующего и начальника штаба 62-й армии, воочию познакомился с обстановкой в городе, прикинул, какую помощь людским пополнением и боеприпасами сможет оказать. Свою беседу Еременко завершил фразой: «Для шестьдесят второй задача остается прежняя: Сталинград отстоять!» Такой же была и стратегическая задача всего Сталинградского фронта.

Фронт не только выполнил ее, но и принял активное участие в контрнаступлении, цель которого состояла в окружении и уничтожении сталинградской группировки немецких войск. Еременко выступил одним из его инициаторов. 20 ноября, на сутки позднее войск Юго-Западного и Донского фронтов, действовавших севернее, войска Сталинградского фронта пошли вперед. Вражеская оборона была прорвана в первый же день. Создавая внешний фронт окружения сталинградской группировки противника, подвижные соединения Юго-Западного и Сталинградского фронтов уже 23 ноября встретились в районе Калач, Советский и завершили окружение семнадцати дивизий 6-й армии и четырех дивизий 4-й танковой армии вермахта. Всего в кольце оказалось до 22 дивизий и свыше 160 отдельных частей общей численностью – по разным оценкам – от 284 до 330 тысяч человек[106].

Действия Андрея Ивановича в Сталинградском и последующих сражениях дали основание маршалу А. М. Василевскому для вывода, что Еременко «показал себя настойчивым и решительным военачальником, организующим отпор врагу… Но если сравнить его успехи в периоды наступательных и оборонительных операций, то ярче и полнее проявил он себя как полководец, безусловно, в период оборонительных операций. И. В. Сталин, – особо обращал внимание Василевский, – называл А. И. Еременко «генералом обороны», давая тем самым ему боевую оценку»[107].

Большую оперативность и энергию генерал Еременко проявил при пресечении попытки группы армий «Дон» во главе с фельдмаршалом Э. Манштейном деблокировать окруженные соединения вермахта.

«Начиная с 60-х годов, по вполне понятным причинам (в 1957–1967 гг. министром обороны СССР был маршал Малиновский. – Ю.Р.) считалось, что эту задачу выполняла в основном 2-я гвардейская армия Р. Я. Малиновского, – пишет генерал армии М. А. Гареев. – Но более внимательное исследование вопроса показывает, что хотя роль этой армии и была велика, но решающее значение имело то обстоятельство, что Еременко с большим предвидением и оперативностью организовал противодействие ударным группировкам Гота и Манштейна. Он усилил 51-ю армию 13-м танковым корпусом и своевременно перегруппировал резервы. После прорыва противника через боевые порядки 51-й армии он создал оперативную группу во главе со своим заместителем генералом Г. Ф. Захаровым, выделив в его распоряжение 4-й мехкорпус, стрелковую дивизию, огнеметную танковую бригаду, танковый полк и истребительную противотанковую бригаду. Группе была поставлена задача: не допустить прорыва противника на верхнекумском направлении и выхода к реке Мышкова, и она сумела контрударом отбросить противника за реку Аксай. Одновременно Еременко организовал удар 5-й ударной армии совместно с 7-м танковым корпусом в направлении Нижне-Чирская»[108].

В середине декабря развернулись ожесточенные сражения. Ставка приняла решение перебросить 2-ю гвардейскую армию из полосы Донского фронта на котельничское направление, где из последних сил стойко и мужественно сражались войска Сталинградского фронта. С выходом армии на северный берег Мышковы по группировке противника был нанесен мощный удар, и ее дальнейшее продвижение остановлено. Без героических усилий войск 51-й армии и всей группы генерала Захарова, подчеркивает военный историк Гареев, армия Малиновского не смогла бы организованно развернуться и нанести решающий удар.

Уже 24 декабря 2-я гвардейская и 51-я армии при содействии части сил 5-й ударной армии перешли в наступление и отбросили противника, совершенно сорвав планы верховного командования вермахта деблокировать войска 6-й армии.

Андрей Иванович был очень обижен решением Верховного главнокомандующего передать дело ликвидации окруженной под Сталинградом группировки в руки командования Донским фронтом. Когда этот вопрос обсуждался в Ставке, в ответ на предложение Сталина высказаться Георгий Константинович Жуков заметил, что Еременко, конечно, будет крайне огорчен, если его фронт не будет принимать участия в заключительном этапе Сталинградского сражения. «Сейчас не время обижаться», – отрезал Верховный.

Но через полгода он, в общем-то не замеченный в сентиментальности, посчитал необходимым вернуться к этому вопросу. Проверяя подготовку к Смоленской операции, Сталин побывал на Западном и Калининском фронтах. С Еременко, который в это время командовал Калининским фронтом и готовил вверенные ему войска к Духовщинско-Демидовской операции (в рамках Смоленской наступательной операции), он повстречался 5 августа 1943 г. в селе Хорошово.

«Он улыбнулся как-то просто и тепло, – записал Андрей Иванович в дневнике, – приветливо потряс мою руку; все еще не выпуская ее из своей руки, Сталин пристально смотрел на меня и сказал:

– Вы, по-видимому, до сих пор обижаетесь на меня за то, что я не принял вашего предложения на последнем этапе Сталинградской битвы, о том, кто же должен доколачивать Паулюса. Обижаться не следует, – пояснил он. – Мы знаем, знает весь наш народ, что в Сталинградской битве вы командовали двумя фронтами и сыграли главную роль в разгроме фашистской группировки под Сталинградом, а кто доколачивал привязанного зайца – это уже особой роли не играет»[109].

В ходе Духовщинско-Демидовской операции (начата 14 сентября 1943 г.) войска, подчиненные Еременко, смогли в сложных условиях лесисто-болотистой местности прорвать мощную оборону противника и разгромить шесть его дивизий. Тем самым были созданы предпосылки для развития наступления в направлении Витебска и охвата с севера фашистских войск в Белоруссии. В Невельской операции (6–10 октября 1943 г.) в первый же день наступления был взят Невель – сильнейший узел сопротивления противника. Продвинувшись на 30 километров и отразив мощные вражеские контратаки, фронт по распоряжению Ставки перешел к обороне.

Важная страница боевой деятельности генерала армии Еременко – командование в феврале – апреле 1944 г. Отдельной Приморской армией, успешно действовавшей с Керченского полуострова по освобождению Крыма совместно с войсками 4-го Украинского фронта и Черноморским флотом. Еще до полного очищения Крымского полуострова от оккупантов Еременко вновь стал командующим фронтом – 2-м Прибалтийским. Из главных достижений вверенных ему войск отметим освобождение 13 октября 1944 г. Риги.

Война явно шла к завершению. Боевые действия давно переместились за пределы территории СССР, протяженность линии советско-германского фронта заметно сократилась, уменьшилось и число фронтов. В этих условиях их стало хватать уже далеко не на всех достойных военачальников. Андрей Иванович оказался в числе тех немногих, кого Сталин посчитал достойными победоносно завершать войну именно на посту комфронтом. 26 марта 1945 г. он уже в ходе неудачно начатой Моравско-Остравской операции сменил генерала армии И. Е. Петрова в качестве командующего 4-м Украинским фронтом.

Из его фронтовых дневников следует, что даже для него, военного с огромным боевым опытом, новая должность стала серьезным испытанием. Андрей Иванович столкнулся с поразительным явлением: кое-кто из командиров корпусов и дивизий уже начал отмечать предстоящую победу, забросив дела. Это обернулось неумелой организацией боя, отсутствием необходимого взаимодействия с другими родами войск – артиллерией, авиацией в целях надежного подавления вражеской обороны и в конечном счете – неоправданно высокими потерями личного состава.

Особенно нелестно Еременко отозвался о руководстве 1-й гвардейской армии генерала Гречко. Вот лишь одна запись, датированная 30 апреля 1945 г. (это ведь уже конец войны!): «Говорил с Батюней (начальник штаба армии. – Ю.Р.), который доложил обстановку. Я упрекнул его в том, что артиллерия по-прежнему отстает от боевых порядков пехоты… Штаб и управление 1-й гвардейской армии страшно неповоротливы. Сам Батюня обладает чрезмерным спокойствием и медлителен в работе, мало требователен и недостаточно организует контроль. Гречко – малоопытный командир и тоже мягкотелый»[110].

Здесь можно сказать лишь одно: Андрей Иванович был одним из самых суровых и требовательных военачальников. Лично он продемонстрировал завидное творчество и умение гибко маневрировать войсками. Изменив решение своего предшественника, он смело перенес направление основного удара ближе к соседу справа – им был 1-й Украинский фронт, добившийся более значительных результатов. Тем самым были обеспечены обход укреплений противника с северо-запада и успешное развитие наступления на Моравска-Остраву.

После Великой Отечественной войны Еременко служил еще 13 лет. Высшее воинское звание получил к 10-летию Победы наряду с еще пятью командующими фронтами и армиями периода войны. Наград заслужил немало: «Золотую Звезду» Героя Советского Союза (29 июля 1944 г.), пять орденов Ленина, орден Октябрьской Революции, четыре ордена Красного Знамени, три ордена Суворова I степени, орден Кутузова I степени, почетное оружием с золотым изображением Государственного герба СССР. А вот по службе фактически не продвинулся, командуя лишь войсками военных округов – Прикарпатского, Западно-Сибирского и Северо-Кавказского. В 1958 г. он перешел в группу генеральных инспекторов Министерства обороны.

Для военачальника, чьим ближайшим сослуживцем в качестве члена военного совета был Н. С. Хрущев – первый секретарь ЦК КПСС в 1953–1964 гг., карьера не феноменальная. Конечно, в преждевременном уходе Андрея Ивановича от активной деятельности сказались многочисленные фронтовые ранения. Но, видимо, и острый язык Еременко сыграл свою роль. «Первоконник», он, словно остро отточенным лезвием шашки, в многочисленных мемуарах и дневниковых записках резал правду-матку о минувших событиях и их участниках, невзирая на лица.

Он появился на свет в самом центре России и представлял ее самое многочисленное сословие – крестьян. Адрес его малой родины – деревня Стрелковка Калужской губернии. На всю жизнь Георгий Константинович сохранил чисто крестьянскую основательность и умение стойко встречать любые испытания судьбы.

Службу начал в императорской армии рядовым, а на фронт попал младшим унтер-офицером драгунского Новгородского полка. О боевых качествах, проявленных в Первую мировую войну, говорят полученные молодым драгуном два Георгиевских креста. В Красную армию он вступил добровольно в октябре 1918 г. Красноармеец, командир взвода, эскадрона – так, в общем-то, неспешно шел Георгий по ступенькам служебной лестницы в годы Гражданской войны, но поднимался основательно, все время наращивая боевой опыт. Много воевал, в 1919 г. на Южном фронте получил тяжелое ранение. За один из удачных боев против участников антоновского восстания на Тамбовщине в 1921 г. удостоился ордена Красного Знамени.

В июле 1923 г., то есть в неполные 27 лет, Жуков стал командиром полка в 7-й Самарской кавалерийской дивизии. Вывел часть в передовые. В 1930 г. в этой же дивизии он стал командиром бригады. 30-е годы стали временем бурного роста Жукова как всесторонне подготовленного военачальника с ярко выраженной индивидуальностью.

Вот как аттестовал подчиненного командир дивизии К. К. Рокоссовский: «Сильной воли. Решительный. Обладает богатой инициативой и умело применяет ее на деле. Дисциплинирован. Требователен и в своих требованиях настойчив. По характеру немного суховат и недостаточно чуток. Обладает значительной долей упрямства. Болезненно самолюбив. В военном отношении подготовлен хорошо. Имеет большой практический командирский опыт. Военное дело любит и постоянно совершенствуется. Заметно наличие способностей к дальнейшему росту. Авторитетен»[111].

Уже в 1931 г. Жукова как отличного командира-методиста перевели в Москву помощником инспектора кавалерии РККА. А через два года по личному ходатайству командующего Белорусским военным округом И. П. Уборевича он был поставлен во главе 4-й кавалерийской дивизии. Отстававшее соединение вывел в передовые, получив высшую и довольно редкую в то время государственную награду – орден Ленина. Служебный рост Георгия Константиновича продолжился: он стал командиром кавалерийского корпуса, заместителем командующего БВО по кавалерии.

Шел 1938 год, в армии вовсю бушевали репрессии. Провокационная возня началась и вокруг Жукова. От ареста его спас неожиданный вызов в Москву и назначение командиром 57-го особого корпуса, дислоцированного на территории Монголии, а затем командующим 1-й армейской группой. В районе реки Халхин-Гол в августе – сентябре 1939 г. ведомые им войска разгромили главные силы 6-й японской армии. «Я до сих пор люблю эту операцию», – много позднее говорил Георгий Константинович писателю К. М. Симонову, и в устах человека, закончившего в Берлине куда более масштабную войну с фашистской Германией, это звучало особенно выразительно.

В июне 1940 г. генерал армии Жуков стал командующим войсками Киевского особого военного округа, а уже в январе 1941 г. – начальником Генерального штаба РККА. На этом посту он острее многих других чувствовал приближение войны с Германией. Знал, что ее уже не предотвратить, что она будет страшно тяжелой, и с горечью убеждался, как много времени, необходимого для подготовки к отражению агрессии, было упущено. В первой половине февраля 1941 г. ему пришлось докладывать наркому обороны маршалу С. К. Тимошенко о недостатках в организации и боевой готовности войск Красной армии, о состоянии мобилизационных запасов. Вывод руководителя Генштаба был неутешителен: оборона страны находилась в неудовлетворительном состоянии, особенно учитывая опасность большого количества немецких войск в Восточной Пруссии, Польше и на Балканах, и требовались срочные меры по выправлению положения.

Жуков искал для этого любые пути. К 15 мая 1941 г. по его указанию были подготовлены «Соображения по плану стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза». «Считаю необходимым, – говорилось в документе, – ни в коем случае не давать инициативы действий германскому командованию, упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие войск»[112].

Историки по-разному оценивают это предложение начальника Генштаба о нанесении упреждающего удара по изготовившейся к нападению фашистской орде. Готова ли была Красная армия? Принесло бы это успех или нет? В любом случае, когда нарком обороны Тимошенко и Жуков прибыли с проектом директивы к Сталину, тот ответил категорическим отказом. «Вы что, хотите столкнуть нас с Германией?» – заявил вождь и порекомендовал впредь такие записки «для прокурора» не писать.

Дальше была война… Под воздействием ее крайне неудачного, даже катастрофического начала недоверие Сталина к профессиональным военным лишь усилилось. Жукову не раз приходилось чувствовать всю силу его несправедливого гнева.

Через месяц после начала войны в ходе очередного доклада начальник Генштаба внес, бесспорно, тяжелое, но диктовавшееся обстановкой предложение оставить Киев, чтобы уберечь от окружения силы Юго-Западного фронта, а затем высказал мысль о возможности нанесения контрудара по Ельнинскому выступу немцев на западном направлении. Лишь только прозвучало это предложение, как Верховный главнокомандующий крайне нервно отреагировал:

– Какие там еще контрудары, что за чепуха? Опыт показал, что наши войска не умеют наступать…

На слова Жукова: «Если вы считаете, что я, как начальник Генерального штаба, способен только чепуху молоть, тогда мне здесь делать нечего», последовало:

– Вы не горячитесь. А впрочем… Мы без Ленина обошлись, а без вас тем более обойдемся…[113]

Генерал был снят с поста начальника Генштаба и направлен командующим Резервным фронтом. Но уже его первые шаги по ликвидации ельнинского выступа, а чуть позднее по стабилизации обороны Ленинграда показали Верховному, что без Жукова ему не обойтись. Это были первые положительные подвижки в их отношениях, но полное доверие установилось лишь тогда, когда удалось отстоять Москву.

Оборона столицы сопровождалась драматическими коллизиями. 10 октября 1941 г. Георгий Константинович получил назначение командующим Западным фронтом, который ему предстояло сформировать, увы, заново. Москву обороняли до того фронты И. С. Конева, А. И. Еременко и С. М. Буденного – соответственно Западный, Брянский и Резервный, насчитывавшие в общей сложности 1250 тысяч человек, 990 танков, 7600 орудий, 677 самолетов. Сил было достаточно, чтобы при условии их умелого использования сдержать врага до подхода из глубины страны новых соединений. Однако случилась катастрофа: войска, прикрывавшие столицу, попали в окружение западнее Вязьмы.

От трех фронтов в распоряжение Жукова попало всего несколько частей. Лишь через неделю удалось довести численность войск до 90 тысяч бойцов и командиров. Из резерва Ставки и с соседних фронтов на вновь образованную Можайскую линию обороны прибывало пополнение. Войска концентрировались на важнейших направлениях: волоколамском (16-я армия К. К. Рокоссовского) и можайском (5-я армия Д. Д. Лелюшенко, а после его ранения – Л. А. Говорова). Часть сил врага сковывали окруженные в районе Вязьмы войска пяти советских армий.

С 15 ноября группа армий «Центр» предприняла второе и, как оказалось, последнее генеральное наступление на Москву. Две недели яростные бои шли в полном смысле у ворот столицы, в результате которых наступательный потенциал группы немецких армий оказался исчерпанным. Командовавший ею генерал-фельдмаршал фон Бок приказал переходить к обороне. Жуков, не имея полной информации, тем не менее сумел тонко уловить этот момент в результате напряженного анализа обстановки. Он пришел к выводу, что настала пора безотлагательно начать контрнаступление, о чем 29 ноября и проинформировал Верховного главнокомандующего.

В результате начавшегося 5 декабря контрнаступления под Москвой противник был отброшен на расстояние от 100 до 300 км, потеряв при этом более полумиллиона человек. Впервые за войну стратегическая инициатива перешла к Красной армии. Это была и первая столь масштабная личная победа Жукова. Недаром он неизменно говорил именно о Московской битве как наиболее для него памятной и дорогой.

Победа под Москвой убедила Сталина, что командующий Западным фронтом наделен выдающимися военными способностями. Выражением доверия вождя стало назначение Жукова в августе 1942 г. первым заместителем наркома обороны и заместителем (к слову, единственным) Верховного главнокомандующего. Случилось это в один из самых напряженных моментов войны. Гитлеровская армия, прорвав в конце августа 1942 г. оборону советских войск на Дону и выйдя севернее Сталинграда к Волге, создала серьезную угрозу всему южному крылу стратегического фронта Красной армии. В этой драматической обстановке Жуков вместе с начальником Генштаба Василевским выдвинули смелый план мощного контрнаступления советских войск. Замысел состоял в том, чтобы нанести по румынским и итальянским войскам, прикрывавшим фланги основной сталинградской группировки немцев, мощные удары, которые привели бы не только к ее окружению, но и к полной ликвидации.

Верховный главнокомандующий не сразу смог уловить всю полноту замысла двух полководцев. Как позднее вспоминал А. М. Василевский, «от нас потребовалась настойчивость, и надо сказать, что и здесь сыграл основную роль характер Г. К. Жукова».

Результаты проведенного в районе Сталинграда контрнаступления широко известны. Советскому военному искусству эта операция принесла всемирную славу, а лично Жукову – звание «Маршал Советского Союза». В истории Великой Отечественной войны это был первый случай присвоения столь высокого звания.

Одно лишь краткое перечисление стратегических операций Красной армии, в разработке и осуществлении которых Георгий Константинович принимал активное участие в качестве заместителя Верховного главнокомандующего и представителя Ставки ВГК, говорит само за себя. С августа 1942 г. по ноябрь 1944 г. в 15 случаях на него возлагалась координация действий фронтов. При этом маршал, получив право отдавать приказы и распоряжения их командующим, нес полную ответственность за исход операций. В ходе Сталинградской битвы он координировал действия войск Донского и Юго-Западного фронтов, летом 1943 г. – действия Западного, Брянского, Центрального, а затем Воронежского и Степного фронтов в Курской битве. С июля по ноябрь 1944 г. эта функция лежала на нем при освобождении Белоруссии силами 1-го и 2-го Белорусских фронтов. Встав в ноябре 1944 г. во главе войск 1-го Белорусского фронта, Жуков, действуя бок о бок с командованием других фронтов, блестяще осуществил Висло-Одерскую операцию, а затем и битву за Берлин.

Именно для того, чтобы отмечать успехи в таком вот стратегическом управлении войсками, и был учрежден высший полководческий орден «Победа». Есть высшая справедливость в том, что первым кавалером этого ордена стал именно Жуков.

1 марта 1944 г. ему пришлось неожиданно, после гибели генерала армии Н. Ф. Ватутина, принять командование войсками 1-го Украинского фронта. До начала запланированной Проскуровско-Черновицкой наступательной операции, имевшей целью разгром (во взаимодействии с войсками 2-го Украинского фронта) основных сил группы армий «Юг», оставались считанные дни. Вероятно, любой другой военачальник в этих условиях попросил отсрочки и был бы прав: слишком велика ответственность за обеспечение успеха наступления. Георгий Константинович решил иначе. Он знал вдумчивость и обстоятельность Ватутина, готовившего фронт к операции, и доверял мерам, предпринятым им накануне своей гибели. Кроме того, маршал и сам был хорошо информирован о положении в войсках, поскольку некоторое время осуществлял координацию действий обоих Украинских фронтов. Трех дней хватило ему, чтобы не только досконально разобраться в обстановке, но и крепко взять нити управления в свои руки.

4 марта, как того и требовала директива Ставки ВГК, войска фронта пошли вперед. Они перерезали железнодорожную линию Львов – Одесса – главную коммуникацию противника и вклинились между 1-й и 4-й немецкими танковыми армиями. Дабы отвести угрозу окружения, фашистское командование бросило против 1-го Украинского фронта 15 свежих дивизий, из них 9 танковых. Тщетно. К 17 апреля 1944 г. солидная часть войск противника была окружена, а весь его стратегический фронт на юге рассечен надвое. Войска Жукова освободили почти 60 украинских городов, в том числе Винницу, Проскуров, Черновцы, вышли к предгорьям Карпат. Тогда-то и был подписан указ от 10 апреля 1944 г. о награждении Георгия Константиновича высшей полководческой наградой.

Вторично ордена «Победа» он был удостоен менее чем через год. 12 ноября 1944 г. маршал, оставаясь на посту заместителя Верховного, был назначен командующим войсками 1-го Белорусского фронта, которому в предстоящей зимне-весенней кампании 1945 г. предстояло наступать на главном, варшавско-берлинском направлении. Кампания открылась Висло-Одерской операцией. Стремительно наступая, войска 1-го Белорусского фронта форсировали Одер и уже к 3 февраля захватили плацдармы на западном берегу реки в районе Кюстрина. Маршал привел войска к порогу Берлина, до которого оставалось менее 70 км.

Чем объяснить его столь впечатляющие успехи в этой и многих других операциях? Над этим и по сей день ломают головы крупнейшие военные мыслители. Ясно одно: какого-то однозначного ответа просто не существует. Главное состояло в том, что Жуков придерживался не неких отвлеченных теоретических принципов, а каждый раз умело применялся к конкретно складывающейся обстановке.

При проведении той же Висло-Одерской операции командующий 1-м Белорусским фронтом, учитывая, что противник растянул войска по фронту, пришел к обоснованному выводу о возможности быстрого взлома его тактической зоны обороны. На участках прорыва, составлявших 13 % от общей ширины полосы наступления, было сосредоточено 54 % стрелковых дивизий, 53 % артиллерии и минометов, 91,3 % танков и самоходных артиллерийских установок, которыми располагал 1-й Белорусский фронт. Такая концентрация сил и средств позволила достичь быстрого прорыва вражеской обороны на Висле, после чего веское слово сказали умело использованные Жуковым бронетанковые и механизированные войска. Имевшиеся в его распоряжении две танковые армии были введены в сражение на второй (1-я гвардейская) и третий день операции (2-я гвардейская), то есть лишь после того, как оборона противника была почти полностью прорвана. Это позволило сохранить силы подвижных групп для длительных и напряженных действий в оперативной глубине обороны. Танковые же корпуса и отдельные танковые бригады использовались в первом оперативном эшелоне в качестве армейских подвижных групп для непосредственной поддержки пехоты.

Благодаря такой тактике использования бронетанковых войск в Висло-Одерской операции были достигнуты необычайно высокие темпы наступления. В глубине вражеской обороны танковые армии покрывали в сутки до 45–50, а в отдельные дни даже до 70–100 км.

В следующей, Берлинской операции маршал, вопреки, казалось бы, многократно подтвержденным канонам военного искусства, поступил как раз наоборот. Танковые армии он ввел в сражение еще до прорыва всей тактической зоны обороны. Критики Георгия Константиновича не могли взять в толк, что это был единственно правильный вариант действий. От Зееловских высот до Берлина немцы устроили сплошную глубоко эшелонированную оборону, которую, не введи маршал в сражение танки, пришлось бы прорывать пехоте. Можно лишь представить, с какими жертвами это было сопряжено и насколько затянулся бы прорыв наших войск к фашистской столице.

Кроме глубокого, гибкого ума, полководца отличали редкая сила воли, непреклонная решимость выполнить поставленную задачу, твердость управления. Как писал маршал И. Х. Баграмян, Жуков обладал «умением смело отстаивать свое мнение и идти к намеченной цели прямым путем, а не робкими зигзагами»[114].

Здесь сам собой напрашивается ставший уже хрестоматийным пример из истории обороны Москвы. 18 ноября 1941 г. командующий 16-й армией генерал К. К. Рокоссовский обратился к командующему Западным фронтом за разрешением отвести войска за Истринское водохранилище, чтобы там организовать оборону на выгодном естественном рубеже. Получив отказ, Рокоссовский добился такого разрешения непосредственно у начальника Генерального штаба маршала Б. М. Шапошникова.

Ответом Жукова на это была телеграмма командарму-16: «Войсками фронта командую я! Приказ об отводе войск за Истринское водохранилище отменяю, приказываю обороняться на занимаемом рубеже и ни шагу назад не отступать. Генерал армии Жуков».

Позднее Георгий Константинович соглашался, что отвод 16-й армии за Истру, действительно, облегчал ее войскам выполнение боевой задачи. Однако при этом оголялся правый фланг соседней 5-й армии, что открывало противнику кратчайший путь к советской столице. Так что общая ситуация на Западном фронте диктовала ему именно такие жесткие действия, продиктованные категорическим требованием стоять насмерть.

И вообще, несмотря на то что под Москвой создалось очень сложное и опасное положение и некоторые «стратеги» вроде В. М. Молотова даже грозили Жукову расстрелом, его действия были лишены нервозности и отличались спокойной уверенностью и трезвым расчетом. «Это военачальник не просто большого таланта, он был наделен огромным мужеством, самообладанием, могучей волей, – говорил о нем маршал А. М. Василевский. – Жуков не боялся ответственности… В самые трудные, критические моменты войны я не видел Жукова растерянным и подавленным. Напротив, в такие моменты он был особенно деятелен, сосредоточен, целеустремлен. Для него не было непреодолимых преград, воля его ломала все, что стояло на пути. Этот человек был рожден побеждать»[115].

Небезынтересны взгляды самого маршала Жукова на полководческое искусство. «Чтобы называться полководцем, – говорил он, – надо при всех других положительных личных качествах обладать еще стратегическим талантом и – что не менее важно – бесстрашием брать на себя ответственность за разработанное и принятое решение, отстаивать это решение, чего бы тебе это ни стоило. Полководец не должен бояться риска. Если бы военное искусство заключалось в том, чтобы избегать риска, то лавровые венки, вероятно, украшали бы весьма посредственные таланты…

Мудрость и мужество полководца, – добавлял он, – это прежде всего мужество и здравый смысл при принятии решений. Полководец, который заглядывает в уставы, чтобы найти там решение стоящей перед ним задачи, так же мало заслуживает доверия, как врач, который при определении диагноза стал бы заглядывать в справочник»[116].

Чтобы высказаться столь веско и убедительно, надо было не только взять, но с достоинством пронести через всю войну колоссальную тяжесть ответственности за судьбу страны. Тяжесть неимоверную, но оказавшуюся по плечу Жукову. По оценкам многих военных историков, после Суворова полководца такого масштаба наше Отечество не знало.

Слава Жукова была всенародной, если не всемирной. От имени Советского Союза он подписал Акт о безоговорочной капитуляции фашистской Германии, ему было доверено принять Парад Победы 24 июня 1945 г.

Но едва замолкли звуки салютов в честь побед доблестных войск Жукова, как на маршала обрушился сталинский гнев. Специально для разбора «дела» Георгия Константиновича в июне 1946 г. было созвано заседание Главного военного совета. Опираясь на выбитые в бериевских застенках показания Главного маршала авиации А. А. Новикова и нескольких генералов из фронтового окружения Жукова, его пытались обвинить в подготовке – ни много ни мало – военного переворота. На руку высокопоставленным провокаторам, среди которых выделялся первый заместитель Сталина по Военному министерству маршал Н. А. Булганин, играла уклончивая позиция некоторых боевых маршалов и генералов. Только благодаря твердости Маршалов Советского Союза Рокоссовского, Василевского, маршала бронетанковых войск Рыбалко, решительно отвергших версию о заговорщических намерениях Георгия Константиновича, вождь не решился на его арест и ограничился высылкой во второстепенный Одесский военный округ.

Лишь после смерти Сталина Георгий Константинович был отозван из Свердловска, где пребывал на должности командующего войсками Уральского военного округа, в Москву на пост первого заместителя министра обороны. То, что он сделал в те первые месяцы, вошло в анналы истории: маршал обеспечил арест, казалось, всесильного Берии.

Но это был пусть очень важный, но все же эпизод в его жизни. Главное же содержание составляли дела армейские. Впервые после окончания войны Жуков мог развернуться во всю ширь таланта военачальника. Что, заметим, было особенно важно для Вооруженных сил, если учесть, что министром в то время был явный непрофессионал в маршальских погонах – Булганин.

Под руководством Жукова в сентябре 1954 г. на Тоцком полигоне было осуществлено первое (и единственное) в истории Советской армии учение с практическим применением ядерного оружия. Во многом ему Россия обязана сегодня своей независимостью в производстве военной техники: Георгий Константинович вместе с руководителями оборонного комплекса В. А. Малышевым, Б. Л. Ванниковым и другими в 1954 г. поставил перед ЦК КПСС вопрос о необходимости создания второй базы ракетостроения на Урале и в Сибири. Поставил и сумел обосновать. На тех производственных мощностях наша промышленность создает сегодня межконтинентальные баллистические ракеты «Тополь-М» и ракеты-носители космических спутников.

Жуков стал одним из отцов-основателей космической гавани Байконур. Вместе с другими военными руководителями 4 февраля 1955 г. он подписал докладную записку, в соответствии с которой именно этот район был избран в качестве полигона для отработки первой межконтинентальной баллистической ракеты конструкции С. П. Королева Р-7 с дальностью полета 8 тыс. км и крылатых ракет «Буря» и «Буран» с дальностью полета 7,5–8 тыс. км.

Веское слово Жуков, ставший к тому времени министром обороны, сказал и при выборе места строительства боевых стартовых станций, предложив районы Воркуты и Архангельска. Он еще успел застать начало строительства объекта «Ангара», ныне известного как космодром Плесецк[117].

Иногда приходится слышать, что маршал был хорош только для войны, а вот в мирное время ему, мол, было трудно найти себя. Но разве факты, приведенные выше, не опровергают подобное досужее мнение?

Середина 50-х годов стала звездным часом Жукова-политика. В 1955 г. он был выдвинут на пост министра обороны, а в декабре 1956 г. в связи с 60-летием со дня рождения удостоен четвертой звезды Героя Советского Союза.

Важную роль маршал сыграл в десталинизации общества, в возвращении честного имени сотням тысяч бывших военнопленных, попавших после войны в лагеря. Решающее значение имела его позиция в июне 1957 г., когда Г. М. Маленков, В. М. Молотов, Л. М. Каганович попытались выступить против линии на преодоление последствий культа личности Сталина. На заседании Президиума ЦК КПСС им удалось даже провести решение об освобождении Н. С. Хрущева от должности первого секретаря. Но появление на заседании министра обороны спутало все их карты. Жуков добился, чтобы вопрос был перенесен на обсуждение пленума ЦК, а затем в считанные дни с помощью военно-транспортной авиации сумел собрать в столице большое число членов Центрального комитета. Ход пленума был совершенно иным, нежели заседания Президиума ЦК: ультрасталинисты оказались здесь в меньшинстве.

Черной неблагодарностью заплатил маршалу за свое политическое спасение первый секретарь ЦК КПСС. Через три месяца, отправив Жукова в заграничную командировку, за его спиной Хрущев провел решение Президиума ЦК об освобождении его от всех партийных и государственных постов. Никита Сергеевич и его присные обвиняли маршала в пресловутом бонапартизме[118]. Но на самом деле «водораздел» проходил совсем по другой линии – партийная элита почувствовала, что при такой личности во главе Министерства обороны, как Жуков, подлинном герое войны, авторитетном военном руководителе, человеке независимом, не склонном к компромиссам и политиканству, использовать армию в качестве орудия захвата и (или) удержания власти сложно.

Немилость властей предержащих обидела, до глубины души оскорбила Жукова. Но он был не из слабодушных. Отстраненный от дел официальных, он нашел себе достойное занятие. Последним подвигом Георгия Константиновича стала его книга «Воспоминания и размышления». Бывшие коллеги по Президиуму ЦК, боясь правды, пытались припугнуть его, заставить прекратить литературную работу. На заседании Политбюро 3 марта 1968 г. в ответ на упрек Л. И. Брежнева о том, что, мол, слишком свободным стал доступ мемуаристов, пишущих о войне, к архивным документам (прозрачный намек на Жукова), министр обороны А. А. Гречко ответил буквально следующее: «…С архивами мы разберемся и наведем порядок. О мемуарах Жукова мы сейчас пишем свое заключение. Там много ненужного и вредного»[119].

Но Жуков не поддался давлению врагов и «доброжелателей». Преодолевая болезнь, лист за листом продвигал рукопись к завершению. Ох, и отыгрались на ней, сокращая дни маршала, «специалисты» из ЦК и Главного политуправления СА и ВМФ, бесконечно корректируя написанное. Они добились включения в рукопись анекдотического – иначе и не скажешь – эпизода о том, что, будучи в апреле 1943 г. в Новороссийске, представитель Ставки маршал Жуков испытал острую потребность «посоветоваться» с полковником Брежневым. Встреча якобы не состоялась единственно из-за служебного рвения начальника политотдела 18-й армии, убывшего в тот момент на Малую землю. Без этого эпизода, подсказали маршалу, его воспоминания свет не увидят. «Умные люди поймут», – горько усмехнулся Жуков, ставя подпись под текстом со злополучным эпизодом.

Народ понял, тут же откликнувшись злым к власти анекдотом:

– Товарищ Жуков, вы подготовили план штурма Берлина?

– Так точно, товарищ Сталин.

– А с полковником Брежневым посоветовались?

Есть ли картина, способная более выразительно продемонстрировать истинное отношение политических геронтократов к национальному герою?

В нашем утверждении, что Жуков был чаще всего неугоден властям предержащим, думается, нет преувеличения, хотя Георгий Константинович и был удостоен большего числа наград, чем многие из его коллег. Он – четырежды Герой Советского Союза (29 августа 1939 г., 29 июля 1944 г., 1 июня 1945 г., 1 декабря 1956 г.), награжден двумя орденами «Победа», шестью орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, тремя орденами Красного Знамени, двумя орденами Суворова I степени, почетным оружием с золотым изображением Государственного герба СССР. Эти награды были им заслужены, и даже высокопоставленные завистники не могли этого не признать. Тем не менее полководец оставался неудобным для правителей страны вплоть до самой кончины.

В новой России долг памяти Жукову возвращается. Учреждены орден и медаль его имени, за выдающиеся достижения в области военной науки и разработки оружия и военной техники вручается Государственная премия, также носящая имя полководца. А у памятника, вставшего в центре Москвы к 50-летию Великой Победы, всегда живые цветы.

Впервые Матвей Захаров, молодой питерский пролетарий, взял в руки оружие в апреле 1917 г., вступив в Красную гвардию. В октябре участвовал в боях под Пулково при подавлении вооруженного выступления Керенского – Краснова. И быстро понял: без профессиональных военных знаний никуда. В 1918 г. он окончил Петроградские артиллерийские курсы, в 1919 г. – Высшую московскую школу штабной службы, в 1924 г. – Харьковские повторные курсы комсостава. В Гражданскую войну основательно понюхал пороха: как командир артиллерийской батареи и дивизиона участвовал в обороне Царицына, в боях на Дону и Северном Кавказе.

В 1928 г. Захаров окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе. В аттестации, полученной им по выпуску, отражен проходивший не без трудностей рост молодого краскома: до поступления в академию «имел общую и политическую подготовку удовлетворительными, военную – недостаточной. За период учебы в академии значительно вырос умственно… Вспыльчив, прямолинеен, сугубо строг к недостаткам других, что часто вызывает обострение отношений со стороны товарищей…»

В этот период определилась основная стезя Матвея Васильевича – штабная деятельность. Как и положено, начал он с низовых звеньев в штабах стрелковых частей, затем вышел на окружной уровень в Белоруссии. Отличную школу получил, участвуя в крупных маневрах, проводившихся под руководством командующего войсками БВО И. П. Уборевича. Характерные для Захарова целеустремленность, огромное трудолюбие, высокие организаторские способности позволили ему отлично наладить дело на порученном участке. По свидетельству Г. К. Жукова, который в тот момент командовал конным корпусом, дислоцировавшимся в Минске, и часто встречался с Матвеем Васильевичем, «оперативный отдел штаба округа, который возглавлял М. В. Захаров, резко выделялся среди большинства приграничных округов своей сколоченностью, подготовленностью и общей оперативной культурой»[120].

В 1937 г. Захаров окончил вновь созданную Академию Генерального штаба и получил назначение на должность начальника штаба Ленинградского военного округа. Сталинские репрессии вызвали острый недостаток квалифицированных кадров, так что уже в мае 1938 г. Матвей Васильевич был переведен в Москву помощником начальника Генерального штаба РККА по мобилизационным и материально-техническим вопросам и трудился в этой должности два года.

Здесь под руководством опытнейшего генштабиста маршала Б. М. Шапошникова комкор Захаров получил уникальную возможность охватить взором военно-политическую обстановку в мире, определявшуюся Второй мировой войной, проанализировать стратегические и оперативные новинки, примененные вермахтом. Он оказался в числе тех должностных лиц, кто высказал несогласие с ликвидацией в РККА танковых корпусов, без которых становилась проблематичной реализация теории глубокого боя и глубокой операции – блестящего достижения советской военной мысли. Прискорбно, что к мнению перспективно мыслящих военных И. В. Сталин тогда не прислушался. Корпуса стали возрождать уже перед самой войной, когда драгоценное время было во многом упущено.

За год до начала Великой Отечественной войны М. В. Захаров получил новое воинское звание – «генерал-майор» и новое назначение – начальником штаба Одесского военного округа. Здесь по поручению командующего войсками округа генерал-полковника Я. Т. Черевиченко он за несколько месяцев, оставшихся до начала войны, проделал в округе огромную работу по укреплению пограничной полосы, простиравшейся почти на 450 километров по фронту. Немало времени провел в поездках и рекогносцировках, чтобы еще и еще раз уточнить на месте различные варианты обороны государственной границы, вновь и вновь согласовать вопросы взаимодействия войск, определить пути выдвижения резервов на вероятные угрожаемые направления, проверить организацию системы огня, работу по созданию укрепленных районов.

«Особое внимание, – писал генерал армии М. А. Моисеев, – он уделял созданию надежной системы управления, высокой боевой готовности штабов, их способности немедленно взять на себя руководство войсками. Историки в этом отношении отмечают как положительный пример: штаб Одесского военного округа был единственным, который еще до начала войны, в ночь на 20 июня, по боевой тревоге вышел на полевой командный пункт. Это обстоятельство позволило организованно привести войска в состояние полной боевой готовности и в первые дни войны успешно управлять их действиями по отражению натиска крупных сил противника»[121].

Действия Матвея Васильевича в самый канун войны позволяют говорить о нем как проницательном военачальнике и вместе с тем человеке мужественном, готовом принимать сложные решения и нести ответственность за их последствия. Они показывают, как много можно было сделать непосредственно в военных округах по подготовке к отражению врага, несмотря на строжайший запрет Сталина предпринимать какие-либо действия, которые немцы могли бы расценить как повод к войне.

Так случилось, что за два дня до начала войны Захаров оказался старшим начальником в Тирасполе, куда было перемещено управление 9-й армии для проверки мобилизационного плана и решения задач-летучек на местности. Анализ разведывательных данных неопровержимо свидетельствовал о готовящемся внезапном нападении с территории Румынии. Получив вечером 21 июня информацию от находившегося в Одессе командующего войсками округа об ожидавшейся из Москвы шифровке особой важности и предвидя ее содержание, Матвей Васильевич предпринял действия, на которые без прямых указаний не решился ни один военачальник такого ранга ни в одном из приграничных военных округов. Он отдал командирам входивших в 9-ю армию 14, 35 и 48-го стрелковых корпусов и начальнику штаба 2-го кавалерийского корпуса следующие указания: «1. Штабы и войска поднять по боевой тревоге и вывести из населенных пунктов. 2. Частям прикрытия занять свои районы. 3. Установить связь с пограничными частями»[122].

Указание о приведении дивизий корпуса в боевую готовность и выводе их в намеченные районы ожидания получил также командир 2-го механизированного корпуса, штаб которого размещался в Тирасполе. Командующему ВВС округа было отдан приказ к рассвету рассредоточить авиацию по оперативным аэродромам.

Таким образом, непосредственно в приграничной полосе ОдВО по боевой тревоге были подняты семь стрелковых, две кавалерийские, две танковые и механизированная дивизии и два укрепленных района. Во втором эшелоне округа оставались 150-я стрелковая дивизия и дивизии 7-го стрелкового корпуса. К моменту поступления из Москвы шифровки, содержащей директиву С. К. Тимошенко и Г. К. Жукова о приведении войск западных приграничных военных округов в полную боевую готовность, они уже выполнили многие необходимые мероприятия и потому смогли встретить начало боевых действий, заблаговременно изготовившись к отпору врагу.

Когда на рассвете 22 июня противник нанес удары с воздуха по стационарным аэродромам Кишинева, Тирасполя, Бельц, авиация округа потеряла всего несколько единиц техники, да и то по причине неполного выполнения командиром авиабригады указания о перебазировании самолетов. Попытки же наземных войск противника форсировать реку Прут были отбиты.

Некоторые авторы распространили действия М. В. Захарова на все войсковые части округа, в результате складывается впечатление, что он, будучи начальником штаба округа, чуть ли не проявил самоуправство, подменив собой находившегося в строю командующего. Другие авторы, в свою очередь, рассматривают трактовку действий Захарова как утвердившийся в исторической литературе ложный стереотип, тем самым принижая значение проявленной начальником штаба округа столь нужной инициативы[123].

В современной исторической литературе подтверждается факт того, что войска, дислоцированные в ОдВО, 21 июня получили распоряжение на подъем по тревоге и сосредоточение вблизи пунктов дисклокации. Об этом говорят не только воспоминания самого маршала и некоторых командиров соединений 9-й армии, но и – что самое главное – боевые документы[124].

Иными словами, нет оснований ставить под сомнения воспоминания М. В. Захарова относительно его инициативных действий по приведению войск 9-й армии в полную боевую готовность. Упрек скорее заслуживают те не до конца разобравшиеся в обстановке авторы, кто приписал начальнику штаба ОдВО действия, которые он не совершал.

Конечно, сила вражеских ударов и масштабы боевых действий в полосе Южного фронта, развернутого на базе ОдВО, не были такими значительными, как на Западном и Юго-Западном фронтах. Захарову и его подчиненным приходилось полегче, чем командно-начальствующему составу соседних фронтов. Но все равно не стоит преуменьшать ни значения тех мер, которые принял Матвей Васильевич, ни его мужества, ибо, приводя войска в боевую готовность без разрешения Москвы, он хорошо понимал, какими карами это может грозить.

Всю войну генерал Захаров находился исключительно на штабной работе оперативно-стратегического уровня. Ему довелось руководить штабами пяти фронтов – Калининского, Резервного, Степного, 2-го Украинского, Забайкальского. Своей деятельностью он убеждал: как каждый выдающийся командующий отличается особым полководческим почерком, так и штабист масштаба Захарова не похож ни на кого и способен внести в планирование и организацию операций много своего, не заемного.

Так, при подготовке Калининского фронта к Московской наступательной операции Матвей Васильевич предложил командующему И. С. Коневу оригинальный план последовательного перехода войск фронта в наступление. После одобрения Коневым план был представлен в Ставку ВГК, утвержден там и позднее успешно реализован.

Для беллетриста описание деятельности начальника любого штаба (в отличие от командира, командующего) – дело не очень благодарное. Работа начштаба на 99 % сводится к внешне не броским действиям: оценке обстановки, бесконечным расчетам, разработке многочисленных планов, таблиц, графиков, поддержанию непрерывной связи с вышестоящим командованием, соседями и подчиненными войсками, подготовке войск и их обеспечению, организации и контролю за исполнением приказов командира-единоначальника. Но именно в этой кипучей разносторонней деятельности Захаров чувствовал себя как рыба в воде, умел всегда вычленить главное, неизменно проявлял богатое творчество. Он всегда стремился найти неординарный способ выполнения поставленных задач, предусматривал различные варианты возможного развития событий.

В таком же духе учил и подчиненных, обращая внимание на выработку умения в огромном потоке информации выделять ту, которая в данный момент представляет наибольшую ценность, четко докладывать свои предложения, делать точные расчеты, грамотно отрабатывать штабные документы. Неслучайно все штабы, которые возглавлял Матвей Васильевич, отличались особой слаженностью и организованностью в работе.

После успешно проведенной Ясско-Кишиневской операции произошел случай, который, может быть, лучше всего свидетельствовал об уровне Захарова как начальника штаба. Взятым в плен немецким штабистам показали составленную под его руководством карту немецкой обороны. Офицеры противника приняли ее за копию своей карты.

Как вспоминал Г. К. Жуков, Сталин из нескольких десятков начальников штабов фронтов отличал всего троих, и в их числе – наряду с В. Д. Соколовским и М. С. Малининым – был Захаров.

Значительную часть фронтового пути он прошел бок о бок с И. С. Коневым. Видный полководец всегда тепло отзывался о своей правой руке. «…М. В. Захаров проявил себя опытнейшим и знающим начальником, – писал он. – Лично мне довелось совместно с ним работать на Калининском, Степном и 2-м Украинском фронтах, и я могу сказать, что он относился к той школе оперативных работников, которые в совершенстве постигли методы управления войсками крупных объединений. Это был человек неукротимой энергии и высокой штабной культуры. Исключительное внимание он всегда уделял глубокой и всесторонней оценке обстановки, строгому систематическому и действенному контролю исполнения отданных приказов, а также четкой и объективной информации о положении войск, их запросах и нуждах»[125].

По оценкам военных историков, успех фронтов, которыми командовал маршал Конев, в таких сложных операциях, как Белгородско-Харьковская, Кировоградская, Корсунь-Шевченковская, Уманско-Ботошанская, Львовско-Сандомирская, Висло-Одерская, Берлинская и Пражская, был в значительной степени предопределен умелыми действиями штабов и их начальника генерала Захарова.

Остановимся на его участии в разработке и осуществлении Корсунь-Шевченковской наступательной операции, совместно проведенной войсками 1-го и 2-го Украинских фронтов в конце января – первой половине февраля 1944 г. Это была первая, после Сталинградской, столь масштабная операция Красной армии на окружение противника. Ее своеобразие заключалось в том, что она развивалась необычайно маневренно. В ходе ее широко практиковалась перегруппировка войск. Окружение и разгром вражеской группировки противника проходили без паузы. Внешний и внутренний фронты окружения находились на небольшом удалении, и противник проявлял значительную активность. В этих условиях роль штаба фронта оказалась особенно важна.

Командующий артиллерией 2-го Украинского фронта генерал-полковник Н. С. Фомин вспоминал характерный эпизод, ярко показывавший, как начальник штаба фронта действовал в ходе операции: «Мы, близкие к Захарову люди, и раньше дивились редкой, а может быть, и редчайшей работоспособности Матвея Васильевича. Я имею тут в виду не просто круглосуточные бдения, а необыкновенное умение Захарова делать одновременно сразу два, три дела. И не как-нибудь, а с полной ясностью распоряжений, действий. Вот у меня перед глазами его хата-мазанка в селе Болтышка. Захаров – за своим раскладным столом с развернутой на нем картой. У склоненной слегка головы Матвей Васильевич держит рукой телефонную трубку, слушая, что говорит ему на другом конце провода начальник штаба 1-го Украинского фронта генерал Боголюбов…

Слушая Боголюбова и отвечая ему, Матвей Васильевич в то же время пододвигает к себе лежащий на краю стола блокнот, раскрывает его и что-то пишет в нем своим размашистым, но неторопливым почерком.

«Ох, как все это для меня не вовремя!» – думаю я, нетерпеливо глядя на начальника штаба. У меня к нему свои неотложные дела. В самом горячем пункте нашего сомкнувшегося вокруг вражеской группировки кольца, у Шендеровки, противник напряг все свои “внутренние” и “внешние” силы, чтобы разрубить стянутую у него на шее петлю двусторонним ударом. И подчиненные мне артиллеристы запросили оттуда срочной помощи. А я вот вынужден… Но прежде чем я решаюсь выразить свое нетерпение более красноречиво, чем сосредоточенный на начальнике штаба взгляд, тот вырывает из блокнота исписанный листок и молча передает его мне. Оказывается, Захаров сделал все нужные мне распоряжения…

В те напряженные дни у нас у всех было дел больше, чем под завязку. А у начальника штаба и подавно. Но Матвей Васильевич справился со всем и, как всегда, успешно»[126].

Генерал Фомин ссылается на конкретный эпизод. Но столь же умело, творчески, не снижая рабочего напряжения и высокоэффективно, действовал Матвей Васильевич не только эпизодически, но на протяжении всей операции. И. С. Конев вспоминал: «Штаб нашего фронта во главе с генералом М. В. Захаровым внимательно следил за изменением обстановки на фронте и у соседей, координировал действия с 1-м Украинским фронтом, организовывал связь с войсками, авиацией и со Ставкой, со штабом тыла фронта, собирал и обрабатывал всю информацию и своевременно докладывал мне. Нужно отдать должное М. В. Захарову, что он с присущей ему большой энергией и настойчивостью обеспечивал выполнение приказов. Мы работали дружно, с полным взаимным доверием»[127].

«Сталинград на Днепре», как прозвали Корсунь-Шевченковскую операцию, завершился окружением и разгромом 10 немецких дивизий, кроме того, было нанесено поражение еще 15 дивизиям, действовавшим против внешнего фронта окружения. Войска двух Украинских фронтов окончательно отбросили противника от Днепра, были созданы благоприятные условия для дальнейшего наступления на Правобережной Украине.

…Когда 24 июня 1945 г. участники Парада Победы собрались в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца, к Захарову, загадочно улыбаясь, подошел маршал Малиновский.

– Вы, Матвей Васильевич, помнится, говорили, что участвовали в разработке девятнадцати фронтовых операций. Не хотите ли для ровного счета заняться двадцатой?

– А что, разве – уже? – спросил Захаров.

– Уже. И с вами говорит командующий Забайкальским фронтом, позарез нуждающийся в начальнике штаба.

– Решено. Считайте меня мобилизованным, – услышал Малиновский в ответ.

Уже первое знакомство с театром военных действий, где предстояло сразиться с японцами, показало, насколько отличен он от европейского. Огромные пространства, климат, ландшафт – все было особенным. Войскам фронта предстояло преодолеть Большой Хинганский хребет и нанести удар главными силами в общем направлении на Чанчунь и Мукден. А затем, взаимодействуя с 1-м Дальневосточным фронтом маршала К. А. Мерецкова, который наступал из Приморья, окружить Квантунскую армию, расчленить ее и разгромить по частям. Но перед тем как подойти к горам, войска должны были преодолеть безводную пустыню.

По воспоминаниям генерала А. Д. Цирлина, начальника инженерных войск фронта, с прибытием на Дальний Восток Захаров и его штаб сразу же занялись тщательным изучением театра, его дорожной сети, гидрографии. Огромных усилий потребовали подсчеты суточного расхода воды на человека и на каждую единицу техники. Были установлены строгие нормы расхода, организовано создание запасов воды, что позднее позволило без задержки преодолеть пустыню Гоби и подойти к Большому Хингану.

На этом этапе операции (она получила название Хингано-Мукденская) для врага был заготовлен очень неприятный сюрприз. Захарову удалось обосновать перед командующим такое решение, которое предусматривало наступление в первом эшелоне не чего-нибудь, а танковой армии. И это в горных условиях! Мощь удара и темпы наступления войск неизмеримо выросли. 6-я гвардейская танковая армия стремительно преодолела хребет и вышла в центральные районы Маньчжурии. К 18–19 августа войска фронта продвинулись на глубину до 800 км, вступив в центральные районы Северо-Восточного Китая. К началу сентября Квантунская армия была разгромлена.

Генерал армии С. М. Штеменко, опытнейший генштабист, так резюмировал деятельность Матвея Васильевича: «М. В. Захаров на протяжении всей войны пользовался репутацией самого опытного из начальников фронтовых штабов. И это вполне закономерно. Ведь Матвей Васильевич… прошел как по ступенькам почти все командные и штабные должности, начиная с самого низа… Живая связь с войсками постоянно питала творческую мысль М. В. Захарова»[128].

После войны талантливый руководитель высших штабов, интеллектуал возглавил Военную академию Генерального штаба. Матвей Васильевич не видел задачи более важной, нежели всестороннее изучение и обобщение опыта минувших сражений. И тон здесь задавал сам, подготовив ряд научных трудов – «Операция на окружение», «Тактика высших соединений», «О научном подходе к руководству войсками», «Генеральный штаб в предвоенные годы». Под его руководством были также созданы крупные историко-теоретические труды – «Будапешт, Вена, Прага», «Освобождение Юго-Восточной и Центральной Европы войсками 2-го и 3-го Украинских фронтов (1944–1945)», «Финал» (о войне с Японией).

Он жестко стоял на страже интересов военной науки. Когда в 1960 г. Н. С. Хрущев принял решение о фактическом упразднении Академии Генерального штаба путем реорганизации ее в оперативный факультет Военной академии имени М. В. Фрунзе, одним из главных оппонентов взбалмошного первого секретаря ЦК КПСС выступил маршал Захаров. И уже в следующем, 1961 г. Совет министров СССР принял постановление о сохранении Академии Генерального штаба в Вооруженных силах. Здравый смысл победил.

К этому времени Матвей Васильевич уже занимал пост начальника Генерального штаба. Столь высокое назначение он получил, пройдя перед этим ряд важнейших служебных ступеней: начальника ГРУ – заместителя начальника Генерального штаба (с января 1949 г.), главного инспектора Советской армии (с июня 1952 г.), командующего войсками Ленинградского военного округа, а затем Группой советских войск в Германии. 8 мая 1959 г. ему было присвоено воинское звание «Маршал Советского Союза».

Так случилось, что Матвей Васильевич выполнял многосложные обязанности начальника Генштаба – первого заместителя министра обороны СССР (министром с 1957 г. был маршал Малиновский) дважды: с апреля 1960 г. по март 1963 г. и с ноября 1964 г. по сентябрь 1971 г. Сменивший его в 1963 г. по инициативе Хрущева Маршал Советского Союза Бирюзов трагически погиб в октябре следующего года. Через несколько дней после этого на пост первого секретаря ЦК КПСС пришел Л. И. Брежнев. И в верхах посчитали необходимым вернуть Захарова к руководству Генштабом: более достойной фигуры просто не было.

Матвей Васильевич Захаров – дважды Герой Советского Союза (8 сентября 1945 г., 22 сентября 1971 г.), награжден пятью орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, четырьмя орденами Красного Знамени, двумя орденами Суворова I степени, двумя орденами Кутузова I степени, орденом Богдана Хмельницкого I степени, орденом Красной Звезды, почетным оружием с золотым изображением Государственного герба СССР.

Осенью 1935 г. Балтийский флот проводил большие учения. За их ходом с борта флагмана флота линкора «Марат» наблюдал нарком обороны маршал К. Е. Ворошилов. По плану учений подводная лодка «Б-3» должна была перехватить линкор, поднырнув под него для атаки с другого борта. Как на грех, именно в момент этого рискованного маневра наркому вздумалось вмешаться в управление и приказать резко изменить курс. В результате подлодка попала под винты линкора и затонула. По всем канонам морской службы вина за случившееся лежала на командире «Марата», ибо только он отвечает за курс и судьбу корабля, независимо от попыток любого должностного лица, включая старшего начальника, взять управление на себя.

Но всю ответственность принял на себя начальник штаба флота И. С. Исаков, посчитавший, что как разработчик плана учения он должен был предусмотреть все возможные предпосылки катастрофы, в том числе и попытку присутствующего на борту высокопоставленного лица вмешаться в полномочия командира корабля. И коль не продумал мер защиты от некомпетентных действий, кивать не на кого, должен отвечать сам.

Профессиональные моряки по достоинству оценили этот поступок, потому что хорошо знали: в нем не было ничего экстравагантного, показушного. Такое взыскательное отношение к себе для Ивана Степановича давно стало жизненным принципом. Хотя подчас он тем самым ставил свой служебный рост под угрозу. Вот и в тот раз с должности начальника штаба флота Исакова сняли и вернули на преподавательскую работу в Военно-морскую академию, к слову, вопреки всякой логике носившую имя Ворошилова.

У самого же наркома и «первого красного офицера» не хватило благородства, чтобы признать хотя бы долю собственной вины в происшедшем. Как же ярко та тяжелейшая катастрофа, сопровождавшаяся гибелью людей, высветила два типа людей, два различных понимания служебного долга!

История русского, а потом и советского флота знает немало примеров, когда превосходными моряками становились люди, не то что канатами, но и тонкими линьками с морем до того никак не связанные, происходившие из сухопутной глубинки. Ф. Ф. Ушаков родился на Ярославщине, П. С. Нахимов – в Смоленской губернии, А. Г. Головко – в Кабардино-Балкарии, Г. И. Левченко – на Житомирщине, И. С. Юмашев – в Тбилиси. Таким был и Иван (Ованес) Исаков. Он родился в горном армянском селении Аджикент, близ Карса в семье техника-строителя шоссейных и железных дорог Тер-Исаакяна. Иван Степанович рано потерял отца, оставившего ему русифицированную фамилию «Исаков» с ударением на последнем слоге.

Жизненный путь будущего адмирала определился рано. Окончив в Тифлисе реальное училище, Исаков летом 1913 г. приехал в Санкт-Петербург, чтобы поступить в Морской кадетский корпус. Отчего такой выбор? К этому времени Иван, воспитывавшийся в доме своего дяди по матери, проглотил большую часть домашней библиотеки морской литературы и буквально бредил дальними походами.

Увы, Исакову аукнулось отсутствие каких-либо связей с морским ведомством, как и не дворянское происхождение. Получив отказ в Морском корпусе, он поступил в технологический институт. Но мечту связать себя с морем не оставил, терпеливо ждал своего часа.

Этот час приблизила Первая мировая война, потребовавшая для флота так много специалистов, что выпускников Морского корпуса не хватало. Были срочно открыты Отдельные гардемаринские классы, куда Исаков и определился на учебу. До самой весны 1917 г. он осваивал флотские науки, причем проявил себя как один из наиболее успевающих, войдя в десятку лучших выпускников. С некоторым запозданием из-за революционных событий Февраля Иван Степанович был произведен в мичманы и направлен на эсминец «Изяслав». В качестве второго минного офицера он в сентябре 1917 г. принял боевое крещение при обороне Моонзунда от германского флота. Рушился политический режим, но оставалась Родина, за нее и воевали вчерашние царские моряки.

Весной 1918 г. мичману Исакову довелось стать участником знаменитого Ледового похода из Ревеля (Таллин) в Гельсингфорс (Хельсинки), а затем в Кронштадт. Позднее, вспоминая обстоятельства операции, Иван Степанович назвал ее «беспримерной». Изношенность корпусов и механизмов большинства кораблей, неукомплектованность команд, тяжелейшая ледовая обстановка – сильная подвижка в Финском заливе ледовых полей более чем полуметровой толщины и торошение льда, поднимавшегося до трех-четырех метров, острый недостаток ледоколов, а главное, невозможность ни на день, ни на час отложить начало перехода из-за приближения германской эскадры – все было против русских моряков. Но, несмотря на все препятствия, большая часть флота была спасена.

Удалось не допустить захвата кайзеровской Германией 236 кораблей и транспортов (из 350), ставших основой советского флота и не только на Балтике. Кадры балтийцев и материальная часть, сбереженная от немцев, позволили сформировать Ладожскую, Онежскую, Волжскую, Каспийскую – всего около 20 военных флотилий на морях, озерах и реках, которые во взаимодействии с частями Красной армии успешно воевали с военными формированиями Белого движения и поддерживавших его иностранных государств.

Не было цены флотским кадрам, прошедшим жестокую школу боев с германцами в годину Первой мировой войны, которую современники недаром звали Второй Отечественной. «Моонзунд и Ледовый поход выковывали замечательных людей», – по праву считал Иван Степанович[129]. Из числа участников похода в крупных руководителей советского ВМФ, кроме Исакова, выросли адмирал Г. И. Левченко (в дни похода артиллерийский унтер-офицер эсминца «Забияка»), вице-адмирал Ю. Ф. Ралль (командир миноносца «Подвижный»), вице-адмирал Г. А. Степанов (флагманский минный офицер штаба дивизии сторожевых судов), контр-адмирал Е. Е. Шведе (старший штурман линкора «Севастополь»), контр-адмирал А. Д. Козлов (матрос крейсера «Олег») и другие.

Позднее Исаков служил на транспорте «Рига», сторожевом корабле «Кобчик». В ночь на 18 августа 1919 г. он, управляя сторожевиком, участвовал в знаменитом отражении налета английских торпедных катеров на Кронштадт. Уже в 60-е годы адмирал опубликовал о тех событиях большую и интересную статью «Кронштадтская “побудка”».

В 1920 г. вслед за эпицентром Гражданской войны на юг страны переместился и Исаков. С Балтики его перевели на Каспий, где назначили командиром эсминца «Деятельный» и одновременно флагманским специалистом по тралению и заграждению. На минном заграждении, поставленном под его руководством, на астраханском рейде подорвался вспомогательный крейсер белых «Князь Пожарский». Здесь же Исаков участвовал во взятии Каспийской флотилией иранского порта Энзели, куда белые угнали из Астрахани и Баку около двух десятков кораблей и вспомогательных судов.

На короткое время вновь вернувшись на Балтику, Иван Степанович очищал акваторию Финского залива от мин, командовал хорошо знакомым «Изяславом». А затем его путь вновь пролег на юг, на сей раз на Черное море. В Батуми он стал начальником Южного района службы наблюдения и связи. Несмотря на молодость, завоевал прекрасную репутацию. Одна из его аттестаций гласила: «Очень энергичен и способен. Для выполнения ударных задач, как военного характера, так и работ, незаменим, работой заинтересовывается и выполняет поручения прекрасно»[130].

Начальник оперативного отдела штаба Морских сил Черного моря будущий контр-адмирал В. П. Боголепов, увидев, как спорится дело у Исакова, и оценив уровень его морской выучки, настоял на переводе перспективного специалиста в Севастополь. За несколько последующих лет Иван Степанович вырос до заместителя начальника штаба Морских сил Черного моря, окончил Курсы усовершенствования высшего начсостава при Военно-морской академии. Одно время он, правда, не считал штабную работу своей, рвался на командирский мостик, стремился как можно больше плавать.

Но, как оказалось, карьера уже окончательно определилась. На его доклад о состоянии береговой обороны Черного и Азовского морей на одном из заседаний Реввоенсовета страны в 1929 г. обратил внимание начальник Штаба РККА будущий Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников. Да и трудно было не обратить: Исаков вместе с членами специально назначенной для этой цели комиссии в течение двух месяцев не только обошел на судне и по суше все берега обоих морей от Риони до Днестра, но и самым тщательным образом проанализировал и обобщил полученный материал. Доклад отличался тщательным отбором фактов, убедительностью выводов и – несмотря на невысокое служебное положение Исакова на фоне других участников заседания РВС – прямотой и принципиальностью. Вступив в традиционную для отечественного флота дискуссию, что строить: корабли или базы, он призвал не противопоставлять друг другу эти два направления. Флот надо строить, на что уйдет десятилетие. Берег надо защищать сейчас и всегда, чтобы не оставить корабли без баз. Через десять с небольшим лет война подтвердила разумность такого подхода: столь долго отстаивать морские крепости с воды защитники Одессы и Севастополя не смогли бы, не будь прочной обороны с суши.

Пока же Исаков не счел возможным отказаться от предложения Б. М. Шапошникова и получил назначение в Оперативное управление Штаба РККА, которым руководил крупный военный теоретик В. К. Триандафиллов. Здесь Иван Степанович постигал секреты штабной службы и одновременно все активнее втягивался в научную работу. Закономерным стал его переход в 1932 г. в Военно-морскую академию на должность старшего преподавателя кафедры стратегии и оперативного искусства. Всего за год работы он подготовил курс лекций «Десантная операция», опубликованный в качестве учебника, и монографию «Операции подводных лодок» (совместно с А. П. Александровым и В. А. Белли).

А обоснованность еще одной своей публикации «Беломорско-Балтийская водная магистраль», в которой раскрывались возможности Беломорканала для маневра силами флота между морскими театрами, ему почти сразу же пришлось доказывать на практике. В 1933 г. Исаков успешно руководил двумя проводками боевых кораблей из Балтики в Мурманск для вновь создаваемого Северного флота. Успешное выполнение задания было увенчано награждением орденом Красной Звезды и назначением начальником штаба Морских сил Балтийского моря (так до 1935 г. назывался Балтийский флот). В 39 лет!

Служба спорилась. Но из-за катастрофы подводной лодки «Б-3», о которой шла речь вначале, Исакова сняли с должности и вернули в Военно-морскую академию. Через непродолжительное время он возглавил кафедру стратегии и оперативного искусства, защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата военно-морских наук.

В январе 1937 г. Иван Степанович вновь возвращен на Балтфлот, теперь уже в качестве начальника штаба с присвоением воинского звания «флагман 2-го ранга». Далее последовал бурный служебный рост, факторами которого были не только одаренность, обширные знания и огромная работоспособность – их у моряка до последней капли, как характеризовал Ивана Степановича его друг известный летчик В. К. Коккинаки, было, что называется, не отнять.

Всего через семь месяцев Исаков стал командующим КБФ, а в январе следующего 1938 г. – заместителем наркома Военно-морского флота. Он вошел в состав Главного военного совета ВМФ, стал флагманом 1-го ранга, был награжден орденом Ленина (в связи с 20-летием РККА и ВМФ и за выдающиеся успехи в боевой, политической и технической подготовке кораблей, частей и подразделений ВМФ), его избрали депутатом Верховного Совета СССР. Наконец, в апреле 1939 г. получившего звание «флагман флота 2-го ранга» Исакова назначили первым заместителем наркома ВМФ, каковым в этот же момент стал Н. Г. Кузнецов. Состоялось фактическое приобщение флотоводца к высшей военно-морской элите страны.

Исакову поручают несколько ответственных правительственных заданий. Зимой – весной 1939 г. во главе представительной делегации он изучал в США опыт военного судостроения. Осенью того же года предметом его забот стали переговоры об аренде портов для базирования сил КБФ с правительствами Эстонии и Латвии: в соответствии с секретным протоколом к пакту Молотова – Риббентропа эти прибалтийские государства (а чуть позднее и Литва) отошли к сфере влияния Советского Союза, и И. В. Сталин посчитал необходимым разместить на их территории войска Красной армии и силы флота. Когда в конце сентября 1939 г. кораблям Балтфлота было предоставлено право базироваться в Таллине, Либаве (Лиепае) и Виндаве (Вентспилсе), флагман флота 2-го ранга Исаков занимался переводом кораблей в новые базы. Чтобы прикрывать места базирования, советское руководство добилось права размещать авиацию и строить береговые батареи также на островах Моонзундского архипелага Эзель (Сарема) и Даго (Хиума). Как и за двадцать лет до этого, русские моряки готовили здесь рубежи обороны родных берегов от германского флота.

С началом советско-финляндской войны Исаков координировал действия Балтфлота с Северо-Западным фронтом в Финском заливе и Ладожском озере. Ему довелось непосредственно участвовать в боевых действиях, когда линкор «Марат» выходил для обстрела неприятельских батарей на острове Биорке.

Воевать с врагом было привычно. Не менее, если не более тяжело пришлось одному из руководителей флота в выстраивании взаимоотношений с иными высокопоставленными, но демонстрировавшими вопиющую некомпетентность функционерами. Они рассчитывали на немедленные успехи, а война затягивалась. Как-то Исакова вызвали в Смольный к члену Политбюро ЦК ВКП(б) А. А. Жданову и настоятельно «рекомендовали» послать в Ботнический залив подводные лодки типа «М». С трудом удалось убедить собеседника в том, что для выполнения таких задач радиус «малюток» явно недостаточен.

Управлять силами флота пытались и заместители наркома обороны Л. З. Мехлис и Г. И. Кулик, представлявшие московское руководство в штабе Ленинградского военного округа. Убедившие Сталина в том, что Финляндию удастся в считанные недели, если не дни принудить к капитуляции силами одного лишь ЛВО, они стали предъявлять необоснованные претензии к флоту, когда кампания на суше затянулась. Чтобы избавить подчиненных от некомпетентного вмешательства со стороны московских эмиссаров, принужден был лично вмешаться нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов.

1940 год стал для Ивана Степановича новой ступенькой профессионального роста. В июне ему было присвоено только что введенное воинское звание «адмирал». А в октябре он стал начальником Главного морского штаба, сменив на этом посту адмирала Л. М. Галлера. Сделано это было по прямой рекомендации И. В. Сталина, заметившего в разговоре с наркомом ВМФ: «Галлер – хороший исполнитель, но недостаточно волевой человек, да и оперативно Исаков подготовлен, пожалуй, лучше».

«К тому времени, – писал, вспоминая этот разговор, Н. Г. Кузнецов, – я уже достаточно хорошо знал того и другого… Исаков отличался более высокой теоретической подготовкой и большими волевыми качествами. У меня и самого сложилось мнение, что И. С. Исаков в качестве начальника Главного морского штаба был бы на своем месте»[131]. По наблюдениям наркома, Иван Степанович назначением остался доволен, новая должность больше соответствовала его активной натуре.

Накануне Великой Отечественной войны адмиралом было много сделано для выработки единства мышления и взглядов командного состава в вопросах боевого использования сил флота. Еще в 1937 г. был издан новый временный «Боевой устав Морских Сил РККА 1937 г.» (БУ МС-37), в разработке которого активное участие принимал Иван Степанович. Документ, по мнению бывшего начальника Главного штаба ВМФ СССР адмирала флота Н. Д. Сергеева, «содержал принципиально новые по тому времени положения военно-морского искусства в области тактики, которые отвечали взглядам на характер вооруженной борьбы на море и боевое предназначение сил флота… Устав рекомендовал решать задачи на принципе взаимодействия разнородных сил, массирования сил для ударов, внезапности и наиболее полного использования огневой мощи и подвижности участвовавших в бою группировок»[132].

Начавшаяся Вторая мировая война еще более актуализировала необходимость углубленного изучения и учета опыта боевых действий на море. Начальник ГМШ шел здесь, как и полагалось по его высокой должности, в авангарде. Осенью 1940 г. в Ленинграде, а в декабре в Москве были проведены совещания с участием командующих флотами и флотилиями, членов военных советов, ответственных работников Наркомата ВМФ, профессорско-преподавательского состава Военно-морской академии и командиров ряда соединений, где очень ясно прослеживается роль Исакова как военного теоретика. Так, на декабрьском совещании он выступил с обстоятельным докладом «О характере современной войны и операций на море», в котором на основе глубокого анализа опыта боевых действий военно-морских сил в начавшейся мировой войне сделал важные выводы по вопросам их стратегического и оперативно-тактического применения. Причем не только отвлеченно, но и в преломлении к задачам отечественного ВМФ. Неоспорим его вклад и в разработку важнейшего руководящего документа оперативного масштаба, в котором воплотилась отечественная теория морских операций, – временного «Наставления по ведению морских операций» (НМО-40), изданного в конце 1940 г. и использовавшегося моряками всю войну.

Впервые у нас была создана стройная теория оперативного искусства ВМФ, основным содержанием которой являлись типовые морские операции, проводимые как самостоятельно, так и совместно с сухопутными войсками. И. С. Исаков не только активно участвовал в создании этой теории, но и многое сделал для ее освоения командным составом, для достижения единства в понимании командным составом задач оперативного использования сил флота.

С началом Великой Отечественной войны адмиралу Исакову было поручено дело, хорошо знакомое ему по войне с Финляндией 1939–1940 гг., а именно – координация действий сил флота с сухопутными войсками. Ивана Степановича почти невозможно было застать в Москве. Конечно, это не лучшим образом сказывалось на выполнении им своей основной обязанности – руководстве Главным морским штабом. Но в такое положение был поставлен, увы, не он один: И. В. Сталин, недостаточно хорошо представляя значение организующей и аналитической работы высших штабов и ошибочно считая их «канцелярией», с началом войны откомандировал на фронт многих руководителей также и Генерального штаба РККА, включая его начальника Г. К. Жукова.

