© Седалищев А.Н., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

Стоя на краю обрывистого берега и вдыхая полной грудью свежий воздух, Сергей чувствовал облегчение после тягостного дня похорон и поминок.

Величавая Лена, лежащая в своем русле и по берегам местами охваченная ледоставом, источала легкий парок, предвещая ночной мороз, а шуговые льдины только шорохом отзывались на прибой и течение. Серая до черноты вода, с белыми пятнами льдов, в отсвете заката отливала тяжелым багрянцем растопленного золота. Было тихо, и только запоздавший на зимнюю стоянку путейский катер пыхтел вверх по течению, торопясь к своим створам и бакенам. Дневное тепло вместе с последними лучами солнца ушло в небытие и из всех потаенных мест стали выползать сгустки сумерек, угрожая обволочь весь этот срединный мир теменью и холодом.

Сергей осматривал просторы и видел там только то, что мог видеть местный житель. Красоты этих мест, с рождения засевшие в сердце и памяти, сегодня ни на что его не вдохновляли. Нужно было до наступления полной темноты перебраться на другой берег. Если в это время года для других переправа могла быть неодолимой преградой, то для жителей прибрежных деревень была порой повседневным и даже чуть ли не рутинным, но довольно хлопотным мероприятием. Пренебрежение опасностью оказаться в вечно холодных, даже летом, водах реки сидело, кажется, с момента осознания себя как человека у каждого рожденного на этих берегах, хотя жизнь некоторых из них обрывалась в пучинах её вод. Всякий пришлый, впервые столкнувшийся с подобным пренебрежением к реальной опасности, начинал отчаянно трусить и клясться, что с ними больше никогда в жизни не полезет на реку. Но проходило время, и после нескольких речных походов осмелившийся вновь рискнуть новичок свыкался и даже перенимал некоторые опасные привычки местных жителей.

Выискав глазами на берегу свою дюральку, покрашенную в белый цвет для маскировки в период весенней охоты, Сергей шагнул на тропинку. Не смерзшийся снег мягко и сочно поскрипывал под ногами. Дабы не упасть и не разбить купленные в киоске бутылки пива, распиханные по внутренним карманам куртки, Сергей спускался осторожно, выверяя каждый шаг.

Оставленная утром лодка даже не примерзла. Ещё раз подосадовав в душе из-за забытых дома весел, он взял в руки досточку, которым выгребся утром на этот берег, затем оглянулся – может, что другое найдется? Невдалеке лежала другая – немного длиннее и шире, которая могла и на воде быть подпоркой в случае чего. Обрадовавшись увиденному, Сергей отбросил в сторону старую доску и, примерив в руке новую находку, решил использовать эту.

Перед тем как оттолкнуться от берега, Сергей не спеша вытащил бутылку пива, раскупорил, по давно заведенной привычке отлил часть в воду реки, дабы угостить духов, и, прикурив сигарету, устроился на носу лодки. Пиво уже успело набрать тепло тела, но с прохладным воздухом казалось ещё вкуснее. Сигаретный дым, расстелившись по берегу и воде, медленно полз по течению, а слабое, еле ощутимое движение воздуха никакого дискомфорта не приносило. Наступившая после похорон умиротворенность, казавшаяся пришедшей надолго, стала улетучиваться, и уже стали приходить на ум свои проблемы и заботы. Заболевшая неведомо чем лошадь, ремонт автомашины, подготовка к зиме и другие деревенские хлопоты вновь зароились в голове Сергея. С сигаретой и початой бутылкой пива в руке думалось не спеша, размеренно, а проблемы казались вполне разрешимыми.

К своим тридцати с небольшим годам Сергей стал родителем трех дочерей, построил дом, обзавелся скотиной, но никак, по словам матери, за ум не брался. И время от времени ему от матери перепадали уроки жизни. Он никогда в жизни не спорил с ней, слушал её внимательно, согласно кивал, что-то даже обещал, но всё всегда делал по-своему. Благоверная во всем этом его только поддерживала, но и по-своему его наставляла после очередного загульного дня, которого в общем-то было не так много и при правильном понимании мужских отношений жена могла бы и промолчать. Доставшаяся ему работа водителем, пусть даже не очень хорошо оплачиваемая, но такая дефицитная в деревне, и зарплата жены вместе с государственной помощью многодетным, даже позволяли помаленьку откладывать деньги на покупку дорогостоящей вещи. Родная деревня располагалась в пойме реки и считалась вполне живой и бодрой, в отличие от многих стареющих поселений района. Так что жизнь Сергея шла своим чередом, катилась без особых перекосов, как, наверное, и жизнь его предков, издавна поселившихся в этих местах.

Осмотрев еще раз течение реки и определив наибольший просвет между льдинами, Сергей оттолкнулся от берега. Задний борт пустил немного вперед по течению для быстрейшего разворота, а сам вспрыгнул на нос лодки, немного подмочив правую ногу. Новые зимние ботинки плотно сидели на ноге, из-за чего вода не дошла до ступни, поэтому, не обратив на это обстоятельство никакого внимания, Сергей стал выправлять лодку. Устроившись на носу и свесив оттуда ноги, стал отгребать от берега. Хотя легкий «Крым» управлялся легко, Сергей после нескольких гребков понял, что зря поменял доску – широкая доска оказалась несколько неудобной, из-за чего рука быстро уставала. Возвращаться не хотелось, да и по-новому причаливать и отчаливать занимало время. Отмахнувшись от мелькнувшей мысли о возвращении, Сергей продолжил грести. Такая очень иногда помогающая «русская авось», намертво засевшая в крови исконного якута, вновь взяла верх.

Казалось, что посеревшая в сумерках вода загустела, отчего течение замедлилось, а если не грести и постоянно смотреть на плывущие рядом льдины, то и течения вроде никакого нет. И только шорох льдин о борт лодки и всплески воды от доски возвращали к реальности. Постепенно темнота стала окутывать берега. Если на реке еще можно было различить отдельные льдины, то берега уже казались сплошным темным занавесом.

Оставшийся позади поселок замигал огнями, а впереди была сплошная серость, даже темень. Держа ориентир по остающимся сзади поселковым огням, Сергей загребал между льдинами, понимая, что так и должно быть, точнее, так уже бывало ранее много раз, и ему было не привыкать, хотя сейчас не было ни мотора, ни весел. К тому же начал беспокоить холод. Алюминиевый корпус весь покрылся льдом, а отсутствие подложки под пятой точкой тепла не прибавляло.

Льды стали встречаться чаще, и размеры их стали больше. Лодку даже несколько раз цепляло льдинами и довольно долго протаскивало по течению. Холод стал поджимать, поэтому восседание на носу лодки стало совсем неуютным. Попытка стать на колени и таким образом грести успеха не принесла – доска оказалась короткой. Грести лежа на носу лодки на животе тоже не получилось, не было упора для тела, и его по обледеневшему носу лодки таскало из стороны в сторону. Вскоре, помучившись достаточно, Сергей перебрался в корпус лодки, но тут возникла другая проблема. После пары гребков нужно было быстро перебираться на другую сторону и там тоже успеть подгрести, при этом нужно было постоянно успевать быстро перекладывать в руке доску. Эти чрезмерные движения даже несколько согрели Сергея. Новые, недавно купленные шерстяные перчатки цеплялись за заусеницы на доске, что тоже создавало неудобство. Но тем не менее лодка потихоньку двигалась, и огни оставшегося позади поселка постепенно отдалялись.

Темнота сгущалась, перестала быть видна даже плывущая невдалеке шуга, сливаясь с общей серой массой воды, и только удар лодки об лед подсказывал, что лодка движется. Огни поселка остались далеко позади. Иногда они вдруг оказывались сбоку или даже впереди и тогда Сергей, чертыхаясь, вновь выправлял нос лодки. Хотя, наверное, это слово не совсем подходит. Привыкший постоянно преодолевать разного рода проблемы, Сергей настолько свыкся с тем, что жизнь состоит только из трудностей, которые чаще создает сам человек, что небольшие сложности воспринимал как должное и даже необходимое составляющее жизненного уклада простого деревенского мужика. Врожденная терпеливость северного жителя, помноженная на жизненный опыт, казалось, создала из Сергея саму невозмутимость, которую окружающие порой воспринимали как образ его жизни или даже толстокожесть, не вдаваясь в его внутреннее составляющее. Но близкие и знающие его люди всегда различали оттенки его настроений.

В один из моментов Сергей вдруг осознал, что огни совсем отдалились, и если плыть поперек течению реки, то они не могли оказаться так далеко. Получается, что лодку утащило течением далеко вниз и он пристанет несколько дальше от намеченного места. Это совсем его даже не встревожило – до дома пешком, а лодку потом можно будет забрать. Переправа продолжилась прежним темпом. По чуть-чуть загребая, выискивая просветы и обходя льдины, пытался вглядеться в приближающийся берег. Была сплошная темень, осенняя, какой может быть темень только после летних белых ночей. Стало ощутимо холоднее. Выдыхаемый воздух стал оседать на воротнике куртки и шапке куржаком, но постоянно двигающийся Сергей не мерз.

А долгожданный берег надвинулся внезапно. Отвесный берег, размытый весенними льдами и водами, вдруг ощетинился нависшими кустами, обломанными деревьями и корнями, а также ледяным заберегом до десятка метров. Сергей попытался протаранить лед, но лодка не пробивала его. Подумав, что можно попробовать ступить на лед, ударил по ней доской, но лед оказался нетолстым, хотя и с трудом разбивался. Тогда Сергей стал выискивать какую-либо промоину в забереге, чтобы подойти поближе к берегу. Всё это время лодка сплавлялась вниз по течению.

Внезапно берег пропал и впереди вновь оказалась темень. Не понимая, что происходит, Сергей отложил доску и стал беспокойно всматриваться в темноту, выискивая пропавшие отвесы берега. Но, сколько ни смотрел, ничего, кроме темени, не увидел. Как же так? Может, его отнесло от берега? И только представив себе извилины реки ниже по течению, Сергей четко осознал, что его, оказывается, снесло течением совсем даже не близко, и этот пропавший берег был островом, а до коренного берега ещё плыть и плыть. За этим островом была широкая протока, в которую вливалась небольшая речка, поэтому она всегда осенью бывала зашугована раньше и гуще фарватера. А если он не пробьется через эту протоку, то плыть надо будет совсем далеко. Новое обстоятельство совсем даже не обрадовало Сергея.

Поняв и оценив ситуацию, Сергей вроде несколько успокоился. Подумаешь, далеко от дома придется причалить. Много раз приходилось пешком и подальше ходить. Как-нибудь разберется.

Захотелось выпить пива и покурить. Усевшись на дно лодки, так как сиденья уже были сняты на зиму, Сергей достал следующую бутылку и так же не спеша закурил. На этот раз раздумья были совсем другие. Мысленно представляя себе возможное место причаливания, строил маршрут пешего похода. Вся долина была изрезана старицами, с заросшими, непроходимыми берегами. Летние переезды через них вряд ли удастся отыскать. А может, лед на этих старицах уже выдерживает вес человека? Тогда задача упрощалась. Хотя опять же рискованно – вдруг лед не выдержит? Тогда, скорей всего, надо будет дождаться утра и только потом принимать решение. Опять же все упирается в «может быть», «хотя», «скорей всего», в то время как в первую очередь надо было причалить. Из-за неопределенности ситуации Сергей стал нервничать.

Почему-то пиво не пилось, а сигарета курилась быстрее обычного. Внутри засело беспокойство, которое не давало спокойно выпить пиво и докурить сигарету. Чертыхнувшись, Сергей замахнулся, чтобы выбросить окурок, но потом передумал и потушил подошвой о днище лодки. Негоже, ещё и находясь во власти реки, относиться к ней столь пренебрежительно.

Ориентиром на этот раз стали совсем уже далекие огни оставшегося позади поселка и еще более дальние огни другого поселения, маячившие ещё дальше впереди.

Холодное пиво и восседание на дне лодки внутреннего тепла не прибавили. Да и мороз стал поджимать не на шутку. Лодка двигалась, время от времени ударяясь об лед. Еле видимые в темноте льдины, а иногда внушительных размеров, приходилось обходить по кромке.

Сколько продолжалась эта борьба с течением и шугой, Сергей уже не представлял. Все время двигаясь внутри лодки от борта к борту, он был озабочен только тем, чтобы грести и при этом не выронить доску из рук. Спустя какое-то время Сергей почувствовал ослабление течения реки и меньшее количество шуги. Это указывало на приближение берега. Хотя какого берега – неизвестно. Но пусть будет даже остров. Надежней всё-таки, чем в полной темноте в лодке барахтаться посреди замерзающей реки.

Вскоре лодка уперлась в стоячий лед. Течение, хотя и было слабое, но потихоньку тащило лодку вдоль кромки. Обрадовавшись этому, Сергей решил пробиться на лодке сквозь лед, насколько это возможно, затем попробовать по льду добраться до берега. Промоин не было, поэтому пришлось разбивать ещё неокрепший лед. Продвинувшись совсем немного, лодка застряла, а доска грозилась сломаться при последующих ударах.

Мороз окреп и пронизывал тело даже сквозь куртку. Пар от дыхания стал гуще, а исходящий от воды небольшой ранее туман стал окутывать всё окружающее пространство. Так бывает всегда во время ледостава, когда приходит холодный воздух, а река ещё не замерзла и от неё исходит тепло.

Сергей попробовал ступить на лед. Лед прогнулся под тяжестью его веса, но не треснул. На то место, куда ступил Сергей, нахлынула вода из промоины со стороны лодки, отчего он сразу решил вернуться и подождать. При таком морозе лед должен схватиться быстро и скоро он сможет по ней добраться до берега.

Вновь расположившись на дне лодки на своей доске, Сергей, уже успокоившись, понимая, что теперь надо только ждать, что он неплохо умел делать, вытащил третью бутылку пива и закурил сигарету. Откупорив бутылку, как всегда, но уже более прочувственно, чем ранее, прося у духа реки помощи, отлил немного угощения за борт. При этом целился именно в воду, а не на лед. Если он в молодости к таким ритуалам старших относился с некоторой долей скептицизма, то со временем, особенно после многих случаев, сопряженных с опасностью, уверовал, что это очень даже нужные, порой обязательные, действия. Уважение к местности, уважение к духам, уважение к традициям предков и их обычаям, наверное, таким образом и прививались всегда.

Видимо, этот лед образовался уже до весны, значит, немного позже можно и лодку спасти. Как тут все окрепнет, надо будет приехать и выдолбить её. Сергей уже представлял себе, как это сделать – как отдолбить корпус и кого с техникой попросить, но народ не зря ведь придумал поговорку, который в переводе с якутского звучит «не вари суп излишне рано».

Время тянулось долго, ждать в неопределенности было тяжело, а вечера и ночи осенью темные и длинные. Представлялось, что проблемы этой переправы вроде как уже разрешились, и на ум стали приходить уже посторонние мысли. Отмахнувшись от них, Сергей попробовал ещё раз ступить на лед. Лодка примерзла ко льду и стояла неподвижно, а лед уже не прогибался. Не спеша, вначале положив впереди себя доску, на которую можно было опираться, лег пластом. Если лед на таком расстоянии от берега держит, то ближе к берегу должна быть ещё крепче. Думая так, Сергей смело пополз по направлению от носа лодки, так как берег должен находиться в той стороне. Сквозь темень и туман ничего не проглядывалось. Время от времени останавливаясь, Сергей оглядывался назад и прислушивался к звукам. Лодка пропала из виду сразу, а звуки шуршащего льда были слышны хорошо. Стараясь не подниматься и не опираться локтями и коленями на лед и, вспоминая армейские учения, медленно ползком продвигался вперед. Ухватившись двумя руками за доску, вначале проталкивал её вперед, затем, опираясь на неё, подтягивал тело. Получалось неплохо. По подсчетам, он продвинулся метров на пятьдесят, а берега всё не было. Но ведь посреди реки не мог образоваться неподвижный лед, поэтому сомнений быть не должно. Разве что направление, может, немного другое взял. Хотя он же перпендикулярно течению пополз. Поэтому ошибки быть не должно. Надо ползти вперед и вперед. Таким образом отгоняя вновь возникшие сомнения, Сергей продолжал двигаться.

В очередной раз подтянувшись, Сергей почувствовал под телом мягкость льда, который под его весом стал продавливаться, отчего, резко отталкиваясь назад, забылся и коленями уперся об лед и сразу почувствовал, что лед под ним ломается.

Страх и паника, ожог холодной водой, отсутствие опоры под ногами, бестолковое барахтанье посреди ледяного крошева – всё это вдруг и резко навалилось на Сергея. Стараясь как-то удержаться на плаву, стал хвататься за кромку льда, но она ломалась и крошилась. Но не зря Сергей с детства купался в ледяных водах этой реки. Умение держаться на воде взяло верх. Немного успокоившись и сориентировавшись, стал пытаться выбраться назад по направлению движения, где толщина льда его ранее удерживала. Кулаком ломая лед, добрался до места, где он стал толще и мог его удержать. Руками прошарил поверхность льда, чтобы за что-то зацепиться. Хотя лед был шероховат, но ни выемки, ни нароста, за которые можно было держаться и подтянуться, не обнаружил. Продвигаясь вдоль кромки льда, под пальцами левой руки почувствовал небольшое углубление, в которую можно было просунуть два пальца. Попытался его расширить, но замерзшие пальцы отзывались резкой болью. Собираясь продолжать поиски дальше, хотел переставить правую руку, но оказалось, что мокрая шерстяная перчатка примерзла ко льду. Попробовал оторвать, но она примерзла накрепко. Обрадовавшись этому, вновь сунул пальцы в выемку и, превозмогая боль, обеими руками стал подтягиваться. Потихоньку – мало-помалу стал выбираться наверх. Промокшая одежда тянула вниз и цеплялась за кромку, а примерзшая перчатка растянулась, но удерживала. Достаточно подтянувшись, стал искать левой рукой другую выемку. Оказалось, что имеется ледяной нарост, за который можно зацепиться руками. Вытащив правую руку из перчатки и перехватившись левой рукой, стал подтягиваться дальше. Когда достаточно подтянулся и поднял ноги над водой, лед по краю стал прогибаться. Тогда Сергей, насколько это было возможно, стал быстро отползать от промоины. Но даже уже в стороне от промоины, ранее удерживавший лед на этот раз из-за тяжести намокшей одежды тоже стал прогибаться, угрожая проломиться. На месте оставаться было нельзя. Как бы ни было жаль перчатку, пришлось ползти дальше без остановки.

Уже отползя несколько метров, Сергей осознал, что доска осталась в промоине. Резко остановившись от осознания надвинувшейся новой опасности, он откинулся на спину и закричал, точнее, взвыл от отчаяния. Ведь без доски никакой возможности спастись не было. Глубоко вздыхая холодный воздух, Сергей пытался сообразить, что дальше предпринять. Может, обойти промоину и вновь попытаться доползти до берега? Нет, слишком рискованно. Ведь еле выбрался на лед. В следующий раз так может и не повезти. Никакие другие варианты, кроме как возвращаться за доской и вновь нырять в холодную воду, в голову не приходили. Ведь с доской можно и на лед выбраться и держаться на ней, грести на лодке и лед ломать. Все это длилось несколько секунд, а лед за это время сильно прогнулся, но пока удерживал. Взвывая сквозь зубы от досады и отчаяния, Сергей, переворачиваясь со спины на живот, а затем вновь на спину, выкатился из образовавшейся ямки на льду и пополз обратно. Промоина встретила его густым туманным испарением. Доску не было видно. Но она никуда не могла деться и должна была быть только тут. Вдохнув побольше воздуха и подтянувшись за край льда, Сергей соскользнул в воду и сразу наткнулся на доску. Холодная вода не обожгла тело, как в первый раз, и даже показалась теплей, чем морозный воздух.

Ухватившись за доску, Сергей подгреб к тому же месту, где ранее вылезал на лед, и уже без особого труда стал карабкаться наверх. Оторвав примерзшую перчатку окунул её в воду и натянул на руку. Пусть мокрая, но ведь защита. Да и высохнет ведь когда-нибудь.

Ползти с доской оказалось легче. Лед не прогибался, и на доску можно было полноценно опираться ладонями и локтями. Но набежала, точнее, образовалась новая проблема. Мокрая одежда, прилипнув к телу, сковывала движение, затем стала замерзать, что создало новые трудности – тело оказалось в ледяном панцире. Каждое движение давалось с максимальным приложением и так уже растраченных сил. К тому же сквозь темень и туман определить местонахождение лодки было невозможно. Но она была там, где было слышно течение и шуршащие звуки шуги. Прислушиваясь к этим звукам, Сергей полз к ним. В голове была единственная мысль – достичь лодки. Тогда хотя бы его найдут. Или найдут его тело и похоронят по-людски. А пучина реки его пугала. Он видел ранее утопленников. От них всегда веяло только страхом и смертью. А ему всегда казалось, что это его минует. Он ведь не такой! Он другой! Будет жить долго и умрет своей смертью у себя в постели.

Звуки приблизились вплотную, а видимость стала ещё хуже. Густой, насколько это возможно, туман заглатывал все очертания вокруг. Были видны концы доски, а дальше темень.

Передвинув доску в очередной раз, услышал звук удара о корпус лодки. Оказалось, что он наткнулся на неё, что принесло некоторое облегчение. Попытался враз подняться, помня, что толщина льда позволяла стоять на ногах у лодки, но окоченевшая одежда повалила его ничком. Тогда, перевернувшись на спину, Сергей стал попеременно разгибать и сгибать тело и конечности. Одежда вначале его держала крепко, но постепенно на сгибах рук и ног появилась амплитуда движений. Встав на четвереньки, ухватился за край корпуса лодки и, с усилием подтягиваясь, перевалил тело вовнутрь.

Всё. Теперь уже никаких ползаний по льду. Надо дождаться рассвета и только потом принимать решение. Но ведь надо согреться. Мокрая насквозь одежда, прилипнув к телу, забирала тепло быстро и только движение могло его спасти.

Сергей, лёжа на дне лодки, вновь стал двигать руками и ногами, потом подключил всё тело. Вначале с трудом, но потом уже достаточно интенсивно тело задвигалось. Встав на ноги, стал двигаться внутри лодки, но промерзшее тело никак не желало греться. Тогда Сергей с трудом вышел наружу, точнее, вывалился и затем встал на ноги и стал двигаться вокруг лодки. Если тело как-то более или менее согревалось, то пальцы рук и ног никак не согревались, и их даже некуда было спрятать в тепло. Сняв уже замёрзшие перчатки, попробовал расстегнуть куртку, чтобы засунуть руки за пазуху и согреть, но не получилось. Онемевшие пальцы совсем не слушались, а кончики даже не чувствовали прикосновения. С трудом, используя и зубы в том числе, натянул обратно перчатки и стал вращать и размахивать руками, чтобы увеличить кровоток. Но и это не помогало. Отчаяние наваливалось с новой силой. Ведь даже доску он не сможет удержать в руках, не то что отбить лодку от льда и поплыть дальше хотя бы по течению. Вернувшись в корпус лодки, попытался её расшевелить, двигаясь от борта к борту. Лодка была припаяна накрепко. Оставив все попытки согреться или сдвинуть лодку, Сергей уселся на дно. Сигареты в кармане, конечно же, намокли, ещё и заледенели, наверное. А достать последнюю бутылку и глотнуть пива тоже не получится. Крепко сжимая зубы и откидывая голову на борт лодки, Сергей от досады что-то промычал, но, не выдержав, раскрыл рот и закричал. Звук его голоса затух в тумане и темноте. Сколько ещё ждать до рассвета, какие ещё мучения предстоят впереди? Счет времени был потерян, а о предстоящем задумываться совсем не хотелось.

Просидев так какое-то время, вдруг перестал ощущать холод. Казалось, что воздух вокруг прогрелся, стало легче дышать, даже пальцы рук и ног перестали болеть. Наступило успокоение, какое обычно приходит очень редко. Перестали быть слышны шуршание льда и бульканье воды, глаза стали сами собой слипаться. Сергею казалось, что он дома и разговаривает о чем-то с детьми и женой, а тут ещё и мама пришла. Было тепло и светло. Вроде надо собираться на сенокос или на прополку картошки. Вышел на улицу и сел в машину. И тут появился пьяный сосед, который, матерно ругаясь, стал толкать и раскачивать машину. Да так сильно, что она стала качаться во все стороны, угрожая опрокинуться. Ухватившись за руль, Сергей стал кричать на соседа и сразу проснулся. Лодка стала почти боком, а он, оказывается, навалился на борт и что-то кричал. Непонятная сила ломала лед и раскачивала лодку. Вскоре лодка оторвалась от береговой льдины и поплыла. Сергей, оглядываясь вокруг, различил большой лед, который и оторвал его лодку. Лодку теперь зажало этой льдиной и понесло по течению. Значит, не здесь суждено было ему прощаться с жизнью, значит, ещё поживет на этом свете. Такое размышление даже взбодрило его, хотя впереди вновь была неизвестность.

Почувствовался небольшой ветерок, и в тумане стали появляться разрывы, значит, скоро рассвет. Ощущение холода усилилось. Исходящая откуда-то из утробы лихорадка сотрясала всё тело. Сил и возможности остановить это не было. Чтобы хоть как-то согреться, надо было двигаться. С трудом повернувшись, оперся рукой на борт лодки, но ничего не почувствовал. Только услышал, будто чем-то деревянным стукнули по лодке. Чтобы удостовериться, что услышал именно это, Сергей потихоньку левой рукой в перчатке постучал по борту лодки, но опять был слышен только деревянный стук, а по руке отдавались удары. Но пальцы ничего не чувствовали. Испугавшись, что мерзлые пальцы могут обломаться, как показывают в фильмах, Сергей перестал стучать и, прижимая руки к телу, попытался встать на ноги. Но теперь почувствовал, что ступни ног тоже не ощущали ничего. Перекатываясь по лодке и опираясь телом на борт, с трудом смог приподняться и оглянуться по сторонам.

Оказывается, лодка проплывала совсем даже недалеко от левого берега. Потянуло запахом костра, и тут Сергей увидел, что на берегу горит костер и возле неё сидят двое. Один из сидящих размахивал рукой и что-то говорил, при этом что-то ещё и кушал, а на берегу стояла лодка с мотором.

– Э-э-эй, я ту-у-у-ут! Помогите!!! Э-э-э-эй!

Мужчина замер с распростертыми руками и стал прислушиваться, посмотрел по сторонам.

– Э-э-э-эй, я ту-у-ут, тут!!! – обрадовался Сергей и тоже стал размахивать заледенелыми руками, насколько это позволяла мерзлая одежда.

Второй мужчина что-то сказал, после чего первый вновь повернулся к костру и продолжил что-то говорить.

Лодка уже стала отдаляться от костра, тогда Сергей, опрокинувшись на спину внутри лодки, стал пинать ногами по борту, издавая громкие, но глухие звуки удара, и продолжил кричать.

Первый мужчина вновь остановился и встал на ноги. Вытягивая шею и вслушиваясь, начал вертеть головой, затем стал вглядываться в темень реки. Но что можно увидеть при свете костра в черноте ночи, к тому же, если лодка выкрашена в белый цвет? Сколько ни смотри, ничего не увидишь. Второй опять что-то стал говорить и протянул кружку. Махнув рукой и ставя точку во всем этом, первый взял кружку и уселся. Всего этого Сергей, конечно же, не видел, лежа на дне лодки. Прокричав до хрипоты, перестал стучать ногами и, цепляясь телом и локтями за борт, приподнялся. Костер уже был далеко позади, а двое мужчин так и остались сидеть на своих местах.

Как ни сдерживай себя и будь даже дьявольски терпелив, но, когда твой шанс на спасение медленно проплывает около тебя и ты ничего не можешь поделать, обида и слезы накрывают тебя без твоего согласия. Так жалко становится себя и всю свою прожитую, кажущуюся никчемной жизнь, что рыдаешь в голос и просишь всех богов и духов только об одном – о помощи. Но в конце концов успокоение приходит. Не сразу, но приходит. И тогда первыми тебе вспоминаются твои самые близкие – жена, дети, мама.

Утерев рукавом заледенелой куртки последние слезы, Сергей вновь уселся на дно лодки. Безучастный ко всему, стараясь унять дрожь, он думал о жене и детях. Сколько времени так просидел, неизвестно. Окружающая реальность вернула Сергея к действительности. Онемевшее от холода тело с трудом шевелилось. Руки и ноги совсем не ощущались, и даже губы с трудом двигались.

Предрассветные сумерки пришли вместе с усилившимся ветром, который стал сдувать туман, отчего казалось, что ветер сдувает и темень.

Впереди послышался неясный гул, будто работал большой и мощный двигатель. Вновь заставляя себя двигаться, Сергей стал приподниматься. За бортом ничего видно не было. Всё те же льды и совсем уже загустевшая свинцового цвета вода. Но никакого корабля не было. Звук был слышен впереди по курсу лодки. Чтобы не упустить возможный катер или корабль, Сергей не стал садиться и, тратя последние силы, стоя на коленях, вглядывался в редеющий туман.

Вскоре из общего гула стали выделяться отдельные звуки, и это были звуки не двигателя корабля. Это был грохот ломающегося льда и звуки бурления воды. Сергея с лодкой прямиком несло на остров. Точнее, на острие острова, ударяясь об который, течение разбивалось надвое и нагромождало льды друг на друга. Становилось очевидно, что лодку несет прямо в жерло водоворота.

Ещё одна опасность, с которой справиться самому невозможно и перед которой ты себя чувствуешь мельчайшей молекулой вселенной, неспособной противостоять ужасам и страхам, неуклонно надвигалась с грохотом и ревом взбешенной воды и вставших на дыбы льдин. Огромные льдины, попадая в этот водоворот, множество раз переворачивались и крошились в мелкие осколки, а уцелевшие нагромождались в несколько этажей друг на друга. Нависшие по краю острова льдины высились вверх уже на десяток метров.

Оцепенение и страх сковали Сергея, а глаза завороженно смотрели на всю эту бешеную круговерть. Ему представлялось, как лодка войдет в струю, вон на той волне её подкинет, затем перевернет, а его самого понесет подо льдами, чтобы спрятать навсегда в глубине, или раздавит другим настигшим льдом. Он себе всё это ясно представил и, чтобы хоть как-то себя обезопасить, чтобы хоть на долю секунды оттянуть этот страшный момент и хотя бы еще разок вдохнуть воздух и прожить этот последний миг жизни, упал лицом вниз на дно лодки.

Лежа внизу ощущал каждый толчок и каждое вздрагивание корпуса лодки. Вот удар небольшой, ещё удар, уже сильнее. Лодку скособочило, куда-то потащило в сторону. Вот-вот перевернет или накроет льдом. И вдруг – грохотание стало удаляться в правую сторону. Не понимая, что происходит, Сергей, как мог быстро приподнялся и увидел, что его лодку зацепил большой лед, отталкиваемый сильным течением, исходящим от водоворота, и потащил в сторону от опасного места. Не веря тому, что остался жив, и тому, что ещё одна смертельная опасность осталась позади, Сергей, хватая широко открытым ртом воздух, продолжал смотреть на бурлящий поток ледяной воды. Судьба ещё раз сжалилась над ним и дала шанс на спасение.

Когда опасность и уже сам остров остались позади, Сергей, немного успокоившись, вспомнил про холод и мороз, про своё всё ещё незавидное положение. Боль и дрожь вернулись, предстоящее вновь навалилось своей неизвестностью и страхами. Каким-то образом помочь себе он никак не мог. Мог только кричать. Да и то голос уже совсем ослаб. Ведь его даже ночью не услышали, а сейчас вероятность ещё меньше.

Сергей вновь свалился на дно лодки. Чтобы как-то ориентироваться в происходящем вокруг, старался прислушиваться. Кроме звука шуги, ничего не было слышно. Как ни старался противиться, но вскоре усталость и мороз взяли верх, и он уснул. Хотя вряд ли это можно назвать сном, но ему снились сны. Снова ему снился жаркий летний день. Теплый ветер теребил волосы и приносил разные запахи. Рядом работали какие-то люди и громко между собой о чём-то переговаривались. Потом подошли к нему и стали поднимать его на руки.

Скрип несмазанного троса и лебедки привел Сергея в чувство. Стараясь понять, что происходит вокруг, он пытался раскрыть глаза пошире и оглянуться, но ни то, ни другое ему не удалось сделать. Сквозь раскрытую щелочку глаз увидел борт какого-то корабля и услышал громкий разговор.

– Николаич, ниже, ниже опускай. Мы тут всё подготовили, сразу поднимешь.

– Понял. А сетку ровно под него подвели? А то начнет его вертеть внутри сетки. Покалечим ещё. Живой он хоть?

– Вроде живой. Глаза вон приоткрыл. Эй, парень, ты слышишь меня? Как зовут?

Сергею очень хотелось ответить. Губы разомкнул, но слова изо рта так и не вышли. Единственное, что он понял – его нашли. Но почему-то радости не испытал. Ему было совершенно без разницы. Хотелось только спать. Глаза всё время слипались, но его теребили и не давали спать, отчего он стал нервничать, пытался возмутиться, но опять же не мог ни шевелиться, ни говорить. Потом почувствовал, что его куда-то несут. Затем стали его выпрямлять. Пытались растянуть скрюченные руки и ноги.

– Эй, мужики, у него же всё мерзлое, так мы ему руки и ноги пообломаем. Надо одежду резать. Дай нож, Николаич.

Мужики, чертыхаясь и крутя Сергея на чем-то твердом, стали резать одежду. Мерзлая насквозь одежда поддавалась с трудом. Тем не менее вскорости Сергей почувствовал, что его раздели догола, а когда принялись за обувь, он, поняв, что сейчас изрежут совсем новые ботинки и, вспомнив возмущение раненого бойца из старого советского фильма, тоже попытался сказать, чтобы ботинки не трогали, но его шепот никто не расслышал. Только кто-то высказал:

– Во, уже в себя приходит. Будет жить, значит.

– Не спеши с выводами. Врачи скажут своё мнение, – отдернул молодого Николаич. – Лучше тащи моё пуховое одеяло. Слышал, что сразу в тепло нельзя мерзлого. Человека можем убить. И под голову что-нибудь.

– Может, в воду со льдом? Я такое тоже слышал.

– За борт, что ли, дурак! У нас никакой посуды-то нету, чтобы его вместить.

Сергей всю эту перепалку слышал, как сквозь вату. Голоса то отдалялись, то приближались, но вскоре совсем пропали. Ещё раз проснулся он, уже услышав другие голоса.

– Револий Степанович, ещё одного привезли. С реки. Говорят, в лодке нашли.

– Что с реки, знаю. Позвонили, рассказали. Какой он?

– Вроде в себя пришел. Глазами хлопает. Молчит. Руки по локоть и ступни.

– Вижу. Ну, давай по нашей методике. Шансы есть у парня. Даст бог, руки и ноги сохраним. Пригодятся они ему ещё.

– Так мы же всю повязку на предыдущего потратили.

– Неси из моего кабинета старую повязку. Ну, ту, которая на оленьем меху. Помнишь? Она там, в шкафу Ему они впору будут. Там и для ног есть. Раньше же они спасали людей. Думаю, и сейчас не подведут. А ты, Аня, промедол ему вколи. В палате следите. Как только проснется, сразу следующий укол, а то, не дай бог, от боли всю повязку снимет и себя исцарапает. И таким образом сутки пусть поспит. А его самого укутайте, пусть тело изнутри само прогреется.

– Револий Степанович, опять стандарты нарушаете?

– Николай Иванович, мы же уже сколько раз на эту тему разговаривали! Человека ведь спасать надо. А эти ватки, примочки по стандарту ведут только к ампутации. И вы это прекрасно знаете. Лечу больного ведь я, значит, и вся ответственность на мне.

– Да знаю я всё, Револий Степанович. Просто обязанность и у меня есть. Обязанность про стандарты вам напомнить.

– Ну и ладно. Спасибо. Напомнили. Парень молодой, выкарабкается. Он и вам тоже спасибо скажет, Николай Иванович.

– Ладно уж. Тебя не переубедить. Это тоже знаю и помню.

Укол Сергей не почувствовал. Просто очень крепко уснул. На этот раз по-настоящему.

Через месяц после выписки, сидя за столом у себя дома, поймав на лету мелкую игрушку, оброненную младшей дочкой со стола, обрадовался и с удивлением повертел ладонью, ещё раз всматриваясь в свою руку и вспоминая небольшую перебранку врачей. Вроде своя бывшая, а вроде как чужая, с искривленными пальцами, но вполне работоспособная.

Утро началось, как всегда, с растопки вечно дымящей железной печурки. Благо изба с просмоленными от дыма и табака стенами зимой хорошо удерживала тепло, а летом сохраняла прохладу.

Построена она была еще в советские годы для нужд совхоза. Срубил ее промышлявший здесь знаменитый охотник, имевший государственные награды, – Иван Герасимович Петров, в обиходе более известный как Саарба Уйбаан, а в переводе на русский – Иван Соболь. Крепкая изба размерами не впечатляла, но четыре-пять человек при желании могли свободно в ней разместиться. Окна ее, как во всех охотничьих избушках, регулярно ремонтировали целлофаном располагавшиеся тут охотники. Что же до избы Уйбаана, то целлофан ее окон так же регулярно каждую весну и лето разрывался медведем. Это стало традицией: зверь заходил в дверь, а выходил через окно. Что побуждало заматеревшего зверя к таким похождениям, никто не знал. Самое интересное было то, что медведь никогда ничего в избе не трогал, – просто заходил и выходил именно таким манером. Охотники объясняли эту привычку довольно просто: обход территории и нежелание старого зверя ссориться с соседями. Никаких пакостей медведь не устраивал, при встрече с охотниками обходил их стороной. Такое деликатное и, в общем-то, продиктованное желанием жить в мире обхождение люди ценили и сами тоже не устраивали на медведя охоту; если же собаки, нечаянно наткнувшись на него, начинали его облаивать, – сразу их отзывали. Понимали охотники, что на место старого медведя придет другой, более молодой, а вот уживутся ли они с ним – это было серьезным вопросом. Старый пес Туйгун, давно смирившийся с подобным отношением к зверю, перестал даже обращать на него внимание, а при встречах на узкой звериной тропке, нехотя и не теряя достоинства, отходил в сторону. Хозяин как-никак.

Печка наконец-то разгорелась. Чайник зашипел, а куски мяса на сковороде зашкворчали и начали испускать аппетитный аромат. Руслан, которого деревенский люд за высокий рост, прямую осанку и худобу называли Коноккой – от якутского слова «прямой», – не спеша готовил себе нехитрое угощение. В этот день он никуда не собирался, решил дать отдых коню, с которого не слазил уже две недели. Да и работа по хозяйству накопилась. В этой местности Коноккой охотился девятый год. Знал, как говорится, каждый кустик и где какой зверь стоит.

Осень выдалась теплая, до начала ноября морозов не было. Забой скотины начался только после октябрьских праздников, и на карася мунха (ловля неводом) состоялась тоже только после праздников. Управившись со всеми осенними домашними делами, Коноккой на своей лошаденке, погрузив на сани весь немудреный охотничий скарб, выехал на угодья только в середине ноября. В этом году Байанай – дух тайги и охоты – особых сюрпризов не преподнес, год был такой же, как предыдущие. Соболь в капкан шел нехотя. Расчет был только на собаку. В общем-то, охотники каждый раз так говорят: соболя нет, но при подведении итогов обычно цифра выходит неплохая. Ведь каждый охотник, однажды отхвативший фарт, всегда стремится к тому же или даже более высокому результату. Отсюда и всегдашнее недовольство тем, что имеют в настоящий момент. А насчет зверя Коноккой не торопился. Мясо «на поесть» было: оставили осенние охотники в лабазе, а для дома он добудет его перед отъездом, ближе к Новому году. Сохатый был на угодьях. У Коноккоя имелись старенький, оставшийся от совхоза карабин СКС и совсем уже старый, шестидесятых или семидесятых годов прошлого века, ТОЗ-8. Оружие по наследству перешло новому хозяину – кооперативу – и уже давненько находилось в постоянном пользовании самого охотника. Патроны он покупал к оружию сам, хранил их у себя и брал с собой в лес, когда считал нужным. Выданные в райотделе милиции, или полиции, как прозывают ее ныне, разрешения находились всегда дома в сейфе; Коноккой брал их с собой только тогда, когда уезжал на угодья.

Хотя до самой избы можно было добраться на автомашине, Коноккой всегда ехал туда на лошади, точнее, на санях. Считал, что техника – штука капризная и в лесу для охоты не совсем подходящая. Дичь-то водилась не на дороге. Неторопливый и степенный Коноккой умело управлялся с лошадью, да и сама она слушалась хозяина легко и без особого принуждения. На кормежку Коноккой отпускал лошадь без пут, а по утрам подзывал стуком палки по ведру: овес решал много вопросов.

Первичный азарт уже прошел. Коноккой проехался по всем закоулкам местности и добыл достаточно соболя, чтобы домой зайти твердой поступью. Как говорится по-якутски – «проламывая ногами половицы». Туйгун в этом году тоже не подвел, хотя и в возрасте собачка. Коноккой уже подумывал о щенке. Ведь охотничьи собаки долго не живут, а опыт охотник должен успеть передать.

После завтрака Коноккой наколол дров целую поленницу, натаскал льда с озерка и накидал снега на завалинку избы. За работой не заметил, как солнце перевалило за полдень. Лошадь по имени Ноохой уже достаточно времени околачивалась возле избы, желая получить свою долю овса. Конечно, хозяин не обошел друга вниманием. Довольно похрустывая зерном, Ноохой спокойно дал себя привязать к дереву. Сегодня лошадь все равно понадобится. Позже Коноккой собирался съездить в заброшенную избу неподалеку и осмотреть там печку.

Пройдя в избу, охотник подложил дров в печурку и поставил разогреваться чайник. В это время на улице залаял Туйгун. От неожиданности Коноккой, выпрямившись, ударился головой о притолоку, затем, почесывая ушиб, стал прислушиваться к происходящему на улице. Туйгун, не переставая лаять, побежал в сторону дороги. Вскоре с той стороны послышался шум мотора, затем заржал Ноохой. Поняв, что пожаловали незваные и нежданные гости, Коноккой вышел на улицу.