В этом смысле отношение к флотским штабам со стороны собственного наркома было принципиально иным. «Лично я Главному морскому штабу, где собран коллектив высокообразованных специалистов, – писал Н. Г. Кузнецов, – старался придавать первостепенное значение, считал его “мозгом флота”».

При таком отношении и начальнику ГМШ Исакову работалось, конечно, куда более результативнее. Высокая требовательность наркома подкреплялась большим доверием с его стороны. «Мне всегда представлялось правильным, – продолжает адмирал Кузнецов, – начальника ГМШ считать первым заместителем наркома: он постоянно в курсе всех дел на флотах, и прежде всего тех, которые могут потребовать спешного и ответственного решения. Следовательно, ему и карты в руки. Это полностью подтвердила практика военных лет»[133].

Но Сталин считал, что в ГМШ вполне справятся без начальника, поэтому периодически откомандировывал Исакова на различные фронты и флоты. Первый и весьма длительный (до октября 1941 г.) выезд Иван Степанович совершил, как и два года назад, на северо-запад. В качестве заместителя главнокомандующего войсками северо-западного направления (существовало до 27 августа 1941 г.), а затем Ленинградского фронта он координировал действия Краснознаменного Балтийского флота, Ладожской и Чудской военных флотилий и сухопутных войск при обороне Прибалтики, а затем Ленинграда, сыграл заметную роль в создании Дороги жизни, в обороне Шлиссельбурга. Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, вспоминая о днях своего командования Ленинградским фронтом (сентябрь – октябрь 1941 г.), писал: «Моим заместителем по Военно-морским силам был адмирал Иван Степанович Исаков. Я глубоко убежден, что он был одним из выдающихся и талантливых военачальников Военно-морского флота Советского Союза. Вместе с командующим Балтийским флотом он формировал бригады морской пехоты для усиления Ленинградского фронта. Адмирал И. С. Исаков и командующий артиллерией генерал В. П. Свиридов в течение рекордно короткого срока организовали взаимодействие артиллерии армии и флота, особенно хорошо продумав методы ведения огня с контрбатарейной целью»[134].

Вернувшись ненадолго в Москву, Исаков отправился на юг для участия в подготовке десантной операции на Керченский полуостров. А когда нападением на американскую базу Пёрл-Харбор в декабре 1941 г. Япония развязала войну на Тихом океане, Ставка ВГК спешно направила начальника ГМШ на Дальний Восток, чтобы проверить боеготовность Тихоокеанского флота и исключить возможность повторения разгрома, который учинила нашим союзникам авиация микадо.

Здесь, на ТОФе, Исакову наверняка припомнился разговор с И. В. Сталиным, о котором адмирал незадолго до своей кончины поведал К. М. Симонову. На одном из ужинов в середине 30-х годов, которыми всегда завершались приемы в Кремле участников первомайских парадов, с одобрения вождя и при поощрении тамады А. А. Жданова было произнесено немало тостов. Исаков, хотя к алкоголю относился сдержанно, на сей раз, по его собственному признанию, «вдруг почему-то очень крепко выпил». И понимая это, старался держаться так, чтобы не привлекать к себе внимания. Но Жданов по подсказке Сталина предложил тост за Исакова, и тому ничего не оставалось, как встать и подойти к столу президиума. Рядом висела карта Дальневосточного театра, она и натолкнула на мысль тут же доказать вождю, что пока не будет возвращен Южный Сахалин, отошедший к Японии после войны 1904–1905 гг., Тихоокеанский флот, который активно создавался в те годы, из-за отсутствия свободного выхода в открытый океан будет находиться, словно в мышеловке. Надо, мол, решать вопрос «по-другому».

«Он выслушал меня довольно спокойно, – вспоминал адмирал, – а потом сказал:

– Подождите, будет вам Южный Сахалин!

Но я это воспринял как шутку и снова стал убеждать его с пьяным упорством… Тогда он подозвал людей, да, собственно, их и звать не надо было, все столпились вокруг нас, и сказал:

– Вот, понимаете, требует от меня Исаков, чтобы мы обладали Южным Сахалином. Я ему отвечаю, что будем обладать, а он не верит мне…»[135]

Но до сентября 1945 г., когда победа над Японией позволила устранить ситуацию «мышеловки», было еще очень далеко. Находясь во Владивостоке, Иван Степанович хорошо понимал, что эпицентр войны находится не на Тихом океане. Хотя, конечно, еще не знал, что в наступавшем 1942 г. судьба советско-германского противоборства будет решаться в большой излучине Дона, на Волге и в предгорьях Кавказа. Как не знал, что ему предстоит сыграть свою роль в этих событиях и что тогда же будет предопределена его собственная судьба.

В апреле Исаков покинул Москву вновь для координации действий сил флота с сухопутными войсками. На сей раз он стал заместителем маршала С. М. Буденного – главнокомандующего войсками северо-кавказского направления. Задач было выше «ватерлинии» – оборона Севастополя, силами Черноморского флота, Азовской флотилии и Керченской военно-морской базы содействие войскам Крымского фронта на Керченском полуострове и Закавказского фронта – на Черноморском побережье Кавказа.

Ситуация резко ухудшилась в мае после катастрофы Крымского фронта, который имел значительное преимущество перед 11-й армией фельдмаршала Э. Манштейна, но был разгромлен за десять дней[136]. С потерей Керченского полуострова была решена участь и так упорно оборонявшегося Севастополя. Наши войска оставили Крым, после чего усилия советского командования сконцентрировались на удержании Кавказа.

Вместо упраздненного северо-кавказского направления был создан Закавказский фронт. На Исакова, освобожденного от должности заместителя наркома ВМФ, возложили обязанности заместителя командующего фронтом. «Организаторский талант Ивана Степановича в ту пору был направлен на объединение усилий сухопутных войск и военно-морских сил, действующих в Севастополе, на Керченском полуострове и на Кавказском побережье», – писал, раскрывая суть задач, стоявших перед адмиралом, Маршал Советского Союза И. X. Баграмян[137].

В горах, при поездке 4 октября 1942 г. на передовые позиции фронта постигла Исакова большая беда – тяжелейшее ранение. В его собственноручном описании происшедшего легко различимы и суть многообразных обязанностей заместителя командующего фронтом, и редкая стойкость адмирала перед лицом испытаний, и даже не изменившая ему способность к горькому юмору. «Ранен авиабомбой на перевале Гойтх, когда в октябре 1942 г. немцы его преодолели – уже катились к Туапсе, – вспоминал адмирал. – Комфронта Тюленев И. В. помчался сам затыкать прорыв. Я перебрасывал на тральщиках армянскую дивизию из Поти в Туапсе. Но, видя остроту момента, что к перевалу брошена морпехота, что ведет огонь 180 м/м ж[елезно]-дор[орожная] батарея ЧФ (ирония судьбы – она была “противодесантной”, защищая Туапсе с моря), я счел невозможным остаться на берегу и помчался за комфронта. В момент налета Ю-87 (с сиренами) в ущелье, видя, что все не знают, что делать, стал укладывать начальство в кюветы и кусты. Замешкался и остался открытым – один. Один и пострадал – размозжением бедра… Еле успели вывезти на грузовике. На операционный стол попал через двое суток, когда началась гангрена. Еле отходили. Живу во второй раз…»[138]

У Исакова, с большим опозданием доставленного из Туапсе в Сочи, из-за газовой гангрены пришлось ампутировать ногу. Когда флотоводец находился буквально между жизнью и смертью, в госпиталь доставили телеграмму из Ставки за подписью Сталина и Кузнецова: «Не теряйте мужества, крепитесь. По мнению врачей, Вы можете выздороветь… В случае трагического исхода лучший эсминец Черноморского флота будет назван “Адмирал Исаков”. Желаем здоровья»[139].

Он мужественно перенес все страдания. Все сыграло свою роль: и жизненные ресурсы организма, и воля к выздоровлению, и сталинская телеграмма. Еще зимой, находясь на постельном режиме, адмирал начал работать, взявшись за обобщение опыта продолжавшейся войны. Фактически став инвалидом, жестоко страдая от фантомных болей, «моряк до последней капли» не сдавался. И уже в мае 1943 г. вернулся в Москву. А всего лишь через год увидела свет написанная им книга «Военно-морской флот в Великой Отечественной войне».

31 мая 1944 г. И. С. Исаков стал адмиралом флота. Чуть позже его наградили орденом Ушакова I степени за умелое и мужественное руководство боевыми операциями и за достигнутые в результате этих операций успехи в боях с немецкими захватчиками. Вторично высшего флотоводческого ордена Иван Степанович удостоился в 1945 г. в ознаменование Победы над Германией.

Преодолевая последствия тяжелейшего ранения, Исаков рвался к все более активной деятельности. В 1944–1945 гг. он работал в составе правительственной комиссии по подготовке условий капитуляции Германии. А в феврале 1946 г. его вновь назначили начальником Главного штаба – заместителем главкома ВМС. Без личного вмешательства И. В. Сталина такие вопросы не решались.

И все же Иван Степанович отвергал какие бы то ни было предположения, будто вождь как-то по-особому благоволил к нему. «Что касается его “особой любви” ко мне или Кузнецову, – говорил адмирал писателю Леониду Гурунцу, – это заблуждение. Любой из нас мог стать жертвой, допусти в обращении с ним хотя бы малейшую оплошность. Мы с Кузнецовым в обращении со Сталиным были крайне осторожны и предусмотрительны»[140].

Вторично став начальником Главного штаба, Исаков трудился как привык – усидчиво, напряженно. Но силы были уже не те. Поэтому через год ему предложили должность заместителя главнокомандующего ВМС по изучению и использованию опыта войны – место, более подходящее для человека с ограниченной подвижностью и необходимостью время от времени ложиться в госпиталь. В феврале 1950 г. по состоянию здоровья Исаков и вовсе был вынужден уйти в отставку.

Он отошел от службы, но его научная и общественная деятельность стала, пожалуй, даже более интенсивной, чем раньше. Длительное время Иван Степанович был ответственным редактором, а с 1955 г. и вплоть до кончины – членом редколлегии «Морского атласа». Именно за участие в создание 1-го тома этого капитального труда он был удостоен Сталинской премии первой степени. И недаром: впервые в мире в географической науке появился атлас, содержавший развернутое и взаимосвязанное представление обо всем комплексе проблем географии Мирового океана, ставший ценнейшим справочным руководством по военно-морской географии, навигации и океанологии.

В мае 1958 г. научное сообщество страны отметило деятельность Исакова по развитию военно-морской науки, океанологии, географии и картографии избранием его в члены-корреспонденты АН СССР.

В 1954–1955 гг. обширные знания Исакова были востребованы в Министерстве морского флота СССР, где он стал трудиться заместителем министра, председателем Технического совета ММФ. В марте 1955 г. в дни, когда страна готовилась торжественно отметить 10-летие Великой Победы, флотоводцу было присвоено высшее воинское звание «Адмирал Флота Советского Союза».

1 февраля 1956 г. Иван Степанович вновь был определен в кадры ВМФ. До апреля 1958 г. исполнял должность научного консультанта при министре обороны СССР по вопросам военной науки, а затем перешел в группу генеральных инспекторов МО, где посильно трудился вплоть до самой кончины в 1967 г.

Его многолетнюю службу увенчали большие награды – звание Героя Советского Союза (7 мая 1965 г.), шесть орденов Ленина, три ордена Красного Знамени, два ордена Ушакова I степени, ордена Отечественной войны I степени и Красной Звезды.

Как и о всяком незаурядном человеке, отзывы современников об адмирале разнятся. В своих воспоминаниях Н. Г. Кузнецов, которому принадлежат, может быть, наиболее авторитетные оценки, отдал должное высокой культуре, энергии, трудолюбию своего многолетнего заместителя, «он очень много сделал для советского флота». В то же время в посмертной книге мемуаров «Крутые повороты» Николай Герасимович не стал скрывать, что «довольно честолюбивый» Исаков, помогая ему как наркому, «требовал за это платы и при случае мог подставить ногу»[141]. В 1946 г., вспоминал Николай Герасимович, Сталин разговаривал с ним в присутствии Исакова и указал на последнего как «настроенного властолюбиво против меня».

В литературе можно прочитать о болезненном самолюбии и нетерпимости Исакова к какой-либо критике его взглядов, о том, что благоволил он только к тем, кто заранее признавал его правоту и лидерство[142]. Наверное, такие факты имели место. Но известны и примеры обратного свойства. Умел Исаков (по крайней мере, на закате тяжелой, наполненной физическими страданиями, каких и врагу не пожелаешь, жизни) признать правоту собеседника, а главное – не утратил способности к сопереживанию, к активной поддержке людей, в этом нуждавшихся.

Благодаря писателю-маринисту Александру Крону известно, например, какое деятельное участие принял Иван Степанович в судьбе подводника № 1, как называли А. И. Маринеско. Имя моряка в конце войны прогремело не только над Балтикой: 30 января 1945 г. его подводная лодка «С-13» в сложных условиях ночи и жестокого шторма потопила немецкий лайнер «Вильгельм Густлов» с несколькими тысячами подводников на борту, их хватило бы для укомплектования экипажей 70 (!) подводных лодок.

Оговоримся, в кругах моряков известно было не только о героических делах Маринеско, но и о тех срывах, которые он допускал на берегу. Политорганы не дали хода представлению командира «С-13» к званию Героя Советского Союза, сразу после войны Александр Иванович был уволен в запас, а в 1949 г. даже попал в заключение по сфабрикованному делу. Выйдя на свободу, работал в военно-морском училище столяром. Навалилась тяжелая болезнь – рак пищевода. На мизерную пенсию не прожить. Нужно было, чтобы в судьбу Маринеско вмешался человек, способный не только оценить его подвиг, но и разобраться в его личности. И конечно, серьезно помочь. Крон посчитал таковым Исакова – и потом не пожалел, обратившись к нему.

– Не скрою от вас, что я плохо отношусь к Маринеско, – сказал при первой встрече адмирал. – Я старый служака, и всякая распущенность мне ненавистна. Но я готов вас слушать.

Он действительно внимательно выслушал собеседника и поверил ему, а не «делу», которое в свое время завели на Маринеско в парткомиссии. А потом вплоть до самой кончины Александра Ивановича, используя свой авторитет носителя высшего воинского звания, крупного ученого и общественного деятеля, Исаков помогал подводнику материально, добывал нужные лекарства, хлопотал о персональной пенсии для него, дружески переписывался с ним, поддерживая волю к сопротивлению смертельной болезни[143].

Он-то сам очень хорошо представлял себе, что значит каждый час, каждую минуту подавлять в себе мучительную боль.

Победы Ивана Степановича на полях сражений побудили некоторых историков назвать его военным гением. А ведь его начальные шаги в армии вовсе не предвещали блистательной полководческой карьеры. Вступив в Красную армию в августе 1918 г., он всю Гражданскую войну прошел комиссаром: сначала – уездного военного комиссариата Северного края, затем бронепоезда, бригады, дивизии. Не исключено, что со временем Красная армия приобрела бы в его лице крупного политического работника, но то, что потеряла бы при этом уникального полководца, это точно.

Не отказать в наблюдательности наркому обороны К. Е. Ворошилову, а в дни описываемых событий – 1925 г. – командующему войсками Московского военного округа, заявившему при встрече с военным комиссаром и начальником политотдела 17-й стрелковой дивизии:

– Вы, товарищ Конев, по нашим наблюдениям, комиссар с командирской жилкой. Это счастливое сочетание…

И предложил ему перейти с политической на командную работу.

Эту жилку Иван Степанович, безусловно, ощущал сам, поэтому долго уговаривать себя не заставил. В июле 1926 г. он был назначен командиром-военкомом полка. Новому делу отдался со всей страстью. На следующий год в его аттестации отмечалось, что Конев – «инициативный, энергичный и решительный командир. Общий и военный кругозор достаточен».

Похожие характеристики прозвучали и в аттестации, подготовленной через десятилетие, когда за плечами остались командование стрелковой дивизией и учеба в Военной академии им. М. В. Фрунзе: «Командуя дивизией, имеет большие достижения, особенно на маневрах 1936 года. По характеру твердый и настойчивый».

С сентября 1937 г. Конев – командир 57-го особого стрелкового корпуса, командующий армией, командующий войсками Забайкальского, Северо-Кавказского (по июнь 1941 г.) военных округов.

Много позднее Иван Степанович предельно ясно изложил понимание того, как стать полноценным военачальником, способным командовать крупными соединениями и объединениями. Такового может создать только долгая военная школа, прохождение без перепрыгивания всех ее ступеней – основательное, связанное с устойчивой любовью к пребыванию в войсках, к действиям в поле, к непосредственному командованию. Без этого, по убеждению маршала, разносторонний человек с хорошим военным образованием, волевой и имеющий свой почерк действий на поле боя, не может родиться. Не покомандовав полком, дивизией, корпусом, трудно стать полноценным командующим фронтом[144].

Он знал, о чем говорил. Сам Иван Степанович прошел все эти ступени без исключения. А в годы Великой Отечественной войны последовательно командовал 19-й армией (июнь – август 1941 г.), войсками Западного (сентябрь – октябрь 1941 г.), Калининского (ноябрь 1941 г. – август 1942 г.), вновь Западного (по февраль 1943 г.), Северо-Западного (март – июнь 1943 г.), Степного (июнь 1943 г. – май 1944 г.) и 1-го Украинского (май 1944 г. – май 1945 г.) фронтов.

Ведомые им войска неизменно действовали на важнейших стратегических направлениях и отличились в Московской и Курской битвах, битве за Днепр, Кировоградской, Корсунь-Шевченковской, Уманско-Ботошанской, Львовско-Сандомирской, Висло-Одерской, Берлинской и Пражской операциях. Один лишь этот список говорит о полководце лучше любой аттестации.

Неудача не обошла стороной и его. В сентябре 1941 г. после Смоленского сражения Конев был назначен командующим войсками Западного фронта. 2 октября началось первое генеральное наступление фашистских войск на Москву. 4 октября генерал Конев доложил И. В. Сталину об обстановке на своем фронте, о прорыве обороны на участке Резервного фронта в районе Спас-Деменска, а также об угрозе выхода крупной группировки противника в тыл войскам 19, 16 и 20-й армий Западного фронта. «Сталин выслушал меня, – вспоминал Конев, – однако не принял никакого решения. Связь оборвалась, и дальнейший разговор прекратился…»

Тогда Иван Степанович позвонил начальнику Генштаба маршалу Б. М. Шапошникову и попросил доложить Ставке его просьбу об отводе войск, дабы уберечь их от окружения. Ответа из Москвы не было. А 7 октября, несмотря на то что наши войска стояли насмерть, противник сумел прорваться к Вязьме и окружить 19, 20, 24, 32-ю армии и группу генерала И. В. Болдина. По оценке нового командующего Западным фронтом Г. К. Жукова, это была настоящая катастрофа.

Разгневанный Сталин был готов отдать Конева под суд военного трибунала и уже прислал в штаб фронта комиссию во главе с В. М. Молотовым. Но Жуков сумел отговорить Верховного и настоял на назначении Конева своим заместителем, который руководил бы группой войск на отдаленном калининском направлении. Для Красной армии был таким образом спасен талантливый военачальник.

На новом месте генерал-полковник Конев не подвел. Активная оборона и контрудары войск правого крыла Западного фронта, организованные полководцем, сорвали намерения немцев окружить имевшиеся в районе Калинина силы, чтобы затем обойти Москву с севера. Во второй половине октября Ставка образовала здесь самостоятельный Калининский фронт, во главе которого был поставлен Иван Степанович.

Его полководческий почерк оттачивался шаг за шагом. Общеизвестны заслуги Конева в руководстве войсками в Курской битве. Действия соединений его Степного фронта позволили окончательно остановить наступление врага на южном фасе Курской дуги в полосе Воронежского фронта, а затем ускорить переход в решительное контрнаступление. Именно войска Степного фронта освободили Белгород, а затем Харьков, после чего на плечах командующего появились новенькие погоны генерала армии.

В каждом новом сражении все более отчетливо проявлялись оригинальность мышления, редкая интуиция, творческий подход Ивана Степановича к решению любой, даже кажущейся вполне стандартной, задачи. «Сталинградом на Днепре» вошла в историю Корсунь-Шевченковская операция, проведенная в январе – феврале 1944 г. силами двух фронтов – 1-го Украинского (командующий – генерал армии Н. Ф. Ватутин) и 2-го Украинского (командующий – генерал армии И. С. Конев).

«Операцию, – писал маршал И. Х. Баграмян, – готовили и осуществляли в сложнейших условиях необычно ранней весны и связанной с ней распутицы. Ивану Степановичу предстояло сосредоточить две общевойсковых, танковую и воздушную армии и немало средств усиления. Срок же на подготовку удара был отведен минимальный – всего пять суток. Ненастье почти полностью исключало возможность широко применять авиацию. Вдобавок раскисли грунтовые аэродромы.

Характерно, что Иван Степанович не жаловался на распутицу, он стремился превратить ее в свою союзницу. Во-первых, полагал он, Манштейн (командующий группой армий «Юг». – Ю.Р.) наверняка будет надеяться на передышку по случаю скверной сверх всякой меры погоды. Значит, необходимо форсировать подготовку к операции и вести ее в строжайшей скрытности: все перегруппировки совершать ночью, строго регулируя движение по скрупулезно определенным маршрутам и точному графику, оборудовать ложные районы сосредоточения танков и артиллерии, ложные огневые позиции, имитировать передвижение войск и техники на пассивных участках фронта. Во-вторых, Конев был убежден, что советские солдаты именно в самых неблагоприятных условиях проявят воинскую предприимчивость, инициативу, боевое творчество и боеспособность их будет выше, чем у врага, которого необычные условия всегда выбивали из колеи»[145]. И командующий не ошибся в расчетах: огромная масса вражеских войск – около 80 тысяч человек – была окружена.

Фельдмаршал Э. Манштейн предпринимал энергичные усилия, чтобы вырвать окруженных из котла. Необходимо сказать, что и в окружении группировка противника оставалась высокоманевренной, могла вести оборонительные и наступательные действия. В этой ситуации командующий фронтом должен был мгновенно реагировать на резкие и частые изменения обстановки, успевать наращивать усилия наступавших войск, заботиться о надежности внутреннего и внешнего фронтов окружения.

Немцы, пытаясь извне пробиться к окруженным, нанесли мощный танковый удар по 27-й армии фронта Ватутина. Войск здесь было немного, и существовала реальная угроза прорыва. Конев, еще накануне предвидя такой оборот дела, пошел на смелый шаг: перебросил 5-ю танковую армию на стык с соседом и даже частично в его полосу действий. В ночь на 12 февраля на КП фронта позвонил Верховный главнокомандующий и сообщил, что, по сведениям Ставки, окруженная группировка прорвала фронт 27-й армии и уходит к своим. На вопрос: «Вы знаете обстановку у вашего соседа?» Иван Степанович ответил: «Не беспокойтесь, товарищ Сталин. Окруженный противник не уйдет… Для обеспечения стыка с 1-м Украинским фронтом и чтобы загнать противника обратно в котел, в этот район выдвинуты 5-я гвардейская танковая армия Ротмистрова и 5-й гвардейский кавкорпус Селиванова». Верховный главнокомандующий одобрил инициативу Конева и, более того, возложил на него общее руководство всеми войсками на внутреннем фронте окружения, привлекавшимися для уничтожения противника.

Чтобы получить наиболее благоприятные возможности для руководства операцией, Иван Степанович вылетел на КП 4-й гвардейской армии. Пять дней шли ожесточеннейшие бои, достигнув кульминации в ночь на 17 февраля. С наступлением утра была массированно применена артиллерия. Танкисты генерала П. А. Ротмистрова громили неприятельские колонны, находившиеся на марше, а кавалеристы генерала А. С. Селиванова в лихих сабельных атаках уничтожали гитлеровцев, пытавшихся небольшими группами низинами просочиться через кольцо окружения.

В финале Корсунь-Шевченковской операции наиболее ярко проявилось умение Конева определить критический момент сражения. Подкрепленное настойчивостью и волей – оно и привело к победе. Итог оказался более чем впечатляющим: противник потерял свыше 55 тысяч солдат и офицеров убитыми, почти 20 тысяч пленными. Были созданы условия для полного освобождения Правобережной Украины. Соразмерной успеху оказалась и награда полководцу: 20 февраля 1944 г. Иван Степанович получил звание «Маршал Советского Союза», кстати, первым из командующих фронтами в годы войны.

Разрабатывая в июне 1944 г. план следующей, Львовско-Сандомирской операции, Конев предложил нанести два удара примерно равной силы на львовском и рава-русском направлениях. Несмотря на первоначальные резкие возражения со стороны Сталина, маршалу удалось отстоять свою позицию, а затем переплавить план в победу. На поле боя тонкий расчет Конева предстал во всей красе. Когда на рава-русском направлении войска 1-го Украинского фронта продвинулись гораздо дальше на запад, чем в районе Львова, он незамедлительно повернул часть сил, наступавших на Раву-Русскую, к юго-западу – в тыл оборонявшим Львов войскам противника. Такой маневр позволил куда быстрее, чем намечалось, разгромить противостоящую группировку врага. В дальнейшем наши войска, наступая на сандомирском направлении, форсировали Вислу и захватили важнейший плацдарм.

Львовско-Сандомирская операция – яркий, поучительный пример стратегической операции, проведенной силами одного фронта. Осуществляя ее, командующий 1-м Украинским фронтом проявил завидную прозорливость и выдержку. В июле – августе 1944 г. неоднократно возникали такие острые моменты, когда требовалось привлечь максимально возможные силы, но Конев упорно отклонял все предложения и просьбы еще до подхода к Висле ввести в дело главный резерв – 5-ю гвардейскую армию. Он предугадывал, что ее крайняя надобность возникнет после форсирования реки. Предвидение Ивана Степановича оправдалось полностью. Переправившиеся через Вислу советские войска подверглись контрудару очень мощной группировки противника. Лишь участие в борьбе за сандомирский плацдарм гвардейцев-танкистов позволило поредевшим в боях соединениям фронта сохранить сандомирский плацдарм. По завершении этой блестящей операции на груди Конева засияла первая «Золотая Звезда» Героя Советского Союза.

«У нашего командующего удивительная память. И особый дар видеть поле сражения, – считал, например, генерал армии И. Е. Петров, бывший в конце войны начальником штаба 1-го Украинского фронта. – Есть шахматисты, которые могут играть, не глядя на доску: вся доска, расположение фигур у них в уме. Так и он может представить себе расстановку частей, не глядя на карту. И даже точно сказать, что против них стоит и на какой местности… Со стороны можно подумать, что наш маршал как азартный игрок второпях бросает на стол все свои козыри. А вдруг неприятель контрударом залатает прорыв, и танки окажутся, как изволят выражаться наши враги, в мешке. Так это, может быть, и выглядит, если смотреть со стороны. Но мы-то, штабники, видим кулисы, мы знаем, что происходит за сценой до того, как поднимется занавес. Тут Иван Степанович работает, как бухгалтер… Только когда все рассчитано, расставлено, подвезено, тогда и отдается приказ о наступлении»[146].

Особенно любопытно не просто анализировать особенности полководческого почерка маршала Конева, но делать это в сравнении со стилем руководства войсками его товарищем и соперником – маршалом Г. К. Жуковым. Такую возможность представляет обзор их усилий в Берлинской операции.

Именно силами их фронтов – 1-го Белорусского (Жуков) и 1-го Украинского (Конев) – осуществлялось покорение немецкой столицы. На подступах к ней верховное командование вермахта сосредоточило крупнейшую группировку из четырех армий в составе не менее 90 дивизий – около 1 миллиона солдат и офицеров, 1500 танков и штурмовых орудий, 3300 боевых самолетов, 10,4 тысячи артиллерийских орудий и минометов. С востока, на направлении действий советских войск Берлин был прикрыт тремя мощными линиями обороны, первая из которых проходила по Зееловским высотам – естественному рубежу, имевшему крутые скаты и до предела насыщенному всевозможными долговременными инженерными сооружениями.

В конце марта для доклада о готовности к операции Жуков и Конев, только что получивший высший полководческий орден «Победа», были вызваны в Ставку. Естественно, им трудно было отрешиться от мысли, кто первый ворвется в Берлин. Нашим прославленным маршалам так же, как и простым смертным, не была чужда страсть к соперничеству. Тем более что к этому их побуждал сам Сталин.

По канонам военного искусства, ставя задачу подчиненным, начальник, помимо всего прочего, обязан назвать соседа справа и слева, а также указать линию разграничения, чтобы каждый ясно представлял себе обстановку и выполнял только свой маневр, не допускал как неприкрытых стыков с соседями, так и перемешивания боевых порядков. Но, поставив задачу 1-му Белорусскому фронту охватить Берлин с севера, а 1-му Украинскому – с юга, дабы замкнуть кольцо окружения западнее столицы рейха, Сталин пренебрег этим требованием. Почему, с какой целью?

В мемуарах на этот вопрос попытался дать ответ маршал Конев: «Ведя эту линию карандашом, Сталин вдруг оборвал ее на городе Люббен (60 км юго-восточнее Берлина. – Ю.Р.)… Разграничительная линия была оборвана примерно там, куда мы должны были выйти к третьему дню операции. Далее (очевидно, смотря по обстановке) молчаливо предполагалась возможность проявления инициативы со стороны командования фронтов… Был ли в этом обрыве разграничительной линии на Люббене негласный призыв к соревнованию фронтов? Допускаю такую возможность. Во всяком случае, не исключаю ее»[147].

Дальнейшие события лишь подтвердили правоту такого допущения. Поскольку 1-й Белорусский фронт не смог, как планировалось, уже в первый день (16 апреля) взломать главную полосу обороны противника, инициатива перешла к 1-му Украинскому. Противостоящая ему оборона немцев оказалась значительно слабее, поэтому войска здесь могли наступать быстрее. Конев в свойственном ему духе потребовал от подчиненных командующих 3-й и 4-й танковыми армиями генералов П. С. Рыбалко и Д. Д. Лелюшенко не ввязываться в затяжные бои, а решительно обходить вражеские опорные пункты: «Стремление только вперед. Наши войска должны быть в Берлине первыми, они это могут сделать и с честью выполнить приказ великого Сталина».

К утру 19 апреля, перемолов основные силы обороняющихся на Зееловских высотах, уже и войска маршала Жукова получили возможность стремительно рвануться к фашистской столице. Соперничество командующих перешло в новую фазу, борьба развернулась уже не за выигранные дни, а буквально за часы[148].

20 апреля в 19 часов 40 минут Конев отдал командующим танковыми армиями следующий приказ: «Войска маршала Жукова [находятся] в 10 км от восточной окраины Берлина. Приказываю обязательно сегодня ночью ворваться в Берлин первыми. Исполнение донести». В тот же день, но в 21 час 50 минут похожий приказ командующему 2-й гвардейской танковой армией генералу С. И. Богданову отдал уже Жуков.

Как не понять желание всех – от маршала до рядового солдата – быстрее добить врага в его логове! Но нездоровый дух конкуренции заставил даже многоопытного Жукова ставить подчиненным нереальные задачи. Ибо не только танкисты Богданова, но и весь 1-й Белорусский фронт в целом встретил на ближайших подступах к Берлину столь мощное сопротивление, что о вступлении даже в пригород говорить было преждевременно. Противостояние войскам Конева было слабее, поэтому именно из штаба 1-го Украинского фронта в Москву ушла первая телеграмма о вожделенном успехе, пусть пока и частичном. 22 апреля в 22 часа Сталину было доложено, что 3-я гвардейская танковая армия Рыбалко передовыми бригадами ворвалась в южную часть Берлина, ведет бои за Тельтов-канал и в центре района Ланквиц.

Перед соединениями обоих фронтов – 3-й гвардейской танковой армией (1-й Украинский) и 47-й общевойсковой армией (1-й Белорусский) – Москва поставила задачу соединиться в районе Бранденбурга, замкнув тем самым с запада кольцо окружения Берлина. Первыми городка достигли опять-таки подчиненные Конева, о чем было тут же доложено в Ставку. Азарт, охвативший командующего 1-м Украинским фронтом и подчиненных ему генералов, оказался настолько велик, что стал приносить уже вред.

Желая утвердить свое первенство – а как иначе объяснить последовавшие события? – танкисты генерала Рыбалко, форсировав Шпрее, оказались в тылу боевых порядков 8-й гвардейской армии генерала В. И. Чуйкова и 1-й гвардейской танковой армии генерала М. Е. Катукова, входивших в состав 1-го Белорусского фронта. Из-за возникшей путаницы добавились напрасные жертвы. Но лишь через два дня Конев поставил перед Жуковым вопрос о принятии совместных мер, чтобы прекратить возникшую неразбериху. Причем суть его предложений сводилась к тому, чтобы Жуков в одностороннем порядке изменил направления, по которым вели наступление армии Чуйкова и Катукова.

Получив обращение Конева, Жуков направил доклад Сталину. Сообщив, что «наступление частей Конева по тылам 8 гв. А и 1 гв. ТА создало путаницу и перемешивание частей, что крайне осложнило управление боем», он просил установить четкую разграничительную линию между войсками фронтов или даже «разрешить мне сменить части 1-го Украинского фронта в г. Берлине». Как видим, это радикально отличалось от предложений Конева и может даже рассматриваться как попытка вывести того из «игры».

Но Ставка и сама поняла опасность сложившейся обстановки. Командующим фронтами была направлена директива о новой разграничительной линии. В соответствии с ней, в частности, Рыбалко должен был отвести подчиненные части из района Тиргартена, передав позиции войскам 1-го Белорусского фронта, что, как вспоминал Конев, вызвало у генерала-танкиста болезненную реакцию. Нелегко, очевидно, было примириться с вновь установленным порядком и самому Ивану Степановичу. Чего-чего, а недостатком честолюбия он, как и Жуков, никогда не страдал. Посылая 2 мая итоговое донесение в Ставку, он прибег к следующей формуле: войска 1-го Украинского фронта совместно (курсив мой. – Ю.Р.) с войсками 1-го Белорусского фронта овладели Берлином.

Вряд ли на это не обратил внимания адресат донесения – Сталин. Но на роль фронтов в общем успехе он имел свое мнение. В праздничном приказе Верховного главнокомандующего по итогам боев за фашистскую столицу формулировка о вкладе фронтов была иной, по мнению военных историков, более объективной, а именно: войска 1-го Белорусского фронта овладели Берлином при содействии войск 1-го Украинского фронта.

Берлинская операция стала последней для Жукова, но не для Конева. В первых числах мая, когда над немецкой столицей уже полыхал кумач, в Чехословакии вспыхнуло антифашистское восстание. От потопления в крови пражан могла спасти лишь немедленная помощь советских войск.

Подготовка операции завершилась поистине молниеносно. Из-под Берлина в исходный район северо-западнее Дрездена войска 1-го Украинского фронта вышли за трое суток. Конев и штаб фронта использовали это время для разработки плана необычно динамичного и дерзкого марш-маневра. 3-я и 4-я танковые армии генералов Рыбалко и Лелюшенко, выдвинувшись с двух находившихся за Эльбой плацдармов, стремительно перевалили Рудные горы и догнали войска группы армий «Центр», направлявшиеся к столице Чехословакии.

На рассвете 9 мая 1945 г. танки 1-го Украинского фронта победно загрохотали по мостовым Праги. В этот день Москва салютовала персонально коневцам. Другой, вечерний салют знаменовал общую Победу.

По завершении войны маршал Конев в соответствии с фронтовыми заслугами прочно занял место в руководящем эшелоне Советских Вооруженных сил. Около года прокомандовав Центральной группой войск в Австрии, он затем до 1960 г. был заместителем, первым заместителем министра обороны. Периодически эти посты сочетал с обязанностями главнокомандующего Сухопутными войсками и главного инспектора Советской армии. Недолго стоял во главе Группы советских войск в Германии. Воинскую службу, стаж которой к тому времени перевалил за полвека, он завершил в группе генеральных инспекторов Министерства обороны.

Дважды Герой Советского Союза (29 июля 1944 г., 1 июня 1945 г.) маршал И. С. Конев удостоился также ордена «Победа», семи орденов Ленина, ордена Октябрьской Революции, трех орденов Красного Знамени, двух орденов Суворова I степени, двух орденов Кутузова I степени, ордена Красной Звезды, почетного оружия с золотым изображением Государственного герба СССР.

Такому банту наград мог позавидовать любой военачальник. И у его обладателя были все основания считать свою жизнь прожитой не зря. Так оно, безусловно, и есть.

Но до конца дней Конева тяготило проявленное им малодушие, когда на октябрьском пленуме ЦК КПСС 1957 г. Н. С. Хрущев осуществил политический расстрел Г. К. Жукова, обвинив бывшего министра обороны в бонапартизме. Тогда Иван Степанович не нашел в себе силы пойти против партийной линии. Презрев факт, что Георгий Константинович в свое время спас его буквально от расстрела, Конев включился в недостойную кампанию по дискредитации своего фронтового товарища. Широкий резонанс имела его статья в «Правде», содержавшая ряд несправедливых обвинений в адрес Жукова.

Увы, не в одном Коневе проявился парадокс: отвага, решительность и даже дерзость в противоборстве с противником – и недостаток гражданского мужества в дни мира, во взаимоотношениях с партийными инстанциями.

В прессе со ссылкой на бывшего порученца маршала не раз публиковалась информация о том, как много позднее Конев попытался повиниться перед опальным сослуживцем, но тот категорически отверг эту попытку. На письме Ивана Степановича с покаяниями за слабодушие, проявленное в дни октябрьского пленума, Жуков размашисто написал: «Предательства не прощаю! Прощения проси у Бога!» Увидев жуковскую «резолюцию», Конев лишь удрученно произнес: «По-снайперски, прямо в сердце! И поделом…»

Впрочем, родственники маршала этот факт отрицают…

Так получилось, что в Красную армию Петр добровольно вступил еще в феврале 1920 г., а в настоящем бою довелось побывать лишь на двадцать первом году службы. В межвоенный период Кошевой окончил Кавалерийскую школу им. С. М. Буденного, Военную академию им. М. В. Фрунзе, прошел многие командно-начальствующие должности, вырос до командира 65-й стрелковой дивизии. С ней в середине ноября 1941 г. и прибыл из Сибири в район Тихвина.

Полковника П. К. Кошевого вызвал к себе командующий 4-й армией (вскоре назначенный командующим Волховским фронтом) генерал армии Мерецков. Познакомив нового подчиненного с обстановкой, он поинтересовался, бывал ли тот в реальном бою. Получив отрицательный ответ, по-отечески посоветовал, перейдя при этом на «ты», что оказалось знаком симпатии к собеседнику:

– Тогда побывай завтра на передовой. Когда обстреляют, другими глазами будешь видеть бой. На рожон переть не следует. Зря голову под пули не подставляй, все делай с умом… Смотри и вникай. Приметь, где находится противник, как он себя ведет. Погляди, как воюют наши люди, как командный состав организует бой и взаимодействие войск, как управляет войсками. К тому, что увидишь, относись критически…

Узнав, что командный состав дивизии в боевых действиях тоже еще не участвовал, командующий посоветовал пропустить через передний край командиров полков и батальонов: «Пусть понюхают пороху и увидят, что к чему в настоящей войне».

Кошевой так и поступил. Всего день провел он на передовой, а взгляд на многие фронтовые реалии стал иным. Главное правило, которое сформулировал полковник, возвращаясь на КП фронта, заключалось в обязанности командира делать все возможное, чтобы победа над врагом достигалась наименьшей кровью.

«Я хорошо запомнил тихвинский урок Мерецкова, – писал много позднее Маршал Советского Союза Кошевой, – и позднее, командуя соединениями под Сталинградом, Севастополем, в Белоруссии и под Кёнигсбергом, всегда старался хоть немного приучить необстрелянных людей к боевым условиям, не бросать новичков в огонь с ходу. Даже короткая закалка позволяет людям освоиться с обстановкой на передовой и в итоге сохраняет немало жизней»[149].

С этого ценного урока началась боевая практика Петра Кирилловича. Спустя несколько дней после описанных событий его дивизия оказалась в эпицентре контрнаступления советских войск, предпринятого с целью освобождения Тихвина. Бои были тяжелыми. Но и значение города для участи блокадного Ленинграда невозможно было переоценить: отбросив врага, наши войска получали возможность восстановить единственную железнодорожную магистраль к Ладожскому озеру, по которой в город на Неве шли важнейшие грузы.

9 декабря Тихвин после ожесточенного ночного штурма был освобожден. Это первый город, за который сражалась 65-я дивизия, и потому он, по признанию Кошевого, навсегда остался в памяти. Особое удовлетворение у бойцов и командиров вызывала мысль, что своим контрнаступлением они помогли не только Ленинграду, но и столице. В те же самые дни под Москвой началось масштабное контрнаступление, а враг не имел возможности снять в полосе 4-й армии ни единой части, чтобы подкрепить группу армий «Центр».

Позднее, убывая с Волховского фронта, Кошевой посчитал необходимым обратиться к Мерецкову с личным письмом. «Я ехал на фронт под впечатлением рассказов об отходах, окружениях, проигранных боях… Вы мне не говорили об отступлении или окружении. Наоборот, Вы говорили, как заставить противника повернуть вспять. В Ваших советах я нашел моральную опору. Я шел в бой уверенно… Уезжая, пишу откровенно и правду. Вы меня научили воевать и бить фашистов»[150].

Война быстро учит. 17 декабря 1941 г. в ознаменование победного участия 65-й стрелковой дивизии в Тихвинской наступательной операции она была награждена орденом Красного Знамени. Что касается комдива, то генерал-лейтенант В. Ф. Яковлев – командующий 52-й армией, в состав которой с декабря 1941 г. входила дивизия, в боевой характеристике П. К. Кошевого отмечал, что, хотя ему еще недостает широты взгляда, он «за время боевых действий дивизии проявил себя как волевой, энергичный командир».

В середине октября 1942 г. Кошевой во главе 24-й гвардейской стрелковой дивизии покинул Волховский фронт. Под стук колес офицеры управления гадали, куда держит путь их эшелон? После Москвы повернули на юго-запад, миновали Тамбов. Вскоре последовала остановка и команда на выгрузку. Оказалось, дивизия вошла в состав 2-й гвардейской армии. Уже по тому, что армию вскоре возглавил генерал Р. Я. Малиновский, о котором, как писал Кошевой, «мы были наслышаны как о человеке с весьма большим и разнообразным военным опытом», было ясно: армия предназначена для серьезных дел. Так и было. По первоначальному замыслу Ставки ВГК 2-я гвардейская армия в составе Донского фронта К. К. Рокоссовского должна была стать главной ударной силой в ликвидации окруженных под Сталинградом немецких войск.

Однако в начале декабря резко осложнилась ситуация на Сталинградском фронте. Э. Манштейн из района Котельникова крупными танковыми силами начал наступление, стремясь деблокировать окруженную группировку Ф. Паулюса. По предложению А. М. Василевского армия была передана в состав Сталинградского фронта и спешно выдвинута на рубеж небольшой степной речушки Мышковы.

В первом эшелоне пешим порядком форсированно выдвигалась 24-я гвардейская дивизия Кошевого. Комдив, на несколько часов опередив свои части, первым оказался на северном берегу речки, чтобы осмотреться и принять решение на оборону. Буквально на его глазах с юга к расположенному на другом берегу хутору Нижне-Кумский стала подходить немецкая колонна: танки, бронемашины, пехота. День клонился к вечеру, подчиненная дивизия все не показывалась, и Кошевого охватили невеселые мысли. Организовывать оборону придется в темноте, не будет возможности на местности согласовать огонь артиллерии, минные поля придется ставить без точной привязки к местности, направления контратак до деталей тоже разведать невозможно.

Комдив внимательно следил за концентрирующимся в Нижне-Кумском противнике и пришел к выводу, что тот явно не собирается никуда двигаться на ночь глядя. Вероятно, гитлеровцы не допускали возможности выхода советских войск в этот район и вели себя беспечно, не оганизовав даже наблюдения и не выставив за пределами хутора охранения. Родился замысел использовать это обстоятельство и под покровом ночи нанести внезапный упреждающий удар по врагу.

Предложение поддержали начальник штаба дивизии, командиры полков. В 2 часа 30 минут в самую глухую пору декабрьской ночи загремели пушки. «Работать пришлось без пристрелки, но стреляли хорошо, – описывал обстановку Кошевой. – Снаряды рвались в центре хутора, где располагалось, как мы думали, командование противника. В хуторе поднялась суматоха. Раздался грохот моторов фашистских танков. Враг пытался вывести их из-под обстрела. Суматоха на улицах перерастала в панику. В это время батальон ворвался в расположение противника и косил метавшихся возле домов гитлеровцев. На окраине завязалась ожесточенная схватка. Особенно жаркий бой вела рота лейтенанта В. Ф. Кречетова, которая вышла к стоянке фашистских танков. Ее поддерживали огнем минометчики лейтенанта Нургая Орумбекова. Они не дали немецким танкистам завести остывшие на морозе моторы. Бойцы Кречетова действовали отважно и напористо, перебили экипажи двух десятков танков и повредили сами машины»[151].

За ночь фашисты потеряли многие сотни убитыми и 65 танков. Дерзкие, умелые действия подчиненных Кошевого позволили несколько сбить наступательный порыв врага, С наступлением утра в бой втянулись и соседние дивизии. Эпицентр событий переместился в район соседних хуторов Васильевка и Верхне-Кумский, где вперед рвались главные силы Манштейна.

Несколько дней на берегу ранее безвестной, а с тех пор вошедшей во все учебники по военному искусству степной речушки Мышковы кипело ожесточенное сражение. Отразив удар танкового кулака противника, 2-я гвардейская армия с рассветом 24 декабря сама перешла в наступление. 29 декабря дивизия Кошевого совместно с 7-м танковым корпусом генерала П. А. Ротмистрова освободила Котельниково, откуда за две недели до этого Манштейн начал наступление. Все попытки врага вызволить окруженную группировку Паулюса, таким образом, провалились.

С сентября 1943 г. генерал-майор Кошевой возглавил 63-й стрелковый корпус, во главе которого освобождал Таврию и Крым. Прорываясь с 8 апреля 1944 г. в Крым через Сиваш, 51-я армия, в которую входил корпус, натолкнулась на сильно укрепленную вражескую оборону. Главный удар наносился в полосе соседнего 1-го гвардейского корпуса, но наибольший успех обозначился на направлении действий корпуса Кошевого. По решению командующего 4-м Украинским фронтом Ф. И. Толбухина теперь именно отсюда должен был наноситься главный удар, который поддерживали артиллерийская дивизия прорыва и авиация 8-й воздушной армии генерала Т. Т. Хрюкина.

Утром 9 апреля частям 63-го корпуса удалось прорвать оборону противника, и наши войска вышли во фланг его перекопской группировки. Затем совместно с введенным в прорыв 19-м танковым корпусом соединение Кошевого максимально быстро двинулось на юг. В ночь на 13 апреля был освобожден Симферополь, на следующий день – Бахчисарай. Впереди своих освободителей ждал легендарный Севастополь.

17 апреля начался последний этап освобождения Крыма. В 1941–1942 гг. для осады Севастополя немцам потребовалось 250 дней и ночей. А теперь советские войска всего за 35 дней взломали мощные укрепления врага в Крыму, из них только три дня ушло на сокрушение его долговременной обороны под Севастополем.

Наступление главных сил фронта было назначено на утро 7 мая. 63-й стрелковый корпус прорывал оборону противника на Сапун-горе. Именно здесь за умелыми и инициативными действиями Петра Кирилловича имели возможность наблюдать представитель Ставки маршал Василевский и командующий фронтом генерал армии Толбухин. «Петра Кирилловича знаю давно – и в военные годы, и в послевоенное время, – писал А. М. Василевский. – И мне хотелось бы из его многих прекрасных командирских качеств особо выделить два – постоянное совершенствование знаний и несгибаемую волю в достижении целей и задач, которые перед ним в разное время ставила военная служба»[152].

За боевые успехи при взятии Севастополя Кошевому было присвоено воинское звание «генерал-лейтенант». На груди комкора засияла «Золотая Звезда» Героя Советского Союза.

После победы в Крыму военные пути-дороги повели Кошевого в Белоруссию, Прибалтику и Восточную Пруссию. В мае 1944 г. – январе 1945 г. он командовал 71-м стрелковым корпусом, затем возглавил 36-й гвардейский стрелковый корпус, войска которого отличились в Восточно-Прусской операции и при штурме Кёнигсберга.

Здесь, как и в Крыму, за командирским ростом Петра Кирилловича имел возможность наблюдать маршал Василевский, ставший в феврале 1945 г. командующим 3-м Белорусским фронтом. Борьба за Восточную Пруссию, вспоминал Александр Михайлович, представляла собой целую эпопею на заключительной стадии войны. На всех этапах этой стратегически важной операции борьба носила исключительно острый характер. Инстербург, Кёнигсберг, Пиллау – основные города, которые штурмовали подчиненные Кошевого. Каждый, даже небольшой населенный пункт, не говоря о городах, представлял собой крепость, которую надо было брать штурмом. «И всюду, – отзывался Василевский о Кошевом, – он показывал лучшие свои командирские качества – умение предвидеть ход боевых действий, быстро и правильно оценивать обстановку и принимать оригинальные решения. Личное мужество и оправданный риск дополняли эти качества».

Умелые действия Петра Кирилловича при штурме Кёнигсберга, его личное мужество и героизм были оценены второй медалью «Золотая Звезда».

Закончилась Великая Отечественная война. Генерал Кошевой некоторое время командовал корпусом, затем возглавил армию. В июле 1955 г. он стал первым заместителем главнокомандующего Группой советских войск в Германии. С назначением в июле 1957 г. командующим войсками Сибирского военного округа он вошел в состав высшего военного руководства и пребывал там на протяжении всего следующего десятилетия, будучи в 60-е годы командующим Киевским военным округом и главнокомандующим ГСВГ. 15 апреля 1968 г. П. К. Кошевому было присвоено высшее воинское звание «Маршал Советского Союза».

На всю Советскую армию Петр Кириллович прославился как тактик высочайшего класса. Все, кому довелось встречаться с Кошевым в период подготовки и проведения им занятий и учений, неизменно отмечали, что таковые были максимально приближены к боевой действительности, организовывались без упрощений, с новизной, побуждали всех участников к инициативе и творчеству.

Вполне закономерны оценки в его аттестации, подписанной в 1962 г. главкомом Сухопутных войск маршалом В. И. Чуйковым: «Приобретенный боевой опыт умело применяет при обучении и воспитании войск… Дисциплинированный, энергичный и высокотребовательный к подчиненным генерал. Трудолюбив и настойчив в проведении в жизнь принятых решений».

В октябре 1969 г. Петр Кириллович перешел в группу генеральных инспекторов Министерства обороны СССР и состоял в ней по день смерти 30 августа 1976 г. Кроме двух звезд Героя Советского Союза (16 мая 1944 г., 19 апреля 1945 г.), он был удостоен пяти орденов Ленина, ордена Октябрьской Революции, трех орденов Красного Знамени, орденов Богдана Хмельницкого I степени, Суворова II степени, двух орденов Кутузова II степени.

«…Я покидал свой последний наблюдательный пункт в Крыму уже утром 10 мая, – писал маршал Кошевой в своих мемуарах «В годы военные». – Вышел на вершину Малахова кургана, чтобы взглянуть в последний раз на разрушенный героический город. Его руины еще дымились… Казалось, ничто не могло сохраниться на этой искромсанной снарядами, обожженной земле. Но я ошибся: на склоне высоты чуть зеленело надломанное сучьями одинокое деревце миндаля. Никто не проходил мимо него равнодушно – так поразителен и велик был этот гордый вызов смерти. Миндаль был изранен осколками и пулями. Куски рваного, уже потемневшего металла впились в кору. Сок, словно кровь, тек густыми каплями, оставляя по стволу неровный извилистый след. Цвести не было сил, но миндаль уже поборол смерть и теперь жадно тянулся к солнцу порубленными, но неубитыми ветками»[153].

Читаешь эти, полные строгой лиричности и так непривычные под пером столь сурового человека, как Кошевой, строки и думаешь: а разве это не образ всей нашей страны в годы той войны? Вот так же она была избита и истерзана в первые месяцы сражений с фашистской Германией, но великая сила исторической справедливости позволила перебороть смерть, подняться и повергнуть врага…

Главнокомандующий войсками Дальнего Востока Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский в 1947 г. писал в аттестации на командующего Дальневосточным военным округом генерал-полковника Н. И. Крылова: «На вид добродушный и мягкий человек, а на самом деле сильный, волевой командир, жесткий и требовательный… Лично скромный человек, чуткий и внимательный товарищ»[154].

У начальников большого калибра редко находится время, чтобы лично готовить такого рода документы, обычно этим занимаются подчиненные. Но в данном случае видно, что не стал Малиновский никому передоверять аттестацию командующего ДВО: настолько точно и метко, с опорой исключительно на личные впечатления передан облик Крылова. Николай Иванович был именно таким – скромным, чутким, но и – волевым и требовательным, когда касалось порученного дела.

Будущий маршал в 16 лет добровольно вступил в Красную армию. В 1920 г. он окончил Саратовские пехотно-пулеметные курсы, служил командиром взвода, роты. В 1921 г. был направлен в 1-ю Забайкальскую дивизию, входившую в состав Народно-революционной армии Дальневосточной республики, командиром батальона. Его батальон участвовал в штурме Спасска-Дальнего, в боях за Никольск-Уссурийский, под Седанкой. В 1928 г. Николай Иванович учился на курсах усовершенствования командного состава РККА «Выстрел», после окончания которых был направлен на Дальний Восток. Служил здесь в Благовещенском укрепленном районе начальником штаба. Служба спорилась, стал Крылов полковником, но в 1938 г. был неожиданно уволен из армии. Причина? Накануне событий в районе озера Хасан на Дальний Восток нагрянул начальник Политуправления РККА зловещий Л. З. Мехлис и принялся чистить кадры ОКДВА от «противников» советской власти. Крылов не проявил достаточной активности в разоблачении врагов народа.

Вчерашний командир вернулся на родину, в Саратов. Трудился в порту грузчиком, потом стал начальником причала. В Ставрополе работал начальником отдела в Осоавиахиме. Но за него боролись, и в феврале 1939 г. Николай Иванович был восстановлен в кадрах Вооруженных сил.

Полковник вновь занял ту же должность начальника штаба, но уже во вновь возводимом Дунайском укрепрайоне, находившемся в подчинении Одесского военного округа. Так военная судьба, перемещая Крылова от дальневосточных границ к западным, словно готовила к прославившей его миссии защитника Одессы и Севастополя.

Обстановка с каждым днем сгущалась, становилась все взрывоопаснее. 22 июня 1941 г. отдельным румынским частям удалось переправиться через Дунай, но в расположении Дунайского УРа им сразу же был нанесен серьезный урон. Только в плен сдались до 500 солдат и офицеров. По сравнению с другими участками советско-германского фронта оборона наших войск в первые недели войны не испытывала здесь столь большого давления. Однако уже в июле в связи с массированным наступлением немцев на Киев и отходом войск Южного фронта за Днепр обстановка резко осложнилась.

Крылов принял в Приморской группе войск, преобразованной в Приморскую армию, должность заместителя начальника оперативного отдела штаба, а затем возглавил отдел. Это произошло 10 августа, и именно этот день, как показали пленные, был определен румынским диктатором Антонеску в качестве даты взятия Одессы. Город держался, бои развернулись тяжелейшие.

Менее чем через две недели Николай Иванович возглавил штаб Приморской армии. Давление врага нарастало, узел окружения затягивался, но армия и военно-морская база держались во многом благодаря разработанной Крыловым системе обороны города.

Маршал позднее вспоминал: «После Одессы мне довелось быть начальником штаба армии в Севастополе, а затем в Сталинграде. В специфических условиях борьбы за эти города было крайне важно четко управлять войсками, а следовательно, своевременно учитывать даже незначительные на первый взгляд изменения обстановки. И я часто вспоминал одесский опыт, немалому в этом отношении научивший».

Научил он, например, организации четкого взаимодействия разнородных сил, оборонявших город. Пригодился и опыт централизованного управления артиллерийским огнем всех батарей, включая корабельную артиллерию, в котором преуспел Крылов.

Одесса держалась, но стряслась беда на Перекопе: 11-я немецкая армия Э. Манштейна прорвала оборону 51-й армии, и над Крымом нависла угроза захвата. В ночь на 1 октября в штабе Приморской армии была получена директива Ставки об эвакуации армии из Одессы и ее переброске в Севастополь. В это же время пришлось срочно решать вопрос замены командарма: вместо серьезно заболевшего Г. П. Софронова армию возглавил генерал-майор И. Е. Петров, командир дивизии, находившийся в Приморской армии со дня ее формирования.

За годы войны Петров вырастет до генерала армии, командующего фронтом. Но репутацию специалиста по обороне он получил именно здесь, под Одессой. Здесь же свела его фронтовая судьба с Крыловым.

Иван Ефимович высоко ценил и глубоко уважал своего начальника штаба. «Передо мной предстал крепкий, коренастый, располагающий к себе человек, – рассказывал Петров о своем первом впечатлении о сослуживце. – Это был Крылов. Он понравился мне. С первой же беседы. Вдумчивый, широко эрудированный в военных вопросах, объективно оценивающий обстановку на фронте. В разговоре со мной держался непринужденно. Крылов был простым человеком в самом высоком значении этого слова, но не простачком».

«Если Петрова мы считали душой обороны, – писал А. И. Ковтун, бывший начальник оперативного отдела штаба Приморской армии, – то мозг обороны – Николай Иванович Крылов. Никто из нас так, как он, не умеет воплотить и облечь в форму четкого приказа идеи Петрова и так незаметно внести свое новое, что дополняет и уточняет замысел командующего».

Приморская армия оставила Одессу, чтобы не дать врагу захватить Севастополь: других войск для этого в Крыму просто не было. Руководство обороной главной военно-морской базы Черноморского флота было возложено на Петрова, начальником штаба Севастопольского оборонительного района стал Крылов. Николай Иванович прежде всего вместе с начальником артиллерии армии Н. К. Рыжи спланировал, как это было в Одессе, порядок взаимодействия всех артиллерийских средств, чтобы в любой момент на любом участке фронта сосредоточить огонь полевых орудий, мощных береговых батарей и орудийных стволов кораблей. Совместно с А. Ф. Хреновым, начальником инженерных войск, были спланированы и – насколько возможно – сооружены, укреплены сухопутные рубежи обороны. Для удобства управления войсками оборона города была разделена на сектора. Установилось теснейшее взаимодействие между сухопутными частями и моряками.

«Пусть фронт обороны оставлял желать лучшего по наличию сил и средств, по состоянию самих рубежей… – вспоминал Крылов. – Но все, кто мог защищать эти рубежи, пока не пришлет подмогу Большая земля, были уже на своих местах. Сухопутные силы Севастопольской обороны насчитывали теперь до пятидесяти тысяч человек (более тридцати тысяч из них входило в Приморскую армию). И мы имели приказ Верховного главнокомандования, подымавший у людей дух и обострявший сознание нашей ответственности, – Севастополь не сдавать!»[155]

Еще до того, как Приморская армия подошла к городу, Манштейн попытался с ходу захватить его. Не вышло. Сначала моряки своими силами, а затем и подошедшие соединения армии задержали врага и стали готовиться к массированному штурму. Он начался во второй половине декабря. Семь суток шла жесточайшая схватка. Помощь обороняющимся сумела оказать Ставка. По ее приказу Севастопольский оборонительный район был передан Закавказскому фронту, и его командующему предписывалось немедленно направить в Севастополь людское пополнение (не менее стрелковой дивизии или двух бригад), самолеты, обеспечить боеприпасами всех калибров. Пополнение и снаряды подоспели вовремя.

Тогда Манштейн сузил фронт наступления, пытаясь любой ценой пробиться к Северной бухте. В районе станции Макензиевы горы на нескольких километрах прорыва было сосредоточено четыре немецких дивизии. 29 декабря фронт обороны здесь уже не был сплошным. И тогда Черноморский флот бросил в сражение свой последний резерв. Ночью в Южную бухту вошел флагманский корабль линкор «Парижская коммуна». Он открыл по наступающим вражеским частям, по батареям врага огонь из орудий главного калибра. Чуть позже в Северную бухту вошел крейсер «Молотов» и произвел огневой налет по скоплению немецкой пехоты.

Поскольку корабли с наступлением рассвета вынуждены были отойти, генерал Крылов (именно в эти декабрьские дни он получил генерал-майорское звание), определив наиболее вероятное направление вражеских атак, предложил смелый план. Вместе с начальником артиллерии армии он произвел расчет, как массировать на этом направлении артиллерию, сняв часть орудий с других участков. Риск велик, но иного выхода не было. Командующий армией согласился с предложением начальника штаба. Отчаянный последний штурм немцев 30 декабря был встречен массированным огнем из 240 стволов. До Северной бухты фашистам оставалось всего два километра, когда приморцы поднялись в контратаку. В считанные часы было возвращено почти все, чем овладели немцы за полмесяца ожесточенных боев.

В январе установилось некоторое затишье, ибо все силы 11-й немецкой армии, кроме четырех дивизий, противостояли созданному на Керченском полуострове Крымскому фронту. И надо же: именно в это время Николай Иванович был тяжело ранен. Из госпиталя вышел лишь в конце марта. Севастопольцы совершенствовали оборону, поскольку надежды на ощутимую помощь со стороны Крымского фронта таяли. Петров и Крылов, узнав о том, что представителем Ставки туда прибыл армейский комиссар 1-го ранга Л. З. Мехлис, фактически подменивший собой командующего, ничего хорошего не ждали. Еще по довоенным временам они на собственной судьбе убедились, насколько жесток и амбициозен этот политработник, совершенно не разбирающийся в военном искусстве.

Худшие ожидания, увы, подтвердились. Имея преимущество перед 11-й немецкой армией, Крымский фронт был в течение десяти дней, начиная с 8 мая 1942 г., полностью разгромлен. Севастополь, который в ином случае мог бы держаться, теперь был обречен. Манштейн не только перебросил из-под Керчи всю свою армию, но и получил дополнительные подкрепления.

Начиная с 7 июня севастопольцы яростно сражались еще почти месяц. Историки подсчитали, что только бомб на позиции обороняющихся было сброшено 125 тысяч – примерно столько, сколько британские ВВС сбросили на Германию за три года войны. Наши же войска получали все меньше и меньше подмоги, морские коммуникации были перерезаны, и самое необходимое доставлялось лишь на подводных лодках.

Заканчивался последний из 250 дней героической обороны Севастополя. Командующий и начальник штаба уже планировали прорыв в горы и продолжение борьбы там, но пришел категорический приказ Ставки: поскольку все возможности для сопротивления исчерпаны, город и базу оставить, а командный состав вывезти на подводной лодке. Тяжко восприняли эту телеграмму Петров и Крылов. Они и мысли не допускали, чтобы бросить оставшиеся войска, но приказ из Москвы был категоричен. Там не сочли возможным жертвовать командным составом, показавшим себя способным успешно противостоять гитлеровским полководцам.

Что дело обстояло именно так, свидетельствовал маршал А. М. Василевский, лично познакомившийся с Николаем Ивановичем Крыловым в августе 1942 г. на объединенном командном пункте Сталинградского и Юго-Восточного фронтов, а заочно знавший его и раньше. Откуда? Александр Михайлович пояснял: «Он зарекомендовал себя как способный штабной работник уже в первые месяцы войны, во время боев за Одессу. А после восьмимесячной обороны Севастополя, одним из организаторов которой он был, возглавляя там штаб Приморской армии, в Ставке и Генеральном штабе держали Крылова на примете, как генерала, которому можно вверить армейский штаб на трудном, особо ответственном направлении»[156].

Такой участок и вверили Николаю Ивановичу, назначив его начальником штаба 62-й армии, входившей в состав Юго-Восточного (позднее – Сталинградского) фронта А. И. Еременко. Армии, оборонявшейся на направлении главного удара, был необходим сильный начальник штаба, и более подходящего кандидата, чем Крылов, не нашлось. Армии и вместе с ней Крылову выпала доля, как в Одессе и Севастополе, сковать значительные силы врага с тем, чтобы Ставка получила необходимое время для подготовки решительного перелома на фронте.

Но до такого перелома было еще не близко. Пока же события на сталинградском направлении развертывались драматические. Противник, форсировав Дон и прорвав оборону советских войск в районе населенных пунктов Вертячий и Песковатка, по кратчайшему пути устремился к Сталинграду. Город был подвергнут жесточайшей бомбардировке. Только за один день 23 августа фашистские летчики совершили 2000 самолето-вылетов. Враг стремился окружить город и оборонявшие его войска 62-й и 64-й армий, уничтожить их и овладеть Сталинградом. К 12 сентября наши войска вынуждены были отойти на рубеж, проходивший всего в 2–10 километрах от городских окраин. 62-я армия к тому же оказалась отрезанной от остальных сил фронта, поскольку противник в районе Купоросного сумел выйти к Волге. В этих условиях командующий фронтом поставил перед армией задачу оборонять северную и центральную части Сталинграда.

Для обороны город был непригоден, отсутствовали многие необходимые сооружения. Если бы не стратегическое и политическое значение Сталинграда, то и оборонять город с такой конфигурацией смысла не было. Он лежал вдоль Волги 50-километровой узкой полосой, серьезной глубины для уличных боев не было, зато силы обороняющихся растягивались тонкой ниткой. Но недаром прозвучало: «За Волгой для нас земли нет!» Вся страна следила за исходом сражения за Сталинград.

12 сентября командующим 62-й армией был назначен генерал-лейтенант Чуйков. С Крыловым они сработались сразу и на отлично. Боевая обстановка способствует тому, что быстро разбираешься в человеке.

«С Николаем Ивановичем Крыловым, – вспоминал по этому поводу Чуйков, – мы были неразлучны за все время боев за город. Мы жили в одном блиндаже или щели, вместе спали и ели, вместе переживали все горести и радости. Он был начальником штаба армии и моим первым заместителем. В то трудное время мы хорошо узнали друг друга, и в оценке событий, как бы сложно ни складывалась обстановка, у нас не было расхождений.

Я особенно ценил боевой опыт Николая Ивановича, полученный им в обороне Одессы и Севастополя, его глубокие знания, организаторский талант, умение работать с людьми»[157].

Итак, 12 сентября состоялось назначение Чуйкова командармом, а 14-го на рассвете немцы начали решающий штурм города. Командование армией точно определило острие вражеского удара – Мамаев курган, высота, господствовавшая над окружающей местностью. Немецкая авиация прокладывала своим войскам дорогу ковровыми бомбежками. На отдельных участках прорыва было сосредоточено до 1 тысячи орудийных стволов. Курган несколько раз переходил из рук в руки, южнее немецкий клин достиг вокзала, который также оказывался то в одних, то в других руках. Начались городские бои, которые не прекращались до середины ноября. Борьба развернулась за отдельные здания, руины, перекрестки.

Учитывая огромный опыт Крылова в обороне Одессы и Севастополя, Чуйков во всем опирался на него в решении поставленной боевой задачи. Еще в сражениях за Одессу и Севастополь Крылов хорошо усвоил, насколько в уличных боях важна активность обороны. Врага нужно постоянно беспокоить контратаками и контрударами, отвоевывать захваченные им объекты. В Сталинграде идея активной обороны воплотилась в организацию небольших штурмовых групп, которые куда успешнее и с меньшими потерями, чем крупные подразделения, добивались поставленной задачи. Они проникали в глубину обороны противника в промежутки между его опорными пунктами, брали с боем отдельные здания, подвалы, этажи, даже груды развалин и закреплялись там.

На первое место, естественно, выходил рядовой боец, младший командир. «Он – главный участник войны, – считал маршал Чуйков. – Ему раньше всех приходится сталкиваться с врагом лицом к лицу. Порой он больше знает психологию солдат противника, чем генералы, наблюдавшие за боевыми порядками врага с наблюдательного пункта. Он изучает характер врага… А знать моральные силы врага не вообще, а непосредственно на поле боя – это в конечном счете главный, решающий фактор любого боя. Даже в самом горячем бою хорошо подготовленный солдат, зная моральные силы противника, не боится его количественного превосходства… Ничего страшного не будет, если боец, ведя бой в подвале или под лестничной площадкой, зная общую задачу армии, останется один и будет решать ее самостоятельно. В уличном бою солдат порой сам себе генерал»[158].

Используя тактику активной обороны, войска 62-й армии непрерывно контратаковали врага. И хотя сил для значительного продвижения не было, удалось добиться главного – наступательный порыв немцев все больше иссякал.

Но сил у врага было еще немало, и он рвался к Волге с отчаянностью обреченного. Октябрь оказался самым трудным месяцем в обороне Сталинграда. Линия фронта приблизилась к Волге, боевые порядки 62-й армии в двух местах были рассечены. Армия Паулюса проникла на территорию Тракторного завода и завода «Баррикады», но тем самым еще больше втянулась в ожесточенные уличные бои, изматывавшие и сокращавшие ее численно.

Чтобы помочь обороняющим город войскам, Ставка направила в 62-ю армию шесть укомплектованных дивизий. А 19 октября она приказала генералу К. К. Рокоссовскому, командующему Донским фронтом, начать наступление на северный фланг немецкой группировки. С юга удар нанесла 64-я армия. Такая помощь помогла 62-й армии устоять.

В начале ноября враг еще несколько раз пытался наступать, но развалины жилых кварталов и заводских цехов превратились в неприступные крепости. Город удалось отстоять. А в это время Верховное главнокомандование готовило масштабное контрнаступление, имевшее целью взять в кольцо войска 6-й полевой и части 4-й танковой немецких армий. Естественно, план контрнаступления держался в строжайшей тайне, и командование 62-й армии о нем не информировали. Но столь опытному штабисту, как Крылов, не составляло труда по начертанию линии фронта, по факту создания под Сталинградом двух новых фронтов и другим признакам прийти к уверенному выводу: контрнаступление готовится. С Чуйковым они только гадали: когда? И вот наконец в полночь с 18 на 19 ноября на КП армии застучал телеграфный аппарат: утром в решительное наступление переходят Донской и Юго-Западный, а днем позже – Сталинградский фронты.

…Год прослужили вместе Крылов и Чуйков. Но пришлось расстаться: вызванному в Генеральный штаб Николаю Ивановичу были предложены две новые должности – начальника штаба фронта и командующего армией. Крылов, давно стремившийся к самостоятельной работе, избрал второй вариант.

На скромных проводах в штабе 62-й армии за наскоро накрытым столом Чуйков, этот суровый человек, не стал скрывать своих чувств. «…Он при всем нашем штабе сказал, – вспоминал Крылов, – что расстается с братом. Одно это слово вместило все»[159].

5-я армия, в командование которой вступил генерал-лейтенант Крылов, вошла в состав 3-го Белорусского фронта генерала И. Д. Черняховского. Николаю Ивановичу, до тех пор испытывавшему себя в основном в обороне, довелось сразу же участвовать в наступательной операции «Багратион».

О том, как действовал новоиспеченный командарм, лучше всего свидетельствует текст представления генерал-полковника Крылова (новое воинское звание он получил после освобождения 13 июля 1944 г. Вильнюса) к званию Героя Советского Союза. В документе, подписанном командующим фронтом И. Д. Черняховским и членом военного совета В. Е. Макаровым, говорилось: «Войска 5-й армии под командованием генерал-полковника Крылова Н. И., прорвав сильно укрепленную, глубоко эшелонированную оборону противника на богушевском направлении, во взаимодействии с войсками 11-й гвардейской и 39-й армий, разгромили витебскую и богушанско-оршанскую группировку противника. В последующем, стремительно развивая наступление, проходя с боями в среднем по 30 километров в сутки, смело и решительно маневрируя на поле боя и тесно взаимодействуя с подвижными войсками фронта, продвинулись до 600 километров и первыми вышли на границу Восточной Пруссии.

В ходе операции войска армии освободили свыше 4500 населенных пунктов, в том числе крупные города Вилейку, Вильнюс и Каунас. На своем пути они форсировали крупные речные преграды Лучесу, Березину, Вилию и Неман, не снижая при этом темпов наступления»[160].

Позднее 5-я армия при столь же умелом командовании Крылова сражалась в Восточной Пруссии, участвовала в ликвидации земландской группировки противника. Но последними боевые действия стали для нее не на западе, а на востоке. В составе 1-го Дальневосточного фронта она участвовала в разгроме Квантунской армии.

Командующий фронтом маршал Мерецков очень полагался на знание Крыловым особенностей театра военных действий, учитывая опыт его довоенной службы, и не ошибся. Многое Николай Иванович использовал и из опыта Белорусской и Восточно-Прусской операций. Так, чтобы обеспечить и внезапность при переходе границы, и мощность удара, командующий 5-й армией предложил начать наступление без артподготовки усиленными передовыми батальонами, сформированными из опытных бойцов и командиров. Главком Василевский и Мерецков приняли это предложение.

Замысел был последовательно проведен в жизнь. 9 августа с началом наступления войск 1-го Дальневосточного фронта неожиданное появление передовых отрядов советских войск в расположении опорных пунктов японских укрепленных районов застигло их гарнизоны врасплох. Стремительные действия подчиненных Крылова не позволили противнику оказать организованное сопротивление. За передовыми отрядами устремились войска первого эшелона. Для разгрома противостоящих сил японцев хватило десяти дней. 19 августа в штабе 5-й армии была получена директива фронта о прекращении боевых действий. 8 сентября по окончании войны с Японией Николай Иванович Крылов был во второй раз удостоен звания Героя.

Здесь, на Дальнем Востоке, ему довелось служить еще более десяти лет. В январе 1947 г. он был поставлен во главе ДВО и руководил им с небольшим перерывом до 1956 г. Суровый, мало обустроенный край требовал от командующего полной самоотдачи. Это отметил главком войск Дальнего Востока маршал Малиновский в 1951 г.: «Дальневосточный военный округ является единственным в своем роде по трудности округом. Это островной военно-морской округ. Тов. Крылов, преодолевая большие трудности, очень многое сделал для устройства войск и этим обеспечил нормальные условия для боевой подготовки в 1951/52 учебном году». Речь в данном случае шла об обустройстве войск на Чукотке, Камчатке, Курильских островах, Южном Сахалине.

С ноября 1957 г. генерал армии Крылов – командующий войсками Ленинградского военного округа. И здесь его аттестации неизменно высоки. В октябре 1960 г. последовало новое назначение – командующим войсками МВО. Находясь на этом посту, Николай Иванович 29 апреля 1962 г. впервые надел мундир с погонами Маршала Советского Союза. О таком событии мечтает каждый военный. Оно рождает ощущение того, что ты достиг вершины, сделал максимум в карьере. Наверняка подобные ощущения посещали и Крылова, но – такой уж у него был характер – они не подталкивали к самодовольству и самоуспокоенности. Кому много дано, с того много и спрашивается – был уверен маршал.

Поэтому и новое назначение в марте 1963 г. главнокомандующим Ракетными войсками стратегического назначения – заместителем министра обороны СССР стало для него поводом к еще более напряженной службе, к глубокому освоению новой сферы деятельности.

Став четвертым по счету главкомом РВСН, маршал Крылов бережно сохранил все лучшее, что было заложено его предшественниками – Главным маршалом артиллерии М. И. Неделиным, Маршалами Советского Союза К. С. Москаленко и С. С. Бирюзовым. Но, естественно, и сам он на месте не стоял. Его вклад в качественное и количественное наращивание боевого потенциала РВСН в конце 60-х – начале 70-х годов, обеспечившего военно-стратегический паритет между СССР и США, трудно переоценить.

«Обладая огромным опытом командной и штабной работы, незаурядным организаторским талантом, – писал о Крылове его многолетний заместитель, а позднее сам главком РВСН генерал армии В. Ф. Толубко, – он умело направлял деятельность Главного штаба Ракетных войск стратегического назначения. В короткий срок, в частности, был осуществлен переход от наземных незащищенных стартовых позиций к шахтным пусковым установкам, обеспечивающим живучесть ракет при применении противником ядерного оружия. По мере качественного роста ракетного вооружения разрабатывались также теоретические основы и способы боевого использования Ракетных войск на случай войны, продолжалось развитие их организационной структуры и повышение эффективности управления»[161].

Конкретно это выразилось в строительстве под руководством Крылова первых боевых стартовых комплексов с одиночными шахтными пусковыми установками (одиночными стартами), вводе в боевой состав РВСН боевых ракетных комплексов (БРК) второго поколения с тяжелыми ракетами типа Р-36, рассредоточенными на большой площади, и легкими ракетами типа УР-100 и РТ-2. Был разработан и внедрен комплекс мер по повышению живучести войск и систем управления, включавший сооружение убежищ и укрытий, рассредоточение войск и боезапаса ракет, головных частей и компонентов ракетного топлива в высших степенях боевой готовности.

По общему признанию, на время, когда маршал руководил Ракетными войсками стратегического назначения, пришелся период окончательного становления этого вида Вооруженных сил. Соединения и части РВСН были способны нанести гарантированный ответно-встречный удар в любых условиях начала войны.

Увы, не всем большим планам Крылова было суждено сбыться. В начале февраля 1972 г. Николая Ивановича увезли в госпиталь прямо с одного из объектов РВСН. После этого он прожил всего несколько дней.

На похоронах на Красной площади в Москве офицеры, шедшие перед орудийным лафетом с траурной урной, несли бархатные подушечки с многочисленными наградами Маршала Советского Союза Крылова – две «Золотые Звезды» Героя Советского Союза (19 апреля 1945 г., 8 сентября 1945 г.), четыре ордена Ленина, четыре ордена Красного Знамени, ордена Октябрьской Революции, Суворова I степени, Кутузова I степени, многочисленные медали и награды иностранных государств.

Провожая своего боевого друга в последний путь, Василий Иванович Чуйков на траурном митинге сказал: «Редко для кого сложилась военная биография так, как для маршала Крылова. Он был одним из руководителей именно тех сражений Великой Отечественной войны, в которых наиболее ярко проявился массовый героизм, беспримерная стойкость советского народа… Его всегда видели там, где опаснее, где честь рождала честь, а славу – слава. Это был человек большой личной храбрости и мужества, командир с твердой волей и безграничной верой в победу»[162].

…«Это было в Ленинграде. На набережной лейтенанта Шмидта я встретил незнакомого мне капитана 3-го ранга. Он подошел ко мне, поздоровался и весь сияющий радостью сказал: “Вы слышали, Николай Герасимович вновь наш главнокомандующий!” Около часа тогда мы гуляли по набережной, делясь воспоминаниями о том, где и когда нам довелось слушать или видеть адмирала Кузнецова. Больше никогда я не видел этого офицера и даже не знаю его фамилии»[163].

Ситуация, относящаяся к 1951 г. и описанная капитаном 1-го ранга в отставке А. И. Круковским в письме, которое хранится в архиве ближайших родственников Н. Г. Кузнецова, повторялась, без преувеличения, с тысячами и тысячами моряков. И не только в момент, когда после нескольких лет опалы адмирал был возвращен к руководству ВМФ. И до войны, и после нее кто с наивной юношеской восторженностью, кто с осознанным почтением, но все, хоть когда-то носившие тельняшку, едва ли не боготворили человека, который руководил ими накануне и в годы военных испытаний, во главе с которым флот одержал яркие победы, а с наступлением мира сделал первые уверенные шаги к выходу на океанские просторы.

Прав автор письма, утверждая: «Так был настроен тогда весь флот». Истинно морская душа, высокая профессиональная компетентность, умение и готовность всецело отдаваться порученному делу, мощный интеллект, способность брать на себя ответственность за самостоятельно принятые решения, справедливость, человечность, выдержка и благородство, с которыми Кузнецов встречал «крутые повороты» судьбы, – эти качества не подделаешь, они угадывались в каждом поступке адмирала, за них его любили и глубоко уважали моряки всех поколений.

Обыватель, наверное, не увидит в судьбе Кузнецова оснований для недовольства. В 35 лет был назначен наркомом. Всю войну, пользуясь доверием И. В. Сталина, руководил флотом, получил высшее на тот момент у моряков воинское звание «адмирал флота», стал Героем Советского Союза. На больших должностях пребывал, пусть и с перерывами, и после войны. А если служба не всегда складывалась гладко, так, мол, у кого она обходится без шероховатостей?

Шероховатостей… «Крутые повороты», как Николай Герасимович сам определял суть резких перемен в своей судьбе, были следствием не каких-то его ошибок или пробелов в подготовке. Что Кузнецов – профессионал с большой буквы, Сталин-то как раз знал, иначе не держал бы его во главе ВМФ всю войну, а в начале 50-х, переступив через собственную предвзятость, следствием которой стала опала Кузнецова, не вернул бы адмирала в Москву на должность военно-морского министра. Гнев сильных мира сего Николай Герасимович вызывал другим – прямодушием, неумением и нежеланием подлаживаться к начальственному мнению, будь это даже мнение вождя. Его профессиональные и человеческие качества шли вразрез с требованиями «большой политики», как их понимали И. В. Сталин, Н. С. Хрущев и их окружение. Отсюда неоднократное увольнение от должности, понижение в звании и даже скамья подсудимых.

Но не милостью верхов, не высокими постами и чинами мерил этот человек свой жизненный путь. И уж тем более не обидами на незаслуженные наказания. На этот счет, будучи уже в отставке, он высказался в мемуарах просто и определенно: «Есть одна очень важная цель у всякого гражданина – Родина, ее развитие, ее успехи, ее судьба… Думаю, что смогу быть ей полезен»[164].

Кто-то из биографов адмирала, изумляясь масштабом его личности, назвал Николая Герасимовича человеком, который органически сочетал в себе стоицизм античных героев и универсальную одаренность титанов эпохи Возрождения. Как это метко и справедливо!

До Кузнецова флотом руководили люди, бесконечно далекие от моря, – профессиональный политработник П. А. Смирнов и высокопоставленный сотрудник НКВД М. П. Фриновский. Это не могло не сказываться на подготовке военных моряков к предстоящим тяжелым испытаниям. Между тем в Европе и на Дальнем Востоке давно полыхала война, и рассчитывать на то, что она обойдет стороной Советский Союз, не приходилось.

Назначенный в 1939 г. на пост наркома ВМФ Кузнецов был молод, по его собственному признанию, не прошел некоторых важных должностей (не командовал соединением кораблей, не служил в центральном аппарате), чтобы успеть подготовить себя к столь высокой и ответственной должности. Но в отличие от предшественников, он был подлинной «морской косточкой» – по менталитету поморца, по образованию, по долгой предшествующей службе от краснофлотца до командующего флотом. Не боялся учиться у подчиненных, умело подобрав опытных заместителей – адмиралов Л. М. Галлера, И. С. Исакова, Г. И. Левченко, квалифицированных начальников управлений наркомата и Главного морского штаба – В. А. Алафузова, С. Ф. Жаворонкова, Н. В. Исаченкова, Ю. А. Пантелеева, Ю. Ф. Ралля, В. Д. Сергеева и других ближайших сотрудников. В 1939–1940 гг. были также подобраны командующие флотами: Северным – А. Г. Головко, Балтийским – В. Ф. Трибуц, Черноморским – Ф. С. Октябрьский, Тихоокеанским – И. С. Юмашев. Что выбор оказался удачным, подтвердило военное лихолетье: все указанные адмиралы оставались на командирском мостике своих флотов вплоть до окончательной победы.

Молодому наркому удалось найти верную линию поведения с А. А. Ждановым, влиятельным членом Политбюро ЦК ВКП(б), курировавшим флот. Прислушался он и к мудрому совету адмирала Л. М. Галлера не терять времени даром и воспользоваться «медовым месяцем», когда предложения вновь назначенного руководителя наверху рассматривают быстро, без лишних проволочек. Через некоторое время, вспоминал Кузнецов, доступ к Сталину стал действительно затруднителен, но в первые месяцы вождь, активно интересовавшийся флотом, часто принимал наркома, что позволяло быстро решать неотложные вопросы.

А их было очень много. Шла реализация большой кораблестроительной программы, в соответствии с которой в строй вводились крупные надводные корабли – крейсеры и эскадренные миноносцы, а также сторожевые корабли, тральщики, торпедные катера. Стремительно росло количество подводных лодок, заметно расширился парк самолетов морской авиации, наращивалась мощь береговой обороны. Строились военно-морские базы, судоремонтные заводы, доки – все, что нужно было для большого флота.

К тому времени сторонники создания «москитного», то есть способного действовать лишь в прибрежных водах, флота уже не имели голоса. Наркому и его единомышленникам удалось доказать, что страна нуждается в большом флоте, сбалансированном по различным родам морских сил и классам кораблей и способном выполнять все виды боевых задач. Правда, позднее Николай Герасимович самокритично признавал, что после нападения Гитлера на Польшу следовало бы свернуть строительство крупных кораблей. Уверенности, что удастся избежать войны, у нашей страны не было, а дорогостоящая кораблестроительная программа отнимала массу ресурсов и при этом не гарантировала завершение постройки линкоров и тяжелых крейсеров в ближайшие два-три года. Тут сказалось не совсем понятное пристрастие И. В. Сталина к линкорам. Но нараставшая угроза войны и недостаточная готовность к ней главной оборонной силы – сухопутных войск все же заставили вождя осенью 1940 г. изменить направление финансовых потоков и, в частности, пойти на коренной пересмотр судостроительной программы, после чего строились лишь подводные лодки и малые надводные корабли.

Невзирая на все привходящие обстоятельства, молодой нарком усиленно готовил вверенные ему силы. Боевая учеба была значительно скорректирована с учетом уроков советско-финляндской войны. Исходя из боевого опыта действий моряков на Балтийском и Баренцевом морях в условиях суровой зимы, в ВМФ доработали тактику боевого применения оружия надводных кораблей, подводных лодок, совершенствовали системы боевого управления и связи, отрабатывали действия в условиях воздушной и минной опасности. При повседневной поддержке и контроле со стороны Кузнецова моряки и на севере, и на юге учились поражать противника на предельной дистанции и первым же залпом.

Новому руководству удалось решить вопрос с массовой подготовкой кадров младших командиров. Срок действительной службы был увеличен до пяти лет. По предложению Наркомата ВМФ в его распоряжение стали специально подбирать призывников из приморских районов и тех, кто еще до призыва на военную службу был связан с морем. Флоту было разрешено иметь неограниченный процент сверхсрочников на кораблях, установить им хорошее денежное содержание и материально стимулировать продление ими сроков службы.

К началу Великой Отечественной в составе Северного, Балтийского, Черноморского и Тихоокеанского флотов, а также Амурской, Каспийской и Пинской военных флотилий насчитывалось более 900 боевых кораблей, в том числе три линейных корабля, семь крейсеров, 54 лидера и эскадренных миноносца, 22 сторожевых корабля, пять канонерских лодок, 212 подводных лодок, 79 тральщиков, 272 торпедных катера, 3678 самолетов.

Управлять такой махиной было нелегко. Но Николай Герасимович оказался способным организовать работу всех структур наркомата, Главного морского штаба, командования флотами и флотилиями, подчинив ее решению одной задачи – подготовке к противоборству с опытным и сильным противником.

Количественное и качественное изменение состава ВМФ, опыт морских операций начавшейся мировой войны потребовали научной разработки теории боевого использования флота, а также проблем взаимодействия с сухопутными войсками. Спешно разрабатывался новый Боевой устав. В конце 1940 г. нарком утвердил «Наставление по ведению морских операций» (НМО-40) – важнейший документ, отразивший взгляды отечественного военно-морского искусства на ведение морских операций. По первоначальному замыслу, наставление должно было носить временный характер, но оказалось настолько глубоко проработанным, что действовало на протяжении всей войны. Надо ли много говорить, насколько важно было добиться единства в понимании командным составом задач оперативного использования сил флота, дать ему рекомендации по всем возможным видам боевой деятельности, при этом не сковывая инициативу и творческую мысль командиров в бою и операции.

Нарком Кузнецов особое внимание уделял отработке высокой организации жизни флота, рассматривая ее как ключ к победе. Под ней он подразумевал «узаконенные уставными положениями взаимоотношения между командованием различными родами войск, согласованное взаимодействие всех видов оружия, стратегическую, тактическую и оперативную готовность наших войск в любую минуту отразить нападение врага».

К своему сожалению, Николай Герасимович довольно быстро установил, что при всем внимании к флоту Сталин явно недооценивал необходимость тесной координации действий моряков с сухопутными войсками. При учреждении Наркомата ВМФ да и позднее ни в одном руководящем документе не был оговорен порядок его подчинения Наркомату обороны, видимо, считалось само собой разумеющимся, что НКО является для военно-морского ведомства старшим оперативным органом. Как справедливо писал Н. Г. Кузнецов, «мы не имели единого взгляда на доктрину ведения войны… Доктрина, как нечто плохо осязаемое для нас, скрывалась в голове Сталина, а он неохотно делился своими мыслями и намерениями… И не случайно, сейчас нельзя привести в пример ни одного документа за его подписью, в котором излагались бы взгляды на ведение войны, ее характер и взаимоотношения наркоматов».

Не были отработаны также вопросы взаимодействия флотов с округами (фронтами), взаимоотношения командиров военно-морских баз с командирами сухопутных частей.

Что говорить о координации на «нижнем» уровне, если члена правительства Кузнецова не посчитали необходимым поставить в известность о переходе войсками Красной армии границы Польши 17 сентября 1939 г. (поход в Западную Украину и Западную Белоруссию). На возмущенный вопрос адмирала, почему его не извещают о столь масштабных военных мероприятиях, учитывая хотя бы привлечение к этой операции Пинской флотилии, председатель Совнаркома В. М. Молотов не нашел ничего лучшего, как предложить собеседнику черпать информацию о происходящем из… сообщений ТАСС. Сталин же при встрече посоветовал не волноваться: мол, когда потребуется, наркома поставят в известность.

Аналогичные слова Кузнецов услышал и в конце 1940 г. Докладывая о базировании кораблей на Балтике, он попытался выяснить точку зрения руководства на возможность конфликта с гитлеровской Германией. Но натолкнулся на короткий ответ вождя: «Когда надо будет, получите все указания». Ждать «соответствующих указаний» сверху посоветовал наркому и начальник Генштаба маршал Б. М. Шапошников.

Как оказалось впоследствии, никаких внятных указаний так и не последовало вплоть до первого дня войны, да и позднее. Заранее опасаясь этого, Кузнецов еще в 1939 г., когда флот не получил совершенно никакой ориентировки в связи с нападением Гитлера на Польшу, решил: надо самому проявлять больше активности, иначе можно опоздать. И начал действовать.

Николаю Герасимовичу удалось сделать для флота то, что должно было сделать руководство Наркоматом обороны для всех Вооруженных сил, но не сделало, а именно – принять необходимые меры, чтобы не позволить фашистам застать себя врасплох.

Личный опыт, полученный Кузнецовым во время пребывания в Испании, глубокое изучение действий германских моряков при высадке десантов в Дании и Норвегии побудили обратить особое внимание на готовность к отражению внезапного нападения врага в первую очередь с воздуха. 23 июня 1939 г. нарком подписал директиву «Об установлении для флота трех степеней оперативных готовностей». Готовностью № 3 обозначалась обычная готовность кораблей и частей, находящихся в строю и занимающихся повседневной боевой подготовкой. В случае объявления готовности № 2 корабли принимали необходимые запасы топлива и боеприпасов, увольнения на берег сокращались до минимума, и личный состав оставался на кораблях. Самая высокая степень готовности – № 1. После ее объявления весь личный состав должен был при необходимости немедленно ввести в действие оружие и корабельные механизмы. Заранее были определены и доведены до командиров и штабов условные сигналы, по получении которых следовало немедленно переходить на ту или иную степень оперативной готовности.

На местах развернулась настоящая борьба за сокращение сроков приведения сил флота в готовность к немедленному отпору противнику: уточнялись оперативные планы флотов, совершенствовалась их организация, отрабатывались способы перехода сил на соответствующие степени боеготовности. Проверки и учения, проведенные Главным морским штабом по указанию наркома, своевременно вскрыли массу недостатков. Как вспоминал Н. Г. Кузнецов, потребовалось не меньше года напряженной работы в штабах, на кораблях и в частях, прежде чем флоты научились быстро, точно и скрытно переходить на повышенную готовность.

Специфика боевой учебы состоит в том, что, какими бы суровыми ни были проверки старших начальников, решающий экзамен проходит лишь один раз и его устраивает война. Флот, его организация выдержали этот экзамен. В отличие от наркома обороны нарком ВМФ в канун войны не ждал от Сталина дополнительных указаний. Исходя из данных разведки, 19 июня 1941 г. на оперативную готовность № 2 были переведены Балтийский и Северный флоты, базы затемнены. 18 июня из района учений в Севастополь вернулся Черноморский флот и получил приказ оставаться в готовности № 2. Бдительность повышалась. Достаточно было по телефону передать на флоты условный сигнал, чтобы все начали переходить на высшую степень боеготовности.

Когда наступило время «Ч», нарком ВМФ так и действовал. Около 23 часов 21 июня нарком обороны передал ему сталинское указание о приведении войск Красной армии в полную боевую готовность. В отличие от С. К. Тимошенко и начальника Генштаба Г. К. Жукова, которые готовили пространную телеграмму с указаниями командующим западными приграничными военными округами (потом она, передаваемая вниз, проходила довольно длительную процедуру зашифровки и расшифровки в штабах всех уровней), Николай Герасимович отдал ГМШ приказ телеграфом передать на флоты краткий условный сигнал. И тут же лично продублировал приказ телефонными звонками командующим Балтийским и Северным флотами В. Ф. Трибуцу и А. Г. Головко, а также начальнику штаба Черноморского флота И. Д. Елисееву. При этом дал указание не задумываясь открывать огонь по нарушителям советского воздушного пространства.

«В 02 часа 40 минут, – вспоминал Н. Г. Кузнецов, – все корабли и части флота уже были фактически в полной боевой готовности. Никто не оказался застигнутым врасплох»[165]. Это было особенно важно еще и потому, что выведенный из строя в первый момент боевых действий флот уже не мог быть восстановлен в военное время за недостатком у страны сил и средств.

Так блестяще сказалась заранее продуманная и отработанная до автоматизма организация дела. В результате в первый день войны флот не потерял ни одного боевого корабля, ни одного самолета, хотя первыми акциями фашистского командования стали авианалеты на Севастополь, Полярный, Либаву, Измаил и другие военно-морские базы.

В сухопутных войсках было иначе. К глубокому сожалению, на большинство частей западных приграничных округов вражеские бомбы в эти часы падали беспрепятственно: далеко не везде была получена телеграмма из Москвы, а где ее и получили, то не успели расшифровать.

В оценке действий командования ВМФ адмирал Кузнецов сохранил, как обычно, полную объективность. Он признавал, что начало войны вскрыло и немалые упущения. Так, на Балтике немцы успели выставить минные заграждения в устье Финского залива, в проливах Соэлавяйн, Мухувяйн и Ирбенский, а также минные банки на подходах к Либаве и Виндаве, затруднив боевую работу кораблей и транспортов Балтийского флота. На этих минах в последующие дни подорвался крейсер «Максим Горький», погибли эсминец «Гневный» и одна подводная лодка. Вражеские субмарины также сумели заранее занять позиции на вероятных путях продвижения наших кораблей.

Эти факты лишний раз подтверждали, с каким изощренным противником пришлось столкнуться советским морякам и какое значение имела та огромная работа, которая была проведена руководством флота в последние предвоенные годы.

Серьезные просчеты в организации стратегического управления Вооруженными силами, на которые Кузнецов обратил внимание еще до 22 июня 1941 г., в полной мере сказались с началом фашистской агрессии. Никаких указаний, что предпринять в условиях начавшейся войны, Наркомат ВМФ не получил ни от высшего политического руководства, ни от Генерального штаба. Под личную ответственность нарком официально известил командующих флотами о начале войны и приказал всеми средствами отражать удары противника. Еще один приказ касался немедленной постановки минных заграждений по плану прикрытия.

Николай Герасимович в своих мемуарах не скрывал: первые часы войны, несмотря на подготовку к ней, вызвали известное замешательство. Но именно потому, что в предшествующий период на флоте было многое сделано для организации четкой системы управления, перестроиться на новый военный лад удалось быстро. Однако планировать какие-то операции моряки самостоятельно не могли без учета обстановки на сухопутных направлениях. Именно тогда, вспоминал Кузнецов, он и его подчиненные впервые на деле почувствовали подчиненную роль ВМФ общим стратегическим планам Вооруженных сил, ощутили необходимость тесной координации действий с сухопутным командованием. Но даже в теории, не говоря уже о практике, эти вопросы были разработаны слабо.

Если система управления сухопутными войсками практически сразу приобрела логичный характер (Ставка – Генштаб – командующие фронтами, отдельными армиями), то этого не скажешь об управлении военно-морскими силами. Вопреки логике, нарком Кузнецов не являлся главнокомандующим ВМФ. С началом боевых действий Балтийский и Черноморский флоты были оперативно подчинены военным советам тех фронтов, которые действовали на приморских направлениях. А после того, как 10 июля 1941 г. были образованы главные командования направлений, Северный и Балтийский флоты подчинили главнокомандующему северо-западным направлением маршалу К. Е. Ворошилову, а Черноморский – главкому юго-западным направлением маршалу С. М. Буденному. Общее руководство применением войск действующих фронтов и сил флотов осуществлялось Генеральным штабом.

Подчиненность действий военных моряков решению задач на сухопутных направлениях была правильной, ведь война сразу приобрела и вплоть до окончания носила континентальный характер. Поэтому главная задача, которую выполнял флот на всех морях, заключалась в том, чтобы всеми методами и средствами морской войны обеспечить стратегические фланги Красной армии, упирающиеся в море, от десантов или ударов флота противника, и, со своей стороны, – наносить удары во фланг и тыл группировок вражеских войск.

Но вот система управления флотами и флотилиями, как и организация их взаимодействия с сухопутными соединениями, долго хромала на обе ноги. По признанию Н. Г. Кузнецова, в первые месяцы войны он был недостаточно осведомлен о замыслах Ставки, туда его вызывали редко, «видимо там полагали, что все необходимые указания моряки могут получить от Генерального штаба». Практика, однако, показала, что Генштабу (особенно в первый период войны) было не до моряков. Как в апреле 1943 г. докладывал начальник Оперативного управления ГМШ контр-адмирал В. Л. Богденко, Генштаб ни разу не сориентировал Главный морской штаб по вопросам планирования боевых действий, из-за чего было крайне затруднительно ставить задачи флотам, рассчитывать нужное для той или иной операции количество кораблей и вооружения, вести строительство баз и аэродромов.

Отчаявшись самостоятельно разрешить явно ненормальную ситуацию, Н. Г. Кузнецов в декабре 1943 г. доложил И. В. Сталину о том, что командующие фронтами и армиями, ставя задачи оперативно подчиненным им флотам и флотилиям на совместные операции, не только не согласовывают свои действия с ГМШ, но даже не считают нужным ставить его в известность о планируемой операции. Чтобы исправить положение, он предлагал установить твердый порядок, в соответствии с которым все оперативные директивы флотам исходили бы только из Ставки, а значит, проходили бы через него, наркома, и ГМШ.

Реакция на доклад оказалась не слишком быстрой. Лишь 31 марта 1944 г. увидела свет директива Ставки ВГК, установившая оптимальную систему управления Военно-Морским Флотом и его взаимодействия с другими видами Вооруженных сил. Н. Г. Кузнецов, оставаясь наркомом, стал главнокомандующим ВМФ, получив флоты и флотилии в свое непосредственное подчинение (лишь Балтийский флот до декабря 1944 г. оставался в подчинении командования Ленинградским фронтом). Когда 2 февраля 1945 г. Н. Г. Кузнецов стал членом Ставки ВГК, проблема оперативно-стратегического управления флотом была решена окончательно. Разработка проектов директив Ставки, в которых флотам ставились задачи на предстоящие операции, происходила теперь в ГМШ, и только после этого они направлялись в Генштаб на согласование.

Но и до того Николай Герасимович не довольствовался ролью стороннего наблюдателя. Хорошо зная положение дел на флотах, он уверенно держал в руках нити управления. В критической ситуации немедленно вмешивался в ход событий. Так было, например, при эвакуации кораблей Балтийского флота из Таллина в Кронштадт, обороне Мурманска, Либавы, Ханко, Моонзундского архипелага, полуострова Рыбачий, Одессы, Керчи, Севастополя, Новороссийска, Туапсе, организации северных союзных конвоев, высадке морских десантов в районе Керчи и Феодосии, противодействии минной опасности на Волге. А с весны 1944 г., получив флоты и флотилии в свое непосредственное подчинение, нарком ВМФ развернулся, что называется, во всю ширь. На заключительном этапе войны Черноморский флот, Азовская, а затем созданная на ее базе Дунайская флотилия вместе с 4-м Украинским фронтом и Отдельной Приморской армией освобождали Крым, наносили удары по коммуникациям у берегов Румынии и Болгарии. Балтийский флот был полноправным участником Ленинградско-Новгородской стратегической наступательной операции, внеся неоценимый вклад в избавление Ленинграда от гитлеровского окружения, совместно с силами Ленинградского фронта провел десантную операцию по овладению островами Моонзундского архипелага, обеспечивал фланги сухопутных объединений в наступательной операции в Прибалтике, Восточной Пруссии и Восточной Померании. Северный флот активно взаимодействовал с войсками Карельского фронта в Петсамо-Киркинесской стратегической наступательной операции при освобождении Заполярья и Северной Норвегии, одновременно обеспечивал проводку союзных конвоев.

Наконец, уже в ходе войны с Японией Кузнецов, находясь непосредственно в Ставке войск Дальнего Востока, лично координировал действия Тихоокеанского флота и Амурской военной флотилии с войсками Забайкальского, 1-го и 2-го Дальневосточных фронтов. Здесь ему довелось тесно взаимодействовать с недавним начальником Генштаба главнокомандующим советскими войсками на Дальневосточном театре военных действий маршалом А. М. Василевским. Моряки отметились дерзкими десантными операциями по захвату портов Северной Кореи, Сахалина и Курильских островов. Именно за умелые и самоотверженные действия по руководству силами флота на Дальневосточном ТВД Николай Герасимович был удостоен звания Героя Советского Союза (14 сентября 1945 г.). Он был также награжден четырьмя орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени, двумя орденами Ушакова I степени, орденами Красной Звезды и «Знак Почета».

Всего под его руководством за годы войны флот участвовал в 27 стратегических и фронтовых наступательных и оборонительных операциях, высадил 123 оперативных и тактических морских десанта общей численностью более 250 тыс. человек с боевой техникой. Почти 500 тыс. моряков, сойдя на берег и не расставаясь с тельняшками и бескозырками, в составе бригад морской пехоты и морских стрелковых бригад обороняли Мурманск, Ленинград, Севастополь, Одессу, Москву, Сталинград. Флотскими силами пущено на дно или уничтожено 614 боевых кораблей, 676 транспортов и более 5,5 тыс. самолетов противника.

Адмирал флота Кузнецов закончил войну в ореоле флотоводческой славы. Участие в конференциях союзников сделало его лично известным и за рубежом. Более того, среди флотоводцев стран Большой тройки он к 1945 г. оказался старшим по служебному положению, что позволяло ему, например, в Потсдаме председательствовать на совещаниях моряков и достичь выгодного для нашей страны раздела флотов, принадлежавших ранее странам фашистской коалиции.

За годы войны заметно вырос и его политический вес как наркома и члена Ставки ВГК, самостоятельность же мышления, способность брать на себя ответственность за принимаемые решения и в настойчивой форме отстаивать собственное мнение лишь укрепились. Но, как показала жизнь, лишь военные испытания заставляли Сталина, скрипя зубами, мириться со строптивостью Кузнецова, как и других высших военных. Едва война закончилась, почувствовавшим «излишнюю» свободу военачальникам сразу же напомнили, кто в доме хозяин.

В стане сухопутчиков главный удар был нанесен по маршалу Жукову. За моряков ответил Кузнецов. Какое-то время стареющий вождь терпел возражения наркома ВМФ против новой организации руководства Вооруженными силами, при которой значительно сокращались права наркома ВМФ как главнокомандующего по отношению к флотам; игнорировал замечания адмирала к плану послевоенной кораблестроительной программы. Кузнецов настаивал на проектировании и закладке авианосцев, Сталин же с 30-х годов отдавал предпочтение линкорам и тяжелым крейсерам с мощным артиллерийским вооружением, хотя Вторая мировая война «списала» их окончательно[166].

«Молния» сверкнула в 1946 г., когда Сталин неожиданно предложил разделить Балтийский флот на два самостоятельных – 4-й и 8-й. Проработав со своими заместителями вопрос, Кузнецов доложил, что делать это нецелесообразно: морской бассейн невелик, мест для базирования недостаточно.

Потерявший терпение хозяин кабинета вскипел. Николай Герасимович вспоминал: «Я не выдержал:

– Если не пригоден, то прошу меня снять…

В кабинете воцарилась гробовая тишина. Сталин остановился, посмотрел в мою сторону и раздельно произнес:

– Когда надо будет, уберем»[167].

«Убрали» быстро: уже в марте 1947 г. Кузнецов оказался в Ленинграде на незначительной для него должности начальника управления военно-морских вузов. А менее чем через год во имя все той же цели – приструнить, припугнуть высшую военную элиту, «расслабившуюся» за годы войны, – было устроено показательное судилище.

В феврале 1948 г. власти инициировали т. н. суд чести – общественное разбирательство «преступления» четырех адмиралов – Н. Г. Кузнецова, а также бывших в годы войны начальниками ГМШ Л. М. Галлера, В. А. Алафузова и Г. А. Степанова, которое состояло якобы в антипатриотическом преклонении перед иностранным вооружением и прямом антигосударственном преступлении – передаче бывшим союзникам ряда образцов нашего вооружения и топографических карт[168].

В этом деле, по мнению Николая Герасимовича, гнев вождя основательно распалял опытный царедворец маршал Н. А. Булганин. Вовсю старался и обвинитель член военного совета ВМФ – начальник Политуправления ВМФ вице-адмирал Н. М. Кулаков, требовавший как можно строже наказать адмиралов, «потерявших бдительность и опозоривших советский флот». Не оправдались надежды на порядочность председателя суда маршала Л. А. Говорова, по словам Кузнецова, тот «свое суждение иметь» не решился и по указке Булганина сгущал краски.

А затем по воле Кремля дело было передано в Военную коллегию Верховного суда СССР. Суд советской «инквизиции» уступил свое место суду уголовному. Судьи во главе со зловещим В. В. Ульрихом не вняли очевидным фактам, подтверждавшим абсурдность обвинения. Бывший нарком ВМФ был приговорен к снижению в воинском звании до контр-адмирала, а его товарищи по несчастью получили различные сроки тюремного заключения.

…Н. Г. Кузнецов терпеливо служил командующим 5-м флотом на Тихом океане, когда летом 1951 г. получил приказ прибыть в Москву и по личному указанию Сталина был вновь поставлен у руля ВМФ. Но работать стало не легче, чем до «ссылки», если не труднее: престарелый вождь в силу нараставшей физической немощи обращал на дела флота все меньше внимания, нового военно-морского министра принимал крайне редко, игнорировал его доводы.

Что касается Николая Герасимовича, то незаслуженная опала не сделала его менее принципиальным. Он продолжал настаивать на сбалансированности состава ВМФ, возражал против увеличения числа тяжелых крейсеров, не оправдавших надежд, которые возлагались на них в ходе Второй мировой войны. И наоборот, ратовал за строительство авианосцев, специальных десантных кораблей, современных подводных лодок, крейсеров с ракетным оружием, настойчиво продвигая идею выхода советского флота на океанский простор, где он мог бы на равных противостоять флотам ведущих морских держав – США и Великобритании. Документы свидетельствуют, что главком смог одним из первых оценить перспективность нового поколения подводных лодок с ядерной силовой установкой.

Новые идеи, увы, с трудом пробивали себе дорогу. Приход к руководству Советским Союзом Н. С. Хрущева не изменил к лучшему взаимоотношений адмирала Кузнецова с властью. Малограмотный первый секретарь ЦК КПСС, самонадеянно бравшийся за все дела, был просто не в состоянии квалифицированно оценить, к примеру, новую десятилетнюю программу военного кораблестроения, предложенную главнокомандующим ВМФ. Под стать лидеру партии был и глава военного ведомства маршал Н. А. Булганин, давний недоброжелатель Н. Г. Кузнецова.

Представленная в начале 1954 г. в Совет министров СССР программа не получила поддержки: руководство страны посчитало, что в ней отдан приоритет строительству надводных кораблей, что недостаточно кораблей с новыми видами вооружения. Доработанные предложения флота неоднократно обсуждались на заседании коллегии Минобороны и совещаниях у министра обороны. Новый проект программы был в ноябре 1954 г. представлен в ЦК КПСС.

«На заседаниях специальной комиссии Президиума ЦК с докладом выступал и отстаивал представленные документы только Н. Г. Кузнецов, а руководители Минобороны и Генштаба практически не принимали в этом участия, – вспоминал адмирал Ф. И. Новоселов. – К сожалению, у флота не было сторонников и среди руководителей оборонных отраслей промышленности. Руководство страны во главе с Н. С. Хрущевым посчитало слишком дорогой реализацию представленных планов и потребовало их сокращения и сосредоточения основных усилий на строительстве подводных лодок, рассматривая их вместе с морской авиацией как главную силу, способную противостоять флоту вероятного противника в океане, а надводные корабли строить только для обороны страны с моря, при этом ПЛ, авиацию и НК оснащать ракетным оружием. Трудно представить, какое нервное напряжение испытал Н. Г. Кузнецов, отстаивая неоднократно в Генштабе и Минобороны, а затем и в высших партийных и государственных инстанциях свое видение будущего флота»[169].

Увлекшись возможностями, которые предоставляли межконтинентальные ракеты, Хрущев не только выступил против строительства новых надводных кораблей, особенно крупных, но и распорядился многие старые корабли пустить «на иголки», то есть в переплавку. Что касается ставшего в феврале 1955 г. министром обороны СССР маршала Г. К. Жукова, то он, увы, даже не скрывал отсутствие интереса к делам флота. Не был чужд и злопамятности. Так что и от него ждать помощи было напрасным делом.

Политические верхи раздражала настойчивость, последовательность Кузнецова, а непререкаемый авторитет Николая Герасимовича, похоже, просто пугал. Оправдывая свое интриганство при снятии Кузнецова с должности, Никита Сергеевич не нашел ничего лучшего, как обвинить его в… стремлении к власти. «Даже сейчас, после того как прошло немало лет, – писал он, уже будучи на пенсии, – полагаю, что наше решение тогда было неизбежным как по существу (во имя интересов страны), так и по форме (чтобы дать почувствовать некоторым строптивым военным недопустимость бонапартовских настроений)»[170].

А в качестве повода указать заслуженному адмиралу на дверь подло использовали гибель 29 октября 1955 г. линкора Черноморского флота «Новороссийск». К этому моменту на столе министра обороны маршала Г. К. Жукова давно уже лежал рапорт главкома ВМФ с просьбой освободить его от занимаемой должности по состоянию здоровья, сам Кузнецов после инфаркта находился в госпитале, а его обязанности уже несколько месяцев выполнял адмирал С. Г. Горшков, к слову, до прихода на должность первого заместителя главкома бывший командующим ЧФ. Но ход дали не рапорту Адмирала Флота Советского Союза, а вопиюще необъективному докладу министра обороны на имя Хрущева. Вопреки всякой логике, Кузнецов за гибель людей и корабля был наказан, а Горшков повышен в должности, он стал новым главкомом.

Система навалилась на опального адмирала всей тяжестью: Николай Герасимович был снят с должности, снижен в воинском звании до вице-адмирала и уволен в отставку. Хотя решение Президиума ЦК гласило: «…за неудовлетворительное руководство Военно-Морским Флотом», связь между гибелью «Новороссийска» и отставкой Кузнецова очевидна.

По мнению самого Николая Герасимовича, не отрицавшего возможность каких-то недочетов по службе с его стороны, законности в снижении его в звании в 1956 г. и увольнении в отставку было еще меньше, чем при Сталине.

Хрущев сам давно растил огурцы на подмосковной даче, а все еще упорствовал, надиктовывая мемуары: следовало, мол, дать некоторым строптивым военным почувствовать недопустимость бонапартистских настроений, обязательно следовало. Раздавленный в свое время собственным низвержением с олимпа власти, экс-первый секретарь ЦК просто не мог представить себе то состояние духа, которое позволяло Николаю Герасимовичу Кузнецову с достоинством утверждать: «От службы во флоте я отстранен, но отстранить меня от службы флоту – невозможно».

Армейскую службу Григорий Иванович начинал в 1912 г. в артиллерийских частях, и этот случайный выбор рода войск, сделанный безымянным начальником при распределении новобранцев, во многом определил карьеру Кулика в Красной армии. До Октября 1917 г. он прошел путь от рядового до старшего фейерверкера (унтер-офицера), а весной 1918 г. сразу занял, можно сказать, генеральскую должность, став начальником артиллерии 5-й Украинской армии, которой командовал К. Е. Ворошилов. Именно к нему, действовавшему со своей армией в районе Луганска, привел Кулик лично им сформированный на родной Полтавщине красногвардейский отряд, успевший повоевать с немцами и гайдамаками.

С тех пор они шли бок о бок. При обороне Царицына Ворошилов, командовавший 10-й армией, назначил Кулика начальником артиллерии. К слову, Григория Ивановича с тех пор хорошо знал и И. В. Сталин. Вспоминая о своей деятельности, он писал в автобиографии, датированной 1939 г.: «С этой армией я, как начальник артиллерии, под руководством товарища Сталина участвовал в обороне Царицына против белых и их разгроме»[171].

Под руководством Ворошилова Кулик участвовал в разгроме мятежа, поднятого в мае 1919 г. командиром 6-й дивизии Н. А. Григорьевым на территории Херсонской и Екатеринославской губерний. Получил за это орден Красного Знамени. Вторым орденом он был награжден за действия уже в качестве начальника артиллерии 1-й конной армии.

Вместе два первоконника служили по окончании Гражданской войны в Северо-Кавказском военном округе. Позднее оба перебрались в Москву. В 1925 г. Климент Ефремович стал народным комиссаром по военным и морским делам, Кулик, в свою очередь, – начальником управления в Главном артиллерийском управлении РККА. В 1930 г. недолго командовал Московской пролетарской дивизией, откуда был направлен на учебу в Военную академию им. М. В. Фрунзе. Затем пять лет состоял в должности командира-комиссара 3-го стрелкового корпуса, после чего в мае 1937 г. был назначен начальником Артиллерийского управления РККА.

Несмотря на подозрительные родственные связи – его жена происходила из дворян, тесть и братья жены были в свое время расстреляны за шпионаж, репрессии тридцатых годов Григория Ивановича не коснулись. Более того, он стал Маршалом Советского Союза (7 мая 1940 г.), заместителем наркома обороны, получил звание Героя Советского Союза. Так был оценен его вклад в победу над Финляндией.

Вклад, объективно говоря, оказался небольшим. Репутация Кулика стала хромать на обе ноги уже на этапе планирования кампании. План операции вначале готовили командующий войсками Ленинградского военного округа К. А. Мерецков и начальник артиллерии РККА Н. Н. Воронов, доложившие в Москву, что для проведения наступательной операции потребуется не менее двух-трех месяцев. Прибывшие же в штаб ЛВО заместители наркома обороны Кулик и начальник Политуправления РККА Л. З. Мехлис раскритиковали это мнение, настояв на сроке в 10–12 дней. Хорошо известно, чем обернулось такое шапкозакидательство: война продлилась более четырех месяцев и сопровождалась огромными потерями.

Но на волне эйфории от победы Сталин не поскупился на награды. Кулик стал не только маршалом и Героем, его избрали членом ЦК ВКП(б). Компетентности это, однако, не прибавило.

Есть много свидетельств того, насколько Григорий Иванович безнадежно отстал от требований современной войны. На совещании высшего руководящего состава Красной армии в декабре 1940 г. даже Сталин осудил отсталость его взглядов на использование бронетанковой техники: Кулик предложил не торопиться с формированием танковых и механизированных корпусов, а танки небольшими частями – поротно и побатальонно – использовать только для непосредственной поддержки пехоты. Нарком обороны маршал С. К. Тимошенко бросил едкую реплику: «Руководящий состав армии хорошо понимает необходимость быстрейшей механизации войск. Один Кулик все еще путается в этих вопросах»[172].

Тем не менее Григорий Иванович до самой войны сохранял доверие Сталина и оставался основным докладчиком ему по вопросам артиллерии. Недостаточная профессиональная подготовка заместителя наркома лишила нашу армию некоторых образцов артиллерийского вооружения, показавшего высокие боевые качества. Именно по «авторитетному» предложению Кулика накануне войны были сняты с производства 45-мм и 76,2-мм пушки, выпуск которых с большим трудом пришлось налаживать уже в ходе войны. Не была принята на вооружение отличная 152-мм гаубица. Не сумел оценить маршал и такое мощное реактивное оружие, как БМ-13 («катюша»).

В самый канун войны начальником ГАУ вместо Кулика был назначен генерал-полковник артиллерии Н. Д. Яковлев. Григорию Ивановичу готовился новый, более высокий пост. Но положенная передача дел не состоялась. В ночь с субботы на воскресенье 22 июня маршал проводил совещание по вопросу испытаний взрывателей к артиллерийским снарядам.

«Г. И. Кулик вел совещание с заметной нервозностью, – вспоминал Н. Д. Яковлев, – но высказывался крайне самоуверенно, вероятно надеясь, что авторитет его суждений обязан подкрепляться высоким служебным положением и званием маршала… Слушая путаное выступление Г. И. Кулика, я с горечью вспоминал слышанное однажды: что он все же пользуется определенным доверием в правительстве, и прежде всего у И. В. Сталина, который почему-то считал Г. И. Кулика военачальником, способным на решение даже оперативных вопросов. И думалось: неужели никто из подчиненных… не нашел в себе смелости… раскрыть глаза руководству на полную некомпетентность Г. И. Кулика на занимаемом им высоком посту?»[173]

Подобную наивность нового начальника ГАУ можно объяснить только полным отсутствием какого-либо аппаратного опыта, в чем Яковлев, до того строевой командир, в мемуарах признавался сам. Уличить сталинского фаворита в непрофессионализме тогда решился бы только самоубийца.

…Рассвет разорвал телефонный звонок из Кремля: война! Кулик не смог скрыть от подчиненных смятения, сказав буквально следующее: «Я не собирался воевать в 1941 году. Я готовился к войне в 1942 году».

В первый же день войны Сталин приказал маршалам Шапошникову и Кулику выехать на Западный фронт, чтобы помочь растерявшемуся командованию разобраться в обстановке и организовать контрнаступление. На месте московские эмиссары разделились: Шапошников остался в штабе фронта, а Кулик убыл в 10-ю армию. И бесследно пропал. Оказалось, что он вместе с группой командиров оказался в тылу у немцев и перешел на нелегальное положение. Пришлось пробиваться на восток, ко все ускользавшей линии фронта. В конце концов, из окружения выйти удалось.

Но злоключения маршала не закончились. Не успел минуть месяц с начала Великой Отечественной войны, как на стол секретаря ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкова легло письмо начальника 3-го управления Наркомата обороны СССР – военной контрразведки майора госбезопасности А. Н. Михеева. Документ уличал Кулика в давних связях с враждебной большевикам партией социалистов-революционеров. Кроме того, «явно шпионским» было найдено семейное окружение маршала. К «гнилым» родственным связям добавились обвинения во вредительстве. «По агентурным и официальным данным устанавливается, – говорилось в документе, – что Кулик Г. И., будучи начальником Главного артиллерийского управления КА, проводил вредительскую деятельность, направленную на срыв обеспечения Красной армии всеми видами вооружения»[174]. В вину маршалу ставилось снятие с производства ряда необходимых для армии артиллерийских систем и боеприпасов к ним, торможение принятия на вооружение новых образцов наземной и зенитной артиллерии, стрелкового и минометного вооружения. Крайне плохо обстояло дело со снабжением армии боеприпасами, особенно бронебойными и зенитными снарядами. Чтобы удовлетворить заявки фронтов, ГАУ уже в первые недели войны вынуждено было обращаться к запасам внутренних военных округов.

Что говорить, порядка в Главном артуправлении Красной армии и впрямь недоставало. Но не потому, что там засели некие заговорщики. Причины были куда банальнее: на смену многим сгинувшим в вихре репрессий талантливым военачальникам пришли сталинские выдвиженцы, многие из которых не отличались военными способностями, но демонстрировали личную преданность вождю. Таким был и Кулик. Свою низкую компетентность, неорганизованность, неумение работать со специалистами ГАУ и оборонных заводов он скрывал за заносчивостью и показной строгостью. До поры до времени на него работал авторитет героя Гражданской войны и финской кампании.

Но только до поры… Перечисляя прегрешения маршала, майор госбезопасности Михеев подводил секретаря ЦК к выводу, что в их основе лежит вредительская, заговорщическая деятельность Кулика, и предлагал арестовать его. Тогда маршалу удалось избежать серьезных неприятностей. Он был направлен в войска, возглавив на Ленинградском фронте 54-ю армию. Но это длилось недолго.

9 ноября 1941 г., наделенный высоким статусом уполномоченного Ставки ВГК на керченском направлении, Кулик лично от Сталина получил приказ срочно выехать на Таманский полуостров и в Керчь. С какой целью? Этот вопрос не случаен. Маршал считал: чтобы, организовав имеющиеся там войска, не допустить выхода противника на Северный Кавказ. Верховный главнокомандующий, как оказалось позднее, имел в виду удержание Керчи любой ценой.

Ознакомившись с обстановкой на Таманском полуострове, маршал установил, что там не было ни единой воинской части, могущей прикрыть его от возможного наступления немцев, отсутствовали какие бы то ни было оборонительные сооружения, за исключением одиночных окопов. Посадив в оборону несколько наспех сколоченных частей, Григорий Иванович переправился в Крым. Как позднее он докладывал Сталину, командование наших войск истинной обстановки не знало, будучи уверено, что Керчь обороняется надежно. Личное же общение с командирами частей показало, что пехоты мало и та собрана главным образом из тыловиков, резервов никаких нет. При малейшем нажиме противника следовал отход.

Оценка обстановки и соотношения сил привели Кулика к выводу, что больше двух дней армия оборонять город и пристани не сможет. В этих условиях маршал посчитал необходимым не оставлять на Керченском полуострове остатки войск (в этот момент в его распоряжении насчитывалось около 12 тысяч бойцов и командиров, более 200 орудий, более 200 автомашин), а перебросить их на Таманский полуостров для организации там устойчивой обороны. В противном случае враг, разбив наши части, смог бы на плечах отступающих безнаказанно переправиться через Керченский пролив, и путь на Северный Кавказ ему был бы открыт.

Отдав командующему войсками Крыма вице-адмиралу Г. И. Левченко и начальнику штаба генерал-майору П. И. Батову необходимые приказания, Кулик возвратился на Тамань, поскольку считал главной задачей организацию обороны именно там. В тот же день, 13 ноября, он донес начальнику Генерального штаба маршалу Шапошникову о решении эвакуировать войска. Ответ же получил только 16-го, при этом ему было предписано во что бы то ни стало удержать плацдарм на западном берегу Керченского пролива. Но поезд, как говорится, ушел: остатки 51-й армии переправились на Таманский полуостров еще минувшей ночью.

Сталин потребовал от Григория Ивановича объяснений. Маршал, в деталях описав ситуацию на Керченском и Таманском полуостровах, подробно перечислив все меры, которые он предпринял, чтобы не допустить прорыва немцев через Тамань на Кавказ, упирал на то, что именно в этом и состояла задача, поставленная Сталиным. «Эту задачу я и выполнил», – подчеркивал он. Судя по всему, страстные доводы Кулика не убедили Верховного главнокомандующего. 6 февраля 1942 г. постановлением Государственного Комитета Обороны Кулик был передан в руки Специального присутствия Верховного суда СССР. В вину ему вменялось то, что он «в нарушение приказа Ставки и своего воинского долга санкционировал сдачу Керчи противнику и своим паникерским поведением в Керчи только усилил пораженческие настроения и деморализацию в среде командования крымских войск»[175].

К слову, в 1957 г. проведя необходимую проверку, заместитель министра обороны СССР маршал И. С. Конев и Генеральный прокурор СССР Р. А. Руденко сообщили в ЦК КПСС, что к 11–15 ноября 1941 г. силы противника на этом фронте количественно превосходили наши войска в несколько раз. В сложившихся условиях командование войсками керченского направления и Кулик «с наличными и притом ослабленными силами и средствами удержать город Керчь и изменить ход боевых действий в нашу пользу не могли».

Но в 1942 г. Специальное присутствие рассуждало по-иному. Кулик был приговорен к лишению воинского звания «Маршал Советского Союза», «Золотой Звезды» Героя Советского Союза и других государственных наград. Пострадал он и по партийной линии: пленум ЦК ВКП(б) вывел его из состава ЦК. Кроме того, он лишился и поста заместителя наркома обороны.

И все же он отделался сравнительно легко. Григорию Ивановичу сохранили не только жизнь и свободу, но даже и высокое воинское звание, понизив лишь до генерал-майора. Почти год находясь в распоряжении наркома обороны, он выполнял отдельные поручения на фронтах. Кажется, во вчерашнего маршала вновь поверили. В апреле 1943 г. он вступил в должность командующего 4-й гвардейской армией с одновременным присвоением звания «генерал-лейтенант». Но действовал новоиспеченный командующий неудачно.

«С горьким чувством вспоминаю я этого человека, – писал маршал А. М. Василевский. – В начале войны он неудачно выполнял задания Ставки на западном направлении, потом так же плохо командовал одной из армий под Ленинградом. В силу своих отрицательных личных качеств он не пользовался уважением в войсках и не умел организованно руководить действиями войск»[176].

Уже в сентябре 1943 г. Кулика отозвали с фронта. Пауза неопределенности затянулась до января следующего года, когда Григорий Иванович вернулся к уже знакомой по 1941 г. работе – он был назначен заместителем начальника Главного управления формирования и укомплектования войск Красной армии. Президиум Верховного Совета СССР вернул ему отобранные ранее по суду два ордена Ленина, три ордена Красного Знамени, другие награды.

Война все вернее шла к своему завершению. В ходе нее выдвинулась целая плеяда полководцев новой формации, среди которых Кулику, как и большинству его сверстников и товарищей по Гражданской войне и по 1-й конной армии – К. Е. Ворошилову, С. М. Буденному, И. Р. Апанасенко, И. В. Тюленеву, Е. А. Щаденко, места уже не находилось.

Вероятно, следовало бы смириться с этим обстоятельством, понять, что с багажом 20-х годов в современной войне делать нечего. Но Григорий Иванович, что называется, закусил удила. Он всюду жаловался, что его незаслуженно затирают, сетовал на тех сослуживцев, которые, оставшись в высших эшелонах власти, забыли о своем однополчанине. Как и следовало ожидать, эти разговоры не остались без последствий.

Если в 1944 г., представляя Кулика к награде, его непосредственный начальник генерал-полковник И. В. Смородинов характеризовал подчиненного как «опытного и всесторонне подготовленного генерала», то уже на следующий год он в докладе заместителю народного комиссара обороны генералу армии Н. А. Булганину придерживался другого мнения. «…Изучая внимательно на протяжении года работу и личное поведение т. Кулика, – писал Смородинов, – прихожу к выводу о необходимости немедленно снять его как несоответствующего должности».

12 апреля 1945 г. Григорий Иванович был снят с должности. Через неделю его вызвал к себе многолетний заместитель председателя Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) М. Ф. Шкирятов – фигура, зловещая даже на фоне сталинских опричников, и обвинил бывшего маршала в том, что он ведет недостойные члена партии разговоры: восхваляет офицеров царской армии и, наоборот, ставит под сомнение необходимость политического воспитания советских офицеров, критикует расстановку руководящих кадров в Вооруженных силах СССР. Решением партколлегии КПК Кулик был исключен из партии. Последовали новое снижение в воинском звании до генерал-майора и назначение в Приволжский военный округ заместителем командующего войсками.

Случайно или по коварной задумке в руководстве ПриВО оказались военачальники, считавшие себя обиженными. Командующим здесь был генерал-полковник В. Н. Гордов, знавший лучшие времена: в 1942 г. он некоторое время командовал Сталинградским фронтом, считался одним из перспективных военачальников того поколения, к которому принадлежали маршалы Г. К. Жуков, А. М. Василевский, И. Х. Баграмян, К. К. Рокоссовский, получил звание Героя. Но военная судьба понемногу вынесла его на обочину.

В лице Кулика Гордов и начальник штаба округа генерал-майор Ф. Т. Рыбальченко получили не только благодарного слушателя, но и столь же активного в жалобах на судьбу собеседника. До чего же наивными были собеседники. Судя по всему, они даже не подозревали, что их разговоры с критикой порядков, утвердившихся в стране, нередко продолжавшиеся в застолье, прослушиваются. А если подозревали, то не придали этому значения, и совершенно напрасно: прослушивание телефонных разговоров, бесед в служебных кабинетах и в квартирах представляло собой для органов безопасности один из главных источников информации.

В июне 1946 г. Кулик был уволен в запас, а затем арестован по обвинению в антисоветской деятельности. Под стражу были заключены также Гордов и Рыбальченко. Судебного процесса пришлось ждать до августа 1950 г. Арестованных генералов помещали в карцер, им угрожали, их избивали, вынуждая признаться в преступлениях, которых они не совершали.

Суд долго ждали, но прошел он очень скоротечно, за два дня 24–25 августа 1950 г. Бывший маршал из последних сил пытался отвести вздорные обвинения в террористических намерениях и изменнических планах, настаивая, что все его разговоры были не более чем раздраженной болтовней. Ни один из подсудимых свою вину в совершении преступлений не признал. Тем не менее все они были признаны виновными и приговорены к расстрелу. В тот же день приговор был приведен в исполнение.

Реабилитация Г. И. Кулика состоялась только после XX съезда КПСС. 28 сентября 1957 г. Президиум Верховного Совета СССР посмертно восстановил его в воинском звании «Маршал Советского Союза», которого военачальник был лишен еще в феврале 1942 г. Были также возвращены права на все государственные награды – звание Героя Советского Союза (21 марта 1940 г.), четыре ордена Ленина, четыре ордена Красного Знамени.

«На календаре 10 июня 1941 года… Впереди меня ждет назначение в Киевский особый военный округ, в город Владимир-Волынский, что на самой границе с захваченной немцами Польшей. Прибыв на место в 41-ю танковую дивизию (22-й механизированный корпус, 5-я армия), я получил должность заместителя командира роты разведчиков… Стояло медовое лето – пора самой большой любви и… долгожданных свиданий. И я с головой окунулся в безмятежную жизнь молодых офицеров, которая бурлила вокруг, особенно по вечерам и в выходные дни. В субботу, 21-го, гуляли, как всегда, до упаду: кино, танцы-обниманцы, и, конечно, назначали новые свидания на завтрашнее воскресенье. И вот… 22-го в 3.15 или в 3.20 (а не так, как все говорят, в 4 часа утра) началась мощная артиллерийская подготовка.

Отступление началось сразу. День и ночь над головой висела авиация. Бомб для нас не жалели. Мы вели тяжелейшие бои. На третий день убило командира роты, и я, совсем неопытный юнец, должен был по воле обстоятельств занять его место и продолжить командование ответственнейшим военным подразделением. Мы сдали врагу 50-километровую полосу нашей территории, дошли до Ковеля и продолжали быстро отступать. Иногда… просто бежали куда глаза глядели, но, придя в себя, снова собирались в один кулак, распределялись по местности и начинали действовать»[177].

Таким в памяти маршала пожизненно отпечаталось начало Великой Отечественной. Уроки той войны дались столь тяжело, что потом каждый день службы Виктора Куликова, в какой бы должности он ни находился, освящался одним главным стремлением: сделать все, чтобы никогда не повторилось 22 июня 1941-го.

В крестьянской семье Куликовых профессиональных военных сроду не было, но тут само время – грозовое, предвоенное – сказалось. Окончив в станице Невинномысской, что на Ставрополье, десятилетку, Виктор поступил в военно-пехотное училище в Грозном. 10 июня 1941 г. состоялся выпуск молодых лейтенантов…

Тогда, в первые дни войны разведчикам Куликова с трудом удалось избежать окружения и пробиться к своим танкистам. Весь июль шли упорные, сдерживающие противника бои. В августе – сентябре молодой, но быстро оперившийся лейтенант участвовал в боях за Днепр, воевал на полтавском и харьковском направлениях. Участвовал в контрнаступлении под Москвой, позднее у Ржева попал в самое пекло развернувшегося сражения. Таких упорных, кровопролитных боев, как под Ржевом, как вспоминал маршал, он до того не видел. Сколько же полегло там молодых ребят…

Летом 1942 г. Куликов стал заместителем начальника штаба 143-й танковой бригады по оперативной работе, а через год возглавил штаб. И это – в 22 года! Новые обязанности, вспоминал Виктор Георгиевич, требовали сосредоточить внимание на управлении бригадой, разработке боевых документов, организации взаимодействия танков с пехотой. Но нередко боевая обстановка диктовала иное. В Невельской операции, например, ему пришлось вести танковый батальон через проход в минном поле, совершить тактический маневр. В наступательном бою удалось выиграть время, что в конечном итоге обеспечило победу.

143-я танковая бригада прошла с боями сотни километров, участвовала в освобождении Невеля, Полоцка, Митавы, Данцига, Штеттина и других городов. Весной 1945 г. ее переформировали в 66-ю отдельную тяжелую самоходно-артиллерийскую бригаду и присвоили ей звание гвардейской. Вместе с сослуживцами радовался этому событию гвардии майор Куликов.

Штаб под его руководством разработал четкий план боевых действий, чем обеспечил прорыв Данцигского укрепрайона и форсирование Одера. Это был заметный вклад в общий успех войск 2-го Белорусского фронта. В районе немецкого города Висмара бригада завершила свой боевой путь.

В аттестации офицера, датированной маем 1945 г., отмечалось: «Тов. Куликов работает в должности начальника штаба бригады с августа 1943 г. В боях и повседневной работе показал себя знающим свое дело, умеющим спланировать бои и боевую подготовку. В бою решителен и смел, за что награжден 5 правительственными наградами»[178].

Солидный боевой опыт совершенно не побудил Виктора Георгиевича к встречавшемуся у иных фронтовиков самодовольству (мол, повоюйте с мое), но, наоборот, заставил все время профессионально расти, совершенствоваться. В 1947 г. он окончил Высшую бронетанковую школу, в 1953-м – Военную академию им. М. В. Фрунзе. Служба тем временем шла своим чередом: Куликов прошел все основные ступеньки – командир батальона, заместитель командира полка, командир полка, начальник штаба дивизии, комдив.

В 1957 г. 36-летний полковник по так называемому жуковскому набору поступил в Военную академию Генерального штаба. На учебу по приказу министра обороны маршала Г. К. Жукова, придававшего особое значение продвижению достижений военного искусства в войска, были зачислены в основном командиры и начальники штабов дивизий и лишь несколько человек из центрального аппарата Министерства обороны.

Накануне этого события Виктору Георгиевичу выпала возможность познакомиться с маршалом Жуковым. Министр обороны прибыл в Одесский военный округ, чтобы лично оценить проводимые здесь учения, в котором должна была принять участие механизированная дивизия полковника Куликова.

Как на грех, офицера скрутил жестокий радикулит. Командующий войсками округа генерал-полковник А. И. Радзиевский тем не менее не стал отстранять его от учений и предложил, чтобы меньше двигаться, докладывать маршалу из укрытия.

«И вот настал мой “черный день”, – вспоминает Куликов. – Я – со своим озверевшим радикулитом – в окопе. А на бруствере, на земляной насыпи, что на наружной стороне окопа, скамеечку раскладную поставили, чтобы министру удобнее наблюдать было за тем, что вокруг… ну и, разумеется, у меня в командном окопе происходит.

Между тем пришло время докладывать обстановку.

– Товарищ Маршал Советского Союза! Командир 69-й механизированной дивизии гвардии полковник Куликов организует бой, подготовку и наступление механизированных соединений…

В течение нескольких минут я обрисовал обстановку, которая предшествовала подготовительной работе, стал давать указания командирам полков, которые присутствовали рядом, они, в свою очередь, отдавали распоряжения своим заместителям, и так далее. Все это длилось минут пятнадцать. Не более. И все это время, сосредоточив главное внимание на маршале, я не забывал следить еще и за движениями головы моего командующего. Вижу: он машет утвердительно. Ну, я, ободренный такими кивками, начинаю говорить еще энергичнее…

И тут неожиданно Жуков останавливает меня:

– Полковник, кто вас научил так здорово болтать?

Ошеломленный, я воспринял это очень и очень болезненно и понял, что допустил какие-то ошибки. Между тем Жуков приказывает мне подойти с картой к нему и на месте дать необходимые пояснения.

Из окопа я со своим взбесившимся радикулитом буквально вылетел и уже по карте показал порядок дальнейших действий. Выслушав, маршал заметил:

– Оказывается, вы умеете не только болтать, но и… знаете, как надо действовать.

После таких слов, – резюмирует Виктор Георгиевич, – я не чувствовал под собой ног»[179].

После окончания Военной академии Генерального штаба генерал Куликов был назначен сначала заместителем, а затем и командующим армией в Ленинградском военном округе. Аттестуя в октябре 1965 г. подчиненного, командующий войсками ЛВО генерал армии М. И. Казаков отмечал в нем черту, нередкую у военачальников: он «по характеру спокойный, выдержанный, но иногда во взаимоотношениях с подчиненными “срывается” и проявляет неоправданную горячность».

В мае 1967 г. Виктор Георгиевич встал у руля Киевского военного округа – одного из крупнейших в Вооруженных силах, а позднее возглавил Группу советских войск в Германии – это было признанием особого доверия к нему со стороны высшего политического и военного руководства страны.

С сентября 1971 г. по январь 1977 г. он – начальник Генерального штаба – первый заместитель министра обороны СССР. На праздновании какого-то юбилея произошла еще одна встреча с Жуковым. Маршал не узнал бравого полковника, который ныне носил на погонах уже четыре звезды генерала армии. Когда Георгий Константинович услышал от министра обороны Гречко, что «молодой человек» – это начальник Генерального штаба, он удивился: «Очень уж молод для такого поста». Министр возразил: «Георгий Константинович, вам было неполных сорок пять, когда вы возглавили Генштаб, Куликову уже пятьдесят». Жуков заметил: мол, тогда были другие времена, да и за плечами у его поколения многое чего имелось. Но когда узнал, что и Куликов прошел войну, попросил подробнее рассказать о себе. К концу разговора Георгий Константинович изменил свое мнение и даже высказал мысль, что, действительно, такой молодежи, как его собеседник, надо давать дорогу[180].

В 1977 г. Виктора Георгиевича назначили главнокомандующим Объединенными вооруженными силами государств – участников Варшавского договора. За полгода до этого пришедший на пост министра обороны Д. Ф. Устинов предпочел видеть на посту начальника Генштаба нового человека – Н. В. Огаркова. О причинах размышляет генерал-полковник Л. Г. Ивашов, много лет работавший рядом с Устиновым: «В. Г. Куликов – это войсковой командир, для которого главное – единоначалие, беспрекословное подчинение без какого-либо обсуждения. Он сказал – и все, никак иначе. А в Генеральном штабе, призванном помочь министру изменить качественное состояние Вооруженных сил и военной мысли, нужен был человек более интеллигентный, с более широким кругозором, способный выслушивать и учитывать различные мнения, не подавлять их. Николай Васильевич прекрасно подошел на эту роль. Он постоянно работал над собой, был очень восприимчив к мнениям других»[181].

Время показало, что и Виктор Георгиевич, став во главе ОВС Варшавского договора, оказался на своем месте. 14 января 1977 г. ему было присвоено звание «Маршал Советского Союза». Более десяти лет, вплоть до роспуска Организации Варшавского договора, он оставался на этом посту.

Куликов стремился опираться на опыт предшествующего поколения военачальников. К примеру, его заместителем по общим вопросам был Маршал Советского Союза К. С. Москаленко, а заместителем по войскам ПВО – Маршал Советского Союза П. Ф. Батицкий.

Это было особое время, когда между СССР и США, Варшавским Договором и НАТО установилось примерное военное равновесие. Паритет служил делу мира, ибо потенциальные агрессоры в случае развязывания новой мировой войны уже не могли, как прежде, рассчитывать на свою безнаказанность.

Более того, на стороне ОВС Варшавского договора было превосходство над армиями стран НАТО в танках, пусковых установках тактических ракет, самолетах-истребителях ПВО, БМП и БТР, артиллерии. И вот эта махина, поддерживавшая равновесие во взаимоотношениях двух различных систем, была в ходе горбачевской перестройки демонтирована. К сожалению, у высшего военного руководства Советского Союза не нашлось ни политической воли, ни мужества, чтобы противостоять разрушительным процессам, которые, в конце концов, привели к краху Вооруженных сил СССР и единого союзного государства.

Маршал Куликов – Герой Советского Союза (3 июля 1981 г.), был награжден четырьмя орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени, тремя орденами Отечественной войны I степени, орденами Красной Звезды и «За службу Родине в Вооруженных силах СССР» III степени. Он лауреат Ленинской премии. Удостоен также российских наград – орденов «За заслуги перед Отечеством» II, III и IV степени, «За военные заслуги» и Почета.

Два созыва был депутатом Государственной думы Российской Федерации, возглавлял Комитет по делам ветеранов.

С. К. Куркоткин – первый и единственный военачальник, получивший высшее воинское звание на посту начальника тыла Вооруженных сил СССР. Произошло это 25 марта 1983 г., во времена, которые ныне принято называть застойными. Известны они еще звездопадом наград и званий, который устроили правители страны и под который сами охотно подставляли грудь и плечи.

А ведь даже бессменному в годы Великой Отечественной войны легендарному тыловику генералу армии Андрею Васильевичу Хрулеву Сталин не стал присваивать маршальское звание. Понимал вождь: даже если по должности звание и положено – это еще не все. Кто не в состоянии встать вровень с фронтовыми командующими, победоносно завершившими войну, – тот не может претендовать на маршальские погоны. Напомним, что и И. Х. Баграмян, бывший в 50–60-е годы начальником тыла ВС СССР, стал Маршалом Советского Союза задолго до назначения на этот пост, находясь на командной должности.

Говорится об этом не в упрек Куркоткину. Каждый живет в свое время. Когда маршалом и четырежды Героем Советского Союза стал Л. И. Брежнев, в годы войны политработник средней руки, а другой генеральный секретарь ЦК КПСС К. У. Черненко, значительную часть жизни руководивший канцелярией Верховного Совета, красовался с тремя звездами Героя Социалистического Труда на груди, могло ли не девальвироваться и высшее воинское звание?

Своей службой Семен Константинович не давал особых оснований для упреков. Награды не выпрашивал, но и не отказывался от них.

Родился он в 1917 г. в Раменском районе Подмосковья. Окончив индустриально-педагогический техникум, в 1937 г. добровольно встал в армейский строй. К началу Великой Отечественной войны успел окончить два училища – Орловское бронетанковое и военно-политическое. Некоторое время в душе молодого танкиста боролись между собой политическое и командное начала. Пороху понюхал Куркоткин политруком роты, дорос до должности военного комиссара 475-го танкового батальона, который летом 1942 г. в составе 6-й армии вел тяжелые оборонительные бои северо-западнее Воронежа. Однажды случилось так, что по ранению выбыли все командиры, и старшему политруку Куркоткину пришлось восемь раз водить батальон в контратаку. В итоге гимнастерку комиссара украсил орден Красного Знамени.

В октябре 1942 г. после упразднения института военных комиссаров и введения в Красной армии единоначалия Семен перешел на строевую должность, став командиром танкового батальона. Так до последних дней Великой Отечественной и не покидал броню. Будучи комбатом, а затем заместителем командира полка, защищал Ленинград. В 1943 г. окончил академические курсы усовершенствования старшего офицерского состава и до конца боев воевал во главе 14-й гвардейской танковой бригады на 1-м Украинском фронте, освобождал Украину, Польшу, Чехословакию. Войну закончил в Праге. В 13-м полку Кантемировской дивизии и сегодня стоит заправленная койка с фотографией над ней почетного солдата – Героя Советского Союза С. К. Куркоткина.

Его непосредственный начальник командир 4-го танкового корпуса генерал-лейтенант танковых войск П. П. Полубояров, характеризуя подчиненного в 1944 г., отмечал, что «в период напряженных боев, когда выбыл из строя командир бригады, т. Куркоткин принял командование бригадой на себя. Под его умелым руководством бригада отлично выполняла сложные боевые задачи… нанесла крупные поражения в живой силе и технике противнику, со своей стороны не потеряв ни одного танка»[182].

После войны строевую службу Куркоткин сочетал с повышением образования, окончив две военные академии – бронетанковых и механизированных войск и Генерального штаба. Последовательно рос по службе: командовал танковой дивизией, армейским корпусом, армией. По свидетельству маршала В. Г. Куликова, «все, кто знал его в то время, отмечали широту кругозора, умение видеть перспективы развития военного дела».

Но начальники, как и положено, подмечали у Семена Константиновича не только плюсы, но и минусы. «Здоров, молод, хорошая подготовка, спокоен, дисциплинирован, достаточно авторитетен, посредственно активен, любознателен… Главным недостатком т. Куркоткина является слабая требовательность», – отмечал командующий войсками Белорусского военного округа генерал армии В. А. Пеньковский, аттестуя в 1962 г. командующего 5-й гвардейской танковой армией.

Тем не менее генерал продолжал крутой подъем по служебной лестнице. С августа 1966 г. по апрель 1968 г. Куркоткин – первый заместитель главнокомандующего Группой советских войск в Германии, следующие три года руководит Закавказским военным округом, а с сентября 1971 г. по июль 1972 г. занимает один из наиболее крупных постов в Советских Вооруженных силах – главнокомандующего ГСВГ.