К дому подъезжал серого цвета джип. На таких часто приезжали в деревню охотники из города. Так называемые «охотники». К ним Коноккой относился терпеливо. Особого ущерба не приносили, бахвальства только много. С разными иностранными ружьями, одетые порой на все сто тысяч рублей, вечно пахнущие спиртным, большинство – с толстыми животами. Опасности они не представляли, да и как конкуренты были несостоятельны.

С интересом посматривая на авто, Коноккой прикурил сигарету. Кто бы мог пожаловать в такое неурочное время, ведь вроде сегодня вторник? Не суббота и не пятница. Да и раньше вроде бы он не встречал тех, кто сидел в кабине.

Задняя дверь распахнулась. Из джипа вышел среднего роста крепкий мужчина лет за сорок, без шапки, в свитере, с коротко подстриженными стоячими волосами – так называемой «площадкой». Увидев этого человека, Коноккой сразу напрягся. Это был охотинспектор Мастыров, известный всем охотникам района. Настроение у Коноккоя сразу упало, солнечный день как-то быстро поблек. Встреча с такими людьми на угодьях охотнику обычно ничего хорошего не предвещает. Спокойно начавшийся выходной день привнес совершенно другие краски.

Мастыров по-хозяйски огляделся и, не обращая внимания на лаявшего Туйгуна, подошел к Коноккою. Обычного в таких ситуациях рукопожатия не последовало. Спокойным и уверенным голосом инспектор, глядя неотрывно в глаза охотнику, словно тот уже находился на допросе, спросил:

– Ну что, как охота? Много добыл?

– Все как подобает, – ответил Коноккой, отводя глаза от вперившегося в него самоуверенного взгляда инспектора.

– Что мелочишься? Год хороший. И мясо, и пушнину, наверное, добыл достаточно. Чаем угостишь?

Опомнившись, что не пригласил приезжих в избу, Коноккой засуетился и распахнул дверь. Все приезжие, а их оказалось четверо, пригнувшись, пролезли в дверь. Изба сразу переполнилась, стало тесно.

Чайник разогрелся. Охотник принялся разливать чай по кружкам. Кроме сахара, хлеба и масла, на столе ничего не было, а гости ничего с собой не принесли. Как ни странно, спиртного не было тоже. Да и объяснялось это, скорей всего, просто. Мастыров был на службе, поэтому негоже было ему распивать спиртное вместе с охотниками.

Сидя за чаем, разговорились. Коноккой понял, что инспектор тут только Мастыров, а остальные – вроде обычные городские охотники. Их технику инспекторы часто использовали, так как сами для работы были недостаточно обеспечены техникой и другими необходимыми составляющими.

Мастыров, оглядевшись по сторонам, увидел сковородку с остатками мяса:

– Ну что, Руслан. А говоришь, мяса нет.

– Это остатки с осени. Охотники оставили для меня, – отводя взгляд от вновь упершегося в него взгляда инспектора, ответил Коноккой.

– Что ж, тогда осмотримся, – произнес инспектор, легко вскочил на ноги и, не поблагодарив за чай, вышел на улицу.

Выйдя следом, Коноккой увидел, что инспектор залез на лестницу и осматривает вещи под крышей. Понимая, что тот ничего там не найдет, охотник спокойно закурил и, отведя взгляд в сторону, делал вид, что его мало волнуют действия представителя власти.

Мастыров, осмотрев все под крышей и под навесом, прошелся вокруг избы, затем подошел к охотнику:

– Ладно, вроде нормально у тебя все. Поедем дальше.

Попутчики Мастырова засуетились, побросали окурки и принялись рассаживаться в автомашине по местам. Инспектор, постояв рядом с охотником, наконец протянул ему руку, но при этом все равно продолжал недоверчиво глядеть ему в глаза.

Неспешно подойдя к автомашине, Мастыров взялся было за ручку и задумчиво остановился. Коноккой все это время с нетерпением ожидал отъезда непрошеных гостей. Нервное напряжение не спадало.

Вдруг инспектор повернулся и спросил:

– Слушай… Ты все с тем же карабином и мелкашкой?

– Да, – не понимая, к чему вопрос, ответил Коноккой.

– А ну, покажи мне их и документы подготовь, – резко потребовал он.

– Ты же раньше проверял все, – хотел возразить Коноккой.

– Давай не спорь. Порядок такой. – В голосе инспектора прозвучал металл.

Коноккой, поняв, что спорить бесполезно, полез в избу. Карабин с тозовкой висели на улице возле двери, а документы должны были быть вместе с вещами, в ящике под нарами. Вытащив ящик, Коноккой стал искать полиэтиленовый пакет, куда обычно заворачивал документы на оружие.

Документов не оказалось.

Выматерившись, Коноккой присел на нары и постарался вспомнить, куда он мог их положить. На ум ничего не приходило. Наконец поняв, что документы все-таки остались дома, Коноккой, с поджатыми от досады губами и надеясь, что инспектор, ранее проверявший оружие и документы к нему, ничего не предпримет, вышел на улицу. Мастыров уже закончил изучение номеров винтовок и повесил их обратно.

Увидев раздосадованное лицо охотника, инспектор с ехидцей спросил:

– Ну что, Руслан, нет документов?

Выслушав объяснение Руслана, инспектор протянул руку к оружию. Поняв, что произойдет дальше, Коноккой вытянул левую руку, как бы пытаясь воспрепятствовать действиям Мастырова.

– Не советую. – Инспекторский голос прозвучал, как рычание, взгляд исподлобья был непреклонным. Мгновенно убрав руку, Коноккой, глядя сверху вниз на инспектора, извиняющимся тоном промолвил:

– Ты же знаешь, у меня документы на них есть. Раньше ведь проверял. Как же я без оружия в лесу? Оставь их. Завтра сразу же поеду домой за документами.

Но инспектор был неумолим. Ничего не ответив, он ухватил оба ружья, развернулся и, направляясь к машине, как бы выплюнул:

– Ты знаешь, где меня найти.

Лишь только он сел, джип тронулся с места.

Ошарашенный столь быстрым развитием событий, раздосадованный на себя и понимая, что инспектор по закону прав, Коноккой стоял и смотрел вслед автомашине. Все внутри у него бурлило и негодовало. Выбросив недокуренный окурок и изрядно промерзнув, охотник наконец вернулся в избу. Сидя на скамейке, он соображал, как так получилось, что он остался теперь в тайге без оружия. Поразмыслив, он все-таки для себя уяснил, что Мастыров не прав. Нельзя оставлять человека без оружия в зимнем лесу за восемьдесят километров от ближайшего села. Нельзя! Тем более что он знает о наличии документов на оружие. Вся жизнь охотника в лесу зависит от исправного оружия. Как же так? Как мог инспектор, к тому же опытный лесовик, оставить человека в тайге без защиты? Коноккой вспомнил слова инспектора и его манеру общения. Не место в лесу таким людям! Нельзя к другим так относиться! Ежедневно рискуя жизнью, проживая по нескольку месяцев в лесу в одиночку, оставаясь один на один с мерзлой тайгой, со всеми ее обитателями и не рассчитывая на помощь, он же не ради забавы охотится, а чтобы хоть какую-нибудь копейку принести домой. От возмущения Коноккой замычал и крепко сжал пальцами край скамейки, словно желая отслоить щепу. Затем вздохнул и, опустив голову на грудь, задумался. Был бы кто из начальников у него в родстве или в друзьях, все было бы по-другому. Без высокой защиты даже в лесу, оказывается, нельзя выжить. Э-эх! Выжить в лесу тяжело, а среди людей, оказывается, и того хуже.

В конце концов выработанная годами привычка искать выход из сложившейся ситуации взяла свое, и он стал соображать, что предпринять дальше. Конечно, надо будет завтра же идти в деревню. Это два дня пути. Но прежде надо бы вытащить из тайника в избе старенькую курковую одностволку 12-го калибра. Патроны должны быть, несколько штук, в ящике. Но рано прямо сейчас вытаскивать ружье: вдруг инспектор решит вернуться или же еще кто заедет.

Решив для себя вопрос завтрашнего дня, Коноккой немного успокоился и занялся сборами перед неожиданной дорогой.

Но беда одна не ходит.

На улице тем временем смеркалось. Побелевшее от мороза солнце уже зацепило верхушки дальних деревьев. В такое время, после светлого дня, кажущегося теплым от присутствия солнца, мороз начинает чувствоваться более остро. А темень, как всегда, сперва прибирает к рукам густой лес, так что сумерки тут наступают быстрее. Вокруг избы стало ощутимо темнее, хотя небо было еще светлым. Воздух постепенно становился от мороза стеклянным, в таком воздухе звук слышен издалека.

Коноккой уложил шкуры соболей в рюкзак, сложил в мешок несколько добытых глухарей и тушку зайца, который в последние годы вообще перестал попадаться охотникам, – не то что раньше. Многие охотники годами не могли добыть зайца и поэтому в шутку стали называть его самой драгоценной добычей.

И тут на улице снова залаяла собака. На этот раз Туйгун коротко взлаял и кинулся в сторону озерца. Не понимая, что происходит, Коноккой торопливо вышел на улицу и в тусклом свете уходящего дня увидел несущегося к избе со стороны озера огромного медведя.

Охотники – народ, готовый ко всем неожиданностям. Всегда для подобных случаев ружье держат наготове, а в местах, где слишком много такого рода опасностей, еще и загоняют патрон в патронник, чтобы не тратить время на передергивание затвора.

От неожиданности или же от испуга Коноккой напрочь забыл про визит инспектора. Рука автоматически шарила по стене в поисках карабина в то время, как глаза неотрывно смотрели на зверя. Прошло достаточно времени, прежде чем Коноккой опомнился и вспомнил, что карабина нет. Медведь уже проскочил расстояние от опушковых кустарников до того места, где привязан был Ноохой.

Ноохой отчаянно заржал. Приседая на задние ноги, он пытался порвать недоуздок, храпел и ржал одновременно, глаза от страха вылезли наружу. Коротко привязанный недоуздок не давал лошади возможности вырваться и убежать или даже хоть как-нибудь защититься.

Медведь, подбежав к лошади и не обращая внимания на лай Туйгуна и крики охотника, сразу набросился на добычу. Обхватил шею лошади передними лапами и стиснув зубы на подбородке жертвы, стал валить ее набок. Медведь был огромный и черный. Казалось, что ростом он выше лошади. Действовал молча. Ни рычания, ни других звуков для испуга жертвы он не издавал, только какой-то внутриутробный, на очень низкой тональности звук.

Коноккой, пораженный неожиданным нападением, растерялся и от испуга не соображая, что предпринять, хватался то за лопату, то за топор и все время кричал, не отрывая взгляда от медведя. Опомнившись и вспомнив про спрятанное ружье, он наконец кинулся в избу. Забежав туда, охотник сразу бросился под нары. Всегда казавшиеся низкими, на этот раз они не помешали поднырнуть под них. Половая доска, специально забитая маленькими гвоздями, не поддавалась, руки от волнения тряслись и никак не попадали в щель. В голове была только одна мысль: быстрее, быстрее собрать ружье. Наконец доска поддалась, рука просунулась в щель и нащупала сверток. Выдернув сверток, разодрав руки об дерево, Коноккой задом наперед выскочил из-под нары.

Одним ухом прислушиваясь к происходящему на улице, он начал с нетерпением разворачивать сверток и собирать ружье. Ствол никак не хотел становиться на место, затем цевье никак не желало пристегнуться. Наконец, закончив сборку, Коноккой кинулся к ящику с патронами. Патроны нашлись быстро. Всовывая патрон в патронник, охотник бросился к двери.

Увиденное его не остановило. Ноохой, точнее, то, что от него осталось, уже был растерзан, вокруг все было забрызгано кровью. Медведь зубами и когтями раздирал мясо, услышав стук двери, повернул окровавленную морду к охотнику. Туйгун все время носился вокруг медведя и туши лошади и лаял, но зверь даже ухом не вел на эти тщетные попытки остановить разбой. Коноккой, вперив взгляд в глаза зверя, пошел напролом. Почувствовав в руках оружие, пусть старенькое, но верное, охотник шел на медведя с твердой уверенностью отомстить. Испуга уже не было. В нем проснулся прежний Коноккой, сильный и уверенный в своих силах охотник, его единственным желанием было убить зверя. Почувствовав опасность, медведь рыкнул и резко, стоя на всех четырех лапах, повернулся в сторону человека. До медведя оставалось шесть-семь метров. Для сильного зверя это один бросок, доли секунды до жертвы.

Когда медведь вдруг встал на задние лапы и, угрожающе широко открывая пасть, прижав уши, начал рычать, Коноккой отчетливо увидел сломанные клыки, затупленные когти. Медведь-шатун, хоть и не старый, был худ, шерсть клочьями свисала со шкуры. Теперь даже огромный рост зверя и громоподобный рык уже не казались охотнику такими уж страшными. Туйгун, видя подоспевшую помощь, пуще прежнего стал лаять и хватать медведя за свисающие сзади клочья шерсти. Когда до медведя осталось два-три метра, до человека долетел гнилостный запах, вечный попутчик этого хищника. Коноккой нажал на спусковой крючок. Раздались щелчок и шипение, затем ружье выплюнуло пыж, а дробь выкатилась из ствола.

Каждая осечка для охотника, прицелившегося и ожидающего звук выстрела и толчок в плечо, сродни тому, что его окатили холодной водой в жаркий день.

Для Коноккоя весь мир сузился до размера пасти рычащего зверя. Шипение ружья и выплюнутый пыж только раззадорили медведя, и он начал наступать, стоя на двух ногах. Судорожно разломив ружье, Коноккой принялся вытаскивать пустую гильзу и одновременно отходить назад.

И вот тут ко времени оказалась поддержка Туйгуна. Видать, он все-таки укусил медведя, и тот крутнулся вокруг себя, размахивая лапами, желая схватить собаку. Этой секунды хватило охотнику для того, чтобы всунуть в патронник другой патрон. Взведя курок, он вновь прицелился в медведя и, почти всунув ствол ему в пасть, нажал на спусковой крючок. В ожидании выстрела у него внутри все сжалось, но выстрел прозвучал, мгновенно и хлестко, распоров воздух и изменив перевес сил.

Голову медведя откинуло назад выстрелом, и он сразу повалился на спину. Собака отскочила в сторону, а Коноккой, заломив ружье, всунул в него третий патрон. Не веря в благополучный исход дела, охотник ткнул стволом в ногу шатуна. Внезапно наступившие тишина и покой пока не приносили ему чувства облегчения.

Медведь не дергался. Осторожно обойдя зверя, Коноккой увидел, что заряд дроби нанес ему смертельную рану, пробив череп. И только тогда охотник опустил оружие и вздохнул с облегчением.

Три дня шел пешком Коноккой до своей деревни. Он до сих пор охотится в этих местах. Когда выпьет, всегда добрым словом вспоминает Туйгуна, спасшего ему жизнь, и замолкает, когда речь заходит о Мастырове да и вообще об охотинспекторах.

Петр Сыромятников, в простонародье просто Сыромят, в ожидании друзей никуда от дома не отходил. Последние приготовления перед выездом были сделаны, вещи упакованы и уложены в сани и переметы, капканы и ружья тоже подготовлены, очищены от смазки, а лошади для легкости хода со вчерашнего вечера стояли в загоне на привязи перед дальней и трудной дорогой. Пес Хабылык, увидев, что хозяин стал укладывать охотничье снаряжение в сани, повизгивая от нетерпения носился вокруг и обнюхивал каждую приготовленную для леса вещь, будто контролировал, что взяли с собой люди. Сыромят уже несколько раз перепроверил сани, груз, стяжки, пытался вспомнить, что забыл. Ведь всегда по приезду в лес оказывается, что какая-то нужная вещь забылась; также Сыромят знал, что чем дольше собираешься в дорогу, тем больше вещей забывается.

А звонка все не было. Должны были позвонить друзья-однополчане из города, с которыми договорился о совместной охоте, хотя охотником были только он сам и его односельчанин Данил, друзья же должны были приехать отдохнуть и провести отпуск с пользой. Он сам пытался им позвонить, но эта хваленая новая связь, которая достается из кармана и с помощью которой, как рекламировали, можно было позвонить в любой конец земного шара, с утра, как назло, капризничала. Позвонить кому-либо или куда-либо – обозначало наличие у звонящего не только телефона, но и железного терпения и настойчивости.

Сыромятом его, конечно же, прозвали еще в детстве. Так уж повелось, что вторые имена присваивают или лучшие друзья, или родители. Хотя с такой фамилией было полдеревни, но второе имя – Сыромят – прилипло лишь к нему; и с ним он уже давненько, еще в детстве, смирился. Порой даже казалось, что без этого второго имени его люди и не признают. Физически он был крепким с детства, занимался борьбой, как всякий уважающий себя в те времена якутский паренек. У тренера было выражение – сомни соперника. Может, имя пришло оттуда? Хотя вряд ли. Тем не менее сминать недругов своих по молодости он умел.

В деревне рано женятся или замуж выходят. Вот и у него тоже так же случилось. После службы в армии загулял со своей односельчанкой годом моложе, забеременела она – и получай брак вдогонку. Не зря говорят: «Стерпится – слюбится». Зато сейчас он не представлял себе жизнь без своей супружницы. Уже и внуки пошли, а он все любит ее, вон даже друзья посмеиваются. Сыромят, по характеру спокойный и степенный, с возрастом на жизнь свою и людскую стал смотреть не торопясь. Эта деревенская степенность и уважительность к другим в городе у многих отсутствует напрочь и не при ходит даже с возрастом, а в деревне к этому очень рано приходят.

Новый дом Сыромята с автономным отоплением, недавно построенный на месте старого отцовского жилища, где прошло детство и сам он вырос, получился очень теплым. Правда, печь топилась дровами, но двух затопок в день, даже в самые морозные дни, было достаточно. Вон у некоторых труба беспрерывно дымит, всю зиму только и делают, что кочегарят – небо отапливают. Поэтому, выезжая надолго в лес, Сыромят не беспокоился, что жена измучается с топкой печки, хотя она, как и всякая сельская женщина, умела и лед принести, и дрова, и разжечь печку, да и с другими мужскими делами по хозяйству неплохо управлялась.

А дети все выросли и разлетелись кто куда. Дочь в райцентре с мужем и двумя детьми живет. Преподает в начальной школе. Внуков часто в деревню к ним отправляет. Сыновья еще холостые и живут в свое удовольствие в городе. Оба образование получили и имеют работу. Сидят в теплом помещении и в ус не дуют. На все вопросы матери о женитьбе отмалчиваются. Как-то вот так жизнь и течет потихоньку у Сыромята. И он ее не торопит. Живет и работает, как ему хочется.

Когда Сыромят в очередной раз зашел в дом, в кармане зазвонил и запрыгал телефон.

– Привет, Сыромят, – сквозь обычные хрипы и попискивания в трубке раздался голос Терехи, Терентия Абрамова.

– Привет. Где вы?

– Коля подъехал только что. Выезжаем. Через три часа будем у тебя.

– А-а, значит, в лес завтра. Только Данил очень торопится. Пойду коней спущу с привязи, пусть покормятся, а вечером опять привяжу.

– Понял, Сыромят. Постараемся без задержек.

«Так-то, наверное, будет лучше, – подумал Петр, отключая трубу и откинувшись на диван. – Не надо торопиться. Данил подождет. Не впервой. Вещи пусть остаются в санях и переметах, там нет ничего, что мороза боится, а лошадей надо отвязать, пусть еще покормятся. Вечером снова надо будет привязать их, чтобы к утру были готовы к дальней дороге».

В загоне были привязаны три лошади, из которых только две, его собственные, были приучены к саням. На не очень крупной, но весьма выносливой пегой лошади по имени Холорук планировал ехать сам Сыромят, а третью он одолжил на время у родственника. На ней можно было ездить только верхом. Четвертая лошадь была у Данила и тоже могла ходить с санями. Завидев хозяина, Холорук заржал, вскидывая голову, как бы спрашивая что-то. Обе лошади Сыромята были упитанные, и даже на морозе без движения их шерсть заиндевела; лошадь родственника была уже старой и ходила только под седлом, зато была спокойна, как удав. Эту лошадь Сыромят планировал дать Терентию как самому беспокойному и неусидчивому, да и весом особо не вышедшему. Он ее взял под слово, что не заездит и вернет хозяину в целости и сохранности, хотя при этом и он, и родственник понимали, что такая договоренность с Сыромятом – излишняя. Вторая его лошадь была молодой и крепкой. Ее он планировал под Колю, располневшего в последнее время не в меру. При этом он, представляя своего друга, лезущего на лошадь или слезающего с нее, в душе посмеивался.

Мороз к обеду немного отпустил. Вообще, осень в этом году затянулась. До последнего стояли теплые дни, морозы за сорок пришли только к середине ноября. На свои угодья Петр обычно выезжал только по морозу. Не любил он начинать охоту рано, лишь только первый снег ляжет и озера покроются льдом. Зато шкурки соболей у него всегда были, как на подбор – зрелые, пушистые и с густым подшерстком. Да и дома по осени забот хватает. Вот и в этом году решил дождаться морозов. С этим вначале категорически не соглашался его новый напарник Данил, полагавший, что они упустят время и соболь перекочует, но, не имея своих угодий, Данил был вынужден согласиться с Сыромятом. Когда он соглашался охотиться в этом сезоне вместе, он, конечно же, знал, что Сыромят каждый год выезжает на угодья позже всех, но тут было одно «но». Каждый из них не признавал технику, любили они охотиться на лошадях. Оба полагали, что снегоходы, которых ныне развелось множество, распугивают дичину, поэтому принципиально не покупали их и по старинке ходили или пешком, или на лошадях. В деревне таких «древних», как про них говорили, осталось только двое, вот и решили они в этом году охотиться совместно, хотя Данил возрастом был на десять лет младше Сыромята.

Друзья приехали после обеда и довольно долго и подробно объяснялись, из-за чего задержались, хотя все их объяснения, скорей всего, были нужны более им самим, нежели Сыромяту или Данилу. Ведь, по сути, деревенские всегда жили неспешно, никуда никогда не торопились. Это только в городе подсчет времени идет на минуты, а в деревне время считают от рассвета до полудня, а затем до заката, или считают от дойки до дойки, от полива до полива, а на сенокосе – от одного перерыва до другого.

Вечер прошел оживленно. Испробовав городских гостинцев, долго сидели и вспоминали былые времена, друзей. Порой хохотали до упаду, порой грустили по ныне уже ушедшим друзьям, планировали охоту. Когда Сыромят или Данил начинали рассказывать про угодья и свои приключения, сами возбуждаясь от своих рассказов, а может, немного и похваляясь, но, наверное, в большей степени желая подбодрить друзей и разбудить в них притупленные городской жизнью охотничьи инстинкты, все замирали и чуть ли не в рот залезали рассказчику, разными способами выражая в самые ключевые моменты рассказов свои эмоции. А может, на самом деле Сыромят да Данил были хорошими рассказчиками? Этого после нескольких рюмок горячительного и не разберешь ведь. Данил, приглашенный в компанию для знакомства, освоился и, соблюдая деревенскую степенность, зажав свой характер в кулак, никакой нетерпимости по поводу опоздания не выказал. Терентий и Коля были выходцами из деревни, хотя жили и работали в городе, поэтому все деревенское им было не чуждо, однако определенные тонкости жизни в деревне все-таки у них поутратились.

Рассвет застал друзей уже в дороге. Застилавший деревню морозный туман остался позади и с каждой минутой стоявший сплошной темной стеной лес начинал обретать зримые очертания.

Вначале проявились отдельные деревца, затем прогалы и поляны, а после восхода солнца все вокруг засияло и засверкало. Снег и изморозь на ветвях деревьев, отражая свет белого северного солнца, засверкали ярким сиянием. Снег под копытами неподкованных лошадей и под полозьями саней отчаянно скрипел, лошади время от времени всхрапывали, выдувая из ноздрей замерзающий иней. Это были единственные звуки, слышимые в морозной тишине, все остальное словно вымерло. Вот попытался было, завидев обоз, каркнуть ворон, словно обращаясь к проезжающим, но и у него, видно, язык примерз к небу, так что вместо обычного карканья вырвалось что-то несуразное. Ворон сидел, взъерошившись и втянув голову в плечи, на вершине сухостоя, будто там ему было теплее, чем на живом дереве. Мороз давил по-серьезному.

Выехав на лед реки, друзья остановились. Коля как самый старший по возрасту, хотя разница в возрасте друзей исчислялась днями, очистив лед реки от снега, по якутскому обычаю повернулся лицом к солнцу, разложил заранее заготовленные женой дома оладьи в круг по ходу солнца, а в центр положил кусок сливочного масла. Он попросил у духов хорошей дороги. Прочие опрокинули по чарке горячительного и продолжили путь.

Сыромят, сидя на санях и покачиваясь в такт движению, вспомнив, как они все вместе утром усаживали Колю на лошадь, крикнул:

– Коля, как тебе? Лучше, чем в кресле тойона?

– Ну-ну, пользуйся моментом, поиздевайся. И мое время придет. Приедешь ты в город.

– Сыромят, Коля у себя в кабинете два кресла развалил. Смотри, и седло развалит! – заржав, что лошадь, во весь голос прокричал Тереха. – Уже есть, что вспоминать. Называется – погрузка или водружение Николая Николаевича в седло. Ха-ха-ха! Ох и посмеемся же мы потом, животы надорвем.

– Ничо-о, Коля приноровится. Главное для него на эти две недели, чтобы пень недалеко был. Чтоб потолще да потверже. Ха-ха-ха!

Общение с друзьями было радостным и обещало быть таким же в течение всех дней в лесу. Путь до избы был неблизкий и занял весь день и вечер.

Промерзшая изба встретила хозяина и гостей радостным скрипом дверных петель и густым, зависающим в воздухе паром от выдыхаемого воздуха.

Как всегда, первые дни были заняты обустройством и подготовкой к промыслу. Если дрова и лед были успешно заготовлены в первый же день, то подготовка приманки заняла некоторое время. Изба Сыромята была, как и он сам, сложена крепко. Сооружена из толстых сосен, со стругаными досками и так называемыми евроокнами. В хозяйстве имелась маленькая банька и каркасный, обтянутый материалом от рекламного щита гараж или сарайчик с небольшой печуркой. Сама изба была светлая с деревянными нарами вдоль стен и большим столом в центре под окном и, как выяснилось, хорошо держала тепло, что было весьма даже немаловажно. В общем, друзьям и Данилу хозяйство Сыромята очень понравилось.

За эти дни Коля несколько раз пытался приноровиться самостоятельно залезать на своего «скакуна», как он называл лошадь, но бесполезно. То, задрав ногу, не мог перекинуть ее через лошадиный круп, из-за чего валился назад; то, излишне сильно закинув на седло тело, переваливался через лошадь и зарывался с головой в снег. Поэтому в конце концов решили, что сподручнее будет научить Николая запрягать лошадь в сани и пусть себе катается в свое удовольствие. Что и было сделано. Коля научился быстро запрягать и распрягать лошадь. Посмеиваясь, друзья это проделали несколько раз «на время», вспоминая солдатскую утреннюю побудку, с чем Коля с удовольствием соглашался.

Первые дни вылазки сразу стали удачными. Разбившись на две группы – Сыромят с Колей, а Данил с Терехой – стали устраивать соревнования. И соболя и боровой дичи было достаточно, да и собака работала хорошо, затем и капканы начали работать. А морозы с каждым днем все крепчали.

По прошествии десяти дней активной ходовой охоты Сыромят, подсчитав добытое, остался очень доволен. Год как никогда удачный и качество шкурок отличное. В основном был соболь темного окраса и с сединой. Светлые шкурки попадались единично. Видать, откуда-то перекочевал соболь в этом году, раньше было по-другому. Городские понемногу освоились и порой сами, без сопровождения местных, совершали недалекие вылазки. Колю больше интересовали глухари и тетерева, так как на санях в лес он заехать не мог. Ездил вдоль речек, по краю леса, по местам скопления кустарников. А Тереха, как всегда горячий и неусидчивый, все выспрашивал о наличии сохатого. Порой, завидев следы, призывал тропить, но Сыромят с Данилом рассчитывали добыть мясо ближе к отъезду. Пока что мяса, взятого из дома, хватало.

По прошествии двух с небольшим недель организовали день отдыха для лошадей. Все-таки месить снег со всадником на себе – тяжело для любой лошади.

Утро следующего после отдыха дня началось как обычно. Сыромят поднялся первым задолго до рассвета, растопил печь, поставил греться остатки вчерашнего ужина и пошел глянуть лошадей. После стали просыпаться остальные.

– Ну, Данил, что тебе приснилось? – как всегда, поднимаясь с постели враскачку из-за своего непомерного живота, пробасил Коля. – Надеюсь, на этот раз что-то хорошее, нужное всем нам?

– О-о-о, что только ни снилось. Вам, старикам, только завидовать, – похохатывая, ответил Данил. – И блондинки, и брюнетки, и шатенки. Ух, как приятно было!

– А мне почему-то приснился мой дед. Давно он умер. Какие-то наставления мне читал. Запомнил скрюченный больной палец, которым зачем-то он мне грозил и предупреждал о чем-то. В общем, невеселый сон, – Тереха, сидя на нарах, еще не спустив ноги на холодный пол, уныло развел руками и оглядел остальных.

– Не бери в голову, покойные родственники снятся только к хорошему. – Коля, прошлепав к рукомойнику, оглянулся на Тереху. – Сегодня должен быть хороший день. Вроде потеплело.

Вскоре вернулся Сыромят и, отряхнув снег с валенок, прошел к столу:

– Ну что, друзья мои, какие планы? Сегодня солнечно будет. Светает уже. Я думаю, что нам уже можно готовиться к возвращению. Думаю, через недельку можно домой оглобли заворачивать. Как?

– Я человек маленький, сколько отпуска дали, столько и отдохну. Есть еще время. Вон у тойона спроси. Его в любой день могут отозвать. – Тереха кивнул в толстую спину своего друга. – Но ведь тогда можно и на сохатого уже поохотиться?

– Я позавчера видел свежие следы на ручье Муостаах. По всей видимости, недавно туда пришел. Большой зверь однако. Бык, кажется. Можно его попробовать взять, туда и сани без проблем доберутся, – вскинулся Данил, посмотрев на Сыромята. – Да и сон у меня был хороший. Не то что у этих стариков. – «Язвинки» в глазах Данила так и сверкали, он будто бы продолжал недавнюю свою шутку.

– А мне отец приснился. Все время спиной ко мне поворачивался. Да ладно!.. Это сон и только, – как бы отгоняя мысли, махнул рукой Сыромят, не настроенный шутить.

– Вот сколько езжу по разным охотничьим местам, люди каждое утро у самого молодого спрашивают про сон. Почему так? И почему все полагаются на сон? – вновь подхватил тему сна Коля. – Я для себя это объясняю просто. Все потому, что таежник абсолютно зависим от сил природы. Снег, холод, дождь, жара и всякое такое. Малейшая ошибка, небольшой просчет, даже зубная боль, в конце концов, могут стать решающим фактором. Опасность у охотников всегда рядом и может подстеречь в любое время.

– Так и есть. Эта зависимость от сил природы была и будет. Природу никогда не осилить. Но ведь есть еще люди, сны которых часто сбываются. Особенно на охоте. Про меня говорят, что у меня сон в руку, только растолковать надо умеючи. – Сыромят как человек малоразговорчивый от такой своей тирады даже разволновался. – Мне часто перед крупной добычей вещий сон снится. А сегодняшний сон мне непонятен. Обычно отец снится к хорошему, а сегодня ничего не понятно.

– Про таких, как ты, и говорят: «человек с Байанаем». Дух охоты Байанай покровительствует таким. В деревне про Сыромята у нас все говорят, что удачливый он, – вставил в общую тему Данил, оглядывая друзей.

– Но сегодняшний сон мне непонятен. Отец все время спиной ко мне был. Удачи не будет.

– Успокойтесь, мужики. Одно то, что мы здесь вместе, уже удача. А даст Байанай нам добычу или не даст, это уже второстепенно. Веселее, мужики! – Коля, обтираясь полотенцем и оглядывая всех, улыбнулся, развел руками. – А давайте, мужики, за вещий сон Данила тяпнем по маленькой. Всё веселее будет. На улице вон солнышко встает. И душа засветится! А то все какие-то хмурые, задумчивые. Вон даже Тереха, как проснулся, унылый какой-то. Да и давненько не потребляли, а ведь скоро домой. Боюсь, обратно увезем.

За завтраком договорились, что Сыромят с Данилом пойдут к ручью Муостаах, изучат следы сохатого, чтобы завтра всем вместе попробовать взять зверя, а Тереха с Колей поедут по речке на места кормежки глухарей.

Солнце уже зацепилось за верхушки деревьев, когда Сыромят с Данилом вернулись в избу. Как пришедшие первыми они сразу затопили печку, поставили чайник и кастрюлю с мясом.

Уже и чайник вскипел, и суп приготовился, а Коли с Терехой все не было. Между делом Сыромят, оказываясь на улице, чутко прислушивался – хотя какие там звуки! Разве что дерево от мороза изредка треснет, да прошуршит звук собственного стынущего на морозе дыхания.

Когда совсем стемнело и между кронами деревьев заблестели звезды, беспокойство Сыромята вырвалось наружу:

– Данил, что-то мужики задерживаются.

– Что с ними станет-то? Оба на лошадях, а Коля так вообще на санях. Может, добыли кого и разделывают, а может, далеко заехали просто.

– Так-то оно так, но беспокойство с утра все гложет и никак не проходит. Ладно, что поделать, будем ждать.

Уже и поужинали, и чай попили. Сыромят стал чаще выходить на улицу и прислушиваться к стылому лесу, но мужиков не было. Уже и Данил стал выходить вместе с Сыромятом и слушать тишину, да только, кроме недавно отпущенных на выпас кормящихся лошадей невдалеке, ничего слышно не было. Беспокойство все больше и больше охватывало Сыромята да еще и Данилу передалось. Совсем не сиделось и не лежалось.

– Сыромят, все равно придется ждать до утра. Сейчас, если ехать, будет впустую. Рядом проедешь и их не увидишь.

– Лошади же есть. Друг друга чуют издалека. Все равно сигнал дадут. Заржут. А может, и Хабылык что учует. В общем, я еду, а ты оставайся, смотри за печкой. Все равно усталые и голодные приедут. Решив действовать таким образом, Сыромят засобирался в дорогу. Когда оделся и решил идти за лошадью, вдруг залаяла собака. Оба разом выскочили на улицу. Хабылык, увидев их, сразу замер, он стоял и смотрел в направлении дороги. Тут и Холорук подал сигнал на поляне, всхрапнув. Затем все услышали вдалеке скрип полозьев и звук копыт.

Кто не ждал друзей, напарников или других близких в морозную ночь посреди глухой тайги, тот не поймет, какое облегчение испытали Сыромят и Данил. Приближающийся скрип полозьев и стук копыт вливались в уши друзей, как бальзам. Казалось, тяжелый груз упал с плеч. Оба дожидались друзей, стоя на морозе. Однако к избе подъехал один только Коля в санях. Терехи не было.

– Что так долго и где Тереха? – вопрос Сыромята завис в воздухе, пока Коля, раскачиваясь, с трудом поднимался с саней.

– Не знаю, – наконец выговорил Николай. – Ушел еще днем, договорились встретиться там, где расстались. Он не пришел. Поэтому я и задержался. Ждал его долго.

– Где вы расстались?

– На втором ручье отсюда. Увидели свежие следы сохатого, он и рванул по ним. Это было еще до обеда. Я пошарился по ручью, затем прошарил другой, соседний, ручей. Вернулся на место под закат и прождал его допоздна.

Ушедшая было тревога, навалилась опять. Сыромят прекрасно понимал, что и одну ночь продержаться на таком морозе в одиночку, да еще и неподготовленному городскому жителю, вряд ли возможно.

– Бли-ин! Вот откуда у меня с утра беспокойство! Еще и сон. – От волнения у Сыромята кровь застучала в висках.

– Елки-палки. Но он же на лошади! Может, лошадь найдет обратную дорогу? – Данил, спрашивая всех и никого, оглядывал друзей. – Ведь много раз так бывало. Лошадь часто выручает.

– Может. Конечно, может, но лошадь в такой темноте в лесу встанет и не двинется. А у него хоть спички и что перекусить есть?

– Насчет спичек не знаю, а все продукты были у меня.

– У него даже топора нет. Может, хоть нож не забыл. Сколько талдычил – не лезьте самостоятельно в лес! Тут места такие, что мне и самому заблудиться запросто. О-о-о, елки зеленые, что ж делать-то? Наверное, придется до утра ждать и только потом двинуться на поиски.

Остаток вечера и ночь прошли в полной тишине. Изредка перекидываясь словами, спланировали завтрашний день. Надеясь в душе, что Тереха вот-вот вернется, не могли заснуть. Все чувства обострились. Данил время от времени выходил на улицу послушать и надолго там застревал, а Сыромят так и не смог уснуть этой ночью.

На рассвете Сыромят с Данилом уже были на ручье, там, откуда свернул в лес Тереха, а Коля с собакой остался в избушке. Каждый надеялся, что поиски надолго не затянутся. Ведь Тереха будет возвращаться по своим следам, а значит, попадется им навстречу и в скором времени все вернутся домой, точнее, в избушку.

День начинался солнечный и безветренный. Было морозно. Снег был глубокий, выше колен, и уже вскоре лошади покрылись морозным инеем. Выдыхаемый ими воздух оставался зависать позади белесым туманом.

След Терехи петлял. Охотник шел за сохатым, который, как и всякий зверь, обходил каждую чащу, каждую поперечную помеху аккуратно, чтобы не издать лишнего шума. Сыромят местами шел за Терехой след в след, а местами, зная складки местности, срезал расстояния и двигался по целинному снегу. Сохатый пересек несколько ручьев, но нигде не остановился. Даже не кормился, хотя было видно, что погони не чуял – зверь шел спокойно, шаги его были ровными.

Мужики все больше молчали, лишь изредка перекидывались словами, когда что-либо замечали. Каждый из них в душе боялся наткнуться на бездыханное тело своего друга. Что, в общем-то, могло произойти в любой момент. Сыромят, представляя себе замерзшего Тереху, каждый раз видел его то сидящим под деревом, то упавшим навзничь, то раскидавшим свои теплые вещи и лежащим раздетым, каким он однажды увидел своего односельчанина, замерзшего по пьяному делу посреди деревни. И с каждым разом тревога все более нарастала, из-за чего он старался подстегивать своего коня, ускоряя темп. Холорук, вроде как понимая серьезность ситуации, и без того старался изо всех сил и отчаянно месил снег. Порой из-за этого лошадь Данила отставала; тогда Сыромят останавливался, поджидая попутчика.

К обеду добрались до места, где Тереха слезал с лошади и, потоптавшись на месте, свернул с лосиного следа. Было видно, что он вначале вернулся по своему следу, но затем свернул в сторону.

– Видать, Тереха понял, что ему не догнать сохатого. След ведь ночной. Поэтому свернул со следа. Но он пошел не в сторону дома, а в противоположную сторону, – прочтя следы друга на снегу, высказал свою мысль Данил, очищая куржак с лица, шапки и морды коня.

– Да, видать, так и есть. Нет бы по своему следу вернуться. Поэтому и блуканул. Нам придется идти за ним след в след. Скоро начнутся места, где я никогда не бывал. Тут водораздел, берет начало очень много ручьев. Чуть в сторону свернул – попадаешь на ручей, который уведет тебя в совершенно другом направлении.

Давай дадим лошадям небольшой отдых, да и самим надо подкрепиться. Не замерз?

– Пока нет. Ногу только холодит от стремени да руки замерзли.

А перекусить надо. Да и чай в бутылке остыл уже.

– Слушай, мы далековато от дома ушли. Если до темноты не догоним Тереху, придется заночевать в лесу, а утром продолжать поиски.

– Не хотелось бы. А может, стрельнуть в воздух, тогда Тереха услышит и пойдет навстречу?

– Пока не стоит. Вряд ли услышит. Разрыв больше десяти километров, скорее всего. Даже если услышит, звук дойдет до него эхом. Тогда точное направление звука выстрела будет другим и он еще больше запутается. Позже стрельнем, когда ближе подойдем.

По-быстрому перекусив, вновь тронулись в путь. След Терехи начал петлять то вправо, то влево, а порой вовсе разворачивался назад. В одном месте было натоптано больше всего.

– Слушай, он, кажется, здесь ночевал. Уж слишком много натоптано. Но кострища нет, значит, и спичек у него нет.

– Да. Эти петляния влево и вправо, видать, уже в темноте были. Но он же понял, что заблудился, так почему бы утром по своему следу не вернуться?.. Видать, совсем растерялся уже. Ладно, нам спешить надо. Мы от него примерно на полдня отстаем, а может, чуть меньше, но скоро сумерки и если не догоним, тогда и нам в лесу ночевать. А Тереха выдержит ли вторую ночь в лесу? Холодно очень, – не слезая с лошади, высказался Сыромят.

Распадок за распадком, ручей за ручьем, след Терехи теперь шел прямо, никуда не сворачивая от взятого направления – совершенно противоположного направлению на избу. Вскоре по следам стало видно, что лошадь Терехи начала спотыкаться.

– Сыромят, лошадь у Терехи-то подустала.

– Что делать, старая лошадь. Как бы не пала еще.

– Да и моя что-то нехорошо потеет и отстает от твоей. Ты держись, Данил. Если что с нами случится, всем нам крышка. Из леса никто не вернется. Даже Коля. Слушай, ты щеки обморозил.

– Да, понимаю. Это точно, что никто не выберется. Надеюсь, обойдется все. А щеки каждый год у меня обмораживаются и уши. Чуть мороз, так сразу морожу, еще в детстве как обморозился, так и каждый год. Не обращай внимания.