И – как вершина военной карьеры – сложная и ответственная должность заместителя министра обороны – начальника тыла Вооруженных сил. Более 15 лет Куркоткин был главным «интендантом». Сегодняшним военным тыловикам масштабы задач, которые пришлось решать Семену Константиновичу и его подчиненным, и не снились. Какие усилия требовались, например, чтобы только накормить более чем 5-миллионную армию! А еще – обмундировать, обеспечить казарменным и жилым фондом, наладить медицинское, торговое и бытовое обслуживание.

Куркоткин пришел к руководству тылом в пору, когда, с громадным трудом добившись военного паритета с Западом, Советский Союз и его Вооруженные силы не могли позволить потенциальному противнику уйти «в отрыв». Свои требования диктовала и научно-техническая революция.

При генерале армии, а затем маршале Куркоткине в работе тыла удалось многое изменить с тем, чтобы бесперебойно и качественно обеспечивать армию и флот. В первую очередь это относится к перестройке оперативного и войскового звеньев тыла по общевойсковому принципу. Под единым командованием были объединены склады, транспортные подразделения, силы и средства обслуживания и ремонта. В результате тыловые структуры получили возможность оперативно осуществлять комплексную подачу необходимых ресурсов войскам.

В Вооруженных силах была создана новая система запасов материальных средств. Они были разделены на стратегические, оперативные и войсковые, и их хранение организовано следующим образом: стратегических – на центральных арсеналах, базах и складах Вооруженных сил, базах государственного резерва; оперативных – на базах и складах военных округов, групп войск, флотов, армий, флотилий, военно-морских баз; войсковых – на складах соединений и частей, на кораблях. Часть запасов центра хранилась на окружных складах соответствующих театров военных действий. Новая система обеспечивала большую централизацию, мобильность, эффективность и управляемость сил и средств тыла.

Войска и органы их тыла оснащались новыми видами технических средств, оборудования, аппаратуры, топлива и других материальных средств, которые были связаны с оснащением ВС ракетно-ядерным оружием. Тыловые структуры были в основном механизированы и оснащены автономными источниками электроэнергии. В практику стали внедряться электронно-вычислительные машины второго и третьего поколений, что приближало время перехода к автоматизированной системе управления тылом.

Как отмечал тогдашний начальник Генерального штаба – первый заместитель министра обороны маршал В. Г. Куликов, С. К. Куркоткин внес значительный вклад в теорию и практику тылового обеспечения войск. Под его руководством и при его непосредственном участии «шло всестороннее совершенствование тыла с учетом последних достижений науки, появления новых видов оружия, военной техники и способов ведения вооруженной борьбы. Тыл стал более маневренным, технически оснащенным и работоспособным»[183].

В ту пору шло совершенствование ракетного топлива для РВСН, горючего для скоростной авиации и бороздившего Мировой океан флота. Качественно улучшилась продовольственная норма, были возведены десятки новых военных городков. Многое из того, что было сооружено 20–30 лет назад, – взлетно-посадочные полосы, заглубленные резервуары горючего, технологические линии самообслуживания в столовых, комбинаты бытового обслуживания, корпуса в госпиталях и санаториях, – до сих пор держится без капитального ремонта и составляет материальную основу российской армии.

В 1977 г. по инициативе Куркоткина было организовано всеармейское совещание по улучшению быта войск с участием главкомов видов ВС, командующих округами и флотами. Совещанию предшествовал всеармейский смотр-конкурс на лучший гарнизон по материально-бытовым условиям. Семен Константинович лично облетал гарнизоны, проверяя их состояние и оказывая помощь в наведении порядка. Маршрут включал Белорусский, Прикарпатский и Ленинградский военные округа, пролег на Север. Начальник тыла посетил Мирный и Тикси, Хатангу и Новую Землю, Норильск и Анадырь.

В группе сопровождения был корреспондент «Красной звезды». Он вспоминал, с какой остротой ставил Куркоткин вопросы, связанные с обеспечением автономности гарнизонов[184]. В каждой поездке на места он в первую очередь проверял, как идет именно эта работа: ведь в случае военной опасности в каждом гарнизоне должны быть свои источники света и тепла, свои медпункт, хлебозавод, склады с запасами продуктов, банно-прачечный комбинат. Сегодня только ветераны помнят о том всеармейском совещании по улучшению быта войск, но материальные следы проведенной тогда большой работы видны до сих пор. Сооруженные почти 30 лет назад объекты – котельные, автономные электростанции, быткомбинаты, тепличное хозяйство – позволяют и в наши дни выживать многим отдаленным гарнизонам.

Особая страница в истории тыла Вооруженных сил СССР – обеспечение всем необходимым Ограниченного контингента советских войск (ОКСВ) в Афганистане. Накануне ввода группировки было развернуто около 100 соединений, частей и учреждений. Из запаса на укомплектование войск было призвано более 50 тыс. офицеров, сержантов и солдат, подано из народного хозяйства около 8 тыс. автомобилей и другой техники, что потребовало от тыла Вооруженных сил напряженной работы. Мероприятий подобного масштаба по организации тылового обеспечения в послевоенный период проводить не приходилось.

Воинские части дислоцировались и воевали на театре, отдаленном от основных тыловых баз, в условиях сложного рельефа местности и бездорожья. Боевые задачи выполнялись на высоте 3,5–4,5 км над уровнем моря, при температуре до 50°, личный состав подстерегали тяжелые болезни. Накормить солдат и офицеров и обеспечить их водой, снабдить всем необходимым для боя, эвакуировать в случае ранения или заболевания и вылечить – десятки задач не без успеха решали тыловики во главе с Куркоткиным.

Достаточно сказать, что ежегодно в интересах ОКСВ в Афганистан и обратно перевозилось более 100 тыс. человек. Снабженческие перевозки осуществлялись до перевалочных баз железнодорожным транспортом, далее – автомобильным. Ежегодно этим путем перебрасывалось до 35 тыс. вагонов различных грузов. Кроме того, водным транспортом подавалось 10 тыс. т грузов и до 50 тыс. т горючего. Воздушным транспортом подавалось до 25 тыс. т различных материальных средств. Для доставки горючего частям и соединениям были развернуты полевые магистральные трубопроводы общей протяженностью более 1200 км. Они позволяли обеспечить более 90 % потребности ОКСВ в дизельном топливе и керосине и 35 % – в автомобильном бензине.

На всех особо важных транспортных объектах сосредоточивались силы и средства технического прикрытия, регулирования движения, охраны, обороны.

Особой проблемой стала быстрейшая эвакуация раненых. Удалось добиться такого положения, когда квалифицированная и специализированная медицинская помощь оказывалась 90 % раненых в первые 2–3 часа после ранения. В большинстве своем раненые эвакуировались с поля боя и пунктов сбора непосредственно в отдельные медицинские батальоны дивизий или военные госпитали. Значительная часть раненых эвакуировалась с поля боя вертолетами.

В целом тыл ВС СССР успешно справился с большинством задач, которые поставили перед ним боевые действия в Афганистане. Думается, это обстоятельство тоже было принято во внимание, когда в верхах созрела мысль о присвоении Куркоткину звания Героя Советского Союза (31 мая 1980 г.).

В числе его высоких наград также четыре ордена Ленина, орден Октябрьской Революции, три ордена Красного Знамени, два ордена Отечественной войны I степени, ордена Кутузова II степени, Богдана Хмельницкого II степени, Красной Звезды.

Умер Семен Константинович в сентябре 1990 г., успев еще около двух лет проработать генеральным инспектором Министерства обороны.

Войн на долю Родиона Яковлевича выпало целых пять: Первая империалистическая, Гражданская, национально-революционная (гражданская) в Испании, Великая Отечественная и, наконец, с милитаристской Японией. Это была судьба его поколения.

Уроженец Одессы, он в 1911 г. окончил церковно-приходскую школу. В июле 1914 г. стал рядовым пулеметной команды. В личном деле Родиона Яковлевича сохранилась автобиография, написанная им в 1938 г. Исповедальным стилем она совершенно не похожа на служебный документ. Маршал в ней – как на ладони. Вот, например, как объясняет он, что заставило его встать на военную стезю: «В мае 1914 года заболел скарлатиной… Оказался без работы. В больнице прочитал брошюру про войну 1812 года и проникся желанием тоже так воевать геройски, как воевали под Бородино в 1812 году. Часто пропадал у дядьки в товарных пролетах на товарной станции, откуда грузились воинские эшелоны. В один из эшелонов я залез тайком и уехал вместе с солдатами на фронт. Уже в Вильне меня представили начальству, и я был зачислен добровольцем в пулеметную команду 256-го пехотного Елисаветградского полка… Все время был в строю, сначала подносчиком патронов, а затем наводчиком и начальником пулемета. Разумеется, участвовал во всех боях… был награжден Георгием 4-й степени… В октябре 1915 г. был ранен под Сморгонью… В январе 1916 г. в составе вновь сформированного 2-го полка был направлен через Маньчжурию на погрузку на пароход в порт Дайрен, а оттуда через Индийский океан, Суэцкий канал в Марсель, куда прибыл в апреле 1916 года… Там застала Февральская революция. Был избран председателем ротного комитета… В атаке на форт Брамон был ранен разрывной пулей в левую руку с раздроблением кости и очень долго лечился в госпиталях… Чувствуя моральную необходимость побить немцев – они оккупировали Украину и издевались над народом, решил вступить в иностранный легион 1-й марокканской дивизии французской армии. В октябре 1919 г. прибыл во Владивосток… Пробираясь вглубь России, наткнулся на разведку 240-го стрелкового полка 27-й дивизии, тут и остался в составе пулеметной команды»[185].

В Красную армию Малиновский вступил в ноябре 1919 г. и сразу пошел по командной линии – начальник пулеметной команды, помощник командира, командир батальона. Воинской наукой овладевал крепко. В его аттестации за 1926 г. говорилось: «Обладает твердой и резко выраженной командирской волей и энергией, дисциплинирован и решителен во всех своих действиях… Военного образования не имеет, являясь в этой области талантом-самоучкой… Заслуживает командирования в военную академию»[186].

Аттестация была реализована. Окончив в 1930 г. Военную академию им. М. В. Фрунзе, Малиновский вышел на полковой уровень, затем получил опыт службы в штабе округа. В январе 1937 г. стал «полковником Малино», до мая следующего, 1938 г., успешно выполняя обязанности военного советника в армии республиканской Испании. Потом передавал свой опыт молодым командирам, будучи старшим преподавателем Военной академии им. М. В. Фрунзе.

22 июня 1941 г. генерал-майор Малиновский встретил в должности командующего стрелковым корпусом. Но первая по-настоящему громкая слава пришла к нему в ходе Сталинградской битвы. В декабре 1942 г. 2-я гвардейская армия под его командованием, взаимодействуя с 5-й Ударной и 51-й армиями, на реке Мышкове встала заслоном и разгромила войска генерал-фельдмаршала Э. Манштейна, пытавшиеся разрубить кольцо окружения под Сталинградом и вывести из нее группировку Паулюса.

Надо, разумеется, отдать должное оперативным и энергичным усилиям командующего Сталинградским фронтом А. И. Еременко, который первым организовал противодействие ударным группировкам Гота и Манштейна. Но и Малиновский, когда пришел его час, в сложнейших зимних условиях сумел так организовать форсированный марш навстречу Манштейну, что его армия, пройдя более 200 километров по промерзшей заснеженной степи, опередила немцев в захвате выгодного рубежа. Здесь, на берегу безвестной степной речушки, она сначала отразила удар танкового кулака противника, а затем погнала его к югу. «Горячий снег» на берегах Мышковы стал символом подвига гвардейцев и их талантливого командарма.

Малиновский обыграл Манштейна не только благодаря полководческой смелости, но и сметке, истинно русской солдатской хитрости. Случилось так, что в один из моментов тыловики отстали и наши танки оказались почти без топлива. А враг меж тем готовился атаковать. Требовалось во что бы то ни стало выиграть какой-то час, необходимый для подвоза горючего. И тогда Малиновский, отступая от всех канонов скрытности, приказал вывести танки из укрытий. Смотрите, мол, какая армада готова на вас навалиться. А то, что «армада» пока не могла далеко продвинуться, врагу знать было не обязательно.

Расчет командующего оправдался. Вид советских танковых колонн внес в ряды фашистского командования замешательство, начались лихорадочные переговоры с гитлеровской ставкой… А горючее и боеприпасы тем временем подвезли, и танки со звездами на башнях рванулись вперед. К победе. Но сколько седины добавил этот час сорокачетырехлетнему командарму!

Много позднее Родион Яковлевич попытался дать молодым офицерам представление о том грузе ответственности, который в таких случаях ложится на плечи военачальника. «Момент принятия решения командующим – трудный момент, – размышлял он. – Надо решиться на великое дело, надо отдать себя без остатка только одному, часто рискованному, но необходимому решению. В этих случаях мысль работает напряженно, она полна противоречий: одно – желаемое решение встречает всякие расчетные возражения; другое – наталкивается на громадные трудности при его проведении в жизнь; третье – заманчивое, простое и не рискованное решение избавляет от всех тревог и юридической ответственности. Вот так переплетаются сомнения, трудности, искания. А принять решение обязательно надо. Это требует большой отваги и огромной силы воли. Это, конечно, не всем дано. Не всегда легко принять правильное решение…»[187]

Да, нелегко. Но такова уж доля полководца, и Малиновский никогда не малодушничал и от нее не уклонялся.

Его стремление, а главное, умение нешаблонно, с применением военной хитрости подготовить и провести каждую новую операцию ярко проявилось в период командования войсками Южного, Юго-Западного, 3-го и 2-го Украинских фронтов. Вот как, например, в октябре 1943 г. было освобождено Запорожье. Ожидавшее советского наступления в дневное время командование 1-й танковой армии вермахта было буквально ошеломлено, когда в 22 часа началась артподготовка. По сходящимся направлениям с северо-востока, востока и юго-востока город одновременно штурмовали наши три армии и три стрелковых корпуса. Такую силищу было не остановить. Менее чем через сутки врага в Запорожье уже не было.

В мае 1944 г. генерал армии Малиновский встал у руля 2-го Украинского фронта. Во главе фронта сложился удачный тандем, учитывая, что начальником штаба был генерал-полковник М. В. Захаров. Они длительное время успешно работали вместе.

«Советские военные историки отмечают, – вспоминал Матвей Васильевич, – что к середине 1944 года полководческое искусство Родиона Яковлевича Малиновского достигло своего расцвета. Что ж, пожалуй, это так и есть. Достаточно проследить предшествовавшие этому события, которых так или иначе коснулась деятельность Малиновского, чтобы сделать вывод: все формы управления оперативными действиями войск им освоены. В самом деле, был и прорыв хорошо подготовленной обороны противника, было и преследование крупных сил врага, доводилось ликвидировать плацдармы, брать штурмом крупный оборонительный узел, притом ночью, форсировать такие крупные водные преграды, как Днепр и Днестр, проводить ряд операций в условиях крайней распутицы. Во всех этих событиях войска действовали с исключительным мастерством, неизменно добивались успеха. И ни у кого не может быть сомнения в том, что очень многое зависело от умелого, а можно сказать и более – талантливого руководства ими»[188].

20–29 августа 1944 г. 2-й Украинский фронт совместно с 3-м Украинским фронтом генерала Ф. И. Толбухина провели одну из выдающихся стратегических операций войны – Ясско-Кишиневскую. Родиону Яковлевичу, чей фронт был призван сыграть главную роль в разгроме противостоящей группировки «Южная Украина», удалось блестяще дезинформировать противника относительно направления главного удара, создав впечатление, будто войска перебрасываются под Яссы.

В районы мнимого сосредоточения войск направлялись железнодорожные эшелоны, из которых выгружался личный состав и техника. Сюда же подходили колонны танков и автомашин, а немецкой авиаразведке позволялось иногда подсмотреть за этими перемещениями. Правда, уже под покровом темноты все эти силы отводились в другое место. Инженерные части фронта построили десятки фальшивых позиций артиллерии и минометов, по местности «передвигались» макеты танков, орудий, дымили полевые кухни. Связисты организовали выход в эфир радиостанций, время от времени «нарушавших» режим секретности переговоров. При появлении над районами вражеских самолетов зенитная артиллерия открывала заградительный огонь…

Имитировав наступление на Яссы, Малиновский на самом деле нанес главный удар в направлении Вослуй – Фокшаны, отрезая пути отхода ясско-кишиневской группировки противника на запад. Удар наносился, образно говоря, не растопыренными пальцами, а кулаком. В первом эшелоне находились пять общевойсковых армий. На участке прорыва в 16 км, составлявшем менее 5 % от общей протяженности линии фронта, было сосредоточено до половины стрелковых дивизий, орудий и минометов и три четверти танков. Плотность артиллерии достигла 240 и более орудий и минометов на 1 км фронта. Мощным был и эшелон развития успеха – 6-я гвардейская танковая армия, два танковых и один кавалерийский корпуса.

Дивизиям первого эшелона для быстрого прорыва главной полосы обороны противника придавались танки непосредственной поддержки пехоты. «Вы не имеете права отдавать свои танки командирам полков, – так Малиновский ориентировал комдивов на массированное применение подвижных частей, – держите их в своих руках. Вы не имеете права атаковать выделенными вам 40 или 50 танками на всем фронте дивизии… Пускайте все 40 или 50 танков, выделенные вам, как командиру дивизии, на ключевой опорный пункт. Все 50, не оставляя ни одного танка в резерве»[189].

Наступление войск фронта началось утром 20 августа после мощной артиллерийской подготовки. Уже к середине дня дивизии первого эшелона, прорвав оборону северо-западнее Ясс, ворвались во вторую полосу. 23 августа танковые соединения 2-го Украинского фронта встретились с подвижными войсками 3-го Украинского. В гигантском кольце окружения оказались 18 немецких дивизий и 3-я румынская армия.

В результате операции, завершившейся 29 августа, была полностью разгромлена группа армий «Южная Украина» в составе 22 немецких и нескольких румынских дивизий. Велик был и военно-политический выигрыш: от фашистских оккупантов освобождена Молдавия, из войны вышла Румыния, а Болгария покинула фашистский блок.

Достойно, присвоением 10 сентября 1944 г. высшего воинского звания были отмечены заслуги одного из творцов «Ясско-Кишиневских Канн» Малиновского. Но если кто-то решит, что дальше боевой путь новоиспеченного Маршала Советского Союза был, как говорится, усыпан розами, он жестоко ошибется.

Вот фрагмент телефонного разговора, состоявшегося 28 октября 1944 г. между Верховным главнокомандующим и командующим войсками 2-го Украинского фронта:

«Сталин. Необходимо, чтобы Вы в самое ближайшее время, буквально на днях, овладели столицей Венгрии – Будапештом. Это нужно сделать во что бы то ни стало. Сможете ли Вы это сделать?

Малиновский. Эту задачу можно было бы выполнить дней через пять после того, как к 46-й армии подойдет 4-й гвардейский механизированный корпус. Его подход ожидается к 1 ноября. Тогда 46-я армия, усиленная двумя гвардейскими механизированными корпусами – 2-м и 4-м, смогла бы нанести мощный, совершенно внезапный для противника удар и через два-три дня овладеть Будапештом.

Сталин. Ставка не может предоставить Вам пять дней. Поймите, по политическим соображениям нам надо возможно скорее взять Будапешт.

Малиновский. Я отчетливо понимаю, что нам очень важно взять Будапешт по политическим соображениям. Однако следовало бы подождать прибытия 4-го гвардейского механизированного корпуса. Лишь при этом условии можно рассчитывать на успех.

Сталин. Мы не можем пойти на отсрочку наступления на пять дней. Надо немедленно переходить в наступление на Будапешт.

Малиновский. Если Вы дадите мне пять дней сейчас, то в последующие дни, максимум пять дней, Будапешт будет взят. Если же немедленно перейти в наступление, то 46-я армия, ввиду недостатка сил, не сможет развить удар, она неминуемо ввяжется в затяжные бои на самых подступах к венгерской столице. Короче говоря, она не сумеет овладеть Будапештом с ходу.

Сталин. Напрасно Вы упорствуете. Вы не понимаете политической необходимости нанесения немедленного удара по Будапешту.

Малиновский. Я понимаю всю политическую важность овладения Будапештом и для этого прошу пять дней…

Сталин. Я Вам категорически приказываю завтра же перейти в наступление на Будапешт…»[190]

Этому, как видим, нелегкому, завершившемуся столь резким приказом Верховного разговору предшествовали следующие события. Накануне войска Р. Я. Малиновского выбили противника с территории Румынии, югославского и венгерского (левого) берега Тисы. 46-я армия из состава фронта захватила на противоположном берегу реки оперативный плацдарм. Разведка донесла, что на этом направлении венгерская столица защищена слабо, и маршал пришел к выводу о возможности быстро прорваться к городу. Правда, не при любых, а только при тех условиях, о которых он докладывал Сталину. Верховный, однако, пренебрег тщательной подготовкой операции, принеся ее в жертву политическим соображениям.

Приказ есть приказ. Малиновский приступил к его выполнению. К сожалению, подтвердился его худший прогноз: начав операцию в соответствии с приказом Ставки 29 октября, войска 2-го Украинского фронта прорвали оборону противника, даже вышли на подступы к Будапешту, но сил, чтобы ворваться в город, уже не хватило. Завязались тяжелые, кровопролитные бои, в ходе которых войска 2-го Украинского в тесном взаимодействии с 3-м Украинским фронтом разгромили свыше 20 вражеских дивизий. Только в районе Будапешта было уничтожено и пленено 188 тысяч солдат и офицеров противника.

Но сражение растянулось больше, чем на три месяца, столица Венгрии была взята лишь 13 февраля 1945 г. Эту цену не пришлось бы платить, если бы военными расчетами не пожертвовали во имя политической целесообразности.

Взятие Будапешта вверенные Родиону Яковлевичу войска дополнили успешным осуществлением Венской операции. Взаимодействуя опять-таки с 3-м Украинским фронтом, они 13 апреля 1945 г. изгнали фашистские войска из столицы Австрии.

Как вспоминал позднее Малиновский, Сталин долгое время избегал разговора с ним о Будапеште. Прямо и публично признать, что ошибся, что напрасно пренебрег мнением командующего фронтом, он не посчитал возможным, но косвенно это сделал. 26 апреля был обнародован указ о награждении Малиновского орденом «Победа» за умелое руководство боевыми операциями большого масштаба, в результате которых были достигнуты столь выдающиеся успехи.

Мы остановились на этом принципиальном эпизоде для того, чтобы читателю было предельно ясно, в какой обстановке пришлось добывать Малиновскому победу, за которую он удостоился высшего полководческого ордена. Что уж говорить о других сражениях и тем более о тех временах, когда он только утверждал свой авторитет незаурядного полководца.

…В Европе еще дымились развалины, а войска 2-го Украинского фронта уже двинулись на Дальний Восток. Фронт получил новое название – Забайкальский, но командующий у него остался прежний. Маршал Малиновский с вверенными ему войсками был поставлен на главное направление в Маньчжурской стратегической операции по разгрому японской Квантунской армии.

9 августа 1945 г. войска фронта перешли в наступление. Командующий нанес удар там, где его меньше всего ожидал противник, – в районе Большого Хингана. Он отказался от привычного порядка эшелонирования войск и в первый эшелон фронта поставил не общевойсковые, а танковую армию. Это позволило сразу же нанести более мощный первый удар и обеспечить быстрое развитие наступления в глубине обороны противника.

Действовавшая в авангарде 6-я гвардейская танковая армия генерал-полковника танковых войск А. Г. Кравченко стремительно преодолела хребет и вышла в центральные районы Маньчжурии. Не только от танковых, но и стрелковых и кавалерийских соединений первого эшелона командующий фронтом потребовал обходить наиболее сильные узлы сопротивления и без задержки продвигаться в глубину. Наземные войска усиленно поддерживала авиация. На важнейшие аэродромы противника в Чаньчуне, Мукдене, Порт-Артуре были внезапно высажены воздушные десанты. Активные боевые действия осуществлялись непрерывно – днем и ночью, что позволило войскам довести темп наступления до 100–120 км в сутки.

К 18–19 августа, преодолев безводные степи, пустыню Гоби и горные хребты Большого Хингана, они продвинулись на глубину до 800 км. На очереди были центральные районы Северо-Восточного Китая. Танкистам умело содействовала конно-механизированная группа советско-монгольских войск под командованием генерала И. А. Плиева.

В короткий срок усилиями трех советских фронтов – Забайкальского, 1-го и 2-го Дальневосточных – Квантунская армия была разгромлена. 2 сентября 1945 г. Япония капитулировала.

Маршал Малиновский за высокое полководческое искусство, проявленное в ходе Маньчжурской операции, 8 сентября 1945 г. удостоился звания Героя Советского Союза. Повторно он получил это высокое звание 22 ноября 1958 г. в связи с 60-летием со дня рождения. За военную карьеру он был также награжден орденом «Победа», пятью орденами Ленина, двумя орденами Суворова I степени, орденом Кутузова I степени, тремя орденами Красного Знамени.

Его называли «генерал вперед», ибо именно в наступательных операциях с наибольшей силой проявился его полководческий талант. Перечисляя их, А. М. Василевский подчеркивал: «Все эти операции, безусловно, несли на себе отпечаток подлинного творческого вдохновения, необычайной настойчивости в их осуществлении, составили яркие страницы истории военного искусства»[191].

После Великой Отечественной войны полководец еще более 10 лет служил там, где воевал в 1945 г., – командующим войсками Забайкальского военного округа, главнокомандующим войсками Дальнего Востока, командующим войсками Дальневосточного ВО. В марте 1956 г. Родион Яковлевич был переведен в центральный аппарат, получив назначение на пост первого заместителя министра обороны СССР и главнокомандующего Сухопутными войсками. Вершиной его военной карьеры стал пост министра обороны СССР, на котором он в октябре 1957 г. сменил маршала Г. К. Жукова.

Из песни слова не выбросишь: полководцы, хотя и служили вместе, недолюбливали друг друга. К глубокому сожалению, Родион Яковлевич оказался в числе гонителей Жукова, когда Н. С. Хрущев задумал избавиться от министра обороны, славе и авторитету которого завидовал. Едва ли не наиболее веским было для первого секретаря ЦК КПСС предупреждение, услышанное от Малиновского: опасайтесь Жукова, он – человек опасный, бонапартист. Основания же для таких утверждений у Малиновского, как показала его речь на пленуме ЦК в октябре 1957 г., оказались очень жидкие.

Работая на посту министра обороны, Родион Яковлевич много сделал для оснащения Вооруженных сил современным оружием, перестройки их структуры, совершенствования обучения и воспитания войск.

Значителен его вклад в обобщение опыта Великой Отечественной войны: под редакцией министра были изданы исторические труды «Ясско-Кишиневские Канны», «Будапешт – Вена – Прага», «Финал». Незадолго до кончины он закончил автобиографическую повесть «Солдаты России», в которой рассказал о своей одиссее в годы Первой мировой войны.

…В ноябре 1966 г. Родион Яковлевич в последний раз принимал военный парад на Красной площади. «Он был уже болен, – вспоминала его дочь Наталья Родионовна, – но ни мы с мамой, ни врачи и не подозревали… Сильно болела нога на месте старого ранения. После лечения в Цхалтубо стало только хуже, но папа работал и седьмого пошел принимать парад. Только мы с мамой знали, чего ему стоит каждая ступенька на Мавзолей. Вернувшись, он лег и больше уже не вставал.

Я в мелких подробностях помню те последние полгода и теперь понимаю, что папа был фаталистом и стоиком. Врачи и сестры так и не услышали от него ни стона, ни жалобы и говорили потом, что у него патологическое терпение. Он терпел боль, выносил болезнь молча, мужественно и достойно».

Как он жил, так и уходил – по-солдатски стойко.

На Параде Победы 24 июня 1945 г. во главе сводного полка Карельского фронта он шел сразу за Знаменем Победы, то есть по существу впереди всех. Кто-то объяснит это обычным совпадением, поскольку порядок прохождения определялся расположением фронтов на исходе войны с севера на юг. Но воины-мерецковцы при желании могли увидеть здесь и нечто символическое, акт подчеркнутого уважения к ним. Ведь победа давалась им особой ценой. В тяжелейших условиях Севера, где К. А. Мерецков водил в сражения свои Волховский и Карельский фронты, «генерал Мороз» был сколь союзником в противоборстве с немцами и финнами, столь и противником. Свирь и Волхов, Синявино и Новгород, Петрозаводск и Киркенес навечно вошли в ратную историю Отечества благодаря победам войск Мерецкова, недаром Кирилла Афанасьевича негласно называли маршалом северных направлений.

«Родился я… в семье маломощного крестьянина-середняка Афанасия Павловича Мерецкова. Семья наша была большая и всегда испытывала большую нужду, – читаем в его автобиографии. – В деревне школы не было, вначале, две зимы, учился у отставного фельдфебеля. К этому времени в нашей деревне была отстроена и открыта земская начальная школа, в которой я окончил 4 класса. Тринадцатилетним мальчиком, в 1910 году, отправился в Москву и поступил на завод слесарем-учеником. Работая на заводе, по вечерам учился и закончил вечерние и воскресные курсы»[192].

Солдатскую шинель, подобно многим своим ровесникам, Мерецков надел еще до революции. И до конца жизни военную форму не снимал. Хотя в юности мечтал стать учителем. К знаниям тянулся жадно. Редкий факт: в годы Гражданской войны из-за потребностей фронта он дважды вынужден был прерывать учебу в Военной академии РККА, но всякий раз возвращался на академическую скамью.

Мерецков быстро рос по службе, реализуя все более явственно проявлявшиеся качества военачальника. Из помощника начальника штаба стрелковой бригады он к 1922 г. вырос до начальника штаба кавалерийской дивизии. А уже в начале 30-х годов последовательно возглавлял штабы крупнейших военных округов – Московского, а затем Белорусского, пройдя здесь блестящую школу командарма 1-го ранга И. П. Уборевича – возможно, самого талантливого советского полководца тех лет. «Ни один военачальник не дал мне так много, как Иероним Петрович», – вспоминал Кирилл Афанасьевич.

Они хорошо сработались и вывели округ в число лучших в Красной армии. Вклад начальника штаба в это достижение высоко оценивал командующий войсками. «В должности начштаба БВО в личной подготовке продолжал расти… – характеризовал Уборевич своего подчиненного в 1934 г. – Изучил театр военных действий, вопросы железнодорожных перевозок. Проделал огромную работу по вопросам управления, тактической подготовки войск и штабов. Хорошо справился с проведением опытных учений. Крепко дисциплинирован».

Еще до Великой Отечественной войны Кирилл Афанасьевич повоевал так, как редко кому довелось. Обширный боевой опыт приобрел в Испании, откуда вернулся с двумя орденами – Ленина и Красного Знамени, а главное – в ходе советско-финляндской войны 1939–1940 гг. К этому времени он, поработав после возвращения из Испании заместителем начальника Генерального штаба РККА, уже командовал (с сентября 1938 г.) войсками Приволжского, а затем Ленинградского военных округов.

В ходе войны с Финляндией командарм 2-го ранга Мерецков руководил действиями 7-й армии, поставленной на главное направление Северо-Западного фронта. Кирилл Афанасьевич вступил в командование в один из наиболее тяжелых для армии моментов: ее соединения безуспешно пытались взять штурмом линию Маннергейма – систему мощных долговременных укреплений финнов на Карельском перешейке. Тщательно проанализировав ситуацию, командующий пришел к выводу, что наскоком, без тщательной подготовки все усилия штурмующих обречены на провал. Под его руководством был разработан план операции, в котором особое значение придавалось использованию орудий большой мощности для поражения вражеских дотов прямой наводкой, а также действиям штурмовых групп саперов и ударам авиации. Соответственно войска и вели подготовку к штурму.

Казавшаяся неуязвимой линия Маннергейма была прорвана. Одновременно части Красной армии форсировали по льду Выборгский залив и перерезали шоссе Выборг – Хельсинки. Взятие Выборга стало финальным аккордом войны.

Именно после этих событий за Мерецковым прочно утвердилась слава мастера по организации прорыва глубоко эшелонированных укрепленных районов, притом в сложных природно-климатических условиях Севера. Признанием его заслуг стало присвоение ему звания Героя Советского Союза и воинского звания «генерал армии». Вскоре он стал заместителем наркома обороны, а в августе 1940 г. – начальником Генерального штаба.

Однако через полгода Кирилл Афанасьевич вынужден был уступить свой пост Г. К. Жукову. Он стал заместителем народного комиссара обороны по боевой подготовке и, как утверждают даже некоторые современные справочные издания, пребывал в этой должности до октября 1941 г.[193] Если бы так. На самом деле его судьба совершила такой кульбит, от которого иной бы до конца дней не смог прийти в себя, не то что трудиться и воевать с успехом. Не успели пройти десять дней Великой Отечественной войны, как полководца арестовали по вздорному обвинению в участии в «военно-фашистском заговоре».

У генерала армии Д. Г. Павлова, снятого с поста командующего войсками Западного фронта, усиленно выбивали показания на бывшего начальника Генштаба. По собственному выражению Мерецкова, «дубасили» и его самого, да так, что «я почувствовал, что теряю рассудок…»[194]. То же показывал в 1953 г. на допросе бывший руководитель советских спецслужб Берия: «Для меня несомненно, что в отношении Мерецкова, Ванникова и других применялись беспощадные избиения, это была настоящая мясорубка, и таким путем вымогались клеветнические показания». По некоторым сведениям, генерала спасло заступничество недавнего наркома обороны маршала С. К. Тимошенко, заявившего вождю, что в условиях тяжелых поражений и острого недостатка руководящих кадров надо вернуть из заключения тех, кто заслуживает доверия.

Кирилла Афанасьевича доставили в Кремль.

– Здравствуйте, товарищ Мерецков! Как вы себя чувствуете? – встретил его вождь.

– Здравствуйте, товарищ Сталин! – кратко ответил Мерецков. – Чувствую себя хорошо.

Повисла пауза, словно хозяин кабинета хотел что-то спросить и не решался. Такое с ним случалось исключительно редко.

– Тяжело там было? – наконец прозвучал вопрос.

– Не стоит об этом, – с достоинством сказал маршал. – Прошу разъяснить боевое задание…

Мерецков был назначен командующим 7-й отдельной армией, которая в сентябре 1941 г. остановила наступление противника на рубеже реки Свирь, а затем возглавил 4-ю армию, участвовавшую в разгроме врага под Тихвином. Но и тогда за ним неотступно следовал особист, чтобы генерал армии, не дай бог, не перебежал к противнику. И продолжалось это до тех пор, пока разозлившийся Мерецков не заявил: «Перестань ходить за мной. Мне жить не хочется. Ты знаешь, что делали со мной в НКВД?..»

В глазах Сталина полководец еще со времен советско-финляндской войны прослыл признанным мастером по ведению наступления в лесисто-болотистой местности. Этим и определился выбор его кандидатуры, когда решался вопрос с назначением командующих объединениями, которые действовали на Севере.

С декабря 1941-го по февраль 1944 г. Мерецков командовал Волховским фронтом, а затем принял Карельский фронт. Чаще всего ему приходилось решать очень сложные задачи при ограниченных силах: Ставка направляла резервы в первую очередь на другие фронты, где в тот или иной момент определялся ход войны. Но полководец не подводил и при таком обороте дела.

Маршал Советского Союза А. М. Василевский летом 1942 г. имел возможность видеть работу Кирилла Афанасьевича непосредственно в войсках, на поле боя. Условия для Волховского фронта были исключительно сложными, но в этой боевой обстановке по-особому ярко раскрылись достоинства командующего. Принимаемые им решения отличались продуманностью, серьезностью и полным соответствием требованиям сложившейся фронтовой обстановки. Готовясь к той или иной операции или решая вопросы использования войск в бою, он, опираясь на свои обширные военные знания и огромный практический опыт, всегда внимательно прислушивался к разумному голосу своих подчиненных и охотно использовал опыт коллектива. Принимаемый им, как правило, смелый и оригинальный, замысел операции всегда предусматривал скрупулезное изучение сил и возможностей врага, строгий расчет и осмотрительность, всестороннее изучение всех плюсов и минусов.

«Полководческий стиль К. А. Мерецкова… – писал Василевский, – отличали обстоятельность и предусмотрительность в хорошем понимании этих слов. Кирилл Афанасьевич предпочитал свои решения по фронту предварительно согласовывать с Генеральным штабом, обязательно выяснял мнение “Высшей инстанции” по той или иной разрабатываемой проблеме»[195].

И что еще было характерно для стиля Мерецкова – он стремился любую задачу решить не только наверняка, но и обязательно малой кровью. Этому он учил и своих подчиненных. Так, будущему Маршалу Советского Союза, а тогда полковнику П. К. Кошевому, командиру 65-й стрелковой дивизии, только что прибывшей из тыла в состав Волховского фронта, командующий посоветовал еще до первого боя непременно побывать на передовой, чтобы самому узнать, что такое оказаться под вражеским огнем. Тогда и психология необстрелянного личного состава будет понятнее, и пути достижения успеха в бою увидятся яснее.

В январе 1943 г. руководимые Мерецковым войска совместно с соединениями Ленинградского фронта (командующий – Л. А. Говоров) участвовали в успешном прорыве блокады Ленинграда. Главный удар было решено нанести через синявинские торфяные болота: здесь войска двух фронтов разделяли всего 15 км. Да и достигалась внезапность наступления, поскольку враг снизил на этом направлении бдительность, учитывая исключительную сложность наступления в зимнее время по болотистой местности.

«Весь декабрь, – вспоминал К. А. Мерецков, – войска напряженно готовились к предстоящей операции. Состоялись сборы командного состава. Были проведены командно-штабные игры. Части и подразделения тренировались в учебных городках, сооруженных по примерному образцу тех узлов обороны, которые доведется затем преодолевать. Аэрофотосъемка дала богатый материал, и наши военные инженеры быстро возвели некое подобие вражеского ледяного вала, дотов на болоте и различных полевых укреплений. Командиры соединений досконально отрабатывали вопросы взаимодействия родов войск. Я несколько раз проверял их готовность к осуществлению задания»[196].

Поскромничал командующий. Он буквально дневал и ночевал в войсках, лично проводя и контролируя занятия, тренировки, командно-штабные учения. Но и результат оказался впечатляющим: всего за 7 дней блокада Ленинграда была прорвана.

В январе – феврале 1944 г. опять-таки во взаимодействии с Ленинградским фронтом была осуществлена Новгородско-Лужская операция, в ходе которой удалось взломать глубоко эшелонированную оборону противника, расчленить группу фашистских армий «Север» и освободить Новгород и Лугу.

Когда встал вопрос об освобождении Карелии и Заполярья, Ставка, определяя, кому быть командующим Карельским фронтом, протянувшимся от Ладожского озера до полярных морей, вновь остановила выбор на Мерецкове. При нем войска фронта провели две наступательные операции: Свирско-Петрозаводскую (июнь – август 1944 г.), в ходе которой была освобождена Южная Карелия, и Петсамо-Киркенесскую (октябрь 1944 г.), завершившуюся изгнанием фашистов из Заполярья и северной части Норвегии. Обе эти операции относятся к выдающимся достижениям советского военного искусства, их автор генерал армии Мерецков был по праву удостоен звания «Маршал Советского Союза». Он в очередной раз подтвердил репутацию полководца северных направлений, умевшего особенности сурового ландшафта поставить себе на службу.

…С Парада Победы путь полководца и его штаба пролег в Маньчжурию. Накануне, раздумывая, кого назначить командующим 1-м Дальневосточным фронтом, Сталин назвал фамилию Мерецкова. При этом, как вспоминал генерал армии С. М. Штеменко, сказал: «Хитрый ярославец найдет способ, как разбить японцев. Ему воевать в лесу и рвать укрепленные районы не впервой».

«При неофициальных встречах, – подтверждал в своих воспоминаниях Кирилл Афанасьевич, – он почему-то называл меня “ярославцем” или “хитрым ярославцем”. Так, например, он называл меня с улыбкой, когда ему нравилось внесенное мной предложение по важному вопросу, или, сердясь, когда я не соглашался с его мнением»[197].

Трудно сказать, почему Мерецков в глазах Верховного ассоциировался с Ярославлем, где маршал бывал разве что проездом, но вот основания считать его мастером военной хитрости, надо признать, были. И в сражениях с немцами это проявлялось постоянно. Так, например, в начале Свирско-Петрозаводской операции по освобождению Южной Карелии главной ударной группировке фронта предстояло преодолеть Свирь – реку 350-метровой ширины. Чтобы выявить максимально возможное число огневых точек врага и тем самым снизить потери участников форсирования, Кирилл Афанасьевич приказал организовать ложную переправу. Заранее заготовили плоты и лодки с привязанными к ним чучелами солдат, которые были спущены на воду после мощного удара нашей артиллерии. Специально отобранные добровольцы, плывя за плотами и лодками, подталкивали их к противоположному берегу, а артиллерийские разведчики тем временем засекали не подавленные в ходе артподготовки огневые средства врага. По ним и ударила вновь советская артиллерия. А в это время наша пехота, посаженная на 200 машин-амфибий, форсировала реку в другом месте…

В Приморье, как и в Карелии, советским войскам пришлось прорывать укрепления, которые возводились японцами на протяжении многих лет с использованием преимуществ горной и горно-лесистой местности. Это было привычно для Мерецкова. Но вот ситуация с разведкой была совершенно иной, непривычной. С апреля 1941 г. продолжал действовать советско-японский пакт о нейтралитете, и до момента его денонсации и объявления войны ведение воздушной разведки, а также разведки боем исключалось. Отсутствие же надежных данных о противнике сводило к минимуму эффективность артиллерийской и авиационной подготовки.

Одновременно для соблюдения скрытности приготовлений к боевым действиям основные силы нужно было держать подальше от приграничной полосы, между тем как прорыв японских укрепленных районов требовал и мощной артподготовки, и наступления из положения непосредственного соприкосновения с противником. Тут было над чем задуматься.

Вначале командующий рассчитывал решить проблему, проведя в течение трех суток артиллерийскую и авиационную подготовку и дополнив ее массированными артналетами на оборону японцев непосредственно перед переходом госграницы. Но, поразмыслив и выслушав мнение штабистов, от этой задумки отказался. Удар по плохо разведанным целям, каким бы мощным его ни удалось организовать, не мог дать должной эффективности. Да и элемент внезапности исчезал напрочь.

Решение родилось при посещении К. А. Мерецковым и маршалом А. М. Василевским, главнокомандующим советскими войсками на Дальнем Востоке, 5-й армии. Чтобы обеспечить и внезапность при переходе границы, и мощность удара, ее командующий генерал Н. И. Крылов предложил начать наступление без артподготовки усиленными передовыми батальонами, сформированными из бывалых фронтовиков.

Мерецков сразу оценил плодотворность мысли подчиненного. Он лично возглавил подготовку батальонов. Начался недолгий, но чрезвычайно насыщенный период учебы, которой охватывались все командиры и штабы, личный состав передовых батальонов, артиллерийских групп и других привлекаемых частей и подразделений. На картах и макетах местности отрабатывался порядок скрытного выдвижения, способы преодоления заграждений и внезапного захвата оборонительных сооружений. Затем подразделения переходили на местность.

Каждый этап контролировался лично командующим фронтом, которого видели не только в штабе, но и в блиндаже, на учебном поле, в курилке. «Солдаты и офицеры любили своего командующего, – свидетельствовал А. М. Василевский, – любили за человечность и постоянную заботу о них, за отвагу, за твердость при проведении в жизнь решений, за прямоту и простоту в общении».

По решению Мерецкова главный удар наносился вдоль межгорной долины двумя армиями (1-й Краснознаменной и 5-й) в направлении на Муданьцзян, а частью сил – на Харбин, навстречу войскам Забайкальского и 2-го Дальневосточного фронтов. Исходя из особенностей местности и характера обороны, было решено осуществить прорыв вражеских укреплений на широком фронте, но не сплошь, а лишь на нескольких участках.

9 августа, в день, когда должно было начаться наступление войск 1-го Дальневосточного фронта, в дело вмешалась погода: над Приморьем разразился тропический ливень. В этих условиях на авиацию рассчитывать не приходилось, да и для артиллерии условия были неблагоприятные. Но, с другой стороны, как думалось маршалу Мерецкову, японцы вряд ли ожидают наступления наших войск. И он, вопреки всем канонам, приказал начать операцию без артиллерийской подготовки.

«Неожиданное появление наших передовых отрядов в расположении опорных пунктов японских укрепленных районов, – писал Маршал Советского Союза М. В. Захаров, – застигло их гарнизоны врасплох, а стремительные действия исключили возможность оказания противником организованного сопротивления»[198].

В образовавшиеся бреши вслед передовым отрядам устремились соединения первого эшелона. За 6 дней войска 1-го Дальневосточного фронта продвинулись на глубину до 150 км, овладев портами Юки и Расин и отрезав Квантунской армии пути отхода в Корею. А через некоторое время наши части вступили в города Харбин, Гирин и Чанчунь.

После окончания боевых действий маршал Мерецков почти десять лет командовал войсками военных округов – Приморского, Московского, Беломорского и Северного, около года служил начальником высших офицерских курсов «Выстрел», а затем довольно долго занимал пост помощника министра обороны СССР по высшим военно-учебным заведениям. В апреле 1964 г., учитывая возраст, Кирилл Афанасьевич был переведен в группу генеральных инспекторов.

Он – Герой Советского Союза (21 марта 1940 г.), был награжден орденом «Победа», семью орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, четырьмя орденами Красного Знамени, двумя орденами Суворова I степени, орденом Кутузова I степени, почетным оружием с золотым изображением Государственного герба СССР.

Нынешней молодежи будет интересно знать, что Кирилл Афанасьевич был не только знатным полководцем, но и хорошим отцом. Сына Владимира воспитывал по-мужски. Памятный случай произошел в период боев за Мгу после прорыва ленинградской блокады. К командному пункту, где вместе с Мерецковым находился представитель Ставки маршал К. Е. Ворошилов, прорвался вражеский десант автоматчиков при поддержке самоходок. Командующий фронтом связался по телефону с 7-й гвардейской танковой бригадой и приказал прислать на выручку танки. После успешного боя в блиндаж вошел танкист и доложил: «Товарищ генерал армии, ваше приказание выполнено. Прорвавшийся противник разгромлен и отброшен!» Ворошилов вгляделся в танкиста и воскликнул: «Кирилл Афанасьевич, ведь это твой сын!» Да, это был лейтенант Владимир Мерецков, командовавший танковым взводом в 7-й гвардейской танковой бригаде. «Нередко меня грызли опасения и тревога, как и всякого другого отца, чей сын сражался на фронте, – позднее признавался маршал в мемуарах. – А тогда старался не показывать даже и вида… но внутренне гордился сыном, что в свои 18 лет он честно и верно служит Родине».

Остается добавить, что Владимир Кириллович, продолжая военную династию Мерецковых, вырос до генерал-полковника, командующего войсками Северо-Кавказского военного округа.

Кирилл Семенович – вероятно, рекордсмен по стажу активной военной службы в Советской армии. Долгожители в ней были и есть, те же маршалы С. М. Буденный, С. Л. Соколов, но и десять, и пятнадцать, и даже более лет они провели в группе генеральных инспекторов, откровенно говоря, на положении персональных пенсионеров. А вот Москаленко до 81 года занимал официальную должность, да еще какую – главного инспектора Министерства обороны – заместителя министра обороны СССР. Регулярные выезды в войска, участие в учениях и маневрах, контроль хода боевой учебы… От воспоминаний об иных инспекциях у многих офицеров и генералов до сих пор мурашки по спине бегут. Суров, взыскателен был маршал, ничего не скажешь. Но право на такую строгость, считал Кирилл Семенович, он завоевал всей своей службой.

В Красной армии Москаленко – с августа 1920 г. Гражданской войны на его долю хватило: он воевал против белогвардейцев на Украине и в Крыму, гонялся за бандами на Дону и Северном Кавказе. По окончании в 1922 г. Украинской объединенной школы красных командиров проходил службу в Северо-Кавказском военном округе в качестве командира взвода, батареи. Развивая артиллерийскую специализацию, в 1928 г. окончил артиллерийские курсы усовершенствования командного состава РККА. Служил в Белорусском военном округе командиром дивизиона, артполка.

С июня 1935 г. Москаленко – начальник артиллерии 23-й механизированной бригады на Дальнем Востоке, а с сентября 1936 г. – 133-й механизированной бригады Киевского военного округа. В этот период, как вспоминал сам маршал, он «по-настоящему заинтересовался стальными машинами и сдавал экзамены самому Маршалу Советского Союза Василию Константиновичу Блюхеру. Это был удивительный человек… Он лично проверял меня на предмет знания теории и, конечно, вождения танков БТ-7 и Т-26 и стрельбы из них. Комиссия во главе с маршалом Блюхером аттестовала меня на должность командира танковой дивизии»[199].

Круг прежних обязанностей стал для Кирилла Семеновича явно узковат, иначе в его аттестации за 1938 г. после констатации: «Волевой, энергичный, инициативный, решительный и настойчивый в проведении своих решений в жизнь…» не появилась бы строка следующего содержания: «Работа начальником артиллерии тяготит, стремится перейти на командную работу».

Однако командную должность пришлось ждать еще несколько лет. А пока, окончив в 1939 г. Курсы усовершенствования высшего комсостава при Артиллерийской академии им. Ф. Э. Дзержинского, Москаленко возглавил артиллерию 51-й Перекопской стрелковой дивизии. В ее составе он участвовал в советско-финляндской войне 1939–1940 гг. Вот где пригодились уроки Блюхера: на танках Т-26 полковнику не раз доводилось ходить в атаку. За бои на Карельском перешейке он был награжден орденом Красного Знамени. Позже стал начальником артиллерии 35-го стрелкового корпуса, а с августа 1940 г. и по май 1941 г. занимал аналогичную должность во 2-м механизированном корпусе Одесского военного округа.

И лишь в мае 1941 г. удалось перейти на командную должность, став во главе 1-й моторизованной противотанковой артиллерийской бригады резерва Главного командования (РГК). Правда, Москаленко должен был стать не танкистом, к чему готовился, а, наоборот, – истребителем танков. Но, по его признанию, это не огорчило. Заинтересовал сам факт создания новых формирований, специально предназначенных для отражения танковых ударов противника. Радовало то, что по штату вся тяга в бригаде была механическая – ни одной лошади, только моторы. А это означало подвижность, маневренность на поле боя.

Бригада истребителей вражеских танков была на тот момент единственной в Красной армии, имела на вооружении лучшие по тому времени 76-мм пушки и 85-мм зенитные пушки, которые могли использоваться и эффективно использовались как для уничтожения воздушных целей, так и для стрельбы по наземным бронированным объектам. С ней генерал-майор артиллерии Москаленко и встретил Великую Отечественную войну на Юго-Западном фронте.

Уже в первом бою, принятом бригадой 22 июня 1941 г. между Луцком и Владимир-Волынским, в котором противник имел более чем трехкратное численное превосходство, а на направлении главного удара и того больше, бригада подбила и сожгла около 70 танков и бронемашин, свыше сотни мотоциклов и другой техники 14-й танковой дивизии 6-й немецкой армии. Той самой 6-й армии, которая была в 1942 г. окружена и разгромлена под Сталинградом.

Всего в приграничном сражении бригада генерала Москаленко уничтожила более 200 вражеских танков, много другой вражеской техники. Для тех тяжелых для Красной армии дней это было беспрецедентно. Комбрига удостоили ордена Ленина.

То, что Кириллу Семеновичу еще до войны довелось основательно изучить тактику действий и материальную часть артиллерии, танковых и стрелковых частей, сделало его универсалом, раздвинуло служебные горизонты на войне. Уже в августе 1941 г. он был назначен командиром 15-го стрелкового корпуса, затем возглавил 6-й кавалерийский корпус и конно-механизированную группу войск. Участвовал в тяжелейших оборонительных боях на Юго-Западном фронте под Ровно, Новоград-Волынским, Киевом, Черниговом и в наступательной операции на правом крыле Юго-Западного фронта в битве под Москвой. А далее вплоть до Победы командовал армиями – 38-й (март – июль 1942 г.), 1-й танковой (июль – август 1942 г.), 1-й гвардейской отдельной (по октябрь 1942 г.), 40-й (по октябрь 1943 г.) и вновь 38-й (до конца войны).

На войне, говорят, нет второстепенных участков, но и при этом войска, вверенные Москаленко, бросали в самый прорыв под Харьковом, на Дону, в битве под Сталинградом.

«Незабываемы для меня встречи с Кириллом Семеновичем на фронте, – вспоминал маршал А. М. Василевский. – Они происходили в период ожесточенных оборонительных боев, когда враг, владея стратегической инициативой и имея значительное превосходство в силах, особенно в танках и авиации, рвался к Дону, к Волге. Первая встреча с ним состоялась в начале июля 1942 года, во время борьбы за Купянск, последующие – в конце июля под Сталинградом. В этих оборонительных боях перед советским командованием в качестве основной задачи встала прежде всего задача остановить дальнейшее продвижение танков врага в глубь нашей страны, открывавших путь для своей пехоты. Основная тяжесть борьбы с ними ложилась на нашу артиллерию и танки. И надо сказать, что она очень успешно велась там, где стояли войска армии К. С. Москаленко… Хорошо зарекомендовал себя Кирилл Семенович в наступательных операциях, проводимых опять-таки на моих глазах, в 1943 году на воронежском и юго-западном направлениях»[200].

40-я армия в составе Воронежского фронта принимала участие в Острогожско-Россошанской, Воронежско-Касторненской и Белгородско-Харьковской наступательных операциях. В первой из них (начало 1943 г.), действуя на главном направлении, армия во взаимодействии с другими объединениями фронта за 15 дней разгромила крупную вражескую группировку на Дону (между Воронежем и Кантемировкой).

В этой операции командарм проявил большое искусство в проведении оперативной маскировки. Около двух недель 40-я армия по распоряжению штаба фронта, чтобы дезориентировать противника, демонстрировала сосредоточение войск и подготовку к переходу в наступление со сторожевского плацдарма. Немецкое командование поверило в это и задержало на указанном направлении резервы, которые в ином случае были бы переброшены в полосу Юго-Западного фронта. Последний же, воспользовавшись просчетом противника, без лишних помех перешел в наступление.

12 января 1943 г. вперед рванулась уже сама 40-я армия, причем наступала она со сторожевского плацдарма, откуда враг перестал ждать удара: сказались мероприятия по оперативной маскировке. Немцы были обмануты вторично, решив, что 40-я армия будет наступать теперь в районе Воронежа. Достигнутая внезапность сыграла решающую роль в успехе операции, по итогам которой генерал Москаленко был награжден полководческим орденом Суворова I степени.

На направлении главного удара действовала 40-я армия в Воронежско-Касторненской операции. Без оперативной паузы в тяжелых зимних условиях наши войска нанесли внезапный удар во фланг воронежской группировке и вышли ей в тыл. Были окружены и разгромлены основные силы 2-й немецкой армии – до 10 дивизий.

Яркой страницей в биографии Кирилла Семеновича и руководимой им армии стало участие в Курской битве и в форсировании Днепра. Здесь генерал-полковник Москаленко, как и несколько его подчиненных, стал Героем Советского Союза: так были оценены его действия при организации форсирования Днепра и закреплении плацдарма на западном берегу.

Последние 20 месяцев войны полководец командовал 38-й армией, действовавшей сначала в составе 1-го, а затем 4-го Украинских фронтов. Освобождая Киев, командующий фронтом генерал армии Н. Ф. Ватутин именно 38-ю армию поставил на главное направление. В первый же день наступления 3 ноября 1943 г. она прорвала сильно укрепленную оборону противника. Затем в сражение была введена 3-я гвардейская танковая армия П. С. Рыбалко. Ночным решительным штурмом 6 ноября советские войска полностью овладели Киевом.

Впечатляюще выглядит перечень наступательных операций, в которых в дальнейшем успешно действовали войска, ведомые Кириллом Семеновичем: Житомирско-Бердичевская, Проскуровско-Черновицкая, Львовско-Сандомирская, Карпатско-Дуклинская, Западно-Карпатская, Моравско-Остравская, Пражская. Войска 38-й армии прошли по дорогам войны около 2 тыс. км, освободили более 10 тыс. населенных пунктов. 18 раз отмечались они в приказах Верховного главнокомандующего.

Представляя в 1944 г. командующего 38-й армией к награде, командующий войсками 1-го Украинского фронта И. С. Конев подчеркивал, что «генерал-полковник Москаленко – волевой и решительный командир… Много работает, не считаясь со временем и своим здоровьем. Тактически грамотен». И показывая подчиненному, где у него есть возможности для роста, добавлял: «Лучше умеет наступать, чем обороняться. При осложнении обстановки мало устойчив»[201].

Критических оценок деятельность Москаленко удостоилась и со стороны А. И. Еременко, командующего 4-м Украинским фронтом, в составе которого 38-я армия завершала войну. Приводимые ниже дневниковые записи маршал Еременко сделал в апреле 1945 г. в момент проведения Моравско-Остравской наступательной операции: «В 17 часов приехал на НП к Москаленко. Продвижения никакого. Москаленко кричит по телефону на подчиненных. То агитирует их наступать, то упрашивает, но не воздействует на них твердым приказом. Я сделал командарму замечание»[202].

После победного окончания войны с фашистской Германией генерал-полковнику Москаленко пришлось вернуться к артиллерийской специализации. На новом уровне, конечно. В августе 1948 г. он с должности командующего 38-й армией был назначен командующим войсками Московского района ПВО (впоследствии преобразованного в округ). В плавное течение службы в июне 1953 г. вмешалась большая политика. Без этого не обошлось ни у одного советского маршала.

После кончины Сталина в марте 1953 г., естественно, возник вопрос о его преемнике. Претендентов на лидерство в партии и стране было несколько, в первую очередь Н. С. Хрущев и Г. М. Маленков, к ним примыкали В. М. Молотов, Н. А. Булганин, К. Е. Ворошилов и другие работавшие со Сталиным руководители. Всех их объединял страх перед Л. П. Берией. Подгоняемые ненавистью и страхом перед всесильным руководителем спецслужб, высшие руководители страны договорились устранить своего коллегу по Президиуму ЦК КПСС.

Утром 26 июня 1953 г. министр обороны Булганин по указанию Хрущева вызвал генерал-полковника Москаленко, которого Никита Сергеевич хорошо знал по фронту, чтобы условиться о его участии в аресте Берии и привлечь к этой акции надежных генералов и офицеров. Берия стал опасен, сказал Булганин. По существу, высшее руководство уже стало его заложником. Медлить больше нельзя, решено уже в ближайшие часы арестовать его прямо на заседании Президиума ЦК.

Собеседники наметили круг лиц, которых можно было бы включить в группу, производящую арест. Москаленко предложил кандидатуру первого заместителя министра маршала А. М. Василевского, но она была сразу же отвергнута. А как Г. К. Жуков? Министр сообщил, что согласие маршала уже получено. Москаленко назвал также генерала П. Ф. Батицкого, начальника штаба руководимого им Московского района ПВО, а также хорошо известных ему по войне генералов Л. И. Брежнева, В. М. Шатилова, А. Л. Гетмана, М. И. Неделина[203].

Кирилл Семенович был в числе тех, кто прямо в ходе заседания Президиума ЦК КПСС арестовал Берию. Группой военных, производившей арест, руководил маршал Жуков. На этом участие Георгия Константиновича в «деле» Берии было исчерпано, а вот Москаленко прошел путь до конца. Он организовал тайный вывоз арестованного из Кремля, а затем его тщательную охрану. Будучи включен в состав Специального судебного присутствия Верховного суда СССР во главе с маршалом И. С. Коневым, образованного для суда над бывшим министром внутренних дел и его подручными, в течение шести месяцев вместе с Генеральным прокурором СССР участвовал во всех следственных мероприятиях.

Для повышения статуса Москаленко был назначен командующим войсками Московского военного округа, ему присвоили звание «генерал армии». За безопасность заключенного, который содержался на территории штаба в подземном бункере, он отвечал головой. Даже служебный кабинет Москаленко был использован как зал суда.

Рассмотрение уголовного дела в отношении Берии и его подельников Специальное Судебное присутствие завершило 23 декабря. В день вынесения приговора Кирилл Семенович вместе с Генеральным прокурором Р. А. Руденко присутствовал при расстреле бывшего руководителя советских спецслужб, произведенном комендантом присутствия генерал-полковником Батицким[204].

Командование столичным округом всегда было делом престижным, но и ответственным. Первое лицо государства должно было быть абсолютно уверенным в командующем МВО. Ясно, что любая попытка пошатнуть власть или, наоборот, удержаться во власти сопровождалась привлечением войск именно Московского гарнизона. Хрущев в выборе Москаленко не обманулся. И во время следствия и суда над Берией, и в июне 1957 г., когда Хрущев боролся с «антипартийной группой», и в октябре 1957 г., когда снимали Жукова, командующий МВО и вверенные ему войска действовали так, как нужно было первому секретарю ЦК КПСС.

11 марта 1955 г. Москаленко стал Маршалом Советского Союза.

В октябре 1960 г. Кирилл Семенович был назначен главнокомандующим Ракетными войсками стратегического назначения – заместителем министра обороны СССР. Назначение было во многом вынужденное – предыдущий главком Главный маршал артиллерии М. И. Неделин трагически погиб на стартовой позиции при взрыве ракеты. Назначение вынужденное, но неслучайное, учитывая огромный опыт и универсализм Москаленко. И это подтвердили последующие события.

Ракетные войска стратегического назначения, как вид Вооруженных сил образованные лишь 17 декабря 1959 г., были, образно говоря, в младенческом состоянии. Если не все, то очень многое пришлось делать в первый раз, велик был риск ошибки.

На главкоме лежала полная ответственность за состояние ракетных войск: их боевое применение, боевую и мобилизационную готовность, материальное и техническое обеспечение, развитие ракетного вооружения, руководство строительством и эксплуатацией боевых комплексов и спецобъектов, за воинскую дисциплину и политико-моральное состояние личного состава ракетных войск, а также за координацию действий по созданию, развитию и внедрению специального вооружения и реактивной техники во всех видах Вооруженных сил[205]. И маршал Москаленко, не колеблясь, взял этот груз на себя.

Он завершил переформирование ракетных бригад в ракетные дивизии и формирование отдельных ракетных корпусов, имевших на вооружении межконтинентальные ракеты. Активно участвовал в принятии на вооружение и постановке на боевое дежурство нового ракетного комплекса средней дальности Р-14, проведении первых пусков ракет средней дальности Р-12У и межконтинентальных ракет Р-16У из шахтных пусковых установок. Кирилл Семенович руководил летными испытаниями межконтинентальных ракет Р-9А, а в последующем – принятием этого комплекса на вооружение и постановкой его на боевое дежурство.

Именно при Москаленко как главкоме была установлена единая система боевого дежурства, после чего РВСН стали войсками постоянной боевой готовности.

Среди его многочисленных дел на этом поприще нельзя не упомянуть о том, что маршал принимал непосредственное участие в организации первого полета человека в космос 12 апреля 1961 г.

В апреле 1962 г. Кирилл Семенович уступил свой пост маршалу С. С. Бирюзову. Сам он был назначен на ответственный пост главного инспектора Министерства обороны СССР, которому в 1966 г. был придан статус заместителя министра обороны СССР. И на этом посту находился до декабря 1983 г., то есть более 20 лет.

Патриарху Советских Вооруженных сил было дважды присвоено звание Героя Советского Союза (23 октября 1943 г., 21 февраля 1978 г.), он был награжден семью орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, пятью орденами Красного Знамени, двумя орденами Суворова I степени, двумя орденами Кутузова I степени, орденами Богдана Хмельницкого I степени, Отечественной войны I степени, «За службу Родине в Вооруженных силах СССР» III степени, почетным оружием с золотым изображением Государственного герба СССР.

Карьеру профессионального военного Огарков избрал не сразу. В сентябре 1937 г. в 20 лет он окончил энергетический рабфак, затем около полутора лет учился в Московском инженерно-строительном институте. В воздухе явственно запахло грозой, и юноша решает добровольно вступить в ряды Красной армии.

Начало армейской службы, казалось, не сулило той блестящей репутации, которую позднее маршал заработал как выдающийся военный реформатор, стратег. Не удовлетворенное на гражданке стремление к инженерным знаниям привело его в Военно-инженерную академию имени В. В. Куйбышева. Курс, на котором учился Огарков, был выпущен досрочно: началась война.

Всю Великую Отечественную Николай Васильевич прошел в составе действующей армии, начав ее полковым инженером на Западном фронте и завершив дивизионным инженером 3-го Украинского фронта. Особо отличился при инженерном обеспечении боевых действий и форсировании крупных водных преград в ходе Балатонской оборонительной операции, Будапештской и Венской наступательных операций.

В его боевой характеристике, датированной 16 сентября 1945 г. и как бы подытоживавшей участие Огаркова в войне, отмечалось, что он «в бою смел и решителен. В сложной обстановке быстро ориентируется и, проявляя инициативу, принимает смелые и правильные решения. В выполнении поставленных задач настойчив. Обладает хорошей эрудицией, культурен, тактичен. Среди личного состава дивизии пользуется большим авторитетом»[206].

По окончании в 1947 г. еще одного, оперативно-инженерного факультета Военно-инженерной академии Николай Васильевич направляется на оперативную работу в общевойсковые штабы. За последующие десять лет он прошел путь от начальника оперативного отдела штаба главкомата войск на Дальнем Востоке до начальника оперативного управления – заместителя начальника штаба Приморского военного округа. Здесь проявился его необычайный талант оператора.

В 1957 г. генерал Огарков стал слушателем Военной академии Генерального штаба по так называемому жуковскому набору, когда преимущество при приеме было отдано представителям войск, а не центрального аппарата.

«Надо сказать, что учились в те годы самоотверженно и вдохновенно, – вспоминает однокашник Огаркова генерал армии М. А. Гареев. – Но особо выделялся Н. В. Огарков – своим пытливым умом, отменной памятью и способностью творчески воспринимать новые проблемы военного искусства. После войны это было самое молодое поколение генералов и офицеров, призванных, с одной стороны, умело использовать и передавать войскам опыт Великой Отечественной войны, а с другой – быть устремленными в будущее, осуществлять крупные преобразования в Вооруженных силах. Именно этой плеяде надлежало возглавить революцию в военном деле в связи с появлением ракетно-ядерного оружия, радиоэлектроники и других новых средств вооруженной борьбы»[207].

По окончании академии Николая Васильевича планировали назначить в Генеральный штаб, но он предпочел испытать полученные знания в войсках в качестве командира гвардейской мотострелковой дивизии в Группе советских войск в Германии. Он показал себя настолько талантливым, творческим человеком, что через неполных три года получил назначение сразу на должность начальника штаба Белорусского военного округа, а еще через два года стал первым заместителем командующего БВО. Его непосредственный начальник генерал-полковник С. С. Маряхин отмечал, что Огарков «зарекомендовал себя всесторонне подготовленным, высококвалифицированным, грамотным, энергичным, трудолюбивым и культурным генералом… Лично может спланировать армейскую и фронтовую операцию, умело организовать взаимодействие родов войск».

Огарков получил и большой опыт самостоятельного командования войсками военного округа (Приволжского), после чего в 1968 г. был назначен первым заместителем начальника Генерального штаба Маршала Советского Союза М. В. Захарова. Матвей Васильевич, как известно, – ученик Б. М. Шапошникова, так что Огарков сумел пройти замечательную генштабовскую шапошниковско-захаровскую школу.

В 1971 г. Захарова сменил однокашник Огаркова по Военной академии Генштаба генерал армии В. Г. Куликов, и два крупнейших военачальника Советских Вооруженных сил 70–80-х годов несколько лет служили в крепкой связке.

В 1977 г. уже Огарков сменил Куликова в качестве начальника Генерального штаба – первого заместителя министра обороны СССР и трудился на этом посту до 1984 г. По вступлении в должность 14 января 1977 г. он был удостоен высшего воинского звания «Маршал Советского Союза».

К руководству Генштабом Николай Васильевич пришел в переломный момент, особенность которого определял достигнутый стратегический паритет между СССР и США, Варшавским Договором и НАТО. Наши потенциальные противники постепенно отказывались от установок на глобальную ядерную войну, в которой уже не могли, как в 50–60-е годы, рассчитывать на победу. Поэтому противоборство с лагерем социализма они перевели в плоскость локальных войн, конфликтов, подрывных действий экономического и идеологического характера. Чтобы достойно ответить на такое изменение стратегии противника, в советском военном строительстве требовалось многое сделать по-новому.

Маршал Устинов, министр обороны в те годы, был крупнейшим знатоком военно-промышленного комплекса и более политиком, нежели военным. С одной стороны, это давало профессионалам, каковыми были Н. В. Огарков, С. Л. Соколов (первый заместитель министра обороны), С. Ф. Ахромеев (первый заместитель начальника Генштаба), В. И. Варенников (начальник Главного оперативного управления Генштаба) и другие руководители Вооруженных сил, больший простор в решении вопросов, связанных с повышением боеспособности и боеготовности ВС и совершенствованием системы стратегического управления войсками. Но, с другой, не все их начинания с должным пониманием и уровнем квалификации встречались министром обороны и стоявшими за ним как членом Политбюро политическими силами и лоббистами из военно-промышленного комплекса.

Что же сумел сделать Николай Васильевич в этих условиях? Ему удалось в максимальной степени приблизить Генштаб к той ступени функционального совершенства, когда он действительно становится «мозгом армии». Маршал выступил инициатором крупных преобразований в высшем звене управления. Он считал, что отныне стратегические задачи должны решаться совместными усилиями различных видов Вооруженных сил, и в этих условиях Генштаб и главкоматы видов ВС должны не представлять собой различные инстанции, а выступать как единый орган стратегического управления Вооруженными силами под руководством Ставки ВГК.

При Огаркове заметно выросла интеллектуальная составляющая в деятельности Генштаба. Он настойчиво добивался, чтобы руководимый им орган был по отношению к военным округам, флотам и другим подчиненным войскам не просто вышестоящей административной инстанцией, но и источником новых идей в военном деле. Вокруг Николая Васильевича сплотилась группа талантливых военных руководителей – маршал С. Ф. Ахромеев, генералы А. И. Грибков, В. И. Варенников, П. И. Ивашутин, М. А. Гареев, М. Н. Терещенко, Н. А. Зотов.

Как большую заслугу маршала Огаркова специалисты рассматривают воссоздание и дальнейшее развитие форм и методов оперативной подготовки. Дело в том, что после ухода с должности министра обороны Г. К. Жукова наблюдался большой откат назад в методике проведения оперативных учений, нередко их стали проводить по упрощенной схеме.

Н. В. Огарков и его заместители С. Ф. Ахромеев, В. И. Варенников (он же – начальник Главного оперативного управления Генштаба) добились возобновления практики проведения полноценных учений. Многие из них носили исследовательский характер, служили площадкой, где проверялись и прорабатывались новые вопросы стратегии и оперативного искусства.

В числе крупнейших было оперативно-стратегическое учение под кодовым названием «Запад-81». По своему размаху, количеству привлеченных войск и сил флота, а также методу проведения оно оказалось единственным в истории Вооруженных сил и может быть сравнимо лишь с крупными операциями времен Великой Отечественной войны. Все новые образцы вооружений Сухопутных войск, авиации и флота применялись с максимальным напряжением. Впервые были опробованы автоматизированная система управления и некоторые виды высокоточного оружия. Инициатором всего этого выступил маршал Огарков.

Он и сам неустанно совершенствовался. Много и напряженно думал об изменившемся характере войны в ядерную эпоху, о военной стратегии в условиях достигнутого с США силового паритета. Ряд высказанных им принципиальных положений, например, о невозможности выиграть всеобщую ядерную войну, носили новаторский характер и позволяют характеризовать их автора как крупного военного мыслителя, бывшего наиболее яркой фигурой из всех начальников Генерального штаба послевоенного периода.

Николай Васильевич считал: «Появление в 1945 году и быстрое совершенствование в последующем ядерного оружия, обладающего невероятной силой поражения, по-новому поставили вопрос о целесообразности войны как средства достижения политической цели. Только окончательно утратив разум, можно пытаться найти такие аргументы и определить такую цель, которые оправдывали бы развязывание мировой ядерной войны и ставили бы тем самым человеческую цивилизацию перед угрозой полного уничтожения»[208].

Должность начальника Генштаба, как бы кому-то ни хотелось обратного, еще и политическая. Активную роль Огарков играл в советско-американских переговорах по ограничению стратегических и обычных вооружений, в результате которых в 1979 г. был подготовлен и подписан фундаментальный договор ОСВ-2.

Заботясь о решении общегосударственной задачи – обеспечении военной безопасности страны, Николай Васильевич неизбежно затрагивал интересы отдельных ведомств и должностных лиц. Как следствие, его независимый, но неизменно глубоко аргументированный взгляд вызывал не только поддержку союзников, но и сопротивление недоброжелателей.

Нагляден пример с инициативой маршала по объединению Военно-воздушных сил и войск ПВО в один вид Вооруженных сил. Эта идея актуальна сегодня в еще большей степени, но тем более похвально, что Николай Васильевич уловил перемены в способах ведения боевых действий еще четверть века назад. Дело в том, что в армиях ведущих государств мира особое значение придается проведению в начале войны воздушных операций, которые призваны нанести объекту нападения существенный ущерб, подавить его. Более того, без таких воздушных операций наступление сухопутных войск многими стратегами и не мыслится. В этих условиях одним войскам ПВО, как это было раньше, с разгромом средств воздушного нападения противника не справиться. Требуются активные, согласованные действия всех видов Вооруженных сил. Руководить ими, как считал Огарков, целесообразно общевойсковым органам управления стратегического и оперативного звеньев, которые имели бы в своем непосредственном подчинении средства воздушно-космической обороны и осуществляли разгром воздушного противника с привлечением всех имеющихся сил и средств, а не только войск ПВО. Это обстоятельство должно было найти отражение, разумеется, и в новой организационной структуре Вооруженных сил.

Скажем сразу: намеченная Огарковым и начатая реформа системы ВВС – ПВО была через какое-то время свернута. Но не потому, что не оправдала себя. По мнению ряда экспертов, сказался ведомственный подход, при котором должностные лица ВПК и главкомата ПВО, заручившись поддержкой в высших эшелонах власти, просто саботировали перемены, всячески дискредитировали идею, к которой российская армия вернулась лишь в последние годы.

Острое недовольство верхов вызвало мужественное выступление Николая Васильевича против ввода советских войск в Афганистан. Его возражения, высказанные на заседании Политбюро ЦК КПСС 12 декабря 1979 г., были болезненно встречены членами высшего партийного органа.

«Руководство Генерального штаба было против такого авантюристического акта, – вспоминает генерал армии В. И. Варенников. – Огарков предпринимал огромные усилия, чтобы уговорить Дмитрия Федоровича Устинова не делать этого. Когда “уговоры” и “переговоры” не удались, Николай Васильевич 8 декабря 1979 года, видимо, по инициативе Громыко или Андропова, был приглашен на совещание к Брежневу. В течение доброго часа начальник Генштаба доказывал бесперспективность ввода наших войск в Афганистан. Его выслушали и поблагодарили. А через два дня новое совещание у Брежнева – и опять приглашают Огаркова.

Позже Николай Васильевич говорил, что создалось впечатление, будто Устинов с Брежневым все обговорили, и предварительное решение уже было принято»[209].

Новые штрихи к картине произошедшего добавляет бывший посол в США, а в дальнейшем секретарь ЦК КПСС А. Ф. Добрынин: «Характерно, что Генеральный штаб Советской армии и бывавшие в Афганистане советские военные решительно возражали против ввода войск, доказывая опасность и нецелесообразность втягивания советских регулярных войск в затяжную гражданскую войну в Афганистане в трудных условиях гористой местности. Высшие чины генералитета – Огарков, Ахромеев, Варенников – даже обратились с необычным коллективным рапортом по этому поводу к министру обороны Устинову. В ответ они услышали раздраженный окрик: “Не рассуждать. Выполняйте решение Политбюро”»[210].

В основу будущего решения об отрешении Огаркова от должности легли первые камни. Его служебному положению не добавляли стабильности становившиеся все более напряженными отношения с Д. Ф. Устиновым. По мнению генерала армии Варенникова, Дмитрий Федорович со временем стал все более болезненно воспринимать высокие оценки, которые давались начальнику Генштаба как военному интеллектуалу, крупному реформатору. Так, западногерманский журнал «Штерн» прямо писал, что назначение Устинова министром обороны – это ошибка Брежнева, что уже прошло три года, как Устинов на своем посту, но никак себя не проявил и не проявит, потому что рядом с ним находится начальник Генерального штаба – одаренный, на десять лет моложе его человек. «Понятно, что это была провокация, – считает Варенников. – Но с характером министра устоять перед такой провокацией было не просто. К тому же имелись “наушники” и в самом военном ведомстве, и на Старой площади (в ЦК КПСС. – Ю.Р.). Так что отношения между двумя высшими военными руководителями в личном плане были сложными, возникало немало обид и недоразумений, необоснованных претензий к начальнику Генштаба».

Интриги сделали свое дело: в 1984 г. Николай Васильевич был освобожден от обязанностей начальника Генштаба. Это сильно навредило общему делу. По мнению генерала Варенникова, из всего состава коллегии Министерства обороны, как показали дальнейшие события, только один Огарков был способен принципиально, до конца отстаивать коренные интересы Вооруженных сил.

«Накануне драмы этой, когда его освобождали от должности, мы были на сборах в Министерстве обороны, – вспоминал генерал армии В. Н. Лобов, тогда командующий войсками Среднеазиатского военного округа. – Проводил их маршал Устинов. Огарков занимался вопросами реформирования. Вопрос, в частности, касался подчинения округам соединений ПВО. Были проведены эксперименты, в том числе и в САВО, результат был положительным. На сборах нам говорили, что так и должно быть, так мы будем делать дальше…

Сборы заканчиваются в пятницу, и вдруг говорят: нет, завтра продолжение. Приходим утром – уже разговоры идут, что Огарков освобожден от должности. Смотрим, он сидит в переднем ряду со всеми. Схемы в зале развешены совсем уже другие…

Подошел к нему в перерыве, поздоровался. Самообладание у него было железное. “Вот, – говорит, – Владимир Николаевич, военная судьба у нас какая”. Конечно, внутренне он переживал, и, может быть, даже болезненно, но вида не подавал. Держал себя с исключительным мужеством, с достоинством»[211].

Огарков получил назначение на должность главнокомандующего войсками западного направления. В свое время, не исключая возможности глобальной войны, именно он настоял на создании главкоматов на важнейших стратегических направлениях. Не все считают это предложение жизненным. Ссылаются на то, что на создание, обустройство, строительство пунктов управления главкоматов были израсходованы большие средства, а своей роли они не сыграли, будучи еще одним промежуточном, а значит, неэффективным, недостаточно оперативным звеном стратегического управления Вооруженными силами. Так или иначе, действенность своего предложения Николаю Васильевичу предстояло доказывать собственными усилиями.

Показательно, что о назначении на новую должность Огаркова не посчитали необходимым даже предварительно уведомить. Маршала пригласили в ЦК КПСС, и на его вопрос о причинах освобождения от прежнего поста генеральный секретарь К. У. Черненко ответил: «Считайте, что никакого смещения с должности начальника Генштаба нет. Есть перемещение в должности по горизонтали, так надо в интересах Родины»[212].

И хотя по всем параметрам это было понижение, старый солдат воспринял перемены в судьбе, как всегда, с большим достоинством. И действовал с полной отдачей. В его оперативном подчинении находилась огромная сила – три группы войск (в Германии, Центральная и Северная), Белорусский и Прикарпатский военные округа, Балтийский флот, значительные силы ВВС и ПВО, в сумме это составляло около 35–40 процентов общей численности Вооруженных сил СССР. Понимая роль и место западного стратегического направления, Огарков полностью отдался новой ответственной работе.

«Это был в полном смысле военачальник современного толка, – писал генерал армии В. Н. Лобов, бывший в 1991 г. начальником Генерального штаба, – человек с глубоким интеллектом, огромными знаниями. У него было удивительное качество, я бы сказал, – “чувство держания мира перед собой”. Он как бы видел его весь, где, что и как происходит, воспринимал его глобально… У него была личная реакция на все происходящее в мире. И еще – огромная человечность».

Четыре года спустя, перейдя в группу генеральных инспекторов Минобороны, Огарков столь же увлеченно занимался общественной деятельностью, руководя Советским комитетом ветеранов войны, труда и Вооруженных сил.

Его ратный труд увенчан присвоением звания Героя Советского Союза (28 октября 1977 г.), а также двумя орденами Ленина, орденами Октябрьской Революции, Красного Знамени, Суворова I степени, тремя орденами Отечественной войны I степени и II степени, двумя орденами Красной Звезды, орденом «За службу Родине в Вооруженных силах СССР» III степени. В 1981 г. он удостоился Ленинской премии.

В кадрах Вооруженных сил Николай Васильевич состоял до дня кончины 4 февраля 1994 г. Наряду с другими Маршалами Советского Союза он выполнял обязанности советника при министре обороны Российской Федерации.

Дальний Восток… Край далекий, суровый, привыкший рассчитывать не столько на Москву, сколько на себя, на свои возможности. Под стать краю и люди военные, здесь выросшие и сформировавшиеся – крепкие характером, самостоятельные, со своим взглядом на любую проблему. Среди них – и Маршал Советского Союза В. И. Петров. Из высших военных, может быть, только в судьбе маршалов Блюхера и Крылова Дальний Восток сыграл столь же важную роль, что и у Петрова.

Без малого 30 лет прослужил здесь Василий Иванович. Этот край особенно дорог для него, признавался маршал. Там своеобразная жизнь, а людям, сильным, смелым, мужественным, свойствен особый дальневосточный характер, который так проявился в годы Великой Отечественной[213].

Война и определила жизненный путь сына южных, ставропольских степей Василия Петрова, как и многих его сверстников. Юноша поначалу избрал учительскую стезю, окончил педагогический техникум, преподавал в школе, поступил в педагогический институт. В 1939 г. отсрочки студентам от воинской службы были отменены, и Петрова призвали в армию.

Много позже корреспондент одной из центральных газет задал Василию Ивановичу вопрос: как стать маршалом? В ответ услышал: «Скажу откровенно: не знаю. Лично у меня никаких расчетов и планов на служебный рост не было. Я никогда не думал, как стать генералом, тем более маршалом. Но всегда и везде, на любой должности стремился как можно лучше выполнить поставленную задачу».

Вот оно – жизненное правило Петрова, и им он руководствовался всю службу. Начал ее в кавалерии. Учился в полковой школе. В самый канун Великой Отечественной войны Василий окончил краткосрочные курсы младших лейтенантов и сразу попал на фронт. В боях под Одессой был ранен. После излечения будущий маршал получил назначение в 72-ю Кубанскую казачью кавалерийскую дивизию генерал-майора В. И. Книги, стал командиром сабельного взвода, а затем заместителем командира эскадрона. После жарких боев за Керченский полуостров остатки дивизии были эвакуированы на Тамань и переформированы в 40-ю отдельную мотострелковую бригаду.

В битве за Кавказ она успешно удерживала Туапсинский перевал, через который гитлеровцы рвались к Черноморскому побережью. Петров воевал командиром батальона автоматчиков, а затем был назначен заместителем начальника штаба бригады по оперативной работе. В этих боях бригада удостоилась ордена Красного Знамени, а капитан Петров – ордена Красной Звезды.

Потом наград будет немало: за более чем шестидесятилетнюю службу Василий Иванович получил звание Героя Советского Союза (16 февраля 1982 г.), удостоился четырех орденов Ленина, орденов Октябрьской Революции, Красного Знамени, двух орденов Отечественной войны I степени и одного – Отечественной войны II степени, двух орденов Красной Звезды, ордена «За службу Родине в Вооруженных силах СССР» III степени. Но та фронтовая «красная звездочка» была первой и одной из самых дорогих.

С мая 1943 г. Петров воевал начальником оперативного отделения 38-й стрелковой дивизии. Вместе со своим соединением участвовал в Курской битве, форсировал Днепр, освобождал Киев, а затем прошел дорогами Молдавии, Румынии, Венгрии. На гимнастерке красовались у него четыре боевых ордена.

В январе 1945 г. боевые действия для Василия Ивановича закончились. Верховное главнокомандование уже тогда думало, кто придет командовать частями и соединениями Красной армии по окончании войны, поэтому молодых и отлично проявивших себя офицеров стали отзывать с фронта и направлять на учебу. Василий Иванович успел к маю 1945 г. окончить ускоренные курсы при Военной академии имени М. В. Фрунзе. Ему предложили пройти обучение на основном факультете академии.

В 1948 г. состоялась первая встреча Петрова с Дальним Востоком, ставшим маршалу поистине второй родиной. Несколько лет Василий Иванович командовал мотострелковым полком, потом был начальником штаба дивизии. В возрасте 40 лет стал командиром 129-й мотострелковой дивизии. Поначалу не все ладилось. Командующий войсками Дальневосточного военного округа генерал-полковник В. А. Пеньковский, аттестуя в 1959 г. Петрова, отмечал, что «природное дарование, опыт войны, академия, опыт штабной и строевой службы и старательность в службе позволяют сделать вывод о тов. Петрове как о хорошем командире дивизии». В то же время «дивизией командует пока неровно, то вытянет, то завалит. Причин много, но главная все же – в самом Петрове. Равняет на себя, требует – как будто все могут сделать, как он. Начинает нервничать, ругать людей»[214]. О шероховатостях в службе говорит и тот факт, что лишь через четыре года Василий Иванович получил генеральское звание, положенное ему по должности.

Постепенно все встало на свои места. В 1961 г. генерал Петров занял должность начальника штаба армии, а затем стал ее командующим. Богатый боевой опыт позволял ему сразу же подмечать любое послабление в организации боевой учебы. И соответственно реагировать на это.

Вот что вспоминал генерал-полковник Ю. М. Зарудин, который десять лет командиром дивизии, корпуса, командующим армией находился под началом Василия Ивановича: «Впервые я встретился с ним, когда генерал-майор В. И. Петров был начальником штаба армии. Помню, проводились командно-штабные учения. Увидев генерала, я представился и стал ожидать его дальнейших указаний. Начальник штаба армии внимательно осмотрел мой НП, спрятанный в кустах, справился о состоянии средств связи и как-то нехотя присел на предложенный ему полевой стульчик. Помолчал немного и, глядя мне прямо в глаза, спросил:

– А на фронте вы тоже так оборудовали свой НП?

Мне сразу все стало ясно, и я ответил:

– На фронте было несколько иначе…

– А мы должны действовать в обстановке, приближенной к боевой, – поднялся со стульчика генерал Петров. – Сделайте все так, как бывало в реальной боевой обстановке.

Еще со времен войны я всегда саперный взвод имел под рукой. Воины быстро отрыли траншею, устроили щели и другие укрытия. Все тщательно замаскировали…

– Вот теперь – другое дело, товарищ командир дивизии, – улыбнулся вновь появившийся на моем НП генерал Петров… – Мы должны показывать пример не воевавшим…

В дальнейшем я уже не допускал никаких условностей. Когда надо было, обращался к Василию Ивановичу за помощью и всегда ее получал»[215].

В 1966 г. Петров здесь же, на Дальнем Востоке, становится начальником штаба округа. Вспоминает маршал бронетанковых войск О. А. Лосик: «Когда я вступил в командование войсками ДВО, генерал Петров был начальником штаба округа. Он выражал желание стать “чистым” первым замом командующего. Но, поразмыслив, мы с ним пришли к выводу, что делать этого не стоит. Честно признаюсь – “эгоизм” исходил с моей стороны.

Выросший от командира полка до начальника штаба округа в войсках на Дальнем Востоке, Василий Иванович прекрасно знал положение дел в гарнизонах. Обладая глубокими военными знаниями, богатым фронтовым опытом, он многое делал для повышения боеготовности соединений и объединений. Работали мы дружно, большинство важных задач решали, как правило, сообща».

В 1972 г. Василий Иванович стал командующим войсками ДВО, генералом армии. Это уже был пост, заметный в Советских Вооруженных силах в целом. Масштаб должности диктовал и повышенные требования, которые Петров предъявлял к подчиненным. Как вспоминал упомянутый выше генерал-полковник Зарудин, служить под командованием генерала Петрова – большого знатока тактики и оперативного искусства – было не так-то просто. Но он всегда учил генералов, офицеров, весь личный состав тому, с чем придется столкнуться в реальной боевой обстановке. Такая взыскательность командующего тем более понятна, если учесть ожесточенные конфликты на границе с Китаем в конце 1960-х годов и прохладные советско-китайские отношения в последующем.

Вторая половина 70-х годов оказалась в биографии генерала армии Петрова очень динамичной. В мае 1976 г. он был назначен первым заместителем главнокомандующего Сухопутными войсками. Реально же Василий Иванович с ноября 1977 г. находился в Эфиопии, возглавляя там аппарат советских военных советников и специалистов. Их задача состояла в оказании помощи вооруженным силам Эфиопии в организации планирования и подготовке наступательных операций против сомалийских войск. Они также занимались вопросами поставок вооружения, военной техники и снаряжения из Советского Союза[216].

След этой загранкомандировки остался в формулировке указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 февраля 1982 г. о присвоении Петрову звания Героя Советского Союза: «За большой вклад в подготовку и повышение боевой готовности войск, мужество и отвагу, проявленные при выполнении спецзадания и в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками в период Великой Отечественной войны».

В конце 1978 г. генерал армии Петров вернулся в родной для него регион, став главнокомандующим войсками Дальнего Востока. В ноябре 1980 г. его талант и опыт военачальника вновь и уже до конца службы был востребован в столице: Василий Иванович получил назначение главнокомандующим Сухопутными войсками – заместителем министра обороны СССР. 25 марта 1983 г. он стал Маршалом Советского Союза.

С января 1985 г. по июль 1986 г. Петров – первый заместитель министра обороны СССР маршала Соколова. В его ведении находились кадровые и финансовые органы, высшая аттестационная комиссия министерства, строительство особо важных объектов, развитие спорта в Вооруженных силах.

По окончании активной службы Василий Иванович был переведен в группу генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. С образованием Российской армии маршал являлся советником при Министерстве обороны РФ. Был награжден российскими орденами Александра Невского и Почета.

…На вопрос корреспондента, обращенный к Маршалу Советского Союза С. Л. Соколову, кого в свое время он видел своим преемником на посту министра обороны СССР, Сергей Леонидович ответил: «По всем статьям подходил маршал Василий Иванович Петров. Это личность с большой буквы. Последовательно занимал все основные в таких случаях должности. А главное – всегда имел свое мнение по всем важным вопросам строительства и развития Вооруженных сил, твердо отстаивал его в беседах с государственными руководителями любого уровня, в том числе и с Верховным главнокомандующим»[217].

К этой характеристике добавить что-либо трудно, настолько она исчерпывающа.

Жизненный путь Рокоссовского определила Первая мировая война. Он словно родился профессиональным военным – смелым, решительным, волевым. Призванный в первые же дни в 3-й драгунский Каргопольский полк, юноша прослужил в нем рядовым, а затем младшим унтер-офицером вплоть до октября 1917 г. Был удостоен Георгиевского креста – награды исключительно высокой, дававшейся за конкретные ратные подвиги.

С добровольного вступления в Красную гвардию начался полувековой боевой путь Константина Константиновича в Советских Вооруженных силах. Вот описание одного из боевых эпизодов, в котором участвовал молодой красный командир и за отличие в котором получил первый орден Красного Знамени: «4 ноября 1919 года в бою под селом Вакоринским… тов. Рокоссовский, действуя в авангарде 262-го стрелкового полка и непосредственно управляя вверенным ему дивизионом, прорвал расположение численно превосходящего противника. В конном строю с 30 всадниками атаковал батарею противника и, преодолев упорное сопротивление пехотного прикрытия, лихим ударом взял батарею в плен в полной исправности».

Рокоссовский отличался отменной личной выучкой. Именно она выручила его при взятии станции Караульная, когда в бою он столкнулся с генералом Вознесенским, заместителем командира одной из колчаковских дивизий. Генерал из пистолета тяжело ранил красного командира в плечо, но Константин Константинович сумел тем не менее поразить противника сабельным ударом.

Еще одно ранение, на сей раз в ногу, Рокоссовский получил в бою с отрядом барона Унгерна, вторгшегося в Забайкалье с территории Монголии (за этот бой он был удостоен второго ордена Красного Знамени). Наконец, в 1929 г. во главе кавалерийской бригады он участвовал в разгроме китайских милитаристов во время конфликта на КВЖД, получив третий орден Красного Знамени.

Командир эскадрона, кавалерийского полка, кавбригады – Рокоссовский не миновал ни одной должностной ступеньки, что для успеха последующей службы оказалось не менее важным, чем овладение теорией. А к учебе он, натура ищущая, творческая, тянулся всегда. В 1925 г. окончил ККУКС – кавалерийские Курсы усовершенствования командного состава в Ленинграде, а в 1929 г. – КУВНАС (Курсы усовершенствования высшего начальствующего состава) при Военной академии им. М. В. Фрунзе.

«Константин Константинович выделялся своим почти двухметровым ростом. Причем он поражал изяществом и элегантностью, так как был необычайно строен и поистине классически сложен, – вспоминал его сокурсник Маршал Советского Союза И. Х. Баграмян. – Держался он свободно, но, пожалуй, чуть застенчиво, а добрая улыбка, освещавшая его красивое лицо, притягивала к себе. Эта внешность как нельзя лучше гармонировала со всем душевным строем Константина Константиновича, в чем я вскоре убедился, крепко, на всю жизнь сдружившись с ним»[218].

По завершении учебы Рокоссовский был назначен командиром прославленной 7-й Самарской кавалерийской дивизии, дислоцировавшейся в Минске. Его предшественниками на этом посту были известные военачальники Н. Д. Каширин, Г. Д. Гай, Д. Сердич. А командиром одного из полков дивизии был Г. К. Жуков. Потом военачальники много воевали вместе, крепко дружили. В годы Великой Отечественной войны случались между ними и серьезные стычки, но тем объективнее кажется отзыв маршала Жукова о своем тогдашнем командире: «Ко мне он относился с большим тактом. В свою очередь, я высоко ценил его военную эрудицию, большой опыт в руководстве боевой подготовкой и воспитании личного состава»[219].

В мае 1936 г. Рокоссовский, удостоенный ордена Ленина за высокие достижения подчиненных соединений в боевой подготовке, стал командиром 5-го кавалерийского корпуса. Служба спорилась, но 17 августа тридцать седьмого последовал арест. Константина Константиновича обвинили в причастности к мифическому «военно-фашистскому заговору» в РККА.

Около трех лет Рокоссовского содержали во внутренней тюрьме УГБ НКВД Ленинградской области. Сполна хлебнул он лиха. «Били… Вдвоем, втроем, одному-то со мной не справиться! Держался, знал, что если подпишу – верная смерть», – поведал сам маршал на встрече со слушателями Военной академии им. М. В. Фрунзе в 1962 г.[220] Во время пыток ему выбили девять зубов, сломали несколько ребер. Но показаний арестованный не давал. Чтобы морально сломить его, тюремщики, по некоторым сведениям, дважды инсценировали расстрел. Какую же силу воли надо было иметь, чтобы остаться после этого самим собой. Только в марте 1940 г. дело было закрыто.

Дальнейшая судьба Рокоссовского решилась не без вмешательства нового наркома обороны С. К. Тимошенко, который с благословения И. В. Сталина предпринимал после войны с Финляндией лихорадочные меры по укреплению командного звена. Вчерашнему узнику предложили снова вступить в командование 5-м кавалерийским корпусом. А ведь он служил в этой должности еще в 1936–1937 гг. Сколько же времени прошло даром! За эти годы его бывший подчиненный Жуков вырос до генерала армии, командующего Киевским особым военным округом. А скольким потенциальным Жуковым и Рокоссовским вообще не довелось пережить 30-е годы!

Великую Отечественную войну генерал-майор Рокоссовский начал в должности командира 9-го механизированного корпуса, входившего в состав войск КОВО (с 22 июня 1941 г. Юго-Западного фронта). К началу боев корпус был почти полностью укомплектован личным составом, однако боевых машин (это были старые танки Т-26, БТ-5 и БТ-7) насчитывалось лишь треть положенных по штату. В отличие от многих других командиров, растерявшихся в неразберихе начала войны, вчерашний узник с первых же минут проявил решительность и способность твердо управлять имевшимися немногочисленными силами. Около 4 часов утра 22 июня он получил телефонограмму из штаба 5-й армии с предписанием вскрыть особый секретный оперативный пакет. Сделать это можно было только по распоряжению председателя Совнаркома СССР или наркома обороны, но командир корпуса, узнав, что связь с Москвой и Киевом нарушена, взял ответственность на себя.

В пакете содержалась директива немедленно привести корпус в боевую готовность и выступить в направлении Ровно, Луцк, Ковель. Быстро провели необходимую подготовку, но затруднения возникли с обеспечением автомашинами, горючим, боеприпасами. В обстановке непрерывных налетов немецкой авиации, при отсутствии связи с вышестоящими штабами ждать команды, что и где получать, Рокоссовский посчитал преступным. Он приказал вскрыть находившиеся неподалеку склады с боеприпасами и автопарк. Формально генерал превышал свои полномочия, учитывая, что склады были центрального подчинения. Где расписками, а где и угрозой применения оружия сопротивление интендантов было сломлено. Зато корпус действительно получил возможность для быстрого передвижения и, пройдя более 100 километров, сосредоточился северо-западнее Ровно. Это позволило остановить прорвавшиеся танки противника, оказать значительную помощь отходившим в тяжелой обстановке соединениям и выручить из беды окруженные врагом вблизи Луцка части 87-й и 124-й стрелковых дивизий.

В конце июня механизированный корпус Рокоссовского вместе с другими пятью мехкорпусами участвовал в крупнейшем танковом сражении, развернувшемся в районе Луцк, Ровно, Дубно, Броды. В направлении Дубно, кроме соединения Рокоссовского, наступали 19-й и 22-й мехкорпуса. К сожалению, как отмечал позднее сам маршал, делалось это с большими издержками: «Никому не было поручено объединить действия трех корпусов. Они вводились в бой разрозненно и с ходу, без учета состояния войск, уже двое суток дравшихся с сильным врагом, без учета их удаленности от района вероятной встречи с противником»[221].

В разгар сражения немцы попытались окружить 20-ю танковую дивизию из состава корпуса Рокоссовского. Комкор приказал командиру дивизии поставить артиллерию – а это были новые 85-мм орудия – на прямую наводку. «Немцы накатывались большой ромбовидной группой. Впереди мотоциклисты, за ними бронемашины и танки, – вспоминал полководец. – …Артиллеристы подпустили фашистов поближе и открыли огонь. На шоссе образовалась чудовищная пробка из обломков мотоциклов и бронемашин, трупов гитлеровцев. Но наступавшие вражеские войска продолжали по инерции двигаться вперед, и наши орудия получали все новые цели».

Позднее, так же умело сочетая усилия пехоты, артиллерии и небольшого количества танков, Рокоссовский сумел нанести противнику серьезный урон уже под Новоград-Волынским. Он был награжден четвертым орденом Красного Знамени. Сам по себе факт говорит о многом: ордена в первые месяцы войны давали очень скупо.

В разгар боев Константин Константинович приказом Ставки ВГК был назначен командующим армией на Западный фронт и, таким образом, встал в ряды непосредственных защитников советской столицы. Под Москвой, куда он прибыл 15 июля, ему предстояло возглавить одну из вновь создаваемых подвижных групп в составе нескольких танковых и стрелковых дивизий для действий на главном – смоленско-вяземском направлении. Предназначенные ему войска еще не прибыли, и командующий фронтом маршал Тимошенко приказал подчинять себе любые части и соединения для организации противодействия врагу.

В этих условиях многое зависело от личного примера. В один из первых дней боев Рокоссовский с командующим артиллерией группы генералом И. П. Камерой решили проконтролировать, как окопалась пехота. Неожиданно из-за гребня невдалеке расположенных высот появились густые цепи вражеских солдат, а затем и танки. Наши бойцы дрогнули и стали отходить. Что было делать генералам – кричать, грозить оружием? Нет, они встали во весь рост, на виду у всех – рослые, несуетливые, видимые со всех сторон. И это оказалось самым действенным средством против паники.

В толпе бегущих сначала робко, а затем все увереннее зазвучали громкие возгласы:

– Стой! Куда бежишь?

– Не видишь? Генералы стоят. Назад!

Бойцы вернулись в свои окопы и дружным огнем обратили противника вспять. Константин Константинович по этому поводу говорил, что он не сторонник напускной бравады и рисовки. Эти качества не отвечают правилам поведения командира, но бывают случаи, когда необходимо встать выше правил.

Захватив Ярцево, танковые соединения Гота стремились продвинуться по шоссе к Вязьме и одновременно развить наступление на юг к Ельне, в которую уже ворвались немецкие части. Группа Рокоссовского получила приказ командующего фронтом на наступление. В условиях безраздельного господства вражеской авиации она сумела овладеть Ярцевом и в течение нескольких дней отражала ожесточенные атаки танковых частей противника. 27 июля Тимошенко доносил в Ставку: «Ярцево твердо удерживается Рокоссовским».

На следующий день советское командование сумело организовать контрудар, в отражение которого втянулись все части и соединения 3-й танковой группы врага. 1 августа одновременным ударом группы войск Рокоссовского с востока и частей 16-й и 20-й армий с запада фронт окружения в районе Смоленска был прорван. Начались бои по обеспечению вывода советских частей и соединений из окружения.

Это был крупный успех. Гитлер – впервые во Второй мировой войне (!) – был вынужден отдать группе армий «Центр» приказ о переходе к обороне. И хотя обстановка в районе Смоленска продолжала оставаться сложной, стало ясно, что, как справедливо заметил Рокоссовский в книге мемуаров, «гитлеровский план “молниеносной войны” затрещал».

Установившееся относительное затишье нарушилось с рассветом 2 октября: противник, начавший генеральное наступление на Москву, нанес сильный удар на центральном участке обороны 16-й армии, во главе которой был поставлен Рокоссовский. Его здесь ожидали, поэтому враг был отброшен с большими потерями.

5 октября по приказу нового командующего фронтом генерала армии Г. К. Жукова Рокоссовский вместе со штабом переместился на волоколамское направление для организации обороны столицы в полосе от Московского моря на севере и до Рузы на юге. События развивались стремительно: 14 октября Константин Константинович прибыл в Волоколамск, а уже 16 октября враг нанес удар по левому флангу обороны армии.

Наши войска надежно перекрыли Ленинградское и Волоколамское шоссе, по которым противник прежде всего стремился прорваться к Москве. В течение двух недель армия сдерживала значительно превосходившие силы врага. Командарм-16 создал на наиболее угрожаемых участках прочные противотанковые и артиллерийские очаги обороны, вынуждавшие врага прорывать все новые и новые позиции, применял имевшиеся у него танки не только против пехоты противника, но и сосредоточенно, для борьбы с вражескими танками. Оба шоссе и танкоопасные направления между дорогами были заминированы, были также взорваны шлюзы Истринского водохранилища, что сильно замедлило продвижение танковой группы врага. Именно в составе 16-й армии покрыли себя неувядаемой славой воины стрелковых дивизий: 316-й – генерала И. В. Панфилова и 78-й – полковника А. П. Белобородова, танкисты генерала М. Е. Катукова, кавалеристы генералов Л. М. Доватора и И. А. Плиева.

27 октября под ударом многократно превосходящих сил врага, применившего 125 танков, пришлось оставить Волоколамск, но войска отошли на заранее подготовленный рубеж, по-прежнему перекрывая путь к столице.

На следующий день произошел эпизод, вызвавший крайнее возмущение Рокоссовского. В штаб армии прибыл генерал армии Жуков во главе специальной комиссии для расследования обстоятельств сдачи города. Константин Константинович был убежден, что никакой необходимости в подобном разбирательстве и примерном наказании виновных нет, и потому подчиненных в обиду не дал.

Надо сказать, что во время битвы под Москвой служебные отношения между двумя полководцами складывались уже иначе, чем раньше. Рокоссовский объяснял это так: «Главное, видимо, состояло в том, что мы по-разному понимали роль и форму проявления волевого начала в руководстве. На войне же от этого многое зависит»[222].

За этими размышлениями крылся принципиальный для понимания взаимоотношений Жукова и Рокоссовского эпизод, имевший место, когда во второй половине ноября бои приблизились к Истринскому водохранилищу. Командующий 16-й армией предложил отвести вверенные ему войска за водоем и оборону организовать там. Само водохранилище, река Истра и прилегающая местность представляли, на взгляд Рокоссовского, прекрасный рубеж, заняв который заблаговременно можно было организовать прочную оборону, притом небольшими силами – такими доводами обосновывал командарм свое предложение. Но Жуков категорически запретил это делать. Состоялся очень тяжелый телефонный разговор. «Я вынужден был ему заявить, – вспоминал Рокоссовский, – что если он не изменит тона, то я прерву разговор с ним. Допускаемая им в тот день грубость переходила всякие границы»[223].

Столкнулись два характера, два взгляда на подобные критические ситуации. Как и Жуков, Рокоссовский не страдал отсутствием твердости, воли и целеустремленности. Но, настаивая на том, что высокая требовательность – необходимая и важнейшая черта военачальника, Константин Константинович тут же подчеркивал: железная воля должна непременно сочетаться с чуткостью к подчиненным, умением опираться на их ум и инициативу. При этом полководец не только декларировал этот принцип, но и непременно руководствовался им, умел поправить подчиненного, не задевая его самолюбия и щадя авторитет.

Войска генерала Рокоссовского выстояли. А затем в составе фронта перешли 5 декабря в контрнаступление. Авторитет Константина Константиновича был к этому времени настолько велик, что творил буквально чудеса. Вот лишь одно тому подтверждение. 21 января 1942 г. управление и штаб 16-й армии получили приказ сдать подчиненные войска соседним армиям, а самим перейти в район Сухиничей и принять в подчинение часть дивизий 10-й армии генерала Ф. И. Голикова. Последний командовал неудачно и сдал Сухиничи противнику. Жуков приказал Рокоссовскому вернуть назад этот крупный железнодорожный узел, но при этом предупредил: ни на какие дополнительные силы рассчитывать он не должен.

На месте сил для наступления оказалось крайне мало. Тогда командующий прибег к военной хитрости: путем ложных радиопереговоров и перемещений войск была создана видимость, будто 16-я армия прибыла сюда в полном составе для развертывания широких наступательных действий. Оригинальный замысел удался: немецкий генерал сам отвел свою пехотную дивизию из Сухиничей. Когда начальник штаба 16-й армии генерал М. С. Малинин доложил об этом Жукову, тот не поверил сообщению, потребовав личного доклада от самого Рокоссовского.

В эти дни Константин Константинович был тяжело ранен. Осколок снаряда задел позвоночник, повредил два ребра и пробил легкое. Командарму сделали операцию в полевых условиях и эвакуировали санитарным самолетом в Москву. Все, к счастью, обошлось. 28 мая 1942 г. он убыл на фронт.

В ходе Сталинградской битвы именно его Донскому фронту было доверено уничтожение окруженной 330-тысячной вражеской группировки. Заслуги Рокоссовского были отмечены орденом Суворова I степени. Сталин, встречая в Кремле руководящий состав фронтов, не дал по-уставному доложить о прибытии, а, пожимая руку, стал поздравлять с большим боевым успехом. «Всех поздравил, пожал руку каждому из командующих, – вспоминал позднее Главный маршал авиации А. Е. Голованов, – а Рокоссовского обнял и сказал: “Спасибо, Константин Константинович!” Я не слышал, чтобы Верховный называл кого-либо по имени и отчеству, кроме Б. М. Шапошникова, однако после Сталинградской битвы Рокоссовский был вторым человеком, которого И. В. Сталин стал называть по имени и отчеству. Это все сразу заметили. И ни у кого тогда не было сомнения, кто самый главный герой – полководец Сталинграда»[224].

Заметим в скобках, что примерно то же самое Сталин в личном разговоре говорил и бывшему командующему Сталинградским фронтом генералу Еременко.

В ходе подготовки к Курской битве Центральный фронт Рокоссовского занимал северный фас Курского выступа, где в июле 1943 г. разгорелось одно из крупнейших сражений Второй мировой войны. Еще ранней весной, загодя до решающих боев, Константин Константинович выдвинул идею о необходимости организовать прочную оборону выступа, предполагая, что именно на этом участке советско-германского фронта противник попытается перехватить инициативу, утраченную под Сталинградом. Эта идея оказалась созвучной предложениям представителя Ставки маршала Жукова, в результате было принято решение перейти к преднамеренной обороне.

Многие не без основания утверждают, что яркий талант, внутренняя красота, душевные качества Рокоссовского покорили даже Сталина, совсем не склонного к сантиментам. Было бы, однако, большой ошибкой думать, что все это давало основания для каких-то поблажек. Между Верховным и Константином Константиновичем случались, хотя и редко, размолвки. Когда в мае 1944 г. Рокоссовский приступил к разработке плана операции по освобождению южной части Белоруссии с последующим выходом в восточные районы Польши (в рамках предстоящей летом Белорусской стратегической операции «Багратион»), он пришел к нетривиальному выводу. Тщательное изучение лесистой и болотистой местности и особенностей обороны противника убедили его, что необходимо нанести не один, а два удара равной силы: один – из района Рогачева на Бобруйск, Осиповичи, другой – из района низовьев Березины на Слуцк.

Однако на совещании 23 мая у Сталина обстановка накалилась. Верховный резко возразил против, настаивая на одном ударе. «Дважды мне предлагали выйти в соседнюю комнату, чтобы продумать предложение Ставки, – вспоминал маршал. – После каждого такого “продумывания” приходилось с новой силой отстаивать свое решение. Убедившись, что я твердо настаиваю на нашей точке зрения, Сталин утвердил план операции в том виде, в каком мы его представили».

Начавшееся 24 июня наступление войск Рокоссовского было успешным. За пять дней боев, прорвав оборону врага на двухсоткилометровом фронте, они окружили и уничтожили бобруйскую группировку и продвинулись в глубину на сто с лишним километров. Темп наступления составлял 22 километра в сутки! Так настойчивость Константина Константиновича перед лицом Верховного дала свои плоды. Да и оценена была по достоинству: с 29 июня 1944 г. на плечах Рокоссовского красовались погоны Маршала Советского Союза.

Одним из самых сложных в его жизни эпизодов был тот, что связан с боевыми действиями возглавлявшегося им 1-го Белорусского фронта на варшавском направлении. В сентябре 1944 г., пройдя за 40 дней напряженных боев 700 километров, форсировав несколько рек, войска 1-го Белорусского фронта вышли к Висле. Более того, на ее западном берегу были захвачены три плацдарма, а на правом взята Прага – предместье Варшавы. В польской столице разгоралось восстание. Но наши войска остановились. Почему? Этот вопрос до сих волнует и фронтовиков, и военных историков, он стал незаживающей раной в российско-польских отношениях.

Сам Рокоссовский отвечал на него так: «Варшава мой родной город… Я в бинокль рассматривал город своей юности, где продолжал жить единственный родной мне человек – сестра. Но видел одни развалины. Войска были измотаны, понесли, конечно, немалые потери. Необходимо было получить пополнение, подвезти большое количество боеприпасов, создать резервы. Без этого ни о каком наступлении через Вислу не могло быть и речи. Но мы помогали восставшим всем, чем могли: с самолетов сбрасывали им так необходимые нам самим продовольствие, медикаменты, боеприпасы. За две недели было сделано пять тысяч вылетов. Высадили через Вислу крупный десант, но он успеха не имел и, понеся значительные потери, отошел на восточный берег… Тогда и после войны об этих событиях было много ложных сообщений в западной прессе, но дело обстояло именно так».

Ни от руководителя восстания главнокомандующего Армии Крайовой генерала Т. Бур-Коморовского, ни от польского эмигрантского правительства никакой информации о готовящемся восстании не поступало. И в дальнейшем с их стороны не было попыток связаться с советским командованием и скоординировать совместные действия. Когда же Рокоссовский послал к Бур-Коморовскому для связи двух офицеров-парашютистов, он не пожелал их принять. На обратном пути офицеры погибли. Не пытался руководитель восстания связаться и с советским десантом. 2 октября гитлеровцы подавили восстание. Погибли 200 тысяч поляков, Варшава была полностью разрушена.

Все это происходило на глазах Рокоссовского и, без сомнения, добавило ему рубцов на сердце. Не довелось ему и реабилитироваться перед самим собой. 12 октября 1944 г. состоялось решение Ставки, согласно которому 1-й Белорусский фронт, действовавший на основном, варшавско-берлинском направлении, Рокоссовский сдал Жукову. Сталин посчитал политически ошибочным предоставить взятие Берлина поляку по национальности, хотя официальное объяснение было, разумеется, другим.

Конечно, такое решение Рокоссовский воспринял с большой обидой, и не только на вождя, но и на своего давнего сослуживца. По собственному признанию Георгия Константиновича, с тех пор их отношения были уже далеко не такими дружескими и сердечными, как раньше.

На войска фронта, которым теперь предстояло командовать Рокоссовскому, возлагалась задача отсечь восточно-прусскую группировку от основной, действовавшей в основной части Германии. Начав наступление 14 января 1945 г., 2-й Белорусский фронт последовательно форсировал реки Нарев и Вислу и успешно продвигался на запад. Но через неделю в первоначальный план пришлось вносить коррективы: отстали войска 3-го Белорусского фронта (командующий генерал армии И. Д. Черняховский). Ставка сформулировала Рокоссовскому новую задачу – совместно с Черняховским окружить и уничтожить восточно-прусскую группировку противника.

Удар по Восточной Пруссии был организован в считанные дни – к 20 января. Войска 2-го Белорусского фронта таранным ударом пробили мощный укрепленный рубеж, построенный немцами еще до войны. Маршал ввел в прорыв 5-ю гвардейскую танковую армию, главные силы которой уже 26 января вышли к береговой полосе Балтийского моря и тем самым отрезали противнику пути отхода из Восточной Пруссии на запад.

Войска 2-го Белорусского фронта успели принять участие также в Берлинской операции. Уничтожая фашистские войска, соединения фронта занимали один за другим порты на Балтике. Заключительная операция блестяще завершилась выходом на побережье, овладением островами Воллин, Узедом и Рюген, портом Свинемюнде.

За годы службы К. К. Рокоссовский стал дважды Героем Советского Союза (29 июля 1944 г., 1 июня 1945 г.), кавалером ордена «Победа», семи орденов Ленина, ордена Октябрьской Революции, шести орденов Красного Знамени, ордена Суворова I степени, ордена Кутузова I степени, был награжден почетным оружием с золотым изображением Государственного герба СССР.

Выпала на его долю и еще одна редкая награда, по его собственной оценке, самая высокая за всю многолетнюю службу маршала в Вооруженных силах: 24 июня 1945 г. Константин Константинович командовал парадом Победы на Красной площади. Принимал парад Маршал Советского Союза Жуков. Это был их триумф – двух виднейших полководцев Великой Отечественной.

С июня 1945 г. маршал возглавил Северную группу войск, дислоцированную в Польше. А в октябре 1949 г. по предложению И. В. Сталина возглавил польскую армию, став министром национальной обороны. В ПНР Константин Константинович также вошел в состав высшего государственного руководства, ему присвоили высшее воинское звание – Маршал Польши. Кроме того, в 1950 г. полководца избрали членом политбюро ЦК ПОРП.

Тем не менее для многих поляков он оставался символом сталинского режима. «Нельзя сказать, что весь офицерский корпус Вооруженных сил Польши тепло принял меня, – рассказывал Константин Константинович. – Часто во время приездов в дивизии из глубины построенных на плацах для встречи войск слышались одиночные, а иногда и групповые выкрики: “Уезжайте в Россию!”, “Долой красного маршала!”… В январе 1950 г. при посещении артиллерийских частей в Люблине в меня стреляли из пистолета. Выстрел был произведен с большого расстояния, и пуля пролетела мимо. Стрелявшего не нашли. Через три месяца в Познани по моей машине дали автоматную очередь. Оказался раненым сопровождавший офицер, было разбито вдребезги заднее стекло, но я не пострадал. И на этот раз стрелявших не нашли.

Выступали против меня в основном бывшие участники Армии Крайовой и формирований “Национальных Вооруженных сил”. Поэтому работать в Польше было трудно»[225].

Трудно… Зная, насколько стоек всегда был маршал под ударами судьбы, по-особому воспринимаешь эти скупые признания.

Политика – в том числе и скрытая, закулисная – политикой, но «маршалу двух народов» предстояла и чисто профессиональная работа по строительству современной армии в ПНР. Именно в те годы была полностью модифицирована организационно-боевая структура армии. К моменту завершения Рокоссовским его миссии в Войске Польском имелись реорганизованные сухопутные войска, ракетные соединения, войска ПВО, авиации и Военно-морского флота. Организационные изменения шли параллельно с напряженной боевой подготовкой войск, командиров и штабов, совершенствованием взаимодействия родов войск в рамках новой структуры вооруженных сил. И на всем лежала печать интеллекта маршала Рокоссовского, его высокой организованности.

С годами положение Константина Константиновича в Польше мало менялось к лучшему. Он все более тяготился постом министра. Да и сами поляки все чаще выдвигали перед руководством СССР требования об отзыве из Войска Польского офицеров и генералов Советских Вооруженных сил.

В стране началась десталинизация общества, произошли массовые волнения. В конце концов, маршал Рокоссовский с согласия советского правительства подал в отставку со всех государственных постов ПНР и в ноябре 1956 г. возвратился в Москву.

В СССР маршал был назначен заместителем министра обороны СССР Г. К. Жукова. Его сдержанная речь на октябрьском (1957) пленуме ЦК КПСС, где был осуществлен политический расстрел Г. К. Жукова, делает честь его человеческим качествам. Из большого числа маршалов и генералов, включая И. С. Конева, В. Д. Соколовского, Р. Я. Малиновского, А. И. Еременко, он оказался единственным, способным на объективность и сочувствие к своему товарищу и старому сослуживцу.

Властей предержащих такая позиция удовлетворить не могла. Рокоссовский почти сразу же был понижен в должности и направлен командовать войсками Закавказского военного округа. Потом, правда, Хрущев остыл и вернул его на прежнюю должность. В апреле 1962 г. полководца отставили уже окончательно, определив в группу генеральных инспекторов.

Для Рокоссовского бездеятельность была невыносима. Поэтому главным его делом теперь стала книга воспоминаний. Писалась она, по воспоминаниям близких, трудно, а подчас и мучительно. Как и другие военачальники, взявшиеся за перо, Константин Константинович столкнулся с необходимостью считаться с политической конъюнктурой. И все же нельзя не признать, что «Солдатский долг» Рокоссовского выгодно отличается от многих мемуаров выдержанностью, откровенностью, в них даже предвзятому человеку трудно найти отступления от истины. Благородство не изменило Константину Константиновичу и тогда, когда пришла пора подвести итоги жизненного пути.

30 мая 1987 г. в центральных газетах появилось короткое сообщение: «28 мая 1987 г. днем в районе города Кохтла-Ярве воздушное пространство Советского Союза нарушил легкомоторный спортивный самолет, пилотируемый гражданином ФРГ М. Рустом. Полет самолета над территорией СССР не был пресечен, и он совершил посадку в Москве. По данному факту компетентными органами ведется расследование».

Это было серьезное ЧП, эффект которого молодой читатель вряд ли сможет оценить в полном объеме, настолько обыденным стало представление о сегодняшней российской армии как устаревшей и малоэффективной. А тогда советские люди привыкли считать противовоздушную оборону страны надежной, не имеющей ни малейших прорех. Нарушения воздушных границ бывали, конечно, и раньше. Но чтобы нарушитель долетел до самой Москвы, в буквальном смысле до Кремля, совершив посадку на Большом Москворецком мосту, – такое произошло впервые.

Вопрос об ответственности лиц, отвечающих за противовоздушную оборону страны, был поставлен в повестку дня Политбюро ЦК КПСС. На заседание в Кремль прибыло все высшее военное руководство во главе с министром обороны Маршалом Советского Союза С. Л. Соколовым. Разговор состоялся очень острый. «За халатность и неорганизованность в пресечении полета самолета-нарушителя, отсутствие должного контроля за действиями войск ПВО» с должности главнокомандующего был снят Главный маршал авиации А. И. Колдунов, а с должности командующего войсками Московского округа ПВО – маршал авиации А. У. Константинов.

Но на этом дело не завершилось. Генеральный секретарь ЦК М. С. Горбачев прямо увязал случившееся с обстановкой в Министерстве обороны, которую он расценил как нетерпимую. По его предложению маршал Соколов был отправлен в отставку.

По мнению Д. Т. Язова, ставшего новым министром обороны, несмотря на серьезность происшествия с Рустом, Соколов не заслуживал снятия с должности. Горбачев просто воспользовался удобным поводом, чтобы избавиться от строптивого министра. Ему аукнулось принципиальное возражение против включения тактической ракеты «Ока» – СС-23 в перечень ракет, подлежавших ликвидации по советско-американскому Договору по ракетам средней и меньшей дальности (РСМД) – соответственно от 1000 до 5500 км и от 500 до 1000 км[226]. Руководство Министерства обороны было категорически против включения «Оки», имевшей дальность полета до 450 км, в предмет переговоров. Однако госсекретарь Дж. Шульц «уговорил» министра иностранных дел СССР Э. А. Шеварднадзе подвести ее под понятие «ракеты меньшей дальности», а значит, под сокращение. Эту линию без совета с военными поддержал и Горбачев. О возражениях Соколова и других высших военных руководителей он не забыл и буквально через месяц после коллизии с «Окой» рассчитался с министром.

По свидетельству секретаря ЦК А. Ф. Добрынина, «разбор полетов» в Политбюро тщательно готовился. В ход были пущены все закулисные маневры, в которых ведущую роль играли Шеварднадзе, секретарь ЦК Е. К. Лигачев и, конечно же, сам Горбачев[227]. Сменой руководителя военного ведомства последний надеялся пробить брешь в мощной оппозиции проводимому им курсу на «новое политическое мышление», существовавшей в военных кругах. К тому же Сергею Леонидовичу шел 76 год, и он, по мнению перестройщиков, явно не подходил для задуманной ими масштабной ломки страны. Очень скоро ближайшее окружение генсека с удовлетворением потирало руки: в руководстве Вооруженными силами удалось совершить «тихий переворот», так как вскоре были вынуждены уйти в отставку и другие видные военачальники, которых серьезно беспокоила линия на уступки американцам и явно наметившееся разрушение военно-стратегического паритета.

Вообще-то маршал сам собирался ставить вопрос об уходе с чрезвычайно трудного поста министра обороны. Хаотичность перестройки, непродуманность и поспешность проводимых в стране реформ, нарастающие в Вооруженных силах проблемы тяжело отражались на его моральном состоянии. Но, конечно же, он меньше всего хотел завершить почти шестидесятилетнюю службу снятым с должности…

А началась эта служба еще в 1932 г. с поступлением Сергея Соколова в Горьковское бронетанковое училище. Службу правил, как полагается, не пропуская ступенек – командовал взводом, ротой, батальоном. Ротным участвовал в конфликте с японцами в районе озера Хасан (июнь – октябрь 1938 г.). Так что в Великую Отечественную войну вступил вполне обстрелянным. В характеристике начальника штаба танкового полка Соколова, датированной сентябрем 1941 г., отмечалось, что он – «молодой, растущий командир… старателен и инициативен… В боевых условиях показал стойкость, выдержанность и распорядительность».

За годы войны Сергей Леонидович вырос до командующего бронетанковыми и механизированными войсками 32-й армии, действовавшей на Карельском фронте. Еще шли бои, а талантливого специалиста направили на учебу в Военную академию БТ и МВ. Через несколько лет Соколов с должности начальника штаба танковой дивизии отправился учиться в Военную академию Генерального штаба. Окончив учебу, он перемежал командную и штабную службу: командовал дивизией, был начальником штаба, а затем командующим армией, в течение 1960–1964 гг. возглавлял штаб Московского военного округа. Здесь он трудился в связке с прославленным героем войны Маршалом Советского Союза Крыловым.

Николай Иванович, в качестве командующего войсками МВО аттестуя своего начальника штаба, как «хорошо подготовленного, всесторонне развитого, культурного генерала, систематически работающего над совершенствованием и повышением своих знаний», делал следующий вывод: «Может быть выдвинут на должность командующего войсками округа»[228].

Такую должность генерал Соколов занял в 1965 г., возглавив войска Ленинградского военного округа. А через два с лишним года он был направлен в центральный аппарат. На должности первого заместителя министра обороны СССР прослужил рекордное число лет – почти семнадцать. 17 февраля 1978 г. стал Маршалом Советского Союза.

Стиль работы первого заместителя министра обороны Соколова ярко раскрывает эпизод, который приводит в своих воспоминаниях Маршал Советского Союза В. И. Петров, чья служба была в основном связана с Дальним Востоком. «В истории Вооруженных сил, – пишет Петров, – конец шестидесятых и семидесятые годы были периодом возрождения войск Дальнего Востока и Забайкалья. Одновременно с многими оргмероприятиями проводилась бурная работа по обучению войск и оперативной подготовке штабов. Были приняты важные решения по оборудованию театра военных действий, в том числе строительству БАМа, портов, аэродромов, складов, баз, по освоению северной воздушной трассы, созданию промышленности военного назначения. Во всех этих делах принимал активное участие Сергей Леонидович.

К концу шестидесятых годов по поручению министра обороны Сергей Леонидович с группой генералов и офицеров облетал северную трассу от Мурманска до Анадыря, решая проблемы ее развития как второго воздушного пути на восток. Я (В. И. Петров командовал тогда войсками Дальнего Востока. – Ю.Р.) вылетел встретить его на полуострове Шмидта, но по условиям погоды остановился в Анадыре. Ночью мне докладывают, что самолет Соколова приземлился на аэродром полуострова Шмидта в крайне нелетную погоду. Я немедленно ему доложил, что аэродром Анадырь закрыт, сильный ветер.

К вечеру следующего дня ветер стих, мы приняли его самолет. После официальных приветствий и представлений он потребовал вертолет, чтобы побывать на ряде позиций ЗРВ (зенитно-ракетные войска. – Ю.Р.) дивизии ПВО страны. На мое предупреждение, что светлого времени осталось мало и мы не успеем облететь позиции, ответ был непреклонным: “Хотя бы на одной из них, но побываем”.

Через 15 минут мы были на позиции дивизиона. Первый вопрос командиру: “От кого и по каким средствам вы получаете оповещение о воздушных целях и соответствующие команды?” Соколов потребовал продемонстрировать проход команд и сигналов с КП командира дивизии на позиции дивизионов. Возвратясь, поднял одну авиаэскадрилью по тревоге и приказал удалиться в глубь океана на 100 км, сделать разворот и обозначить нападение авиации противника на аэродром Анадырь. Вторая авиационная эскадрилья осталась на аэродроме, новой задачи не получала. С получением сигналов от РТС о целях была поднята и вторая авиационная эскадрилья. Она не успела произвести взлет, как была подвергнута удару.

– Делайте сами вывод, – обращаясь к комдиву, сказал Сергей Леонидович.

Когда я предложил ужин, Соколов возразил:

– Нет, мы еще побываем на КП дивизии, послушаем начальника гарнизона…

– А завтра? – спросил я.

– Полетим в Провидение (т. е. 500 км назад), подготовьте Ил-14. Вылет в 7 утра…

В Анадыре мы посетили арсенал в подземном сооружении протяженностью более полутора километров. Сергей Леонидович решил пройти пешком. Он любитель быстрой ходьбы, и я, еле успевая, вспомнил, как Суворов подвергал новичков-офицеров испытанию на выносливость, приказывая его сопровождать, и намеренно шел напрямую через заборы, овраги и дворы, легко их сам преодолевая…

Помню и то, как в конце семидесятых годов на учения в Монголии Сергей Леонидович прибыл в 30-градусный мороз в шинели, фуражке и в этой же одежде находился все 10 дней. Мы удивлялись его выносливости и богатырскому здоровью»[229].

В 1981 г. Соколов разменял седьмой десяток и, вероятно, уже подумывал о группе генеральных инспекторов, в которой пребывали ушедшие от активной службы маршалы и многозвездные генералы. Однако неожиданная кончина в декабре 1984 г. Д. Ф. Устинова, последовавшая к тому же в пору недолгого правления дряхлого К. У. Черненко, поставила Политбюро перед выбором: опереться на давно известного военачальника или назначить кого-то нового, помоложе. На резкие шаги руководители страны, чей средний возраст также перевалил за 70 лет, не решились. Так маршал Соколов стал первым лицом в Министерстве обороны.

В отличие от своего предшественника Д. Ф. Устинова, намного лучше знавшего проблемы ВПК и отдававшего оборонке приоритеты своего внимания, Соколов серьезно занялся вопросами боевой готовности, оперативной и боевой подготовки войск и штабов. Оборонная промышленность получила больше самостоятельности, но меньше поддержки, чем при Устинове.

Общим же и для Устинова, и для Соколова было стремление к поддержанию паритета и состязательности в военной области с главными соперниками Советского Союза и Варшавского договора. Причем первый видел основной путь обеспечения безопасности и предотвращения войны в создании современного вооружения и наращивании его количества. Второй – в создании группировок войск, в повышении их ударной мощи, мобильности, боеспособности.

Ставший министром обороны в канун перестройки, от нее же Сергей Леонидович и пострадал. Он, конечно, был человеком старой закваски. Сформировался и на высших должностях трудился в годы холодной войны, сопровождавшейся острой конфронтацией двух общественных систем. Военное ведомство не знало отказа в ассигнованиях на оборону, в Вооруженных силах царили порядки, утвердившиеся после Второй мировой войны. «Если была потребность в офицере, который сможет управлять функционированием армии без катаклизмов, – характеризовали Сергея Леонидовича авторы вышедшей на Западе книги “Советское военное командование”, – то Соколов был правильным выбором». Но катаклизмы нарастали, общественные процессы убыстрялись.

Для политики перемен, утверждавшейся в стране с момента прихода к руководству в 1985 г. М. С. Горбачева, Соколов подходил мало. Не видели необходимости в коренной ломке военной сферы и многие его сподвижники. Свой долг высшие военачальники видели в поддержании военного паритета с Западом. Они не могли игнорировать стремление администрации Р. Рейгана достичь военного превосходства над СССР. С начала 80-х годов военные расходы США превысили 640 млрд долларов, а в 1985–1989 гг. должны были составить, как объявил официальный Вашингтон, 2 трлн долларов – почти столько же, сколько было израсходовано на эти цели за 35 послевоенных лет.

Но чем дальше, тем больше твердая позиция высших военачальников шла вразрез с замыслами нового политического руководства во главе с Горбачевым. Воспоминает генерал армии А. Д. Лизичев: «Новый генсек еще не имел четкой программы в области внешней политики страны, хотя и выражал недовольство тем, что в ней отсутствовали динамизм и стратегический простор для широкого маневра с целью перелома опасного противостояния СССР и США и изменения общей напряженной международной обстановки. “Новое мышление” только зарождалось. Оно проявилось в полной мере, когда с поста министра иностранных дел ушел мудрый А. А. Громыко и его место занял Э. А. Шеварднадзе, готовый без особых возражений осуществлять на практике указания Горбачева во внешней политике.

Поскольку инициативы по военным вопросам, исходящие от Горбачева, – продолжает А. Д. Лизичев, – не всегда были достаточно продуманными, между членами “тройки” – министр иностранных дел Э. А. Шеварднадзе, министр обороны С. Л. Соколов и курировавший оборонную промышленность Л. Н. Зайков, – которая в рамках Политбюро занималась вопросами переговоров с США по ядерным и обычным вооружениям, начались споры. Сергей Леонидович принципиально отстаивал интересы наших Вооруженных сил и соответственно страны. Шеварднадзе готов был пойти на недопустимые уступки США, а Зайков по негласному поручению Горбачева чаще всего выступал как арбитр»[230].

«Дело стало принимать порой характер открытых стычек на Политбюро между министром обороны маршалом Соколовым и Шеварднадзе», – подтверждает и А. Ф. Добрынин. Это не устраивало ни генерального секретаря ЦК, ни министра иностранных дел, которые, фактически единолично определяя внешнеполитический курс страны, сдавали американцам в ущерб СССР одну позицию за другой. Они решили избавиться от «несговорчивого» министра обороны. На помощь им пришел немец Руст, причем настолько вовремя для перестройщиков, что в печати даже высказывалось предположение о хорошо спланированной и удачно осуществленной провокации.

Рассказывают, что на том самом заседании Политбюро Горбачев заявил: «Сергей Леонидович, я не сомневаюсь в вашей личной честности. Однако в сложившейся ситуации я на вашем месте подал бы в отставку». Маршал тут же ответил, что просит принять его отставку, и генсек, не мешкая, поставил вопрос на голосование. На освободившийся пост был назначен генерал армии Язов.

Итак, патриарх армейской элиты стал в июне 1987 г. генеральным инспектором группы генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. С июля 1989 г. он возглавлял группу, пока в январе 1992 г. она не была упразднена. Невысокого, но ладно скроенного, подтянутого, не по возрасту энергичного маршала едва ли не до последних дней (а скончался он на 102-м году жизни) можно было встретить в здании Минобороны. Сергей Леонидович, как и его давние сослуживцы маршалы В. Г. Куликов, В. И. Петров и Д. Т. Язов, являлся советником при Министерстве обороны РФ.

Ему присвоено звание Героя Советского Союза (28 апреля 1986 г.), он был награжден тремя орденами Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденом Суворова I степени, двумя орденами Красной Звезды, орденами Отечественной войны I степени и «За службу Родине в Вооруженных силах СССР» III степени.

Маршал Советского Союза Соколов был удостоен также нескольких российских наград – орденов «За заслуги перед Отечеством» II, III и IV степени, Александра Невского, Жукова и Почета.

…2 декабря 1941 г. Штаб Западного фронта, подмосковное Перхушково. В дверях кабинета начальника штаба генерала Соколовского – взволнованный адъютант:

– Товарищ генерал, к штабу прорвалась большая группа немцев…

Спокойный взгляд Василия Даниловича скользнул по лицу офицера.

– Без паники. Много фашистов?

– Около полка, – срывающимся голосом ответил еще не пришедший в себя офицер.

– А что делают наши подразделения охраны?

– Уже вступили в бой.

Сняв телефонную трубку, Соколовский кратко доложил о сложившейся обстановке командующему фронтом генералу армии Жукову. Последовал обмен несколькими фразами, и начальник штаба все в том же спокойно-сосредоточенном духе отдал приказ:

– Штабу продолжать работу. Коменданту организовать отражение противника. Всем свободным офицерам принять участие в обороне штаба.

И вновь генерал склонился над картой. Требовалась максимальная сосредоточенность, ибо в те дни Московское сражение переживало решающий момент перехода от оборонительной фазы к контрнаступлению.

Начальник штаба фронта, генерал… А ведь когда-то в жизни Василия Соколовского складывалось таким образом, что быть бы ему учителем. Сын крестьянина-бедняка, он после окончания двухклассной школы некоторое время учил сельских ребятишек грамоте. Потом сам продолжил образование в учительской семинарии, которую окончил в начале 1918 г. Начавшаяся Гражданская война, располагала, конечно, к куда менее мирным профессиям, и Соколовский добровольно вступает в Красную армию. Окончены Первые Московские военно-инструкторские курсы – и молодой красный командир в составе экспедиционной группы направлен на Восточный фронт. За несколько месяцев Василий вырос до командира полка, входившего в состав 2-й стрелковой дивизии Р. П. Эйдемана, получил первый боевой опыт.

Он заметно проявил себя, так что когда отбирали кандидатов на поступление в открывшуюся в том же 1918 г. Военную академию РККА, Соколовского не забыли. Учеба шла по своеобразной схеме: в течение зимы осваивалась теория, с наступлением же тепла слушатели направлялись в войска, на «практику». За два года Василию Даниловичу довелось воевать и на Царицынском фронте против Деникина в качестве старшего помощника начальника штаба 39-й стрелковой дивизии, а затем командира бригады, и на Кавказском фронте, где Соколовский состоял в должности начальника штаба 32-й стрелковой дивизии. Дивизия участвовала в боях за установление советской власти в Закавказье и в разгроме контрреволюционного восстания в Дагестане. Отметим: с самого начала в военной деятельности Василия Даниловича переплетались чисто командирские, строевые функции и штабная работа. Эта особенность, придававшая его военному дарованию универсальный характер, будет сопровождать военачальника всю его долгую карьеру.

Военную академию Соколовский окончил осенью 1921 г. и был направлен на Туркестанский фронт. Здесь за три года он прошел путь от начальника оперативного управления штаба фронта до командующего группой войск Ферганской и Самаркандской областей. Был ранен, удостоился ордена Красного Знамени.

В 1924 г. Соколовского переводят в Московский военный округ, здесь он вновь оставляет командную должность и назначается начальником штаба дивизии. Далее растет по службе, но уже в других округах, становясь начальником штаба стрелкового корпуса сначала в Северо-Кавказском, затем в Белорусском военных округах. В 1930 г. здесь же, в БВО, Василий Данилович становится командиром 43-й стрелковой дивизии. В начале 1935 г. снова переход на штабную работу: заместителем начальника штаба Приволжского, затем начальником штаба Уральского, а с 1938 г. – Московского военного округа.

Получалось далеко не все. В целом положительно аттестуя в 1939 г. подчиненного, командующий войсками округа маршал С. М. Буденный посчитал необходимым отметить: «Несмотря на большой опыт и знания т. Соколовского, штаб округа еще не является гибким и четким в своей работе… Кадры в достаточной степени и всесторонне не изучает, рассматривает их только с точки зрения наличия знаний и опыта в работе»[231].

Тут, думается, была не столько вина, сколько беда Соколовского: быстро поднимаясь к крупным постам, он не успевал сразу освоиться с неизмеримо расширившимся кругом служебных обязанностей. Но негативно сказывалась и общая обстановка в армии: репрессии, словно косой, прошлись по военным кадрам, и в достаточной мере подготовленных, квалифицированных работников штабов (как, впрочем, и строевых командиров) остро не хватало.

Со временем штабная культура Соколовского выросла, все ярче стали проявляться его незаурядные достоинства организатора. Последовал и рост по службе: в феврале 1941 г. Василий Данилович был назначен заместителем начальника Генерального штаба по организационно-мобилизационным вопросам. Здесь впервые он в столь тесном контакте стал работать с Георгием Константиновичем Жуковым, ставшим начальником Генштаба.

Василию Даниловичу пришлось засучив рукава браться за вопросы, от решения которых напрямую зависела готовность Красной армии к отпору грядущей агрессии. Генеральным штабом проводились крупные мероприятия по повышению боевой готовности войск: формировались механизированные корпуса, авиационные дивизии, армия оснащалась новой танковой, авиационной и артиллерийской техникой. В самый канун войны были предприняты меры по отмобилизованию Красной армии и ее стратегическому развертыванию.

Но далеко не все делалось так, как того требовала обстановка. Например, еще в марте 1941 г. Генштаб завершил разработку мобилизационного плана производства военной продукции на случай войны, но до 22 июня его так и не удалось утвердить в правительстве. В результате с началом боев решения стали приниматься наспех, зачастую неорганизованно и в ущерб обеспечения армии всем необходимым.

С началом Великой Отечественной войны генерал-лейтенант Соколовский недолго трудился в Генеральном штабе. Уже в июле 1941 г. он был назначен начальником штаба Западного фронта, войска которого прикрывали смоленско-московское стратегическое направление, наиболее важное и опасное. Назначение Василия Даниловича совпало с началом Смоленского сражения, которое вели войска фронта под командованием маршала Тимошенко. Генералу пришлось немедленно включиться в напряженную работу штаба по руководству боевыми действиями. Несмотря на значительное превосходство врага в силах и средствах, его безусловное господство в воздухе, войска фронта в ожесточенном двухмесячном сражении выдержали натиск. И хотя Смоленск пришлось оставить, план «молниеносной войны», который вынашивали гитлеровцы, рухнул.

К концу сентября гитлеровское командование за счет других фронтов сосредоточило на московском направлении крупнейшую группировку с целью генерального наступления на Москву под кодовым названием «Тайфун». Теперь генерал Соколовский трудился бок о бок с новым командующим – генерал-полковником И. С. Коневым. Они готовили войска к стойкой обороне, уделяя особое внимание организации обороны, противотанковой в особенности, и накапливанию резервов. Василий Данилович и возглавляемый им коллектив штаба занимались и планированием операции, и организацией обороны непосредственно в войсках.

К сожалению, предпринятые меры оказались недостаточно эффективными. Перейдя 30 сентября в наступление против Брянского фронта и 2 октября против Западного фронта, противник сумел прорвать оборону советских войск и окружить четыре армии Западного и Резервного фронтов. Дорога на столицу оказалась по сути открытой.

«Ошибки и просчеты командования Западного фронта, – высказывал свой взгляд на события октября 1941 г. Василий Данилович, – разумеется, были. Мы ошиблись в оценке сил и направлений ударов противника. Запоздали с отводом войск из угрожаемых районов. Но, констатируя все это, никак нельзя забывать, что враг удерживал стратегическую инициативу, на его стороне было подавляющее превосходство в силах, особенно в подвижности. А войска Западного фронта были слабо укомплектованы, испытывали острый недостаток в вооружении, боеприпасах. Командование фронтом ставило задачу на проведение контрподготовки, однако из-за недостатка артиллерии и боеприпасов провести ее не удалось. Определенную роль сыграло и то, что действия Западного и Резервного фронтов не были объединены одним командованием, хотя они сражались в одной полосе»[232].

С 10 октября Ставка свела силы двух фронтов в один – Западный и поставила во главе его генерала армии Жукова. Командование и штаб фронта приняли энергичные меры по восстановлению обороны и организации упорного сопротивления противнику на рубеже Волоколамск – Можайск – Малоярославец – Калуга. Тяжелые бои разгорелись на всей 600-километровой полосе фронта, особенно за Клин, Солнечногорск, на Ленинградском и Волоколамском шоссе, в районе Наро-Фоминска, Подольска, на подступах к Туле и на каширском направлении. На всех направлениях гитлеровские войска встречали упорное сопротивление.

Лаконично, но исчерпывающе отозвался маршал Жуков о людях, на которых он опирался: «Должен отметить четкую работу штаба фронта во главе с генерал-лейтенантом В. Д. Соколовским, начальником оперативного отдела генерал-лейтенантом Г. К. Маландиным». За этой оценкой стоял огромный труд по восстановлению управления войсками, организации разведки, формированию из отступающих войск боеспособных частей и соединений, сооружению укреплений на передовых рубежах и в глубине обороны. Впервые в ходе войны были созданы мобильные противотанковые батальоны, сыгравшие важную роль в отражении танковых атак противника.

Командованию Западным фронтом удалось своевременно вскрыть неподготовленность группы армий «Центр» к продолжению наступления на Москву. 30 ноября Г. К. Жуков представил в Генштаб план контрнаступления Западного фронта и попросил А. М. Василевского срочно доложить его Сталину, чтобы без промедления начать подготовку операции. «Хочу подчеркнуть, – писал, вспоминая те дни, маршал Василевский, – что Василий Данилович Соколовский… внес немалую лепту в разработку представленного Георгием Константиновичем плана… Это был талантливейший военачальник, обладавший огромным штабным и командным опытом, имевший очень солидную теоретическую подготовку»[233].

Переход советских войск в контрнаступление 5 декабря оказался для противника неожиданным. Гитлеровцы были отброшены на 150–400 километров на запад, потеряв около полумиллиона солдат и офицеров. Германия оказалась перед перспективой ведения затяжной войны, в которой ее шансы на победу были минимальными. Вклад Соколовского в победу под Москвой был оценен орденом Ленина. В июне 1942 г. ему было присвоено воинское звание «генерал-полковник».

В августе 1942 г., после того как Г. К. Жуков получил назначение на пост заместителя Верховного главнокомандующего, Западный фронт возглавил Соколовский вначале как исполняющий обязанности, а с февраля 1943 г. – как полноправный командующий. Первым столь масштабным самостоятельным делом стала для него наступательная операция по ликвидации ржевско-вяземского плацдарма, который удерживала в своих руках группа армий «Центр». Противник задумал скрытно отойти с плацдарма, но об этом стало известно советскому командованию. И хотя сил у Западного фронта было негусто, немцам не удалось оторваться от наших войск, преследование велось непрерывно. Прибывающие подкрепления Василий Данилович с ходу вводил в сражение. Наши войска наносили чувствительные удары по врагу, окружали его и уничтожали. В результате противник был отброшен на 130–160 километров, линия фронта сократилась почти на 300 километров. За успешное осуществление этой операции генерал-полковник Соколовский был награжден орденом Суворова I степени.

Летом того же 1943 г. войска под командованием генерала армии Соколовского (новое воинское звание ему было присвоено в августе) успешно провели две наступательные операции – Орловскую и Смоленскую.

В Орловской операции («Кутузов») – она составляла часть Курской битвы – войскам Западного фронта, действовавшим во взаимодействии с Брянским и Центральным фронтами, впервые довелось прорывать глубоко эшелонированную оборону противника, которую тот совершенствовал на протяжении двух лет. Эта задача была возложена на 11-ю гвардейскую армию генерал-лейтенанта И. Х. Баграмяна. Уже на второй день наступления, начавшегося 12 июля, оборона врага была прорвана на глубину до 25 километров. В конце концов, противник был вынужден оставить орловский плацдарм.

В августе – октябре 1943 г. была успешно осуществлена и Смоленская наступательная операция, получившая кодовое наименование «Суворов». В ходе нее войска Западного фронта продвинулись на 200 километров, освободили Смоленск и Смоленскую область и своим левым крылом вступили в пределы Белоруссии. Интересно, что в ходе подготовки операции именно сюда, в «хозяйство» генерала Соколовского, совершил свой единственный за всю войну выезд на фронт Верховный главнокомандующий.