Засевшая в голове со вчерашнего дня тревога никак не хотела уходить. Она даже увеличилась, стала заслонять остальные мысли. Если совсем недавно Сыромят беспокоился только за Тереху, то теперь – уже за всех. Предстоящая надвигающаяся ночь, которую они, несомненно, проведут под открытым небом, даже если настигнут Тереху, а также неминуемо и весь следующий день на холоде без сна, еды и горячего чая, с уставшими лошадьми – все это не сулило ничего хорошего. И Коля, хотя и остался в теплой избе – сможет ли в случае чего самостоятельно добраться до деревни? Вопрос был тяжелый. Стараясь отогнать эти мысли, Сыромят стал чаще подстегивать лошадь, которая и так, вся покрытая инеем, при ходьбе на каждом шагу все сильнее качала головой вверх-вниз, выказывая верный признак усталости.

Стараясь пройти как можно дальше, а если получится – догнать Тереху, пока солнце не село, оба всадника только и делали, что подгоняли лошадей. Но, увы, сумерки в лесу наступают быстрее, чем на открытом пространстве. Хотя солнце не село, а лишь коснулось горизонта, лес уже ощетинился теменью, мерзлыми колючими кустами и ветвями деревьев.

– Наверное, пора остановиться. До темноты надо дров заготовить. Как думаешь? Да и шалашик какой не помешал бы.

– Давай все-таки стрельнем несколько раз в воздух и потом дрова заготовим. Пусть Тереха хоть знает, что его ищут и идут следом.

– Не услышит он. Далеко мы от него, – сказал Сыромят, сойдя с лошади и трогая ногами следы Терехиной лошади. – Совсем мерзлые следы. Хотя на таком морозе за пару часов снег схватывается.

– Но я все равно стрельну. Вдруг что?

– Ладно, я пошел дрова готовить.

Звуки выстрелов в морозном воздухе прозвучали хлестко и громко. Думалось, что они будут слышны далеко. Так всегда кажется вблизи. Но если это в лесу, в низинке, да еще с покрытыми снегом деревьями, то звуки выстрелов глохнут и слышны они бывают на совсем небольших расстояниях.

Весь этот вечер прошел в приготовлениях к ночлегу. Хотя вряд ли это можно было назвать ночлегом. На улице – под пятьдесят градусов. На таком морозе даже костер не горит, а тлеет.

Кое-как построив навес, рядом разожгли костер. Теплом от него обдавало немного, закручивая воздух под навесом, но уснуть было невозможно. Если оставаться без движения, холод очень быстро пробирался под одежду. Ноги от тепла костра не согревались. Нужно было постоянно вставать и топтаться, чтобы как-то согреться. Решили, что будут спать по полчаса, если получится, и каждый будет контролировать другого. Съели весь остаток еды и выпили оставшийся чай из полиэтиленовой бутылки, которую Данил хранил за пазухой. Когда Сыромят захотел ее выкинуть, Данил выхватил ее у него из рук:

– Погоди, Сыромят. Говорят, в такой бутылке можно воду вскипятить.

– Как это? Расплавится же.

– Говорят, что бутылка полная воды должна быть, тогда можно вскипятить.

– А где ты воду возьмешь?

– Потихоньку будем оттаивать снег и заливать. Вода горячая все равно нужна. Как без нее-то?

– Надо было термос брать.

– Термос бы давно уже замерз, а бутылку я за пазухой хранил.

– Ладно, пробуй, а я пока попытаюсь поспать немного.

Кони были привязаны. Холорук время от времени поглядывал на хозяина и всхрапывал, видать, пытался что-то сказать, а конь Данила, понурив голову, стоял, уставившись под ноги. В эту ночь после изнурительного дня они остались голодными.

Ночь зимой длинная. А когда ты на морозе, в лесу, возле негреющего костра, она бесконечна. Подстелив под себя попоны, поворачиваясь к костру то спиной, то лицом, друзья пытались поспать по переменке. Покемарив несколько минут, просыпались от холода. Укутавшись с головой в шарфы и дыша за пазуху, чтобы не выпускать тепло наружу, Данил и Сыромят пытались хоть какое-то время усидеть на одном месте. Но все было бесполезно. Холод проникал сквозь одежду, в каждую щелочку, заставляя дрожать и сжиматься. Под утро Данил сообщил, что набрал полную бутылку воды, оттаивая снег в бутылке у себя за пазухой.

Поставленная прямо на костер бутылка на глазах начала скукоживаться и уменьшаться в размерах. Вода выливалась через край горлышка, но бутылка не плавилась. Оба завороженно глядели на это и, переглядываясь, ожидали конечного результата. Прошло несколько минут, бутылка превратилась в маленький пузырек, но вода закипела.

Утро началось с проблеска зари на востоке. Всю ночь, промучившись возле костра, вконец устав и еле шевелясь, друзья обрадовались возможности двигаться. Сыромят, подбросив последние дрова, похлопывая себя по бокам, по спине, по ляжкам, стал ходить вокруг костра. Данил двинулся за ним следом, с трудом переставляя затекшие и усталые ноги. Эта пингвинья походка выглядела бы смешно, если бы все вместе не было так страшно.

Кое-как размявшись, друзья взяли лошадей под уздцы и вначале пошли пешком, чтобы размять и их. Лошадь Данила выглядела неважно, но вскоре расходилась. Когда седлали лошадей, для нее пришлось сделать на подпруге дополнительную дырку.

– Как же пережил эту ночь Тереха? Было очень холодно, а у него даже спичек нет. – Голос Сыромята оборвался на полуслове.

– Сыромят, догоним мы его сегодня и все вернемся домой. Тереха крепкий парень.

Ближе к обеду следы лошади Терехи направились вниз по распадку, сплошь заросшему лесом. Идя по его следам, порой приходилось продираться сквозь чащу и бурелом.

– Слушай, Данил, я не был на этом ручье. Но он должен впадать в нашу речку. Видишь, склоны ручья заворачивают влево, то есть, получается, в сторону избы. Не знаю, как теперь далеко наша речка, но мы можем этот крюк срезать и тогда, думаю, догоним Тереху.

– Как скажешь, Сыромят. Я эти места совсем не знаю. И тут путано как-то совсем. Не разобрался я в этой мешанине распадков и ручьев. И если он направился в сторону избы, то это хорошо же.

– Мы перехватим его, срезав крюк.

Перебравшись через широкий кряж, друзья вновь оказались на ручье. К тому времени день перевалил за полдень. Низкое солнце уже склонилось к закату, а следов Терехи не было видно. Лошадь Данила отставала все чаще и ждать ее приходилось все дольше. После очередного ожидания Сыромят, остановив Данила, заговорил:

– Кажется, еще одну ночь придется провести в лесу. Ты как?

– Я сам ничего. Только вот лошадь ослабла. Приходится иногда слезать и идти пешком. Поэтому и отстаем.

– Данил, надо как-то покормить коней. Завтра ведь еще хуже будет. А если покормятся, хоть какая-никакая поддержка была бы. Тут неподалеку, кажется, марь. Вон сквозь деревья проглядывается. Давай там остановимся. С краю и сушняк будет.

– А как же Тереха? Мы же на его след еще не вышли.

– Как думаешь, это тот ручей, где были его следы?

– Может быть. Или приток, или тот ручей в этот впадает. Да говорю же – напутано тут до невозможности. – В голосе Данила послышались нотки нетерпения. – Вообще ты сейчас представляешь, где находимся?

– Мы находимся на притоке нашей речки, Данил. Не беспокойся, не заблудимся. – Голос Сыромята, даже заглушенный шарфом и куржаком, обросшим вокруг меховой оторочки шапки, звучал четко и уверенно.

Тем не менее на душе Сыромята все-таки скребли кошки – как далеко они находятся от избы, он уже не имел никакого представления. Знал только примерное направление, где находилась изба. Усталость и его стала брать. Ни крошки во рту, постоянно на холоде, даже попить нечего. Хоть Холорук держится. Но Сыромят старался не подавать виду, держаться твердо. Ведь он же взял на себя ответственность за всех приглашенных на угодья.

Как знал Сыромят, в этих краях места для пастбищ можно было найти только по долинам крупных ручьев и речек. Но бывали и мари, сплошь заросшие травой. Вот он и хотел найти такое место. Увиденный прогал оказался зарослями кустарников. Чертыхнувшись, вернулись в лес, поднялись на кряж и продолжили путь. Каждая неудача только усиливала ощущение усталости, чувство холода, да тут еще сумерки нагрянут скоро. Стараясь соблюсти примерную траекторию движения и все-таки где-то пересечься со следами друга, они тем не менее выглядывали возможные места для выпаса лошадей. Если останутся без коней, то и Тереху не найдут, и сами вряд ли выберутся.

Как и вчера, когда сумерки подкрались совсем близко, решили остановиться. Спешившись и привязав коня, Сыромят стал выискивать сухостой для костра и, когда начал ходить и топором выстукивать деревья, внезапно вспомнил, что совсем недавно услышал какой-то звук под копытами коня. Тогда он не обратил внимания на этот звук и только сейчас отчетливо понял, что это был звук удара копытом о пустую консервную банку. От неожиданности он встрепенулся и сразу вернулся к месту стоянки, где Данил пытался соорудить шалашик.

– Слушай, Данил, мне кажется, что тут совсем недалеко копыта моего коня задели пустую консервную банку под снегом. Мне надо вернуться и найти эту банку.

– О-о-о. Давай, давай, Сыромят, найди эту банку! Чайку попьем, брусничку заварим. – В голосе Данила даже послышалось умиление.

– А я тут худо-бедно шалаш организую да сушняк поищу. Спички у меня есть. У тебя фонарь есть?

– Есть. Я пошел. Пешком. Вернусь быстро. Недалеко совсем.

Примерно помню, где.

– А я стрельну. Сигнал дам Терехе.

– Давай стреляй. Он должен быть уже близко. Может, услышит.

И Терентий услышал их выстрелы. От неожиданности он резко натянул поводья. Вначале подумал, что ему послышалось, но затем он услышал звук второго, а потом и третьего выстрела. Пытаясь выпростать ухо из-под ушанки, чтобы точнее определить направление звука, Тереха крутился в седле, но замерзшие пальцы плохо слушались. Тогда он с силой рванул ушанку и порвал тесемки. Однако, сколько бы он ни вслушивался, больше выстрелов не было. Но ведь он слышал их – выстрелы! Это его друзья, и они совсем недалеко! Надо только найти их! Кажется, выстрелы были сзади. Они, наверное, идут по его следам. Они его ищут и вышли на его след! Тереха, на радостях совсем позабыв про свое ружье и про ответный выстрел, круто разворачивая коня, рванул поводья, отчего конь, всхрапнув и тряхнув головой, пошел как-то боком-боком, а затем, попав правой передней ногой в ямку, потерял равновесие и упал под уклон.

При падении конь придавил правую ногу Терентия. Замерзшую ногу, придавленную тяжелой тушей, пронзила резкая боль, а тут еще и шапка в сторону отлетела. Пытаясь выкарабкаться из-под коня, Тереха выпростал левую ногу из стремени, затем, упершись ею в седло, попытался вырвать правую ногу. Но валенок застрял в стремени, а стремя зацепилось за мерзлую попону или за ремень подпруги. Лошадь лежала и даже не делала попыток подняться, только время от времени вскидывала голову и тихо всхрапывала. Прошло несколько минут после падения, но Тереха, понимая всю опасность ситуации, в которую он попал, не оставлял попыток вырваться из-под коня. Конь, видать, уже загнался и сам не поднимется, но надо попытаться хотя бы сдвинуть его, иначе ногу не вырвать. А тут еще уши одно за другим стрельнули и до шапки не добраться. Но это мелочь, нужно вырваться! Палка, нужна палка, чтобы коня расшевелить! Пошарив рукой под снегом, Тереха зацепился левой рукой за палку. Коротенькую, но все же. Выпростав ее из-под снега, он стал наносить удары по крупу и по шее коня, однако реакции не было. От злости и обиды Тереха вскрикнул и нанес коню со всей силы удар по голове. Этот удар оказался чувствительным. Конь резко дернулся и, подбирая под себя ноги, попытался подняться. Терехе только это и надо было. Нога выскочила из стремени и из-под коня, он сам скатился под уклон, а конь тут же улегся обратно. Тереха подобрал шапку, отряхнул ее от снега и напялил на голову. Отмороженные уши ничего не почувствовали. Он потом только станет чувствовать боль, когда уши будут отходить от мороза. Но это ведь неважно – тут совсем рядом друзья и спасение. Он, прихрамывая, подковылял к лошади и, дергая ее за узду и одновременно колотя палкой, попытался ее поднять. Но все было бесполезно. Конь окончательно улегся и вытянул ноги. И только тут Тереха вспомнил про карабин, который был закреплен под крылом седла на попоне и теперь оказался придавленным.

Все дальнейшие попытки расшевелить коня ни к чему не привели. Сам Тереха, обессилевший, еле дергал за узду, больше ничего он не мог сделать. Остаток сил выбило это падение. Окончательно убедившись в бесполезности своих попыток, он вытащил нож, висевший на поясе, и обрезал подпругу. Но и это не помогло. Вытащить седло с попоной из-под лошади не хватало сил. Конь только раздувал ноздри и, тяжело вздыхая, порой закрывал глаза. Казалось, что он все понимает, но ничего с собой поделать не может. Усевшись передохнуть под деревом рядом с лошадью, Тереха вспоминал весь предыдущий день.

Седлая коня, он сразу почувствовал, что с лошадью что-то не то. Не было прежней бодрости пусть и старой, но живой и подвижной животины. Поданный утренний овес был съеден неспешно. Видать, за дни охоты подустала лошадь. Наверное, одного дня отдыха было недостаточно. А эти два дня по холоду без пищи и отдыха довели лошадь до падения.

Вспомнил Тереха и разговор с друзьями про сны. Кривой палец деда теперь представлялся ему вещим. Но за эти три стылых дня на морозе он настолько устал, что в душе даже тревога не держалась. Мельком приходила и сразу улетучивалась. Все остальное пространство внутри Терентия занимали усталость и холод.

Представляя дальнейшие свои действия, Тереха никак не мог решиться начать движение, хотя понимал, что если он тут останется, то уже не выберется. Ему казалось, что рядом с лошадью, пусть даже полумертвой, была какая-то надежда. Он пытался отогнать эту навязчивую мысль и собраться силами. «Вот-вот встану и пойду. Еще чуть-чуть посижу, наберусь сил и пойду». Веки слипались, дыхание успокаивалось. Казалось, что становится тепло.

Внезапно ему вновь померещился или приснился в коротком и опасном сне дед и его палец. Тереха встрепенулся и, оглядевшись вокруг, увидел те же заиндевелые, покрытые снегом деревья, лежащего и пока еще дышащего коня и свое дыхание, пар от которого в морозном воздухе был уже совсем почти незаметен. Мотнув головой, разгоняя в голове туман, он вспомнил про выстрелы. Ведь друзья здесь неподалеку и они спасут его!

Собрав остаток сил, Терентий, держась за ствол дерева, с трудом поднялся. Тело не хотело его слушаться. Каждая мышца отказывалась подчиняться, онемевшее тело на любое движение отзывалось болью. Немного постояв и продышавшись, он двинулся по своим следам обратно. Вначале каждый шаг давался с трудом, кровь очень тяжело разгонялась по телу. Тепло никак не хотело приходить, а выстуженное тело не желало шевелиться. Усталость, обволакивавшая тело, отступала постепенно, совсем по чуть-чуть. Но все-таки вскоре Тереха почувствовал, что может идти, пусть медленно, с трудом, но может шагать.

Сыромят, идя по своим следам, вскоре услышал выстрелы. Небо было уже вечернее, начинали проглядывать первые звезды. Они находились на вершине кряжа, а ручей простирался внизу и, если Тереха идет по этому ручью, он должен услышать звуки. Так думал он, вороша ногами твердеющие на морозе следы. Сыромят остановился, ожидая ответных выстрелов. Но было тихо. Выждав некоторое время и получив еще толику тревоги и огорчения, которого за эти дни почерпнул как никогда много, он двинулся дальше. Отойдя почти на километр, в свете фонаря он увидел то, что искал. Заблестевшая банка в тот момент для него была пределом желаний и, как ему казалось, спасительницей.

Подняв банку, Сыромят ногами стал прощупывать снег. Как он и предполагал, под снегом нашлось несколько банок из-под тушенки. Выпростав их наверх, он выбрал три штуки – найдется ведь Тереха, тогда и ему банка пригодится. Обратный путь до стоянки был заметно легче.

Отсветы костра он увидел, уже приблизившись. Слабый огонек не желал разгораться. Данил успел соорудить подобие шалаша, как и вчера. Увидев в руках Сыромята консервные банки, разводя руки в сторону, он громкой скороговоркой заговорил:

– Живем, живем, Сыромят! Сейчас костер расшевелим и чайку вскипятим! – потирая ладони, точнее, толстые рукавицы, довольный Данил, встав перед костром на колени, стал раздувать еле тлеющие огоньки. – Я тут совсем рядом нашел сухое толстое дерево и свалил. Будем это дерево ночью жечь. Всю ночь туда-сюда бегать не придется.

Сыромят, оставив возле костра банки, пошел к лошадям. Расседлывая их, стал им вслух выговаривать:

– Холорук, держись. На тебя только наша надежда. Сам видишь, Тереху не можем найти и кушать вам нечего. А мы сами такие голодные, что готовы и вас забить. Но этого не сделаем. Без вашей помощи никому отсюда не выбраться. Ну а ты что-то совсем ослаб. Крепись, друг. Ты должен вывезти своего хозяина.

– Сыромят, ты с лошадьми разговариваешь?

– Молчи, Данил. Только на них наша надежда. Замучили мы их, пусть хоть человеческое слово услышат. Понимают они все. Держи попону.

Вновь, как и прошлой ночью, прижавшись спинами друг к другу, сидя возле костра, дождались, пока закипела вода с брусничником. Как она была вкусна – эта брусничная настойка, с каким благоговением сделали друзья первые глотки. Немытые, бог весть сколько пролежавшие посреди тайги, совершенно случайно, а может, и неслучайно попавшие под копыта коня заблудившихся людей, эти консервные банки, когда-то где-то изготовленные и привезенные кем-то неизвестным сюда, стали источником неимоверного наслаждения для замерзших и голодных людей.

– Я буду пить всю ночь, тогда, может, еще и наемся, – с улыбкой на губах проговорил Данил.

– Только не переусердствуй. Писать ведь тоже проблема – пока доберешься до прорехи, а потом и дальше. В общем, и тут проблема может организоваться, – дружески сыронизировал Сыромят.

– Помнишь, какое жаркое лето было? Туда хочу. Устал уже мерзнуть.

– А каково сейчас Терехе? Представляешь? Эх, найти бы его живым. Хотя надежды совсем не осталось. На выстрелы не ответил. Кругом тишина.

А Терентий в это время находился от своих друзей совсем даже недалеко. Возвращаясь по своим следам, он время от времени останавливался и пытался крикнуть и прислушаться. Но кругом была тишина. Ночь вступила в свои законные права, небо было усыпано крупными звездами, луна бледным серпом висела между крон деревьев. Следы виднелись совсем слабо, поэтому Тереха скорее ощущал их ногами, чем видел. От безысходности ему иногда хотелось завыть или закричать, что он и попытался сделать. Но крики были совсем слабы и глохли в нескольких десятках шагов.

Привалившись в очередной раз к дереву, Тереха остановился и стал слушать. Благо оторванные тесемки шапки не мешали выпростать уши, правда, и не могли защитить от мороза. Отмороженных щек Тереха уже не чувствовал. Только притрагиваясь руками к щекам, ощущал твердость обмороженной кожи. Шуршание выдыхаемого воздуха на морозе мешало так, что он иногда задерживал дыхание. Вот дерево треснуло на морозе. Или это не дерево? Вот опять. Опять. Да это же стук топора!!! И совсем рядом, на этой горке!

– Сыромят! Друзья, я ту-у-ут!

Отчаянные крики, смешанные с всхлипами радостного возбуждения, не вырывались из груди Терентия, а выдыхались. Он думал, что кричит и бежит к друзьям. А он полз. На четвереньках. По склону. Стук топора становился все слышней и слышней. Потом пропал. Но это не остановило его. Не разбирая пути и не меняя направления, он вскарабкался наверх и увидел отблески костра. Пытаясь кричать, но вместо этого хрипя, будто рыча, он выполз на отсвет огня.

– Сыромят, ты слышишь? Рычит кто-то, сучки трещат. Уже совсем близко. Медведь!

Оба друга судорожно, даже не всматриваясь в источник звуков и опасности, потянулись к карабинам. Сыромят первым выхватил свой карабин и, на ходу сдернув предохранитель, приставив приклад к плечу, направил ствол своего СКС на то, что выползло на освещенное место. Еще бы доля секунды, и выстрел бы прозвучал непременно. Но тут он сквозь прорезь прицела увидел человека на четвереньках.

– Сто-о-ой! Стой, Данил! Это Тереха!

Откуда только взялись силы у уставших и голодных людей, откуда взялась такая прыть? Через пару секунд все втроем сидели в обнимку и все втроем, не слушая друг друга, что-то говорили и говорили. Тереха, пуская слезы и слюни, старался поцеловать каждого из друзей, что-то говорил, пытался объяснить, но его не слышали. Радостное возбуждение перехлестнуло все другое. Плачь, плачь, Тереха, такая удача в жизни бывает не у каждого. Только сильным и умелым дано познать это. Наша великая и могучая тайга не выдает то, что уже стало ее собственностью. Но изредка может и сжалиться.

Немного успокоившись, сидя возле костра и угощая Тереху брусничником, Сыромят успокоенно вымолвил:

– Ну вот, теперь все будет хорошо. И Тереха нашелся, и горячий чай пьем, дальше будет только удача.

Знал бы Сыромят, что еще им предстоит пережить, может, воздержался бы от этих слов. Но вечер был радостный – друг нашелся, живой и здоровый!

Эту ночь, как и предыдущие, друзья провели на ногах. Только разогреются немного горячим кипятком и хождением, подобно теням, по кругу около костра, только, прижавшись друг к другу, усядутся на попоны, как мороз запускал свои холодные щупальца под одежду. От этого начиналась дрожь по всему телу и неимоверно хотелось в теплую избушку, под теплое одеяло.

Вначале Тереха никак не мог отогреться. Он никак не мог почувствовать тепло огня и всем телом приник к костру, а руки запустил почти в пламя. Когда хлебнул горячей настойки, его стало трясти. Засевший за эти дни внутри него мороз с трудом покидал его измученное тело. Данил, не переставая, кипятил воду в банках и подавал ее Терехе, а он, в свою очередь, никак не мог напиться этим горячим эликсиром. По-другому назвать этот оттаянный в жестяной банке с острыми, режущими губы краями, снег в тот момент было никак нельзя. Постепенно он стал приходить в себя, затем его потянуло ко сну. Друзья, дав ему немного поспать, будили его и опять подавали брусничку. Нельзя спать в такой мороз – не проснешься.

Так и прошла еще одна бессонная ночь.

Новый день начался с тихого возгласа Сыромята:

– Светает, мужики. Надо ехать.

На востоке небосклон немного посветлел.

Новое утро началось со вчерашних проблем. Расшевелиться было трудно. Застывшее на морозе усталое тело не хотело двигаться, а Тереха вообще не смог самостоятельно подняться, хотя всю ночь поднимался и, пытаясь согреться, постоянно двигался. Подхватив его под руки с двух сторон, Сыромят с Данилом стали ходить вокруг костра. Постепенно тело задвигалось, дыхание стало глубже, хотя и обжигало морозным воздухом гортань. Вскоре он уже самостоятельно начал переставлять ноги и шевелиться.

Запрягая коней, Сыромят обратил внимание на состояние коня Данила. Он был совсем плох. Дрожь волнами проходила по его телу, и он никак не реагировал на человека, пока его седлали.

– Данил, сможешь пока пешком пройти? Что-то твой конь совсем ослабел. Может, постепенно оклемается.

– Да, вижу. Придется так и сделать. Ну, а вы вдвоем с Терехой?

– Нет, я пешком. Надо коня поберечь. Тереха, сможешь конем управлять? Я буду говорить тебе, куда рулить. А сам буду держаться за стремя.

– Попробую, – еле выговорил Тереха.

– Тереха, подбодрись немного, ты же вчера вечером на своих ногах притопал, а тут расклеиваешься почему-то. – Голос Сыромята был уговаривающим, просящим, а взгляд – жалостливым.

– Хорошо, Сыромят. Просто ко сну клонит и клонит. Мороза уже не чувствую. Холодно и холодно. Все одинаково стало.

– Мужики, давайте хлебнем брусничку. Напитки уже готовы. Поможет.

– Данил, молодец, все успеваешь.

Хотя брусничка была и сейчас хороша, но той приятности для вкуса, как вчера, уже не было. Испив горячего, немного подбодрились. Пусть костер и не жаловал особым теплом, но отрываться от этого, скорее воображаемого, уюта и тепла не хотелось. Немного посидев и обсудив направление движения, поднялись.

Вдвоем кое-как водрузили Тереху на лошадь и тронулись в путь. Перед выездом Сыромят разорвал свой шарф по длине и обвязал половиной шею Терехе – пальцы Терехи не желали слушаться. Отрезав веревку с развязки для приторачивания груза к седлу, Сыромят подвязал Терехе наушники шапки на темени бантиком. Вспомнив при этом, как в первый день усаживали Колю на коня, Сыромят в душе даже не улыбнулся.

Пока собирались – вроде как подпоясались только – уже вовсю рассвело. Путь теперь пролегал исключительно по целине. Немного пройдя, Данил крикнул:

– Сыромят, давай завернем до коня Терехи! Может, ожил. Хотя вряд ли. Если помер, то хотя бы мяса возьмем, поедим. И карабин Терехин еще там.

– На таком морозе павшая лошадь уже не поднимется. А мясо павшей лошади совсем для еды не годится.

– Ну давай, Сыромят. Совсем небольшой крюк ведь, наверное. Почти по пути.

– Ладно, хорошо.

Лошадей привязали в стороне, чтобы не испугать их. Тереху тоже спустили с седла и усадили на поваленное дерево, а сами с ножами и топором подошли к окоченевшей уже туше коня.

Конь остался лежать в той же позе, в которой его оставил Тереха. Сыромят с Данилом, приложив немного усилий, выдернули из-под туши седло, попону и карабин.

– Откуда срезать? – Данил оглядел друзей. – Ляжка уже мерзлая, живот снизу еще теплый должен быть. Можно там ребра срезать.

– Давай ребра. Только вряд ли что будет съедобно.

– Ничо-о! Для перекуса сойдет. Перевернем тушу? Перевернутая туша коня, как и предположил Данил, под брюхом оказалась немерзлой. Пока Сыромят развел огонь, Данил уже ошкурил часть лошадиных ребер и топором вырубил их.

Друзей ждало разочарование. После того как поделенное на части мясо поднесли к огню и только начало оно испускать аппетитный запах, как тонкий слой мяса на кости на глазах зашкворчал, запузырился и стаял. На ребрах остались пересохшие, совсем небольшие кусочки, которые даже на перекус не годились, а на вкус – наверное, подметки поношенных сапог и то вкуснее.

– Ну вот. А ты не верил, Данил. Отец мне рассказывал, что с мертвечины ничего не поимеешь. Скоро полдень, мужики, двигаться надо.

Не солоно хлебавши, только выпив в очередной раз горячей воды из банки, друзья водрузили засыпающего на ходу Тереху в седло и двинулись дальше. Из вещей взяли только карабин, который приторочили к седлу Данила. Данил, не смирившись с поражением, прихватил с собой кусок сырого мяса и, как ни противились душа и вкус, стал жевать на ходу, отрывая по небольшому кусочку. По ходу движения Сыромят внимательно наблюдал за Терехой.

Тот постоянно засыпал, поэтому его надо было время от времени теребить, будить и вообще следить, чтобы он не упал с лошади, не уронил рукавицы или вовремя пригнулся под встречную ветку. Подруливать конем тоже приходилось Сыромяту. Держась за левое стремя, он подталкивал или немного тянул лошадь, и та его понимала, поворачивая то влево, то вправо. Понимала она и то, что спешить нельзя. Время от времени, кося глазами в сторону идущего рядом хозяина, Холорук всхрапывал и то тянул вверх, то тормозил, спускаясь вниз.

Тяжелее приходилось Данилу. Он так и не уселся на своего коня. Слишком замученным было животное. Если бы Данил не тянул его безостановочно, то он бы остановился и слег. Так продолжалось до полудня.

Сыромят после преодоления очередного подъема, оглянувшись, не увидел ни Данила, ни его лошади. Переводя дыхание и теребя в очередной раз Тереху, он стал ждать. Прислонился к дереву, но усаживаться не стал, хотя соблазн расслабиться был велик. Постепенно дыхание успокоилось, вроде как даже воздух потеплел. И вдруг ему причудилось лето. Ласковый теплый ветер дунул ему в лицо, и он, стоя на берегу, прыгнул в теплую воду родной Амги. Летел долго, а вода никак не хотела приближаться. Вдруг перед глазами Сыромята оказалась не теплая вода родной речки, а темная холодная пучина с плывущими льдинами. Он окунулся туда с головой. Очнулся Сыромят, уже упав вниз по склону преодоленного было подъема. Побарахтавшись в снегу, он поднялся и почувствовал неожиданный прилив сил. Даже минутный, а возможно, и меньше, сон придал силы.

Данила все не было. Тереха, сидя на лошади, спал. Поднявшись наверх, Сыромят растеребил друга. Тот ничего не понимающим взглядом огляделся вокруг и уставился на Сыромята.

– Тереха, проснись! Слезай с коня. Подбодрись немного. Данила нет, что-то случилось. Надо идти к нему.

– Сейчас, сейчас. Еще чуть-чуть.

– Все, Тереха, давай сползай, я помогу.

Вытащив ноги Терехи из стремян, Сыромят стащил его вниз и прислонил к дереву. Затем привязал коня и сразу зашагал вниз. Пройдя совсем немного, увидел, что конь Данила лежал на брюхе, уронив голову на снег, а Данил, усевшись перед ним на колени, дергал за узду и что-то ему говорил.

Подойдя к ним, Сыромят молча встал рядом. Данил продолжал упрашивать коня подняться, но было видно, что он понимал всю бесполезность попыток. По его щекам катились слезинки, которые замерзали на обросшем подбородке. На Сыромята вновь навалилась усталость. Еще одно огорчение, еще одно испытание. Тяжело! Отошли от места ночлега совсем даже немного. Неизвестно, где они сейчас находятся, усталость совсем уже неимоверная, кушать нечего, Тереха двигаться практически не может, осталась одна лошадь. Возникшее вчера вечером чувство радости улетучилось без следа.

– Надо идти, Данил. Вставай. Ничего не поделаешь. – Голос Сыромята звучал совсем глухо. – Нам надо выбраться. Иначе никак нельзя.

Немного посидев, Данил с трудом поднялся и, обернувшись, посмотрел в глаза Сыромята. Смотрел долго, будто хотел что-то увидеть сквозь заиндевелые ресницы, но ничего, кроме усталости, не увидел. Молча обошел друга и зашагал. Сыромят отвязал мешок с банками от седла и, глянув в последний раз на еще живого коня, двинулся следом. Карабины Данила и Терехи остались притороченными к седлу.

С трудом разбудив усевшегося под деревом Тереху, как и утром погрузили его на коня и оба, держась за стремена с двух сторон, медленно зашагали дальше.

Холорук тащил всех без понуканий. Упираясь, шагал и шагал, даже когда Сыромят с Данилом, уцепившись за стремена, почти волочились, еле переставляя ноги. Но временами он сам останавливался, чтобы перевести дух, тогда и друзья вставали, переводя дыхание. Передохнув, Холорук сам начинал движение, и в конце концов Сыромят предоставил ему возможность самому выбирать путь, лишь бы направление выдерживал. Тереху мотало из стороны в сторону в такт движению. Иногда он падал лицом на шею коня или опрокидывался навзничь. После того как он несколько раз ронял рукавицу, Сыромят обрезал последние ремешки с седельной развязки и накрепко подвязал Терехе рукавицы к запястьям.

После падения коня Данил совсем замолк. Было видно, что держится из последних сил. Он молчал. Как и остальные. Никто ни на что не жаловался. Шли и шли. Как бы тяжело ни было, все понимали, что надо идти. Иначе нельзя. Если один откажется идти, все тут останутся. Ответственность – у каждого за каждого.

В один из моментов, когда Холорук остановился, Тереха стал сползать с коня.

– Тереха, ты куда? – тормозя его руками, вскинулся Сыромят.

– Пешком пойду. Хватит, насиделся. Пусть кто другой сядет. И замерз я. Ни рук, ни ног не чую.

Коснувшись ногами земли, точнее, снега, Тереха опрокинулся на спину. Сыромят попытался помочь ему подняться, но один не справился. На помощь подоспел Данил. Вдвоем, поднатужившись, поставили Тереху на ноги, который еле устоял, опершись на коня. Попытался пошевелить ногами – они не сгибались. Пальцы рук тоже удержать ничего не могли. Виновато оглядев друзей, Тереха замерзшими губами выговорил:

– Я сейчас, я отогреюсь и смогу идти. Немного дайте время.

– Не торопись, Тереха. Походи вокруг коня, мы поддержим, пока ноги расходятся. – Сыромят подхватил его под руку и кивнул Данилу.

Ухватив вдвоем друга с обеих сторон, как и утром, стали прохаживаться вокруг коня. Вначале ноги просто волочились, потом понемногу стали двигаться. Постепенно и пальцы рук стали шевелиться внутри рукавиц.

– Мужики, мы не успеваем сегодня до избы. Придется опять ночевать возле костра, – оглядывая друзей, высказал Сыромят. – Как вам?

– Даже не знаю. Не знаю, что сказать. – Голос Данила упал. Пытавшийся отогреться Тереха остановился, глянул на друга, поднял голову к небу, глубоко вздохнул, но промолчал.

– По моим подсчетам, мы не совсем далеко от дома. Мы полтора дня шли от избы, а в сторону избы идем день. Вчера почти полдня и сегодня полдня, даже чуть больше. Пусть медленно, но мы же движемся в сторону дома. Скоро должны начаться знакомые места. Держитесь, мужики. Последняя ночь в лесу – и будем дома.

– Эх, как бы она вообще не стала последней в этом срединном мире. – Голос Данила дрогнул. Оглядев друзей, он вымолвил:

– Простите, мужики. Вырвалось, больше не буду.

– Ладно. Данил, садись на коня. Надо идти.

Данил беспрекословно подчинился и полез в седло. Но прежней прыти уже не было. Попытавшись пару раз подняться на спину коня, оглянулся на друзей:

– Помогите.

Подсадив Данила, друзья тронули коня. Вновь ухватившись с двух сторон за стремена и почти волочась, зашагали дальше.

Тереха несколько раз выпускал стремя из рук и падал лицом в снег, но потом приноровился идти, сунув руку по локоть под подпругу. Ремень уже не стягивал живот коня, а почти свободно болтался. Таким манером, медленно передвигаясь, прошли еще некоторое расстояние и в сумерках добрались до открытого места. Холорук, отфыркиваясь, стал заворачивать в сторону и только тогда Сыромят заметил, что они вышли на марь, сплошь заросшую высокой травой. Стряхивая куржак с шапки, оглядываясь вокруг, Сыромят заприметил и сухостой для костра, и ельничек, из которого можно соорудить шалаш, да и снег довольно глубокий был на открытом месте, а травы для лошади было много.

– Мужики, тормозимся тут. Коня покормить надо.

Стянув замерзшего Данила с седла, Сыромят прислонил его к дереву. Стоя там, тот стал расшевеливаться, размахивая руками и двигая ногами. Сам Сыромят, взяв коня под узду, отвел его в сторону и привязал к дереву, на что голодный Холорук отреагировал недовольным ржанием. Но так было надо. Лошадь должна остыть после длительного перехода и только потом может набивать желудок. Сами мужики занялись изготовлением шалаша и разведением костра. Раньше, при бодрости тела и духа, костер бы запылал через несколько минут, а сейчас для этого потребовалось приложить немало усилий. Да и огонь, как будто чувствуя слабость людей, не хотел разгораться. Тереха с трудом удерживал топор в руках, но взялся раскалывать дерево. Сыромят, ломая низкорослый ельник, стал сооружать шалаш, а расшевелившийся Данил пытался выкопать ногами вокруг костра, рядом с будущим шалашом, яму в снегу, делая бордюр как можно выше. В конце концов получилась неплохая завеса. Все это делалось молча и очень медленно, каждый знал, чем заняться, да и сил уже не было совсем, чтобы разговаривать. Наготовив как можно больше дров, уселись возле костра. Тепло огня, закручиваясь в яме, обволакивало сидящих под шалашом. Образовавшаяся относительная теплота вновь навеяла чувство некой защиты и надежды.

– Брусники тут нету, придется просто воду горячую пить, – набивая банки снегом и ни к кому не обращаясь, сказал Данил.

– Лишь бы горячая была, – кутаясь поглубже в одежду, отозвался Тереха.

– Э-э, погоди, но тут же поблизости сосна есть. Можно ведь хвою заварить. Я схожу. – Сыромят поднялся с попоны. – Тут видел, рядом.

Выпроставшись из убежища, Сыромят направился в сторону сосняка. Пройдя совсем немного, он на снегу увидел множественные следы белки. Да это же ужин, мясо! Сыромят проследил, куда вели следы, и обнаружил в старом сухом дереве дупло. Судя по следам, там была не одна белка, может, пара, а может, еще больше. Ведь в самое холодное время в одном жилище могут собраться несколько белок. К тому же уже вечер и белки должны быть в дупле. Предвкушая возможный ужин, Сыромят заторопился к друзьям.

– Мужики, хотите, деликатесом угощу? Там еще может быть деликатес в деликатесе. Я вам потом все объясню и покажу, даже угощу. Если все будет, как я задумал.

– Что, сохатый? – встрепенулся Тереха.

– Э, отстань со своим сохатым. Вкуснее будет.

– Помочь? – спросил Данил, с трудом поднимаясь на ноги и откладывая в сторону банку с кипятком.

– Нет. Помощь не потребуется. Я ненадолго.

Передернув затвор карабина и проверив содержимое магазина, Сыромят пошел обратно к дереву с дуплом и еще раз обошел его, чтобы убедиться, что не ошибся. Поблизости других деревьев, куда бы могла перепрыгнуть белка, не было, также кругом везде росла только сосна. Отломив сучок, Сыромят принялся царапать им по дереву, а сам спрятался за ствол. Из дупла сразу же высунулась голова белки. Цокая на своем беличьем языке, она выскочила из дупла и, выискивая источник опасности, стала осматриваться. Следом высунулась вторая, но выходить не торопилась.

Сыромят, крутнувшись вокруг ствола дерева так, чтобы ему была видна только голова белки, прицелился и, как всегда, задержав дыхание, спокойно нажал на спусковой крючок. После выстрела из дупла сразу выскочили еще две белки, которых Сыромят, так же не торопясь, добыл выстрелами в голову.

Со счастливой улыбкой вернувшись к шалашу, он увидел – костер потух, а два друга, прижавшись друг к другу и укутавшись, насколько это возможно, а если быть точнее, скукожившись, спали.

Сыромят первым делом растолкал заснувших напарников. На этот раз тяжело просыпался Данил – мычал, отворачивался, даже иногда матерился, но в конце концов открыл глаза. И тут же:

– Сыромят, а где деликатес?

– Ну вот, сразу видно, ожил. Вставай, Данил, надо белок разделать. Пошевелись, теплее станет. Тереха в это время, с трудом шевелясь, пытался топором заготовить дрова, но тот постоянно выскакивал из рук, а если удар и получался, то совсем слабый. От бессилия Тереха вдруг зарычал, вскинул голову и попытался крикнуть. Но даже крик был похож на выдох. Простуженное горло отказывалось издавать громкие звуки. Когда он обернулся к друзьям, Сыромят увидел, что по грязным щекам его скатываются слезы. Слезы бессилия и злости на себя.

Сыромят подошел к нему, прижал его голову к себе, затем забрал из рук топор:

– Иди помоги Данилу белок разделать.

Чтобы продлить удовольствие от ужина, Сыромят заготовил как можно больше дров, приготовил прутки для шашлыка и только потом залез в убежище:

– Ну, мужики, приступим?

– Ты говорил про какой-то деликатес в деликатесе? Это что такое?

– Погоди немного, Данил. Сперва тушками займемся, а затем покажу. А куда потроха дели?

– Вон сердце и печень, а остальное за бортом.

– Э-э, ну ладно. Данил, желудки собери, а я шашлыками займусь. Когда все было приготовлено и каждый взял в руки по шашлыку, Сыромят передал свой Данилу, а сам занялся содержимым желудков.

– Это и есть деликатес в деликатесе, – сообщил он, вытаскивая содержимое желудков. – Белки, живущие в сосняке, питаются сосновыми шишками. Кажется, что там и кушать-то нечего, но они находят. Выедают в шишке корни от шелухи, у шелухи корешки есть. Вот они, белые, а на вкус – деликатес из деликатесов. Надо немного подсушить и подчистить.

– Из чужого желудка в свой? Не-ет, это не для меня. – Тереха передернул плечами.

– Ты же сырую печень и сердце съел? Съел. А в этом что такого?

Весь вечер до приготовления шашлыков прошел в перерывах между подскоками на ноги и топтанием вокруг костра, в разговорах на эту тему. В ожидании долгожданной еды желудки урчали, а слюнки текли беспрерывно. Спать никому не хотелось.

Когда запахи жареного мяса стали невыносимыми, а мясной сок, выделяемый тушками, начал капать в костер, первым не выдержал Тереха:

– Мужики, давайте съедим. Ведь горячее сырым не бывает. Никто возражать не стал. Во время еды наступила тишина, которой никогда и не бывало раньше во время застолий. Каждый сосредоточился на своей тушке, откусывая по маленькому кусочку, обгладывая каждую косточку и наслаждаясь вкусом горячего, нежного и вкусного мяса.