«В ходе Смоленской операции, – вспоминал генерал М. И. Чередниченко, в те дни начальник оперативного отделения штаба 49-й армии, – мне часто приходилось присутствовать при докладах командующего Сорок девятой армией генерал-лейтенанта И. Т. Гришина своих решений командующему фронтом В. Д. Соколовскому. Мне и самому неоднократно доводилось докладывать по телефону ВЧ обстановку в полосе армии командующему фронтом… Я не помню случая, чтобы Василий Данилович выходил из себя даже в самых трудных ситуациях боевой обстановки. Он внимательно выслушивал доклад, сам наносил обстановку на карту (это чувствовалось по уточняющим вопросам), давал четкие указания и заставлял их повторить, чтобы убедиться, правильно ли поняты его указания»[234].

Убедительные победы, однако, сменились осенью 1943 г. серьезными неудачами. В течение полугода в районе Витебска было предпринято 11 частных наступательных операций. Фронт потерял убитыми и ранеными более 330 тысяч человек, но войска вперед почти не продвинулись.

Фронт Соколовского не располагал необходимыми силами и средствами для разгрома противостоящей группировки немецко-фашистских войск: из его состава Ставка изъяла две общевойсковые армии, механизированный корпус и некоторые другие соединения. Не благоприятствовал и район действий – болота из-за неустойчивой зимы не замерзли и представляли из себя почти непроходимую топь. Вот что писал по этому поводу сам маршал: «Я, как командующий Западным фронтом, лично докладывал Верховному главнокомандующему, что условия местности в “Смоленских воротах” – этом лесисто-болотистом дефиле – не позволяют вести зимой широкого наступления даже при наличии необходимых сил, чем фронт не располагал, и просил искать решение севернее или южнее “Смоленских ворот” или же ограничиться ведением на этом направлении активных действий для сковывания противника до весны 1944 года»[235].

Однако Ставка тем не менее требовала продолжения наступления. Военный историк М. А. Гареев считает, что Соколовскому не хватило мужества и настойчивости, чтобы доказать Сталину свою правоту. Верховный же был крайне раздосадован неудачами и в апреле 1944 г. прислал на Западный фронт комиссию Ставки ВГК во главе с членом ГКО Г. М. Маленковым. Основную вину комиссия возложила на командующего фронтом, и постановлением ГКО Василий Данилович был снят с должности. Его перевели начальником штаба 1-го Украинского фронта.

Забегая вперед, скажем, что довольно быстро Сталин признал, что погорячился, решая судьбу полководца. Уже во второй половине 1944 г. злосчастное постановление ГКО было отозвано. А в июне 1946 г. на заседании Главного военного совета Сталин прямо признал: по Западному фронту было принято неправильное решение, и, чтобы поправить ошибку, предложил присвоить Соколовскому маршальское звание.

Меж тем Соколовский прибыл к новому месту службы. Здесь он вновь поступил в подчинение Ивану Степановичу Коневу, с которым вместе оборонял Москву. Как же много изменилось с осени 1941-го! Генерал-полковник Конев был уже Маршалом Советского Союза, генерал-лейтенант Соколовский – генералом армии, а в их распоряжении находилась сила, о которой под Москвой они и мечтать не смели, – семь общевойсковых, три танковые и две воздушные армии, в общей сложности 80 дивизий. Военачальники спланировали и осуществили две крупнейшие наступательные операции – Львовско-Сандомирскую и Висло-Одерскую.

За полтора месяца (в июле – августе) войска фронта окружили и полностью уничтожили группировку противника в районе Броды (восемь дивизий), освободили Львов, положили начало освобождению Польши, форсировав Вислу и захватив сандомирский плацдарм. Отсюда 12 января 1945 г. был нанесен мощный удар по вражеской обороне. За 20 дней войска фронта продвинулись еще на 250 километров, форсировали реку Одер и захватили обширный плацдарм. Как писал немецкий генерал Меллентин, «невозможно описать всего, что произошло между Вислой и Одером в первые месяцы 1945 года. Европа не знала ничего подобного со времени гибели Римской империи».

Вершиной боевой деятельности 1-го Украинского фронта стало участие наряду с 1-м и 2-м Белорусскими фронтами в Берлинской операции. Штаб во главе с Соколовским в сжатые сроки провел огромную работу по планированию и подготовке операции. Но штурмовать столицу гитлеровского рейха Василию Даниловичу пришлось в другом качестве: накануне операции он был назначен первым заместителем маршала Жукова – командующего 1-м Белорусским фронтом. Здесь, как и на 1-м Украинском, он встретил старого боевого товарища.

В Берлинской операции с новой силой проявился талант Соколовского. Это Жуков посчитал необходимым отметить особо в аттестации, датированной июлем 1945 г.: «Высокой культуры, с большой военной эрудицией и организаторскими способностями генерал… Обладает большой силой воли и твердостью характера, смелый и энергичный, решительный и инициативный, постоянно требовательный к себе и подчиненным… В период Берлинской операции непосредственно руководил боевыми действиями по овладению Берлином и успешно выполнял задания командования фронтом».

Прорвав главную полосу обороны немцев на Зееловских высотах, войска фронта вплотную подошли к Берлину к 20 апреля. Десять дней шли жестокие уличные бои. Непосредственное руководство войсками, действовавшими в центральной части города, осуществлял Соколовский. Именно ему маршал Жуков поручил переговоры с начальником штаба сухопутных войск Германии генералом Кребсом. Тот поздно ночью 1 мая перешел линию фронта, чтобы сообщить: Гитлер покончил самоубийством, образовано новое германское правительство, и он, Кребс, уполномочен обсудить условия капитуляции. Фашистскому генералу было заявлено, что советское командование требует безоговорочной капитуляции. Ссылаясь на главу нового правительства адмирала Деница, Кребс добивался перемирия, но советский генерал жестко ответил «нет». Лишь через сутки новых, еще более ожесточенных боев преемники Гитлера поняли всю тщетность дальнейшего сопротивления. Началась массовая сдача в плен немецких войск.

Как заместитель Жукова генерал армии Соколовский присутствовал на церемонии подписания в ночь с 8 мая на 9 мая 1945 г. акта о безоговорочной капитуляции фашистской Германии. Его вклад в Берлинской операции был оценен званием Героя Советского Союза.

В марте 1946 г. Василий Данилович сменил Жукова на посту главнокомандующего Группой советских оккупационных войск в Германии и главноначальствующего Советской военной администрации в Германии. Одновременно он являлся членом Контрольного совета по управлению Германией от СССР, куда входили также по одному представителю от США, Великобритании и Франции. 3 июля 1946 г. он стал Маршалом Советского Союза.

После упразднения Советской военной администрации в Германии в марте 1949 г. Соколовский был назначен первым заместителем министра обороны СССР, а в июле 1952 г. – еще и начальником Генерального штаба.

На протяжении восьми лет Василий Данилович трудился на этом высоком и ответственном посту. На долю когорты высших военных руководителей, к которой принадлежал Соколовский, выпало осуществление коренного перевооружения армии и флота с учетом появления ракетно-ядерного оружия. Был создан новый вид ВС – Ракетные войска стратегического назначения. Перевооружение и реорганизация Вооруженных сил, в свою очередь, потребовали пересмотра многих положений военной доктрины, определения характера и способов ведения ракетно-ядерной войны, нового подхода к вопросам боевой готовности.

В решении этих сложнейших проблем Василий Данилович показал себя видным теоретиком. Разработанный под его руководством труд «Военная стратегия» отразил современные представления по важнейшим вопросам стратегии как высшей области военного искусства и привлек живое внимание не только у нас в стране, но и за рубежом. Он и до сего дня не потерял своей актуальности. Соколовскому было не занимать способности глубоко проникать в суть сложных проблем, творчески подходить к их разрешению, убедительно и доходчиво излагать.

Нельзя умолчать об одной нерадостной странице в биографии мааршала Соколовского. С 1952 по 1961 г. он – член ЦК КПСС. В этом качестве принимал участие в октябрьском пленуме ЦК 1957 г., на котором в отставку был отправлен Г. К. Жуков. Василий Данилович – Бог ему судья – присоединился к гонителям своего старого боевого товарища, охотно развивая нелепую версию Хрущева о бонапартизме бывшего министра обороны, жажде им политической власти. «…Сказать, что т. Жуков недопонимал и недопонимает роли партийно-политической работы в армии, это, конечно, несостоятельно и несерьезно, и те крупные ошибки, которые допущены были Жуковым, конечно, не от недопонимания, как он, выступая здесь, говорил, это ерунда, – говорил на пленуме начальник Генерального штаба. – Дело заключается именно в линии поведения… Эта особая линия поведения вела к тому, чтобы армию прибрать к рукам в полном смысле этого слова и через армию, конечно, воздействовать тем или иным путем, я не хочу фантазировать, но воздействовать тем или иным путем, может быть, даже на Президиум ЦК, чтобы играли… чуть ли не под его дудку»[236].

Соколовский неплохо сработался с новым министром обороны маршалом Малиновским. Правда, руководил он Генштабом лишь до 1960 г., уйдя, по свидетельству очевидцев, в знак протеста против решения Хрущева о сокращении Вооруженных сил на 1,2 млн человек. Маршал был уверен, что в этом случае обороноспособность СССР и его союзников будет подорвана.

Видный военачальник был назначен в группу генеральных инспекторов Министерства обороны. В дни торжеств на его парадном кителе было тесно знакам отличия – «Золотой Звезде» Героя Советского Союза (звание присвоено 29 мая 1945 г.), восьми орденам Ленина, ордену Октябрьской Революции, трем орденам Красного Знамени, трем орденам Суворова I степени, трем орденам Кутузова I степени. Но, конечно, не ради новых наград Соколовский продолжал трудиться, передавая уникальный фронтовой опыт новому поколению руководителей Вооруженных сил. Как и прежде, в круг его интересов в первую очередь входили проблемы военной стратегии, а также истории Великой Отечественной войны.

Накануне 1 мая 1968 г. Василий Данилович внезапно тяжело заболел. В ночь на 10 мая сердце маршала остановилось…

Сталин не был полководцем в изначальном смысле этого слова. Правильнее называть его военачальником, высшим военным деятелем. Хотя, между прочим, маршальские погоны носил с удовольствием, любил, когда об этом вспоминали, особенно в сравнении с лидерами стран-союзниц (наша печать так и писала: «маршал Сталин, президент Рузвельт и премьер-министр Черчилль»).

В годы войны он занимал шесть высших постов в государстве – генерального секретаря ЦК ВКП(б), председателя Совета Народных Комиссаров СССР, председателя Государственного Комитета Обороны (30 июня 1941 г. – 4 сентября 1945 г.), председателя Ставки Верховного Главного командования (8 августа 1941 г. – сентябрь 1945 г.), Верховного главнокомандующего Советскими Вооруженными силами (8 августа 1941 г. – сентябрь 1945 г.), наркома обороны СССР (19 июля 1941 г. – март 1947 г.). Некоторые историки считают, что, учитывая многовековую привычку нашего народа к единовластию, принятие на себя Сталиным важнейших государственных обязанностей положительно сказалось на отражении фашистской агрессии.

Родился Иосиф Виссарионович в г. Гори, Грузия. Окончил духовное училище, но сану священника предпочел судьбу профессионального революционера, большевика. Еще накануне Октябрьского вооруженного переворота 1917 г. он вошел в состав руководящего органа РКП(б) – ее Центрального комитета, а затем довольно быстро стал одной из ключевых фигур в большевистском руководстве. В 1917–1922 гг. он – нарком по делам национальностей, с 1919 г. одновременно нарком государственного контроля, Рабоче-крестьянской инспекции. С апреля 1922 г. – генеральный секретарь ЦК партии. Более 30 лет – с 1919 по 1953 г. Сталин был членом Политбюро, Президиума ЦК.

Его участие в Гражданской войне носило специфический характер: будучи членом РВС республики и нескольких фронтов (Южного, Западного, Юго-Западного), он выполнял в основном политико-административные функции, к управлению войсками отношения не имевшие. Хотя, надо сказать, Сталин нередко вмешивался в оперативную деятельность военного командования.

Установив к концу 20-х годов режим единоличной власти, он сконцентрировал в своих руках и нити военного управления. Под его руководством, используя достижения бурно развивающейся в СССР индустрии, был значительно поднят уровень технического оснащения Вооруженных сил. «В середине 30-х годов Красная армия как с точки зрения организационной, так и количественной, бесспорно, была сильнейшей в мире, – считает военный историк В. А. Анфилов. – В ней насчитывалось около 1,5 млн солдат и офицеров, до 5 тыс. танков и свыше 6 тыс. самолетов. Сейчас смешными кажутся слова широко известной тогда песни: “В целом мире нигде нету силы такой, чтобы нашу страну сокрушила…”, но они отражали действительное положение Советского Союза в то время»[237].

И вот этот мощный, всесокрушающий «бронепоезд» Сталин и его окружение, в первую очередь нарком внутренних дел Н. И. Ежов, нарком обороны К. Е. Ворошилов и начальник Политуправления РККА Л. З. Мехлис, сами пустили под откос, развязав в Вооруженных силах в 1937–1938 гг. широкомасштабные репрессии.

Что побудило вождя обрушить невиданный в истории удар по командному и политическому составу собственной армии да еще в предвидении войны? Если коротко, то опасения, что крупные военачальники, все более определявшие лицо армии – М. Н. Тухачевский, А. И. Егоров, И. П. Уборевич, И. Э. Якир, и их более молодые последователи откажут ему в поддержке в условиях крайнего обострения внутриполитической обстановки. Сталин опасался именно их – широко образованных, самостоятельно мыслящих.

Решимость вождя подпитывало острое соперничество в армейской верхушке между интеллектуальной элитой Вооруженных сил и малообразованным окружением Ворошилова. Лагерь «кавалеристов» когда спокойно, а когда и злорадно-заинтересованно следил, как выкашивался слой «шибко умных», пока по своим внутренним законам водоворот репрессий не стал затягивать и их самих.

Документально установлено, что Сталин ежедневно получал протоколы допросов арестованных, часто вызывал наркома внутренних дел Ежова и его заместителя М. П. Фриновского, непосредственно участвовавшего в фальсификации обвинения, для доклада. Так что популярные у сталинистов версии, будто генеральный секретарь ничего о репрессиях не знал и потому не имел возможности во что-либо вмешаться, не имеют под собой ни малейшей почвы. Все шло по заранее намеченной колее. К слову, острое недоверие к высшим военным, которое родилось у вождя в этот период, долго довлело над ним, накладывая негативный отпечаток на взаимоотношения с военачальниками и в ходе Великой Отечественной войны.

Как политический руководитель он, бесспорно, имел немало достоинств. А. М. Василевский, чаще других полководцев встречавшийся с И. В. Сталиным, считал его, особенно со второй половины Великой Отечественной войны, «самой сильной и колоритной фигурой стратегического командования»[238]. Маршал отмечал в Верховном Главнокомандующем огромный природный ум, удивительно большие познания, способность аналитически мыслить, жесткую требовательность. С таким выводом выражали солидарность многие государственные и военные деятели.

Верховный хорошо представлял себе обстановку на фронтах, твердо помнил состав и дислокацию резервов. Благодаря феноменальной памяти он знал не только командующих войсками фронтов и армий, но и многих командиров соединений. На равных обсуждал профессиональные проблемы с военачальниками и дипломатами, руководителями оборонных отраслей и генеральными конструкторами. Журнал посещений его кремлевского кабинета пестрит фамилиями А. М. Василевского, Г. К. Жукова, А. И. Антонова, Н. Н. Воронова, А. В. Хрулева, А. А. Новикова, А. С. Яковлева, А. Н. Туполева, десятков других лиц.

Окружающие обращали внимание на умение вождя быстро вникать в суть сложных военно-политических вопросов и подчинять интересам политики решение экономических и стратегических проблем. Во время визита в Москву в августе 1942 г. У. Черчилль продемонстрировал ему план «Торч» по высадке союзников в Северной Африке. И не мог сдержать удивления, насколько «русский диктатор быстро и полностью овладел проблемой, которая до этого была новой для него. Очень немногие из живущих людей, – вспоминал британский премьер, – могли бы в несколько минут понять соображения, над которыми мы так настойчиво бились на протяжении ряда месяцев. Он все это оценил молниеносно»[239].

Но вот выполнение Сталиным функций Верховного главнокомандующего было весьма противоречивым. На его деятельности особенно в первые годы войны отрицательно сказывались отсутствие систематизированных военных знаний и боевого опыта, недостаточное стремление опираться на профессиональных военных и гипертрофированная вера в собственную непогрешимость.

Многие решения принимались им единолично и из-за слабой оперативно-стратегической подготовки были весьма неудачными. Таковой оказалась уже первая директива военным советам фронтов от 22 июня 1941 г., требовавшая вопреки реально складывавшейся обстановке нанести контрудары по вторгшемуся на советскую землю противнику. В условиях потери управляемости, значительном превосходстве противника наши войска не могли подготовить такие контрудары и терпели крупные поражения, неся огромные потери. Подобные примеры можно множить и множить.

Некоторые решения Сталина, вспоминал адмирал Н. Г. Кузнецов, просто озадачивали. Так, выслушав доклад о необходимости установки на кораблях мощного зенитного вооружения, вождь заявил, что «драться возле Америки мы не собираемся», и отверг предложения наркома ВМФ. «Зная, – писал Николай Герасимович, – что от самолетов можно потонуть и в 1000 км от своих берегов, и в каких-нибудь 50 км, и в базах, я не мог признать правильными рассуждения “великого вождя”. К сожалению, по нашим вопросам подобных примеров было много».

Намечая, например, высадку десанта в Керчи, Верховный не посчитал необходимым предварительно обсудить план операции с флотским руководством, определить потребность в материальных средствах, наметить реальные сроки готовности. Такого рода действия адмирал объяснял нежеланием Сталина прислушаться к военачальникам при его явно недостаточной компетенции.

Заслуживают внимания и более широкие обобщения Н. Г. Кузнецова относительно организации руководства наркоматами, а точнее – отсутствия четкой системы в такой организации. «Мне всегда казалось, – писал адмирал, – что у Сталина не было системы в деле руководства, что помогало бы ему все охватывать и как бы равномерно следить за всем». Поэтому, замечал бывший нарком ВМФ, руководство шло в основном «распорядительным порядком», из кабинета вождя, принимаемые решения диктовались не заранее продуманной долгосрочной программой, а в основном складывающейся в тот или иной момент обстановкой. Так было в финскую войну, так руководство осуществлялось и в первый период Великой Отечественной войны[240].

Иосиф Виссарионович нередко превращал политику в самоцель и не всегда учитывал при этом военно-стратегические соображения. Скажем, в 1942 г. по следам успешной Московской битвы он, вопреки точке зрения Г. К. Жукова и мнению Генерального штаба, настоял на плане стратегического наступления на всем протяжении советско-германского фронта, хотя сил и средств у Красной армии для этого не было. Подобный авантюризм обернулся тяжелыми поражениями в районе Любани, в Крыму и под Харьковом и утратой завоеванной было стратегической инициативы.

По поводу способностей вождя к стратегическому руководству войсками существует немало точек зрения, в том числе и противоречащих друг другу. Кое-кто из считающих себя серьезными историками недалеко ушел от Ворошилова с его признанием за Сталиным военного гения. Как представляется, компетентнее и объективнее других высказался на этот счет маршал Жуков, причем не в мемуарах, которые подверглись изрядной «переработке» в идеологических инстанциях, а в своей речи на пленуме ЦК КПСС в 1956 г., свободной от мертвящего давления сталинского культа. И хотя речь так и осталась непроизнесенной, от этого ее содержательность ничуть не умаляется.

«…С первых минут возникновения войны в верховном руководстве страной в лице Сталина проявилась полная растерянность в управлении обороной страны, использовав которую противник прочно захватил инициативу в свои руки и диктовал свою волю на всех стратегических направлениях, – считал Жуков. – …У нас не было полноценного Верховного командования. Был Сталин, без которого по существовавшим тогда порядкам никто не мог принять самостоятельного решения, и надо сказать правдиво, – в начале войны Сталин очень плохо разбирался в оперативно-тактических вопросах… Генеральный штаб, Наркомат обороны с самого начала были дезорганизованы Сталиным и лишены его доверия»[241].

На второй день войны, вспоминал Георгий Константинович, вождь направил в помощь командованию воюющими фронтами все руководство Генерального штаба, включая его начальника. На резонное предупреждение, что подобная практика лишь приведет к дезорганизации управления войсками, Сталин отрезал: «Что вы понимаете в руководстве войсками, обойдемся без вас». В результате он, «не зная в деталях положение на фронтах и будучи недостаточно грамотным в оперативных вопросах, давал неквалифицированные указания, не говоря уже о некомпетентном планировании крупных контрмероприятий, которые по сложившейся обстановке надо было проводить».

По свидетельству маршала, Сталин только через полтора года войны начал более или менее разбираться в тактических и оперативно-стратегических вопросах. Эту точку зрения разделял и маршал Василевский: «Завершился процесс роста И. В. Сталина как военачальника после Сталинградской и особенно после Курской битв, когда он поднялся до вершин стратегического руководства. Теперь Сталин стал мыслить категориями современной войны».

Видели ли окружавшие вождя военачальники его недостаточную компетентность в военных делах? Не могли не видеть, но, естественно, не смели говорить об этом вслух. Своими действиями они пытались максимально скорректировать указания Сталина, тактично научить его. Наибольшее влияние на его становление как Верховного главнокомандующего оказали маршалы Б. М. Шапошников, А. М. Василевский, Г. К. Жуков и генерал армии А. И. Антонов. Рядом с ними, под их благотворным воздействием постигал Верховный тонкости оперативного искусства и стратегии.

Хотя и здесь было не все гладко. В июле 1942 г. с назначением первого заместителя начальника Генштаба генерал-лейтенанта Н. Ф. Ватутина командующим Воронежским фронтом Генеральный штаб лишился постоянного квалифицированного руководства, поскольку его начальник Василевский все время находился в разъездах. Чтобы исправить положение, Александр Михайлович просил Сталина назначить начальником Оперативного управления – заместителем начальника Генерального штаба генерал-лейтенанта А. И. Антонова. Однако Верховный, все еще недооценивая значение и роль «мозга армии», долго не соглашался на это. Обстановку на фронтах в отсутствие Василевского ему докладывал замещавший начальника Генштаба… политработник Ф. Е. Боков, совершенно не подготовленный к такой ответственной миссии.

Даже дав в декабре 1942 г. согласие на назначение Антонова начальником Оперативного управления, Верховный стал доверять ему далеко не сразу. Но мало-помалу вождя подкупили глубокое знание генералом фронтовой обстановки, его ярко выраженные аналитические способности, твердость в отстаивании своего мнения, точность выводов и конкретность предложений. 6 апреля 1943 г. Антонов впервые подписал вместе с Верховным директиву Ставки. Потом до самого конца войны их две подписи чаще других стояли рядом под важнейшими документами. Алексей Иннокентьевич стал и самым частым посетителем кремлевского кабинета вождя, именно его доклады предпочитал теперь заслушивать Сталин.

До прихода Антонова Оперативное управление сильно лихорадило. Это было тем более недопустимым, что оно выступало по существу ядром Генерального штаба, его мозговым центром. Алексею Иннокентьевичу удалось утвердить в деятельности аппарата Генштаба как рабочего органа Ставки необходимую четкость и организованность. Он сумел сделать то, что многим представлялось немыслимым: упорядочить деятельность самого Верховного главнокомандующего. Были установлены точные сроки обработки поступающей с фронта информации, определено время докладов руководителей важнейших структур Генерального штаба и Наркомата обороны, касающихся положения на фронтах, результатов разведки, вопросов тылового обеспечения, формирования резервов и т. п.

Следя не по глобусу, как «вспоминал» Н. С. Хрущев, а строго по картам масштаба 1: 200000, подготовленным по каждому фронту с нанесенной обстановкой до дивизии, Сталин выслушивал подробные доклады о положении наших и вражеских войск, намерениях и действиях командующих. Помимо всего прочего, это была еще и превосходная школа высочайшей штабной культуры для Верховного. Неслучайно Антонов – единственный из генералов – был удостоен высшего полководческого ордена «Победа».

Постепенно вождь благодаря своему практическому уму выработал подходящую линию поведения. Процесс планирования той или иной операции он начинал с отдачи самых общих указаний. Вслед за тем Генштаб принимался за конкретную работу по разработке замысла и плана операции, порядка их реализации, вопросов взаимодействия, материально-технического обеспечения и т. п. К этому процессу подключались Жуков, Василевский, Антонов, командующие войсками фронтов и начальники штабов. Мышление талантливых военачальников питало конкретные решения вождя. При докладе подготовленных материалов Сталин, выслушав мнения всех, высказывал замечания по замыслу и деталям плана, срокам реализации, порядку руководства со стороны Ставки. Эти резюмирующие замечания давали основания представить его автором всей идеи. Такая линия поведения позволяла Иосифу Виссарионовичу наращивать репутацию полководца. В 1943 г. она была подкреплена присвоением воинского звания «Маршал Советского Союза».

Максимальная централизация руководства в руках вождя имела не только плюсы, но и существенные минусы. От его слова зависело решение любого сколько-нибудь серьезного вопроса на фронте и в тылу, что изрядно вредило делу, сковывало инициативу руководящих кадров. Некомпетентное вмешательство в стратегические и оперативные вопросы затрудняло проведение в жизнь наиболее целесообразных решений и способов действий. Тот же Жуков за излишнюю настойчивость и стратегическую инициативу, проявленную в разговоре со Сталиным, уже в июле 1941 г. лишился поста начальника Генштаба.

Надо признать, что по мере накопления опыта войны ошибок и просчетов у Верховного стало заметно меньше. Он уже более взвешенно и здраво оценивал возможности Красной армии и потенциал противника.

Примером сказанного может служить его реакция на просьбу главнокомандующего ВВС РККА А. А. Новикова перенести сроки начала контрнаступления под Сталинградом. Если раньше он, вероятнее всего, решил бы вопрос единолично, то теперь предпочел посоветоваться с подчиненным. В телеграмме, которую Верховный 12 ноября 1942 г. направил Жукову, координировавшему подготовку к операции, говорилось: «Если Новиков думает, что наша авиация сейчас не в состоянии выполнить эти задачи, то лучше отложить операцию на некоторое время и накопить побольше авиации»[242].

А в ходе подготовки Курской битвы Сталин, помня о неудачных попытках стратегического наступления в 1942 г., одобрил план, предусматривавший переход к преднамеренной обороне, хотя Советские Вооруженные силы и обладали достаточным потенциалом для наступления. Обескровив врага в оборонительных боях, выбив его танки, Красная армия перешла в контрнаступление и в короткий срок отбросила противника за Днепр.

Но окончательно избавиться от ошибок Иосифу Виссарионовичу было, как видно, не под силу. Сказывалось и то обстоятельство, что Верховный судил об обстановке на фронте исключительно по докладам подчиненных. Он выезжал на фронт (Западный) всего один раз и то ненадолго. Было это 3 августа 1943 г., накануне Смоленской наступательной операции. Поездка проводилась в атмосфере абсолютной тайны, так что даже начальник Генштаба А. М. Василевский не был поставлен о ней в известность. Специальным поездом Сталин приехал в Гжатск, а оттуда автомобильный кортеж прибыл в район Юхнова. Сюда и были вызваны представитель Ставки маршал артиллерии Н. Н. Воронов, командующий фронтом генерал армии В. Д. Соколовский и член военного совета Н. А. Булганин.

По воспоминаниям Воронова, «Сталин прежде всего поинтересовался, далеко ли от места их встречи находится командный пункт фронта. Затем приказал познакомить его с обстановкой. Соколовский стал было излагать замысел операции, но Сталин его перебил: «Деталями заниматься не будем, Западному фронту нужно к весне 1944 года (явная ошибка мемуариста. – Ю.Р.) подойти к Смоленску, одновременно накопить силы и взять город». Эта фраза была повторена дважды, и на ней разговор был по существу закончен. Командующий попытался было пожаловаться на недостаток резервов и боевой техники, но в ответ услышал: “Все, что сможем, дадим, а не сможем – обходитесь тем, что имеете”»[243].

Еще одна поездка в действующую армию состоялась через два дня, 5 августа, но ее и выездом на фронт не назовешь, поскольку маршрут пролег в глубокий тыл Калининского фронта. В деревне Хорошево Сталин, доставленный сюда поездом, беседовал с командующим генералом А. И. Еременко о той же Смоленской операции.

Окончательно избавиться от ошибок в управлении войсками вождю мешало и чувство абсолютного превосходства над другими людьми, в том числе военными профессионалами. Отступившее было в пору поражений, оно под влиянием побед Красной армии возобладало вновь. Именно об этом с горечью поведал Г. К. Жуков: «По замыслу Сталина… планировалась и проводилась операция в Прибалтике в районе Либавы, которая безрезультатно повторялась несколько раз и, кроме тяжелых жертв, ничего не дала. За неудачи этой операции Сталин сменил трех командующих фронтами. Исключительно безграмотно проводились операции севернее Варшавы (правым крылом 1-го Белорусского фронта маршала К. К. Рокоссовского. – Ю.Р.), в результате которых погибли многие десятки тысяч наших людей. Сталину неоднократно докладывали о том, что по условиям местности там нельзя проводить операцию, однако такие доводы отвергались как “незрелые”, и операция многократно повторялась с одними и теми же результатами»[244]. А ведь события, о которых вел речь полководец, имели место не в начале, а уже на заключительном этапе войны.

Свидетелем такой картины становился очень узкий круг посвященных лиц, народ же и армия не без воздействия пропаганды видели в Верховном Главнокомандующем фигуру не только безгрешную, но и великую во всех отношениях. Культ личности Сталина в годы войны укрепился неимоверно.

Здесь уместно поговорить о его отношении к славе, к собственным наградам. Безусловно, «звездоманией», подобно его преемникам на посту лидера партии, он заражен не был, став обладателем званий Героя Социалистического Труда (20 декабря 1939 г.) и Героя Советского Союза (27 июня 1945 г.), двух орденов «Победа», трех орденов Ленина, ордена Суворова I степени, трех орденов Красного Знамени. Негусто, учитывая беспредельные возможности вождя в этом отношении.

В литературе встречаются упоминания о том, что Сталин, например, выразил острое недовольство фактом его повторного награждения орденом «Победа» и отказался от церемонии вручения. Пять лет он откладывал и вручение «Золотой Звезды» Героя Советского Союза. Но о скромности ли свидетельствуют эти факты? Слабо верится, учитывая ту отмеченную многими страсть, с какой Сталин стремился обрести репутацию великого полководца, равного которому не было в нашей стране, если не во всем мире. Он неслучайно в 1944 г. отказался от оправдавшей себя практики координации действий групп фронтов, а успешно осуществлявших эту функцию Жукова и Василевского поставил во главе конкретных фронтов. Война шла к победному завершению, и Верховный явно не собирался делить славу с кем-либо из подчиненных.

О том же, на наш взгляд, свидетельствует и учреждение специально для него воинского звания «Генералиссимус Советского Союза», звания, исключительно редкого в любой армии. К слову, произошло это 26 июня 1945 г., то есть в тот же день, когда вышел указ о награждении вождя вторым орденом «Победа», вызвавший столь острое его недовольство. Но от звания «Генералиссимус», в отличие от ордена, который как бы уравнивал его с другими маршалами, Сталин и не подумал отказываться, ибо оно, наоборот, зримо отделяло его от всех остальных.

Особый разговор – об отношении Верховного к маршальско-генеральскому корпусу, то есть к тем людям, без которых мало чего стоила бы и его собственная репутация. Войну он начал с расправы над большой группой военачальников, даже не успевших вступить в противоборство с фашистами – генералами Г. М. Штерном, А. Д. Локтионовым, Я. В. Смушкевичем, П. В. Рычаговым, И. И. Проскуровым, с расстрела генералов Д. Г. Павлова, В. Е. Климовских, А. А. Коробкова, А. Т. Григорьева, Н. А. Клича, с объявления генералов, погибших в бою и попавших в плен, – В. И. Качалова, П. Г. Понеделина, Н. К. Кириллова, М. И. Потапова, предателями. Немало высших командиров несправедливо пострадало от сталинского гнева и в ходе войны. А победу над Германией Сталин и вовсе «отметил» арестом Главного маршала авиации А. А. Новикова, маршала авиации Г. А. Ворожейкина, маршала артиллерии Н. Д. Яковлева, генералов А. И. Шахурина, К. Ф. Телегина, опалой маршала Г. К. Жукова и адмирала Н. Г. Кузнецова.

Но он же выдвинул и поддержал ряд военачальников, ставших гордостью Вооруженных сил, – К. К. Рокоссовского, Л. А. Говорова, А. И. Еременко, И. Д. Черняховского, П. С. Рыбалко, П. А. Ротмистрова, К. С. Москаленко, других талантливых маршалов и генералов.

Перед некоторыми он даже испытывал нечто похожее на чувство вины за нанесенные в прошлом обиды. Так, согласившись на арест К. А. Мерецкова, позднее по его освобождении относился к нему с подчеркнутой симпатией, словно пытался загладить свою вину. «На протяжении войны я неизменно чувствовал его внимание, сказал бы, даже чрезмерную заботу, как мне казалось, далеко мной не заслуженные», – говорил в беседе с журналистом В. М. Песковым и маршал Василевский.

В то же время, как вспоминал маршал Жуков, «чем ближе был конец войны, тем больше Сталин интриговал между маршалами – командующими фронтами и своими заместителями, зачастую сталкивая их “лбами”, сея рознь, зависть и подталкивая к славе на нездоровой основе»[245]. Не отрицал правоты такого наблюдения и маршал И. С. Конев, что подтвердила, в частности, Берлинская операция.

В Сталине причудливо совмещались, казалось бы, диаметрально противоположные черты: всемерное радение о величии Советского Союза – и самонадеянность, поставившая страну на грань национальной катастрофы; внимание к кадрам – и редкая жестокость к людям-«винтикам»; стратегический ум – и мелкое тщеславие, стремление к еще одному пышному титулу вроде «величайшего полководца всех времен и народов». Об этой двойственной природе сталинской натуры, к глубокому сожалению, забывают те, кто и сегодня уверяет соотечественников, будто без вождя-диктатора наш народ был обречен на поражение в Великой Отечественной войне. Однако своим личным триумфом он обязан народу, по крайней мере, ничуть не меньше, чем народ ему.

В пятом часу утра 22 июня 1941 г. Сталин, разбуженный звонком начальника Генерального штаба Г. К. Жукова, приехал в Кремль. Там его уже ожидали нарком обороны С. К. Тимошенко и Жуков. Вождь никак не хотел верить в то, что Гитлер перехитрил его. «Не провокация ли это немецких генералов?» – добивался он от наркома и начальника Генштаба. А затем, хотя и приказал уничтожать германские войска, нарушившие границу, но лишь на советской территории.

Историки, описывая первые часы войны, чаще всего останавливаются на болезненной реакции Сталина. Но ведь ничуть не легче было и наркому обороны Тимошенко. Будучи в отличие от вождя профессиональным военным и уже по этой причине хорошо представляя, что в этот момент творится в войсках, он куда глубже переживал за подчиненных, понимал пагубность указаний, оторванных от реально складывавшейся обстановки и потому вызывавших многочисленные напрасные жертвы.

Буквально перед выездом в Кремль наркому позвонил заместитель командующего Западным фронтом генерал И. В. Болдин. Он доложил, что немцы ведут интенсивный артиллерийский огонь, расстреливают войска с воздуха, границу перешли и сухопутные части. Как вспоминал позднее Болдин, Тимошенко, выслушав его, предупредил:

«– Учтите, никаких действий против немцев без нашего ведома не начинать.

– Как же так, – кричу в трубку, – наши войска вынуждены отступать, горят города, гибнут люди…

Настаиваю, – пишет далее Болдин, – на немедленном применении механизированных, стрелковых частей и артиллерии, особенно зенитной. В противном случае дело обернется плохо. Но нарком, выслушав меня, повторил прежний приказ».

Иначе он не мог, помня о категорическом указании вождя не предпринимать ничего такого, чем Германия могла бы воспользоваться как поводом к нападению.

Вот и сейчас, вызвав Тимошенко и Жукова в Кремль, Сталин продолжал упорствовать, что это не война, а провокационные действия. Теряя чувство реальности, утверждал: «Если нужно организовать провокацию, то немецкие генералы бомбят и свои города… – И, подумав немного, продолжал: – Гитлер наверняка не знает об этом»[246]. Свою точку зрения вождь переменил только тогда, когда германский посол фон Шуленбург официально заявил наркому иностранных дел В. М. Молотову об объявлении войны.

В 7.15 от имени наркома обороны была, наконец, отдана директива № 2, предписывавшая «войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу». Впрочем, тут же следовала и сталинская оговорка: «Впредь, до особого распоряжения, наземными войсками границу не переходить». На территории врага (на глубину до 100–150 км) разрешалось действовать только авиации[247].

Военным руководителям трудно было понять: война стала фактом, а тут такой явно далекий от жестокой реальности приказ. Но они вынуждены были лишь принимать указания вождя к неукоснительному исполнению: иных вариантов действий, вроде добровольной отставки, система единоличной власти, утвердившаяся в Советском Союзе, не допускала.

К началу Великой Отечественной войны за плечами С. К. Тимошенко, этого еще сравнительно молодого, но выглядевшего много старше своих лет военачальника, была четверть века боев и походов. Родился он 6 февраля 1895 г. в Бессарабской губернии в семье крестьянина-бедняка. В 1907 г. окончил сельскую школу, а в 1915 г. уже на военной службе сдал экстерном за 3 класса городского училища.

Рядовым пулеметной команды воевал на Западном фронте. После Октябрьской революции 1917 г. вся его 4-я кавалерийская дивизия перешла на сторону новой власти. В Красной армии Семен Константинович уже через несколько месяцев стал командиром 1-го конно-гвардейского Крымского полка. В районе Царицына он влился в 10-ю армию К. Е. Ворошилова, оборонявшую город. В этот период он близко познакомился с людьми, с которыми потом шел бок о бок несколько десятилетий – будущими маршалами К. Е. Ворошиловым, С. М. Буденным, Г. И. Куликом, генералами И. В. Тюленевым, И. Р. Апанасенко, О. И. Городовиковым. Состоялось знакомство и с И. В. Сталиным.

В ноябре 1918 г. реввоенсовет 10-й армии принял решение о создании сводной кавалерийской дивизии под командованием Б. М. Думенко, ставшей прообразом 1-й конной армии. Его заместителем стал С. М. Буденный, а командиром одной из двух бригад был поставлен Тимошенко. Жаркие бои с белой конницей в Сальских степях закалили комбрига, сделали его испытанным кавалерийским начальником. Через год он уже вступил в командование 6-й кавдивизией, входившей в состав 1-го конного корпуса Буденного, который к этому времени вырос из сводной кавалерийской дивизии. Это был очень серьезный рост, свидетельствовавший о военной талантливости Тимошенко.

Осенью 1919 г. корпус был переброшен на Южный фронт. В районе Воронежа Семен Константинович участвовал в разгроме белоказачьих корпусов генералов Мамонтова и Шкуро, изгнании войск Деникина из Донбасса. Заметна роль Тимошенко и после того, как в ноябре 1919 г. 1-й конный корпус был преобразован в 1-ю конную армию. Именно его конники в результате ожесточенных боев первыми ворвались вечером 8 января 1920 г. в Ростов-на-Дону, изгнав оттуда Добровольческую армию белых.

Не откажешь даже в некоторой художественности той картине боя, которую дал в своих воспоминаниях маршал И. Х. Баграмян: «Полки на виду у противника быстро перестраивались для атаки. Перед фронтом промелькнула черная бурка начдива Тимошенко. Еще минута – и, взметая вместе с землей снежную пыль, понеслась навстречу врагу грозная в своем порыве красная конница. Сверкнули тысячи сабель, пики наперевес. Ветер свистит в ушах. Кажется, вот-вот две лавины разобьются друг о друга. Между противниками оставалось каких-нибудь 200–150 метров, когда в один момент с обеих сторон вырвалось тысячеголосое “ура” и перекрыло конский топот и ружейную трескотню, доносившуюся с флангов…

Передние ряды столкнулись. Заскрежетал металл скрестившихся сабель. Взмыленные кони подымались на дыбы, наскакивали друг на друга. Все смешалось. Завязалась жестокая рубка…

Начдив был в этот день неутомим. Он лично водил полки в атаки и контратаки, а если натиск конников не завершался успехом, прикрывал их отход огнем пулеметов и артиллерии. После огневых ударов полки 6-й дивизии вновь переходили в атаку в конном строю, глубоко вклиниваясь в боевые порядки противника. В одной из атак С. К. Тимошенко со штабным эскадроном ворвался на огневые позиции вражеской артиллерии. Расчеты растерялись и стали просить пощады.

– Повернуть орудия и стрелять по белогвардейской нечисти! – скомандовал начдив.

Повинуясь властному приказу, белые торопливо исполнили волю Тимошенко и ударили по своим. Это ошеломило врага. Еще нажим – и противник начал отход»[248].

Высокое боевое мастерство Семен Константинович продемонстрировал и в дальнейших боях. За заслуги перед революцией в боях против конницы Шкуро и Мамонтова, при освобождении Донбасса и Ростова он был награжден орденом Красного Знамени. Ему довелось также принять участие в войне с Польшей 1920 г. и в изгнании из Крыма генерала Врангеля.

Межвоенный период – 20–30-е годы – стал для Тимошенко периодом становления как военачальника оперативно-стратегического уровня. В феврале 1925 г., недолго прослужив в Москве в инспекции кавалерии РККА, он возглавил 3-й кавалерийский корпус, дислоцировавшийся в Белоруссии.

Учиться особо ему не довелось, военачальник оканчивал в основном курсы разного уровня – Высшие академические курсы при Военной академии им. М. В. Фрунзе в 1922 г. и в 1927 г., Курсы единоначальников при Военно-политической академии в 1930 г. Знания пополнял самостоятельной учебой.

М. Н. Тухачевский, аттестуя в 1925 г. командира 3-го кавалерийского корпуса, отзывался о нем как одном «из основных, из лучших командиров конницы. Обладая высокими качествами рубаки, в то же время непрерывно изучает военное дело и вопросы военной техники. Прекрасно понимает роль конницы».

Не менее высокую оценку в 1932 г. Семен Константинович заработал у командующего войсками Белорусского военного округа И. П. Уборевича: «Исключительно опытный организатор боевой подготовки конницы. Овладевает успешно вопросами механизации и артиллерии… Весьма дисциплинирован… Достоин выдвижения вне очереди по должности помкомвойск (помощника командующего войсками округа. – Ю.Р.) или инспектора кавалерии РККА»[249].

Талант Тимошенко был замечен высшим руководством. С августа 1933 г. он – заместитель командующего Белорусским, а затем Киевским военными округами, с июня 1937 г. по май 1940 г. командовал Северо-Кавказским, Харьковским и Киевским особым военными округами. В советско-финляндскую войну 1939–1940 гг. Семен Константинович, сумев во главе Северо-Западного фронта внести в поначалу неудачный ход военных действий необходимый перелом, обратил на себя внимание Сталина.

В мае 1940 г. став наркомом обороны, Тимошенко, возможно, как никто другой, сознавал слабости Красной армии, явственно проявившиеся в финской войне. Требовалось неотложно выводить войска на качественно новый уровень. Объем и сложность задач диктовали образ действий. «Чем ближе надвигалась угроза войны, тем напряженнее работало руководство Наркомата обороны, – свидетельствовал позднее маршал Жуков. – Руководящий состав наркомата и Генштаба, особенно маршал С. К. Тимошенко, в то время работали по 18–19 часов в сутки, часто оставаясь в рабочих кабинетах до утра»[250].

Многие видные военачальники, отдавая должное личным качествам Тимошенко, трезво оценивают его возможности по руководству военным ведомством. Называя Семена Константиновича высокоодаренным военачальником, генерал армии С. П. Иванов, например, считал, что «его теоретическая подготовленность и практический опыт в значительной степени уступали всесторонней эрудиции М. Н. Тухачевского, А. И. Егорова, И. П. Уборевича и других представителей этой славной плеяды советских полководцев». «При всем уважении к С. К. Тимошенко следует сказать, – добавлял мемуарист, – что он, обладая превосходными волевыми качествами, безупречной личной храбростью и здравым практическим умом, не был подготовлен в теоретическом и профессиональном плане для исполнения высокой должности наркома обороны»[251].

При всем при том наркомом предпринималось все возможное, чтобы встретить военную опасность во всеоружии. 13 июня 1941 г. Тимошенко в присутствии Жукова позвонил Сталину и настойчиво попросил разрешения привести войска приграничных округов в боевую готовность, а первые эшелоны войск развернуть по планам прикрытия. Вождь ответил отказом, мотивировав его опасностью спровоцировать немцев на нападение. Он, вероятно, надеялся, что все обойдется, и концентрация войск вермахта у нашей западной границы означает подготовку к войне не против СССР, а против Англии, как советского вождя успешно убеждал Гитлер.

А ведь и так уже было упущено слишком много времени, слишком сильно комсостав был ослаблен репрессиями 30-х годов. В результате Красная армия вступала в войну недостаточно подготовленной и находясь в положении мирного времени.

23 июня 1941 г. была создана Ставка Главного командования под председательством наркома обороны. Но «при существовавшем порядке, – справедливо писал Жуков, – так или иначе, без Сталина нарком С. К. Тимошенко самостоятельно не мог принимать принципиальных решений». Поэтому когда 19 июля Сталин стал наркомом обороны, а 8 августа – еще и Верховным главнокомандующим Вооруженными силами, Семен Константинович встретил это с пониманием. Он получил назначение на должность главкома Западного направления (будучи одновременно командующим Западным фронтом). Именно на этом участке советско-германского фронта сложилась наиболее тяжелая обстановка.

Силами механизированных корпусов при поддержке авиации Тимошенко организовал несколько мощных контрударов по вражеским войскам, в июле остановив их в районе Смоленска. Развернувшееся сражение приобрело ожесточенный характер, учитывая, что противник вдвое превосходил войска Западного фронта в живой силе, артиллерии, авиации и вчетверо – по танкам. Несмотря на то что в ходе контрударов не удалось разгромить смоленскую группировку противника, была решена крупная стратегическая задача – сорвано наступление группы армий «Центр» на Москву.

Однако Сталин остался недоволен. Сказывались питаемые еще довоенными настроениями надежды быстро повернуть врага вспять и воевать на его территории. Маршала вызвали в Ставку, где в присутствии членов Политбюро Верховный заявил: «Тимошенко на посту командующего Западным фронтом не справился с поставленной задачей в районе Смоленска. Мы решили освободить его…»

Судя по всему, недовольство вождя питали и «компетентные органы». Еще 17 июля члену Ставки Г. М. Маленкову поступила подписанная начальником военной контрразведки НКО А. Н. Михеевым справка на Тимошенко. В ней говорилось, что по показаниям некоторых участников «антисоветского военного заговора», Семен Константинович имел служебную и личную близость с рядом «заговорщиков».

Когда Сталин спросил Жукова, как следует решить судьбу Тимошенко, тот ответил, что маршал сделал под Смоленском все, что можно было сделать на его месте. И потому снимать его с должности командующего было бы несправедливо и нецелесообразно. Убежденность Жукова поколебала Верховного. Тимошенко остался в строю, хотя в сентябре и вынужден был сменить место службы, став главнокомандующим войсками юго-западного стратегического направления.

Под его руководством в ноябре 1941 г. было осуществлено первое в истории Великой Отечественной войны широкомасштабное контрнаступление советских войск под Ростовом-на-Дону. Полководческий талант Семена Константиновича проявился здесь во всем блеске. Проанализировав действия противника, он пришел к выводу, что тот в ближайшее время попытается овладеть Ростовом, дабы открыть дорогу на Кавказ, и выдвинул замысел, предусматривавший масштабное контрнаступление. Полководцу удалось увлечь своим замыслом Верховного главнокомандующего и получить от него добро. Осуществлять операцию должен был Южный фронт во главе с генералом Я. Т. Черевиченко.

Обстановка на фронте не благоприятствовала реализации плана: 5 ноября немецкая группа армий «Юг» возобновила наступление. Больше того, 20 ноября танковая армия Клейста даже захватила Ростов. Но, как вспоминал маршал Баграмян, «главком юго-западного направления показал, что никакие события на фронте не заставят его отступиться от задуманного наступления». По его требованию намеченное контрнаступление было спланировано и подготовлено. 23 ноября войска Южного фронта пошли вперед. Ростов был под оккупацией чуть больше недели: уже к середине дня 29 ноября над городом вновь взвился красный флаг.

«Будем за ваше здоровье сегодня пить», – пообещал довольный Сталин, узнавший по телефону от Тимошенко о взятии «ворот» Северного Кавказа. В тот же день было положено начало замечательной традиции: Верховный главнокомандующий своим особым приказом поздравил войска, отличившиеся при освобождении крупного города. Потом таких поздравлений в адрес командующих будет много, но то, направленное на имя Тимошенко, было первым в истории войны.

К сожалению, маршал в дальнейшем переоценил свои полководческие способности, в частности, к предвидению вероятных действий противника. На заседании Ставки в конце марта 1942 г., где намечались мероприятия Советских Вооруженных сил на весну и лето, Семен Константинович поддержал недальновидное мнение Верховного главнокомандующего о необходимости наступления на широком фронте. Опираясь на сталинское указание, полководец 10 апреля утвердил план действий войск юго-западного направления, в котором, «в соответствии с требованиями Ставки Верховного главнокомандования, для упреждения противника в развертывании наступательных операций и сохранения инициативы в руках наших войск», перед юго-западным направлением ставилась следующая задача: в апреле – мае овладеть Харьковом и последующим ударом в направлении Днепропетровск, Синельниково лишить противника важнейших переправ на Днепре.

Конкретный план наступления Тимошенко доложил в Кремле лично Сталину и получил одобрение. План был смелый, но, как оказалось, его авторы не в полной мере учли невыгодное для советской стороны общее соотношение сил. Имея равенство по танкам, противник превосходил в численности живой силы в 1,1, в орудиях и минометах – в 1,3, в самолетах – в 1,6 раза.

12 мая 1942 г. наступление войск Юго-Западного фронта началось. В первый же день они продвинулись на глубину в 15 километров. Но через три дня обстановка резко изменилась: со стороны Краматорска противник нанес удар под основание занимаемого советскими войсками Барвенковского выступа – плацдарма на правом берегу Северского Донца в районе города Барвенково. Сначала Тимошенко посчитал эту опасность преувеличенной и оснований для прекращения наступления войск фронта не увидел. Лишь 18 мая, когда войска фронта были уже частично окружены, Семен Константинович стал принимать меры к их выводу, но было уже поздно.

20 июля его вызвали в Ставку. Шесть часов отчитывался он о своих действиях. Хорошо еще, что оргвыводы ограничились снятием с должности, ибо поражение под Харьковом вызвало всплеск нового интереса к маршалу со стороны особистов. Но, к счастью, и на этот раз Сталин пощадил полководца, возможно, памятуя о том, что он лично санкционировал ту неудачную операцию.

После этого Тимошенко лишь однажды выступил в роли командующего войсками фронта. В ходе проведенной им на Северо-Западном фронте зимой 1943 г. наступательной операции был ликвидирован плацдарм в районе города Демянска, захваченный немцами еще в конце 1941 г. Но в глазах Сталина престиж полководца эта операция не восстановила. До конца войны командовать фронтами ему уже не довелось.

«Тимошенко в некоторых сочинениях оценивают совершенно неправильно, – высказывал свое мнение Г. К. Жуков, – изображают его чуть ли не как человека безвольного и заискивающего перед Сталиным. Это неправда. Тимошенко – старый и опытный военный, человек настойчивый, волевой и образованный и в тактическом, и в оперативном отношениях. Во всяком случае, наркомом он был куда лучшим, чем Ворошилов, и за тот короткий период, пока им был, кое-что успел повернуть в армии к лучшему. Случилось так, что после харьковской катастрофы ему больше не поручалось командовать фронтами, хотя в роли командующего фронтом он мог быть много сильней некоторых других командующих… Он был человеком твердым, и как раз он никогда не занимался заискиванием перед Сталиным, если бы он этим занимался, вполне возможно, что он получил бы фронт»[252].

С марта 1943 г. начинается новый этап деятельности маршала Тимошенко – в качестве представителя Ставки Верховного главнокомандования. Почти 500 дней из 1418 дней, что длилась Великая Отечественная война, он исполнял эти обязанности, и исполнял результативно.

Так, во многом благодаря четкости взаимодействия Северо-Кавказского фронта и Черноморского флота, организованного маршалом, нашим войскам удалось разгромить гитлеровцев на Кубани и Таманском полуострове. По отзывам командующего Северо-Кавказским фронтом генерала И. Е. Петрова, представитель Ставки хорошо помог ему при планировании и осуществлении весьма сложной Новороссийско-Таманской операции. Войска вермахта были разгромлены на так называемой «Голубой линии», а затем и на Таманском полуострове, после чего наши части смогли форсировать Керченский пролив и овладеть плацдармами в Крыму.

Весной следующего, 1944 г. Тимошенко как представитель Ставки координировал действия войск 2-го и 3-го Прибалтийских фронтов. «Тогда мы с ним встретились как старые друзья, – вспоминал Иван Христофорович Баграмян. – Он пригласил меня, как командующего 1-м Прибалтийским фронтом, в свою штаб-квартиру, располагавшуюся близ КП генерала армии М. М. Попова, тогдашнего командующего войсками 2-го Прибалтийского фронта, с тем, чтобы посоветоваться по ряду проблем, вставших тогда перед нами в Прибалтике. Он был, как обычно, исполнен оптимизма и уверенности в скорой блистательной победе над врагом. Помню, что Семен Константинович дал немало ценных советов обоим своим “подшефным” командующим генералам М. М. Попову и И. И. Масленникову. Запомнилось мне, как он, встретив меня отеческими объятиями, говорил:

– Рад, от всей души рад за тебя, Иван Христофорович… Молодежь должна сменять нас, стариков.

Когда я сказал этому “старику”, которому не исполнилось еще и 50 лет, что я всего на два года моложе его, он был искренне удивлен»[253].

Старик не старик, но, конечно, Семен Константинович вынужден был постепенно уступить место тем полководцам, чье дарование, в отличие от его собственного, раскрылось уже в ходе Великой Отечественной. Век кавалерии, принесший ему первый полководческий триумф, невозвратно ушел в прошлое, хотя богатый опыт маршала был востребован, как видим, и войной моторов.

С июня 1944 г. Тимошенко успешно координировал действия 2, 3 и 4-го Украинских фронтов при проведении операций на южном крыле советско-германского фронта. Именно здесь была осуществлена успешная Ясско-Кишиневская операция. Она стала подлинным образцом стремительного окружения противника и столь же быстрого его разгрома в условиях горно-лесистого театра военных действий. Это вынужден был признать и Сталин, после Харькова весьма сдержанно относившийся к Тимошенко. В октябре 1944 г. Семен Константинович одним из первых был удостоен высшего полководческого ордена «Победа».

К слову, наградами он не был обделен ни раньше, ни позднее. Маршал стал дважды Героем Советского Союза (21 марта 1940 г., 18 февраля 1965 г.) и имел, кроме ордена «Победа», пять орденов Ленина, орден Октябрьской Революции, пять орденов Красного Знамени, три ордена Суворова I степени. Еще в годы Гражданской войны удостоился почетного революционного оружия – шашки, а к 50-летию Советской армии – еще одной шашки с золотым изображением Государственного герба СССР. Награды – высокие, заслуженные. Но все-таки есть ощущение, что полководческий потенциал Тимошенко в годы войны так и не был использован сполна.

В мирные годы Семен Константинович командовал войсками ряда военных округов – Барановичского, Южно-Уральского, Белорусского (дважды). С апреля 1960 г. и по день кончины в марте 1970 г. состоял в группе генеральных инспекторов Министерства обороны.

За годы войны Москва 36 раз салютовала войскам, которыми командовал Федор Иванович Толбухин, в честь одержанных ими побед. 19 октября 1949 г. такой салют прозвучал вновь, но был он траурным: страна и армия прощались с безвременно скончавшимся полководцем. После войны это была первая и столь ощутимая потеря в маршальском корпусе Советских Вооруженных сил.

Толбухин в самом деле проявил себя выдающимся военачальником. Один лишь перечень операций, победоносно проведенных им, чего стоит: Донбасская, Мелитопольская, Никопольско-Криворожская, Крымская, Ясско-Кишиневская, Белградская, Будапештская, Балатонская, Венская. Даже за этим скупым перечнем, буквально пунктиром обозначающим богатый боевой путь Федора Ивановича в годы Великой Отечественной войны, встает постоянный и неуклонный рост его полководческого дарования, все более масштабные задачи, которые Ставка доверяла ему выполнять. А ведь все могло сложиться иначе…

В начале 1942 г. генерал-майор Толбухин исполнял обязанности начальника штаба Крымского фронта. Некомпетентный в военном деле, но крайне амбициозный представитель Ставки ВГК армейский комиссар 1-го ранга Л. З. Мехлис попросил Сталина удалить генерала с фронта. Верховный не только прислушался к мнению своего давнего приспешника и снял Федора Ивановича с должности, но и отказал военному совету фронта в просьбе оставить его на Крымском фронте. Мехлис горячо откликнулся на эту весть: «Я считаю, что Толбухина не следует здесь оставлять, и целиком согласен с мнением товарища Сталина». В тот же день по телеграфу он обратился к начальнику Генштаба маршалу Б. М. Шапошникову с просьбой проследить, «чтобы Толбухин вновь не устроился в ЗакВО (Закавказский военный округ. – Ю.Р.), ибо там собираются опять гнилые и никчемные работники, снимаемые здесь с работы»[254]. Обидная и насквозь лживая характеристика. Ни один день службы Толбухина не давал для нее оснований. Очень здорово, что вскоре военачальнику удалось своими делами блестяще ее опровергнуть.

Федор Иванович родился в д. Андроники Ярославской области в крестьянской семье. Окончил трехклассную церковно-приходскую школу, сдал экстерном за 6 классов коммерческого училища. Призванный в армию, учился в школе шоферов и мотоциклистов и некоторое время в период Первой мировой войны служил рядовым мотоциклистом. После окончания школы прапорщиков стал командиром роты, а затем и батальона (август 1915 г. – декабрь 1917 г.).

В Красную армию Толбухин вступил в августе 1918 г. Около 20 лет трудился в штабах, пройдя путь от младшего помощника начальника штаба дивизии по оперативной работе до начальника штаба корпуса. В течение этого времени он дважды учился на Курсах усовершенствования высшего комсостава при Военной академии им М. В. Фрунзе, а в 1934 г. окончил оперативный факультет этой же академии.

В сентябре 1937 г. Федора Ивановича впервые назначили на командную должность, доверив ему стрелковую дивизию, но уже в июле 1938 г. вновь вернули на штабную работу. В аттестации, сопровождавшей его назначение на пост начальника штаба Закавказского военного округа, говорилось: «Любит и знает штабную работу. Обладает достаточными навыками в организации и методике оперативно-тактической подготовки. Решения настойчиво проводит в жизнь. В дальнейшей работе т. Толбухину необходимо обратить внимание на усиление контроля в работе и проявление большей инициативы».

Начав Великую Отечественную войну в указанной должности, Толбухин в августе 1941 г. стал начальником штаба Кавказского фронта, переименованного в январе 1942 г. в Крымский, где и попал под горячую руку Мехлиса. К счастью, возможную опалу генерал отвел умелыми действиями в Сталинградской битве. Пробыв около трех месяцев заместителем командующего Сталинградским военным округом, он затем добился самостоятельного участка, став командующим 57-й армией Сталинградского фронта, которая обороняла южные подступы к Сталинграду.

Учитывая, что вверенные ему войска сошлись в схватке с 4-й немецкой танковой армией, Толбухин первоочередное внимание уделил противотанковой устойчивости. Несмотря на острый недостаток сил и средств, Федор Иванович создавал в глубине сильные резервы, оснащенные противотанковыми средствами, с тем, чтобы не позволить немцам осуществить прорывы. В результате замыслы врага овладеть Сталинградом ударом с юга были сорваны. А с началом общего контрнаступления 57-я армия успешно выполнила задачи по окружению, расчленению и уничтожению группировки противника.

В марте 1943 г. Толбухин был назначен командующим войсками Южного (впоследствии 4-го Украинского) фронта. Его возвышение как полководца отразилось и в росте в воинском звании. Всего за один 1943 год генерал-майор Толбухин стал генералом армии.

За этим ростом стоял огромный труд. Первый опыт командования на уровне фронта Федор Иванович получил при подготовке и проведении в июле 1943 г. Миусской наступательной операции. Требовалось сковать войска группы армий «Юг» и не допустить переброски резервов в район Курского выступа, где происходили решающие сражения. При благоприятной обстановке ставилась задача во взаимодействии с Юго-Западным фронтом разгромить донбасскую группировку. Хотя основная задача была успешно решена: напор противника на курском направлении удалось ослабить, большого удовлетворения командующий не испытывал. Дело в том, что захваченный в первый же день наступления плацдарм на западном берегу Миуса удержать все же не удалось: гитлеровское командование сумело быстро перебросить из-под Харькова крупные силы. Толбухин постарался сам извлечь урок из случившегося и побудил к этому подчиненных, обратив особое внимание на повышение эффективности разведки и надежности огневого поражения противника.

Правильно сделанные выводы сказались уже при осуществлении в августе 1943 г. Донбасской наступательной операции. Умелое маневрирование силами и средствами, постоянное навязывание своей воли командованию вновь сформированной 6-й немецкой армии (армия предыдущего формирования, как известно, была окружена и разгромлена под Сталинградом), нанесение неожиданных для противника ударов позволили отогнать врага к реке Молочной и освободить Донецк.

Чтобы не дать противнику закрепиться на Молочной, Толбухин по требованию Ставки 26 сентября начал Мелитопольскую операцию. Наступление шло очень трудно: войска устали, недоставало материальных средств, подготовка операции по необходимости была проведена в спешке. Но ведь шел уже 1943 год, наши военачальники накопили большой опыт наступления в различных, в том числе неблагоприятных условиях.

Толбухин не стал упорствовать в первоначальном замысле и прорывать вражескую оборону севернее Мелитополя. Получив от разведки данные, что немцы снимают части с участка южнее Мелитополя и перебрасывают их на север, он принял решение перенести главный удар туда, где немецкая оборона оказалась ослабленной. Быстро произвели скрытную перегруппировку войск. Прорыв поручили возглавить начальнику штаба фронта генералу С. С. Бирюзову. Танковые и стрелковые части успешно прорвали оборону врага, после чего в прорыв был введен кавалерийский корпус. Уже на следующий день, 10 октября, передовые части Южного фронта вышли к южной окраине Мелитополя. После напряженных боев 23 октября город был взят. А фронт Толбухина вскоре вышел к Крыму и с ходу захватил плацдарм на южном берегу Сиваша.

Замысел Крымской операции предусматривал нанесение главного удара войсками 4-го Украинского фронта с севера и Отдельной Приморской армией с востока по сходящимся направлениям на Севастополь с тем, чтобы рассечь группировку противника в Крыму и уничтожить ее. Но как спланировать наступление фронта? Где нанести главный удар? Как быстрее и с меньшими потерями решить задачу, учитывая, что противник находился на полуострове более двух лет и подготовил прочную оборону? Эти вопросы встали перед командованием фронта.

То, что на них удалось дать исчерпывающий ответ, показала Крымская операция, начавшаяся 8 апреля 1944 г. и ставшая одной из наиболее выдающихся в полководческой судьбе Толбухина. Наступление 51-й армии с сивашского плацдарма оказалось неожиданным для врага, ожидавшего основной удар со стороны Перекопа. В течение двух суток оборона противника была прорвана, и соединения 51-й армии вышли во фланг его перекопской группировки. Тем временем 2-я гвардейская армия взяла Армянск. Командующий фронтом ввел в сражение 19-й танковый корпус, находившийся во втором эшелоне, и овладел Джанкоем. Поскольку с Керченского полуострова успешно наступала Отдельная Приморская армия генерала А. И. Еременко, то гитлеровское командование под угрозой окружения начало отвод войск. Для срыва организованного отхода противника и овладения с ходу Симферополем, а затем и Севастополем Толбухин создал мощную подвижную группу в составе 19-го танкового корпуса и стрелковой дивизии, посаженной на автотранспорт. Группировка врага была разгромлена, и Крым к 12 мая полностью освобожден.

В мае 1944 г. Толбухин встал во главе 3-го Украинского фронта. Вверенные ему войска во взаимодействии с войсками 2-го Украинского фронта и Дунайской военной флотилией осуществили Ясско-Кишиневскую наступательную операцию. Многие военные историки считают эту операцию наиболее яркой страницей полководческой деятельности Федора Ивановича.

По плану, разработанному Генштабом, предполагалось нанесение войсками 3-го Украинского фронта главного удара на кишиневском направлении. Но командующий фронтом, используя совет начальника штаба фронта генерала Бирюзова и исходя из того, что противник ждет удара именно на этом направлении, решил ударить с кицканского плацдарма на Днестре. Он был крайне неудобен для действий войск, но зато при тщательной маскировке обеспечивал внезапность удара. Решением Толбухина на кишиневском направлении было весьма убедительно организовано ложное сосредоточение войск. По оценке генерала армии М. А. Гареева, предпринятая здесь оперативная маскировка была наиболее масштабной за все военное время. Имитировалось сосредоточение стрелкового и механизированного корпусов и артиллерийской дивизии. В этих целях часть резервных войск выходила в ложный район сосредоточения, а затем под покровом темноты скрытно покидала его. Районы имитации реально прикрывались истребительной авиацией и зенитной артиллерией. Было выставлено большое количество макетов боевой техники. Проводилось много других мероприятий для сокрытия истинных намерений и имитации ложных.

Цель оперативной маскировки была достигнута, и расчет полководца полностью оправдался. Командующий группой армий «Южная Украина» генерал-полковник Фриснер, будучи убежденным, что главный удар будет нанесен на кишиневском направлении, держал здесь свои основные резервы даже после начала наступления советских войск с кицканского плацдарма.

В результате была окружена и разгромлена крупная группировка германских и румынских войск. Дал очередную трещину фашистский блок: Румыния, бывший союзник, объявила войну Германии. Открылся путь Красной армии на Балканы.

После успешного завершения Ясско-Кишиневской операции и выхода войск фронта на болгарскую границу командованием был разработан план Болгарской операции, который Ставка Верховного главнокомандования утвердила 5 сентября 1944 г. Впереди лежала земля братского народа, попавшего под власть монархистов фашистского толка. Но можно ли было забыть вековые связи болгар с русским народом, глубокие традиции совместной борьбы за свободу?! Поэтому Толбухин лелеял большую надежду на то, что при переходе границы сопротивления частям Красной армии не будет. Исходя из этого, было решено при наступлении отказаться от артиллерийской и авиационной подготовки и от каждого стрелкового корпуса первого эшелона выдвинуть передовые подвижные отряды.

8 сентября войска фронта перешли румыно-болгарскую границу. Одновременно радио начало передавать обращение советского военачальника: «Болгары! Красная армия не имеет намерений воевать с болгарским народом и его армией, так как она считает болгарский народ братским народом. У Красной армии одна задача – разбить немцев и ускорить срок наступления всеобщего мира».

На следующий день, подстегнутое наступлением советских войск, началось народное восстание, и власть перешла в руки комитетов Отечественного фронта Болгарии. Надежды нашего командования на то, что болгары не станут воевать за интересы Германии, оправдались. Всего за 10 дней и по существу без боев немецко-фашистские захватчики были изгнаны с территории страны.

Наградой Толбухину за мастерское осуществление Ясско-Кишиневской операции, а также освобождение Болгарии стали погоны Маршала Советского Союза (указ от 12 сентября 1944 г.).

Справедливо подмечено, что полководческий почерк вырабатывается не одним днем. И в стиле командующего фронтом нет-нет, да промелькнет то, что отличало его в бытность еще командиром взвода. В 1928 г., когда Федор Иванович был начальником штаба стрелковой дивизии, в его аттестации появилось следующее замечание: «По характеру склонен к осторожным действиям, а не смело-рискованным операциям». В ноябре 1942 г. похожую оценку Толбухину дал командующий Сталинградским фронтом А. И. Еременко: «…Но несколько переоценивает врага и преувеличивает его силы».

Время показало, что оба начальника в своих оценках оказались не правы. За излишнюю опасливость и нерешительность они приняли необходимую осторожность Толбухина, расчетливость и стремление до мелочей предвидеть ход действий противника. Такая его позиция блестяще оправдалась в Белградской наступательной операции, которую войска 3-го Украинского фронта осуществили с 28 сентября по 20 октября 1944 г. совместно с Народно-освободительной армией Югославии (НОАЮ) и войсками Отечественного фронта Болгарии. Планом операции предусматривалось совместными усилиями советских и югославских войск на нишском и скопьенском направлениях разгромить вражескую армейскую группу «Сербия», освободить Сербию, включая Белград, и обеспечить благоприятные условия для наступления на будапештском направлении. Характер и ход боевых действий во многом предопределялись горным характером местности. Особое значение приобретала способность к маневру на окружение и уничтожение врага. Кроме того, войскам фронта впервые приходилось столь тесно взаимодействовать с армиями других стран.

В этих сложных условиях Толбухин оказался на высоте положения. 28 сентября вверенные ему войска внезапным ударом прорвали укрепления противника и, преодолев Восточно-Сербские горы, вышли к реке Мораве. Операция развертывалась на широком фронте, на самостоятельных направлениях, разобщенных большими расстояниями и связанных между собой лишь общим оперативным замыслом. Тем не менее маршал руководил войсками спокойно, уверенно. Ему не было никакой необходимости горячиться, «накачивать», подгонять подчиненных, ибо все было заранее тщательно спланировано и просчитано. А возникавшие по ходу операции коллизии разрешались тоже без особых эмоций.

Чтобы повысить темпы продвижения на Белград, командующий ввел в сражение 4-й гвардейский механизированный корпус. Танкисты сметали гитлеровские заслоны и, преодолевая горные хребты, форсируя водные преграды, неудержимо рвались вперед. В ходе операции были окружены и уничтожены сильные группировки врага юго-восточнее Белграда, в Крагуеваце, Неготине и в других районах. На советской броне вместе с бойцами Красной армии к своей столице двигались десантники из 1-го Пролетарского корпуса НОАЮ: такова была просьба главнокомандующего югославской армией И. Б. Тито. 20 октября столица Югославии была освобождена.

За Белградом должен был последовать Будапешт. В ноябре 1944 г. войска 3-го Украинского фронта форсировали Дунай и очистили территорию Венгрии между ним и озером Балатон. Отсюда для советских войск открывался выход в южные, насыщенные объектами военной промышленности районы Германии. Эта перспектива стала еще более очевидной, когда войска Толбухина нанесли удар вдоль западного берега Дуная на север и в конце декабря совместно с войсками 2-го Украинского фронта завершили полное окружение будапештской группировки. В этот-то момент – а уже наступил январь 1945 г. – немецко-фашистское командование и предприняло попытку контрнаступления, чтобы деблокировать окруженных.

На 31-й гвардейский стрелковый корпус навалилось пять танковых и три пехотные дивизии. Противник сумел обеспечить подавляющее преимущество: в живой силе в 5, в артиллерии – в 4,5, а в танках – даже в 17 раз. Бои шли кровопролитные. 18 января немцам удалось прорваться к Дунаю южнее Будапешта. Что следовало сделать: продолжать удерживать плацдарм или отойти на левый берег? Ставка ВГК предоставила командующему 3-м Украинским фронтом право самому принять решение.

Бывший командующий 17-й воздушной армией, входившей в состав фронта, маршал авиации В. А. Судец вспоминал, что пример стойкости и мужества показал сам командующий. Толбухин, имея рядом начальника штаба фронта генерал-лейтенанта С. П. Иванова и небольшую оперативную группу, отказался покинуть передовой командный пункт и перейти на левый берег Дуная, несмотря на то что противник находился всего в нескольких километрах, а КП обороняла лишь одна батарея 45-мм противотанковых пушек. В этой грозной обстановке командующий не желал ни на минуту терять управление войсками. Его не смогло поколебать даже разрешение Сталина на отвод войск.

«Уходить на левый берег Дуная в такой обстановке – смерти подобно для войск фронта», – заявил он. «Это было мудрое и единственно верное решение, – замечает Судец, – ибо отход на противоположный берег Дуная в условиях наступления противника грозил крупными потерями и лишил бы нас возможности быстро восстановить положение на участке вражеского прорыва»[255].

Полтора месяца, до середины февраля 1945 г., не прекращались напряженные бои. Немцам не удалось ни деблокировать гарнизон Будапешта, ни отбросить советские войска за Дунай. А 13 февраля венгерская столица была взята советскими войсками.

…Военные специалисты предсказывают наступление эпохи, в которой ведение боевых действий не будет сопровождаться жертвами. Возможно, и так, но вот XX век в полной мере подтвердил поговорку, что войн без жертв не бывает. Толбухин, однако, был не из тех полководцев, кто покорно воспринимал этот постулат. «Я длительное время работал с Федором Ивановичем Толбухиным, – подтверждает генерал-лейтенант Н. Е. Субботин, – он, как никто, берег личный состав армии – фронта, всегда стремился добыть победу малой кровью».

Такое стремление прослеживается в действиях маршала постоянно. Он прекрасно понимал чувства солдат и офицеров, шедших под вражеский огонь, когда война явно клонилась к завершению. Но последнего не мог не видеть и враг, бешено сопротивлявшийся в агонии. Так случилось, что именно фронту Толбухина пришлось выдержать одно из самых масштабных контрнаступлений, предпринятых гитлеровцами в финале войны. Стремясь во что бы то ни стало прикрыть подступы к Южной Германии, фашистское командование попыталось в марте 1945 г. в районе озера Балатон отбросить войска 3-го Украинского фронта за Дунай. Для этого было сосредоточено большое количество подвижных частей, давшее врагу более чем двойное превосходство в танках и штурмовых орудиях.

Приказ из Москвы был категоричен и требовал перехода в этих условиях к обороне. Выполняя его, Федор Иванович сумел правильно определить направление удара главных сил противника – в полосах обороны 4-й гвардейской и 26-й армий, где и сосредоточил свой резерв: два танковых, механизированный, кавалерийский корпуса и стрелковую дивизию. Войска и органы управления готовились к отражению массированных ударов авиации и танков. Ключевую роль здесь были призваны сыграть дежурные силы во всех звеньях от взвода до фронта включительно, готовые к немедленным действиям.

С первых же рассветных часов 6 марта 1945 г. сражение приобрело предельно ожесточенный характер. Бывало, что противник бросал в атаку одновременно до 350 танков и штурмовых орудий. Не имея в первой линии обороны ни танков, ни самоходных орудий, наши войска отвечали огнем артиллерии и ударами с воздуха. Толбухин чутко улавливал и пунктуально отслеживал динамику событий. Как только определилось направление главного удара противника, он приказал выдвинуть на заранее подготовленную оборону подвижные резервы. Сюда же с второстепенных направлений были переброшены артиллерийские части.

Военные историки отмечают наиболее характерную черту Балатонской оборонительной операции – резкую и частую смену обстановки. В течение всех девяти дней сражения противник пытался прорваться то на одном, то на другом направлении. Но везде его встречали мощные ответные удары. С 15 марта немцы прекратили атаки и под непрерывным давлением войск 3-го Украинского фронта стали поспешно отходить.

Вот когда пригодились 9-я и 4-я гвардейские армии, предусмотрительно сохраненные Толбухиным в резерве. Именно они, по замыслу Ставки, должны были сыграть роль ударной группировки в предстоящем наступлении на Вену. Начавшееся 16 марта, оно оказалось внезапным для противника. Маршал все время наращивал удар. На третий день операции к 9-й и 4-й гвардейским армиям присоединилась 6-я гвардейская танковая армия. Уже в первых числах апреля советские войска вышли к австрийской столице.

Желая сохранить Вену и ее исторические и культурные памятники, Федор Иванович обратился к населению города с призывом помогать советским воинам и не позволить фашистам разрушить город. Действия артиллерии и авиации были максимально щадящими. На седьмые сутки боев войска фронта полностью овладели Веной.

26 апреля 1945 г. «за умелое выполнение заданий Верховного главнокомандования по руководству боевыми операциями большого масштаба, в результате которых достигнуты выдающиеся успехи в деле разгрома немецко-фашистских войск» Толбухин был награжден орденом «Победа». В числе его наград, кроме того, два ордена Ленина, два ордена Суворова I степени, орден Кутузова I степени, три ордена Красного Знамени, орден Красной Звезды. Он также стал обладателем уникальной коллекции орденов тех стран, в освобождении которых ключевую роль сыграли вверенные ему войска, – Болгарии, Югославии, Венгрии. Посмертно, 7 мая 1965 г., Федор Иванович был удостоен звания Героя Советского Союза.

К сожалению, маршал прожил после войны лишь четыре года, уйдя из жизни всего пятидесятипятилетним. Занимая пост командующего войсками Закавказского военного округа, он мужественно противостоял натиску тяжелой болезни. «Никогда не забуду, – с чувством писал Василевский, – как Федор, лежа на больничной койке, буквально за несколько минут до своей кончины уверял, что завтра он выйдет на работу»…

Таких людей, как Михаил Николаевич, издавна именовали военной косточкой. По окончании Александровского училища произведенный в подпоручики лейб-гвардии Семеновского полка, он убыл на фронт. Воевал доблестно, за полгода удостоившись шести боевых орденов – Св. Анны II, III и IV степени, Св. Станислава II и III степени, Св. Владимира IV степени. В феврале 1915 г. Тухачевский попал в плен. Там он пробыл два с половиной года, пока не удалось бежать.

25-летний поручик, не поднимавшийся по служебной лестнице в старой армии выше командира роты, очень скоро получил в Советской России назначение сразу на должность командующего 1-й армией Восточного фронта. Протекцию «поручику-коммунисту», работавшему в военном отделе ВЦИК, составил первый глава Советского правительства В. И. Ленин.

Тухачевский с большим умением выходил из многих испытаний, которые ему уготовила фронтовая судьба. Так, едва приняв командование армией, он, выражаясь боксерским языком, вошел в клинч с командующим Восточным фронтом М. А. Муравьевым, оказавшимся участником антисоветского заговора. «Я остался арестованный в одном из вагонов команды броневиков, окруженный часовыми и немногими красноармейцами, – вспоминал позднее Михаил Николаевич. – Когда среди них улеглось первое возбуждение, я начал агитацию против Муравьева. Через несколько часов… команда бронедивизиона решила арестовать Муравьева… Я был освобожден часовыми, которые меня охраняли»[256].

1-я армия под его командованием отличилась в боях за Симбирск, Сызрань, Самару. Удачливого командарма в январе 1919 г. перебросили на Южный фронт, где он вступил в командование 8-й армией. С апреля 1919-го Тухачевский вновь оказывается на Восточном фронте. Его 6-я армия успешно участвовала в Златоустовской, Челябинской и других операциях по освобождению Урала и Сибири от войск адмирала Колчака.

После этого он был назначен командующим Кавказским фронтом. И тут ему сопутствовал успех в боях против Деникина. Фронт захватил много пленных и большие трофеи, освободил важные для республики нефтедобывающие и сельскохозяйственные районы.

Надо заметить, что неумеренное честолюбие, с юнкерских времен отличавшее Тухачевского, не изменило ему и в новых условиях. С вышестоящим командованием он умел ладить далеко не всегда. Конфликты возникали у него с командующими Южным фронтом В. М. Гиттисом и Восточным – сначала с А. А. Самойло, а затем с В. А. Ольдерогге. Однако нелады в личных взаимоотношениях не мешали высшим руководителям по достоинству оценивать профессиональные качества Тухачевского.

Когда весной 1919 г. на Восточном фронте между командующим 5-й армией и комфронтом Самойло возник крупный конфликт по вопросам планирования и руководства операциями, тогдашний главком И. И. Вацетис приказал отстранить Михаила Николаевича от командования армией. Но за командарма вступился Самойло. «Решение о смещении Тухачевского несомненно отразится на успехе операции, – телеграфировал он в Полевой штаб РВСР. – Он все же лучший из командармов. Я считал бы возможным вполне для пользы дела ограничиться моей телеграммой»[257].

Добавим еще, что именно главнокомандующий всеми Вооруженными силами республики С. С. Каменев, некогда иронизировавший над бывшим «поручиком-командармом», рекомендовал его на должность командующего войсками Западного фронта.

22 мая 1920 г. заместитель председателя РВС Республики Э. М. Склянский, главком Каменев и член РВС Д. И. Курский подписали приказ, в котором говорилось: «Командующий Западным фронтом М. Н. Тухачевский, вступив в ряды Красной армии и обладая природными военными способностями, продолжал непрерывно расширять свои теоретические познания в военном деле… М. Н. Тухачевский искусно проводил задуманные операции и отлично руководил войсками как в составе армии, так и командуя армиями фронтов Республики, и дал Советской республике блестящие победы над ее врагами на Восточном и Кавказском фронтах.

Оценивая вышеизложенную военную деятельность командующего Западным фронтом М. Н. Тухачевского, Революционный Военный Совет Республики переводит М. Н. Тухачевского в Генеральный штаб».

Полководец знал не только победы. Отступлением войск Западного фронта прямо из-под стен Варшавы ознаменовалась для него советско-польская война 1920 г. Тухачевский вступил в командование фронтом 29 апреля 1920 г. и всего через полмесяца был вынужден вести войска в неподготовленное наступление, чтобы отвлечь на себя силы поляков, под ударами которых соседний Юго-Западный фронт отступал. Собственная наступательная операция завершилась неудачей, но она дала командованию соседей необходимую передышку, чтобы привести войска в порядок и перейти в успешное контрнаступление.

17 июля 1920 г. правительство дало главкому Каменеву указание решительно и непрерывно развивать наступление войск Юго-Западного и Западного фронтов. 23 июля Каменев уточнил задачу: Западному фронту – энергично продвигаться в общем направлении на Варшаву, дабы нанести противнику окончательное поражение (Варшавская операция), Юго-Западному – к 4 августа овладеть районом Ковель, Владимир-Волынский, нанести решительное поражение 6-й польской армии и так называемой Украинской народной армии, оттеснив их к границам Румынии (Львовская операция).

Казалось: еще один нажим, еще один удар – и польская армия запросит пощады. Однако при подготовке и проведении Варшавской операции со стороны командования фронтом, в первую очередь Тухачевского, был допущен значительный просчет, заключавшийся в переоценке своих сил и недооценке сил противника. Неблагоприятную роль сыграла необъективная информация Польского бюро ЦК РКП(б) и Временного революционного комитета Польши (Польревкома) о положении в стране. 6 августа Ф. Э. Дзержинский, член Польревкома, сообщал В. И. Ленину, что польская армия разваливается, наблюдается массовое дезертирство.

На самом деле сопротивление польской армии резко возросло, большинство населения было настроено враждебно к наступавшим красным частям. Польское командование сумело перегруппировать силы и осуществить успешное контрнаступление. В результате войска Западного фронта потерпели поражение и к исходу 25 августа отошли на восток, на рубеж восточнее Брест-Литовска.

Неудачный исход наступления на Варшаву во многом был предрешен и несвоевременной передачей Западному фронту 1-й конной и 12-й армий из состава Юго-Западного фронта. Вначале противоречивые команды отдало Главное командование Красной армии, затем передаче Конной армии Буденного воспротивился член РВС Сталин. Именно в этом Тухачевский видел одну из главных причин неудачи. Но и в действиях самого командующего Западным фронтом военные историки отмечают большую долю авантюризма. Он не мог не понимать, что оторвавшиеся от своих тылов наступающие части рано или поздно выдохнутся и обессилят, а подать им своевременную помощь будет невозможно.

С мая 1921 г. Тухачевский – командующий войсками Тамбовской губернии. Под его командованием осуществлялись жестокие карательные акции в отношении тамбовских крестьян – участников антоновского мятежа летом 1921 г. 12 июня им лично был отдан секретный приказ о применении химического оружия для очистки тамбовских лесов от остатков повстанческих формирований. В практику борьбы с антоновщиной, поддерживаемой местным населением, было введено взятие заложников. Если в заранее объявленный срок крестьяне не выдавали повстанцев, заложников расстреливали. Если население оставляло деревню до прихода красноармейской части, Тухачевский приказывал жечь избы.

«Для внушения… уважения к силе советской власти и Красной армии, – указывал он в собственноручно составленной инструкции, – необходимо провести следующие меры: 1) никогда не делать невыполнимых угроз; 2) раз сделанные угрозы неуклонно до жестокости проводить в жизнь до конца; 3) переселять в отдаленные края РСФСР семьи несдающихся бандитов; 4) имущество этих семейств конфисковывать и распределять между советски настроенными крестьянами – это внесет расслоение в крестьянство, и на это может опереться советская власть»[258]. То есть: разделяй и властвуй – старый, как мир, принцип, которым отнюдь не брезговала и советская власть.

В 1925 г. Михаил Николаевич стал одним из основных руководителей Красной армии, заняв пост начальника Штаба РККА. Будучи глубоко убежденным в том, что в современной войне победа немыслима без высокой технической оснащенности войск, он методично внедрял эту мысль в сознание руководства страны. Делать это было весьма сложно, учитывая, что «повод» армии крепко взяли в свои руки бывшие первоконники во главе с Ворошиловым.

Из-за конфликта с наркомом Тухачевский вынужден был оставить пост начальника Штаба РККА и с мая 1928 г. стал командующим войсками Ленинградского военного округа. Но и там военачальник продолжал борьбу за всемерную моторизацию и механизацию вооруженных сил. Он, в частности, доказывал, что успешное осуществление первой пятилетки позволит перейти к формированию количественно и качественно новых Вооруженных сил, в которых приоритет получат новые рода войск – авиация, механизированные и воздушно-десантные войска. Не получив поддержки наркома, Тухачевский сумел в личной беседе со Сталиным увлечь его своими планами и в 1931 г. получил назначение на пост заместителя наркома обороны и начальника вооружения РККА.

Пристальное внимание он уделял прогнозированию характера будущей войны, разработке военной доктрины государства. Вместе с другими учеными внес большой вклад в теорию глубокой операции и боя – одного из наибольших достижений советской военной мысли межвоенного периода. Его руке принадлежат более 120 работ по различным проблемам стратегии, оперативного искусства, тактики, обучения и воспитания войск, военной истории.

Уместно сослаться на впечатление, вынесенное Г. К. Жуковым в начале 30-х годов в его бытность помощником инспектора кавалерии РККА: «…На посту первого заместителя наркома обороны Михаил Николаевич Тухачевский вел большую организаторскую, творческую и научную работу, и все мы чувствовали, что главную руководящую роль в Наркомате обороны играет он. При встречах с ним меня пленяла его разносторонняя осведомленность в вопросах военной науки. Умный, широко образованный профессиональный военный, он великолепно разбирался как в области тактики, так и в стратегических вопросах. М. Н. Тухачевский хорошо понимал роль различных видов наших вооруженных сил в современных войнах и умел творчески подойти к любой проблеме». «В М. Н. Тухачевском, – добавлял Жуков, – чувствовался гигант военной мысли, звезда первой величины в плеяде выдающихся военачальников Красной армии»[259].

Тухачевский много занимался оснащением войск современным оружием. Еще и сегодня подчас звучат отголоски обвинений 30-х годов, будто он в этой роли только «вредил». Определенные просчеты в военно-технической области у него были. Но нельзя забывать, что именно в его бытность начальником вооружений РККА конструктором М. И. Кошкиным создана знаменитая тридцатьчетверка (Т-34) – лучший средний танк Второй мировой войны. Тухачевский поддержал инженера П. К. Ощепкова – изобретателя установки для радиообнаружения самолетов. При нем началась разработка системы дозаправки самолетов в воздухе, что было огромным «заглядом» в будущее. Научная общественность подобные усилия оценивала по достоинству: в ноябре 1936 г. в Военно-воздушной академии РККА им. Н. Е. Жуковского была учреждена премия имени Тухачевского «за выдающуюся научно-исследовательскую работу в любой области техники, дающую решение новых научно-технических проблем».

Служебное положение Михаила Николаевича было закреплено присвоением ему 20 ноября 1935 г. в числе первых пяти военачальников РККА высшего воинского звания «Маршал Советского Союза». К наградам старой армии прибавились ордена Ленина и Красного Знамени, почетное революционное оружие.

К сожалению, усилия Тухачевского по созданию в СССР современной армии оборвались в одночасье. 10 мая 1937 г. Сталин инициировал следующее постановление Политбюро ЦК ВКП(б): «Утвердить: …8. Командующим Приволжским военным округом – Маршала Советского Союза товарища Тухачевского М. Н. с освобождением его от обязанностей заместителя наркома обороны»[260].

В недрах НКВД разрабатывалась одна из самых гнусных в современной истории провокаций. В августе 1936 г. были арестованы заместитель командующего войсками Ленинградского военного округа В. М. Примаков и военный атташе при полпредстве СССР в Великобритании В. К. Путна, у которых следователи сумели выбить показания о том, что в высших военных кругах созрел заговор во главе с Тухачевским, якобы связанным с Л. Д. Троцким.

Показания относительно вражеской деятельности Тухачевского, а также командующего войсками Белорусского военного округа И. П. Уборевича, начальника Военной академии им. М. В. Фрунзе А. И. Корка, председателя Осоавиахима Р. П. Эйдемана и других крупных военачальников были получены в двадцатых числах апреля 1937 г. также от некоторых других арестованных военнослужащих. Правда, они носили общий характер и противоречили друг другу, но следователей это не смутило. По указанию Сталина начались аресты. 22 мая арестовали и Тухачевского.

Участие в заговоре он отрицал. Но цена его признаний была для инициаторов «дела» слишком высока, чтобы долго ждать. Во главе следствия встал сам нарком Ежов. К маршалу были применены меры не только психологического давления. Его жестоко били, что подтверждается следами крови, обнаруженными на листах судебного дела Тухачевского и идентифицированными в 1956 г. Центральной судебно-медицинской лабораторией Министерства обороны.

От подвергавшегося сильным побоям подследственного были получены признательные показания. Для осуждения маршала их оказалось достаточно, хотя никакими другими доказательствами вменяемой ему измены следствие не располагало.

С судом затягивать не стали. Дело рассматривал чрезвычайный орган – Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР в составе председателя Военной коллегии В. В. Ульриха, заместителя наркома обороны Я. И. Алксниса, начальника Генерального штаба Б. М. Шапошникова, командующих военными округами: Московским – С. М. Буденного, Белорусским – И. П. Белова, Ленинградским – П. Е. Дыбенко, Северо-Кавказским – Н. Д. Каширина, а также командующего Особой Краснознаменной Дальневосточной армией В. К. Блюхера. Одни легендарные герои судили других легендарных, так и не поняв всего коварного сталинского замысла. Вождь повязывал новоявленных «судей» кровью боевых друзей, чтобы, породив в народе глубокое подозрение к высшим военным, через непродолжительное время с еще большей легкостью послать их самих на эшафот. Из восьми членов присутствия 1937 год пережили лишь трое.

Дело по обвинению М. Н. Тухачевского, И. Э. Якира, А. И. Корка, И. П. Уборевича, Р. П. Эйдемана, Б. М. Фельдмана, В. М. Примакова и В. К. Путны рассматривалось в течение всего одного дня 11 июня 1937 г., при этом заседание носило закрытый характер. О том, что Тухачевского все же не удалось окончательно сломить, против своего желания поведал один из судей – маршал Буденный. В своей докладной Сталину 26 июня 1937 г. он писал: «Тухачевский с самого начала процесса суда при чтении обвинительного заключения и при показании всех других подсудимых качал головой, подчеркивая тем самым, что, дескать, и суд, и следствие, и все, что записано в обвинительном заключении, – все это не совсем правда, не соответствует действительности. Иными словами, становился в позу непонятого и незаслуженно обиженного человека»[261].

Расстрельный приговор был оглашен в 23 часа 35 минут 11 июня 1937 г., а привели его в исполнение уже на следующий день.

Когда над страной разразилась июньская гроза сорок первого года, многие почувствовали, как не хватает во главе наших войск павших в годы сталинских репрессий. Ведь не будем забывать: Тухачевский был всего на три года старше Жукова или Рокоссовского, но насколько опытнее.

В этой связи очень высоко оценивал Михаила Николаевича маршал Жуков (характерно, что цензура вплоть до начала 90-х годов не позволяла приводить эту оценку): «Вспоминая в первые дни Великой Отечественной войны М. Н. Тухачевского, мы всегда отдавали должное его умственной прозорливости и ограниченности тех, кто не видел дальше своего носа, вследствие чего наше руководство не сумело своевременно создать мощные бронетанковые войска и создавало их уже в процессе войны»[262].

Более критично отзывался о полководце маршал И. С. Конев. Беседуя с писателем К. М. Симоновым, он говорил, что Тухачевский – человек даровитый, сильный, волевой, теоретически хорошо подкованный. К его недостаткам Конев относил «известный налет авантюризма, который проявился еще в польской кампании, в сражении под Варшавой». Тем не менее Иван Степанович видел Тухачевского на одном из высших командных постов во время Великой Отечественной войны, в отличие от Блюхера, Якира, Егорова, а уже тем более Белова или Дыбенко[263].

Естественно, это лишь предположения. В реальности же неизвестно даже место захоронения Тухачевского и его товарищей по несчастью. Да и их реабилитация Военной коллегией Верховного суда СССР стала возможной только в январе 1957 г.

В апреле 1976 г. ушел из жизни министр обороны СССР маршал А. А. Гречко. Обычного в таких случаях поиска сменщика, перебора кандидатур не последовало. Судя по протоколу заседания Политбюро ЦК КПСС, где решался вопрос, генеральный секретарь ЦК Л. И. Брежнев принял однозначное решение иметь на этом ключевом посту своего ближайшего соратника – члена Политбюро, секретаря ЦК по оборонным вопросам Д. Ф. Устинова. Мнение лидера партии, как давно утвердилось в КПСС, было законом. Нового министра обороны тут же оделили воинским званием генерал армии, а 30 июля того же 1976 г. он стал Маршалом Советского Союза.

Леонид Ильич был щедр, поскольку на том же заседании Политбюро он уже сам получил высшее воинское звание. И с предложением об этом на Политбюро выступил как раз Устинов. В народе по такому случаю говорят: рука руку моет. Но не все так просто.

Дмитрий Федорович вырос из рабочих. Прежде чем окончить в 1934 г. Ленинградский военно-механический институт (который сегодня носит его имя), он успел потрудиться слесарем, а затем машинистом дизеля на Иваново-Вознесенской текстильной фабрике. Получив диплом о высшем образовании, был назначен в Ленинградский артиллерийский научно-исследовательский морской институт на должность инженера-конструктора. Здесь Дмитрию Федоровичу посчастливилось пройти школу известнейшего кораблестроителя академика А. Н. Крылова, который помог молодому инженеру в соединении трех составляющих – фундаментальных научных исследований, опытно-конструкторских работ и производства – увидеть самый надежный путь к обеспечению технологического превосходства и в народном хозяйстве, и в обороне.

Летом 1937 г. Устинов получил назначение в конструкторское бюро завода «Большевик» (бывший Обуховский сталелитейный), где участвовал в проектировании новых образцов корабельного вооружения. С опытными кадрами на заводе, как и повсеместно, было туго: репрессии свое дело сделали. Так что молодой инженер уже в 1938 г. возглавил коллектив «Большевика». За дело взялся так круто, что за один год вывел его в передовые предприятия. И завод, и его директор в феврале 1939 г. удостоились одинаковой награды – ордена Ленина.

8 июня 1941 г. Дмитрия Федоровича вызвали в Москву, в ЦК ВКП(б). Секретарь ЦК Г. М. Маленков сообщил о намерении назначить Устинова наркомом вооружения. «Откровенно говоря, я ожидал чего угодно, но только не этого, – вспоминал Дмитрий Федорович. – Какое-то мгновение собирался с мыслями:

– Спасибо за доверие. Но сумею ли его оправдать? Одно дело – завод, а тут наркомат – десятки заводов.

– Хорошо. Подумайте… Потом вызовем, и вы сообщите свое решение»[264].

Подумать, действительно, было о чем. В воздухе явственна предвоенная гроза, а тут наркомат, который отвечает за конструирование, испытания и производство полевой, морской, противотанковой и зенитной артиллерии, пулеметно-пушечного вооружения для авиации и танков, стрелкового оружия всех систем и боеприпасов к нему, оптических приборов. Производственного опыта для такого дела маловато, да и жизненного тоже, ведь возраст всего – 32 года от роду. Может, Устинов и отказался бы, но мосты были сожжены: на следующее утро, просматривая «Правду», он увидел текст указа Президиума Верховного Совета СССР о назначении народным комиссаром вооружения СССР.

Через 12 дней разразилась гроза 41 года. Сразу встал вопрос об эвакуации оборонных предприятий на восток. Всего за неделю Устинов с подчиненным аппаратом подготовил и представил правительству мобилизационный план на III квартал. В общей сложности за первые полгода войны на восток – в Поволжье, на Урал, в Западную и Восточную Сибирь, в Казахстан и Среднюю Азию – было переброшено более 1360 крупных предприятий, десятки тысяч единиц оборудования. Одновременно перемещались миллионы людей. Наркома выручали молодость и здоровье, иначе трудно было бы выдержать нечеловеческое напряжение. Он постоянно находился на предприятиях, оказывая всю возможную помощь в развертывании производства на новой базе.

Зачастую оборудование и станки разгружались в буквальном смысле в чистом поле. Быстро сооружался фундамент, подводились коммуникации, и, вопреки всем немыслимым трудностям, невзгодам и лишениям, через месяц-полтора заводы начинали давать продукцию. И все же падение производства было неизбежным. Устинов и его сотрудники четко просчитали процент уменьшения выпуска вооружения, сумели выдержать эти параметры и не допустить обвального сокращения. Уже в декабре падение было приостановлено. С начала же 1942 г. наметился общий рост производства, темпы которого не снижались затем всю войну. Такая четкость и организованность давали возможность ГКО реально планировать обеспечение вооружением соединений и частей Красной армии и проводить операции на фронте без риска остаться на «голодном пайке» из-за незапланированного сокращения выпуска боевой техники и вооружения.

Но не только эвакуация военных заводов заставляла Наркомат вооружения работать со сверхнапряжением. Дело в том, что многие так необходимые в войсках образцы вооружения в 1941 г. просто не выпускались.

В первую очередь это относится к средствам борьбы с танками. По настоянию начальника Главного артиллерийского управления маршала Кулика противотанковые пушки были сняты с производства вместе с полковыми и дивизионными орудиями под предлогом замены их более совершенными. Но началась война, а замены им так и не было. Маршал возражал также против производства автоматов, минометов, противотанковых ружей. Выпуск этого вооружения с большим трудом пришлось налаживать уже в ходе войны.

В целом в 1941–1945 гг. предприятия Наркомата вооружения СССР по сравнению с германской промышленностью произвели больше: орудий в 1,5 раза, минометов – в 5 раз, стрелкового оружия – в 22 раза. Красная армия была оснащена лучшей в мире полевой и танковой артиллерией. Наши танковые пушки превосходили соответствующее вооружение противника как по калибру, так и по дульной энергии, а самоходная артиллерия хотя и несколько уступала по калибру, но зато отечественные САУ в отличие от вражеских были закрытыми и хорошо бронированными.

За производство вооружения для армии и флота Дмитрий Федорович отвечал на протяжении многих лет и после войны, будучи до 1957 г. министром оборонной промышленности. По приказу министра обороны он числился состоящим на действительной военной службе в звании «генерал-полковник». Да и вся его последующая деятельность была связана с оборонным комплексом: в 1957–1963 гг. Устинов – заместитель, а в 1963–1965 гг. – первый заместитель председателя Совета министров СССР, председатель Высшего совета народного хозяйства СССР. Потом более 10 лет он отвечал за тот же участок работы на посту секретаря ЦК КПСС. Это – единственный государственный деятель, который занимал ключевые посты в оборонном комплексе страны при И. В. Сталине, Н. С. Хрущеве, Л. И. Брежневе, Ю. В. Андропове и К. У. Черненко. Его по праву называют творцом оборонно-промышленного комплекса Советского Союза, что нашло отражение в по-своему уникальной коллекции государственных наград, состоящей из «Золотой Звезды» Героя Советского Союза (27 октября 1978 г.), двух звезд Героя Социалистического Труда (3 июня 1942 г., 17 июня 1961 г.), одиннадцати (!) орденов Ленина, орденов Суворова I степени и Кутузова I степени.

Устинову принадлежит исключительная роль в создании принципиально нового вида стратегических вооружений – баллистических ракет. Когда 13 мая 1946 г. Совет министров СССР принял постановление о создании Специального комитета по реактивной технике при правительстве во главе с Г. М. Маленковым, Дмитрий Федорович был назначен заместителем председателя. На Спецкомитет возлагалось наблюдение за развитием научно-исследовательских, конструкторских и практических работ по реактивному вооружению, решение различных вопросов, связанных с организацией НИОКР, финансированием и обеспечением работ материально-техническими ресурсами.

Учитывая, что Маленков, будучи партийным функционером, не разбирался в существе проблемы, основная тяжесть легла на Устинова и других специалистов, вошедших в Спецкомитет. Началось создание ракетной промышленности. В районе Капустина Яра, что в Астраханской области, сооружался ракетный полигон, были сформированы специализированные воинские части. На первом пуске ракеты Р-1 18 октября 1947 г. Устинов был заместителем председателя государственной комиссии. В 1949 г. была сконструирована и испытана крупная баллистическая ракета Р-5, перешагнувшая тысячекилометровый барьер дальности полета. На ее модификацию Р-5м, испытанную в 1955 г., устанавливался ядерный заряд. При непосредственном участии Устинова была создана межконтинентальная многоступенчатая баллистическая ракета Р-7, пуск которой состоялся в августе 1957 г. Ее параметры более чем впечатляющи: мощность двигателей – свыше 20 млн л.с., скорость полета – 28 тыс. км/ч. Ракета стала поступать на вооружение, и ее впервые публично показали на параде в Москве 7 ноября 1957 г.

Как министр оборонной промышленности Дмитрий Федорович стоял во главе комиссии, осуществлявшей в том же, 1957 г., приемку первой советской атомной подводной лодки. После этого он стал «крестным отцом» многих подводных и надводных атомоходов, например АПЛ третьего поколения типа «Акула», которые и сегодня входят в состав российского ВМФ.

А как не сказать о роли Дмитрия Федоровича в создании высокоэффективной системы противовоздушной обороны страны, оснащенной зенитно-ракетными комплексами с радиолокационными станциями дальнего обнаружения. В уникально короткий срок – за четыре с половиной года – была сформирована московская система ПВО, оснащенная уникальными многоканальными ЗРК С-25. Комплекс следующего поколения С-75 в 1960 г. поразил над Свердловском самолет-разведчик U-2.

Устинов имел прямое отношение к созданию по существу всех последующих поколений ЗРК. В 1961 г. был принят на вооружение комплекс С-125, предназначенный для уничтожения маловысотных целей. Затем войска оснастились ЗРК дальнего действия С-200. Наконец, при участии Дмитрия Федоровича приступили к созданию нового поколения систем ПВО – С-300.

И позднее, будучи уже министром обороны, Устинов не снижал требований к системе С-300 при ее приемке на вооружение, вникал во многие конструкторские решения, давал конкретные указания по доводке отдельных элементов. Далеко вперед смотрел этот человек! Ведь модификация той самой зенитно-ракетной системы – С-300ПМУ1 – в российской армии составляет основу ПВО страны.

В актив ОПК, возглавляемого Устиновым, следует записать и другие системы оружия – боевые самолеты МиГ-29 и Су-27, подводные лодки «Тайфун», стратегические ракеты СС-18 (по натовской терминологии «Сатана») – единственный в мире тип тяжелых ракет, способных доставить к цели боезаряды мегатонного класса. Нельзя не вспомнить «кузькину мать» – 50-мегатонную водородную бомбу, которой Хрущев, выступая в сентябре 1959 г. в ООН, пригрозил империалистам. Страна во многом обязана именно Устинову достижением военно-стратегического паритета с США, успешным освоением космоса, в частности созданием многоразовой космической системы, решением других сложнейших технических и технологических проблем.

Советская партийно-государственная система не была лишена и отрицательных свойств. Нередко торжествовали ведомственность, отраслевой «патриотизм». Многие идеи Устинова в штыки принимались главой Министерства обороны маршалом Гречко.

Да и оборонная промышленность чем дальше, тем больше предпочитала выпускать давно освоенную продукцию, уклоняясь от поиска новых решений, сопряженных, конечно, с риском и незапланированными тратами. Это наглядно проявилось на примере ракетного комплекса СС-20. Если бы не административный ресурс Устинова как секретаря ЦК КПСС по оборонным вопросам, остался бы этот комплекс в чертежах. А оружие было замечательным: дальность – 5 тыс. км, три разделяющиеся боеголовки, подвижность, а значит, малая уязвимость. Его по собственной инициативе разработала группа молодых конструкторов во главе с А. Д. Надирадзе. Ни на предприятии, ни в Министерстве оборонной промышленности их не поддержали, пытались скрыть новинку и от Дмитрия Федоровича, прямо добивавшегося от руководства: «Что у вас нового, прорывного?»

Надирадзе буквально прорвался к Устинову, детально ознакомил секретаря ЦК с собственным проектом. Тот Дмитрию Федоровичу понравился, но встали на дыбы те, кто, казалось бы, должен был первым выступить в поддержку обновления боевой техники, – генерал армии В. Ф. Толубко и возглавляемый им главкомат РВСН. Возражал и маршал Гречко. А ведь в дальнейшем развертывание комплекса СС-20 позволило Советскому Союзу поставить под контроль территорию всей Европы.

Вероятно, взгляды Гречко и его окружения, привыкшего мыслить категориями прошедшей два десятка лет назад Великой Отечественной войны, стали одним из главных мотивов при назначении на пост министра обороны выходца из ОПК, каковым был Устинов. Военачальники – участники той войны больше верили в военное искусство, чем в современную технику, были привержены тому оружию, которым воевали. А нужно было качественно перевооружать армию, и лучше Дмитрия Федоровича это сделать никто не мог.

По воспоминаниям бывшего начальника секретариата Устинова генерал-полковника Л. Г. Ивашова, Дмитрий Федорович свой аппарат, даже адъютантов, подбирал, исходя совсем из другого принципа, нежели его предшественники: не для дежурства в приемной или оказания бытовых услуг, а для эффективной помощи ему в решении служебных дел.

Еще более жестко шел отбор заместителей министра. В. Г. Куликова, по характеру и опыту службы человека строевого, истового командира, на посту начальника Генштаба сменил Н. В. Огарков – стратег, мыслитель, заряженный на все новое в военном деле и в военной науке. Человек именно с такими качествами был способен помочь министру изменить качественное состояние Вооруженных сил, развить военную и военно-конструкторскую мысль. Своим заместителем по вооружению Устинов пригласил В. М. Шабанова, доктора технических наук, ясно понимавшего необходимость технического перевооружения армии, хотя он трудился в сугубо гражданской сфере – заместителем министра радиопромышленности. Перемены в центральном аппарате улавливали и в видах ВС, родах войск, военных округах: там тоже постепенно поворачивались к вопросам, связанным с военной техникой.

«За восемь лет совместной работы я хорошо изучил Д. Ф. Устинова, – писал маршал С. Ф. Ахромеев. – Это был человек высокой ответственности и огромного трудолюбия. Его рабочий день, как правило, начинался в 8 часов утра, а заканчивался около 24 часов, а нередко и позже (и это в возрасте 68–73 лет). В работе ему присущ был дух коллегиальности, он умел и любил выслушивать мнения всех участвующих в обсуждении того или иного вопроса. Проявлял терпимость к возражениям, стремился учитывать мнение других. Лично я от него очень многому научился, особенно умению совместно работать с учеными и “оборонщиками”»[265].

Из воспоминаний маршала Ахромеева хорошо видно, что за несколько десятилетий пребывания во власти Устинов стал изощренным политиком. Рядом с все более дряхлевшим Л. И. Брежневым сложилась тройка в лице членов Политбюро министра обороны Д. Ф. Устинова, председателя КГБ Ю. В. Андропова и министра иностранных дел А. А. Громыко, постепенно сконцентрировавших в своих руках управление обороной и безопасностью страны, а также внешнеполитической деятельностью. Их связывала не только личная дружба, но и родственные взгляды по большинству проблем, единство интересов, знание в совершенстве скрытых от внешних глаз рычагов, при помощи которых управлялся аппарат ЦК партии. С пользой для своего дела они умели на эти рычаги нажимать. К тому же они пользовались авторитетом в партии и были людьми, очень близкими к Брежневу.

Вспоминает генерал-полковник Л. Г. Ивашов: «Дмитрий Федорович как-то сказал: “Военное искусство тогда хорошо, когда оно опирается на хорошую технику, материальную базу”. Главной задачей, которую он решал на министерском посту, был перевод армии на новую систему вооружения. Именно систему.

Что это значит? К окончанию Великой Отечественной войны наша армия имела систему вооружений, отвечавшую условиям ведения той войны. Потом появилось ракетно-ядерное оружие. Военная наука, военное искусство двигались вперед. Но они базировались на прежней системе, только зенитные орудия, к примеру, заменялись зенитными ракетами, пистолеты-пулеметы Шпагина – автоматами Калашникова. Но концептуально ничего не менялось.

Дмитрий Федорович поставил перед армией задачу воевать не числом, а качественной техникой, и через овладение ею вырабатывать новые способы ведения войны. Упор делался не на огромные людские массы, не на гигантское количество танков и артиллерии, а на качественное и даже принципиальное превосходство боевой техники. Самолеты Су-27, МиГ-29, комплексы С-300 (один и второй варианты), военно-морское вооружение, стратегические и оперативно-тактические ракеты – все это закладывалось Устиновым. Сегодня действует устиновская система… Время идет, она уже не во всем отвечает требованиям дня, но другого пока не предложено»[266].

Из проблем, которым маршалу пришлось отдавать все силы в последние годы жизни, надо отметить научную проработку возможностей США по созданию системы противоракетной обороны с использованием космического пространства (СОИ). После того как президент США Р. Рейган объявил в марте 1983 г. о программе работ в этой области, Дмитрий Федорович вместе с президентом АН СССР А. П. Александровым провел ряд совещаний, где были рассмотрены возможные сроки и этапы осуществления американцами программы СОИ. Одновременно они со своими помощниками в научно-исследовательских учреждениях проанализировали ход фундаментальных и прикладных исследований в области противоракетной обороны. Изучались возможности Советского Союза по ответу на эту американскую программу с наименьшим расходом сил и материальных ресурсов. По многим вопросам по инициативе Устинова были приняты новые решения[267].

Очевидно, что многие процессы, происходившие в армии и в военном искусстве, Устинов не понимал столь же глубоко. Он старался их постичь, окружал себя профессионалами, которым доверял. Так, его первым заместителем стал Маршал Советского Союза Соколов, отвечавший за боевую подготовку войск. Высочайшим профессионалом проявил себя и маршал С. Ф. Ахромеев: когда у Устинова стали напряженными отношения с Н. В. Огарковым, Сергей Федорович сменил последнего на посту начальника Генерального штаба.

Но нередко сказывалось то, что Устинов-оборонщик был куда сильнее, чем как политик, военный. И привычка советоваться со специалистами, дававшая такой хороший результат в сфере ОПК, изменяла ему, когда речь шла о военно-стратегических вопросах. Самое трагическое подтверждение этого – решение о вводе советских войск в Афганистан, на принятие которого Дмитрий Федорович оказал, возможно, решающее влияние. Именно «тройка» в лице членов Политбюро Устинова, Андропова и Громыко убедила все менее соображавшего Брежнева дать отмашку советскому военному вмешательству в афганский конфликт.

Бывший министр обороны СССР маршал Д. Т. Язов вспоминал: «Поздней осенью 1979 г., возвратившись из Афганистана, генерал армии И. Г. Павловский – главнокомандующий Сухопутными войсками – доложил о том, что нет никакой необходимости вводить наши войска в Афганистан. Но его голос так и не был услышан. Не приняли во внимание и веские аргументы Генерального штаба. Маршал Н. В. Огарков, маршал С. Ф. Ахромеев и генерал армии В. И. Варенников специально ходили на доклад к министру обороны маршалу Д. Ф. Устинову доказывать, что наше военное вмешательство приведет лишь к усилению мятежного движения в Афганистане.

24 декабря Д. Ф. Устинов объявил: руководство приняло решение ввести войска в Афганистан»[268].

Еще более резкую оценку действиям маршала дает главный военный советник в ДПА в 1980–1981 гг. генерал армии А. М. Майоров. Он отмечает неуважительное отношение Устинова к опытному генералитету, склонность к политиканству. Дмитрий Федорович и Афганистан воспринимал сугубо технократически: не как место, где рекой льется кровь, в том числе советских людей, а как военно-технический полигон мирового масштаба для испытания новейших систем оружия. Перспектива потери такого полигона взволновала его больше всего, когда Майоров на заседании комиссии Политбюро предложил в течение ближайшего года вывести наши войска на Родину, и именно по этой причине министр высказал резко негативное отношение к предложению главного военного советника в ДРА[269].

Узнавая о таких фактах, невольно приходишь к выводу, что преклонный возраст и болезни лишили нормального разума не только генсека Брежнева, но и его ближайшее окружение. А ведь эти люди по существу узурпировали всю власть в государстве и партии, и бог знает, куда они могли завести страну, оставайся у власти еще какое-то время.

Свое слово сказала природа. Маршал Устинов умер 20 декабря 1984 г. почти вслед за Андроповым, ставшим после Брежнева генеральным секретарем ЦК КПСС и пытавшимся сохранить «реальный социализм» в СССР от окончательной деградации. Так ушел в прошлое «триумвират», фактически управлявший страной.

Академик Е. И. Чазов пишет об Устинове: «Я познакомился с ним впервые благодаря Андропову, который был его близким другом. С самого первого момента мне понравилась его сила воли, быстрота принятия решений, оптимизм, напористость, профессиональные знания в сочетании с определенной простотой и открытостью, характерных для “русской души”. В моем представлении он олицетворял тех лучших представителей так называемой командно-административной системы, благодаря которым мы победили в Великой Отечественной войне, создали передовую технику, обеспечивающую, в частности, завоевание космоса… Единственной его ошибкой, которую, как мне кажется, он до конца не осознавал, – была афганская война. Плохой политик и дипломат, он, как представитель старой сталинской “гвардии”, считал, что все вопросы можно решить с позиции силы. Если я видел, как метался и нервничал в связи с афганской войной Андропов, понявший в конце концов свою ошибку, то Устинов всегда оставался невозмутимым и, видимо, убежденным в своей правоте»[270].

Что ж, из этих воспоминаний лишний раз предстает истинный сталинский нарком.

«Чувствуя приближение конца, я в полном сознании обращаюсь с просьбой: после моей смерти прах похороните на Мамаевом кургане в Сталинграде. С того места слышится рев волжских вод. Там похоронены тысячи бойцов, которыми я командовал. Я хочу быть с гвардейцами…»

Это по-своему уникальное завещание принадлежит руке Василия Ивановича Чуйкова. Он знал, насколько крепка традиция замуровывать прах почивших советских полководцев в Кремлевской стене, и чтобы добиться своего, направил копию завещания генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу. Леонид Ильич в отличие от последующих руководителей страны сам был активным участником войны и хорошо знал Чуйкова. Нарушить посмертную волю сталинградского командарма не посмели.

А завещание и впрямь было уникальным. До Чуйкова так поступить не решился ни один из полководцев Великой Отечественной.

Да и вся армейская судьба у Василия Ивановича складывалась необычно. Какое только военное ремесло ни пришлось ему осваивать: и строевого командира, и разведчика, и военного дипломата, и писателя-мемуариста. И все он делал, как правило, с блеском. Наградами, конечно, обойден не был: он – дважды Герой Советского Союза (19 марта 1944 г., 6 апреля 1945 г.), удостоен девяти орденов Ленина, ордена Октябрьской Революции, четырех орденов Красного Знамени, трех орденов Суворова I степени, ордена Красной Звезды, почетного оружия – шашки – с золотым изображением Государственного герба СССР.

Уроженец Тульской области, в Советскую армию Василий добровольно вступил в апреле 1918 г. Окончил Военно-инструкторские курсы РККА и начал успешно «ломать» службу. В 19 лет стал командиром полка. Командующий 5-й армией М. Н. Тухачевский писал в донесении в июле 1919 г.: «В районе селения Капсакуль колчаковцы собрали большие силы и 19 июля задержали продвижение 5-й дивизии. Тогда в бой вступил лучший в дивизии 43-й полк. Командир полка В. И. Чуйков, сковав противника с фронта, с конными разведчиками обошел белогвардейцев с юга и нанес им удар с тыла. Противник в панике бежал. Полк представляется к награждению почетным революционным знаменем»[271].

В годы Гражданской войны Чуйков был награжден двумя орденами Красного Знамени, четырежды ранен. Такой биографией не могли похвалиться многие куда более опытные и возрастные командиры.

В 1925 г. он окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе и получил назначение в штаб Московского военного округа. Через два года окончил китайское отделение восточного факультета той же академии и отправился к Тихому океану, став военным советником Чан Кайши. В сентябре 1929 г. назначен начальником отдела в штабе Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии.

Судя по всему, и здесь миссию выполнял деликатную, разведывательную. По этой же линии Чуйков был выдвинут на вышестоящую должность: руководил Курсами усовершенствования начальствующего состава по разведке. В последующем командовал бригадой, стрелковым корпусом. В 1936 г. он – вновь на академической скамье, обучается на курсах при Военной академии механизации и моторизации РККА.

С июня 1938 г. по декабрь 1939 г. Чуйков – командующий Бобруйской армейской группой войск, а с началом советско-финляндской войны – командующий 9-й армией, которая действовала на Карельском перешейке на кандалакшском, ухтинском и ребольском направлениях. Как и другие наши соединения, чуйковская армия воевала далеко не лучшим образом.

По окончании боевых действий генерал-лейтенант Чуйков был назначен командующим 4-й армией ЗапОВО, но уже в конце 1940 г. он потребовался как разведчик и дипломат. Василия Ивановича назначают военным атташе при полномочном представительстве СССР в Китае.

Это обстоятельство чуть было не помешало ему активно включиться в войну с германскими фашистами. Мало того, что, несмотря на неоднократные рапорты на имя Верховного главнокомандующего, Василий Иванович оставался в Китае аж до марта 1942 г. Но и назначенный, наконец, командующим 1-й резервной армией (с июля 1942 г. – 64-я армия Сталинградского фронта), он не раз удостаивался со стороны некоторых старших начальников презрительных упреков: мол, пока они целый год воевали, Чуйков распивал чаи с Чан Кайши.

Поначалу генерал действовал не совсем удачно. В середине июля 1942 г., когда возникла угроза выхода гитлеровских войск к Дону в районе Калача, Ставка ВГК выдвинула им навстречу 62, 63 и 64-ю армии, которые и завязали бои в большой излучине Дона. Армия Чуйкова получила задачу выйти на западный берег Дона и закрепиться на фронте Суровикино – Верхне-Курмоярская, но занять оборону не удалось. Противник упредил наши войска, заняв выгодные рубежи. Части 64-й армии вынуждены были с ходу вступать в бой, несли большие потери и под давлением численно превосходящего врага отходили все дальше к Волге. В эти дни, а именно 28 июля 1942 г., был издан знаменитый приказ наркома обороны № 227 «Ни шагу назад!». Как следствие, Чуйкова отстранили от командования армией. Его сменил М. С. Шумилов, ставший впоследствии генерал-полковником, Героем Советского Союза, таким же, как и Чуйков, легендарным сталинградским командармом.

По мнению Шумилова, Василий Иванович если и был в чем-то повинен, так лишь в том, что не имел опыта борьбы с немцами. Хорошо еще, что Чуйкова вовсе не отстранили от фронтовых дел, а оставили заместителем командующего той же 64-й армией. Вероятно, было принято во внимание, что главная причина отхода не только 64-й, но и соседних армий состояла не в отсутствии мужества и стойкости, а в остром недостатке сил и средств.

В первых числах сентября 1942 г. встал вопрос о командарме соседней, 62-й армии. На эту должность и был выдвинут Чуйков. Начальником штаба армии к этому времени уже был назначен генерал Н. И. Крылов. Быстро сложился работоспособный, эффективно действующий дуэт двух талантливых военачальников, ставших к тому же фронтовыми друзьями.

Маршал Советского Союза Крылов отзывался о Чуйкове как о человеке с горячим сердцем и железной волей. Тот быстро проявил свою натуру военачальника, «мыслящего широко и смело, чуждого в своих решениях и действиях каких-либо шаблонов, неустанно стремящегося понять, как вернее одолеть врага в данных конкретных условиях. Надо ли объяснять, – резюмировал Крылов, – сколь важны были такие качества командующего в Сталинграде?»[272]

Чуйков возглавил армию 12 сентября. К этому дню под давлением превосходящих сил врага войска 62-й и 64-й армий отошли на рубеж, проходивший не более чем в 10 километрах от городских окраин. 62-я армия, оборонявшая северную и центральную часть Сталинграда, к тому же оказалась отрезанной от остальных сил фронта. Отстоять Сталинград любой ценой – этой мыслью жил командующий, жил весь личный состав.

«Я, как бывший командующий 62-й армией, – читаем в книге маршала, – в свою очередь со всей ответственностью заявляю, что Сталинград мог быть взят противником лишь при одном условии: если бы все до одного солдата были бы убиты. Ни один из защитников Сталинграда не перешел бы с правого берега на левый. Мы дали клятву партии и народу: “Стоять насмерть!” От этой клятвы нас могла освободить только смерть»[273]. Что сталинградцы имели право на такой мужественный пафос, они доказали в ожесточенных боях.

Командарм отлично понимал, что при подавляющем преимуществе врага в живой силе и технике устоять можно лишь в том случае, если нащупать его слабые стороны. И Чуйкову при поддержке начальника штаба Крылова, других офицеров и генералов управления армии это удалось. Изучая немцев в боевой обстановке, он пришел к выводу, что основа всех тактических и оперативных замыслов генералов противника – это глубокие клинья, сходящиеся в глубине в одну точку. Имея превосходство в авиации, а также в танках, захватчики сравнительно легко прорывали нашу оборону, вбивали клинья, создавали видимость окружения и тем самым заставляли наши части отходить. Но достаточно было упорной обороной или контратаками остановить или разбить один из клиньев, как второй уже повисал, ища опоры. Немцы к тому же не терпели ближнего боя, при наших контратаках залегали и даже отходили назад.

Затяжные уличные бои в условиях сплошных разрушений позволяли резко снизить, а то и вовсе свести на нет многие преимущества противника. И Чуйков смело идет на применение новых тактических приемов. Чтобы уменьшить воздействие вражеской авиации, он приказал максимально сократить ширину нейтральных полос, буквально на бросок гранаты сближать передний край обороны с вражеским. Противник, боясь поразить свои войска, действительно стал слабее использовать удары с воздуха.

В городских боях незаменимую роль играли особенно зоркие стрелки. Василий Иванович огромное внимание уделил развитию в армии снайперского движения. Такие мастера меткого огня, как Василий Зайцев, Виктор Медведев, Анатолий Чехов, уничтожили многие сотни захватчиков.

Чуйков потребовал сделать оборону максимально активной, постоянно беспокоить врага контратаками. Опыт боев показал, что с этими задачами успешнее справляются мелкие подразделения, проникавшие в глубину обороны противника в промежутки между опорными пунктами. По приказу командарма были сформированы штурмовые группы численностью до 50 бойцов, им придавались два-три орудия, по возможности танки. Личный состав вооружался автоматами, ручными гранатами. В состав таких групп включались истребители танков, разведчики, снайперы. Чтобы обеспечить неожиданность, атаки нередко проводились без предварительного огневого налета. Такая активная оборона позволила не только отстоять занятые позиции, но и держать многие ключевые объекты под своим контролем, нанося немцам большие потери.

Яркий пример таких действий – оборона знаменитого дома Павлова. Еще в сентябре группа во главе с сержантом Я. Ф. Павловым захватила в центре города дом и героически удерживала его до самого конца боев. Были дни, когда на него наступало до двух пехотных батальонов при поддержке танков. Немцы считали дом замаскированной крепостью с многочисленным гарнизоном, а у Павлова было всего 10–12 бойцов. Если днем гитлеровцам удавалось прорваться в подвал дома, ночью сюда летели гранаты, а подход свежих сил отрезался огнем пулеметчиков, оставшихся в засаде. За 59 дней захватчики потеряли в боях за дом Павлова столько, сколько не потеряли при взятии Парижа (!).

И в использовании артиллерии Чуйков смело отошел от шаблона. Учитывая, что глубина обороны подчас не превышала нескольких километров, он настоял на том, чтобы артиллерийские части, прибывающие со своими дивизиями на усиление 62-й армии, не переправлялись бы вместе с войсками в город, а оставались на левом берегу Волги. Отсюда тяжелая дивизионная и армейская артиллерия могла вести эффективный огонь, не подвергаясь опасности быть быстро уничтоженной. Имея в боевых порядках наблюдателей и корректировщиков, каждый командир дивизии, бригады, полка всегда имел возможность вызвать огонь своей артиллерии. А командующий артиллерией армии генерал Н. М. Пожарский, со своей стороны, в нужный момент мог сосредоточить огонь заволжских батарей всей артиллерии армии по указанному квадрату.

Из таких вот нешаблонных решений, подкрепленных мужеством и стойкостью бойцов и командиров, и складывалась основа для успешного решения главной задачи – отстоять Сталинград. Командующий 6-й армией Паулюс бросал в сражение тысячи солдат, авиацией и артиллерией до основания разрушил город, в двух местах немцы даже вышли к Волге. Но сломить защитников города так и не удалось.

Наступило утро 19 ноября 1942 г. Военный совет 62-й армии уже знал о начале решительного контрнаступления Красной армии на флангах вражеской группировки, но атаки немцев в городе продолжались, будто ничего не произошло. Единственное отличие состояло в том, что над городом не появилось ни одного вражеского самолета. Но уже в ночь на 21 ноября началась передислокация танковых частей врага. Это было явным признаком, что фашистам теперь уже не до противоборства с защитниками города. Нанеся удар, 24 ноября войска 62-й армии, поддержанные 66-й армией А. С. Жадова, воссоединились с Большой землей.

Завершилась битва на Волге. В ней 62-я армия стяжала честь получить гвардейское звание. Под командованием Василия Ивановича Чуйкова теперь уже 8-я гвардейская успешно действовала в Изюм-Барвенковской и Донбасской операциях, в битве за Днепр, Никопольско-Криворожской, Одесской, Белорусской, Варшавско-Познанской, Висло-Одерской и Берлинской операциях. 19 марта 1944 г. Чуйкову было присвоено звание Героя Советского Союза.

В наступлении, как и в обороне, полководец был чужд шаблона. Например, при штурме Запорожья он внес командованию фронтом предложение нанести удар ночью (!). История военного искусства такого еще не знала. Главный удар наносила, конечно, 8-я гвардейская армия.

А вот в ходе наступления от Ковеля к Висле при прорыве оборонительной полосы Василий Иванович умело применил перерастание разведки боем в наступление главных сил армии. В результате оборона противника была прорвана на всю оперативную глубину.

Армия стремительно вышла к Висле, и командующий, используя эффект внезапности, приказал, не дожидаясь прибытия переправочных средств, форсировать реку с ходу. Такое решение позволило захватить значительный плацдарм, с которого войска устремились на Одер. Здесь войска Чуйкова захватили кюстринский плацдарм, позволявший успешно вести дальнейшее наступление. В это время 8-я гвардейская армия сражалась в составе 1-го Белорусского фронта.

Отменную боевую характеристику дал Чуйкову командующий фронтом маршал Жуков: «В наступательных операциях с 14 января 1945 г. войска армии прорвали сильно укрепленную, глубоко эшелонированную полосу противника, за 25 дней с боями прошли свыше 500 км. Лично храбрый, смелый, решительный и требовательный командир. По характеру вспыльчив. В работе инициативен и исполнителен. Пользуется большим, заслуженным авторитетом»[274].

К началу февраля советские войска оказались в 60 км от Берлина. Маршал Жуков представил в Ставку план дальнейшего наступления с целью овладения германской столицей. Решение командующего 1-м Белорусским фронтом было утверждено, но по ряду причин, в первую очередь из-за опасности флангового удара со стороны восточно-померанской группировки немцев, наступление на Берлин пришлось отсрочить. Уже в 60-е годы Чуйков поставил под сомнение обоснованность такой отсрочки, об этом скажем чуть ниже.

За умелые действия в Висло-Одерской операции полководец 6 апреля 1945 г. был повторно удостоен звания Героя Советского Союза. С этим награждением оказалась связанной история, о которой трудно умолчать, ибо она характеризует Чуйкова как человека исключительно справедливого. В конце войны ему довелось увидеться с сержантом Яковом Павловым, чье отделение несколько месяцев в жарких боях удерживало здание в центре Сталинграда. Генерал узнал, что за свой подвиг сержант получил всего лишь орден Красной Звезды, и возмутился. «Срочно пишу представление к званию Героя, – обратился он к бывшему подчиненному. – Если же не дадут “Золотую Звезду”, отдам тебе одну из своих». Чуйков добился своего: в июне 1945 г. Я. Ф. Павлов стал Героем Советского Союза.

…Войну Василий Иванович вместе со своими гвардейцами закончил в Берлине. В штурме фашистской столицы войска, вверенные ему, действовали на главном направлении. Мелкие штурмовые группы, опробованные в Сталинграде, теперь переросли в штурмовые отряды, усиленные танками, штурмовыми орудиями и другими средствами разрушения оборонительных сооружений. Но тактика действий была похожей: рваться вперед, беспощадно рассекать оборону немцев, не давать им ни малейшей передышки.

Менее чем через две недели после начала штурма Зееловских высот 8-я гвардейская армия была в центре Берлина. В ночь на 1 мая на командном пункте Чуйкова объявился с белым флагом начальник штаба сухопутных войск Германии генерал Кребс. Он сообщил о смерти Гитлера, создании нового правительства Германии во главе с адмиралом Деницем и готовности начать переговоры об условиях капитуляции, для чего просил прекратить огонь. На КП 8-й гвардейской армии по поручению маршала Жукова прибыл заместитель командующего фронтом генерал армии В. Д. Соколовский. Возня с перемирием советской стороной была решительно пресечена: только безоговорочная капитуляция!

Вероятно, когда Кребс узнал имена людей, с которыми ему пришлось говорить: генерал Соколовский – защитник Москвы и генерал Чуйков – защитник Сталинграда, он понял, что русские шутить не намерены. К сожалению, нацисты продолжили бесполезное сопротивление и отклонили требование о безоговорочной капитуляции. В 18 часов того же дня вся артиллерия, участвовавшая в штурме города, нанесла мощный огневой удар по позициям немцев. Войска 8-й гвардейской армии продолжали штурм Тиргартена. В ночь на 2 мая остатки гарнизона, оборонявшие подступы к имперской канцелярии, были расчленены. На рассвете 2 мая на командный пункт Чуйкова прибыл комендант Берлина генерал Вейдлинг, объявивший своим войскам о немедленном прекращении борьбы. К 15 часам гарнизон Берлина капитулировал.

Отгремели бои. Но еще восемь лет В. И. Чуйков не покидал территорию Германии. Некоторое время он продолжал командовать 8-й гвардейской армией, дислоцировавшейся на земле бывшего противника, а затем последовательно занимал должности заместителя, первого заместителя и, наконец, главнокомандующего Группой советских войск в Германии.

С мая 1953 г. генерал армии Чуйков командовал войсками Киевского военного округа. На этом посту 11 марта 1955 г. он стал Маршалом Советского Союза. В 1960 г. вступил в должность главнокомандующего Сухопутными войсками – заместителя министра обороны СССР. Свою активную деятельность полководец завершил на посту начальника Гражданской обороны СССР (1964–1972), после чего по возрасту перешел в группу генеральных инспекторов.

Василий Иванович еще в годы активной службы увлекся мемуаристикой, много писал и издавал, благо вспомнить было что. И здесь сказывалась его исключительно самостоятельная натура, стремление во всем уходить от шаблонов и стереотипов.

Скажем в связи с этим лишь об одном – попытке маршала пересмотреть устоявшийся взгляд на Берлинскую операцию. В журнальном варианте своих воспоминаний «Конец Третьего рейха» (1964), он заявил: «Участь Берлина, а вместе с ним и всей фашистской Германии могла быть решена еще в феврале… повторяю, взятие Берлина в феврале 1945 года означало бы конец войне». Бывший командарм затронул больную струну, написав: «И жертвы могли быть значительно меньше по сравнению с теми, что мы понесли в апреле».

Решительное несогласие с выводами Василия Ивановича высказал бывший командующий войсками 1-го Белорусского фронта маршал Жуков. В ответной статье, опубликованной в «Военно-историческом журнале», Георгий Константинович, проанализировав состояние войск после стремительного 500-километрового наступления, заключил: «В подобных условиях предпринимать решительное наступление на Берлин было бы чистейшей авантюрой».

Поскольку полемика двух маршалов привлекла, на взгляд ревнителей партийного подхода к истории, излишне большое общественное внимание, в Главном политическом управлении СА и ВМФ по поручению Секретариата ЦК КПСС в январе 1965 г. было проведено специальное совещание. В нем приняли участие И. С. Конев, К. К. Рокоссовский, К. С. Москаленко, В. Д. Соколовский, П. А. Ротмистров, некоторые другие полководцы Великой Отечественной войны, а также военные историки.

Позиция Чуйкова поддержки у участников совещания не встретила. Василия Ивановича критиковали за недооценку противника, пожурили за преувеличение его собственного вклада в войну и излишне резкие оценки других военачальников, призвали прекратить «беспредметную» полемику с маршалом Жуковым. Но Чуйков, несмотря на такого рода критику, не сдавался. Он резонно заявил: его мемуары субъективны, но это закономерно, поскольку он пишет о том, что видел и в чем участвовал сам. В этой неуступчивости, независимо от того, прав был Василий Иванович по существу вопроса или не прав, сказывался его характер.

…К месту погребения, оттеснив почетный караул, гроб с телом своего командарма несли ветераны 62-й, «чуйковской» армии. На свежий холмик положили такую же плиту, как и на других надгробьях. Так в одном ряду на Мамаевом кургане у подножия монумента «Родина-мать» спят вечным сном лейтенант – командир батареи и сержант – снайпер, ефрейтор – медсестра и командующий 62-й армией маршал Чуйков…

«Немногие люди оказали на меня такое сильное влияние и дали мне так много, как он… – отзывался о Шапошникове его ученик и преемник по руководству Генеральным штабом РККА Маршал Советского Союза А. М. Василевский. – Талантливый военный теоретик и публицист, ученый исключительной эрудиции, чьи глубокие обобщения в области военной стратегии и оперативного искусства пользовались известностью не только в Советском Союзе, но и за рубежом, он поднялся до вершин полководческой деятельности в период суровых для нашей Родины испытаний»[275].

Очень рано определилась склонность Бориса Михайловича к интеллектуальной деятельности, с каковой в первую очередь связана служба в больших штабах. Уроженец Златоуста, он в 1903 г. по 1-му разряду окончил Алексеевское военное училище в Москве и начал офицерскую службу в 1-м Туркестанском пехотном батальоне. Уже через четыре года выдержал испытания при поступлении в Академию Генерального штаба, в годы учебы проявил «отличные успехи в науках» и по выпуску был произведен в штабс-капитаны.

О его дальнейшем служебном пути дает представление письмо, направленное Шапошниковым весной 1918 г. в штаб только что созданного Приволжского военного округа. Ходатайствуя перед начальником штаба о принятии его на службу в рабоче-крестьянскую армию, он писал: «Как бывший полковник Генерального штаба, я живо интересуюсь вопросом о создании новой армии, и как специалист, желал бы принести посильную помощь в этом серьезном деле».

Здесь же Борис Михайлович дал сжатый обзор предыдущей службы: «Произведенный в 1903 году в офицеры из Московского военного училища, я в 1910 году окончил академию, а затем, откомандовав два года ротой, начал в 1912 году службу Генерального штаба в должности адъютанта штаба 14-й кавалерийской дивизии. Пробыв шесть месяцев войны в этой же должности, я последовательно занимал должности помощника старшего адъютанта штаба 12-й армии, и.д. штаб-офицера для поручений при управлении генерал-квартирмейстера штаба Северо-Западного фронта и с ноября 1915 года получил сначала штаб отдельной казачьей бригады, а затем и штаб 2-й Туркестанской казачьей дивизии. Пробыв в этой должности около двух лет, я в конце сентября 1917 года был назначен командиром 16-го гренадерского Мингрельского полка, а в начале декабря того же года был выбран на должность начальника Кавказской гренадерской дивизии, на какой находился до 16 января 1918 года, а затем по болезненному состоянию был эвакуирован и с 16 марта с. г. по демобилизации уволен в бессрочный отпуск.

Будучи уроженцем Урала, я бы хотел начать свою службу в этом районе, а потому позволю себе просить Вас о ходатайстве в назначении меня на службу в Приволжский военный округ. Как бывший офицер Генерального штаба, я бы желал получить должность Генерального штаба во вверенном Вам штабе или же в штабе войсковых соединений округа по Вашему усмотрению. Как начавший уже и строевой ценз по командованию полком, я мог бы занять и строевую должность, но должность Генерального штаба была бы для меня предпочтительней»[276].

Через три дня последовал положительный ответ. В мае 1918 г. Шапошников был назначен в Оперативное управление Высшего военного совета на должность помощника начальника. В октябре следующего, 1919 г. он стал начальником Оперативного управления Полевого штаба РВС Республики. Он познакомился с М. В. Фрунзе, с которым вновь встретился в конце 1920 г. на Южном фронте при разработке планов операций против Врангеля. Высоко ценили начальника Оперативного управления и такие опытные генштабисты, как главком С. С. Каменев, начальник Полевого штаба РВСР П. П. Лебедев.

Должность начальника Оперативного управления – одна из самых хлопотных, требующих максимального напряжения сил. Практически все операции Красной армии были разработаны лично или при самом активном участии Бориса Михайловича. Недаром отмечалось в приказе РВСР от 14 октября 1921 г., в соответствии с которым военачальник был награжден орденом Красного Знамени: «В течение своей деятельности на высокоответственной должности начальника Оперативного управления Полевого штаба РВС Республики т. Шапошников являлся непосредственным активным сотрудником всей оперативной работы во всех ее подробностях… Занимая указанную должность… т. Шапошников с присущей ему инициативой… работал с полным самоотвержением и днем и ночью».

Ставший в 1924 г. начальником Штаба РККА Фрунзе, лично знавший о блестящих оперативных способностях Шапошникова, взял его своим помощником. Главное, чем пришлось заниматься двум талантливым военачальникам и всему аппарату Штаба, – проведение масштабной военной реформы. Преобразования затронули устройство армии и ее организационно-штатную структуру, систему комплектования и подготовку командных кадров, уставную регламентацию жизни войск и систему снабжения. Борис Михайлович же взялся за обобщение практики генеральных штабов различных стран с тем, чтобы выработать необходимые рекомендации для учреждения подобного органа в Красной армии.

Результатом многолетней работы стал выход в 1927–1929 гг. трехтомного труда «Мозг армии», ставшего событием в развитии военно-стратегической мысли в СССР. Книга знакомила с основными взглядами автора на характер войны и ее масштабы, давала представление о требованиях, предъявляемых современной войной к органам оперативного управления и их работникам, четко определяла место Генерального штаба в военной системе и то, как должна организовываться его работа.

Работу в высших штабах (в 1928–1931 гг. он возглавлял Штаб РККА) и теоретические изыскания Шапошников более десяти лет сочетал с командной деятельностью. Начиная с 1925 г. он командовал войсками Ленинградского (дважды), Московского и Приволжского военных округов, несколько лет руководил Военной академией имени М. В. Фрунзе. И все же главной сферой деятельности, в которой его талант проявился в наибольшей степени, была штабная сфера. В мае 1937 г. после повторного двухгодичного командования войсками ЛВО командарм 1-го ранга Шапошников был назначен начальником Генерального штаба РККА и заместителем народного комиссара обороны СССР.

Политический фон, на котором началась его деятельность на посту руководителя Генштаба, благоприятным не назовешь. Страна все глубже погружалась в пучину репрессий, которая все более энергично затягивала и Вооруженные силы. Назначение Бориса Михайловича на должность последовало накануне суда над группой высших командиров – Тухачевским, Уборевичем и еще шестью военачальниками. При этом испытанием его лояльности властям предержащим стало привлечение Шапошникова к проведению суда в качестве члена Специального военного присутствия. Не следует забывать, что на посту руководителя Генштаба он сменил маршала Егорова, который через непродолжительное время также был репрессирован. Остается добавить, что и на самого Бориса Михайловича некоторые обвиняемые под давлением следствия дали показания о его антисоветской деятельности. Власть заставила будущего маршала идти, словно по минному полю: один неверный шаг, малейшее подозрение в нелояльности политическому режиму – и конец. Все это не могло не отражаться на психологическом и физическом (без того нездоровом) состоянии Шапошникова.

Тем не менее он, как всегда, с головой ушел в работу. Маршал Василевский вспоминал, как Борис Михайлович, приглашая его на работу в Генштаб, не стал скрывать: работать придется до изнеможения. Это выражение в первую очередь выражало его собственное отношение к труду, его полнейшую самоотверженность в деле.

Возглавив Генеральный штаб, Шапошников настойчиво добивался улучшения штабной службы во всех ее звеньях. Через вновь образованный в марте 1938 г. Главный военный совет (в его состав входили и высшие политические руководители, включая Сталина) Борис Михайлович провел решения, направленные на реорганизацию в РККА оперативно-штабной службы. Их суть сводилась к тому, чтобы повысить внимание командиров всех степеней к организации штабной службы, добиться того, чтобы штаб в целом, так же как командир соединения, части, нес полную ответственность за организацию и исход боя. Всю оперативно-стратегическую подготовку руководящего состава РККА стремились строить с учетом опыта боевых действий в войнах и военных конфликтах (в Испании, на Хасане, на Халхин-Голе), а также опыта иностранных армий, в первую очередь Германии, Италии и Японии.

По оценке А. М. Василевского, его учитель в течение своей службы, особенно на посту начальника Генерального штаба, «последовательно решал вопросы, связанные с централизацией в руководстве Вооруженными силами, боролся за осуществление четкой регламентации штабной службы на всех уровнях… Б. М. Шапошников был последовательным сторонником объединения управления Вооруженными силами в Генеральном штабе»[277].

Справедливости ради стоит отметить и случаи, пусть и немногочисленные, когда Шапошникову изменяли качества теоретика, новатора, способного верно предвидеть пути развития Вооруженных сил. Так, работая в составе комиссии, возглавляемой заместителем наркома обороны командармом 1-го ранга Г. И. Куликом, которая была создана для решения судьбы танковых корпусов, он высказал следующий взгляд: «Мехкорпус громоздкий… Вряд ли сложатся такие условия прорыва, в которых будут использоваться целые мехкорпуса»[278].

В таких представлениях он был не одинок. «Громоздкими и нежизненными» считал корпуса и командующий войсками Киевского военного округа, будущий нарком обороны командарм 1-го ранга С. К. Тимошенко. За расформирование корпусов и их замену танковыми бригадами ратовал также начальник Автобронетанкового управления РККА генерал-полковник Д. Г. Павлов. Высказывая такие предложения, военачальники недостаточно критически оценивали опыт боев в Испании, в районе озера Хасан и на реке Халхин-Гол, носивших ограниченный характер и не годившихся для обобщающих выводов применительно к современной войне.

По поводу точки зрения маршала Шапошникова его воспитанник будущий маршал М. В. Захаров, тогда помощник начальника Генерального штаба, не смог сдержаться: «Откровенно говоря, меня очень поразили взгляды моего начальника». А поразили потому, что они ставили крест на теории глубокой наступательной операции, ведь именно танковые корпуса были предназначены для прорыва тактической зоны обороны противника и развития успеха до стадии оперативного прорыва.

Интересно, что заместитель наркома маршал С. М. Буденный (в нашей литературе рисуемый чаще всего как ретроград), наоборот, оказался куда лучшим прогнозистом и высказался в пользу того, что «условия для развития прорыва в современной войне возникнут», и, значит, корпусную организацию надо сохранить.

Осенью 1939 г. Главный военный совет по докладу комиссии Г. И. Кулика все-таки решил танковые корпуса упразднить. Однако под влиянием опыта вскоре последовавшей войны с Финляндией и успешных действий вермахта во Франции в мае 1940 г. такой шаг был расценен как поспешный, и было принято решение о создании шести танковых корпусов, а затем еще трех. С лета 1940 г. их стали называть механизированными (так как каждый из них включал две танковые и одну моторизованную дивизии). В современной литературе этот процесс получил адекватную оценку, как «шараханье из одной крайности в другую» в вопросах организационного строительства Вооруженных сил, особенно танковых войск[279].

Но вернемся к Шапошникову. Генеральный штаб, как и другие элементы военного организма, с немалыми трудностями оправлялся от потерь, понесенных в результате репрессий второй половины 1930-х годов. В его отделы и управления приходило много людей, ранее никогда в высших штабах не служивших, в том числе выпускников вновь воссозданной Академии Генерального штаба.

Огромное влияние на формирование коллектива Генерального штаба и профессиональных качеств каждого из его работников оказывал личный пример начальника. Шапошникова отличали черты истинного военного интеллигента старой закалки – широкая эрудиция и научный подход к решению любой проблемы, дисциплинированность и предельная ответственность за порученное дело, вежливость в отношениях с подчиненными, скромность, большой такт.