Вечер завершился чаем из сосновой хвои. Каждому казалось, что съел он не маленького бельчонка, а огромный кусок мяса. Потом каждый сыто рыгнул.

– А теперь десерт. Тереха, ты будешь?

– Нет. Тем более я почти сыт.

– Ладно, потом у тебя такой возможности не будет. На, Данил, попробуй.

Подсохшее содержимое беличьих желудков досталось Сыромяту и Данилу, который вначале с опаской, а затем с удовольствием умял поданное.

Испив в очередной раз горячий напиток из благословенной банки и расслабившись под теплым дуновением костра, Данил уснул. Ему приснилась жена. Она что-то готовила на кухне, пахло жареным мясом или еще чем-то. Но когда Данил захотел ее обнять, она вдруг взяла со стола нож и ткнула им ему в ногу, да еще и стала там ворошить. При этом рукой гладила его по щеке и приговаривала:

– Проснись, Данил, проснись.

Вскрикнув от боли и обиды, Данил проснулся. Первым делом он ощутил холод. Все тот же холод. Обволакивающий, давящий, сжимающий. Но еще он почувствовал запах и боль в левой ноге. Пахло горелым мясом и еще чем-то. Взглянув на ногу, он увидел большую прожженную дыру в штанах и все еще тлеющий огонек головешки. Отбросив головешку, Данил заметил спящих друзей. Костер погас давно. Непонятно было – откуда взялась головешка при потухшем костре.

Почти что окоченевшее на холоде тело плохо слушалось. Данил тяжело развернулся на живот, с трудом встал на колени и начал будить спящих. Сыромят проснулся почти сразу и так же с трудом стал шевелиться. А Тереха не желал просыпаться, только мычал или постанывал и отворачивался. Друзья сорвали с него рукавицы и шарф, затем стали растирать руки и лицо. Сыромят сунул руку ему за пазуху и ощутил совсем слабое тепло тела. Сам же Тереха на холодные руки Сыромята никак не среагировал. Испугавшись за друга, Сыромят вскочил на ноги, обхватил туловище Терехи и принялся его приподнимать и трясти. Данил растирал совсем холодные руки Терентия, приговаривая:

– Тереха! Тереха, проснись! Совсем ведь уснешь и не проснешься. Вставай! У тебя же дети, внуки, жена! Проснись, Тереха!

Когда Сыромят начал было отчаиваться, Тереха наконец разлепил заиндевелые ресницы:

– Ты зачем меня трясешь, Сыромят?

– О-о, проснулся! Молодец, Тереха, молодец! Теперь шевелись, только шевелись. Жить будем, друзья! Будем!

Данил водрузил Тереху к себе на спину и медленно начал прохаживаться вокруг кострища, а Сыромят, похлопывая Тереху по спине и голове, стал ходить следом.

Вскоре вновь развели костер, поставили на огонь банки и решили установить дежурство. Один хотя бы должен быть постоянно на ногах.

– Ты как проснулся, Данил? Мы ведь скопом могли отправиться на тот свет.

– Потом расскажу, Сыромят. Потом. Особенно за Терехой надо следить. Он ведь четвертую ночь в лесу.

– Да. Так и есть. Пойду коня стреножу. Покушать ему надо.

Сыромят стреножил две ноги Холорука и отпустил его на выпас. Остаток ночи прошел без особых стрессов. Дежурный постоянно кипятил воду в банках и, растолкав засыпающих друзей, заставлял их пить. Уже невозможно было постоянно ходить вокруг костра, сил совсем ни у кого не осталось. Поэтому договорились, что двое будут сидеть, но придется их почаще будить и почаще меняться – после каждой выпитой банки воды.

Долгожданное утро вновь пришло с теми же проблемами. Вновь надо было вставать и разминаться, вновь надо было расшевеливать друг друга и глотать горячую воду из обгорелой банки. Прожженные насквозь штаны Данила залатали мешком, обвязав его вокруг бедра. Из-за толстых зимних штанов длины мешка не хватило, поэтому мешок еще и распороли на веревки, а банки из мешка вытащили и каждый свою банку положил к себе за пазуху.

– Сыромят, тебе надо сесть на коня. Мы пешком.

– Нет, Тереха. Садись ты, я пойду пешком. Потом, может, сменимся. Или Данил. Сядешь?

– Нет, пусть Тереха. Я как-нибудь так.

Холорук сам подошел поближе к костру и не стал увертываться. Спокойно дал себя заседлать. Было видно, что он отдохнул, взбодрился. Подпружные ремни застегнулись на дырки, как перед отъездом от избы. Всем своим видом Холорук выказывал бодрость и силу. Сыромят погладил по шее своего коня и прошептал:

– Ну что, Холорук, на тебя только надежда. Вывези нас.

Скосив глаз на хозяина, Холорук тряхнул головой, как бы вытряхивая из ушей засевшие слова, затем мотнул головой и фыркнул.

– Ну вот. Понял вроде. Молодец, Холорук.

Сборы вновь заняли продолжительное время. Пока размялись, расшевелились, испили воду, пока заседлали коня и водрузили на него Тереху – прошло время. Все это происходило как при замедленной киносъемке в немом фильме.

Наконец тронулись в путь. Как и вчера, двое уцепились за стремена и шли по бокам. Вначале шли долго вдоль мари. Затем немного углубились в лес и пошли по сосняку. Пройдя некоторое расстояние, стали переходить ручей. К тому времени уже окончательно рассвело и короткий северный зимний день полностью вступил в свои права. Идя вдоль ручья, Сыромят вдруг остановился как вкопанный. Следом остановились и конь, и Данил.

– Мужики, я, кажется, знаю это место. Вон тот кряж, который виднеется вдали – это кряж нашей речки. А по этому ручью я поднимался. Соболевал. Тут спуститься по ручью, совсем даже недалеко – и будет дорога! До нашей избы дорога! По ней мы уже с вами мотались, и не раз. От устья ручья до избы всего-то километров семь. Не больше.

Голос Сыромята срывался, он выскочил вперед коня и, размахивая руками, пытался что-то или доказать, или объяснить, но услышанного для друзей было достаточно.

Вся сила разом куда-то исчезла. Данил от усталости уселся на снег, а Тереха только и делал, что приподнимал руки и вздыхал полной грудью. На остальное сил не хватало. Только Сыромят на радостях носился вокруг друзей и что-то им говорил.

Немного успокоившись и вновь собравшись с силами, пошли вниз по ручью. Идти было тяжело, кочкарник перемежался кустами, иногда густой лес вплотную подступал к берегам ручья. Но никто из друзей не предложил свернуть с ручья и пойти лесом. Этот ручеек всем казался нитью к спасению, поэтому не надо с него никуда сворачивать, надо идти только по нему.

Полностью вымотавшись, из последних сил выбрались на дорогу уже в полдень.

– Мужики, гляньте, это же санные следы! Коля здесь был, сегодня! А, черт, дорога туда и обратно. Может, он еще недалеко, надо дать ему сигнал, давай стрельнем, – скороговоркой выпалил Данил, пытаясь вытащить карабин из-под Терехи.

– Стой, Данил, не торопись, теперь-то мы дойдем. Точно дойдем! Доползем, если надо будет, – усаживаясь на снег, остановил суету Сыромят. – Передохнем немного и дальше пойдем. Коню дай передохнуть. Вон весь в мыле.

Холорук, и в самом деле весь употевший, исходил испариной, а сидевший на нем Тереха с ног до головы покрылся инеем от его дыхания и испарений. С трудом вытащив ногу из стремени, Тереха попытался сползти с коня, но просто упал. На этот раз ему никто не кинулся помогать. Всем казалось, что они уже дома. Вот-вот – и они войдут в теплую избу. Поэтому в таких случаях слезть с коня – помощь как будто и не нужна. Да и устали все очень. Данил тоже уселся на колени и оглядывался вокруг.

Немного передохнув, все вновь стали шевелиться. Никого уже не тянуло на сон, все жаждали только добраться до дома. Сыромят с Данилом вновь подняли Тереху, который снова не смог самостоятельно подняться, расшевелили его, и он сам, не оглядываясь назад, с трудом переставляя ноги, расставив их широко и растопырив руки для равновесия, зашагал в сторону избы.

– Ну, давай, Сыромят, садись на коня и скачи до избы. Как можно быстрее. Пусть Коля на санях приедет и заберет нас. А мы тут с Терехой как-нибудь будем ковылять дальше.

– Хорошо. Если конь запряжен, то Коля будет через час или полтора. А если его нет в избушке? То придется еще потопать вам. Я же не смогу вернуться.

– Не бери в голову, Сыромят, потерпим. Дождемся Колю. Езжай.

Только со второй попытки Сыромят взгромоздился на коня с помощью Данила. А Холорук, почуяв приближение отдыха, без всяких понуканий понес хозяина рысью к избе.

В это утро Коля с рассветом запряг коня – как и вчера, и позавчера, чтобы проехаться по дороге в сторону, куда ушли друзья. Вдруг мужики выйдут на дорогу и он их встретит. Как и в предыдущие дни, с собой прихватил термос с горячим чаем с молоком, еды, чтобы немного перекусить, и тронулся в путь.

После отъезда Сыромята и Данила прошло уже три ночи, а со времени пропажи Терехи – четыре. Каждую ночь, ожидая друзей, Николай не спал, часто выходил на улицу, слушал гнетущую тишину и засыпал только под утро. В голову лезли разные мысли. Пытался их отогнать, но они возвращались. Представляя себе разные ситуации, Коля был уверен, что Сыромят сможет и сам выжить, и всех спасти. Но, вспомнив, что они уехали совсем без продуктов и без подготовки к длительному пребыванию в зимнем лесу, Коля вновь возвращался к мрачным мыслям. Представляя себя и свои действия, если мужики не вернутся, Коля прокручивал в голове много вариантов, но ни один не подходил. Мужики должны вернуться, и все тут! Эту мысль он пытался вбить себе в голову, но темень и тишина избы вновь накручивали разное.

Приходило утро, надежды возвращались. Вновь начинал суетиться: растапливал печку, кипятил чайник и готовил еду в ожидании друзей, постоянно вслушиваясь в морозную тишину на улице. Растопив печь докрасна, запрягал коня и ехал каждое утро с надеждой встретить друзей. По дороге часто останавливался и стрелял из карабина в воздух, потом долго вслушивался, но никакого ответа не было. Единственное живое существо кроме лошади, пес Хабылык ложился на сани и, свернувшись калачиком, засыпал.

Вернувшись из поездки, Николай не распрягал лошадь до вечера. Подавал овес, ездил за дровами – наготовил кучу, заготавливал лед – на две зимы хватит. Отъехав от избы, старался как можно быстрее вернуться: вдруг друзья возвратились, а его нет. Даже наушники шапки наверх подвязал, несмотря на мороз, чтобы услышать в случае чего.

Вот и сегодня доехал до места разворота, где несколько раз выстрелил, послушал тишину и возвратился в избу. Наступил полдень. Сидя в избе, Коля раздумывал, чем бы заняться. Изба уже несколько раз прибрана, посуда вся перемыта, еда приготовлена, чайник постоянно горячий стоит на печке. И на улице порядок, все заготовлено. Подумывал занести в избу карабин, чтобы высушить его и вычистить, как Хабылык вскочил на ноги, зарычал и подскочил к двери. В это время на улице и конь заржал. На ходу накинув теплую куртку, Коля выскочил на улицу. От увиденного чуть было сердце не выскочило из груди. К избушке подъезжал всадник.

Только вблизи Коля различил, что это Сыромят. Весь покрытый инеем, уткнувшийся лицом в шею коня, он с трудом приподнялся и что-то сказал. Подбежав к нему, Коля только и расслышал:

– Помоги.

Вытащив валенки из стремян, Коля стал стаскивать Сыромята с седла. Тот что-то говорил, расслышать его было невозможно. Взвалив Сыромята на себя, Коля потащил его в избу.

С трудом протиснувшись в низкую дверь, дотащил друга до нары и стал раздевать. Сквозь заиндевелый шарф Сыромят что-то пытался сказать, но слов разобрать было невозможно. Сдернув обледенелую шапку и размотав шарф, Николай увидел обмороженное лицо друга, который еле шевелящимися губами вымолвил:

– Езжай к мужикам. Помоги им.

– Где они? Далеко?

– Недалеко. Шесть-семь километров. Возьми горячий чай. Не давай кушать. Несколько дней не ели. Дай мне попить.

Быстро сдернув с Сыромята верхнюю одежду и обувку, Коля подал ему горячий чай с сахаром. При этом выпавшую у него из-за пазухи обгорелую жестяную банку кинул на дровяник. Пока Сыромят пил чай, подкинул в печку дров, сам оделся и, захватив уже готовый с утра термос с чаем, выбежал на улицу. Конь Сыромята сам подошел к месту привязи и поглядывал на избу. Коля привязал его и, усевшись в сани, погнал своего коня.

Для несущегося рысью, а иногда галопом коня эти несколько километров – не расстояние, но сколько разных чувств пережил Коля, пока доехал до друзей. И радость, и тревога, и страх. Какими бы он их ни нашел, самое главное – то, что они были живы. Радостное чувство перехлестывало все остальное так, что на глаза сами собой наворачивались слезы. Оказывается, так бывает, что и мужики плачут от радости. Все зависит от обстоятельств.

Он увидел их издалека. Данил и Тереха, взявшись под руки, шли ему навстречу. Со стороны могло бы показаться, что двое совершенно пьяных людей, поддерживая друг друга, с трудом, шатаясь из стороны в сторону, не вписываясь в узкую дорожку, шагают ему навстречу. Увидев несущегося к ним коня с санями, они остановились. Тереха упал на колени, а Данил что-то кричал и махал руками. Как можно выразить чувства людей, заглянувших в глаза холодной смерти, побывавших в объятиях безжалостной морозной пустоты, где даже дышать тяжело, и встретивших спасающего их друга, который напоит, накормит и спать уложит в теплом доме?!

Тереха от избытка чувств молча плакал, затем ползком добрался до саней и упал на постланное сено, а Данил лез обниматься и быстро-быстро что-то рассказывал. Разобрать что-либо из его слов было невозможно. Замерзшие губы плохо выговаривали слова, а обледеневшие шарф и шапка только мешали.

Устроив друзей на санях, Коля разлил по кружкам горячий чай. Тереха трясущимися руками, проливая чай на руки и не чувствуя обжигающей теплоты кружки, прихлебывал, роняя сопли и слезы, а Данил, потребовав еды, стал возмущаться ее отсутствием. Как так, он же ехал их встречать и не прихватил еды? Объяснения Коли игнорировал, утверждая, что не ел несколько дней. Коля только радовался. Радовался, улыбался в ответ Данилу и обнимал друзей. Дождавшись конца чаепития, он развернул коня и так же рысью погнал к избушке.

Пока ехал, Данил и Тереха, лежа в санях, уснули. Ведь не надо уже было шагать, дежурить, беспокоиться за друзей. И даже мороз теперь стал нестрашен. Можно было расслабиться. Есть ведь человек, который теперь будет за них беспокоиться.

Коля по одному затащил их в избушку. Каждого раздел и уложил на свои места, растопил печь пожарче и стал ждать.

Ждал он больше суток. Время от времени подходил к каждому и вслушивался в дыхание, трогал пульс, трогал ладонью лоб, проверяя температуру, и постоянно держал наготове бульон и горячий чай.

Когда раздевал Данила и Тереху, из-за пазухи каждого выпали обгорелые жестяные банки, такие же как и у Сыромята. В горячке он их также закинул на дровяник, но потом, когда успокоился и развешивал для просушки вещи друзей, он эти банки вновь увидел. Подобрал их все и поставил на стол. Разглядывая их в очередной раз, он вдруг осознал, почему эти банки были спрятаны за пазухи. Что, если бы не эти банки, его друзья вряд ли бы спаслись. Он их бережно поставил на полку, решив разузнать про них у мужиков.

На следующий день вечером первым проснулся Данил. Все тело стягивала боль, каждая мышца болела, как после усердной тренировки в спортзале. Руки и ноги разбухли после мороза, а отмороженные щеки и нос уже стали облазить. Воткнув ноги в валенки, попытался встать, но не смог, повалился обратно на нары. К нему на помощь кинулся Коля. С его помощью Данил с трудом вышел на улицу по нужде. Когда вернулись, Коля ему протянул кружку с глухариным бульоном:

– Пей. Помаленьку только. Разом все не пей, кишки завернет.

– Спать хочу. Выпью и спать буду.

После бульона, немного посидев, Данил снова залез под одеяло. Вскоре проснулся Тереха и сразу попросил чай. Все лицо Терехи, уши и кончики пальцев были отморожены. С трудом удерживая кружку в руках, выпил чай, затем стал хлебать бульон. Коля осмотрел его ноги. Они были разбухшие, но не отмороженные. Пока Коля исследовал ноги Терехи, проснулся Сыромят и, еще лежа, спросил:

– Коля, есть бульон?

– Да-да. Сейчас.

Отхлебывая бульон, причмокивая языком, Сыромят воскликнул:

– Как хорошо в теплой избе и как хорошо, что все живы и здоровы.

– Это я виноват. Из-за моей дурости все произошло.

– Забудь это, Тереха. Я всю жизнь охочусь и живу в тайге. Всякое бывало. Никто никого никогда в случившемся не должен винить. Это так принято. Опасность в лесу всегда рядом.

– Сыромят прав, – поднимаясь в постели, сказал Данил, – сами же в то утро разговор вели. Жизнь и смерть в тайге зависят от совсем малого. Вот Сыромят банки консервные нашел. Вроде совсем ничего не значащее событие. А вот я думаю – мы тут, потому что пили горячую воду из этих банок. А ошибки все допускают. Не надо себя винить. Ты лучше скажи, как заблудился, по снегу же шел, почему со своего следа свернул?

– Да, и скажи, как без нас ночевал?

– Говорю, дурость моя. Когда понял, что сохатого не догоню, я стал возвращаться по своему следу. Дошел до одного места, где следы были затоптаны стадом оленей, прошедшим после меня. Еле нашел какой-то след и стал по нему возвращаться, а потом понял, что это не мой след. Подумав, решил, что если сверну направо, выйду на свой след. Вот и пошел по целяку и заблудился. Да там сам черт ногу сломит. Сплошные распадки и ручьи. А первую и вторую ночь провел на ногах. Дурак, спички забыл с собой взять. Раньше ведь всегда с собой таскал, а тут как нарочно вытащил, когда печку разжигал. Днем-то сон вроде развеивается, а ночью, и по утрам особенно, совсем хреново было. Я уж не надеялся остаться живым. А как вы нашли меня, точнее, мой след?

– Ты же со своего следа в сторону свернул. Правильно возвращался и свернул в сторону, совершенно противоположную от дома. Этого мы никак не могли понять. А ты, Данил, как нас-то разбудил? Лежали бы мы сейчас все там.

– Да-а. Буду жене век благодарен. Есть в ней что-то, не совсем мне понятное. Что-то шаманское, что ли. Приеду, спрошу обязательно, может, что почувствовала она тогда. А приснилось мне то, что она меня ножом ударила в ногу, когда хотел обнять ее. Так обидно было. От родного человека удар ножом получить. От этого я и проснулся. И самое удивительное, что головешка оказалась на моей ноге, когда костер совсем потух. Это самое удивительное. Наверное, так и не пойму никогда.

– Ну вот видите, мужики. А вы говорите: плохой сон приснился. Правильно говорит Коля. Когда покойные родственники снятся, нам они помочь хотят. Вот твой дед, Тереха, тебе приснился. Ты же жив остался. Значит, к удаче он тебе приснился. Предупреждал он тебя, но и помог тоже. А мне – мой отец. Пусть спиной все время, но он же мне приснился, тоже ведь к удаче. Ведь из такой передряги вряд ли кто живым выходил. Во всяком случае, не знаю я таких. Замерзали люди в тайге. Знал некоторых, кто замерз, а оставшихся в живых не встречал. Нам помогло стечение многих обстоятельств – это начиная с того, что Тереха возвращался все-таки по своим следам, а не по оленьим куда-то в сторону ушел. Ушел бы в сторону – и что? Потом то, что банки консервные под копыта лошади попались. Лес ведь большой, а банки лежали именно там, и как так получилось, что они попались под копыта? Здесь есть вопросы без ответов. Потом то, что именно в момент, когда я рубил дрова, Тереха оказался совсем недалеко. Ведь дрова мы рубили не постоянно, а с частотой примерно раз в час, может, и больше. Если бы он прошел еще и не остановился послушать, он бы не вышел к костру. И последнее, сон Данила и головешка на его штанах. Все прекрасно понимаем, что мы тогда уснули крепко, если бы Данил не проснулся, то и мы бы все не проснулись. Цените свою удачу, друзья. Ну а я в вас, в моих друзьях, ценю силу духа и умение дружить, что, поддерживая и помогая друг другу в таких условиях, мы выжили и никого не потеряли. Я вас всех люблю.

Мавра сегодня утром опять проснулась раньше обычного. Такое с ней в последнее время стало происходить часто. Вроде бы и всегда рано вставала: работа на ферме, дойка собственных коров, заботы по хозяйству, дети и так далее и тому подобное, но почему-то в последнее время она стала просыпаться слишком рано. Лежа в постели, Мавра каждый раз старалась ощутить себя, проверить свое здоровье, которое в последние годы начало ее беспокоить. Фельдшер прописала какие-то лекарства, но она их не всегда принимала и вспоминала о них, только когда прихватывали болезни. Не каждое утро, но к непогоде начинали ныть спина, колени, пальцы рук – тогда она вспоминала своих родителей и деда с бабкой, у которых тоже постоянно болели суставы, а у отца пальцы вовсе были скрючены от вечного полоскания рыболовными сетями в холодной озерной воде. Она помнила, что по молодости, глядя на стариков, хотя и жалела их, но полагала, что такого с ней не будет никогда. Минуют ее болячки и проживет она долгую, счастливую и здоровую жизнь. Каждый раз, когда начинались боли, она также вспоминала свою работу на совхозной ферме, когда с утра, еще задолго до восхода солнца, в любую погоду нужно было идти и доить положенное количество коров. А коровник холодный, в старые времена доильных аппаратов не было, вот и приходилось работать руками и отогревать их на коровьем вымени. Да что каждый раз вспоминать, все теперь в прошлом. Сейчас пенсия и внуки, дети уже выросли. А с непутевым своим Мавра, хотя и маялась, да все-таки прожили они долгую жизнь, детей всех вырастили, подняли.

Слава богу, сегодня с утра вроде ничего и нигде не покалывало, голова была ясная, но непонятная тревога, засевшая со вчерашнего вечера, все еще не отпустила. «Больные колени, кисти и пальцы рук не ныли – значит, быть сегодня хорошей погоде», – подумала она и решилась потихоньку встать, чтобы не разбудить супруга. Хоть каждый раз ворчливо за утренним чаем выражала она свое недовольство тем, что муж никогда ей не помогал на утренней дойке – вон смотри, мол, сосед Кеша как старается, порой жену Настю и не видно в загоне для коров, сам доит, сам молоко на молокозавод сдает и постоянно по хозяйству что-то делает – но все же не будила его. Дал бог супруга – дрыхнет без задних ног, хорошо, хоть к концу дойки встанет и чай вскипятит.

Младшие оба спят, ну и ладно. Им это надо, еще успеют наработаться в этой жизни. Самый младший, кажется, всю ночь где-то был: сквозь сон слышала, как он ночью в дом заходил. Это был именно он: она ведь знает, кто как в дом заходит. Она даже знает, кто как во сне дышит, сопит и ворочается. Надо бы отругать его, как проснется, а то совсем без спроса гулять стал.

Старший сын давненько обзавелся семьей, построил дом, с женой нарожали детей и живут отдельно. Средний, Вася, совсем недавно, на днях, тоже женился. Невеста его ждала и со службы в армии, и пока он получал образование. Дождалась ведь, все время была на глазу. В деревне ничего не утаишь. Свадьбу сыграли, как сын приехал. Половину деревни пригласили. Уважили люди, почти все пришли. Вася – самый любимый. С детства был ласковый, школу неплохо закончил, а сейчас и вовсе хорошее образование получил: окончил сельскохозяйственный техникум – и вернулся в деревню. Будет агрономом, но пока в отпуске, поехал с молодой женой на сенокос с бригадой.

Тихонько спустив ноги на пол, нащупала тапочки со стоптанными задниками, воткнув в них ноги, не спеша поднялась с кровати. Панцирная сетка старой кровати, как всегда, растянуто и ворчливо заскрипела, но муженек даже веки не приоткрыл: как сопел в две дырочки, так и сопит. Несмотря на ворчание, Мавра всегда старалась его не растревожить по утрам неосторожным движением или шумом. Пусть спит. У него тоже жизнь не сахар, тоже ему досталось. Волоча ноги, чтобы не шлепать тапками по полу, прошла в кухню, где, немного посидев на стуле и размяв свои уже далеко не худые телеса, Мавра стала не спеша одеваться и прислушиваться к шумам на улице. Вон возле коровника замычала старшая корова, требуя утреннюю дойку, а вот у соседей, по голосу слышно, Кеша уже стучит ведрами и негромко погоняет коров. Раздался звук мотора автомашины. Кто бы это с раннего утра ездил по деревне, ведь все водители совхозные еще спят, а частных машин – раз-два и обчелся. Солнце хотя и выскочило уже высоко, но еще не грело, как днем, поэтому пока было приятно дышать свежим утренним летним воздухом. Ночи сейчас стояли самые светлые и короткие, а дни начинались самые жаркие. Утренняя роса осталась только в тенечке, небо было голубое-голубое. Во дворе дома Мавра старалась вырастить траву и строго следила, чтобы домочадцы ходили по проложенным деревянным настилам – тротуарам, поэтому каждый год двор у нее был зеленый.

Выйдя на крыльцо, Мавра с нескрываемым удовольствием потянулась и, оглядев свое хозяйство, удовлетворенно выдохнула, затем, помахивая ведром, неспешно зашагала в сторону хотона – коровника, который находился на дальнем краю участка.

Выделенный для строительства дома участок земли располагался на самом краю деревни, недалеко от большого озера. С двух сторон участок теснил густой ельник, а озеро находилось за небольшим островком леса. Дыхание озера ощущалось постоянно: летом – влажность и свежесть с полчищами комаров, а зимой – постоянный пронизывающий ветерок. Жить с краю деревни оказалось удобно: вот тебе рядом озеро, откуда брали воду и куда зимой погоняли коров на водопой, вот тебе пастбище совсем рядом, да и деревня-то маленькая, до так называемого центра совсем близко. Единственное, что беспокоило ее – это огромная лиственница, возвышавшаяся над ельником совсем недалеко от ограды. Дерево посреди леса, с громадным стволом в три взрослых мужских обхвата, со склонившимися к земле толстыми ветками, да еще со старыми захоронениями рядом, внушало, как минимум, благоговение. Местные без нужды старались не ходить рядом с этим деревом, хотя там и лежала широкая тропинка, ведущая в совхозные огороды. Поговаривали, что это дерево шамана, и если сделать с ним что-то худое, то оно отомстит. Был даже рассказ, что некогда один из местных сломал на дереве большую ветку – и вот после этого вскоре умер его сын. Мавра первое время пилила мужа за то, что он выбрал именно этот участок, но, прижившись, она уже не так остро стала воспринимать это не столь хорошее соседство. Свыклась, и, если бы ей сейчас предложили поменять участок, то вряд ли согласилась бы.

Комаров уже не было, но коровы, скорее всего по привычке, толпились вокруг кострища дымокура и с нетерпением поглядывали на неторопливую хозяйку, чтобы поскорее разбрестись по пастбищу. Мавра каждый раз, глядя на коров, удивлялась их дисциплинированности. Вот ведь, говорят, живут инстинктами, а сознательно каждый вечер и каждое утро приходят на дойку в одно и то же время. Если хозяйка запаздывает, начинают мычать, зазывать и, возможно, возмущаться такой необязательности. Скотина, а все понимает.

Пока Мавра неторопливо подошла к загону и запустила туда коров, звук мотора приблизился, и машина остановилась возле их дома. Кого это нелегкая с утра пораньше принесла? Выглянув из-за хотона, Мавра увидела, что возле палисадника стоит милицейский уазик, из которого стали выходить милиционеры, а с ними – управляющий отделением совхоза. У Мавры в груди что-то екнуло, она поспешно вышла им навстречу и подошла к крыльцу дома. Беспокойство усилилось, когда она увидела, что милиционеры вооружены автоматами, а когда глянула в глаза управляющему Владимиру Федоровичу, то и вовсе ноги ее подкосились и она уселась, почти упала, на крыльцо. Владимир Федорович, обычно всегда приветливый, на этот раз смотрел на нее исподлобья, хмурился и молчал. Начал говорить один из милиционеров.

Сборы на сенокос всегда были хлопотливы, особенно для бригадира. Подготовка трактора возлагалась наряду с трактористом и на него. Нужно было подготовить сани-волокуши, получить запчасти для трактора, что было очень даже нелегко, солярку, масла разные, продукты на всю бригаду, затарить их, поинтересоваться у каждого члена бригады про инструменты, которые не совхоз выделял, а люди сами покупали или изготавливали и брали с собой на сенокос. Да и разной другой мелочи, без которой в тайге долго не проживешь, было много. Ведь бригада выезжала на все лето далеко в лес, откуда не каждый день в деревню прибежишь. А в этом году в бригаде Ньукууса сплошная молодежь. В основном после десятого класса. Ехал, конечно, еще Василий после окончания техникума, но он ненадолго, на время отпуска, перед выходом на работу агрономом в совхоз, да еще один парень после службы в армии и тракторист. Шалопаи безответственные, но с ними все равно надо работать, раз согласился возглавить бригаду.

Однако для молодежи сборы на сенокос на дальние угодья носили несколько другой характер. С детства наслышанные про рыбалку и охоту в тех местах, про злоключения старших (для молодежи – интересные рассказы), они собирались, как будто ехали не на каждодневную тяжелую и изнуряющую работу, а на отдых или на захватывающие приключения. Их больше волновало, кто какое ружье с собой берет, сколько патронов, сколько сетей для рыбалки и с каким размером ячеи. К тому же Сергей, вернувшийся после службы в армии, предложил создать молодежную бригаду и его инициативу в совхозе поддержали. Сам он неплохо рисовал, играл на гитаре и увлекался фотографией. Вот и носились теперь пацаны с разными идеями. Накупили одинаковых курток, как у студотрядовцев, благо они уже пару лет висели в райповском магазине. На спины и грудь курток нанесли разноцветные трафареты, придумали какие-то речёвки, старались сочинить песню – гимн бригады. И не обращали никакого внимания на обозначенный для бригады план. Руководство совхоза, точнее, отделения совхоза, поддержав идею и скомпоновав бригаду, затребовало больший план, чем у других таких же сенокосчиков, хотя, кроме как на словах, ничем молодежную бригаду не выделили и не помогли, как всегда, надеясь на энтузиазм и патриотизм. При этом пацаны между делом старались еще вещи и инструменты для работы и житья в лесу подготовить, ведь все, начиная от одежды и заканчивая самыми нужными инструментами: топорами, косами, граблями и вилами, – было личное. Совхоз для этих работ выделял только трактор. Даже продукты питания были куплены за собственные деньги авансом.

Но так было всегда и никому не мешало: все так жили издавна, для всех это было привычно. Всем казалось, что так и должно быть. Никто не возмущался и ничего не требовал. Все были настроены на предстоящую поездку.

Романтика белых ночей, недавнего выпускного бала, праздника наступления лета – Ысыах – находили благодатный отклик в душах молодых ребят. Каждое утро, каждый глоток воздуха, каждый взгляд желанной симпатии приносили столько радости, что каждый ждал в эти дни от жизни только хорошее, светлое и радостное. Даже закоренелые пессимисты обращали внимание на цветущие луга и голубое небо, на пение птиц и насыщенный запахами воздух родных мест. Благодатные годы конца семидесятых прошлого века. Все ждали от жизни только радость и счастье.

Василий, получив диплом об окончании сельхозтехникума, прибыл в родную деревню и сразу сыграл свадьбу. Сардаана, ждавшая его все эти годы, став наконец законной женой, была как никогда счастлива. Свадьба была шумной и веселой. Хотя они и стали семейными, но по привычке продолжали ходить на сборища молодежи. Всю ночь играли в волейбол, пели песни под гитару и гуляли до самого утра, пока ноги могли носить.

За два дня до отъезда во время очередного сбора, уже после ухода Ньукууса, Сергей, оглядывая ребят, разводя руки и пригибая голову, с улыбочкой на губах обратился ко всем:

– Ну что, пацаны, а теперь обсудим наш вопрос.

– Это какой? – Миитээ непонимающе уставился на Сергея. – По молодежной бригаде?

– Ну, тебе до этого вопроса еще дорасти надо, а остальные уже поняли. Так я понимаю, пацаны?

– Это о водке? – подначил Юра, уже познавший прелести первого опьянения. – Я только за.

– Вот это правильно, вот это по-мужски. Кто пьет, а кто не пьет? Сразу надо определиться. Там это добро быстро кончится. Так я говорю, Вася?

– Ну, думаю, неплохо было бы, но моя Сардаана на дух не переносит спиртное. Да и я, в общем-то, особо не стремлюсь. Но если компания решит, конечно, можно. Немного только.

– Кроме «немного» еще есть предложения?

– Э-э, это сейчас так говорят, а как начнется, так никого не остановишь. Всем мало будет. Так ведь? – посмеиваясь, Юра ждал поддержки ребят.

– Это точно. Так и будет. – Артем, как всегда, поддержал своего друга.

– А ты-то что лезешь? Ты же в жизни не пил, даже пробку не нюхал. – Раззадоренный словами Сергея, Миитээ решил выместить досаду на Артеме. – Решил мужиком заделаться?

– Ну, ты полегче на поворотах. Я-то на выпускном пробовал. А вот ты точно от запаха споткнешься и не поднимешься. Я предлагаю по пузырю на каждого. – Артем, захлебнувшись своей храбростью, сглотнул слюну и добавил: – Думаю, будет достаточно.

– Ну, вы питухи! Ну, вы даете, ребята. Тут есть даже те, кто пробку не нюхал? – Сергей, изображая из себя опытного в этих вопросах взрослого мужчину, со смешинками в глазах оглядел всех и обратился к Васе: – Слышь, Вася, с кем мы едем? Они хоть сено косить умеют?

На все это Вася смотрел с улыбкой на губах и на вопрос Сергея промолчал, лишь шире улыбнулся. Он, самый старший из всех собравшихся, понимал, что опыт в этих вопросах – дело нехитрое: приходит очень быстро, а вот стать неопытным потом вряд ли удастся. Да и Сергей, больше из веселого настроения, нежели взаправду, подначивал ребят. Сам-то он тоже только пробовал несколько раз понемногу – вот и весь опыт.

Вот такая вот компания выезжала на одно из дальних угодий. Умения в потреблении душевного напитка ни у кого не было. Сам бригадир Ньукуус, в прошлом ветеран войны, знающий все сенокосные угодья как свои пять пальцев, пользующийся огромным авторитетом селян, после демобилизации как отказался от спиртного, сказав, что свое отпил на войне, так даже ни разу не пригубил, хотя с деревенскими мужиками и летом, и зимой постоянно жил только лесом.

Двое более или менее взрослых, Сергей и Василий, в конечном итоге порешили, что в складчину возьмут по бутылке на каждого, а сколько возьмет каждый отдельно – это дело личное.

Два дня до отъезда пролетели быстро. Управляющий для переезда выделил еще один трактор, тоже с санями-волокушей, так как все хозяйство бригады увезти за один рейс не получалось.

В день отъезда оба трактора с утра поехали по домам собирать сенокосчиков. В первую волокушу погрузились бригадир с общим скарбом, Василий с супругой и самый молодой, совсем еще мальчишка, после окончания восьмого класса, родственник бригадира Санька. Во вторую волокушу во главе с Сергеем уместились все остальные оболтусы-шалопаи, как их окрестил бригадир. У Сергея настроение было на взлете. Это был его первый выезд на сенокос после службы в армии. Он знал угодья еще совсем пацаном. С отцом носился по тем местам на охоте и рыбалке, затем на сенокосе. В армии он часто вспоминал эти угодья и мечтал сразу после службы попасть туда. Мечты иногда исполняются. А порой еще как исполняются! Он, практически возглавив всех этих пацанов, создав молодежную бригаду, выезжал в вожделенные места.

Сергей сразу взгромоздился на ворох вещей и взял в руки гитару, на которой неплохо играл. Пацаны сгрудились вокруг, и еще до выезда за пределы деревни зазвучали первые песни.

Общий настрой пацанов, да и всех, во главе с бригадиром, был радостным и задорным. Мягкое укачивание волокуши, ровный звук мотора старенького ДТ-75, солнце и голубое небо над головой, да еще круг друзей настраивали только на такое настроение. К тому же для якутов само начало сенокоса всегда было и, наверное, будет главной составляющей радости и праздника.

Только скрылись последние подворья деревни, Сергей, как заправский мужик, достал из общего припаса бутылку беленькой, откупорил ее зубами, налил в поданную кружку первую порцию и, оглядев ребят, произнес:

– Саха без тоста не пьют. Это значит, что саха один никогда не пьет. Ну, раз мы тут собрались и у нас радостное событие, то я провозглашаю этот тост за нашу молодежную бригаду. Мы им всем покажем, как молодежь работает! За нас, мужики! Ура!

– Ура-а-а!!! – так грянули все разом, что даже из переднего трактора оглянулись.

Ньукуус знал памятные места, где деревенские мужики отмечались, когда следовали по этой дороге, и понимал, что придется останавливаться, но это его не пугало. Всякое он в жизни повидал. Первое место остановки было совсем недалеко, но, услышав грянувшее «ура», он покачал головой. Ох, и нетерпелива же ныне молодежь! Везде вперед лезут, никогда не спрашивают у старших. А может, стоило все-таки их предупредить? Э-э, да ладно, доедем. Не пьяницы же, в конце концов.

Вася с Сардааной, сидя рядышком, только улыбались происходящему и между собой толковали о своем сокровенном.

Тракторист с приглашенного трактора с завистью поглядывал назад и старался уловить взгляд Сергея и дать знать, чтобы ему тоже налили. Наконец ему это удалось, и он выставил растопыренные большой палец и мизинец. Сергей понимающе кивнул и, минуя чью-то очередь, налил ему хорошую порцию, затем крикнул сквозь шум мотора Юрке:

– Отнеси трактористу.

Трактор немного замедлил ход. Воспользовавшись этим, Юрка соскочил с волокуши и, подбежав к трактору, сунул в кабину кружку.

На прицепе вновь зазвучали песни. Настроение становилось все лучше. У пацанов губы были растянуты в глупой улыбке. Ведь выпили даже те, кто раньше избегал этого.

После первой остановки общее настроение еще пуще пошло в гору. Уже никто никого не слушал, все желали выговориться, а некоторые от полноты чувств пытались сами петь песни и даже вскрикивали. Приглашенный тракторист, отпустив рычаги управления на прямой дороге, время от времени выскакивал из кабины и, подбегая к волокуше, требовал свою очередную порцию. Передний трактор уже давно скрылся за поворотами, после него даже пыль улеглась. Василий, немного пригубивший водки на остановке, уже не сидел в обнимку со своей любимой, так как Сардаана, надувшись на него, отвернулась и не желала с ним общаться. Раньше Вася никогда не видел Сардаану сердитой, поэтому ему это казалось смешным: для него эта первая размолвка была очень даже мила, и он шутками пытался смягчить сердитость супруги, но безуспешно. Ньукуус на это смотрел с определенной долей иронии, понимая, что для каждого из новобрачных сейчас начинает определяться его место в семейной иерархии.

Солнце уже перевалило за полдень, трактора друг от друга оторвались на приличное расстояние. Захотев искупаться и охладиться в такую жару, молодежь решила остановиться недалеко от летней фермы, но оказалось, что прокопанный между озерами ров практически пуст, а в тех местах, где было глубоко, вода зацвела и заросла тиной. Это обстоятельство смутило не всех, и купание состоялось. Не зря говорят: пьяному и море по колено.

Веселье продолжалось. Но, конечно, то, что вытворяли сенокосчики, весельем многие назвали бы с натяжкой. Оказывается, пьянству и разгулу человека учить не надо. Они сами из нутра человеческого лезут и завладевают людьми. И ты хоть в первый раз напейся или в десятый, последствия получаются одинаковые.

Весь остаток пути до угодий Василий с Сардааной даже не обмолвились словом. Вася, несколько раз попытавшись успокоить супругу, оставил ее в покое и разговорился с Ньукуусом.

Ньукуус рассказывал разные истории, случившиеся с ним и с деревенскими мужиками на этой дороге. Он, оказывается, был рассказчик хоть куда. Помнил многие подробности, и рассказ его был очень даже живой, сопровождаемый жестикуляцией, телодвижениями и разными интонациями в голосе. Вася даже подумал: «Какой энергичный и живой, оказывается, Ньукуус, многие из его поколения давно уже в ином мире, а он до сих пор людей радует».

Решили второй трактор не ждать, а доехать до места и там готовить домик к приезду бригады.

Доехали уже вечером. Ньукуус сразу кинулся наводить порядок на кострище, пилить дрова – слава богу, совхоз хотя бы бензопилу выделил. Ему помогал Санек, а Вася с женой и трактористом Мэхээлэ стали наводить порядок в доме. Позже Вася поставил палатку, в которой должен был сам жить с женой. Все это время Сардаана молчала, выказывая свою обиженность, хотя принятая Васей доза давным-давно испарилась, не оставив даже запаха. Все это неприятно удивило Васю, и он с интересом посматривал на жену: а что будет дальше? Позже удивление и неприятие ее обиды перешло в досаду: как же так, он и не пьян вовсе, немного пригубил, и вот такое к нему отношение. И тут уже он сам обиделся. Наверное, потерпеть надо было, совсем немного. Сардаана начала отходить и уже мягко стала посматривать на него, готовая простить. Но, увы. Судьба распорядилась иначе.

Второй трактор прибыл к месту уже поздно ночью. Шум мотора был слышен издалека, но все, умаявшись за день, спали, кроме Васи, у которого обида на жену все еще кипела и не давала заснуть. Он решил дождаться ребят и крепко выпить, дабы она не сердились на него не по делу. Он не пошел в палатку, остался сидеть возле костра и непрестанно курил, с нетерпением вслушиваясь в шум мотора.

После остановки трактора все стали сползать с волокуши. Кого сразу стошнило, кто, пошатываясь, добрел до костра, а Миитээ вообще остался спать на ворохе вещей. Тракторист по имени Куолаппый, переиначенный с русского имени Коля, бодро выскочил из кабины, но, когда подошел к костру, от него резануло запахом перегара, так что Василий невольно отклонился.

– Не нравится? Зато довез всех без приключений. Сергей, надо бы добавить немного и спать ложиться. Мне завтра возвращаться. – В речи чувствовалась закалка опытного тракториста.

– Б-без п-проблем. – Сергея качало из стороны в сторону.

Видя все это безобразие, Вася понял, что ему даже расхотелось пить. Как-то даже обида почти что сошла на нет. Но людей накормить и спать уложить все равно нужно.

Вытащив из костра ведро с супом, Вася пошел под навес:

– Ребята, идите суп похлебайте. Миски прихватите.

– Я без посуды. Найдется мне что-нибудь? – Куолаппый, держа в руках непочатую бутылку водки, направился под навес.

– Будет. Тут есть посуда.

Из всех приехавших у костра Васю ждали только Сергей и тракторист.

Сергей, немного похлебав супа, пошатываясь, направился в дом и на вопрос Васи только отмахнулся.

Остались вдвоем. Куолаппый распечатал бутылку и спросил у Васи:

– Ты что такой хмурый? Веселый должен быть. Первый день на угодьях как-никак.

– Да с женой поссорился.

– О-о, из-за этого расстроился? Ты знаешь, еще сколько таких ссор будет! Да каждый день жизни с женщиной – это война. Так что успокойся и приготовься к длительной осаде. На всю жизнь. И из-за таких мелочей не надо портить себе настроение. Давай лучше налью, и поговорим по душам.

– Не хочу я пить.

– Давай, давай. Сразу полегчает. Водка – вещь универсальная: пьется и на радостях, и в горести. Сразу душу правит. На тебе вот. Я тебе еще штрафную налью. Не пил же совсем.

– Ну ладно. Что так много? Я сразу упаду.

– Это нормальная мужская доза. От полкружки не упадешь. Душа запоет, и еще захочешь. Ну, давай. Был я на вашей свадьбе. Очень хорошо все прошло. Еще раз за вас, молодых. Не ссорьтесь по мелочам больше.

Кто сидел в ночной тиши и вел беседу с близким человеком или с хорошим знакомым и при этом согревался не только горячим чаем и разговорами, тот знает, как раскрывается душа навстречу собеседнику.

Куолаппый рассказывал Васе про свою жизнь, про жизнь с женой, про ссоры по мелочам и про примирения, про детей, про дом и про остальное хорошее и приятное, что было у него. А Васе и рассказывать-то было нечего: армейская жизнь и студенчество. И ему показалась обида на жену столь мелочной и пустяковой, что тут же захотелось ее обнять и прижать к себе, прошептать про то, как он ее любит, попросить прощения и сказать, что жить без нее он не сможет.

Разошлись уже перед восходом солнца. Туман стелился по всему лугу, и запахи трав и цветов стали столь насыщенны, что казалось, хоть откусывай их и кушай. На озере закрякали утки, слышались всплески воды.

– Эх, было бы ружье. Домой бы пару штук взял, – обронил Куолаппый, потягиваясь от полноты чувств и разминаясь после долгого сидения.

В затуманенном мозгу Василия засели эти слова тракториста. Хороший человек этот Куолаппый, надо бы его угостить. Пусть с собой пару уток возьмет, родных угостит. Ружье ведь есть, патронов не жалко, а утки – вот они, бери – не хочу.

Пошатываясь и давно уже забыв про обиду на жену, Вася с пьяной улыбкой вошел в палатку. Сардаана, оказывается, не спала и встретила его напряженным взглядом.

– Сардаанчик, я так тебя люблю, я не могу без тебя жить. Ты моя, ты моя единственная. Не сердись на меня, я знаю, что я глупо поступил, что сержусь на тебя. Это такая мелочь, не стоит на эти мелкие обиды обращать внимания. Давай помиримся. – Вася, опустившись на колени рядом с раскладушкой жены и обняв ее, стал ей нашептывать сокровенные слова нежности.

Сардаана обняла Василия и сквозь слезы и всхлипы проговорила:

– И ты меня прости, Вася. Я так глупа и из-за мелочи сержусь. Я так больше не буду.

– А я пить больше не буду. – От радости Васе захотелось сделать что-то очень хорошее для своей любимой. – Никогда в жизни. Слышишь меня?

– Слышу, Вася, слышу, любимый.

Вздохи, придыхания, всхлипы, поцелуи и стоны молодых слились воедино. В этом старом, заброшенном якутском стойбище вновь сотворилось то вечное и всегда молодое, что рождает новую жизнь, то, что молодую жизнь делает опытней и мужественней, а старую бодрит и добавляет жизни.

Все знают, что с любимыми даже на узеньком топчане можно уместиться, не то что на советской крепкой раскладушке. Лежа в обнимку и обсуждая свои обиды, Вася с Сардааной тихонько посмеивались и от любовного счастья и радости примирения оба с улыбкой только вздыхали.

– Вася, а Куолаппый-то хороший мужик, кажется. Рассуждает очень обстоятельно, любит свою жену и детей. Я не знала, что он такой. Даже не предполагала. Он же всегда такой грубоватый, от водки никогда не откажется. И вечно от него солярой несет.

– С чего ты так решила?

– А я весь ваш разговор слышала. Тишина ведь. Только вы вдвоем разговаривали.

– Да. Он мне тоже понравился. Оказывается, я наших деревенских совсем не знаю. И Ньукууса тоже. Видела, как он разошелся во время рассказов? Очень живой и энергичный, оказывается. Слушай, а Куолаппый ведь хотел уток домой взять, своих угостить, а ружья у него нету. У меня же есть ружье. Может, пару штук стрельнуть ему? Они тут совсем рядом, на нашем озере.

– Сейчас, что ли? Нет, не стоит, Вася. Людей разбудишь. Не стоит.

– Да я быстро. Утки сейчас все возле берега кормятся. Я быстро. А завтра выходной все равно. Выспятся.

Окрыленный желанием сделать человеку хорошее, Вася быстро соскочил с раскладушки и, одевшись, кинулся к вороху вещей, где находились ружье и патроны. Его все еще пошатывало. Сардаана тоже соскочила и бросилась одеваться, желая пойти вместе с мужем на озеро. Вася, стоя на коленях, собрал двустволку, кинул несколько патронов в карман, вложил в патронник два патрона и, разворачиваясь в сторону выхода, сложил надломленное ружье.

В этот момент раздался выстрел.

Ньукуус, как всегда, спал чутко. Старческий сон, он всегда чуток, а тут еще переезд на сенокос, суета, молодые, неопытные ребята, пьянка эта, будь она неладна. Он услышал звук выстрела сквозь сон, но сразу сообразил, что выстрел произошел совсем рядом. Резко проснувшись, он повернул голову, высвобождая второе ухо и ожидая следующий выстрел. Ничего слышно не было, но тут тишину разрезал отчаянный крик человека. Откинув одеяло и навес от комаров, Ньукуус в одних трусах, вдев ноги в резиновые сапоги, кинулся к дверям. Следом за ним выскочили из домика Мэхээлэ и Санек.

Крики и плач раздавались из палатки. Откинув полог, Ньукуус отшатнулся. Прямо на земляном полу палатки в луже крови лежала Сардаана. То, что раньше было ее головой, сейчас представляло нечто неописуемое. Кусок окровавленного мяса и костей. Весь полог палатки был забрызган кровью и ошметками плоти. На полу Василий, весь измазанный кровью, стоя на коленях, не переставая плакать обнимал тело жены и придерживал руками остатки ее головы. Смерть ее была мгновенной.

Оцепенев от увиденного и пытаясь сообразить, что предпринять, Ньукуус стал оглядывать палатку. Увидев лежащее на полу ружье, он кинулся к нему и первым делом проверил содержимое патронника. Увидев один неотстрелянный патрон, он сразу его вытащил и поставил ружье в угол. Мэхээлэ принялся откидывать и закреплять полог палатки, а Санек, увидев изувеченное тело Сардааны и почуяв запах горячей плоти и крови, отбежал в сторону, его стало выворачивать.

Постояв немного над телом Сардааны и над плачущим Василием, Ньукуус и Мэхээлэ отошли в сторону и присели на скамейку. Мэхээлэ своим густым басом, искоса поглядывая на Василия, проговорил:

– Они же вчера поссорились. Кто бы знал, что так обернется. Что делать, бригадир?

– Сообщать надо. И руководству, и милиции. Рацию надо настраивать, – вздыхая, тяжело проговорил Ньукуус. – Надо же. С войны такого не видел. Как жалко и девчонку, и Василия. Не верю, что из-за такой мелкой ссоры такое могло произойти.

– Но тем не менее. Да ладно, пусть менты в этом разбираются. Нам бы девочку довезти до родителей как-нибудь. Надо остальных разбудить.

– Не надо. Пусть пока спят. Еще не протрезвели, наверное, блин. Водка во всем виновата! Сколько всего из-за этой пакости случилось! Все, к черту, больше никому пить в бригаде не позволю! Иди принеси рацию и аккумулятор. Сообщать будем.

Мэхээлэ окликнул Санька и направился в дом. Ньукуус тяжелым взглядом уставился на плачущего и измазанного в крови Василия, затем тяжело поднялся, как будто груз прожитых лет разом навалился на плечи. Тяжело переставляя ноги, подошел к Василию и, присев рядом, тронул его за плечо:

– Вася, давай положим Сардаану на раскладушку. Негоже ей лежать на земле.

От этих слов Вася встрепенулся:

– Да, да. На раскладушку, на раскладушку. Холодно ей, наверное.

Подняв легонькое тельце девушки, они положили его на постель и накрыли с головой покрывалом. Только после этого Вася отошел от тела и уселся на землю возле кострища, уткнувшись головой в колени.

Мэхээлэ с Саньком наконец настроили рацию и позвали бригадира. Только подойдя к рации, Ньукуус вспомнил, что еще слишком рано для связи с руководством и, в сердцах сплюнув на землю, сказал:

– Что, не могли сообразить, что рано еще?! Спят еще конторские. Рано. Понятно вам?! – Накипевшее вдруг разом вылилось на Мэхээлю с Саньком. – Позже свяжемся. После девяти. Будь они неладны. Санька, разведи костер и разогрей чай.

Пока все суетились, Василий сидел и пытался представить себе радостную и смеющуюся Сардаану. Но ее образ постоянно куда-то ускользал, вместо этого всплывало изуродованное лицо любимой. Постанывая и мыча, он сжимал голову ладонями, но это не помогало. Все, враз ставшее темным и мрачным, заполонило его сознание и душу. Владевшее им буквально несколько минут назад чувство счастья сменилось глубокой скорбью и подавленностью. Все те мелкие радости, да и вообще все, что окружает обычного человека и что обычно замечает счастливый человек, вдруг разом перестало существовать для Василия. Все его внимание теперь заострилось на том, чтобы восстановить ее образ, вспомнить самые последние минуты общения и секунды перед ее смертью. Все бы отдал, душу бы выложил дьяволу, лишь бы предотвратить случившееся, лишь бы Сардаана была жива и была с ним рядом. Но увы. Реалии представали перед ним, как только он открывал глаза и поворачивал голову в сторону палатки.

Вдруг он осознал, что Ньукуус с Мэхээлэ собираются сообщить о случившемся в милицию, и из обрывков их разговоров понял, что они полагают, будто он убил свою любимую из-за пустяковой ссоры. Волна негодования заставила его вскочить на ноги. Вперив взгляд в Ньукууса и пригнув голову, с угрожающим видом он сделал в его направлении несколько шагов:

– Слушай, ты! Если ты думаешь, что я убил Сардаану из-за ссоры, то ты дурак и идиот старый! Я люблю ее, она моя жена. Я все равно буду с ней, я скоро с ней все равно встречусь!

Ньукуус и Мэхээлэ, сидевшие за столом, разом переглянулись. Пока они раздумывали, Вася быстрым шагом вошел в палатку, на ходу вытаскивая из кармана патроны. На секунду остановил взгляд на теле жены и схватил ружье, а пока мужики сообразили, что надо остановить его, он уже вложил два патрона в стволы. Все это произошло за нескольких секунд.

Выскочив из палатки и стоя с ружьем наперевес, Василий выкрикнул:

– Мужики, это было совершенно случайно! Я бы в жизни человека не убил, не то что Сардаану! Дайте мне спокойно уйти! Незачем мне с ментами встречаться. Не судьи они мне! Да, я виноват, но судьей в этом деле буду я сам и моя совесть!

– Не дури, Василий. Отдай ружье и дождись милиции. Так будет правильно. Не стоит усугублять вину. Будет только хуже. Помни о родных.

Не отвечая на слова Ньукууса, Василий, закинув ружье на плечо и постоянно оглядываясь, направился к опушке. Остановившись там ненадолго, в последний раз посмотрел на палатку и скрылся в гуще леса.

– О-о, натворит этот сопляк еще дел. Надо срочно связаться с правлением. Вдруг кто есть у рации, давай попробуем, Ньукуус?

– Давай пробуй, Мэхээлэ, хотя это вряд ли поможет. – Не присущее ранее Ньукуусу уныние, прозвучавшее в его голосе, неприятно зацепило Мэхээлэ.

– Держись, Ньукуус. Все наладится.

– Какое там наладится! Уже разладилось. Дальше уже некуда. Уходить мне надо на пенсию. Стар я стал для такой работы.

– Правление, правление! Ответь третьей бригаде. – Непривычный к общению по рации, Мэхээлэ своим густым и громким басом вспугнул стайку воробьев.

– Правление на связи, – неожиданно встрепенулась рация голосом управляющего, отчего Ньукуус резко подскочил и, подбежав к Мэхээлэ, выхватил микрофон.

– Правление? Это бригадир третьей – Николай Степанов. Владимир Федорович, у нас ЧП. Прием.

– Что случилось, Николай Егорович? Прием.

– Вася Михайлов застрелил свою жену и с ружьем убежал в лес. Прием.

– Что-о-о?! Как это?! Когда произошло? – Сквозь треск в эфире было слышно, как прокашлялся от неожиданности Владимир Федорович.

– Совсем недавно, около часа назад. Убежал в лес вот сейчас только. Прием.

– Понял. Рацию не отключайте. Я свяжусь с милицией. Пока все.

– Что случилось? Что за суета? – В дверях дома стоял Сергей.

– Вот такие дела, Мавра. Милиция сразу приехала, благо райцентр недалеко. – Положив руку на плечо Мавре, Владимир Федорович пытался успокаивающим голосом как-то поддержать ее. – Сейчас мы выезжаем в бригаду, ждем прокуратуру, а двое милиционеров останутся у вас. Говорят, засаду надо устраивать.

Голос Владимира Федоровича звучал, как в бочке, смысл Мавра улавливала с трудом, уткнувшись головой в ладони. В голове стучало, а в глазах плыли какие-то круги. Руки-ноги не хотели слушаться, даже заплакать не было сил. С трудом переведя дыхание, Мавра попросила:

– Владимир Федорович, там мои лекарства в кухонном комоде. Пусть старый принесет мне их. Он знает.

– Сейчас, сейчас, Мавра, я быстро.

Милиционеры, протопав сапогами по ухоженной зеленой траве, расселись на скамеечке и с интересом поглядывали на хозяйку. Из-за их присутствия двор стал очень неуютным, и ей чудилось, что они смотрят на нее, как на преступника. Да и сама себе она казалась такой: ведь это она родила сына, убившего человека. Пусть он и любимый, ласковый, пусть он лучший из всех сыновей на свете, но он же убил свою жену. Как с этим быть? Что будет дальше? А еще с ружьем в лесу прячется. Как такое с ним могло случиться? В одночасье стал преступником и изгоем.

Семен наконец вынес лекарство, и по его виду было ясно, что ему все рассказал Владимир Федорович. Он молча уселся рядом с ней, подал таблетку и стакан воды, затем закурил. Нервное дрожание рук выдавало его напряжение.

– Старый, это ты виноват. Только ты, – голос Мавры срывался на всхлипы, – это ты выбрал эту усадьбу, это вон то проклятое дерево постоянно над нами виснет, и это оно прокляло нашего Васеньку с Сардааной. Не надо было свадьбу тут проводить, на виду у этого дерева.

Старик, молча уставившись в землю, ни словом не обмолвился. Казалось, что он полностью соглашается со сказанным. Один только Владимир Федорович от нетерпения поерзал, хотя и до конца выслушал Мавру. Затем осторожно, чтобы не задеть и так уже обостренные чувства старушки, выговорил:

– Это дерево издавна считалось покровителем нашей деревни. Еще старики сказывали, что раньше перед дальней дорогой или перед уходом на войну наши предки обязательно ходили к дереву. Негоже так говорить. А что касается местоположения дома, я согласен. Нехорошее тут место. Раньше никто рядом с озером не брал усадьбы. Боялись. А сейчас время неверующих, поэтому где ни попадя дома строят, лишь бы удобно было. Мне дед рассказывал. На месте, где ваш дом стоит, была раньше кузница моего прадеда, но и он не выдержал и переставил ее в другое место. Говорил, что тут как раз дорога нечисти проходит. Говорил, что сам слышал, как скрипели сани по снегу, как кто-то топал ногами, голоса недовольные были слышны. Кузница им дорогу перегородила, а сейчас ваш дом тут стоит.

– О-ох, кто бы знал все это. И где вы все были, когда усадьбу выделяли? – Мавра уронила голову на руки и вновь заплакала.

– Да-а, кто бы знал, что так все сложится. – Управляющий, комкая в руках картузик, продолжил: – Мы мечтаем, а судьба, она рулит и никого не спрашивает. Да и в этом ли беда? Мы это так, себя оправдываем. Скорей всего.

Вскоре милицейское начальство заторопилось и вместе с управляющим выехало в бригаду, оставив в доме сотрудников для засады, на случай, если Василий появится в деревне.

Оставшись одни, Мавра и Семен помолчали, каждый думая о своем. Затем старый не выдержал:

– Может, не он все-таки? Хотя Ньукуус не мог неправду сказать. – Голос Семена дрожал, и он, не докурив папиросу, смял ее в руках.

– Перестань, старый. Не нам теперь это решать. Хоть бы жив остался, хоть бы увидеть его снова! – заплакала Мавра, немного отошедшая после лекарства от первого шока. – Старый, ты бы пустил телят к коровам. Нету сил сегодня их доить. Вечером попробую.

– Ладно, пойду. А ты сможешь в дом-то зайти?

– Иди, иди. Зайду. Да и этим, наверное, чай надо налить.

Внезапно навалившаяся старость с трудом позволила подняться и зайти в дом. Утренней бодрости как не бывало. Набрав в чайник воду и всунув в него кипятильник, она вдруг осознала, что сейчас будет кормить и потчевать людей, пришедших убить ее сына. От неожиданного осознания предстоящего она охнула и вновь без сил опустилась на стул.

Василий, пройдя подальше в лес, уселся на упавшее дерево, затем повалился ничком на мягкий мох. Тяжесть в сердце отняла все силы. Хотелось прямо здесь лечь и умереть. Пропади оно все пропадом. И почему это случилось именно с ним? Ведь так все было хорошо. Слезы постоянно наворачивались на глаза. Навзрыд заплакать и криком кричать не мог. Нельзя. Горе свое нельзя выпускать наружу, напоказ. Размазывая слезы по лицу, Василий только тихонько всхлипывал. Незаметно для себя он уснул. Прошло немало времени, прежде чем Василий проснулся и осознал, где он находится и что с ним случилось. Лежа на земле, он вновь вернулся к случившемуся и вновь стал переживать все произошедшее. Он вдруг понял, что впереди теперь у него только безысходность, пустота и неизвестность. Ох, как не хотелось отвечать на вопросы следователя и чужому рассказывать свое горе. Как бы хотелось сейчас обнять свою любимую, увидеть ее улыбку, прижаться к ее груди и услышать биение ее сердца. Не будет теперь этого никогда! Никогда! Разве только в другой жизни. Если есть такая. Горесть вновь подкатила к горлу, слезы застилали глаза. Василий уселся на ствол дерева и, судорожно схватив ружье, приставил ствол к груди. Рука до спускового крючка не дотягивалась. Плохо соображая, что делает, Василий стал оглядываться вокруг, ища какой-нибудь сучок, и в это время услышал голоса. Со стороны стойбища шли люди и перекликались между собой. Василий встрепенулся и, схватив ружье в руки, кинулся вглубь леса. Он бежал и бежал, плохо понимая, куда и зачем он бежит. Бежал долго, затем пошел шагом. Даже не оглядываясь по сторонам. Солнце стало клониться к закату, когда он остановился. Находился он в совсем неизвестной ему местности посреди леса. Но ему было совершенно наплевать, где он находится и что с ним будет. Привалившись к дереву, Василий сполз по стволу и, усевшись на землю, попытался сориентироваться. Оказывается, он все время шел на юг, в сторону деревни.

Сидя под деревом, Василий вспоминал, как у них начинались отношения с Сардааной, какие письма она ему писала, как свадьбу справили. Затем вспомнилась мама. Наверное, она уже все знает. Как она там? И так вся больная, состарилась очень за последнее время. Что она о нем думает? Совсем слегла, наверное. Жалко ее очень. Повидать бы ее напоследок.

Поднявшись на ноги, Василий потоптался на месте. Куда пойти? Оставалась только деревня. Но ведь там его все равно ждут и могут поймать. Но идти было больше некуда. Тяжело переступая ногами, Василий вновь направился на юг.

Мавра все-таки накормила милиционеров. Расставила на столе снедь, разлила по чашкам чай и Семену сказала позвать их, а сама ушла в комнату. Сидя там, она слышала, как старый пытается их разговорить, желая разузнать, что они предпримут, если придет Вася. Но милиционеры как воды в рот набрали. Отвечали на вопросы Семена только кивками и двусмысленным мычанием. После чаепития старший сказал, что они будут находиться внутри дома и что незачем членам семьи без особой нужды выходить на улицу. Потянулись тягостные минуты ожидания неизвестно чего. В доме была тишина, даже телевизор никто не включал. Время от времени то милиционеры, то Семен садились к печке и, приоткрыв дверцу, потихоньку потягивали папиросу. Мавра, лежа на постели, беззвучно плакала. Незаметно подошло время вечерней дойки, и она, собрав остатки сил, поднялась с кровати и, выйдя на веранду, загремела ведрами. Семен вышел за ней следом:

– Погоди, Мавра, я помогу тебе.

Она только молча на него посмотрела и, взяв ведро, направилась в сторону хотона. Из дома следом вышел старший милиционер и направился за ними. Кое-как надоив полведра молока, Мавра спустила телят. Казалось, что коровы тоже чувствуют подавленное настроение хозяйки. Искоса поглядывали на нее, даже не брыкались. Вернувшись домой, Мавра вновь без сил рухнула на кровать. Дочка уже приготовила ужин, но, кроме милиционеров, никто не притронулся к еде.

Наступила ночь. Все спали.

Как обычно, Мавра проснулась рано. Вроде была отдохнувшая. Лежа в постели, она вновь пережила весь вчерашний день. Тягость душевная снова вернулась. Как-то он там? Жив ли, куда ушел, увидятся ли еще хоть раз? А как родители Сардааны? Старого отправить бы надо к ним. Наверное, Сардаану уже привезли. Как его примут – неизвестно. Еле сдержав слезы, Мавра постаралась переключиться на домашние хлопоты. Надо все-таки идти к коровам. Как всегда, тихо поднявшись с кровати, она постаралась, чтобы даже кровать не скрипнула, и тихо прошла в кухню. Милиционеры спали вповалку на диване. Осторожно открыв входную дверь, она вышла на улицу. День, как и вчера, начинался жаркий. Но сегодня яркое солнце и чириканье воробьев раздражало. Сосед уже был в загоне и, чтобы ему не попасться на глаза, Мавра как могла быстро прошла к своему хотону. Она запустила коров в загон, привязала каждую к своему стойлу. Подойдя к старшей корове, уткнулась головой в ее бок и вновь заплакала. Рядом никого не было, поэтому она могла спокойно выплакать свое горе.

Вдруг коровы встрепенулись, а старшая, к которой приникла Мавра, задрожав всем телом и выпучив глаза, вскинула голову. От неожиданности хозяйка тоже встрепенулась и стала оглядываться. Оставшееся прошлогоднее сено, застогованное в загоне, зашевелилось, и оттуда что-то начало вылезать. Мавра, испугавшись, стала отходить к калитке, когда из-под сена выпростался ее сын, Вася. От неожиданности у Мавры захолонуло сердце. Хватая ртом воздух, она кинулась к сыну. Встав на колени рядом с ним, она прижала его голову к груди и вновь заплакала. Василий молчал и только прижимался к матери, а она, всхлипывая, поглаживала его по голове и еще крепче к себе прижимала.

Посидев таким образом некоторое время, она отстранила его от себя и, держа за голову, постаралась вглядеться ему в глаза, которые Василий все время пытался отвести в сторону.

– Васенька, что случилось? Как так? Ты же ее так любил.

– Мама, не задавай больше вопросов. Я сам ничего не понимаю. Нечаянно получилось. Я бы никогда в жизни, слышишь, мама. Никогда на нее руку бы не поднял! Я хотел уток стрельнуть, ружье зарядил, а оно само стрельнуло. Неожиданно.

– Я верю. Верю тебе, сынок. Но люди не верят. В доме полно милиционеров. С автоматами. Они могут пристрелить тебя. Тебе надо сдаться. Выйти к ним без ружья.

– Нет, мама. Не могу. Нельзя мне сдаваться. Нельзя мне в этой жизни без Сардааны. Уйду я. Вот пришел еще раз с тобой повидаться, чтобы все тебе объяснить, чтобы ты меня не считала убийцей и преступником.

– О-ой, сынок, как же так? Жить ведь надо. Дальше жить. Пусть суд будет. Но ведь жизнь продолжится и восстановится.

– Мама, я очень проголодался. Хочу твои оладьи поесть со сметаной, чай с молоком попить. Сможешь сделать?

– Да, да, конечно. Я быстро. Никуда не уходи.

Взметнувшись с непонятно откуда взявшейся силой, Мавра кинулась к дому. Понимая, что своими хлопотами она разбудит милиционеров, решила все приготовить в летнем дощатом домике, где в жаркие дни затапливали печь. Хлопоча возле плитки, она время от времени поглядывала на входную дверь и на хотон. Очень торопилась, отчего все валилось из рук. Оладьи приготовились быстро. Она тихонько зашла в дом и беззвучно, откуда только силы взялись, взяла кастрюльку со сметаной и сразу пошла к хотону.

Василий, оставшись один, посидел некоторое время с закрытыми глазами, пытаясь представить себе Сардаану. Вспомнил ее смеющуюся и радостную в день свадьбы, вспомнил эту самую счастливую и длинную-длинную ночь, как она прижималась своим горячим телом к нему, как она шептала самые сокровенные слова и как они не могли уснуть до самого утра.

Слезы сами против воли набегали на глаза, застилали взор. Василий, ничего вокруг не замечая, плача, разул правую ногу, вытащил ружье из-под сена и приставил ствол к груди, затем большим пальцем ноги нащупал спусковой крючок и остановился. Стерев с глаз слезы, он оглянулся. Коровы мирно стояли и жевали свою вечную жвачку, чирикали воробьи, а небо было бездонно-голубым. И тут он услышал шаги матери.

Нога судорожно дернулась, и большой палец нажал на спусковой крючок. Тело откинуло назад. Василий опрокинулся на спину, но так и остался лежать с открытыми глазами, из которых продолжали бежать слезы.

Мавра, подходя к загону, услышала выстрел. Дико вскрикнув и опрокинув содержимое посуды, она бросилась к загону. Увидев распластанное окровавленное тело сына, она, отчаянно крича и зовя его по имени, навалилась на калитку, которая никак не поддавалась и не хотела открываться. В глазах помутнело, перехватило дыхание, но Мавра продолжала попытки открыть калитку. Ее возгласы превратились в шепот, но она думала, что кричит и что сын услышит ее и поднимется. С каждым разом ее попытки слабели и слабели, воздуха уже не хватало, но не это было главным сейчас: нужно было добраться до сына и поднять его.

Затем Мавра в изнеможении опустилась на землю и попыталась проползти под калиткой, но силы оставили ее, и она осталась лежать без движения.

Прибежавшие на звук выстрела и крики родные и сотрудники милиции нашли бездыханные тела сына и матери…

В жизни бывает много разного курьезного. Что-то бывает смешным, что-то грустным. Какие-то из этих событий легко воспринимаются, какие-то могут вызвать недоумение, порой даже возмущение. Многое при этом зависит от ситуации и от того, с кем и какой именно случай произошел.

Есть области человеческой деятельности, где эти самые курьезы происходят с определенной периодичностью и сочетаются с нарушением закона, а иногда и с откровенным циничным преступлением. Но тем не менее они являются ситуациями, которые нормальное человеческое восприятие мира оценивает как курьез; юристы же называют это юридическим казусом.

Одно такое событие произошло в жизни моего хорошего знакомого, в то время молодого специалиста, начинавшего службу в органах внутренних дел. Для некоторых моих читателей этот рассказ будет откровением, для тех же, кто имеет некоторые познания в области уголовной юриспруденции, он может стать поводом для спора – согласия или несогласия с действиями участников события. Произошло же это событие в Якутске, давно, под занавес советской власти и в преддверии ельцинской демократии.

Недавно выпустившийся из стен милицейской альма-матер молодой оперативник – сотрудник уголовного розыска Семен, с утра позавтракав немудреным холостяцким набором начала девяностых годов прошлого столетия, а это, как, наверное, знают некоторые читатели, чай с сахаром и ломтик хлеба с маргарином, бодро вышагивая, пришел на службу немногим ранее девяти часов утра, так как в этот день он заступал на суточное дежурство по райотделу. День был солнечным, какими часто бывают дни ранней осенью в Якутске, настроение было хорошее, еще не испорченное начальством или кем-либо еще, а предстоящее дежурство сулило немало романтичного, так как заступала на дежурство вместе с ним молоденькая, бойкая и симпатичная, а самое главное, незамужняя следователь Таня.

Проходя мимо окошка дежурного, Семен махнул рукой, приветствуя Попова – дежурного прошлой смены, готовящегося к сдаче дежурства, – и сразу же в коридоре наткнулся на Петю Петрова – опера из группы по раскрытию тяжких преступлений против личности. Тот с посеревшим от бессонной ночи, после дежурства, лицом и с кипой материалов направлялся к начальнику угла, то есть к начальнику уголовного розыска, – заглянуть перед сдачей дежурства у начальника райотдела. Петя протянул руку и сразу с ходу выпалил:

– У тебя труп на автобазе, я не успел, сообщили только что. Понимая, что дежурство еще не началось, а сообщение поступило во время дежурства Петрова, Семен хотел было возмутиться, но, поняв, что потуги будут бесполезны, только спросил:

– Криминальный?

– Вроде как да, – ответил Петров и, не останавливаясь, направился в сторону кабинета начальника уголовного розыска.

«Ну, вот вроде и день начался», – подумал Семен и пошел к себе в кабинет.

В кабинете он не спеша закурил, совсем уже не спеша вытащил свою папку для дежурства, куда вкладывались пустые бланки процессуальных документов. Однако, как бы ни старался он оттянуть удовольствие от тишины перед суматошным, как он понимал, днем, вскоре тихое утро закончилось: в кабинет вошел Беспалов, начальник угла, и привыкшим повелевать голосом приказал:

– Поедешь на труп. Сообщили, что криминальный. Постарайся до приезда руководства собрать что-нибудь. Прокурорский – следователь прокуратуры – подъедет немного позже вместе с экспертом. Давай поторапливайся, выезжай не мешкая.

Семен на дежурном уазике вместе с участковым и помощником дежурного выехали к месту, то есть к автобазе, где был обнаружен труп. По дороге участковый, подшучивая, спросил Семена:

– Подвалила работенка? Небось нагрешил вчера?

– Как это? – не поняв, переспросил Семен.

– Что, не знаешь еще? В нашей работе считается, что нагрешил, когда подваливает много работы. Имей в виду на будущее.

Озадаченный, Семен промолчал, но почему-то запомнил сказанное старым участковым. Вскоре группа подъехала к автобазе. Возле ворот толпились работники, некоторые из них сразу подошли к автомашине.

Мужик, назвавшийся диспетчером, сообщил, что это он обнаружил труп в вагончике рядом с воротами на территории автобазы. От этого мужика резануло запахом спиртного, как будто с самого дна старой винной бочки.

Подойдя к вагончику, Семен осторожно, не притрагиваясь к местам возможного обнаружения отпечатков, открыл дверь и прошел внутрь. Даже через мутное стекло небольшого оконца солнце освещало вагончик достаточно ярко. Перед взором оперативника предстала типичная картина бомжатника. Прибитый к стене стол был завален то ли остатками пищи, то ли прелестями из ближайшей мусорной свалки, потерявшими весь свой цвет и вид, кое-какой посудой, бычками дешевых сигарет, а также еще чем-то, чему, в общем, не место там, где должны потреблять богоданную пищу. Пол из необструганной доски был покрыт толстым слоем грязи и завален обрывками газет и тряпья. Но, как и положено в любой бичарне, ни одной пустой бутылки. В дальнем углу вагончика, от стены до стены, была обустроена лежанка, заваленная серо-грязной массой вылинявших матрасов, подушек, одеял и другого тряпья. Посреди всего этого, со связанными спереди в запястьях руками, со спущенными до колен штанами, ничком, в полусогнутом положении лежал труп мужчины. Дабы не создать в будущем помех в работе следака и эксперта, Семен вышел обратно на улицу и решил поговорить с народом.

Семен, конечно же, свой опрос начал с диспетчера, обнаружившего труп. Диспетчер, представившись Николаем Ивановичем Бесфамильным, запинаясь, от усердия размахивая огромными ручищами и все время наклоняясь к Семену, полыхая на него всеми оттенками своего огнедышащего нутра, рассказал, что он, как это бывало и ранее, зашел утром, около восьми часов, к Сергею с целью опохмелить его и обнаружил, понимаешь ли, такое вот безобразие. А последний раз он покойного живым видел вечером предыдущего дня. А сам Сергей – мужик хороший, нежадный, на опохмелку всегда нальет, когда имеет. Вроде как отсидел и, недавно освободившись, прижился в этом вагончике. А про другое он ничего сказать не может.

Больше никто из присутствующих лиц никаких сведений предоставить не смог.

«В общем, небогато, точнее, жидковато для доклада руководству», – подумал Семен.

Не представляя себе дальнейших и, наверное, очень необходимых в такой ситуации мероприятий, Семен решил дождаться следователя и эксперта.

Вскоре подъехала автомашина, из которой выкатился тучноватый для своего возраста, уже знакомый Семену следователь городской прокуратуры Черняев, а следом за ним судебный медик, которого он распознал по чемоданчику. Сразу за ними подъехало руководство из УВД и прокуратуры, которое немедленно потребовало к себе Семена и участкового.

Семен, волнуясь перед взором уважаемого руководства при больших и многочисленных звездах, постарался доложить обо всем, что смог разузнать. А участковый бодренько доложил о проделанной работе, и оказалось, что нарыл он достаточно много, хотя до приезда начальства ни слова про это не сказал. На фоне Семенова лепета участковый выглядел намного лучше, можно сказать, заливался соловьем. Оказалось, что он знает уже и фамилию убитого, и что он был жителем Якутска, и с какого времени жил в этом вагончике, и еще некоторые подробности его быта и возможный круг общения. Этот доклад участкового для Семена был уроком, который он крепко запомнил на будущее.

Приехавшие с руководством опера вместе со следаком изучали содержимое вагончика, и вскоре оттуда, держа в руках синюю бумажку, вышел заместитель начальника угла УВД города Павлов. Он, подойдя к начальству, доложил, что удалось обнаружить справку об освобождении убитого, и тут же предположил, что по характеру совершенного насилия и убийства это, возможно, совершил тот, кто отсидел срок. Также он сообщил со слов судебного медика, что, возможно, имело место удушение, так как никаких видимых следов насилия не обнаружено.

Все это время Семен, не зная, что делать, топтался за спиной начальства, чтобы не попасться им на глаза лишний раз. Вокруг были пустыри и никаких домов, чтобы пойти с обходом и начать хотя бы с опроса населения. Недалеко находились будка диспетчера и проходная; диспетчером уже занимались другие. Семену совсем взгрустнулось. В это время его окликнул старший опер его группы Герасимов, который, оказывается, тоже находился тут. Герасимов, подозвав его, усадил в машину и тут же приказал водителю тронуться.

По дороге Герасимов показал ему блокнот, где были записаны данные убитого, и рассказал, что нужно ехать в первую колонию, где тот отбывал последний срок, и постараться собрать про него побольше разных сведений. Обрадовавшись появившемуся фронту работы, Семен взбодрился. Автомашина расстояние до первой колонии преодолела за считанные минуты и остановилась возле штаба. Благо день только начинался и все сотрудники оказались на местах.

Как и положено в таких случаях, опера решили начать с разговора со своим коллегой, оперативным работником колонии, а по-местному – «кумом».

«Кум» оказался вполне словоохотливым и достаточно информированным опером. Но прежде чем начать разговор, он все-таки сходил с прибывшими к своему начальнику и, представив их, получил согласие на предоставление информации. Все это выглядело настолько непринужденно и без официоза, что Семен и Герасимов сразу же расположились к «куму» по-свойски. Разговор начался с сообщения о совершенном убийстве и предъявления биографических данных убитого. «Кум» сразу вспомнил своего бывшего подопечного и даже назвал его погоняло, кличку.

– Да-да-да, помню я его. Погоняло у него – Серый. Отбывал срок в первом отряде. Из мужиков. Попал к нам по второй ходке, имел несколько судимостей. Откинулся вроде как около года н зад. Сейчас подождите немного, схожу в спецчасть и подниму свои записи, а вы пока чайку попейте: вон чайник как раз поспел.

Выдав им чашки и заварку, «кум» ненадолго оставил оперов вдвоем. По прошествии недолгого времени он вернулся, держа в руках какие-то документы.

– Ну вот они, мои записи, а в спецчасти почти ничего не имеется. Я тут свой учет веду, так, на всякий случай, иногда здорово помогает. Вот почитайте, можете выписать. Откинулся Серый восемь месяцев назад по отбытии срока, но у меня записано, что за ним карточный долг перед «семейкой» завис.

«Семейка» на зоне – это общность людей, которые во время отбытия наказания образуют свой круг общения, друг друга поддерживают, делятся продуктами питания и одеждой.

Продолжая беспрестанно говорить, «кум» успевал подавать бумаги и подливать чайку.

– На какую сумму долг? – спросил Герасимов.

– Да-а, – махнул рукой «кум», – сумма-то небольшая, как я помню, но тут дело принципа. Если задолжал «семейке», то с тебя долг обязательно спросят. Говорите, он забичевал? Тогда по-любому он не смог должок отдать, и поэтому надо смотреть, кто из его «семейки» недавно откинулся. Я думаю, там вы свой ответ и найдете.

«Кум» легонько хлопнул по столу и, широко улыбаясь, обвел Семена и Герасимова довольными, чуть с хитринкой глазами.

– Ну, тогда давай посмотрим, кто откинулся из его «семейки», – спросил-попросил Герасимов.

– Это можно. Но правила есть правила. Вы в магазин, а я стол накрою, закуски сварганю, – разводя руками, покачивая головой и тем самым показывая неукоснительность этих самых правил, вроде как потребовал, а вроде как и попросил о любезности расторопный «кум».

Герасимов и Семен рассмеялись, понимая, что бутылка – это просто приглашение к более близкому знакомству, исходящее от коллеги.

– Хорошо, я в магазин, а ты, Семен, сиди тут и до моего приезда выпиши все необходимое. – Герасимов сразу же поднялся и вышел в коридор.

– Ну-ус, молодой человек, поторопись с выписками, магазин тут недалеко, а нам еще закусить надо успеть. Я сбегаю в спецчасть, чтобы приготовить список недавно откинувшихся. Скоро буду.

Оставшись один, Семен быстро, еще не отвыкшими от лекционных писаний руками, выписал все, что посчитал нужным.

Вскоре все собрались. «Кум» принес соленого сала, огурчиков малосольных, колбаски и каких-то домашних консерваций, а Герасимов – две бутылки водки.

Утренний маргарин с хлебом из желудка молодого специалиста испарился, как будто его там никогда и не было, поэтому после первого же тоста, да еще и не закусив, Семен, глупо улыбаясь, просто таращился на своих закаленных старших коллег. После второго тоста его состояние заметил Герасимов. Вдруг вспомнив, что Семену еще сутки дежурить, он от удивления ойкнул и произнес:

– О-о. Все, хана, достаточно тебе. Тебе же дежурить еще. Ему больше не наливать. Закусывай, полезнее будет.

– Правильно говорит старшой, больше не пей. Кушай давай, кушай. Сальцо домашнее, колбаска тоже домашняя, а соленья, м-м-м, пальчики оближешь! Сказали, что вроде с Украины.

Понимая, что не рассчитал со спиртным, Семен стал налегать на закуску и чай.

Застолье вскоре подошло к концу. Вторая нераспечатанная бутылка осталась, как и положено, у хозяина кабинета, а опера с готовой версией и возможными фигурантами по делу направились к себе в отдел.