Международная обстановка между тем складывалась так, что работы у Генштаба прибавилось еще больше. Слаженная работа руководимого Шапошниковым коллектива способствовала разгрому японских милитаристов на Халхин-Голе, успешному осуществлению похода в Западную Украину и Западную Белоруссию. Особенно большую работу Генеральный штаб проделал в предвидении войны с Финляндией и в ходе нее. Шапошников предложил такой план боевых действий, который предполагал их успешное проведение в сжатые сроки. Однако Сталин предпочел план, разработанный командованием Ленинградского военного округа с участием заместителей наркома обороны командарма 1-го ранга Г. И. Кулика и армейского комиссара 1-го ранга Л. З. Мехлиса. В соответствии с ним основные войска ЛВО сводились в 7-ю армию (командующий – командарм 2-го ранга К. А. Мерецков), на которую возлагалась задача по прорыву линии Маннергейма на Карельском перешейке и разгрому главных сил финской армии.

Однако попытка в две недели разгромить упорного и стойкого противника не удалась. В конце декабря 1939 г. операция была приостановлена, и Главный военный совет вернулся к предложениям Шапошникова. Созданный по предложению Генерального штаба Северо-Западный фронт во главе с командармом 1-го ранга С. К. Тимошенко 11 февраля 1940 г. перешел в наступление, прорвал линию Маннергейма и стал успешно продвигаться вперед. В конце концов, Финляндия запросила мира.

Но и перед советским руководством война, несмотря на победу, поставила много вопросов, обнажив слабую готовность Вооруженных сил. В мае 1940 г. Наркомат обороны вместо Ворошилова возглавил ставший Маршалом Советского Союза Тимошенко. Б. М. Шапошников, 7 мая 1940 г. также получивший высшее воинское звание, в августе был вынужден «за компанию» оставить свой пост.

Лично к Борису Михайловичу претензий нет, заметил Сталин в личной беседе с военачальником, его прогноз относительно Финляндии полностью оправдался. Но нас не поймут, продолжал советский лидер, если ограничиться заменой лишь наркома обороны. Кроме того, мир должен знать, что уроки конфликта с Финляндией полностью учтены, это важно для того, чтобы произвести на врагов должное впечатление. Шапошникову был предложен пост заместителя наркома обороны.

Несколько слов о характере взаимоотношений Шапошникова с вождем. А. М. Василевский писал по этому поводу: «Когда состоялись мои первые поездки вместе с Борисом Михайловичем в Кремль, первые встречи с членами Политбюро ЦК ВКП(б) и лично со Сталиным, я имел возможность убедиться, что Шапошников пользовался там особым уважением. Сталин называл его только по имени и отчеству. Только ему одному разрешал курить в своем рабочем кабинете, а в разговоре с ним никогда не повышал голоса, если и не разделял высказываемой им точки зрения на обсуждаемый вопрос. Но это чисто внешняя сторона их отношений. Главное же заключается в том, что предложения Шапошникова, всегда глубоко продуманные и глубоко аргументированные, как правило, не встречали особых возражений»[280].

«Как правило…» Честный Василевский, писавший свои мемуары в годы фактической реабилитации Сталина, не мог, конечно, напрямую сказать, что вождь не прислушался к Шапошникову не только при принятии плана войны с Финляндией. Не согласился он и с глубоко аргументированным оперативным планом стратегического развертывания Вооруженных сил, разработанным Генштабом.

Борис Михайлович, говоря о предполагаемом направлении главного удара противника с запада, считал, что «основным наиболее политически выгодным для Германии, а следовательно, и наиболее вероятным является первый вариант ее действий – с развертыванием главных сил немецкой армии к северу от устья реки Сан». Соответственно, в плане предлагалось развернуть наши главные силы в полосе от побережья Балтийского моря до Полесья, то есть на участке Северо-Западного и Западного фронтов. Второй вариант действий противника – сосредоточение основных сил к югу от Полесья – также считался возможным, но менее вероятным. Обеспечить южное направление должны были согласно плану также два фронта, но с меньшим количеством сил и средств[281].

Однако Сталин, после того как в сентябре 1940 г. ему доложили план стратегического развертывания, заставил переделать документ в соответствии с личным убеждением. Возможно, участвуй в докладе сам автор главных идей плана – Шапошников, он нашел бы дополнительные аргументы. Но в момент доклада начальником Генштаба был уже К. А. Мерецков. Так или иначе, но наиболее опасным стратегическим направлением было признано юго-западное – Украина, а не западное – Белоруссия, на котором гитлеровское командование в действительности сосредоточило и с началом боев ввело в действие самые мощные сухопутные и воздушные группировки. Это обстоятельство, по справедливому мнению Г. К. Жукова, в первую очередь негативно отразилось на ходе оборонительных действий в начальном периоде войны.

Не было особой идиллии в отношении вождя к Шапошникову и в дальнейшем. Выше уже не раз говорилось о том пагубном скептицизме, с которым в начале войны Сталин, ставший Верховным главнокомандующим, относился к деятельности Генерального штаба. По его указанию в первый же день 22 июня из центрального аппарата в помощь командующим фронтами была направлена группа ответственных работников, включая начальника Генштаба генерала армии Жукова, его первого заместителя генерал-лейтенанта Ватутина, а также маршала Шапошникова. Генштаб был по существу оголен, и, как признавался А. М. Василевский, в тот момент заместитель начальника Оперативного управления, невольно создавалось впечатление, что «мозг армии» в самый ответственный момент оказался предоставленным самому себе. Все решения принимались наверху помимо Генштаба, и он был лишь передаточной инстанцией.

Лишь постепенно этот важнейший орган управления обрел свою роль, став рабочим (а по сути – интеллектуальным) органом Ставки. Этому во многом способствовало повторное назначение Шапошникова, датированное 30 июля 1941 г., начальником Генштаба. Оперативно-стратегическая подготовка Бориса Михайловича была в тот период более совершенной, чем у Георгия Константиновича Жукова, которого он сменил в должности. Но нельзя отрицать, что характер у последнего был куда круче, и Шапошников, конечно, в большей степени устраивал Верховного, нежели неуступчивый Жуков.

Возвращение Шапошникова к руководству Генеральным штабом сам Жуков оценил кратко и исчерпывающе: «Зная дело Генштаба до тонкостей, он быстро провел ряд организационных мероприятий, способствовавших улучшению работы этого главного рабочего органа Ставки. Большое личное трудолюбие и умение Б. М. Шапошникова работать с людьми оказали заметное влияние на рост общего искусства управления войсками в действующей армии и особенно со стороны Генштаба»[282].

Хорошо знавший Шапошникова и считавший себя его учеником Маршал Советского Союза И. Х. Баграмян попытался составить «самый лаконичный перечень» того, что было сделано Борисом Михайловичем в первые же дни его пребывания на посту начальника Генштаба: восстановление бесперебойной связи с войсками, упорядочение системы управления действиями фронтов и армий с целью придания им целеустремленности и исключения их разрозненности, скорейшее подтягивание резервов из глубины страны, уточнение боевого состава войск действующей армии после жестоких ударов врага и многое другое[283].

Характеризуя работу Бориса Михайловича в этот период, можно выделить несколько ее важнейших результатов. При его прямом участии разрабатывались операции большого масштаба, назовем главную из них – Московскую наступательную операцию, и в это дело маршал вкладывал весь свой полководческий талант и выдающиеся организаторские способности. Далее – он возглавил очень сложный процесс улучшения стратегического руководства войсками. Было срочно разработано и введено в действие положение, которое регламентировало работу фронтовых управлений и управлений Генерального штаба. В штабную службу были внесены планомерность и четкий порядок, что было особенно важно в противоречивой обстановке первых месяцев войны. Боевые донесения и оперативные сводки штабы фронтов теперь передавались в Генштаб не позднее 2 часов ночи ежесуточно, а спешные, особо важные – лично дежурному заместителю начальника Генштаба. Таким образом, удалось обеспечить поток систематической и оперативной информации о положении на фронтах, что было крайне важно для планирования и организации боевых действий в Ставке ВГК и Генеральном штабе.

И наконец, Борис Михайлович много сделал для того, чтобы мало-помалу преодолеть недоверие Сталина к высшим штабам. Будь на месте Шапошникова кто-то другой, менее мудрый и уравновешенный, менее знающий и не столь глубоко мыслящий, переломить ложное мнение Верховного о Генштабе как о «канцелярии», было бы значительно труднее, а может, и вовсе бесперспективно. Начальник Генштаба ежедневно, а иногда и по нескольку раз в сутки бывал у Верховного главнокомандующего с докладами. Проходили они тяжело. Раздраженный обстановкой на фронтах, постоянным отступлением войск Красной армии, Сталин высказывал резкое недовольство деятельностью Генштаба, часто не желал считаться с объективным характером трудностей, с которыми сталкивались генштабисты. Главным рычагом, необходимым для улучшения дела, он считал замену руководителей, но такое отношение к кадрам в первые месяцы войны редко давало положительные результаты.

Всем стилем своей деятельности Шапошников преодолевал сталинские предубеждения. Докладывая подготовленную подчиненными и тщательно продуманную им самим информацию, он высказывал аргументированные предложения, на основе которых Ставка затем отдавала директивы. Сталин все с большим вниманием прислушивался к рекомендациям и мнению Бориса Михайловича. Это, конечно, отнюдь не означало, что Верховный главнокомандующий всякий раз соглашался с ними. Но он знал и особенно ценил в Шапошникове то, что тот никогда не приспосабливал свое суждение по решаемому вопросу к мнению, которое уже складывалось в Ставке. Постепенно Верховный все больше стал придерживаться правила – принимать всякое ответственное решение лишь после предварительного доклада начальника Генштаба.

Но это – повторимся – не гарантировало непременного согласия Сталина с мнением Шапошникова. Вот самый наглядный пример. В январе 1942 г. Ставка ВГК (читай – Сталин) директивно указала провести наступательные операции одновременно на нескольких стратегических направлениях. Учитывая, что для достижения столь масштабной цели не было ни сил, ни средств, Генштаб выступил за переход к активной стратегической обороне, чтобы измотать врага, а затем перейти в наступление.

Но Сталин к этому мнению не прислушался. Мобилизовав весь свой авторитет в глазах Верховного, Борис Михайлович продолжал делать все возможное, чтобы Генштаб обрел свое истинное место в военной организации воюющей страны. Напряженный, по сути круглосуточный труд привел к резкому обострению болезни. «Сердце сжималось всякий раз, – вспоминал генерал армии С. М. Штеменко, – когда мы видели своего начальника: он непривычно ссутулился, покашливал, но никогда не жаловался. А его умение сохранять выдержку, обходительность просто поражало»[284].

11 мая 1942 г. по личной просьбе Борис Михайлович был освобожден от должности начальника Генерального штаба. На смену учителю пришел достойный ученик – будущий маршал Василевский, которого сам Сталин относил к «шапошниковской школе».

Став заместителем наркома обороны, Шапошников курировал деятельность военных академий, разработку новых боевых уставов и наставлений, составление истории Великой Отечественной войны. В июне 1943 г. он возглавил Военную академию Генерального штаба.

За спиной маршала лежал огромный боевой и жизненный путь, увенчанный тремя орденами Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденом Суворова I степени, двумя орденами Красной Звезды. Его имя было присвоено Высшим стрелково-тактическим курсам «Выстрел».

Полтора месяца не дожил Борис Михайлович до победы, скончавшись 26 марта 1945 г. В час его погребения у Кремлевской стены прозвучал траурный салют в двадцать четыре залпа из ста двадцати четырех орудий.

30 мая 1987 г. руководящий состав Советских Вооруженных сил во главе с министром обороны маршалом С. Л. Соколовым прибыл на заседание Политбюро ЦК КПСС для разбора вопиющего факта вторжения в воздушное пространство СССР самолета, который пилотировал немец М. Руст. В группу маршалов и генералов, приглашенных в Кремль, входил и заместитель министра обороны по кадрам – начальник Главного управления кадров МО СССР генерал армии Д. Т. Язов. Необходимость его участия была более чем очевидна, поскольку ожидалось освобождение от должностей лиц, виновных в несанкционированном пролете нарушителя, и назначение новых. Без главного кадровика Вооруженных сил тут было не обойтись.

Разговор принял весьма жесткий характер. От должности министра обороны был освобожден маршал Соколов. А кого же поставить на его место? В этот момент генерала армии Язова, ожидавшего в приемной, и пригласили в зал заседания. Однако, как тут же выяснилось, не для того, чтобы услышать его рекомендации относительно приемлемой кандидатуры. Занять вакантный пост генеральный секретарь ЦК М. С. Горбачев предложил самому Дмитрию Тимофеевичу.

Так Язов стал тринадцатым по счету министром обороны СССР, стал в тот момент, когда в стране обозначились и начали все быстрее обостряться серьезные кризисные явления, в конце концов, приведшие Советский Союз к распаду.

…Родился Дмитрий Тимофеевич в небольшой деревне Язово, что в Омской области. Ему было 10 лет, когда умер отец, и Дмитрию пришлось взять на себя трудную мужскую работу в крестьянской семье. Характерно, что через несколько лет в характеристике, данной заместителю командира роты лейтенанту Язову командиром 483-го стрелкового полка майором Колчиным, отмечалось именно огромное трудолюбие подчиненного.

К военной стезе юношу, как и многих его сверстников, подтолкнула Великая Отечественная война. Дмитрий пришел в военкомат, не дожидаясь призыва. В разговоре с военкомом приписал себе год. Деревенские жители, как известно, паспортов тогда не имели, и офицер, видя перед собой рослого, плечистого парня, поверил словам добровольца. С ноября 1941 г. по июль 1942 г. Язов – курсант Московского пехотного училища имени Верховного Совета РСФСР, временно перебазированного в Новосибирск. Фронт требовал самую, пожалуй, выбиваемую в боях категорию офицеров – командиров взводов и рот, поэтому, ускоренно завершив учебу, Дмитрий Тимофеевич сразу попал на передовую. На Волховском фронте принял взвод.

В августе 1942 г. 177-я стрелковая дивизия, в которую он попал, перешла в наступление под Сенявином. В бою Язов был ранен. Выйдя из госпиталя, стал заместителем командира роты.

«Передовая, – вспоминал позднее маршал, – очень быстро расставляла все по своим местам, показывала, кто есть кто. Все наносное, показушное отлетало, как шелуха, и открывалась суть человека. И если говорить о том, что особенно ценилось в людях, я бы назвал надежность. Это своего рода синтез боевого, профессионального мастерства и нравственной чистоты, порядочности».

После очередного – в середине января 1943 г. – ранения немало повоевавшего Язова направили на курсы усовершенствования командного состава, где он передавал ровесникам боевой опыт. А в конце победного 45-го занял должность, которую Дмитрий Тимофеевич назвал для себя «самой памятной… да и, пожалуй, самой дорогой из всех офицерских должностей» – командира роты. Он пробыл на ней немало – более семи лет, но потерять перспективу в службе себе не позволил.

В 1956 г. Язов с золотой медалью окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. Воспользовавшись правом выбора места дальнейшей службы, он стал командиром батальона в родной 63-й гвардейской Красносельской ордена Ленина, Краснознаменной стрелковой дивизии. В октябре 1961 г. офицер был назначен на должность командира 400-го мотострелкового полка. Менее чем через год полк был переброшен на Кубу: Язова и его подчиненных в свою орбиту втянул Карибский кризис. Командировка на остров Свободы оказалась длительной – по октябрь 1963 г.[285] Перед возвращением на родину полковник Язов получил от министра Революционных Вооруженных сил Республики Куба Рауля Кастро почетную грамоту с выражением «безграничной признательности за Вашу готовность сражаться насмерть вместе с нами во имя защиты Кубинской социалистической революции, против общего врага всех народов – империализма».

После командировки на Кубу Дмитрия Тимофеевича назначают в управление боевой подготовки Ленинградского военного округа. В 1967 г. он окончил Военную академию Генерального штаба и стал командиром мотострелковой дивизии. Менялись должности – командир дивизии, армейского корпуса, командующий армией, менялось и место службы – Дальний Восток, Забайкалье, Украина… В 1974 г. Язов был назначен в Москву в Главное управление кадров. Однако уже через два года заскучал на относительно спокойной должности и запросился в войска. В ноябре 1976 г. он стал первым заместителем командующего Дальневосточным военным округом. Через два с небольшим года вступил в командование Южной группой войск, дислоцированной в Чехословакии, а далее командовал войсками Среднеазиатского военного округа.

Ему сопутствовала репутация «крепкого» военачальника. В 1982 г. главнокомандующий Сухопутными войсками Маршал Советского Союза В. И. Петров в аттестации на Язова делал вывод, что он «занимаемой должности вполне соответствует. Человек волевой, требовательный и всесторонне подготовленный».

Вскоре (июнь 1984 г.) закономерно последовало более ответственное назначение. «Приход Дмитрия Тимофеевича на должность командующего Дальневосточным военным округом по времени почти совпал с началом в нашей стране перестройки, – пишет первый биограф Язова Л. Г. Ивашов. – Ставший еще в 1980 году кандидатом в члены ЦК КПСС, генерал армии, правда, о большой политике не думал. И у истоков перестройки не стоял… На бескрайних просторах Дальнего Востока он мотался по частям округа, забираясь в самые отдаленные и забытые богом гарнизоны. Приезд командующего подчиненные ждали с тревогой и надеждой. Тревожились за имеющиеся недостатки в боевой подготовке, в воспитании людей, в организации быта. Командующий, зная военную службу до тонкостей, учинял разнос командирам всех рангов за малейшие упущения. Особенно доставалось тем, кто не проявлял должной заботы о подчиненных… Но, опасаясь крутого характера Д. Язова, офицеры в то же время твердо знали – командующий всегда поможет и советом, и делом. Зачастую после посещения им дальних гарнизонов в них появлялись начальники служб округа для оказания помощи на местах, сюда направлялись необходимые материальные ресурсы»[286].

Избрание в апреле 1985 г. сравнительно молодого и энергичного М. С. Горбачева генеральным секретарем ЦК КПСС Язов воспринял с надеждой. Стране, топтавшейся на месте и пережившей за два года кончину подряд трех лидеров государства, требовались радикальные перемены. У себя в округе Дмитрий Тимофеевич повел решительную перестройку жизни воинских коллективов и боевой учебы, делая упор на состояние порядка и дисциплины. В июле 1986 г. состоялась поездка генерального секретаря на Дальний Восток, в ходе которой он лично познакомился с командующим войсками ДВО, увидел его в деле. Так что, рекомендуя в мае 1987 г. Язова на пост министра обороны, Горбачев не без оснований видел в нем сторонника кардинальных перемен, то есть своего союзника.

Новый министр обороны с первых дней круто взялся за порученное дело. Проводя коллегию Министерства обороны по обсуждению «дела Руста», в своей критике он не обошел ни один вид Вооруженных сил, ни один орган военного управления, будь то Генеральный штаб, Главное политуправление, главкоматы видов Вооруженных сил или управления военных округов, отметив, что происшедшее – не случайность, а закономерный результат накапливавшихся в ВС негативных явлений. Язов сформулировал ближайшие задачи перестройки в ВС: совершенствование системы управления и организационной структуры как в целом в Вооруженных силах, так и в каждом виде ВС с учетом оборонительного характера военной доктрины, существенное сокращение центрального аппарата, решительный перелом в укреплении дисциплины. Министр поставил задачу переработать воинские уставы, завершить разработку нового положения о Министерстве обороны. Сокращалась численность генеральских должностей, наводился порядок в системе прохождения службы офицерами, в запас и отставку увольнялись выслужившие установленные сроки.

Избранной кадровой линии Язов придерживался твердо. В центральном аппарате было упразднено более 20 управлений, почти 300 отделов, ликвидировано более 230 генеральских должностей.

За два года сменились семь заместителей министра обороны, многие другие должностные лица на всех уровнях командного и политического состава. В группу генеральных инспекторов перешли Маршалы Советского Союза В. Г. Куликов и С. К. Куркоткин, генералы армии В. М. Шабанов, Д. С. Сухоруков, Е. Ф. Ивановский, маршал авиации А. Н. Ефимов. Вместо Маршала Советского Союза С. Ф. Ахромеева, назначенного в декабре 1988 г. советником Горбачева, начальником Генерального штаба стал генерал армии М. А. Моисеев, командовавший после Язова войсками ДВО. В число новых высших военных руководителей со временем вошли более молодые, чем министр, и энергичные генералы В. М. Архипов, В. И. Варенников, К. А. Кочетов, В. А. Ачалов, Е. И. Шапошников.

Прежние руководители армии и флота были «глыбами», личностями, умудренными жизненным опытом и пользовавшимися заметным авторитетом в армии и в стране. Новому же руководству еще предстояло освоить круг своих должностных обязанностей и завоевать авторитет делами. А общая остановка в стране все более складывалась не в пользу Вооруженных сил. Торопливые действия политического руководства, в первую очередь Горбачева и Шеварднадзе, на практике сводившиеся к сдаче на переговорах с США по вопросам разоружения одной позиции за другой, вызывали много вопросов в военной среде.

Положение усугублялось тем, что у самого Язова не было какой-то оформленной программы военной реформы. Да и ждать ее в той обстановке было бы от него по меньшей мере несерьезно. Его первые шаги в новой должности показали, что министр попытался, как тогда было модно говорить, повернуться лицом к человеку в погонах. Если сравнить стиль деятельности его и предшественника на посту министра обороны С. Л. Соколова, то легко заметить, как они разнятся. Маршал Соколов делал акцент на поддержании высокой боевой готовности, совершенствовании оперативной и боевой подготовки войск и штабов. Язов же, не стараясь не снижать внимания к увеличению ударной мощи, мобильности, боеспособности войск, одновременно взялся за наведение порядка и воинской дисциплины, попытался обеспечить социальную защиту военнослужащих.

Видя, например, что на протяжении многих лет очередь на жилье не сокращается, Дмитрий Тимофеевич приказал создать комиссию под руководством своего первого заместителя генерала армии П. Г. Лушева для разработки проекта программы жилищного строительства на 1988–2000 гг. Рассчитали, что если ввести за пять лет примерно 750 тыс. квартир (а это было реально, хотя и трудно), то уже к 1992 г. можно будет снять жилищную проблему в Среднеазиатском, Дальневосточном, Туркестанском военном округах, на Северном, Балтийском флотах и серьезно сократить число очередников в других округах и флотах. Программа начала реализовываться.

После одного из заседаний Политбюро ЦК КПСС Язов заявил на коллегии Министерства обороны, что принято решение сокращать армию. Невозможно, как прежде, содержать группировку войск на случай войны против всего остального мира. Большой поддержки министр не ощутил: десятилетиями численность ВС определялась размером военного потенциала вероятного противника и необходимостью поддержания достигнутого с таким трудом в 70-е годы военного паритета с США и НАТО. Одностороннее сокращение генералитет армии и военно-промышленного комплекса воспринимал как предательство национальных интересов и измену союзникам по Варшавскому Договору.

И хотя министр в душе во многом разделял такие настроения, возразить против решения Политбюро ЦК не смел. По точному замечанию А. Ф. Добрынина, во взаимоотношениях с высшим политическим руководством «Язов был гораздо более податлив и послушен, чем Соколов»[287].

На время пребывания Дмитрия Тимофеевича министром обороны пришлась одна из крупнейших военно-политических акций – вывод контингента советских войск из Афганистана. Согласно решению ЦК КПСС, вывод 40-й армии предстояло осуществить к 15 февраля 1989 г. Язов сделал все, чтобы эта операция прошла без потерь. По его указанию Генеральный штаб и командование Туркестанского ВО разработали четкие планы организации, обеспечения и руководства маршем. Для сопровождения колонн создавалось сильное охранение. Вдоль маршрутов образовывались режимные зоны, для их охраны привлекались афганские подразделения. Использовались все виды войсковой и агентурной разведки с тем, чтобы заблаговременно установить планы моджахедов и подавить их попытки воспрепятствовать движению колонн.

Министр побывал в Кабуле, где заслушал доклады командующего 40-й армией генерала Б. В. Громова и других должностных лиц. В ходе вывода войск Язов регулярно заслушивал доклады о движении колонн, а в случае их обстрела или иных происшествий ему докладывали немедленно. По прибытии на советскую территорию каждому воину от имени министра обороны вручался именной подарок. Последние подразделения без потерь пересекли советско-афганскую границу утром 15 февраля 1989 г.

Какое-то время Язов воспринимал курс Горбачева как правильный, способствующий выводу страны из кризиса. Если что-то и вызывало возражения, он гнал сомнения от себя: сказывалась многолетняя, вошедшая в плоть и кровь военного человека привычка подчиняться. Генеральный секретарь ЦК, а с 1989 г. и президент СССР Горбачев этой линией был удовлетворен: она позволяла ему и другим «прорабам перестройки» – министру иностранных дел Э. А. Шеварднадзе, секретарю ЦК КПСС А. Н. Яковлеву блокировать отдельные возражения высших военных. Пассивность руководства Вооруженных сил давала горбачевцам дополнительный шанс на проведение политики уступок западным партнерам в вопросах разоружения и в целом, как стало ясно потом, на демонтаж социалистического строя. Чтобы посильнее связать министру руки, Горбачев провел решение об избрании Язова в состав Политбюро ЦК КПСС. 28 апреля 1990 г. Дмитрию Тимофеевичу было присвоено воинское звание «Маршал Советского Союза».

Президенту и его ближайшему окружению в ряде случаев удалось переиграть политически доверчивого маршала. Это ярко проявилось, например, в решении судьбы ракетного комплекса СС-23 «Ока». В декабре 1987 г. Горбачев и президент США Р. Рейган подписали договор о ликвидации ракет средней дальности. Под «нож» наряду с устаревшими типами РСД (Р-12, Р-14) и уникальными подвижными комплексами РСД-10 (СС-20) пошел новейший комплекс меньшей дальности ОТР-23 (СС-23), который вообще не подпадал под ограничения в силу своих параметров. Но Горбачеву хотелось понравиться Рейгану, а Язов то ли по незнанию сути вопроса, то ли из-за политической наивности не нашел возможности возразить.

Через год Горбачев «подставил» министра обороны в очередной раз. Без всякого совета с Язовым он заявил в ООН об одностороннем сокращении Советских Вооруженных сил на 500 тыс. человек. Шеварднадзе торжествовал, а вот Язов был поставлен перед фактом и должен был постфактум решать, за счет кого и в какие сроки сокращать. Предстояло уволить с военной службы около 100 тыс. офицеров, большая часть из которых не имела права на пенсию, многие не имели жилья. И решать эти проблемы предстояло не Горбачеву и Шеварднадзе, а Язову.

Такие факты заставляли Язова глубже задумываться над существом той линии, которую проводил Горбачев, и постепенно вели к разочарованию в генеральном секретаре ЦК КПСС. Тем более что страна под аккомпанемент горбачевских речей, становившихся все более пустыми и многословными, быстро погружалась в трясину политического и экономического кризиса, все разраставшихся конфликтов на национальной почве.

По мнению Л. Г. Ивашова, первая серьезная трещина в отношении Язова к Горбачеву обозначилась при рассмотрении вопроса в 1990 г. о выводе советских войск из Венгрии и Чехословакии. Министерство обороны, обстоятельно изучив все аспекты проблемы, определило оптимальный срок его осуществления в 4–5 лет. Он вытекал из необходимости обустройства выводимых соединений, частей, не подлежащих расформированию, и диктовался сроками строительства жилья, большими объемами вывозимого вооружения, техники и имущества, возможностями транспортных магистралей. Учитывалось и то, что в свое время в соглашениях о вводе войск в Венгрию и Чехословакию и статусе их пребывания на территории указанных государств многие вопросы – экологии, собственности на недвижимое имущество, порядка взаиморасчетов – в правовом отношении не были урегулированы.

Однако без каких-либо серьезных переговоров с Венгрией и Чехословакией Политбюро ЦК КПСС обязало Минобороны осуществить вывод войск из этих стран в течение текущего года. Маршал Язов готовился отстаивать свое мнение, но вопрос был предрешен заранее. «Высшие государственные интересы», как было сказано ему, требовали поддержать венгерских коммунистов на выборах, и главным аргументом здесь было согласие на спешный вывод войск. Это, мол, позволит разрядить обстановку в Восточной Европе, повысит престиж СССР и прочее.

Воистину, для военных это оказался удар в спину. В армии уже насчитывалось 173 тыс. семей бесквартирных офицеров. К ним добавлялось еще 33 тысячи семей из Венгрии и Чехословакии, да еще надо было обустроить около 140 тыс. солдат и сержантов. Приближались и сроки вывода войск с территории Германии. Многотысячные воинские коллективы предстояло спешно размещать в палатках, учебных центрах, семьи военнослужащих определять в казармы и другие малоприспособленные для этого помещения.

Обстановка усугублялась самым настоящим шельмованием армии. Военных направляли на подавление межнациональных конфликтов, вспыхивавших то и дело в разных районах страны. С ослаблением Центра в стране усилились центробежные тенденции. Многие союзные республики стали переходить к созданию собственных вооруженных сил. В Прибалтике, Молдове, Грузии части Советской армии иначе, как «оккупационными», и не называли, людям отказывали в жилье, прописке, гарнизоны стали отключать от систем водоснабжения и энергопитания. «Парад суверенитетов» обернулся невиданной волной беззакония, преступности, обострения межнациональных конфликтов. Участились случаи нападения на воинские городки, захвата оружия и техники, факты физической расправы с военнослужащими.

Если бы руководство СССР и, прежде всего, президент Горбачев предприняли хотя и жесткие, но предусмотренные законом меры, пресекавшие разжигание национализма, создание незаконных вооруженных формирований, то, вполне возможно, не было бы кровавых очагов в Карабахе, Приднестровье, на Северном Кавказе, на десятилетия ставших «горячими точками». Некоторая утрата политического имиджа обернулась бы сохранением жизни для десятков тысяч людей и стабильностью для общества в целом.

Из-под ног уходила привычная опора, деформировались самые святые для поколения Язова понятия – социализм, держава, компартия. Он окончательно разочаровался в Горбачеве как политике. С другой стороны, он не мог и пассивно ждать окончательного краха страны. А тот неотвратимо приближался. Сам Дмитрий Тимофеевич сложившуюся ситуацию понимал так: страна катится к катастрофе, необходимо вводить чрезвычайное положение, другие меры уже не спасут[288].

Острое разочарование в Горбачеве и стремление как-то повернуть ситуацию подтолкнуло министра обороны к поддержке экстренных мер. Наряду с другими высшими руководителями страны он вошел в состав Государственного комитета по чрезвычайным ситуациям (ГКЧП), попытавшегося отстранить Горбачева от рычагов власти. Потом события 19–21 августа 1991 г. были квалифицированы как государственный переворот. Но сам Язов считал иначе. По его убеждению, это была попытка приостановить сползание страны к катастрофе, облегчить участь народа.

Позднее в предъявленном ему обвинении по делу о ГКЧП о мотивах его участия было сказано: «Он… усматривал (в подписании союзного договора. – Ю.Р.) опасность распада СССР, дальнейшего ухудшения экономического и социально-политического положения и угрозу для личного благополучия». Упоминание о «личном благополучии» было абсурдным. Маршал защищал то, что было дорого его поколению – единое государство, социализм, армию. Другое дело, что далеко не все в стране разделяли эти идеалы.

Отстранение от власти президента Горбачева, попытка ввести чрезвычайное положение в некоторых местностях СССР (на практике – только в Москве), ввод войск в столицу по существу ничего не дали. Члены ГКЧП действовали вяло, беспланово, принимали расплывчатые решения, между ними не оказалось даже минимального единства. По части политической воли они оказались с Горбачевым близнецами. А такие фигуры, как Г. И. Янаев, принявший на себя полномочия президента, выглядели откровенно опереточно.

Напротив, российские власти, объединившиеся вокруг Президента Российской Федерации Б. Н. Ельцина и возглавившие сопротивление путчистам, час от часа действовали все более энергично и наступательно. Им удалось заручиться поддержкой наиболее активной части населения Москвы, вышедшей на защиту Белого дома, где размещался Верховный Совет РСФСР.

Спустя несколько дней маршал Язов сам квалифицировал ГКЧП как авантюру. Пойдя 19 августа на ввод танковых и десантных частей в Москву, он затем сделал все, чтобы ни в коем случае не пролилась кровь. На следующий день, видя, что население не поддержало Госкомитет по ЧП, министр обороны принял решение во избежание каких-либо инцидентов вывести войска из города в пункты постоянной дислокации.

22 августа он был арестован и несколько месяцев провел в предварительном заключении. Следствие предъявило участникам событий 19–21 августа обвинение по статье 64 УК РСФСР – заговор с целью захвата власти. Суд длился почти целый год и завершился неожиданно. Госдума приняла закон об амнистии, в соответствии с которым дело было прекращено. Было бы абсурдным в новой России, родившейся благодаря распаду Советского Союза, судить людей, которые стремились сохранить Союз. Язов и другие подследственные были амнистированы.

Еще 22 августа 1991 г. маршал был освобожден от обязанностей министра обороны СССР, а на основании указа Президента РФ от 31 мая 1994 г. уволен в отставку «по достижению возраста с правом ношения военной формы одежды и с вручением благодарственной грамоты». Новым властям оказалось невдомек, что по давней традиции отставных маршалов не бывает. Недаром Дмитрий Тимофеевич с видимой гордостью носил награды ныне уже не существующего государства, за сохранение которого он, может, и не очень умело, но искренно боролся. За долгую военную службу он награжден двумя орденами Ленина, орденами Октябрьской Революции, Красного Знамени, Отечественной войны I степени, Красной Звезды, «За службу Родине в Вооруженных силах СССР» III степени.

Постепенно и в российском военном ведомстве оказался востребованным опыт старого солдата в маршальских погонах. Последние годы жизни Дмитрий Тимофеевич состоял в Управлении генеральных инспекторов Министерства обороны РФ. По общественной линии возглавлял Комитет памяти Маршала Советского Союза Г. К. Жукова. Его энергии в пропаганде богатого наследия советской военной школы могли позавидовать и куда более молодые. Перу маршала принадлежат книга мемуаров «Удары судьбы», выдержавшая несколько изданий, книга «Маршал Соколов», а также ряд военно-исторических трудов.

Ратные и общественные заслуги Дмитрия Тимофеевича оценила и современная Россия, удостоившая его орденами «За заслуги перед Отечеством» III и IV степени, Александра Невского и Почета.

С уходом из жизни 25 февраля 2020 г. Д. Т. Язова – «последнего маршала империи» перевернута заключительная страница истории маршальского корпуса Советского Союза.

Еще во время Великой Отечественной войны командующий бронетанковыми и механизированными войсками Красной армии маршал бронетанковых войск Я. Н. Федоренко как-то высказался с добродушным восхищением: «Комбриг Якубовский – да это просто живой КВ»[289]. Имелся в виду тяжелый танк КВ-1 («Клим Ворошилов») боевой массой в 47,5 т.

Природа и впрямь не обидела Ивана Игнатьевича атлетической фигурой и силушкой. Родила такого богатыря земля Белоруссии. Иван – крестьянский сын, правда, по стопам отца не пошел. После окончания семилетки учился в Орше, в педагогическом техникуме. Прошло два года, и его, в то время кандидата в члены партии, вызвали в райком и сообщили, что есть решение об укреплении армейских рядов грамотными кадрами. Словом, собирайся на военную службу.

Юношу направили на учебу в Объединенную военную школу на артиллерийское отделение. «И надо сказать, – много позднее вспоминал Иван Игнатьевич, – что воевать нас учили с сильным противником, готовили не для парада, а для сурового боевого дела. И мы воспринимали предъявляемые к нам жесткие требования как железную необходимость»[290]. Полгода он командовал взводом, затем вновь стал слушателем, на сей раз Ленинградских высших бронетанковых курсов усовершенствования комсостава РККА.

И потом с декабря 1935 г. и по начало войны наращивал Иван свой опыт в тактическом звене – командовал взводом, ротой, был старшим адъютантом (то есть начальником штаба) танкового батальона. Около года преподавал автобронетанковое дело в Пуховичском пехотном училище. Участвовал в сентябре 1939 г. в походе в Западную Белоруссию, но настоящее боевое крещение получил на Карельском перешейке во время советско-финляндской войны 1939–1940 гг.

Даже пройдя тяжелую Великую Отечественную, маршал не мог без боли вспоминать те бои с финнами: «Я тогда командовал танковой ротой. Ох, сколько нашего брата пострадало от лютых морозов!.. Буханку хлеба рубили топором или пилили пилой, тушенка от мороза превращалась в камень. Танкистам давали еще дополнительный паек – колбасу и плитку шоколада. Ну, одевали нас потеплее, чем пехоту, – выдавали валенки, ватные брюки, телогрейки и… химические грелки, которые мы прикладывали к спинам и коленям». Воевать, подчеркивал Якубовский, тем более было нелегко, что в роте, которой он командовал, танки Т-26 были с весьма слабым вооружением. Финны же использовали противотанковые пушки английского и французского производства солидной мощности[291].

Без того боевого опыта пришлось бы еще тяжелее, когда грянул июнь 1941-го. Комбат Якубовский вскоре встал во главе танкового полка 26-й танковой дивизии. Воевал на Западном фронте в рядах защитников Москвы. В марте 1942 г. он был назначен командиром 91-й отдельной танковой бригады, которую сам формировал и с которой прославился яркими ратными делами.

Особая страница в его боевой биографии – участие в Сталинградском сражении. «Якубовский? – говорили о нем. – Знаем, это тот полковник, который “Черчилля” подковал». Смысл этого необычного эпитета состоял в том, что в ходе боев в бригаду прислали несколько английских танков, уступавших нашим по проходимости. Тогда комбриг приказал наклепать этим танкам шипы на гусеницы, и те могли теперь пройти везде.

О добрых ратных делах свидетельствует боевая характеристика, полученная офицером в 1943 г.: «…Бригада, которой командует Якубовский, участвовала в боях под Сталинградом с момента организации окружения противника и до полного разгрома его, не выводясь для восстановления. Участвуя в боях, т. Якубовский проявил организаторские способности, храбрость и умение организовать бой и нацелить свою часть на выполнение боевой задачи».

После Сталинградского сражения бригада Якубовского вошла в подчинение генералу П. С. Рыбалко, командующему 3-й гвардейской танковой армией, и участвовала в ее составе в Орловской операции, битве за Днепр, в Киевской, Житомирско-Бердичевской и Проскурово-Черновицкой наступательных операциях.

Выдержав в начале Курской битвы в преднамеренной обороне вражеский удар, советские войска перешли затем в стратегическое наступление. Перед войсками Воронежского (с октября – 1-го Украинского) фронта была поставлена задача форсировать Днепр с ходу и как можно быстрее взять Киев. К концу сентября были захвачены девять плацдармов, из которых наиболее перспективными выглядели два: букринский (южнее Киева, в районе городка Великий Букрин) и лютежский (севернее, у села Лютеж).

Особое внимание командующий фронтом генерал армии Н. Ф. Ватутин обратил на букринский плацдарм: он был расположен ближе к Киеву, форсирование на него оказалось более удобным, в результате здесь удалось сосредоточить значительное количество войск, включая 3-ю гвардейскую танковую армию. Однако чем дальше, тем больше выявлялись и минусы плацдарма – прежде всего сильно пересеченная местность, препятствовавшая эффективному использованию главной ударной силы – танков.

Предпринятое 12 октября наступление не дало заметных результатов. И тогда Ватутин с согласия Ставки решил нанести основной удар с Лютежского плацдарма. Осуществить этот замысел будет невероятно сложно. Ведь предстояло в строжайшей тайне передислоцировать войска вдоль фронта с двойным форсированием рек Днепр и Десна. Перегруппировка началась в ночь на 26 октября.

Генерал армии Ватутин в ночь на 29 октября лично поставил задачу командиру 91-й отдельной танковой бригады, выдвигавшейся в первом эшелоне: обеспечить организованный пропуск войск через переправу на Десне в районе Свиноедов, ее противовоздушную оборону и особенно маскировку. Как вспоминал Якубовский, предпринимались все возможные меры: на местности, которую уже оставили войска, расставляли макеты танков, оборудовали ложные артиллерийские позиции. Радиостанции 3-й гвардейской танковой армии продолжали выходить в эфир с прежних мест дислокации и даже активизировали работу, хотя ни войск, ни штабов там уже не было. Благодаря целой системе дезинформационных мероприятий удалось незаметно переправить на левый берег Днепра, а затем после марша вновь перебросить через реку уже на лютежский плацдарм почти 500 танков и самоходных орудий, около 1500 орудий и минометов, тысячи автомашин, тягачей, тракторов, до 150 тысяч человек.

К рассвету 3 ноября главные силы армии, включая танковую бригаду Якубовского, сосредоточились в лесу южнее Лютежа. Отсюда на следующий день и рванулись в бой танкисты, поддерживая 38-ю армию генерала Москаленко. Вечером 4 ноября они вышли на подступы к Киеву в районе шоссе Киев – Житомир и к утру перерезали эту важнейшую коммуникацию врага. На рассвете 6 ноября Киев был полностью очищен от гитлеровцев, а танкисты стремительно двинулись на юг – на Васильков и Фастов.

В авангарде шла бригада Якубовского. И неслучайно: за офицером прочно закрепилась слава мастера дерзких танковых рейдов. Умело осуществлен охват – и вот уже передовые батальоны завязали бой в пределах Фастова.

Бывший член военного совета 1-го Украинского фронта генерал-полковник К. В. Крайнюков вспоминал: «91-я отдельная танковая бригада, возглавляемая энергичным и мужественным полковником И. И. Якубовским, к 18 часам 6 ноября достигла Фастова, являвшегося крупным узлом железных дорог и важным опорным пунктом обороны противника, и ворвалась на окраину города. О полковнике Иване Игнатьевиче Якубовском… уже тогда шла молва как о бесстрашном, искусном командире»[292].

Во второй половине ноября генерал-фельдмаршал Э. Манштейн, получив подкрепление танками, нанес сильный контрудар под Фастовом и Житомиром, стремясь вновь взять Киев. Бригада Якубовского приняла на себя удар в полосе 60-й армии генерала И. Д. Черняховского. Несмотря на превосходящие силы противника, наши танкисты отбили ожесточенные танковые контратаки и нанесли врагу большие потери.

По результатам этих боев командир бригады и девять его подчиненных были представлены к званию Героя Советского Союза. В наградном листе на полковника Якубовского, подписанном генералом Рыбалко, говорилось: «Командуя 91-й отдельной танковой бригадой с первых дней ее организации (с марта 1942 года), тов. Якубовский много приложил силы и энергии по сколачиванию личного состава бригады и по подготовке ее к боевым действиям.

В Орловскую операцию армии на Брянском и Центральном фронтах (июль – август 1943 года) бригада под руководством тов. Якубовского все боевые задачи выполнила. В операции армии по форсированию р. Днепр и в боях по овладению гг. Киев и Фастов тов. Якубовский постоянно следовал в боевых порядках бригады, умело управлял бригадой в самых сложных условиях боя. Бригада под руководством тов. Якубовского смелыми, решительными действиями овладела 6.11.43 г. Фастов, нанеся противнику большие потери в живой силе и технике, за что бригаде присвоено наименование “Фастовская”».

Первую «Золотую Звезду» Иван Игнатьевич получил в январе 1944 г., а уже в сентябре того же года стал дважды Героем. К этому времени он воевал заместителем командира 6-го гвардейского танкового корпуса, отличился в боях за Перемышль, при форсировании Вислы и захвате на ней сандомирского плацдарма.

6-й гвардейский танковый шел в авангарде своей танковой армии, наступавшей на Львов, с задачей перерезать коммуникации противника от Львова на Перемышль и взять его. Город на реке Сан еще со времен Первой мировой войны получил известность своими крепостными укреплениями. Применив обход и ударив с тыла, советские воины освободили Перемышль и без промедления двинулись на запад. Тактика была отработана в предшествующих боях: не ввязываться в затяжные бои, обходить вражеские опорные пункты и стремительно продвигаться к Висле, чтобы с ходу захватить плацдарм.

Замысел удался: передовые части, успешно форсировавшие полноводную реку, отвоевали плацдарм в районе Сандомира. Генерал П. С. Рыбалко приказал Якубовскому принять на себя обязанности коменданта переправы: к плацдарму подходили основные соединения и части 3-й гвардейской танковой армии, а также еще одной танковой – 1-й гвардейской (командующий – М. Е. Катуков) и двух общевойсковых армий – 5-й гвардейской (А. С. Жадов) и 13-й (Н. П. Пухов).

Иван Игнатьевич прекрасно справился с поставленной задачей. Командующий 1-м Украинским фронтом И. С. Конев вспоминал: «2 августа, переправившись через Вислу у Баранува в полосе 3-й гвардейской армии, я решил проверить характер действий наших войск по расширению плацдарма. Меня главным образом интересовал правый фланг нашей группировки. Здесь командармом 3-й гвардейской танковой армии генералом П. С. Рыбалко в направлении Опатува был выдвинут передовой отряд под командованием полковника И. И. Якубовского.

Въезжая на высоты у Сташува, я увидел стоящего у дороги рослого танкиста. Я остановил свою машину и выяснил, кто он и какую имеет задачу. Это и оказался полковник И. И. Якубовский. Он доложил, что является командиром передового отряда… и имеет задачу выдвинуться в район Сташува, чтобы обеспечить правый фланг 3-й гвардейской танковой армии и уничтожить группировку противника, которая недавно контратаковала здесь части 13-й армии.

Полковник И. И. Якубовский очень обстоятельно доложил обстановку, а его решительность и уверенность в выполнении поставленной задачи производили хорошее впечатление. Приятно было сознавать, что нашими танкистами командуют такие смелые, надежные и дельные офицеры»[293].

Здесь же на сандомирском плацдарме командарм Рыбалко вручил Якубовскому вторую «Золотую Звезду» Героя. Впереди – Берлин!

Уже в ходе Берлинской операции Иван Игнатьевич стал генерал-майором танковых войск, получил назначение на должность заместителя командира 7-го гвардейского танкового корпуса. При штурме фашистской столицы Якубовский был ранен. Последней его боевой операцией стало успешное проведение форсированного марша танкового корпуса в составе 3-й гвардейской танковой армии через Дрезден на помощь восставшей Праге.

Богатейший боевой опыт требовалось осмыслить, привести в систему, учесть в практике боевой подготовки. Прославленный танкист садится на академическую скамью. Окончив в 1948 г. Военную академию Генштаба, Якубовский последовательно командует танковой дивизией, бронетанковыми и механизированными войсками Прикарпатского военного округа, механизированной и танковой армиями. С 1957 г. он – в числе первых лиц Группы советских войск в Германии: дважды был первым заместителем главнокомандующего (июль 1957 г. – апрель 1960 г., август 1961 г. – апрель 1962 г.) и дважды – главнокомандующим (апрель 1960 г. – август 1961 г., апрель 1962 г. – январь 1965 г.). Потом около двух лет (по апрель 1967 г.) Иван Игнатьевич командовал войсками Киевского военного округа.

Аттестуя Якубовского, министр обороны маршал Р. Я. Малиновский посчитал необходимым отметить такие качества командующего войсками КВО, которые положительными не назовешь, но в армейской среде они нередки и не очень осуждаются: «… Несколько самолюбив. Иногда проявляет грубость к подчиненным. В оценке кадров не всегда объективен». В то же время министр делал уверенный вывод, что Якубовский «занимаемой должности соответствует вполне. Перспективный командующий»[294].

Порукой высокой аттестации были многочисленные награды прославленного танкиста: помимо двух звезд Героя Советского Союза (10 января 1944 г., 23 сентября 1944 г.), четыре ордена Ленина, четыре ордена Красного Знамени, два ордена Суворова II степени, ордена Отечественной войны I степени, Красной Звезды, «За службу Родине в Вооруженных силах СССР» III степени, почетное оружие с золотым изображением Государственного герба СССР.

С приходом маршала А. А. Гречко в апреле 1967 г. к руководству Министерством обороны Иван Игнатьевич был выдвинут на пост первого заместителя министра, а уже в июле того же года одновременно встал у руля Объединенных Вооруженных сил государств – участников Варшавского договора. 12 апреля 1967 г. был опубликован указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении ему воинского звания «Маршал Советского Союза».

Около 10 лет Якубовский был главкомом ОВС стран социалистического содружества. Это был период утверждения паритета между СССР и США, Варшавским Договором и блоком НАТО. Ни до, ни после консолидированная мощь Вооруженных сил СССР и его союзников не была столь велика. Она в полной мере была продемонстрирована на широкомасштабных учениях «Неман», «Одра – Ниса», «Братство по оружию» и других, подтвердивших высокий уровень подготовки войск ОВС Варшавского договора к решительным боевым действиям в специфических условиях европейского театра. В то же время торжествовала доктрина Брежнева, в соответствии с которой попытки того или иного соцгосударства хоть в чем-то изменить курс своего развития пресекались всей мощью «восточного блока», включая и военную силу.

Это в полной мере ощутила на себе Чехословакия в 1968 г., впервые после 1945 г. увидевшая на улицах своих городов чужие танки. С руководства акцией по вводу войск Варшавского договора на территорию ЧССР по сути и началась деятельность маршала Якубовского в последней для него должности.

К сожалению, при видимой физической мощи Ивану Игнатьевичу было отведено не так много лет. Его жизненный путь прервался 30 ноября 1976 г. всего лишь на 65-м году жизни.

Но печальной констатацией рассказ об этом отважном и жизнерадостном человеке окончить никак нельзя. Поэтому – еще одна фронтовая история, ее поведал журналисту «Красной звезды» сам маршал: «Припоминаю такой случай. Это было опять же под Сталинградом. Я несколько суток почти не смыкал глаз. Воспользовавшись небольшой передышкой между боями, залез в КВ, задраил люки и решил немного поспать. Проснулся от громовых ударов. Думал, что начался новый бой. Открываю люк и вижу – двухметровый гигант-полковник изо всех сил колотит кувалдой по броне. Полковник, как оказалось, в молодости работал в кузнице молотобойцем. Он выходил с дивизией из окружения. Танкисты объяснили ему, что комбриг-то есть, но разбудить его никто не может. Вот и попросил полковник “молоточек”».

Любопытно, что с тем полковником Якубовский вновь встретился после войны в Академии Генштаба – им оказался Герой Советского Союза будущий генерал армии Н. Г. Лященко. Военачальники потом нередко вспоминали историю с кувалдой и те неисповедимые фронтовые пути-дорожки, на которых они встречались и которые в конце концов привели к Победе.

Цит. по: Откровения и признания. Сост. и пер. Г. Я. Рудой. Смоленск, 2000. С. 507.

Баграмян И. Х. Великого народа сыновья. М., 1984. С. 7.

Цит. по: Василевский А. М. Дело всей жизни. В 2 кн. М., 1988. Кн. 2. С. 287.

Майоров А. М. Правда об афганской войне. М., 1996. С. 260–261.

Секретные документы из особых папок: Афганистан // Вопросы истории. 1993. № 3. С. 25.

Комсомольская правда. 1989. 2 марта.

Красная звезда. 2003. 30 апреля.

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. М., 1996. С. 656–657.

Цит. по: Степанков В. Г., Лисов Е. К. Кремлевский заговор. М., 1992. С. 239.

Баграмян И. Х. Великого народа сыновья. М., 1984. С. 14.

Гареев М. А. Полководцы Победы и их военное наследие. 2-е изд. М., 2004. С. 203–204.

Баграмян И. Х. Так шли мы к Победе. М., 1977. С. 190.

Белобородов А. П. Слово об авторе этой книги // Баграмян И. Х. Великого народа сыновья. С. 335.

Штеменко С. М. Генеральный штаб в годы войны. В 2 кн. Кн. 1. М., 1985. С. 340.

Василевский А. М. Дело всей жизни. Кн. 2. С. 186–187.

Лаврентий Берия. 1953. Стенограмма июльского пленума ЦК КПСС и другие документы. М., 1999. С. 387.

Независимое военное обозрение. 2000. 30 июня.

См.: Великанов Е. Н., Голотюк В. Л., Лашков А. Ю., Ужанов А. Е. Звезды противовоздушной обороны России. М., 2004. С. 144.

Берия: конец карьеры. М., 1991. С. 221.

ГУЛАГ в годы Великой Отечественной войны // Военно-исторический журнал. 1991. № 1. С. 21–22.

Цит. по: Некрасов В. Ф. Тринадцать «железных» наркомов. М., 1995. С. 236–237.

См.: Сталинское десятилетие холодной войны: факты и гипотезы. М., 1999. С. 190.

Лаврентий Берия. 1953. С. 224.

Лаврентий Берия. 1953. С. 52–55.

Берия: конец карьеры. С. 281–283.

Лаврентий Берия. 1953. С. 368–370.

Цит. по: Орлов А., Лебедев В. Маршал Советского Союза Сергей Бирюзов // Полководцы и военачальники Великой Отечественной войны. Вып. 3. М., 1985. С. 256.

Бирюзов С. С. Суровые годы. М., 1966. С. 154.

Василевский А. М. Дело всей жизни. Кн. 2. С. 38–39.

Великанов Е. Н., Голотюк В. Л., Лашков А. Ю., Ужанов А. Е. Звезды противовоздушной обороны России. С. 123–124.

Цит. по: Душенькин В. В. Пролетарский маршал (о В. К. Блюхере). М., 1973. С. 67.

Блюхер Г. Л. Воспоминания о муже – маршале В. К. Блюхере. Тюмень, 1996. С. 83.

Цит. по: Картунова А. И. 1938-й. Последний год жизни и деятельности маршала В. К. Блюхера // Новая и новейшая история. 2004. № 1. С. 174–175.

Захаров М. В. Генеральный штаб в предвоенные годы. М., 1989. С. 137.

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения. М., 1989. С. 394.

Россия и СССР в войнах XX века. Статистическое исследование. М., 2001. С. 171, 173.

Чазов Е. И. Здоровье и власть. М., 1992. С. 129.

См.: Ахромеев С. Ф., Корниенко Г. М. Глазами маршала и дипломата. М., 1992. С. 15–16.

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 88.

Дедов И. И. В сабельных походах. Ростов-на-Дону, 1989. С. 69–70.

Поликарпов В. Д. Другая сторона буденновской легенды // Гражданская война в России. М., 2002. С. 599–601.

См.: Буденный С. М. Пройденный путь. Кн. 3. М., 1973. С. 146.

Буденный С. М. Пройденный путь. Кн. 1. М., 1958. С. 384–385.

Цит. по: Генис В. Л. «Батайская пробка» // Вопросы истории. 1993. № 1. С. 153–154.

Фрунзе М. В. Избранные произведения. М., 1957. Т. 1. С. 359.

Военные архивы России. Вып. 1. М., 1993. С. 55–56.

Цит. по: Великая Отечественная. Военный биографический словарь. М., 2003. С. 17–18.

Маршал Жуков. Каким мы его помним. 2-е изд. М., 1989. С. 382.

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения. С. 405.

Конев И. С. Записки командующего фронтом. М., 1991. С. 583–584.

Булганин Н. А. Сталин и Советские Вооруженные силы. М., 1949. С. 12–13.

Маршал Жуков. Каким мы его помним. С. 382.

Василевский А. М. Дело всей жизни. Кн. 2. С. 41.

Василевский А. М. Дело всей жизни. Кн. 1. С. 18.

Василевский А. Маршал Советского Союза Борис Шапошников // Полководцы и военачальники Великой Отечественной войны. Вып. 2. М., 1979. С. 5, 85.

Баграмян И. Х. Великого народа сыновья. С. 51.

Василевский А. М. Дело всей жизни. Кн. 2. С. 281–282.

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения. С. 460.

Военно-исторический журнал. 1985. № 9. С. 60.

Военно-исторический журнал. 1999. № 4. С. 93.

Ленин В. И. Речь по военному вопросу на VIII съезде РКП(б) 21 марта 1919 г. // Ленинский сборник. Т. XXXVII. М., 1970. С. 139.

Буденный С. М. Пройденный путь. Кн. 2. М., 1965. С. 265.

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения. С. 383.

Сувениров О. Ф. Трагедия РККА 1937–1938. М., 1998. С. 305.

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения. С. 349.

См.: Георгий Жуков. Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и другие документы. М., 2001. С. 664.

Медведев Р. А. Они окружали Сталина. М., 1990. С. 261.

Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и другие документы. М., 1998. С. 461, 497.

Киселев А. Маршал Советского Союза Леонид Говоров // Полководцы и военачальники Великой Отечественной. Вып. 1. М., 1971. С. 113.

Бычевский Б. В. Маршал Говоров. М., 1970. С. 60.

Цит. по: Светлишин Н. А. Орден «Победа» – полководцам. М., 1988. С. 95.

Эренбург И. Г. Люди, годы, жизнь. В 3 т. Т. 2. М., 1990. С. 255–256.

Гареев М. А. Полководцы Победы и их военное наследие. С. 198.

Великанов Е. Н., Голотюк В. Л., Лашков А. Ю., Ужанов А. Е. Звезды противовоздушной обороны России. С. 104–105.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. Из записок адмирала. М., 1995. С. 25.

См.: Исторический архив. 2000. № 2. С. 6.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. В 3 т. Т. 1. 10-е изд., доп. М., 1990. С. 222.

Георгий Жуков. С. 496.

1941 год. В 2 кн. Кн. 1. М., 1998. С. 780.

См.: Новая и новейшая история. 2004. № 2. С. 112.

Цит. по: Великая Отечественная война. Военно-исторические очерки. Кн. 1–4. Кн. 2. М., 1998–1999. С. 189.

Касатонов В. А. Из воспоминаний о Николае Герасимовиче Кузнецове. – В кн.: Имя на борту. М., 1996. С. 62.

Три века Российского флота. В трех томах. Т. 3. СПб., 1996. С. 60.

Цит. по: Абламонов П. Ф. Адмирал. М., 1986. С. 25.

Три века Российского флота. Т. 3. С. 249.

Костев Г. Г. Военно-морской Флот Советского Союза и России. 1945–2000. М., 2004. С. 94.

Военно-промышленный курьер. 2009. 25 февраля – 3 марта.

Военно-промышленный курьер. 2006. 17–23 мая.

Костев Г. Г. Военно-морской Флот Советского Союза и России. 1945–2000. С. 274.

См.: Военно-промышленный курьер. 2006. 17–23 мая.

Штеменко С. М. Генеральный штаб в годы войны. Кн. 1. С. 32.

Военно-исторический журнал. 1983. № 10. С. 56–57.

Конев И. С. Записки командующего фронтом. С. 240–241.

Маршал Советского Союза А. И. Еременко. Дневники, записки, воспоминания. 1939–1946. М., 2013. С. 273, 277.

ЦАМО РФ. Ф. 393. Оп. 9023. Д. 124. Л. 197.

Красная звезда. 2003. 18 октября.

Цит. по: Ненароков А. П. Верность долгу. Изд. 2. М., 1983. С. 43.

Исторический архив. 1962. № 1. С. 204–205.

Цит. по: Ненароков А. П. Верность долгу. С. 52.

Цит. по: Ненароков А. П. Верность долгу. С. 91.

Военно-исторический журнал. 1983. № 10. С. 55.

Военно-исторический журнал. 1994. № 1. С. 17.

Еременко А. И. В начале войны. М., 1965. С. 369.

Василевский А. М. Дело всей жизни. Кн. 1. С. 137.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 2. С. 131.

Великая Отечественная война 1941–1945. Кн. 2. С. 66.

Василевский А. М. Дело всей жизни. Кн. 1. С. 142–143.

Гареев М. А. Полководцы Победы и их военное наследие. С. 260.

Маршал Советского Союза А. И. Еременко. Дневники, записки, воспоминания. 1939–1946. С. 163.

Маршал Советского Союза А. И. Еременко. Дневники, записки, воспоминания. 1939–1946. С. 313.

Военно-исторический журнал. 1990. № 5. С. 22.

1941 год. Кн. 2. С. 216.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 2. С. 121–122.

Баграмян И. Х. Великого народа сыновья. С. 23.

Песков В. М. Война и люди. Изд. 2. М., 1979. С. 54.

Светлишин Н. А. Крутые ступени судьбы. Жизнь и ратные подвиги маршала Г. К. Жукова. Хабаровск, 1992. С. 273–274.

Независимое военное обозрение. 1997. № 1.

Георгий Жуков. С. 182–184.

Пихоя Р. Г. Советский Союз: история власти. 1945–1991. М., 1998. С. 307.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 3. С. 101.

Моисеев М. А. Об авторе и его книге // Захаров М. В. Генеральный штаб в предвоенные годы. С. 294.

Захаров М. В. Накануне великих испытаний. С. 158.

Соловьев Б. Г., Суходеев В. В. Полководец Сталин. М., 2001. С. 52; Гареев М. А. Полководцы Победы и их военное наследие. С. 82.

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12 т. Т. 2. С. 621.

Конев И. С. Записки командующего фронтом. С. 200.

Маковеев М. С. Страницы героической жизни (О М. В. Захарове). М., 1975. С. 84–86.

Конев И. С. Записки командующего фронтом. С. 120.

Штеменко С. М. Генеральный штаб в годы войны. Кн. 1. С. 188.

Исаков И. С. Избранные труды. Океанология, география и военная история. М., 1984. С. 103.

Цит. по: Рудный В. А. Долгое, долгое плавание. Об Адмирале Флота Советского Союза И. С. Исакове. М., 1974. С. 83.

Кузнецов Н. Г. Накануне. М., 1969. С. 296.

Сергеев Н. Д. Военная, научная, педагогическая и общественная деятельность Ивана Степановича Исакова. – В кн.: Исаков И. С. Избранные труды. С. 20.

Кузнецов Н. Г. Накануне. С. 315, 316.

Жуков Г. К. В борьбе за город Ленина. – В кн.: Операция «Искра». Л., 1973. С. 12.

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения. С. 427–428.

См.: Рубцов Ю. В. Мехлис. Тень вождя. М., 2017. С. 272.

Баграмян И. X. Талантливый флотоводец. – В кн.: Адмирал Флота Советского Союза Иван Степанович Исаков. Ереван, 1975. С. 310.

Цит. по: Рудный В. А. Долгое, долгое плавание. С. 131–132.

Цит. по: Кузнецов Н. Г. Курсом к победе. М., 2003. С. 232.

Гурунц Л. Жить – приносить пользу Родине. Другого не приемлю… // Планета диаспор. 2000. 28 февраля.

См.: Адмирал флота. Героические и драматические страницы жизни Н. Г. Кузнецова. М., 2002. С. 242.

См.: Костев Г. Г. Военно-морской Флот Советского Союза и России. 1945–2000. С. 38.

См.: Крон А. Капитан дальнего плавания; Пээгель Ю. Я погиб в первое военное лето. М., 1990. С. 144.

Конев И. С. Записки командующего фронтом. С. 519.

Баграмян И. Х. Великого народа сыновья. С. 272.

Красная звезда. 1995. 8 февраля.

Конев И. С. Записки командующего фронтом. С. 378.

См.: Новая и новейшая история. 1995. № 4. С. 162–163.

Кошевой П. К. В годы военные. М., 1978. С. 32.

См.: Красная звезда. 1997. 7 июня.

Кошевой П. К. В годы военные. С. 135.

Василевский А. М. От красноармейца до Маршала Советского Союза // Военно-исторический журнал. 1974. № 12. С. 25.

Кошевой П. К. В годы военные. С. 280.

Маршалы Советского Союза. Личные дела рассказывают. М., 1996. С. 43.

Крылов Н. И. Не померкнет никогда. М., 1984. С. 288.

Цит. по: Драган И. Г. Николай Крылов. М., 1988. С. 148.

Чуйков В. И. Сражение века. М., 1975. С. 107–108.

Чуйков В. И. Сражение века. С. 139–140.

Крылов Н. И. Сталинградский рубеж. Изд. 2. М., 1984. С. 259.

Цит. по: Драган И. Г. Николай Крылов. С. 252.

Цит. по: Драган И. Г. Николай Крылов. С. 314.

Военная мысль. 1993. № 6. С. 69.

Адмирал Флота. Героические и драматические страницы жизни Н. Г. Кузнецова. М., 2002. С. 374.

Кузнецов Н. Г. Курсом к победе. С. 479.

Кузнецов Н. Г. Курсом к победе. С. 17.

Три века Российского флота. Т. 3. С. 217.

Кузнецов Н. Г. Накануне. С. 278–279.

См.: Зонин С. А. Адмирал Л. М. Галлер: жизнь и флотоводческая деятельность. М., 1991. С. 389–390.

Военно-промышленный курьер. 2009. 25 февраля – 3 марта.

Цит. по: Красная звезда. 2002. 24 июля.

Григорий Иванович Кулик (автобиография) // Военно-исторический журнал. 1990. № 3. С. 18.

См.: Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 1. С. 295.

Яковлев Н. Д. Об артиллерии и немного о себе. М., 1981. С. 59.

Военно-исторический журнал. 1993. № 12. С. 17.

Дело маршала Г. И. Кулика (январь – март 1942 г.) // Известия ЦК КПСС. 1991. № 8. С. 204.

Василевский А. М. Дело всей жизни. Кн. 2. С. 40.

Брежнев, Жуков, Рокоссовский… Из дневников маршала В. Г. Куликова // Огонек. 2001. № 26.

Маршалы Советского Союза. Личные дела рассказывают. С. 47.

Красная звезда. 2001. 5 июля.

Армейский сборник. 1995. № 5. С. 11.

Досье. 2004. № 10.

Маршалы Советского Союза. Личные дела рассказывают. С. 49.

Военно-исторический журнал. 1987. № 2. С. 41–42.

Красная звезда. 2002. 12 февраля.

Родион Яковлевич Малиновский (Автобиография) // Военно-исторический журнал. 1990. № 4. С. 15.

Маршалы Советского Союза. Личные дела рассказывают. С. 51.

Цит. по: Гареев М. А. Полководцы Победы и их военное наследие. С. 273.

Захаров М. Маршал Советского Союза Родион Малиновский // Полководцы и военачальники Великой Отечественной. Вып.1. С. 240.

Светлишин Н. А. Орден «Победа» – полководцам. С. 138.

Цит. по: Светлишин Н. А. Орден «Победа» – полководцам. С. 143–144.

Василевский А. М. Дело всей жизни. Кн. 2. С. 281.

См.: Красная звезда. 1995. 21 апреля.

Маршалы Советского Союза. Личные дела рассказывают. С. 54.

См.: Сувениров О. Ф. Трагедия РККА 1937–1938. С. 215.

Василевский А. М. Дело всей жизни. Кн. 2. С. 276–277.

Мерецков К. А. На службе народу. М., 1984. С. 322.

Мерецков К. А. На службе народу. С. 221.

Красная звезда. 1995. 21 апреля.

См.: Красная звезда. 2002. 8 мая.

Василевский А. Более полувека в строю // Военно-исторический журнал. 1972. № 5. С. 45–46.

Маршалы Советского Союза. Личные дела рассказывают. С. 55.

Еременко А. И. Год 1945-й: «Я приказал наказать этих генералов». С. 23.

Берия. Конец карьеры. С. 284.

Лаврентий Берия. 1953. С. 386–387.

См.: Хроника основных событий истории Ракетных войск стратегического назначения. М., 1994.

Маршалы Советского Союза. Личные дела рассказывают. С. 57.

Красная звезда. 2002. 30 октября.

Огарков Н. В. История учит бдительности. М., 1985. С. 88.

Красная звезда. 2002. 31 октября.

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 455.

Красная звезда. 2002. 31 октября.

См.: Военно-исторический журнал. 1997. № 5. С. 48.

Петров В. И. Священный долг Отчизну защищать. М., 1985. С. 94.

Маршалы Советского Союза. Личные дела рассказывают. С. 59.

См.: Красная звезда. 2002. 15 января.

Немеркнущая слава: от воинов-интернационалистов до миротворцев. М., 2004. С. 125.

Красная звезда. 2002. 15 января.

Баграмян И. Х. Великого народа сыновья. С. 86.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 1. С. 152.

Свердлов Ф. Д. Неизвестное о советских полководцах. М., 1995. С. 6.

Рокоссовский К. К. Солдатский долг. М., 2000. С. 43.

Рокоссовский К. К. Солдатский долг. С. 119.

Цит. по: Военно-исторический журнал. 1989. № 6. С. 55.

Цит. по: Чуев Ф. И. Солдаты империи. М., 1998. С. 340.

Цит. по: Свердлов Ф. Д. Неизвестное о советских полководцах. С. 24.

См.: Язов Д. Т. Удары судьбы. М., 2000. С. 473.

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 658.

Маршалы Советского Союза. Личные дела рассказывают. С. 63.

Красная звезда. 2001. 30 июня.

Красная звезда. 2001. 30 июня.

Маршалы Советского Союза. Личные дела рассказывают. С. 65.

Цит. по: Чередниченко М. Маршал Советского Союза Василий Соколовский // Полководцы и военачальники Великой Отечественной. Вып. 1. С. 341.

Василевский А. М. Дело всей жизни. Кн. 1. С. 162.

Чередниченко М. Маршал Советского Союза Василий Соколовский. С. 352–353.

Цит. по: Лагодский С. А. Василий Соколовский: полководец, стратег, дипломат. М., 1995. С. 184.

Георгий Жуков. С. 296.

Анфилов В. А. Дорога к трагедии сорок первого года. М., 1997. С. 25.

Василевский А. М. Дело всей жизни. Кн. 2. С. 227.

Черчилль У. Вторая мировая война. Пер. с англ. Кн. 2. Т. 3–4. М., 1991. С. 515.

Кузнецов Н. Г. Крутые повороты. С. 37, 45, 56.

«Чего стоят полководческие качества Сталина». Непроизнесенная речь маршала Г. К. Жукова // Источник. 1995. № 2. С. 147–148.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 2. С. 332.

Воронов Н. Н. На службе военной. М., 1963. С. 385.

«Чего стоят полководческие качества Сталина». С. 152–153.

Светлишин Н. А. Крутые ступени судьбы. С. 198.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 2. С. 9.

Великая Отечественная война. Военно-исторические очерки. Кн. 1. С. 498.

Баграмян И. Х. Великого народа сыновья. С. 210–212.

Маршалы Советского Союза. Личные дела рассказывают. С. 67.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 1. С. 365–366.

Иванов С. П. Штаб армейский, штаб фронтовой. М., 1990. С. 29, 105.

Цит. по: Симонов К. М. Глазами человека моего поколения. С. 386–387.

Баграмян И. Х. Великого народа сыновья. С. 255.

Рубцов Ю. В. Alter ego Сталина. М., 1999. С. 212.

Цит. по: Светлишин Н. А. Орден «Победа» – полководцам. С. 230.

Красная звезда. 1993. 16 февраля.

Вопросы истории. 1989. № 10. С. 45.

Цит. по: Щетинов Ю. А., Старков Б. А. Красный маршал. Исторический портрет Михаила Тухачевского. М., 1990. С. 195.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 1. С. 181, 182.

См.: Реабилитация: политические процессы 30–50-х годов. М., 1991. С. 289.

Военные архивы России. Вып. 1. С. 55–56.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 1. С. 181.

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения. С. 395.

Устинов Д. Ф. Во имя Победы. М., 1988. С. 114.

Ахромеев С. Ф., Корниенко Г. М. Глазами маршала и дипломата. С. 18.

Досье. 2004. № 10.

Ахромеев С. Ф., Корниенко Г. М. Глазами маршала и дипломата. С. 21–22.

Язов Д. Т. Удары судьбы. С. 350–351.

Майоров А. М. Правда об афганской войне. С. 269.

Чазов Е. И. Здоровье и власть. С. 204–205.

Цит. по: Падерин И. Земля не терпит робких. М., 1970. С. 34.

Крылов Н. И. Сталинградский рубеж. С. 109.

Чуйков В. И. Гвардейцы Сталинграда идут на запад. М., 1972. С. 19–20.

Маршалы Советского Союза. Личные дела рассказывают. С. 76.

Василевский А. Маршал Советского Союза Борис Шапошников // Полководцы и военачальники Великой Отечественной. Вып. 2. С. 5.

Цит. по: Баграмян И. Х. Великого народа сыновья. С. 134.

Василевский А. Маршал Советского Союза Борис Шапошников. С. 38.

Цит. по: Захаров М. В. Накануне великих испытаний. М., 1968. С. 48.

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12 т. Т. 2. Происхождение и начало войны. М., 2015. С. 411.

Василевский А. Маршал Советского Союза Борис Шапошников. С. 49–50.

Захаров М. В. Генеральный штаб в предвоенные годы. С. 215.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. Т. 2. С. 112.

Баграмян И. Х. Великого народа сыновья. С. 180–181.

Штеменко С. М. Генеральный штаб в годы войны. Кн. 1. С. 50.

Стратегическая операция «Анадырь». Как это было. М., 1999. С. 143.

Ивашов Л. Г. Маршал Язов. М., 1992. С. 8–9.

Добрынин А. Ф. Сугубо доверительно. С. 659.

Язов Д. Т. Удары судьбы. С. 23.

Иванов С. П. Штаб армейский, штаб фронтовой. С. 440.

Якубовский И. И. Земля в огне. М., 1975. С. 35.

Красная звезда. 2002. 5 января.

Крайнюков К. В. От Днепра до Вислы. М., 1971. С. 81.

Конев И. С. Записки командующего фронтом. С. 245–246.

Маршалы Советского Союза. Личные дела рассказывают. С. 82.