По приезде в отдел Герасимов сразу направился в кабинет начальника для доклада, а Семен окунулся в суматоху дежурных суток. К его возвращению уже накопилось несколько вызовов на квартирную кражу, было еще сообщение из больницы о криминальной травме, поэтому, выезжая на места происшествий и отрабатывая другие преступления, Семену недосуг было встречаться с Герасимовым и узнавать какие-либо новости о совершенном убийстве. И только к вечеру, когда немного разобрался с материалами, он отыскал Герасимова, который ему пояснил, что предложенная ими версия на сегодняшний день является основной и сейчас по убийству разыскиваются двое. Один – житель Ленска, другой живет в Якутске. Оба отбывали срок вместе с Серым в первом отряде колонии и жили одной «семейкой». Оба откинулись две недели назад почти одновременно, с разницей в два дня. Как сказал Герасимов, по имеющимся у него сведениям, они могут болтаться в «заложном районе» – так назывался тогда трущобный район Якутска, – поэтому поздно вечером нужно будет проверить один адресок. Семен тут же изъявил желание поехать вместе с ним, о чем они и уговорились, если к тому времени не будет вызова дежурного опера. Дневная суета закончилась. Все службы, кроме оперативных, разбрелись по участкам или разошлись по домам. Все сотрудники отдела уголовного розыска находились на местах. Были также сотрудники уголовного розыска УВД города, задействованные на раскрытии этого убийства. Каждый занимался своим делом. На первый взгляд казалось, что работают разобщенно: каждый отрабатывал свои каналы оперативной информации. Кто-то выезжал куда-то, кого-то привозили, закрывались в кабинетах, где вели свои тайные, а порой и не совсем тайные разговоры, из-за чего иногда начальство вынуждено было успокаивать слишком ретивых оперов.

Когда совсем стемнело и единственный на всех оперов уазик более-менее освободился, Герасимов, зайдя в кабинет Семена вместе с Борисом Жирковым, тоже опером из их зоны, сказал, что пора ехать. Проверили браслеты, оружие. Выслушав последнее наставление старшего – Герасимова, из коего следовало, что будут проверять информацию о том, что в одной блатхате на улице Чепалова уже который день гуляют двое недавно освободившихся, по всем приметам очень похожих на разыскиваемых, вся троица двинулась на выход.

Якутск – город маленький. Дорога до улицы Чепалова не заняла много времени. Если кто из читателей помнит этот район конца восьмидесятых и начала девяностых, то согласится со мной, что в те времена там было полно совсем старых домов барачного типа, где собиралось много всякого рода сомнительных личностей, много продавалось спиртного из-под полы, что и завлекало туда любителей этого зелья.

Хата, которую надлежало проверить, стояла посреди пустующих, заросших камышами участков. На самом участке, кроме дома и развалившегося туалета, которым, наверное, уже невозможно было пользоваться, ничего не располагалось. Участок со стороны улицы был огорожен завалившимся забором, зияющим дырами оторванных, скорее всего для растопки печки, досок. Сам домик представлял собой небольшое, скособоченное, когда-то обмазанное глиной и побеленное сооружение.

Машину оставили вдалеке, чтобы никого не спугнуть шумом мотора. Подойдя к участку, распределили роли. Оказалось, Герасимов хорошо знал этот дом, не раз там бывал. Он сообщил, что, если ворваться внезапно, никто не успеет никуда убежать, окошки там слишком маленькие, с толстенными рамами. На том и порешили.

Тихо подойдя к дверям, прислушались. В доме слышался человеческий говор. Казалось, что пьяный человек о чем-то талдычит, но слов разобрать было невозможно.

Семен, конечно, ранее участвовал в задержаниях, но столь опасных преступников ему брать не приходилось. От волнения сердце бухало, ладони потели, а весь мир вдруг сузился до размеров старенькой хибарки.

Приготовившись, Герасимов резко дернул дверь на себя и первым ворвался в помещение. Следом за ним с пистолетами в руках ввалились Борис и Семен.

– Стоять, не шевелиться, стрелять будем! – орал Семен во все горло.

– На пол! На пол, сказал, – вторил ему Борис.

Жилая часть дома начиналась сразу от входа. С правой стороны располагался стол круглой формы, слева – небольшая кирпичная печка, дверь в противоположной стене вела в соседнюю комнату. За столом сидели три человека: двое мужчин и одна женщина, – которые при первых окриках, оторопев, уставились на ворвавшихся. Когда же Герасимов стал каждого сдергивать на пол, вставляя в обрывистую свою речь традиционные народные междометия, все разом повалились на пол, задирая руки за головы. Семен сразу кинулся проверять вторую комнату, но там никого не было, сама комната оказалась почти пустой. Возле противоположных стен стояли две железные кровати, кое-как застланные постельными причиндалами.

Надавив коленом на спину ближайшему мужчине, Герасимов окрикнул его:

– Как фамилия?

– Филиппов.

– Следующий, как фамилия?

– Сорокин, – надтреснутым голосом ответил второй.

Герасимов не спеша поднялся на ноги и, удовлетворенно глянув на оперов, произнес:

– Наши клиенты.

Тут же на руки мужчин были надеты наручники, а Герасимов, усевшись на табурет, сказал:

– Катя, вставай.

Названная Катей женщина лет около сорока, с опухшим от длительного потребления душевного, но никак не полезного для тела напитка лицом, одетая в потрепанный домашний халат, тяжело поднялась и уселась напротив Герасимова:

– Ну, что ты меня каждый раз пугаешь, Васильич? Я чуть было со страху прямо тут не наложила.

– Как давно эта босота у тебя ошивается?

– Так, сколько ж мы уже гуляем-то. – Как бы спрашивая об этом у окружающих, она осоловело огляделась по сторонам. – Вроде неделю. Никого не трогаем, пьем на свои кровные. Вон давний друг откинулся – отметить-то надо, – ответила Катя, кивком указывая на Сорокина.

– Понятно. Давай, Катя, собирайся, с нами поедешь, там разберемся, на чьи гуляете. Шустрей давай, ждать времени нет.

Сорокин спросил, приподнимая голову:

– Начальник, зачем она тебе? Возьми нас да поехали.

– Ну ты, рыцарь, помолчи. С тобой будет отдельный разговор. Семен, выводи этого к машине, и мы сейчас притопаем туда, – приказал Герасимов.

Семен под локоть потянул вверх Сорокина, после чего оба вышли на улицу. Машина уже стояла возле ворот, водитель помог усадить задержанного на заднее сиденье. Вскоре подошли остальные. С трудом громоздясь друг на друга, они уселись, и машина двинулась в отдел. По приезде всех троих доставленных растащили по разным кабинетам для допроса. Сорокина поместили в кабинет Герасимова. Всем сыщикам не терпелось задать доставленным вопросы. Особенно старались это сделать некоторые из руководителей, бегая из кабинета в кабинет. При этом, не забывая про свое любопытство, они задавали вопросы доставившим задержанных операм: что да как, да откуда, да где их взяли. Это был вечер триумфа для начинающего сыщика Семена.

Первым из доставленных дал показания Сорокин. Из них следовало, что убиенный Серый жил с ними в период отбытия срока в одной «семейке». За всю отсидку ни одной посылки и ни одного подогрева с воли для него не было, жил за счет других членов «семьи», а перед освобождением умудрился ему, Сорокину, и Филиппову проиграть приличную сумму денег. Когда его прижали перед освобождением, он обещал в счет своего карточного долга в течение полугода передавать подогрев, но обещания оказались пусты. После освобождения он, Сорокин, дождался Филиппова, откинувшегося через два дня, и они в один из загульных дней решили разобраться с Серым. Было решено наказать того как крысятника, как предавшего свою «семью» и укравшего у своих, – то есть сделать из него так называемого опущенного. Местонахождение Серого узнали быстро и вчера вечером наведались к нему в вагончик. Решили с ним в последний раз переговорить по-человечески, для чего с собой взяли бутылку самогона. Придя в вагончик, они сразу поняли, что с Серого брать уже нечего, но тем не менее налили ему полстакана самогона, а после того как он выпил, приступили к исполнению своего плана. Навалившись на него вдвоем, связали ему руки прихваченной заранее веревкой. Сорокин сдернул штаны, а Филиппов уселся на лежащего ничком Серого верхом и зажал ногами шею. Серый боролся долго, но, когда Филиппов приступил к активным действиям, внезапно затих. Они сразу отпустили его, но тот уже не дышал. Поняв, что они задушили Серого, тут же покинули вагончик. Сорокин изъявил желание написать явку с повинной. Вскоре «поплыл» и Филиппов, все время повторяя, что убивать они не хотели, задушили Серого по неосторожности. Он также изъявил желание написать явку с повинной.

Сразу был вызван следователь Черняев, который в тот день до поздней ночи проводил с задержанными разные следственные действия.

Оперативный состав отдела решил отметить раскрытие убийства. Семен выехал на очередной вызов, другого молодого опера послали за спиртным и закуской.

Поздней ночью, после того как следователь закончил свои мероприятия, Семен вместе с дежурным увез задержанных в изолятор временного содержания и оформил их на трое суток.

На следующее утро, получив вполне заслуженную похвалу от начальника райотдела при сдаче дежурства, Семен весь день продрых у себя в общаге.

Наступил третий день описываемых событий. Начинался он как обычно. Семен после планерки у начальника угла решил заняться неразрешенными материалами. Сидя в кабинете, печатал отказняки, временами выходил в соседние кабинеты, чтобы размяться или поболтать. В очередной свой выход из кабинета Семен заметил идущего по коридору следователя Черняева, который, увидев его, стал размахивать какими-то бумагами над головой и еще на подходе громко принялся ему выговаривать:

– Все, Семен, надо ехать и срочно освобождать из ИВС Филиппова и Сорокина.

– Что значит «освобождать»? – ничего не поняв, но уже внутренне напрягшись, спросил Семен.

– Невиновных людей закрыли, срочно надо ехать и освобождать, – продолжал гнуть свое Черняев. – Я к вашему начальнику, сейчас ему все объясню.

Ошарашенный столь непонятной новостью, Семен влетел в кабинет Герасимова и с ходу выпалил все, что сказал Черняев. Не понимая, что происходит, они оба направились в кабинет начальника угла, а оттуда в кабинет начальника отдела. Руководство отдела в полном составе уже находилось тут, и Черняев всем присутствующим пояснил, что причиной смерти убитого явилось не удушение, так называемая асфиксия, а острая сердечная недостаточность. Иными словами, убийства как будто и не было.

Эта новость, простая и доступная для понимания, никак не сочеталась с установленными в ходе следствия обстоятельствами. Повидавшие за длинную службу в органах много всякого разного коллеги Семена то ли возмущенно, то ли недоуменно зароптали, некоторые даже стали высказывать сомнения в обоснованности выводов эксперта. Семен же, вспомнив про насилие и забыв про иерархические требования к носителям милицейских погонов, выкрикнул прямо со своего места:

– А как же насилие? Хоть за это должны ведь понести ответственность.

– Уголовное дело было возбуждено по факту убийства. Я уже вынес постановление о его прекращении. Что касается насилия, то это дело бесперспективное: вдруг в суде выяснится, что потерпевший сам того захотел, мало ли разных извращенцев, а на одних показаниях обвиняемых, от которых они могут в любой момент отказаться, приговор не составишь. – Разведя руками, следователь дал достаточно емкий и четкий ответ.

Все замолчали и начали потихоньку выбираться из кабинета. Семен последовал было за всеми, но тут его окликнул начальник отдела.

– Семен, поедешь в ИВС. Освободишь задержанных, привезешь сюда и постарайся им как-нибудь объяснить ситуацию. Ведь получается, что почти двое суток отсидели незаконно. Давай действуй.

– Подожди, Семен, вот копия постановления о прекращении уголовного дела. Покажешь им обязательно. Постарайся с ними помягче. Мало ли что им взбредет в голову. Я не могу сам поехать, работы полно, сам понимаешь. – Сказав это слегка как будто бы извиняющимся тоном, следак сунул Семену в руку лист бумаги и сразу же направился к выходу. Вся его немного сгорбленная фигура показывала, что никаких других мнений быть не может.

Так уж устроено мужское сообщество, особенно там, где по правилам этого сообщества предполагается чье-то верховенство и чье-то подчиненное положение, что самая неприятная часть работы всегда достается молодым и неопытным. А в данном случае принесение извинений, как бы это ни выглядело, откровенным преступникам, которые в силу случая избежали справедливой кары, никак невозможно было назвать приятной обязанностью.

Семен, глубоко вздохнув и поджав от досады губы, направился к Герасимову для получения очередного совета. Тот, выслушав товарища, проговорил:

– Ничего не поделаешь, надо исполнять приказ. Ты их привези сюда, тогда и сориентируемся. Пока им ничего не говори, посмотрим на их поведение, затем решим, как им это преподнести.

Ободренный поддержкой, Семен, не мешкая, на оперском уазике выехал в ИВС. Составление документов и вывод задержанных из камер не занял много времени.

В кабинете Семен рассадил Филиппова и Сорокина по стульям. Оба задержанных сумрачно поглядывали исподлобья и молчали. Предложенные сигареты приняли, осторожно поблагодарили и закурили. Сигаретный дым сдували вниз к полу, пепел аккуратно собирали в ладонь. Семен тоже молчал и в ожидании прихода старшего оглядывал каждого из теперь уже бывших задержанных.

Время шло, Герасимов где-то задерживался, сигареты были выкурены. Первым не выдержал Сорокин:

– Начальник, ну, не тяни жилы. Зачем привез? Показания вчера дали. Что еще надо? За нами больше ничего не имеется. Отвез бы до хаты, а то после недельной гулянки плохо очень.

И тут Семен вспомнил, что у него в сейфе стоит початая бутылка водки. «Вот, наверное, с чего надо было начать», – подумал он. Молча встал, подошел к сейфу, открыл его и вытащил бутылку. Прихватил два стакана и, пододвинув стул поближе к Сорокину, уселся напротив него. За всеми манипуляциями Семена, дружно поворачивая головы следом за ним, Филиппов и Сорокин наблюдали подозрительно, внимательными расширившимися глазами.

Семен молча налил по полстакана и протянул каждому:

– Похмелитесь, мужики.

Сорокин и Филиппов молча переглянулись, затем Филиппов, сглотнув слюну, промолвил:

– Подставить хочешь, начальник? Мы с «кумом» не пьем, в хате народ не поймет.

– Перестань, никакой подставы нет. Сейчас выпьете, похмелитесь, а потом топайте себе на все четыре стороны.

– Начальник, так не бывает. У меня две ходки, а у Сороки уже три. Нас не проведешь.

В это время открылась дверь, и в кабинет вошел Герасимов:

– О-о, гуляете? А почему без меня? А ну, налей мне сюда. – Сказав это, он ухватил с подоконника первый попавшийся стакан, сдул с него какую-то невидимую пыль и подставил под горлышко бутылки.

– А теперь, мужики, дружно взяли стаканы в руки и выпили со мной, – произнес Герасимов тоном, не терпящим возражений. – Отказ не принимается, или я подумаю, что вам западло выпить со мной. – В конце речь Герасимова приняла угрожающую тональность. Семен так и не понял, что подействовало больше: или желание похмелиться, или же приглашение Герасимова. Первым стакан ухватил Сорокин и молча уставился на Филиппова. Тот тоже недолго думал, но взял стакан в руки степенно, как бы делая уступку. Герасимов протянул руку со стаканом, стукнулся с каждым, выпил налитое залпом и уставился на мужиков. Те, искоса глянув друг на друга, выпили. Герасимов взял из рук Семена бутылку и остаток разлил по стаканам.

– За что пьем, начальник? – спросил Сорокин.

– За ваше освобождение, – ответил Герасимов.

– Я за свое освобождение уже пил, неделю гулял. Сейчас, видать, за возвращение домой надо пить, – промолвил Сорокин.

– Ну хорошо, давайте за возвращение домой, – сказал Герасимов и, снова стукнувшись стаканом, все выпил залпом, а когда Филиппов и Сорокин тоже выпили, добавил: – ты, Сорокин, домой на квартал, а ты, Филиппов, в Ленск.

– Начальник, ты же мужик серьезный, зачем над сидельцами измываться? – не унимался Сорокин.

– Семен, покажи им постановление следователя да толково объясни им его, – приказал Герасимов и, угостив всех сигаретами, сам тоже закурил.

Семен вытащил из папки постановление следователя и, дав прочитать его Филиппову и Сорокину, стал им все разъяснять. Осоловевшие от выпитого, они мало что поняли из его объяснений, по несколько раз перечитывали написанное и никак не могли постичь до конца смысл постановления. Единственное, как понял Семен, что смогли разобрать бывшие сидельцы, это то, что уголовное дело прекращается. Поняв это, они разом загомонили, попросили закурить и, видать, решили основательно потолковать на эту тему с операми. Но они не знали Герасимова. Увидев просветлевшие хмельные лица своих бывших клиентов, Герасимов вскочил на ноги и, показывая Филиппову и Сорокину, что надо подниматься, проговорил:

– А теперь, господа бывшие сидельцы, попрошу на улицу.

Семен вышел из кабинета первым, за ним мужики, следом Герасимов.

Встав на крыльце, Герасимов хлопнул каждого из мужиков по плечу, подтолкнул их и сказал:

– Всё, свободны, нам больше не попадайтесь.

Филиппов и Сорокин нехотя спустились с крыльца, все время с подозрением поглядывая на оперов:

– А вы стрелять не будете?

Вопрос Сорокина прозвучал как стоп-сигнал для Филиппова, который, резко остановившись и с опаской посматривая на пистолеты под мышками оперов, обратился к Сорокину:

– Сорока, это подстава: отойдем, и они начнут палить, а затем спишут на побег – и хана нам.

Теперь уже не выдержал Семен. Соскочив с крыльца и подталкивая подозрительных бывших зэков, стал их подгонять словами:

– Пошли отсюда по-быстрому, не то передумаем – хуже будет!

Вначале как бы по принуждению, а затем постепенно ускоряя ход, все время оглядываясь на крыльцо и о чем-то между собой возбужденно переговариваясь, Филиппов и Сорокин скрылись за углом.

Опера, немного постояв на крыльце, зашли в здание отдела. Работы был непочатый край.

В большом энциклопедическом словаре «фельдшер» определен как «медицинский работник со средним специальным образованием, имеющий право самостоятельно оказывать первую медицинскую и доврачебную помощь на фельдшерско-акушерском пункте».

Само слово «фельдшер» имеет немецкие корни. Так в средние века в Германии называли врача, который лечил раненых во время военных походов. В настоящее время некоторые жители городов, не сталкивавшиеся с деятельностью фельдшеров, считают, что таких медицинских работников в современной России вовсе не существует.

Между тем в отдаленных деревнях и селах фельдшер – человек нужный, необходимый, востребованный и чуть ли не член каждой семьи. Фельдшер в деревне и в настоящее время и в былые времена – это не просто представитель медицины, но и советчик, внимательный слушатель, которому можно рассказать практически все свои личные и семейные проблемы, человек, который знает все деревенские новости из первых рук. Именно фельдшер в деревне принимает роды, а значит, он – первый, с кем встречается новорожденный. Фельдшер чаще всего присутствует и при умирающих, а значит, он – еще и последний, с кем видится человек перед смертью. Каким бы он ни был, этот представитель официальной медицины, в деревне он всегда пользовался и пользуется заслуженным авторитетом.

Я расскажу про один-единственный случай, который, на мой взгляд, в должной мере характеризует моего героя и как человека, и как одного из ярких представителей всей плеяды сельских медработников. Этот случай, наверное, при должном отношении к оценке его итогов мог бы попасть в различные учебные пособия по оказанию экстренной медицинской помощи. Но, может, я и ошибаюсь. Описанное ниже происшествие имело место быть, хотя, описывая его, я и позволил себе некоторое художественное фантазирование, которое, на мой взгляд, только улучшает сухое констатирование фактов, не искажая их сути.

В одной деревеньке, затерявшейся на бескрайних просторах Якутии, расположенной в сотне километров от ближайшей круглогодичной дороги, признаваемой собственно «круглогодичной» только местными жителями, до недавнего времени жил фельдшер по имени Аркадий. Деревня эта настолько далеко и глубоко увязла в тайге, что добраться до нее в иное, кроме как зимой, время года – а именно весной, летом и осенью – возможно было, только приложив немало труда, усилий и даже смекалки. И, как вы сами понимаете, снабжение фельдшерского пункта было аналогичным состоянию описанной выше дороги.

Аркадий попал в эту деревню по направлению еще в советские времена после окончания Якутского медицинского училища холостым молодым человеком. В скором времени он женился, обзавелся небольшим и очень необходимым в таких условиях хозяйством. Держал коров и лошадь. Построил дом, теплицу, коровник – хотон. Родились и выросли в семье трое детей – дочь и два сына.

Кроме забот о домашнем хозяйстве, вся мужская часть жителей деревни занималась охотой и рыбалкой. Для некоторых это было увлечением, для других – всем смыслом деревенской, отдаленной от многих благ цивилизации жизни. С детства привычный к охоте, Аркадий сразу обзавелся ружьем и другим необходимым для промысла инвентарем. Вместе с другими жителями деревни выезжал на коллективную охоту и рыбалку, которые в каждой якутской деревне являются неотъемлемой частью быта. Никогда не чурался изматывающей работы во время этих выездов, старался хоть в какой-то мере поддерживать санитарию на стойбищах охотников.

В скором времени, как и положено, он заслужил себе авторитет, и люди перестали относиться к нему как к приезжему. Это, в общем, тоже в какой-то мере характеризует человека, так как во многих якутских деревнях некоторых приезжих до конца их жизни называют «пришлыми», хотя эти люди могли прожить в той деревне многие годы и десятилетия.

В якутской деревне почему-то принято почти каждому жителю присваивать второе имя кроме указанного в паспорте. Второе имя очень емко, но в то же время кратко и точно выделяет особенности этого человека и характеризует его. Это имя может подчеркивать черты характера, внешность, какие-то физические особенности, возможно, даже когда-то произошедший с этим человеком случай и другие моменты. Не присваивают имена лишь уважаемым, всем известным людям – преподавателям, руководителям, особо заслуженным членам общества. Их все называют по имени-отчеству или же с приставкой по занимаемой профессии или должности. Так деревенский люд и стал звать Аркадия – фельдшер Аркадий.

Знался Аркадий со всеми жителями деревни, общался со всеми ровно, но ближе всех сошелся с близким ему по возрасту пастухом-коневодом по имени Дима. Прозвал его народ Сэбирдэх, что в переводе с якутского значит «листок», как листву на дереве, которая от любого дуновения ветерка трепыхается и никогда не находит себе места. Все вначале удивлялись дружбе Аркадия и Димы. Как так, степенный и спокойный фельдшер стал дружить с вечно хвастливым, неусидчивым и беспокойным Димой – Сэбирдэх? И дружат-то уже долго, да и не просто дружат, а друг за друга горой.

Дима постоянно влезал в разные истории, из которых с трудом выпутывался, бывал вспыльчивым, иногда обидчивым. Что предпримет в последующий момент, для других всегда было загадкой. Язык Димы был абсолютно без костей, за словом в карман Сэбирдэх не лез. Если чего-то в жизни добивался, об этом на следующий день знала вся деревня. Лошади, на которых он ездил, будучи пастухом, всегда были самые горячие и необузданные, как и сам хозяин, поэтому никто не отваживался одолжить их поездить. Затеяв строительство дома, Дима решил поставить лучший в деревне дом. Но на деле получилось пятистенное, зимой в сильные морозы холодное, а потому непрерывно отапливаемое, громоздкое строение, тяжело вписывающееся в местную так называемую архитектуру. Но все это мало заботило Диму. Понятия имиджа для него, как, наверное, и для многих жителей любой деревни, не существовало. Еще Дима до описываемого мною случая частенько, как многие деревенские молодые мужики, баловался водочкой. Мог пить долго и упорно. В сочетании с его характером эта страсть частенько доводила его до синяков и ссадин. После многодневного воздержания на пастбищах в тайге, вдалеке от деревни, где паслись опекаемые им кони, он, приехав в деревню, начинал гульбище с непременного посещения друга Аркадия, который каждый раз безуспешно пытался его урезонить. Иногда пьянки продолжались вплоть до следующего отъезда Димы в тайгу. Так случилось и в этот раз. Стояла поздняя осень начала девяностых годов прошлого столетия. Речки и озера в этом году очень рано покрылись льдом. Совхозы к тому времени стали уже разваливаться, но имущество их еще не все было растаскано по частным сусекам. Пастухи-коневоды, как и раньше, выгуливали на дальних пастбищах лошадей, хотя зарплату уже давно не то что не получали, но даже не видели, как другие ее получают. Перебивались тем, что добывали в тайге, а иногда вместо зарплаты им выдавали продукты питания. Все деньги в одночасье куда-то исчезли.

Дима вместе со своим напарником Федей уже четвертый день находились дома. Они привезли из тайги мясо добытого сохатого, часть которого раздали родственникам. Забой к тому времени уже закончился, поэтому они приехали на несколько дней, уезжать не торопились, ждали зарплату или выдачу продуктов. Федя как человек хозяйственный на следующий день после приезда занялся домашними делами. Завез сена и дров на зиму. Дима, раздав часть мяса, в первый же день купив бутылку водки, погостил у Аркадия, а затем в последующие дни стал поочередно посещать родственников, которым досталось розданное им мясо. Между застольным хвастовством о том, как он добыл мясо, и вымоганием у родственников, как он говорил, положенной ему порции спиртного, каким-то образом умудрился он завезти домой сена и дров в количестве, достаточном до его следующего приезда. Как у человека с неуемной энергией рассказы его и хвастовство были несоразмерны с действительностью. Слушатели, зная его нрав, больше старались с ним соглашаться, а некоторые даже подначивали его, дабы он расхвастался пуще прежнего. Таким образом к концу четвертого дня пребывания в деревне Дима настолько уверовал в свою охотничью удачу, фарт и способности, что весь обратный путь из деревни до пастбищ сопровождал разглагольствованиями о том, что и как они в следующий раз будут добывать.

Как сложилось с давних времен, путь на пастбища обязательно сопровождался возлияниями. К вечеру мороз окреп, снег громко поскрипывал под копытами лошадей, рассказам подвыпивших пастухов не было конца. Расстояние от деревни до избы, расположенной в местности Сыырдаах, составляло около пятнадцати километров, поэтому, выехав после обеда из деревни, с учетом всех остановок, остаток дня они потратили на дорогу. Лошади вначале, при выходе из деревни, упорствовавшие, ближе к избе пошли ходко, почуяв предстоящий отдых. На двоих пастухов имелся один старенький совхозный карабин СКС, который, конечно же, был при Диме. На выезде из леса на речку Хоонку, откуда до избы было рукой подать, обе лошади резко и одновременно встали как вкопанные. Пьяненькие Дима и Федя с трудом удержались на лошадях и, только остановившись, заметили темнеющий на дороге большой черный силуэт, на расстоянии всего около ста метров от них. Дима, натужливо пытаясь разглядеть, что это, щурил левый глаз, одновременно пытаясь освободить из стремени застрявшую правую ногу и пытаясь снять с левого плеча карабин, висевший у него за спиной поперек туловища стволом вниз. В это время тень сдвинулась с места, и тут же раздался негромкий, отчаянный возглас Феди:

– Дима, стреляй!

Поперек дороги стоял сохатый.

Движения Димы стали еще активнее. Застрявшая нога наконец-то выпросталась из стремени, но так резко, что вес тела Димы сразу переместился на левую ногу – теперь уже левая его нога в огромном валенке глубоко влезла в стремя. Дима, торопясь и, как понимается, из-за своего состояния, этого не заметил. Как обычно, перебросив правую ногу через лошадиный круп, он хотел соскочить с седла, но не тут-то было. Левая нога повисла в стремени, и Дима со всего маха шлепнулся спиной в снег. Это обстоятельство не особенно его смутило, и он, чтобы освободить левую ногу, стал пинать стремя правой ногой. Лошади только этого и надо было, и она понесла.

Наметом лошадь выскочила на целину и понеслась в сторону ближних кустов. Дима волоком тащился следом и сквозь мат-перемат пытался криками урезонить своего скакуна. Федя несся на своей лошади следом и тоже пытался успокоить понесшую лошадь. А сохатый, кажется, только посмеивался и как стоял поперек дороги, так с места и не сдвинулся.

Когда Дима вначале пытался соскочить с лошади, он почти успел снять с плеча карабин и при падении ухватил его за ремень, который теперь тащился за ним следом. Пробежав метров двадцать, лошадь в кустах все-таки стала. Дима продолжал висеть на стремени. Федя, не упускавший из виду сохатого, подскочив к Диме, крикнул:

– Отдай ружье!

Тот, барахтаясь в снегу, ухватил карабин за цевье и протянул его Феде прикладом вперед, стволом к себе. Нагнувшись с седла, Федя ухватил карабин и потянул его на себя.

В это время раздался выстрел.

Звук выстрела в морозной тишине был настолько неожиданным и ошеломляющим, что карабин разом выпал из рук Феди и Димы. Сохатого как ветром сдуло, но, что удивительно, лошади даже ухом не повели.

– О-о, айака, ты же в меня выстрелил, – со стоном проговорил Дима.

От этих слов внутри у Феди все похолодело.

– Куда, куда попал? – воскликнул он, соскакивая с лошади.

Дима оставался лежать на спине и с трудом глотал открытым ртом воздух. Федя подскочил, высвободил ногу Димы из стремени и судорожными движениями попытался его усадить. Тот изгибался, дикими от боли и ужаса глазами смотрел на Федю и, хватая ртом воздух, только хрипел. Бормоча что-то, упрашивая Диму не умирать и от отчаяния чуть не плача, Федя изо всех сил приподнял раненого. Понимая, что первым делом надо добраться до избы, он взвалил Диму себе на спину. Тот сразу обмяк. Оставшиеся семьсот-восемьсот метров до избы Федя пробежал, не чуя тяжести тела напарника. Пытаясь впоследствии вспомнить эти события, Федя никак не мог объяснить себе, как он без передышки дотащил Диму на себе до избы. Правда, весил Дима всего чуть побольше пятидесяти килограммов, а Федя считался мужиком далеко не самым слабым в деревне.

Аккуратно положив Диму на кровать и даже не осматривая рану, Федя кинулся разжигать в печке огонь. Дрова были заготовлены заранее, солярка была под рукой, и вскоре в железной печке заполыхал огонь. При свете свечи Федя расстегнул верхнюю одежду раненого и увидел большое пятно крови на правой стороне груди. Перевернув Диму на живот, он убедился, что имеется и выходное отверстие. Прострелено было правое легкое. Дима хрипло дышал, глаза его были закрыты и на слова он не реагировал. Собрав какую возможно чистую одежду, Федя наделал тряпок и подложил их под выходное отверстие и на саму рану. Понятно было, что нужна срочная медицинская помощь, иначе Диму не спасти. Федя решил немедленно ехать в деревню. Подложив в печку большую нерасколотую чурку, чтобы подольше горел огонь, он выскочил на улицу и увидел лошадей, которые сами подошли к избе и стояли возле загона. Усевшись на свою лошаденку, Федя нещадно погнал ее в сторону деревни. Обратный путь занял всего час.

По дороге Федя немного успокоился и пытался сообразить, почему произошел выстрел. Патрон в патронник обычно загоняли перед выстрелом, да и предохранитель должен был обеспечить безопасность. Также он ведь был в рукавицах и поэтому не мог дернуть за спусковой крючок, когда тянул ружье к себе. На ум приходило только одно объяснение. Вероятно, Дима все-таки успел передернуть затвор, или патрон в патроннике оказался намного раньше, выстрел же произошел из-за невидимого в темноте сучка или кустика.

В деревне Федя сразу направился к фельдшеру Аркадию. Тот уже укладывался спать, но, узнав про несчастный случай, тут же кинулся в фельдшерский пункт за инструментами и медикаментами. При этом он приказал Феде позвонить управляющему, чтобы тот дал им автомашину с водителем и позвонил в районную больницу с сообщением о случившемся.

Аркадий знал, что в фельдшерском пункте нет необходимых средств для оказания помощи в таких случаях. Пытаясь сообразить, как выкрутиться из такой ситуации и помочь другу, он собрал в сумку все, что могло понадобиться, и бегом бросился к гаражу. Он подоспел как раз к моменту, когда оттуда выезжал совхозный уазик. Федя уже был в машине.

Спустя два с половиной часа после того, как Федя покинул раненого, машина подъехала к избушке.

Осмотрев Диму, Аркадий сразу же определил, что тот потерял большое количество крови и необходимо переливание, так как сердце в любой момент могло остановиться. Понимая, что крови для переливания нет, а если и найдется, то в этой ситуации он не сможет определить группу и резус-фактор, Аркадий решил воспользоваться услышанным когда-то на лекции во время учебы рассказом старого врача. Тот говорил, что для поддержания артериального давления у потерявшего много крови человека возможно применение подсахаренной кипяченой воды. Но это был риск. Как для раненого, так и для самого Аркадия. Раньше он никогда не слышал, чтобы кто-либо использовал такой метод, поэтому не знал, к каким последствиям это могло привести. Также он понимал всю тяжесть принимаемого им решения: нарушая инструкции, разработанные для таких случаев, он в случае смерти раненого может понести ответственность. Но ситуация складывалась таким образом, что, если он не примет решение немедленно и не начнет действовать, летальный исход неизбежен. А если промедлит с принятием решения, то даже этот, может быть, правильный путь станет уже ненужным. Ведь каждая минута промедления могла привести к необратимым последствиям.

Тогда Аркадий решился.

Он скомандовал Феде и водителю, чтобы те растопили печь до жары и поставили кипятить чайник с наколотым льдом. Сам же начал настраивать инструменты. Вытащил из своей фельдшерской сумки литровую бутыль с ненужным в этой ситуации раствором фурацилина и вылил его. Нашел на улице кусок алюминиевой проволоки, которую примотал к гвоздю на потолке в изголовье Димы и изготовил из нее нечто похожее на подстаканник, куда могла влезть опорожненная бутылка. После того как вскипел чайник, он сполоснул бутылку, налил в нее воду, растворил небольшую порцию сахара и, сунув бутыль в ведро с ледяной водой, остудил ее содержимое. Затем закрыл бутыль ее же резиновой пробкой и закрепил пробку кусочками пластыря, чтобы при переворачивании ничего не вылилось. Вставив бутылку в подстаканник, Аркадий изготовил нечто похожее на систему для переливания крови. При вкалывании иголки он с трудом нашел вену, закрепил иголку пластырями и присел рядом.

Однако кровотечение продолжалось. Аркадий несколько раз менял повязки на входной и выходной ранах, но кровь шла не переставая. Он понимал, что даже если кровь перестанет течь из раны наружу, то из внутренних повреждений она все равно продолжит течь, а это в данной ситуации было самым опасным. Искусственно создаваемое им давление в кровеносной системе путем введения раствора воды с сахаром рано или поздно также приведет к летальному исходу. Это было настолько очевидно, что у Аркадия в какой-то миг создалось чувство полной необратимости, обреченности. Он не мог придумать ничего, чтобы как-то помочь своему умирающему другу. Досада, отчаяние и жалость к умирающему сковывали движения, голова вообще перестала что-либо соображать, и он, чтобы хоть что-то делать, автоматически копался в своей фельдшерской сумке.

Рядом с сумкой на нарах лежал злосчастный карабин. Аркадий с досадой резко оттолкнул его. Тот стукнулся об стенку и тихо зазвенел, как будто ударился об металл. Скосив глаз, Аркадий посмотрел на него еще раз и сообразил, что это зазвенел шомпол карабина, который крепится к низу ствола в специальной выемке. И тут Аркадия как током прошило. Ведь можно нагреть шомпол докрасна и просунуть его в раневой канал, чтобы остановить кровотечение. Вскочив на ноги, Аркадий выковырял шомпол из гнезда и кинулся к чайнику, чтобы промыть его. Затем достал из своей сумки раствор спирта и кусочком смоченной в спирту ваты протер шомпол. Понимая, что ему будут нужны помощники, он выскочил на улицу и позвал находившихся в автомашине водителя и Федю. Когда он объяснил им, что собирается делать, они выпучили на него глаза. Водитель и вовсе, отмахиваясь и отступая, задом выскочил на улицу. Оставшемуся Феде Аркадий принялся пояснять, что это единственная возможность остановить кровотечение, иначе Дима может погибнуть. Федя вначале категорически отказывался, но, когда Аркадий растолковал ему, что только в случае, если Дима останется жив, тот сможет реабилитироваться и доказать, что он ни в чем не виновен, Федя, отчаянно потея в жарко натопленной избе, в конце концов согласился.

Диму надо было сдвинуть на край нары так, чтобы выходное отверстие находилось за краем нары и чтобы шомпол, пройдя сквозь его тело, без помех вышел наружу. Пока Федя не успел передумать, Аркадий начал действовать и поместил шомпол в печку. Затем они вдвоем сдвинули Диму к краю нары и Федя остался его придерживать. Аркадий же лихорадочно соображал, каким образом он сможет просунуть шомпол в раневой канал. В точности угадать направление раневого канала было практически невозможно, ведь в момент выстрела тело Димы находилось в другом положении, чем сейчас. При введении шомпола он мог повредить живые ткани, что, в свою очередь, могло еще больше ухудшить ситуацию. Но другого выхода не оставалось, приходилось действовать на свой страх и риск.

Надев толстые рукавицы, Аркадий вытащил из печки накалившийся докрасна шомпол, к которому прилипли угольные крошки. Поняв, что в таком виде шомпол в рану не введешь, Аркадий сунул шомпол в ведро с водой, затем вновь проспиртованной ватой протер его. Обмотал утолщенный конец шомпола кусочком тряпки и лейкопластыря и, держа шомпол в руках, просунул его вновь в печную дверцу так, чтобы шомпол не касался углей. Все это время Федя, сидя на корточках, удерживал Диму на весу и время от времени поторапливал Аркадия. Шомпол накалился быстро. Аркадий вытащил его из печки и сразу подошел к Диме. Посмотрел на друга, откинул кусок бинта от входной раны, просунул левую руку за спину Дмитрия и нащупал выходное отверстие. После этого, определив примерное направление раневого канала и последний раз взглянув в лицо Димы, он начал осторожно вводить шомпол в отверстие. Сразу запахло паленым мясом. Федя невольно сдвинулся в сторону и от этого сразу передернулось тело Дмитрия. В такой напряженной ситуации этого было достаточно, чтобы Аркадия, который практически никогда ни на кого не повышал голос, вдруг прорвало. Он резко выматерился, но при этом продолжал вводить шомпол в рану. Это сразу привело Федю в чувство, и дальнейшее развитие событий его уже не смущало.

Дима несколько раз дернулся, видать, на большее сил не хватило, и больше не подавал признаков жизни. Когда шомпол вышел через выходное отверстие, а это, в общем-то, заняло буквально несколько секунд, которые для Аркадия и Федора показались бесконечными, вся изба пропахла запахом горелой плоти. Аркадий осторожно вынул шомпол и откинул его в сторону. Вдвоем они сдвинули Диму обратно на нары. Федя сразу же выскочил на улицу, где его стошнило, а Аркадий, сидя рядом с Димой, пытался нащупать у него пульс или найти другие признаки жизни. Пот катился с фельдшера градом, руки тряслись, и в ушах стоял звон. Казалось, что Дима не дышит, а пульс не прощупывается. Аркадий кинулся к стетоскопу и приложил его к левой стороне груди Димы. Услышав редкое, но отчетливое сердцебиение, Аркадий подскочил на ноги, резко заходил по избе, затем выскочил на улицу.

Федя все еще стоял в полусогнутом положении и отдыхивался. Аркадий, захватив пригоршню снега, растер им лицо и шею и только после этого сообщил водителю и Феде, что состояние Димы в норме. Все трое, сидя в машине, покурили, поглядывая в сторону избы так, будто там находится нечто, к чему следует подходить, изрядно подготовившись, а курить там и вовсе нельзя, хотя Дима тоже был заядлым курильщиком. Докурив папиросу до самого мундштука, Аркадий выбросил ее и с выдохом произнес: «Ну, пойдем». Зайдя в избу, Аркадий еще раз послушал сердцебиение раненого и убедился, что из раны кровь не идет. Затем приказал водителю срочно возвращаться в деревню, созвониться еще раз с райцентром и сразу же возвращаться. С водителем он передал записку для врачей райцентра, в котором сообщил о состоянии раненого и проведенных мероприятиях.

Остаток ночи прошел спокойно. Аркадий время от времени проверял у Димы пульс и давление. Когда давление более или менее стабилизировалось, он вытащил из вены иглу. Федя задал корма лошадям и, сидя на нарах, уснул. Водитель вернулся под утро и сообщил, что, как только рассветет, из Якутска должен прибыть вертолет санавиации, на котором Диму увезут в Якутск. С водителем прибыл участковый милиционер, который приступил к расспросам.

Вертолет прилетел около десяти утра. В качестве проводника в вертолете находился управляющий. Хирург сразу же осмотрел раненого и, убедившись, что состояние стабильное, тут же приступил к опросу Аркадия касательно того, какие меры он предпринял. Во время рассказа Аркадия врач, повидавший много разных ситуаций за время работы в санавиации, долго качал головой, чесал подбородок и с интересом поглядывал на фельдшера, а затем сообщил, что с таким никогда не встречался и даже не слышал про подобное, что Аркадий взял на себя очень большую ответственность, так как, действуя на свой страх и риск, нарушил все мыслимые и немыслимые стандарты лечения. Но затем перед отлетом он похлопал Аркадия по плечу и сказал, что тот очень талантливый медик и очень смелый человек.

Под конец своего рассказа хочу сообщить, что Дима вскоре выписался из больницы. В настоящее время он проживает в той же самой деревне. Черты характера и нрав изменить, конечно же, невозможно, но со временем Дима остепенился. Дружба его с Аркадием после случившегося еще более окрепла. Аркадий оставил работу фельдшера и занимался только своим домашним хозяйством, но жители продолжали называть его фельдшером. Они оба очень тепло и с уважением относились друг к другу до самой смерти Аркадия.

На опушке леса недалеко от косогора алааса[1] весь закиданный снегом до самой земляной крыши, с прилепившимся к задней стене хотоном[2], ютился небольшой балаган[3], обмазанный коровьим навозом. Из трубы балагана, слепленной из глины и жердей, опоясанный обтесанным молодняком лиственницы, курился легкий дымок. Возле входа в жилище громоздилась большая куча дров, а с другой стороны двери высился в человеческий рост натасканный из озера лед.

Тяжелая дверь была обита коровьей шкурой, а ручкой служил корень лиственницы, закрепленный без гвоздей под поперечными планками. В балагане справа от входа располагалась печка – камелёк, сооруженный из глины и обитый тонкими жердинами и тоже опоясанный лиственничным молодняком, в котором весело потрескивали стоймя вложенные дрова. На завалинке печи находилась аккуратная кучка лучин, служившая хозяевам для розжига камелька и освещения балагана. Перед камельком на веревках, свитых из волос конского хвоста и гривы, висели недлинные шесты, на которых для просушки была развешана одежда. По периметру дома располагались лежанки, застеленные шкурами жеребят и лошадей, поверх которых были настелены постельные принадлежности из когда-то цветастого, но застиранного до бледности материала, часть которого хозяева, возможно, получили в наследство. Стол был круглый, на трех изогнутых в виде лошадиных ног с копытами ножках, изготовленный без единого гвоздя, а стулья, точнее было бы сказать – табуретки, были изготовлены из ивовых стволов, согнутых по углам и закрепленных ивовым лыком, а сверху обтянутые кожей. Единственный стул с высокой спинкой находился на изголовье топчана в левом дальнем углу и предназначался только хозяину. Стол был без скатерти и заставлен деревянной посудой и лишь несколько металлических изделий – чайник на пять литров, большая медная кастрюля, два подстаканника с вставленными в них деревянными стаканами выделялись из общей массы и, наверное, служили предметом гордости хозяев. На притолоках везде на деревянных колышках, вбитых в бревна, были развешаны вещи – одежда, обувка, разная посуда, нехитрый инструмент и много чего разного, что человека сопровождают постоянно и являются непременным условием быта. В стену, напротив входной двери, была прорублена дверь, ведущая в хотон. Дверь эта была раскрыта настежь и оттуда вместе с дыханием и ворочанием скотины, поступали тепло и запахи, которые сопровождают хозяев такого жилища всю жизнь с момента рождения до самой смерти. В оконную прорезь был вставлен лед, через который дневной свет в балаган почти что не попадал, но хотя бы подсказывал наступление дня и ночи. Во вкопанный в землю центральный столб в специально подготовленную щель была вставлена лучина, в колеблющемся свете которого поблескивали, как лакированные, закопченные до черноты стены жилища. Полы были сплошь застелены шкурами лошадей и коров, и только небольшая площадь возле двери и камелька чернела натоптанной землей.

Справа в углу под заячьим одеялом лежала молодая беременная женщина и тихо постанывала, время от времени переворачиваясь с одного бока на другой. А за столом устроились две в возрасте женщины, одетые в женские платья-халадаи и тихо между собой разговаривали.

– Мавра, ты думаешь мы правильно сделали, что послали Уйбаана за шаманом?

– Ну сколько можно хоронить детей? Не держатся у неё дети. Мрут. Сколько их уже родилось и померло. Вон, все там, на опушке лежат. Это же у неё пятая беременность и ни одного ребенка. Абаасы[4] всех прибирает. У меня всего двое детей не прижились, а двое ведь живы.

– Этот шаман очень дорогой ведь. Хватит того, что Уйбаан с собой повез? Вдруг ещё запросит, как сюда приедет?

– А куда деваться, придется заплатить, пусть камлает. Должен ведь помочь, раз такой дорогой.

– Но ведь ещё зиму надо пережить. Ребенок родится, еды много надо будет. Дочь надо будет хорошо кормить.

– Мясо и рыбу заготовили, должно до весны хватить, зайцы есть в лесу, их будем ловить. И скоро коровы телиться начнут. Молоко будет. Только хлеба нету. Сама знаешь в прошлом году неурожай был. Но ничего, выживем. Голодать особо не будем.

– Погоди, а батюшка что скажет? Ты же к нему собралась ещё. Ребенка крестить же хочешь. Шаману же это не понравится. Ой, как страшно!

– Тихо! Никому не говори! Пусть помогают. Батюшка и шаман, если Танара[5] и духов попросят, плохо будет, что ли? Они же будут жизнь просить для ребенка. Шаман изгонит нечистую, а батюшка Танара о жизни попросит. Что плохого?

– Ой, аньыы[6], аньыы ведь. Нельзя же к Танара и к духам одновременно обращаться.

– А я и батюшке не скажу про шамана, – прижимая к губам указательный палец, сказала Мавра, – и ты никому ни слова.

– А с дочерью говорила об этом? Вдруг ей не понравится? Она же крещеная.

– Все мы крещеные. Но ты же помнишь, что после батюшки мы все ходили к шаману. – Голос Мавры перешел на шепот. – Ведь живы ещё. Жизнь-то хуже не стала, хотя и лучше тоже не стала. Так что, Маруся, давай сделаем как задумали. Надо спасать дитя.

– Помню, – понурила голову Маруся, – но я очень боялась крещения и особенно шамана, когда к нему после батюшки ходила. Когда он камлал – я очень боялась. Он же всё время повторял про аньыы, про грех и что нечисть нас достанет и что сожрут они нас. И сейчас боюсь. Поэтому к батюшке не хожу. Танара же рассердится, когда я туда приду. Вдруг на самом деле нечисть какая нападет? Но крест ношу.

– И я ношу. Все носят. С крестом ведь нет так опасно. А ещё вдруг приедет батюшка и проверит, а на шее креста нет? Ох, рассердится же батюшка. И Танара рассердится, – перекрестилась Мавра.

– Да. Боюсь я их, что шамана, что батюшку.

– Маруся, давай прекратим про них говорить, а то накличем беду.

– Мама, вы о чём это? – послышался тихий голос дочери. – Я только конец вашего разговора успела услышать.

– Наверное, надо дочери всё сказать. Ты правильно говоришь, Маруся.

Привстав со своего места, Мавра подошла к своей дочери, поправила одеяло и устроилась с краю топчана:

– Доченька, мы тут подумали и вот что порешали. Надо звать шамана. Надо изгнать абаасы.

– А разве он у нас есть? Я же тут родилась и выросла. Я не видела абаасы тут.

– Если дети все помирают, то, конечно, есть. Значит, он потом появился, когда ты уже выросла. Не все ведь его видят же, только дети да избранные.

– Но ты же хотела к батюшке, крестить ведь хотела ребенка.

– И это сделаем и шамана позовем, пусть нечистую силу изгонит.

– Но ведь и батюшка может это сделать.

– Батюшка не сможет. Ведь наш абаасы – якутский абаасы. Поэтому для них шаман нужен. Так люди говорят. Батюшка не сможет изгнать местную нечисть. Для них только якут нужен, а именно шаман.

– Фекла, мама-то права. Тут шаман нужен. Теперь я поняла и твердо уверена.

– Ну вот. А то всё повторяла «аньыы» да «аньыы». Я же всегда правильно говорю.

– Мама, вдруг нечисти нету?

– Ну, как нету? Я знаю, что есть. Недавно возле порога остатки ужина оставляла, а утром кытыйах[7] был пуст.

– Так это же Уйбаан встал ночью и съел. Я сама ему подсказала.

– Да? А утром почему не сказала мне?

– Забыла. Да и надобности не было.

– О-о, дьэ, а я всё грешила на нечисть. Но он всё равно есть, я знаю.

– Мавра, а разве можно так громко говорить про него? Он же, наверное, всё слышит. Надо бы тихонько, шепотом, – поглядывая в сторону хотона, проговорила Маруся.

Мавра испуганно зажала рот ладонью и расширенными глазами проследила за взглядом подруги. Дочь, тоже испугавшись, приподнялась на постели и тоже уставилась не мигая в сторону двери в хотон. Оттуда послышался тяжелый выдох, отчего все трое вздрогнули и застыли без слов. Затем послышалась утробная отрыжка старшей коровы.

– Фу ты, напугала. И что ты там такого проглотила, негодница? – вскинулась Мавра и, радостно махая рукой, проговорила: – Маруся, на себя бы посмотрела со стороны. Ха-ха-ха.

– Да ну тебя, Мавра. Сама ведь тоже испугалась. Случайно под себя не сходила? Ха-ха-ха.

– Мама, что вы, как дети? Мне больно, скоро ведь рожать, а вы хохочете.

– У нас все готово, доченька. Вот Маруся будет принимать роды на этот раз. Сегодня она у нас заночует. Да и Уйбаан скоро приедет, наверное, утром рано ведь уехал. Мы с Марусей тут еды наготовили. Шаман приедет, кушать ведь захочет. А ты покушаешь что-нибудь?

– Да. Немного чохоон[8] поела бы.

Стало темнеть. Выделявшееся днем светлым квадратом окно уже давно стемнело. Маруся прилегла отдохнуть в гостевой левый угол, а Мавра без устали суетилась между столом и камельком. Шаман ведь приедет не один, а с помощником, и Уйбаан будет уставший. Захотят хорошо поесть и угощение для духов надо приготовить. Шаман ведь с собой не привезет. При этом время от времени останавливалась и прислушивалась к наружным звукам – вдруг не услышит в суете шума подъезжающих саней? Ведь почетного гостя надлежит встречать на улице. Обидеться может. Тогда и до беды недалеко.

Когда совсем стемнело, послышались скрип полозьев саней и фырканье лошади. Мавра кинулась будить Марусю, поправила на голове платок и платье, затем толкнула тяжелую дверь. Маруся выбежала следом и стала с ней рядом. В санях укутанный в овчинную шубу, так что было видно только лицо, возлежал на сене мужчина с сурово сведенными на переносице бровями. У него в ногах сидел молодой человек в одежде из телячьей шкуры и с завязанными под подбородком ремешками от пыжиковой шапки без козырька, укутанный в заячье одеяло, прислонившись спиной к спине Уйбаана, управлявшего лошадью.

Придерживая подолы своих платьев, женщины подошли к саням и поклоном встретили своего гостя. Молодой человек бодро соскочил с саней и, осторожно распахнув овчинную шубу хозяина, подал ему руку. Тот, не глядя на своего кутуруксут[9] и взглядом осматривая женщин, подал руку и с трудом, с шумными вздохами и выдохами, вынул свое большое тело из теплой норы толстой шубы. Это был высокого роста мужчина, со смуглым до черноты лицом и спрятанными под тяжелыми нависшими веками узкими глазами, одетый в зипун из дорогого материала, на голове шапка из меха рыси и сшитые на русский манер унты из оленьих камусов. В нем каждый бы определил непростого человека.

– Ну, здравствуйте, – басистым голосом приветствовал он хозяйку и её гостью.

– Здравствуй, старец. Пожалуй в наше скромное жилище, – вежливым и совершенно не похожим на себя голосом приветствовала почтенного человека Мавра.

Когда она ухватилась за дверную ручку, помощник её оттеснил и сам распахнул двери, затем прошел вовнутрь следом за своим хозяином. Женщины зашли только после них.

Уйбаан с трудом выпрямил окоченевшие ноги, выпрямил затекшую спину и с трудом вылез из саней. Скудная одежда из телячьей шкуры плохо помогала при сильных морозах. Собираясь распрячь лошадь, стал снимать узду, в это время из балагана выглянул помощник шамана и крикнул:

– Уйбаан, не торопись! Не распрягай! Мы долго не будем.

– Как это? Ээ, чэ, ладно. Понял.

Балаган сразу стал маленьким и тесным. Фекла приподнялась на кровати, опустила ноги и испуганными глазами разглядывала вошедших. Главный гость уставился на неё немигающим взглядом, затем оглядел дом, всех присутствующих и закрыл глаза. Все в ожидании уставились на него и замерли на своих местах. Не открывая глаз, он скинул с себя утепленный зипун и снял шапку, которые подхватил помощник. После этого открыл глаза, откинул длинные сальные волосы, осмотрелся и уселся на стул со спинкой.

– Хозяйка, а где хозяин, что не заходит?

– Идет он уже, коней, наверное, распрягает. – И, выглянув во двор, крикнула: – Уйбаан, поторопись. Тебя требуют.

– В общем, так. Есть, чувствую, что есть. Абаасы у вас завелся, поэтому дети все помирают. Хозяин сказал, что четверо детей уже умерли. Это так?

– Да, да, – прижимала к себе голову дочери, зажимая другой рукой от страха себе рот Мавра, – совсем не выживают.

– Камлать буду. Приготовили угощения духам?

– Да. Уже все приготовлено. Вот они, на завалинке камелька.

– Поди принеси мои вещи, – обернулся к помощнику, – и овчину принеси.

Кутуруксут выскочил в дверь, и тут зашел Уйбаан. Остановившись в дверях, комкая в руках шапчонку, он ничего не понимающим взглядом оглядывал присутствующих. Остановив свой взгляд на жене, кивнул головой, словно спрашивая, но та помахала ладонью возле губ, мол, не спрашивай ничего, молчи.

Маруся бочком-бочком придвинулась к подруге и её дочери и уселась в изголовье топчана, куда свет от лучины почти не проникал.

Кутуруксут вернулся быстренько и стал раскладывать вытаскиваемые из мешка вещи на хозяйский топчан. Последним вытащил одеяние, сшитое из кожи жеребенка, сплошь обвешанное металлическими предметами, напоминающими изображение птиц, солнца и луны, колокольчиков круглых и плоских и других предметов, с бахромой по низу и по рукавам. Затем постелил на полу овчинную шубу и поверх положил квадратный кусок шкуры жеребенка. Всё это время шаман сидел молча, с закрытыми глазами, ухватив себя кистями рук за колени и покачиваясь взад и вперед. Помощник взял в руки бубен и обтер его тряпицей, при этом держал бубен очень осторожно, стараясь, чтобы ни один звук не прозвучал, и положил его на овчину, затем обтер тряпицей колотушку и тоже осторожно положил на шубу. После того как шаман поднялся со стула, он помог надеть одеяние, застегнул её, завязав тесемки, и осторожно отошел в сторону. Шаман сам взял с лежанки головной убор, сшитый из кожи с головы жеребенка, с сохранившимися торчащими ушными раковинами и надел, отчего на миг его голова напомнила голову лошади.

Все это время присутствующие молча смотрели на его приготовления.

– Смотрите все. Я буду глотать эти иголки, затем без вреда для себя я их вытащу.

С этими словами старец, как обращались обычно к шаманам, стал засовывать в рот иголки с просунутой в них ниткой и совершать глотательные движения. Держа в правой руке конец нити, он высунул язык и, широко открыв рот, стал показывать всем пустой рот, обрамленный редкими с кариесом зубами.

– Уаай, он же все их проглотил, – ужаснулась Мавра, пытаясь что-либо разглядеть в открытом рту старца.

Фекла, позабыв про все свои боли, из-под рук своей матери одним глазом тоже смотрела на шамана. Уйбаан, так и не усевшийся, также продолжая мять в руках шапку, пригибаясь, широко открытыми глазами пытался тоже что-нибудь углядеть. Хотя свет от лучины был совсем слабый, но всем было явственно видно, что заправленная в иголки нитка уходит глубоко в горло шамана.

Закинув голову вверх, шаман стал осторожно вытягивать нитку. Сперва появилась одна иголка, затем вторая и третья. Кутуруксут тут же подхватил их и всем стал демонстрировать, подходя к каждому. Мавра, посмотрев их вблизи, воскликнула.

– Они же посинели. Я видела, они совсем белые были. А теперь посинели.

– Да. Я тоже видела! – воскликнула Маруся. – А почему посинели?

– Они там, в утробе старца, закалились. Поэтому такой вид у них стал. Когда металл закаливают, они ведь синеют, – громким шепотом разъяснил помощник.

– Скажите, о чем просите, хозяева и ты гостья, – оглядывая всех, спросил старец.

– Я ни о чем. Ни о чем не прошу. Я пришла помогать в родах, – пролепетала Маруся, – мне ничего не надо.

– Старец, а у нас беда. Уже четверых детей похоронили. Не держится дитя у нас, помоги. Будь нам солнцем и луной. Отплатим чем сможем.

После этих слов шаман подошел к камельку и из приготовленного Маврой угощения выбрал топленое масло и оладьи. Тихонько что-то приговаривая, сперва положил оладьи в огонь, затем подлил масла. Немного поглядел, как огонь принялся за угощение, и вернулся к своему месту.

Обведя всех сверлящим душу взглядом, старец приподнял с овчины бубен и колотушку. При каждом его движении прикрепленные на одежде изделия издавали тонкий металлический звук. Подняв руки с бубном и колотушкой вверх, шаман глубоко вздохнул, затем, опуская руки, с шумом выдохнул и ударил колотушкой в бубен. У всех сидящих в балагане после первого звука бубна по телу побежали мурашки и зашевелились волосы. Каждый невольно съежился от исходящего из груди шамана глухого, похожего на песнопение, со своим непонятным окружающим ритмом звука, сопровождаемого металлическим звоном и ударами бубна, при свете единственной лучины, отражающейся на закопченных черных стенах балагана.

Старец начал камлание не спеша, приплясывая на месте с закрытыми глазами и иногда кружась вокруг себя. Время от времени ускоряя или замедляя ритм бубна и усиливая или принижая свой голос. Спустя некоторое время он уселся на свой квадратный лоскут кожи, скрестив ноги, и продолжил камлание сидя, раскачиваясь, что-то глухо напевая себе под нос и время от времени ударяя в бубен.

Иногда наступала темень, если Уйбаан не успевал зажечь другую лучину, увлекшись камланием, тогда происходящее приобретало неземные, нереальные оттенки. Тени присутствующих, отражаясь от пляшущих огней камелька, то увеличивались, то уменьшались и в сочетании со звуками камлания наводили трепет, страх и ужас одновременно. Все три женщины, прижавшись друг к другу, с расширенными от страха глазами смотрели на происходящее. Даже кутуруксут сидел, зажавшись от испуга, приподняв ноги на лежанку.

Действо продолжалось долго. К концу камлания шаман начал успокаиваться, движения стали медленней и спокойней, раскачиваться перестал и только головой вертел в разные стороны. В конце, выдохнув воздух опустил голову с закрытыми глазами на грудь и долго так сидел. Выждав некоторое время, помощник тихо подошел и из рук старца забрал бубен с колотушкой. Все сидели и молча ждали.

Первым нарушил тишину сам старец. Поднял голову и попросил воды. Уйбаан деревянным хамыйах[10] подал ему воду из кожаного бурдюка.

– Был я в нижних мирах, пообщался с духами верхнего мира. Тяжело было. Но всё будет хорошо. Нужно, чтобы роженица рожала в хотоне. И, как только родится ребенок, нужно будет его уложить на лопату для навоза и бросить в окно. Там надо будет его поймать и сразу увезти в другое место, в другую семью. И он там должен будет воспитываться до девяти лет. Иначе не выживет. Другого выхода у вас нет. У меня всё. Устал я. Поесть бы.

– Сейчас, сейчас. Быстренько. У меня всё готово, только разогреть. А ты, старец, приляг отдохни. Там, в хозяйском углу, тепло и мягко. Я быстро.

С этими словами Мавра кинулась накрывать на стол, а Уйбаан поспешно вышел во двор, напялил шапку на голову и, запрокинув голову, стал вдыхать морозный воздух. Вроде полегчало. Лошадь, увидев его, тихо заржала, напоминая, что её надо распрячь и накормить. Опомнившийся Уйбаан почти бегом направился к загону, откуда деревянными вилами с двумя зубьями подтащил лошади сено. Ведь лошадь уже давненько стояла на привязи, и её можно было уже кормить.

Помощник шамана, сняв одеяние со старца, накинул на себя, на что удивленно посмотрели женщины.

– Вы не удивляйтесь. Я поношу и вам дам поносить. Завтра утром почувствуете. Особенно бы беременной надо.

– Правильно говорит, поносите немного времени – и здоровье поправите, – проговорил шаман.

Кутуруксут, поносив некоторое время, передал одеяние Мавре, которая с опаской подставила спину и, с благоговением поносив некоторое время, хотела передать Марусе, но та категорично отказалась. Тогда одеяние Мавра накинула на спину дочери, отчего Фекла, расширив глаза и выпрямив спину, застыла без движения.

– Ну всё, хватит. Достаточно. – С этими словами помощник старца снял одеяние и аккуратно сложил со всеми другими вещами старца в мешок.

– Старец, присядь за стол, кушать приготовлено, и ты тоже, – обращаясь к шаману и его помощнику сладким голосом проговорила Мавра.

– Пусть хозяин тоже присядет. Негоже так, – приподнимаясь с лежанки проговорил шаман.

– Ой, где же этот Уйбаан? Маруся, позови его, небось лошадь кормит. Он мне зятем приходится. Мой муж-то уже давненько в другой мир переселился.

Маруся поспешно выскочила на улицу и вскоре вернулась с Уйбааном, а тот, растерявшись, даже не снимая повидавший виды облезлый сон[11], уселся за стол.

– Уйбаан, ты, когда ко мне приехал, разговорчивый же был. Что язык-то проглотил? – пробасил старец. – Угощай нас, потом домой обратно отвезешь. Не беспокойся, в твое отсутствие тут ничего не случится. Я знаю.

– Я лошадь кормил. Далеко ведь ехать.

– Ладно, ладно. Если все, что я сказал, сделаете, будет у тебя ребенок. Если один ребенок приживется, то и остальные будут жить. Того, что ты привез мне, маловато будет. Пришлось мне сильно постараться, прижился нечистый тут давненько. Привезешь к весне четвертинку говядины, чтобы тинэсэ[12] и не очень жирное мясо было. Заднюю часть.

– Понял. Привезу.

– Ну, пора нам. Поехали.

После отъезда гостей в жилище воцарилась тишина. Каждая думала о своем.

Первым опомнилась Мавра.

– Иди, Маруся, вечерять будем. Уйбаан только под утро приедет. А ты, Фекла, сможешь встать?

– Да, ийэ[13], сейчас. Боли пока улеглись, смогу встать.

– Я страху натерпелась. Каждый раз на камлании страх как боюсь. Я шаманов и так-то боюсь, а тут он совсем рядом с духами общался. А вдруг бы эти духи сюда явились?

– Не говори глупостей, Маруся. Как они сюда явятся? Шаман же тут. И кресты у каждого на шее. Просто он сам такой. Выглядит страшно. А ещё этот, Уйбаан. Дурак, что ли? За тымтык[14] не следил.

– Не говори так, мама, он хороший. За всех нас старается ведь, – присаживаясь к столу сказала Фекла. – Утром приедет совсем уставший. К тому же похолодало очень.

– Ээ, Маруся, ребенка только тебе придется взять. Больше некому.

– Это я поняла. А кормить как? Может, Фекла тоже к нам переселится?

– Как поправится после родов, так и сделает. Дьуккаах[15] вам будет.

– Тогда надо будет решать с пропитанием. Мы с моим стариком не сможем их двоих прокормить.

– Конечно. Всё решим и всё сделаем. Уйбаан постарается. Он у нас работящий.

– Ну вот. Сейчас только ругалась, а уже хвалит, – прыснула Фекла.

– Умный человек меняет свое мнение. Имей в виду.

После ужина все легли спать. Фекле долго не спалось, Ожидая мужа, она постоянно прислушивалась к звукам, но сон сморил и её.

Настало утро. Ледяное окошко побледнело. Фекла проспала подъем матери, которая уже возилась в хотоне, выцеживая последнее молоко у коров. Ведь скоро до отела молока уже не будет. Поэтому дойка много времени не занимала. А выносом навоза и подачей корма будет заниматься уже Уйбаан, который приехал на рассвете и спал на своем топчане. Маруся растапливала потухший огонь, куда дрова последний раз подкладывал тоже Уйбаан.

День прошел в хлопотах. Наступили сумерки.

– Меня мой старик, наверное, уже потерял. Уйбаан, после ужина ты бы сходил к нему. Как он там?

– Хорошо, Маруся. Сам хотел с ним переговорить уже давно. Времени никак не выкроить. Ты как, Фекла?

– Пока всё хорошо. Ийээ, поесть бы.

– Ты как себя чувствуешь, доча?

– Хорошо. Очень есть хочу. Есть что-нибудь?

– Конечно, конечно. А что это так? До этого же ни покушать, ни попить толком не хотела.

– Не знаю, мама. Сегодня я себя намного лучше чувствую.

– Да и я тоже. Вроде. Вся работа спорится быстро. Как в молодости. – С этими словами Мавра крутнулась вокруг себя.

– Что это вы? А я вся разбитая, спать хочется. Всю ночь проворочалась. Еле уснула. Всё время шаман мерещился, – сказала Маруся, подкладывая дрова в камелек.

– Никак старец что-то наделал, что такие бодрые, – проговорил Уйбаан, сидя на своей лежанке, – да и я разбитый. Вон сколько вчера наездил.

– А тут, по-моему, и гадать нечего. Вчера одеяние старца я да Фекла поносили. Сказали же, здоровья прибавит и завтра почувствуете.

– Да-а, точно. А я совсем забыла про это. Действует? – Маруся, раскрыв рот от удивления, уставилась на подругу.

– Да-а-а, еще как! Вроде бы. Как после первой брачной ночи. Ха-ха-ха. Другого же ничего не было, да и Фекла тоже сегодня хороша.

– Перестань, мама. Лучше кушать дай.

– Уйбаан, надо приготовить в хотоне что-то типа лежанки. Там будет рожать твоя супружница. И надо будет хорошо очистить лопату для навоза. Ребенок туда ляжет. И ещё побольше лучин. И ещё коров переставить в дальний угол. Пусть немного потеснятся. Не убудет. Ну а мы приготовим теплое одеяло, чтобы кутать ребенка. Э-э, да ещё пусть лошадь будет наготове. Сразу и ребенка, и Марусю отвезти надо будет.

– Понятно.

После ужина Уйбаан сходил в соседний алаас к старику Харлампию и вскоре вернулся.

Совсем стемнело. Все приготовления были закончены. Оставалось только ждать. Болтая разное, все улеглись по своим местам. Вскоре послышались сопение и храп.

– И-й-э-э, мама. Проснись. – Натужливый голос Феклы разбудил не только маму, но и всех спящих.

– Мам, слышишь?

– Да, доченька, слышу. Начались?

– Кажется, начались. Воды отошли, он перестал шевелиться, и низ живота болит и спина.

– Уйбаан, Маруся. Надо вставать, кажется, начинается. – С этими словами Мавра шустро вскочила с лежанки и кинулась разжигать камелёк.

Разом все засуетились. Казалось, что каждый знал, чем надо заниматься, будто такое происходило каждый день.

Уйбаан переставил коров и освободил место возле окошка, через которое из хотона выносился навоз. Туда же утащил подготовленную из старых саней дощатую, обтесанную из лиственницы лежанку, постелив сверху шкуру жеребенка. Приготовил заранее очищенную и обструганную лопату для навоза. Маруся стала разогревать воду, а Мавра перенесла в хотон заранее приготовленные заячье одеяло и пожертвованный для такого случая старый, застиранный кусок ткани.

Когда все было приготовлено, все расселись в ожидании предстоящего. Вскоре схватки стали чаще. Стоны Феклы сменились вскриками и практически стали беспрерывны.

– Ну всё. Надо Феклу перенести в хотон, – поднялась на ноги Мавра. – Уйбаан, возьми её с одной стороны, я с другой. Маруся, а ты разожги лучины в хотоне.

Несколько разожженных лучин, если не сказать, ярко, но достаточно хорошо освещали место будущих родов. Когда перенесли Феклу в хотон, со всеми её вскриками и стонами, ранее ничего подобного не видевшая скотина с округленными от страха глазами вскочила на ноги, а некоторые даже стали вторить Фекле своим мычанием. Казалось, что образовался хаос. Растерявшаяся Маруся, всё время ойкая и ахая, прижав к груди кусок ткани, стояла рядом и оглядывала то Феклу с мамой и мужем, то скотину. И только Мавра своими решительными действиями приводила всех в чувство.

– Маруся, тащи воду! Уйбаан, а ты одевайся и жди! Коня запряг?

– Да, у меня всё готово.

– Пусть одеяло будет в тепле. Когда ребенок родится, передадим тебе одеяло через окошко. В него и закутаешь. Наверное, будет мальчик.

– С чего так решила? – Уйбаан с удивлением посмотрел на неё.

– Тяжело идет. Это к мальчику. Маруся, ты куда пропала? Вообще-то ты же должна принимать роды.

– Иду, иду. Конечно, приму. Ты же знаешь я много родов приняла. И у вас приму.

– Мама, мама не спорьте, кажется, уже выходит.

– Уйбаан, всё, иди в балаган. Тебе тут нечего смотреть.

– Ай!.. Болит. Помру, наверное. Раньше же такого не было.

– Вот поэтому и говорю, мальчик будет. А то раньше всё девочки да девочки.

– Тужься, Фекла. Надо тужиться. Ты не первородка. Быстро должна родить, – поглаживая живот Фекле сказала Маруся. – Не бойся, все будет хорошо.

– Доченька, чуть-чуть осталось. Терпи. Тужься. Делай всё, как говорит Маруся. Постарайся.

– А-а-а-а, больно! Больно же!

– Кричи и тужься, Фекла. Уже вижу. Сейчас всё закончится. Терпи.

– Уйбаан, беги на улицу! Жди!

– У-уфф! Всё! Всё! Мальчик! Мальчик у тебя, Фекла.

– Маруся, тихо. Это же навоз. Это не ребенок. Режь пупок, быстро, – шепотом проговорила Мавра. – Надо ребенка передать до того, как плакать начнет.

Маруся, сжавшись от испуга, зажала рот ладонью и оглянулась в глубину хотона. Фекла, тяжело вздыхая, придерживала ребенка на груди и старалась разглядеть в свете лучины своего новорожденного, который даже не хныкал ещё. Маруся обвязала пупок, осторожно обтерла простыней новорожденного, взяла его за обе ноги одной рукой вверх ногами и легонько шлепнула ладонью по попе ребенка, отчего тот издал хныкающий звук, и передала бабушке. Мавра бережно взяла крохотный комочек живой жизни, который с момента рождения подвергся жестким испытаниям, и нежно прижалась щекой к маленькому тельцу, затем укутала сухим остатком ткани, откинула кожаный полог окошка и просунула туда одеяло, после чего, бережно взяв ребенка в руки, положила на лопату и так же осторожно, дабы не уронить, стала просовывать ребенка в окошко. Уйбаан подставил под лопату одеяло и, приняв ребенка, сразу укутал в одеяло в несколько слоев, и только тут раздался плач ребенка, отчего отец новорожденного, дабы нечистая не услышала, бегом бросился от окошка хотона в сторону запряженного коня.

– Маруся, поторопись. Навоз замерзнет, – сказала Мавра, помогая одеться Марусе. – Мы на днях наведаемся к вам. Вот возьми пока молока, совсем немного надоили. Сама ведь видела.

– Всё, всё бегу. За Феклой смотри. Помыть надо её и хорошенько дом протопить. Тогда всё будет хорошо.

– Знаю, Маруся. Спасибо тебе большое. Хорошая ты подруга у меня. – От расстройства всплакнув, Мавра проводила соседку во двор.

Жарко натопленное здание церковно-причтового дома было немноголюдно. Отец Евлампий приболел и, лежа на топчане на мягкой перине и подушке, ждал прихода приглашенных.

Первым явился улусный глава, инородец Николай Егорович Иванов. Был он человеком с серьезными взглядами на жизнь. Никто никогда не видел, как он шутит или смеется. Постоянно подтянутый, без излишних жировых прослоек в телесах, в аккуратной одежде и сверкающих, начищенных юфтевых сапогах олицетворял собой непреклонного чиновника, неспособного на дурные поступки. Отец Евлампий мог поклясться, что глава ни разу в своей жизни не пропустил воскресную службу в церкви, поэтому полагался на него как на твердь государственную, способную защитить не только светскую жизнь, но и веру.

– Благословите, батюшка.

– Благословляю, раб божий Николай. Но, видит Бог, подняться не могу. Приболел малость. Спину прихватило, встать не могу, и совсем сил нет.

– Д-а-а, не ко времени заболели, отец Евлампий. Доктора в улусе совсем нет. Ссыльный занимался лечением, да срок вышел у него, и уехал он. Ну, это вы и без меня знаете. Другого не прислали. Да и пришлют ли?

– Но тем не менее, уважаемый глава, мне не с руки бросить дела приходские. Есть у нас проблемы. Чай, слыхали? Весь народ уже говорит.

– Народ у нас говорливый. Если ко всему, что они говорят, прислушиваться, то ушей не хватит.

– Ну, это, как я понимаю, не относится ко всяким сплетням. Всё-таки это крепости духа нашей вопрос. И во многом касается вопроса существования церкви в нашем маленьком улусе.

– Что, так сложно? Что-то я не припомню, чтобы всякие сплетни касались вас и церкви, отец Евлампий. До меня ничего такого не доходило. Ну а уж церковь-то мы отстоим. Веру отстоим. Не сомневайтесь, отец Евлампий.

– Ну вот. Не ошибся я, значит, обращаясь к вам, уважаемый глава. Неможно оставлять церковь без защиты.

– А что случилось-то? Просветите, батюшка.

– Нечисть завелась у нас.

– Какая такая нечисть? – отвисла челюсть у главы.

– Нечисть в самом натуральном смысле. В нашей богадельне. Не дает людям покоя. Я сам видел, как летают посуда, еда и стулья. Ни днем ни ночью покоя нет. Провели богослужение ради изгнания нечисти. Не помогло. Уповаю только на вашу помощь. Знающие люди сказали, что богадельня стоит на костях. На чьей-то могиле. Местный люд знавал похороненного. Но он был неверующий. Нехристь. Язычник. Местная нечисть. И его моими молитвами и богослужением не изгнать. Вы местный, много знаете. Помогите.

Все эти изречения отца Евлампия глава улуса слушал, стоя с расширенными то ли от неверья, то ли от страха глазами и со всё ещё отвисшей челюстью. После слов батюшки глава, выставив перед собой руки, как бы защищаясь от чего-то невидимого, сделал несколько шагов назад.

– Нет, батюшка, нет. Это вне моей компетенции. Неможно так. Неможно. У меня перо и печать только.

– Э-э-х, ну и ещё блестящие сапоги, – заунывным голосом, отворачиваясь от главы, вторил ему батюшка.

– Что? Я не понял. При чем тут сапоги?

– А я-то, грешным делом, полагался на вашу помощь. Местный же вы как-никак. Да ещё наделенный властью.

– Шаман нужен. Шаман поможет. Если это местный абаасы, он обязательно поможет.

– Местный, якутский или пришлый, но она все равно нечисть. Не будет же шаман в богадельне камлать.

– Тогда надо богадельню переставить от могилы.

– Ну вот, дельное слово сказали, уважаемый глава. Дайте людей. Не сможем мы сами это сделать. Христа ради, помоги вере и церкви.

– Я подумаю. Обязательно подумаю. Я пойду, батюшка. Доброго вам дня, отец Евлампий.

– Храни тебя бог, раб божий Николай Егорович. Буду ждать.

Выйдя, почти выскочив, в прихожую, глава увидел сидящих на стульях женщин с маленьким пеленатым ребенком и мужчину, которого знал по имени Уйбаан. Вытирая пот со лба и ещё не отошедши от разговора и лишь бы поддержать разговор, спросил:

– А вы что тут? Отец Евлампий болеет. Никого не принимает.

– А мы ребенка крестить, тойон кулуба[16]. – Уйбаан, вскочив на ноги, с поклоном ответствовал на вопрос.

– Это хорошо. Нужное дело. Я пойду, – крестясь на икону, спиной вперед двинулся к входной двери.

Все три женщины и Уйбаан с поклоном проводили его.

– Что это было? – Мавра с удивлением оглядела своих. – Тойон кулуба в диком страхе выскочил от батюшки. А мы туда собираемся.

– Молчи, Мавра, беду накличешь. Наше дело маленькое – ребенка крестить, а у господ свои проблемы. И мы не лезем туда. Единственно что, отец Евлампий болен. А когда мы ещё сюда приедем-то, из наших аласов.

– Мама, нам же пока не отказали. Подождем немного, – поправляя пеленку, вставила слово Фекла.

В это время входная дверь распахнулась, и, к дикому удивлению присутствующих в дом вошел старец. Не глядя по сторонам, шаман широко, размашисто перекрестился на икону и двинулся к двери, ведущей в комнату отца Евлампия. И только, ухватившись за дверную ручку, суровым взглядом прошелся по сидящим, отчего все немедленно привстали, со страхом глядя на старца.

– А вы чего тут? – пробасил он.

– А мы, мы просто… – Мавра, растерявшись, не нашла ничего сказать.

– Крестить дитя? Ну, ну. А потом ко мне придете?

– Нет, нет. Не крестить. В церковную книгу записать ребенка, – единственное что пришло на ум Мавре.

Всё это время Маруся с Феклой съежившись, глядя в пол, молча тряслись от страха. Уйбаан, как напроказничавший ребенок, поглаживая ворох волос, ссутулившись, не смел поднять глаза. Ведь он еще не расплатился за камлание старца.

Шаман, некоторое время постояв, поправил одежду, тихо постучал, и когда оттуда прозвучал голос батюшки, нырнул в дверь.

Оглушенные и ошарашенные увиденным все четверо молча уселись, немного посидели и вдруг разом шепотом загомонили. Один Уйбаан сидел отстраненно, уставившись на икону.

– Мавра, что это? Что старец тут делает? Я боюсь. Старец на нас рассердился, а теперь еще и батюшка. Что делать-то? Убежим отсюда?

– Мама, я боюсь. За ребенка боюсь. И что он вообще тут делает?

– Ничего не пойму. Старец ещё и крестился и в церковь ходит. Крещеный он, значит. Как так? А что же мы тогда у него делали после крещения? Голова кругом. Уйбаан, а ты чего молчишь? Скажи же что-нибудь.

– А что говорить? Всё сами видели. Наверное, одно другому не мешает.

– Так получается, что они вместе: батюшка и старец? – Маруся зажимая рот ладонью. – А мы-то думали, что они друг друга не могут терпеть и враждуют.

– Ийээ, пойдем отсюда. Батюшка всё равно болеет. Успокоимся и потом приедем ещё.

– Погоди, доченька. Дай подумаю. Не торопитесь.

– Что тут думать? Бежать надо, – воскликнула Маруся, вскакивая на ноги.

– Слушай, Маруся. Помнишь тогда я тебе говорила, что, если шаман духов попросит и батюшка Бога попросит, ребенку же хорошо будет?

– Да, помню.

– Так вот. Если они вместе и оба делают своё дело, доброе дело, то почему должно быть от этого плохо? Всё должно быть хорошо. Нам незачем бежать. Старец-то своё дело уже сделал. Надо дождаться батюшку. Пусть он Танара[17] попросит, имя даст мальчику. Что думаешь, Уйбаан? Ты же глава семьи, скажи своё слово.

– Я думаю, что Мавра правильно говорит. Надо подождать. Всё равно уже всех нас старец видел. Думаю, он батюшке ничего не скажет, а кресты мы носим и икона дома есть. А то что мы редко в церковь ходим, то мы же далеко живем. А сейчас мы же пришли в церковь. Значит, батюшка должен нас понять. А со старцем я расплачусь немного позже. Сам он говорил, что весной мясо нужно. Время ещё не пришло.

– Вот-вот. Правильно Уйбаан говорит. Так что сидим и ждем. Маруся, перестань хныкать, а ты, Фекла, покорми ребенка. Сидим и ждем. Всё.

Много ли, мало ли времени прошло, но вскоре за дверью послышались голоса шамана и отца Евлампия. Дверь распахнулась, и в прихожую вышли оба.

– Ну, старец, кудесник ты. Думал, совсем не смогу встать на ноги. А тут как соринку из глаз.

– С божьей помощью, отец Евлампий. Только с божьей помощью.

– Это хорошо, старец, что всё понимаешь. Не камлаешь?

– Нет, ни в коем случае, – ответил тот, оглядывая сидящих, отчего все опустили головы.

– Ну и ладно. А то смотри, епитимью наложу. Воскресную службу почаще надо посещать. Каяться надо. Все мы греховны.

– Доброго здравия вам, отец Евлампий. Пойду я, тороплюсь. А вы травы пейте, что оставил. Без этого болезнь вернуться может.

– И тебе доброго здравия, старец.

Проводив шамана довольным взглядом, отец Евлампий обернулся к сидящим.

– А вы что тут, рабы божии? Ко мне или как?

– К вам батюшка, к вам. Благослови нас батюшка.

– Благословляю, – осеняя крестом всех сидящих и протянув руку Мавре для поцелуя, сказал отец Евлампий.

– Батюшка, издалека мы приехали. Два дня в пути были. Не откажи, сделай милость, крестить нам надо ребенка. Совсем дети не держатся, все поумирали. Нечистая их забирает. Крест наденет ребенок – защита будет.

– Всевышний обязательно поможет. А вы крещеные?

– Да, да. Мы все крещеные. Вот смотрите у всех у нас кресты, постоянно носим, и икона дома есть, молимся как можем, – выпростав из-под одежды нательный крест и оборачиваясь к своим, запричитала Мавра. – Покажите все свои кресты.

Все суетливо стали расстегивать одежду и показывать нательные кресты.

– Ну, ну, это излишне. Знаю, вижу. Хотя болею, точнее, болел, но с помощью старца, как видите, поднялся на ноги, а таинство проведу. Будет сегодня у вашего сына имя. А имя какое дадим? По церковному календарю?

– Как скажете, отец Евлампий. Но нам бы хотелось, чтобы имя защищало ребенка. Четверых детей мы похоронили, – всплакнув, Мавра обернулась к дочери.

– Ну хорошо. Есть для вашего ребенка имя. Редкое имя. Оберегать будет вашего ребенка всю его жизнь. Но немного несозвучное. Если согласитесь, конечно.

– А какое, батюшка?

– Имя-оберег. В старину пользовались этим именем. В особых случаях. Смертин – это имя.

– У-ай! Это же смерть.

– Нет, неправильно понимаешь. Уж поверь мне, раба божья. Это имя-оберег. С древних времен это имя пользовали для защиты дитя от нечисти.

Мавра обернулась к своим с вопросительным взглядом. Маруся сидела, уткнувшись, не поднимая головы. Фекла, соглашаясь, кивала головой, а Уйбаан, пожимая плечами, согласно кивнул.

– Согласные мы.

– Ну и хорошо. С Богом. Идите в церковь. Я туда подойду.

Вот так закончилась история со спасением ребенка. Смертин Иванович после прожил долгую и счастливую жизнь, а Фекла с Уйбааном впоследствии нарожали много детей. Все они после революции получили образование и продолжили свой род.

Ожидаемый холодок пробежал по спине, как всегда, неожиданно, отчего Сергей, сидя в седле, резко выпрямился и оглянулся по сторонам.

Лесная поляна, на которой располагалось старинное стойбище, была покрыта свежевыпавшим снегом. Белоснежное покрывало нигде не было примято – ни единого следа, ни единой ямочки. И только один старый ворон, уместившийся на покосившейся сэргэ – коновязи, вертя головой и что-то мурлыча или ворча на своем вороньем языке, нарушал идиллическую картину тихого, спокойного осеннего дня, наступившего после обильного ночного снегопада. Каждый охотник почитает эту птицу. Не зря говорится, что, если родится мальчик, ворон радуется. Охотники всегда от добытого зверя оставляют угощение воронам и считают его хозяином местности. Он, как и любой местный житель, в теплые края не улетает, так же переживает холода, голодает и даже свадьбы играет и яйца откладывает в самые морозы.

Сергей дернул повод, отчего конь послушно остановился и так же, как и хозяин, вытянул голову и застыл, прислушиваясь к окружающему. Только уши время от времени поворачивались то в одну, то в другую сторону. Вытягиваясь в седле и дыша приоткрытым ртом, Сергей снял шапку и старался уловить хоть какой-нибудь звук. Низкое небо в облаках поглощало всё. Такая тишина бывает только поздней осенью после отлета птиц. И порой кажется, что всё вокруг вымерло, остановилось, спряталось. Но сколько ни слушай, вряд ли кто-то себя выдаст лишним шумом.

Уже сколько лет он ездил по этой тропе, но каждый раз он чувствовал чье-то присутствие, но никогда никого не видел и ничего не слышал. Он знал со слов стариков, которым тоже кто-то в свое время рассказал, что на этом стойбище жила девушка по имени Прасковья, которая погибла в молодом возрасте. А как погибла, никто и не знает. Ходили разные слухи. Рассказывали, что погибла она от чьих-то рук. Возможно, даже от рук близких людей. Но никто не знал, да и не мог знать из ныне живущих, как она выглядела при жизни. Сергей полагал, что часто приходящая к нему во сне в охотничьих избушках девушка, – это и есть Прасковья. В его снах она всегда была одета в старинную якутскую одежду, длинные волосы были заплетены в косу. Что зимой, что летом одежда не менялась. Всегда была молчалива и ни о чем не говорила с ним. Но иногда даже улыбалась.

Стараясь смотреть только искоса на старый, завалившийся балаган-избушку, в котором, по рассказам, проживала до своей смерти эта девушка, Сергей оглядел поляну и, немного выждав, пятками поддал коня.

Охотничьи угодья Сергея располагались по обоим берегам небольшой таежной речки протяженностью более ста километров. Ранее в этих местах охотился его отец, затем старший брат, а теперь тут обосновался он, организовав небольшую эвенкийскую общину, хотя ни одного оленя ни у него, ни у других участников общины не имелось. Но ведь и охота на пушного зверя, да и вообще охота сама по себе тоже была традиционным занятием эвенков. Этим и прикрывались. В прошлые годы многочисленные стада оленей были главным объектом приложения усилий жителей родного села. А сейчас, как и везде, в общем-то, народ стал искать более легкие пути и стал отказываться от исконных занятий, потому и оленей совсем не стало. Только старики и держат эту живность, приговаривая, что эвенк без оленя не эвенк. К тому же незаметно успело вырасти поколение лентяев, совершенно не желающих работать и выживающих только за счет пенсий родителей. Такие размышления часто навещали Сергея. Делился он этими размышлениями только с женой. Сам он мечтал завести оленей, но где деньги взять? Помощь государства только на словах и там, где не надо на деньги тратиться. Угодья дали, и на том спасибо. Хотя что эти угодья? Тайга и раньше была, и каждый эвенк ни у кого не спрашивал, как и где в тайге жить. Кочевали везде и без документов, а сейчас туда не суйся, сюда не ходи. Раздор только вносят эти документы. А зверя с каждым годом все меньше и меньше. Пушнину совсем мало стали покупать, и то за бесценок. Всё время кивают на аукционные цены. Вон же, у людей молоко покупают и к стоимости ещё и деньги доплачивают. А тут совсем тупик. Выживать только приходится, а добудешь лишнего сохатого – грозятся в тюрьму посадить. С рыбой то же самое. Приезжают из крупных городов с уже выкупленными квотами и лицензиями и рыбачат сколько им заблагорассудится, а местным за лишний хвост тоже тюрьмой грозятся. Вон в прошлом году осудили одного местного рыбака к очень крупному штрафу за добытых осетров. К тому же ещё не дозревших до икряности. А в этом году этот мужик руки на себя наложил. Говорят, от безысходности.

Такие рассуждения часто навещали Сергея, да и не его одного. В избушке или в кухне дома порассуждают, повозмущаются – и дальше хлопотать по хозяйству. Кормиться ведь надо. Круглый год без перерыва – ни отпуска, ни отгула, ни зарплаты. Крутишься, крутишься, в итоге еле концы свел, оплатил учебу сыну – и радуешься. На другое денег нет. Ну да ладно, есть хорошая поговорка у русских – живы будем не помрем.

Сергей был семейным. Женился уже давно, почти сразу после окончания техникума. С женой имели двух детей – мальчика и девочку. Сам он был ростом небольшой, плотного телосложения и имел шебутной характер. Долго на одном месте усидеть не мог. Построил дом, куда собирался переехать следующим летом. Долго строил. Денег не хватало. Благо пиломатериал почти бесплатный, если не учитывать расходы на услуги трактора. Охотничье имущество, а его требовалось много, бензин, патроны, не говоря уже о пропитании – все приобретались за счет промысла.

В эту поездку для подготовки зимней охоты с ним поехал брат Гена. Он раньше частенько приезжал из города, а теперь совсем редко. Говорит, что работа держит. Сегодня утром они пошли разными путями. Сам Сергей вдоль речки, а Геннадий – пешком поверху, ближе к водоразделу. Сохатый пока ещё в чаще держится, да и олени там же, ягель ведь тоже в лесу. Рассчитывали встретиться на пятой избе, это получается, для Гены через два дня пешего, неторопливого хода, а Сергей рассчитывал добраться туда сегодня вечером.

Сергей не строил избу рядом со старым стойбищем. Побаивался всё-таки Прасковьи. Хотя она ему никогда ничего плохого и не сделала и снилась ему всегда перед хорошей охотой. Но, чего греха таить, бывало, что она снилась, когда по жене сильно соскучится. Бывало и так. А когда долго не появлялась, он даже начинал беспокоиться. Вот так вот.

Впервые приехавшим в эти края охотникам она обязательно во сне появляется. Все они наутро рассказывали и описывали одну и ту же девушку. Она снилась им в старинном якутском халадае[18], волосы у ней были черные, сплетенные в длинную косу. Ко многим она относилась ровно, можно сказать, даже добродушно. Поохотившись какое-то время, даже удачно поохотившись, люди уезжали. И дорога обратная у них удачно складывалась. Но был два года назад случай. Приехал к Сергею в гости односельчанин. Также помочь перед зимней охотой и самому поохотиться немного. Всё было хорошо вначале, доехали до последней, восьмой, избы без лишних проблем, потратив на дорогу два дня. А вечером перед сном немного выпили, а после его рассказов про Прасковью гость усердно стал кормить духов. Подливал в печку водку, оладьи клал, сало. Немного захмелели, но вечером спокойно улеглись спать. Сергей уснул раньше всех. И вообще у него выработалась привычка засыпать сразу. Многим с ним в этом плане даже скучно бывает. Ведь с таким человеком и не поговоришь перед сном.

Посреди ночи в полной темноте Сергей проснулся от истошных испуганных криков. Проснулся, вскочил и включил фонарик, а крики все продолжались. Но они доносились уже снаружи. Выскочив босиком во двор, Сергей увидел своего гостя в футболке и кальсонах, барахтающегося в снегу. С большим трудом немного успокоив гостя, Сергей завел его в избу, куда тот никак не хотел заходить. Пришлось включить все имеющиеся световые приборы и зажечь свечку, чтобы он согласился пройти вовнутрь. На все его вопросы тот молчал и только трясся, что-то пытался сказать, но лишь мычал и клацал зубами. Пришлось им всю оставшуюся часть ночи провести при свете и на ногах. Наутро, чуть рассвело, гость засобирался домой, сказав, что больше ночевать в этой избе он не будет. Про происшедшее он Сергею рассказал только потом, спустя время, уже в деревне. Из его слов следовало, что ночью его с нар стащила какая-то девушка в старинной одежде и за ногу выволокла на улицу. Больше никаких подробностей он не рассказывал. После этого случая из односельчан мало кто отваживался хотя бы приблизиться к угодьям Сергея. Но это его устраивало. Хотя иногда ему казалось, что гость всё выдумал. Ведь не могла же она, Прасковья, воочию явиться и сотворить такое. Это ни в какое понимание не влезало, Сергей какое-никакое образование все-таки имел. В свое время закончил техникум, имел специальность охотоведа. И не темный же совсем он человек, а водка могла что угодно сотворить с человеком. Но в то же время какой резон этому односельчанину врать? Да и описание Прасковьи вроде совпадает. Ну, в общем, как говорится, поживем – увидим, решил он для себя. Но иногда мыслями возвращался к этому случаю. А потом в селе узнал, что предки этого мужика проживали на этой же речке, но на другом стойбище. Сопоставив этот случай со всеми рассказанными ему слухами, Сергей решил, что больше не будет приглашать ни этого односельчанина, ни его родственников в свои угодья. А Прасковья в его снах потом долго не появлялась. Он даже думал, что насовсем она пропала, но позже снова стала сниться.

Стойбище осталось позади, и раздумья переключились на другие хлопоты. Гена сегодня должен переночевать в лесу возле костра в верховьях ручья, а завтра к вечеру выйти к избушке. Мясо дома закончилось, за лето всё было съедено и раздарено родственникам и знакомым, поэтому до отъезда домой, а это должно было состояться через две недели, нужно было добыть какую-нибудь животину. Надежды были на Гену и на Чару – очень беспокойную но азартную сучку, совсем недавно привезенную из города.

Гена умелый охотник. Для него ночевка в лесу – привычное дело. Сейчас хоть и выпал снег, но пока тепло держится. Поэтому этот момент Сергея вовсе не беспокоил. Думы роились вокруг заготовки приманки на соболя, также нужно было пробить еще пару путиков[19], так как в этом году капканов будет больше на целую сотню. Спасибо, друг расщедрился и отдал за бесценок свои капканы, когда переезжал жить в город. «Буран» стоит в избушке. Весной все проверил и, чтобы осенью не возиться с ремонтом, всё необходимое обслуживание произвел еще весной. Но если в избу наведался местный хозяин, медведь, то ничего хорошего ждать не приходится. Хотя местный медведь его хозяйство давно стороной обходит. Лишь бы посторонний не забрел.

Время приближалось к полудню, а небо оставалось таким же серым. А это значило, что погода такой же останется вплоть до ночи.

В это время Геннадий бодро вышагивал и продвигался вверх по ручью. Прошлым вечером в избушке с братом обговорили сегодняшний день. Даже если он что-то добудет и завтра припозднится, то Сергей его будет дожидаться в пятой избе. Цифровое обозначение всех восьми изб на угодьях придумал сам Сергей, хотя каждая изба была поставлена в местности со своим названием. Ранее избы так и называли – по названию местности, но Сергей позже стал их нумеровать и говорил, что ему так удобнее. Гена в последние годы стал редко приезжать в родное село. Подвернувшаяся работа была теперь постоянной, обеспечивалась вся социалка, но зато требовали соблюдения всех правил и обязанностей. Хорошая работа ныне дороже золота, поговаривали некоторые. Так что на любимое занятие теперь времени всегда было в обрез. Поэтому каждый день, проведенный в лесу, приносил ему свое незабываемое удовольствие, а каждый день отпуска был строго учтен.

Места эти ему были знакомы ещё с детских времен, когда он начинал охотиться со своим отцом и самым старшим братом, а потом с братом Сергеем. Каждый ручей, каждое озеро навевали воспоминания об удачной или неудачной охоте. Места обитания зверей ему были известны. Да и собачка уже побывала в этих местах. Брат говорит, что она азартная и не дурочка вроде. Конечно, надежды были связаны только с ней.

Свежевыпавший снег настраивал на активный поиск добычи. Прошедшие почти полдня ничего нового не привнесли. Следов совсем не было. Ну да, зверь в такое время прячется, не разгуливает где попало. Непогода и на них влияет. Сейчас можно найти добычу, если только нарваться на них и увидеть воочию. Но ведь даже ветерка нету, чтобы, может быть, Чара их учуяла. А так, рядом пройдешь и не заметишь.

Время перевалило уже за полдень. Сидячая, кабинетная работа начала себя проявлять. Вначале казавшийся совсем неглубоким снег уже стал довольно тяжелой помехой. Переставлять ноги становилось труднее. А раньше бывало, что без особой устали за день отмахивали не один десяток километров.

Иногда поскальзываясь, цепляясь за кусты, Гена стал подниматься на последний гребень кряжа. Ручей уже остался позади. Теперь оставалось пройти несколько километров по водораздельному хребту и выйти на исток другого ручья, там заночевать и завтра по ней спуститься до избушки.

Ступив последние шаги по гребню, Гена вдруг ощутил резкий гнилостный запах, которого ниже по склону не было. Застыв на месте, понимая, что только от одного зверя может исходить такой запах, Гена стал осторожно, без лишних движений снимать с плеча карабин, при этом очень медленно пригибаясь к земле. Растущие перед ним кусты мешали обзору, сквозь них что-либо углядеть было невозможно. Но он услышал. Тяжелое дыхание зверя и хруст снега под ногами были слышны совсем рядом. Снимая карабин с плеча, Геннадий одновременно стал снимать оружие с предохранителя. Благо карабин СКС снимался с предохранителя совсем бесшумно. Медленно, стараясь, чтобы даже снег под ногами не хрустнул, Гена, приложив карабин к плечу и направив ствол в сторону предполагаемого местонахождения медведя, стал поднимать над кустами. Всё дальнейшее, как потом себе старался объяснить Валера, произошло совершенно не по-задуманному. Пытаясь углядеть медведя за кустами, Гена сосредоточенно сквозь прицел и мушку смотрел именно в ту сторону, где предполагал его местонахождение и не осматривался по сторонам. И тут он краем глаза уловил движение. Резко обернувшись, увидел, что с левой стороны, буквально в трех метрах от него, уставившись на него в упор, как ему потом казалось, то ли испуганными, то ли удивленными глазами, стоял на задних лапах огромный медведь. От неожиданности Гена вскрикнул и, резко поворачиваясь к медведю, поскользнулся. И медведь тоже вскрикнул – фальцетом (так бывает, оказывается), и заваливаясь назад, перескочил кусты и рванул в противоположную сторону. Геннадий, при падении уже не целясь, дернул спусковой крючок, выстрел прозвучал, но куда попала пуля, неизвестно. Сам же Валера покатился по склону вниз.

Всё произошло настолько неожиданно и быстро, что даже вспоминалось потом с трудом. Скатившись немного по склону, Гена вскочил на ноги и, не переставая держать карабин наизготовку, тяжело дыша, расширенными от страха глазами стал оглядывать гребень. Затем вспомнив про Чару, стал её подзывать криком. Но она была уже рядом и пустилась по следу медведя. И только услышав вдалеке еле слышный голос собаки, Гена поднялся наверх. Оглядывая следы зверя, он удивился огромным отпечаткам лап, но не увидел всего того, что обычно охотники рассказывают про медведя – содержимого опорожненных от неожиданности и испуга кишечника. Как потом ему объяснили, это было из-за того, что медведь, готовясь к спячке, уже опорожнил кишечник и поставил пробку. Кто добывал медведя из берлоги, знают, что в прямой кишке медведя есть так называемая пробка – в длину около десяти сантиметров сплетенный из разных трав, но непереваренный продолговатый комок. Полагают, что эта пробка имеет какие-то лечебные свойства. Гена не добывал медведя из берлоги и на себе не испытывал свойства этой затычки.

Посидев и передохнув, Гена решил двинуться дальше, но Чары всё не было и её не было слышно совсем. Ещё немного подождав, охотник все-таки двинулся, так как скоро уже должно было начать темнеть. Оставшаяся часть пути до ручья была пройдена без всяких приключений, но и без добычи. Чара вскоре догнала и, как показалось Гене, презрительно глянув на него, мол, слабак, ещё и ружье таскает, проследовала вперед.

Сергей к вечеру не спеша добрался до избушки. Место, выбранное отцом для избы, ему очень нравилось. Не пологий склон, но, не низменность, весной не затапливалась и со склонов водой не заливало. До речки было совсем недалеко, поэтому с водой проблем не было никогда, да и виды на долину речки открывались неплохие.

Сергей, спешившись и держа карабин в руках, оглядел избу, прошелся вокруг и только потом, приоткрыв дверь, заглянул вовнутрь. Так он стал поступать всегда после одного случая, когда зимой, приехав в третью избушку, нашел под нарами тушу мертвого медведя. Шатун, не дождавшись прихода человека, помер. Оказывается, оголодавший медведь порой забирается в избу охотника и поджидает его прихода. Рассказывали случаи, когда медведь набрасывался на человека, подождав его прихода.

Последний раз он тут был в мае месяце, в период гусиной охоты. С того времени тут никого не было. Зайдя внутрь, Сергей сел на нары и осмотрелся. Надо будет натянуть новую полиэтиленовую пленку на окошко и подлатать крышу. За лето натекло сквозь потолок. Рубероид он с прошлого раза оставлял. Гвозди худо-бедно соберет. Это была не основная изба, она была нужна в основном для ночевки, поэтому весь инструментарий находился в восьмой избушке. Но используя какие-нибудь приспособы он сможет провести небольшой ремонт. Да и топор ведь есть у него с собой.

Сергей до сумерек провозился с хозяйством. Стреножил коня, набил рубероид на крышу, залатал окошко, заготовил дрова. До речки дойти поленился, поэтому набил чайник снегом и поставил на печку. Вскоре печка раскалилась, и набравшаяся под печкой вода стала парить. Приоткрыв дверь, Сергей улегся на оленью шкуру и вспомнил прошлый год.

Прошлая зима выдалась удачная. Соболь в капкан шел охотно. Наохотил достаточное количество, но цены из-за пандемии коронавируса упали совсем. Аукционы не работали, а скупщики цены уронили так, что многие даже отказались от соболевания. Вот поэтому и достались ему капканы от односельчанина, переехавшего в город. До наступления зимы Сергей ещё успел купить в городе у знакомого карабин «Тигр». Необходимость покупки такого карабина настала, так как служивший верой и правдой отцу и старшему брату карабин СКС уже совсем состарился и даже пули стал ложить боком.

Для проверки «Тигра» брал с собой своего хорошего друга. Стрелок был потомственный. Если он вытаскивал карабин, то другие, посмеиваясь, откладывали свое оружие назад. Отец друга из гусиного строя карабином на спор выстреливал указанного гуся. Знатный был стрелок и охотник. Правда, слишком рано помер. Замерз в тайге.

Длинноствольный «Тигр» ныне в дефиците. В магазинах в продаже уже нет. А этот карабин оказался достойным. Друг за двести метров в мишень три пули один в один положил.

Морозы прошлой зимой наступили рано. Увлекшись соболями, Сергей решил добыть мясо перед Новым годом, перед возвращением домой. Как раз середина промыслового сезона и все охотники в это время возвращаются домой. Сбывают пушнину, мясо, а кто-то пьет водку. Мяса было много. Почти в каждом ручье держался сохатый, да и олень был. Прошлогодние пожары его угодья миновали, поэтому ягель сохранился.

Добыв четвертого сохатого, Сергей вечером стал собираться домой. Часть мяса он возьмет с собой, а часть оставит на потом. Сборы много времени не заняли. Упаковав соболей и уложив мясо на нарты, загнал «Буран» в избу и, поужинав, лег спать. Как всегда, сон пришел быстро.

Во сне ему привиделось, что в избу заходит Прасковья и стоит смотрит на него и молчит. Затем, подойдя поближе к нарам, где лежал он, нависла над ним и молча стала покачивать указательным пальцем правой руки, как бы предупреждая о чем-то.

Стараясь проснуться и понимая, что это сон, Сергей пытался пошевелиться или же крикнуть, но, пока она так же молча не вышла из избушки, у него ничего не получилось.

Проснулся Сергей весь в поту, хотя печка уже потухла и в избе уже было прохладно. Резко присев на нарах, Сергей старался осмыслить произошедшее. Давно Прасковья не снилась. Но Сергея не испугал сон, он просто пытался понять, что она хотела ему сообщить. Раньше ведь ничего такого не бывало. В его снах она была больше приветлива, нежели строга. А тут ничего непонятно. Подбросив в печку дров, он дождался, пока они разгорятся, и положил туда хлеб с мерзлым сохатиным салом, пробормотав какие-то слова благодарности Прасковье и вообще духам. Сон долго не шел. Уснул только под утро, поэтому проспал до самого рассвета.

Наскоро позавтракав и немного прибравшись в избушке, Сергей выехал домой. Предстояло проехать почти сотню километров и при хорошем раскладе он мог преодолеть это расстояние за один день. Если всё сложится удачно, то сегодня он будет ночевать дома на белой простыне.

Ехал Сергей не спеша, не нагружая старенький «Буран». Раздумья всё время возвращались ко сну. Перед дальней дорогой такой сон вряд ли сулил что-то хорошее. Но как-то объяснить предупреждение Прасковьи он не мог. Иногда ему казалось глупостью верить в какие-то сны, духов или ещё во что-то в этот век технического совершенства. Но уж слишком жизнь таежника зависит от всяких мелочей. Прожив таким образом большую часть своей жизни, не сможешь ведь отказаться одномоментно от проверенных, древних обычаев и традиций. Да и боязно ведь. Как потом жить тут и охотиться? Другие угодья ему никто не даст. Отказаться полностью от охоты и промысла никак не получится. Это ведь надо будет переезжать тогда в райцентр или в город. А там чувствовать себя никчемным и все время заглядывать в рот другим людям он не мог. А тут он хозяин. Вон сколько у него земли. Да ещё свобода. Ни на что он всё это никогда не сможет променять.

Ровное тарахтенье двигателя успокаивало. Накатанный след был ровный, ни каткам, ни двигателю дополнительных трудностей не создавал. След мог быть заметенным ближе к селу, туда он не ездил давненько. Но там расстояние до автомобильной дороги всего около десяти километров. И, может быть, кто из охотников наведывался на речку? Хотя вряд ли. Чужая территория, да и рассказы про Прасковью всех отпугивают.

Ближе к полудню, выехав за очередную излучину речки на противоположной стороне мари, увидел двух кормящихся лосей. Сохатые спокойно, никем, видать, не пуганные, спокойно паслись в кустарниках. Это были мамка с теленком. Расстояние было близкое. Можно было стрелять смело, не боясь промахнуться. Что и сделал Сергей. Он даже не стал глушить «Буран» и, приподнявшись на подножках снегохода, прицелился и начал стрелять. Сразу после первых выстрелов сохатые разбежались, потом соединились и пропали за кустами. Выматерившись из-за промаха, Сергей быстро отсоединил нарту и по открытой мари рванул следом. Подъехав к месту, где стояли сохатые, стал искать следы и кровь. Но, сколько бы он ни искал, их не было! Ни крови, ни следов! Как так? Он же видел их! Но, сколько он ни ездил, расширяя круг поиска, никаких следов присутствия лосей не было. А борозды на снегу от пуль имелись. Кружась вокруг этого места, Сергей все больше и больше удивлялся. Затем вдруг вспомнил свой сон. Резко сбросив газ снегохода, Сергей остановился и уселся на сиденье. Пот прошиб всё его тело, и он, с широко открытыми глазами уставившись в никуда, наконец-то понял, что за предупреждение было во сне от Прасковьи. И это тоже было предупреждение. Он не должен был стрелять. Достаточное количество зверя он уже добыл. Должен был остановиться, а он от жадности вновь начал стрелять.

Внезапно пришедшее понимание настолько ошарашило Сергея, что он просидел так некоторое время. Затем, вдруг опомнившись, лихорадочно вскочил и погнал снегоход обратно. Всё время оглядываясь и боясь вновь увидеть сохатых или ещё кого, быстро прицепил нарты и, уже не заботясь о снегоходе, подскакивая на ухабах и иногда вываливаясь из накатанного буранного следа, погнал дальше.

Проехав некоторое расстояние, немного успокоился и замедлил скорость. Но тем не менее оглядываться стал чаще. Оказывается, всё это произошло недалеко от старого стойбища.

Спустя около часа езды за очередным поворотом речки охотник вновь наткнулся на кормящегося сохатого совсем рядом с путиком. От неожиданности Сергей резко затормозил, а сохатый, зайдя в высокие кусты, остановился, уставившись на него немигающими глазами и высоко навострив уши. Не смея вновь стрелять, хотя явственно были видны следы на снегу, Сергей съехал с путика и по целине объехал это место. Пусть потом, возможно, ему будет стыдно, а если вдруг он кому нечаянно расскажет, будут над ним потешаться, но он поступил именно так. Убежал от добычи.

Вернувшись после Нового года в угодья, Сергей до конца промыслового сезона лосей больше не добывал. А их было много. А Прасковья ему снилась. Была, как и раньше, спокойна, ничего не говорила, ни о чем не предупреждала. Просто снилась.

Вспоминая прошлую зиму, Сергей незаметно для себя уснул. Проснулся поздно от холода. Встал, снова затопил печку, немного перекусил и снова, уже окончательно, лег спать.

Утро наступало такое же сумрачное, как и вчера, с тяжелыми облаками, которые вот-вот готовы были низвергнуть на землю очередную порцию снегопада. Предрассветные сумерки постепенно превращались в хмурый день. Настланная куча веток орехового стланика продавилась, но небольшой кусок неразмятой оленьей шкуры, служивший постелью, не промок насквозь. Чара тоже ночью пристроилась на ветках и прижалась к Гене. Чувство отдохновения, несмотря на ночные пробуждения и постоянные подкладывания дров в костер, пришло. Ещё раз подложив дрова, он вскипятил воду и попил чаю. Из еды оставалось немного хлеба и была одна банка рыбных консерв. Поделившись завтраком с Чарой, Гена засобирался. Путь не очень длинный и под уклон, но его тоже надо было пройти. А если что добудет? Возни будет много, тогда и следующая ночь может быть возле костра. Всё равно надо было поторапливаться.

Под уклон шагалось легко. Звериных троп по берегу ручья было много, что облегчало путь. Как и вчера, никаких следов. Лишь один раз Чара подняла глухарей-копалух (самка глухаря), но Геннадий стрелять не стал. Пусть живут. На следующий год принесут потомство. Глухарей и так в последнее время мало. И Чара вроде с этим согласилась. Косых взглядов уже не было.

До избушки Геннадий добрался после обеда. Натопленная изба была теплая, и он только подбросил немного дров и, дожидаясь брата, решил отдохнуть.

В этот день Сергей утром решил обследовать совсем небольшой ручей, впадающий в речку с противоположной стороны. Оставив избушку затопленной и вскипятив чайник, он оседлал коня и двинулся к броду. Берега там были пологие, и речка в этом месте была неглубокой. Ручей впадал ниже по течению речки от места нахождения избушки, а брод располагался выше избы.

Ручей был короткий, но там раньше время от времени появлялся сохатый. Сейчас же, если он там есть, то должен быть в верховьях. И к вечеру он должен был успеть вернуться до темноты.

Не пройдя и половину длины ручья, Сергей увидел долгожданные следы. Три оленя пересекли ручей и зашли в лес по левому берегу. Следы были совсем свежие, возможно, ночные или утренние. Он знал, что по левому берегу в лесу растет ягель. Выпал шанс обеспечить себя и домочадцев мясом, упускать который было нельзя.

Быстро проехав открытое пространство, Сергей на краю леса сошел с седла, затем просто сбросил поводья и подтолкнул коня, так как знал, что конь сам доберется до избы, а сам углубился в лес. Как он и ожидал, олени вскоре стали кормиться, раскопанные ягельники стали попадаться чаще. Судя по следам, была мамка с двумя детьми этого года отела. Мягкий снег под ногами почти не хрустел, но могли выдать треснувшие ветки и хворост под ногами. А ветра не было совершенно. Зная, что олени после кормежки все равно должны залечь, Сергей передвигался очень медленно и осторожно. Если олени активно питались, то они должны быть поблизости. Определив направление движения оленей, Сергей не стал следовать след в след. Вскоре наткнулся на олений помет. Потрогал руками и определил, что он даже не успел замерзнуть. Преследование продлилось всего лишь около получаса. Сергей сперва заметил рога. Небольшие, как и положено самке, они маячили над мелкими кустами. Было видно, что время от времени замирает, потом поворачивается то в одну, то в другую сторону. Лес был негустой. Лишь выпавший снег ограничивал видимость на дальнее расстояние. Оленей самих видно не было.

Для обзорности Сергей двинулся вбок, обходя небольшую группу густо разросшихся деревьев. Выбрал подходящую позицию и приготовился. Приставив приклад карабина к плечу, стал оглядываться и только тогда заметил, что один из оленей, свернувшись клубком, лежит от него совсем недалеко и немного в стороне. Их отделяло всего около пятидесяти метров. Решив вначале добыть ближнего оленя, чтобы уж наверняка, Сергей прицелился и нажал на спусковой крючок. В такую погоду даже звук выстрела получился приглушенный. Раненый олень с лежачего положения взвился вверх, подпрыгнул и тут же рухнул на землю. Остальные двое вскочили на ноги и, когда он начал их выцеливать, скачками устремились вглубь леса. До тех по пока они не скрылись из виду, Сергей успел сделать несколько выстрелов.

Раненый олень дергался в предсмертных судорогах, поэтому Сергей возле него надолго не задержался и сразу двинулся следом за убежавшими. Оказалось, что первые же выстрелы были удачными. Это было видно по следам. У взрослого оленя кровь пошла вначале каплями, затем струей с обеих сторон следа. Сквозное ранение, возможно, пробило внутренний орган, так как кровь была густой и черной. Пройдя небольшое расстояние, Сергей обнаружил бездыханную тушу. Третий олень, разбрызгивая кровь, устремился в сторону речки и направление держал прямиком в сторону избушки. Радуясь удаче и вслух благодаря Байаная – духа охоты, Сергей устремился следом за оленем. Угощать Байаная за удачную охоту полагается позже. Обращаясь к нему, охотники, отрезав кусочки сердца и печени, со словами благодарности кладут угощения в костер.

Олень время от времени останавливался и ложился, тогда на месте лежки образовывались небольшие лужицы крови. Видать, при его приближении олень вставал и начинал двигаться. Конечно, в таких случаях следовало бы выждать, дать подольше полежать, а потом уже поближе подойти к ослабевшему оленю. Но Сергей выбрал другую тактику. Если не отставая преследовать, то олень может очень близко подойти к избушке, а там открытое пространство долины речки, где он все равно её добудет.

Уже не таясь, Сергей продолжил преследование. Остановок у раненого оленя становилось всё больше, кровь не останавливалась. Понимая, что рано или поздно он всё равно достанет подранка, Сергей шел не спеша и вскоре уже вышел на речную долину. Олень стоял в кустах за небольшой прогалиной, окруженной небольшими кустами, и смотрел в его сторону. Сергей не спеша вскинул карабин, прицелился, но потом передумал, надеясь, что олень сможет ещё пройти некоторое расстояние в сторону речки и избушки, до которой оставалось около километра. Когда он в открытую начал спуск с небольшого кряжа, олень двинулся, но тут же упал и лишь вскидывал голову, не пытаясь даже подняться. Сергей остановился с краю прогала, оценил ситуацию, затем отложил карабин и достал нож. До оленя оставалось всего лишь каких-то тридцать метров. Патрон лишним не бывает, а впереди ещё целая зима, а тут можно и ножом обойтись. Оглянувшись по сторонам, скорее по привычке, Сергей двинулся к оленю. Уже выйдя на прогал, он почувствовал, что идет по тонкому льду, который стал прогибаться под его тяжестью. Вместо возвращения назад Сергей ускорился и побежал к противоположному берегу, в сторону оленя, и сразу почувствовал, что ноги стали проваливаться, а под ними оказалась не вода, а болотная жижа. Вытаскивать ноги становилось всё труднее, жижа уже дошла до колен, затем стала выше, уже по пояс. Вот тогда к нему пришел страх. Лихорадочно пытаясь сообразить, что предпринять, Сергей одновременно пытался выкарабкаться, но проваливался всё сильнее и сильнее. Когда вода поднялась уже выше пояса, Сергей распластал руки и оперся ими об корочку образовавшегося поверх болотины льда. Ледяная вода уже проникла под одежду и стала сжимать всё тело железным обручем. С размаху вонзив нож в лед, Сергей попытался подтянуться, но болото держало крепко. Оглядываясь по сторонам, Сергей только сейчас увидел, что олень эту прогалину, оказывается, обошел, а он этого не заметил в азарте охоты. Выбраться самому отсюда, кажется, не удастся. А может быть, Гена уже пришел и, может, услышит?

– Э-э-эээй, Гена-а-а-а!

Сергею казалось, что звук голоса застревает рядом в кустах и вряд ли его крик даже Чара услышит. Тем не менее он продолжал кричать. В конце концов голос его охрип. Сколько это продолжалось, определить уже не мог, только тело совсем уже закоченело. Согреться было никак невозможно. У него могли двигаться только руки и голова, все остальное было охвачено холодными тисками. В голову лезли всякие мысли, которые он пытался отогнать, но сознание вновь рисовало страшные картины. Если вдруг его не найдут и он останется вмерзшим в этот проклятый лед, то достанется на пропитание всякой живности, даже мыши угостятся им, и к весне поверх льда будет торчать только его скелет, а оставшуюся часть тела весной после оттайки ото льда раздерет медведь. Эти перспективы радости, конечно же, не приносили. Вскоре его потянуло ко сну. Казалось, что он находится дома и разговаривает с женой и с детьми. Вроде даже готовится обед, и жена его, приглашая к столу, обняла и поцеловала в щеку и потянула за руку к столу. Удивляясь такой нежности, он попытался вырвать руку и тут проснулся. С трудом приоткрыв глаза, он увидел Чару, которая пыталась тащить его за рукав куртки.

– Чара, Чара, ты откуда? Где Гена?

В ответ Чара, повизгивая, подошла к нему и шершавым языком лизнула щеку.

– Иди позови Гену. Гена, Гена. Слышишь меня? Иди домой позови Гену. Ну, давай иди домой. Домой. Иди.

Как будто что-то поняв, Чара побежала к берегу и остановилась возле туши оленя.

– Иди, иди, Чара. Позови Гену.

Но в этот момент Чару интересовала еда, и она стала ощипывать зубами шерсть и рвать шкуру оленя.

Понимая, что она вряд ли чем-то ему поможет, Сергей с грустью смотрел на происходящее и вскоре вновь погрузился в сон или в беспамятство.

И тут ему привиделась Прасковья. Она стояла с краю прогала, возле туши оленя, а Чары уже не было. Она с грустью смотрела на него и делала какие-то знаки, показывая ладони, как будто просила подождать.

Сергей вновь встрепенулся и проснулся. Всё та же картина. Чара, грызущая оленя, и всё тот же сковывающий холод…

Геннадий попил чаю и немного перекусил, затем стал располагаться спать. Чара куда-то подевалась. Рядом с избой её не было. Прислушавшись к окружающему, он ничего не услышал и вернулся в избу. Засыпал Гена всегда долго, и сон был обрывистым. Лежа на нарах, стал раздумывать насчет завтрашнего дня. Скорей всего, следовало не тут искать живность, а повыше по речке. Там-то уж всегда есть мясо. Надо будет уговорить брата двинуться прямиком к самой дальней избе и там попытать удачу. Рассуждая таким образом, в полусонном состоянии Гена во дворе услышал шаги.

«Наверное, Сергей пришел. Надо бы проснуться и встать. Ну да ладно, пусть зайдет, и тогда поговорим», – раздумывал он лениво.

Дверь скрипнула и открылась. Гена, открывая глаза, выпростался из-под одеяла и посмотрел в сторону двери. Но там был не Сергей. Там стояла молодая девушка с заплетенными в косу волосами и в старинном якутском женском платье и улыбалась. Гена, опешив от увиденного, стал натягивать одеяло обратно на голову. Глаза от страха расширились, сразу бросило в пот, но он продолжал наблюдать. Гена сразу узнал девушку из своих снов. Она ему частенько снилась, когда он приезжал на угодья. Прасковья. Может, это сон? Гена встряхнул головой, но она не пропала. Тогда он пошевелил руками и ногами. Но это был не кошмар. Понимание того, что всё это происходит наяву, храбрости ему не прибавило. Прасковья, продолжая улыбаться, делала ему знаки, чтобы он следовал за ней. От этого Гена ещё больше испугался и нырнул под одеяло. Он услышал, что хлопнула дверь, и только после этого выглянул из-под одеяла. Услышал удаляющиеся шаги, затем, выждав время, встал и, подойдя к двери, выглянул наружу. Тут же он увидел Прасковью, стоящую невдалеке и вновь зовущую его следовать за собой. Лихорадочно захлопнув дверь, Геннадий стал раздумывать. Неужели пришел его последний час? Абаасы[20] сама явилась наяву и зовет за собой. О-о, что же он плохого сделал-то? Вроде все традиции и обычаи соблюдал и ничего такого, чтобы обидеть духов, он не совершил ведь. Тогда что это? Но ведь если она пришла за ним, то могла бы и тут разобраться. Вон односельчанина-то как из избы выставила, а она ведь улыбалась и вроде как зовет куда-то. Может, что случилось? А вдруг с братом что? Наверное, надо идти за ней. Боязно, но надо идти. Не просто так ведь она наяву явилась…

Рассуждая таким образом, Гена стал одеваться. Прихватив карабин, он осторожно открыл дверь и вышел из избы. Прасковья стояла там же и так же улыбалась, затем развернулась и пошла в сторону речки. Охотник двинулся за ней следом и тут же увидел, что на снегу нет отпечатков её ног. От этого он застыл на месте, но, преодолев страх, вновь двинулся следом. Прасковья ускорилась, но из поля зрения не пропадала. Гена, и так вспотевший от страха, ускорившись, чтобы не отстать, весь покрылся потом. Минут через десять достиг речки. Прасковья уже стояла на другой стороне и так же подзывала. «Заманивает на тонкий лед», – проскочила мысль. Но он знал, что глубина тут небольшая и утонуть невозможно. Ухватив карабин за ствол и постукивая им по льду, Гена спустился с крутого берега на лед. Вроде держит и даже не трещит. Таким манером, постукиванием, проверяя прочность льда, Гена перешел на другую сторону речки, вскарабкался наверх, цепляясь за кусты и последовал дальше за Прасковьей, которая терпеливо его ждала в кустах. При проходе по кустам ему показалось, что Прасковья очень аккуратно обходит каждый куст и даже каждую веточку куста, потому что с веток снег не сыпался, а он же ломился сквозь кусты, да так, что треск стоял. И тут он услышал совсем недалеко лай собаки. Вроде Чара лает. Наверное, услышав его, лает. Это взбодрило его, и он ускорился, для уверенности время от времени подзывая Чару. Вскоре Чара лаять перестала, и тут же он выскочил из кустов на прогалину. То, что он увидел, сразу стерло чувство страха. Посреди прогала из-под снега торчала голова Сергея, а Чара, набившая брюхо, с окровавленной мордой подбежала к нему. Невдалеке лежала туша оленя. Сергей на его появление никак не среагировал. Геннадий сразу понял, что брат провалился и что на прогал выходить нельзя.

– Сергей, Сергей, ты слышишь меня?! Сергей!

Сергей долго не отзывался, а когда он выстрелил в воздух, с трудом поднял голову. Вначале стал что-то бормотать и начал оглядываться по сторонам. А когда брат стал ему кричать и говорить, что он Гена и сейчас его спасет, что-то дошло до помутненного сознания Сергея и он наконец понимающим взглядом уставился на него.

– Гена, не ходи сюда. Болото. Веревка и лошадь. Иди, Гена.

Поняв, что говорит Сергей, Гена, развернувшись, побежал в сторону избушки и только на бегу вспомнил, что коня-то возле избы нет. Остановившись, как вкопанный, развернулся, чтобы бежать обратно к Сергею, и тут увидел, что конь недалеко от него вышагивает в сторону избы. Ломанувшись сквозь кусты, побежал наперерез коню, а тот, повидавший всякое, невозмутимо остановился. Скорей всего, он заранее увидел бегущего Гену, поэтому не испугался и дал себя поймать.

Подъехав к месту, Гена привязал коня к кустам, развязал веревку, один конец которого привязал к задней луке седла, а другую взял в руки, затем, сбросив с себя лишнюю одежду, ступил на лед. Сергей всё это время был в сознании и молча наблюдал за ним. Вначале Гена встал на четвереньки и попробовал так передвигаться, но лед затрещал, угрожая не выдержать. Тогда он полностью улегся и пополз к брату. Провалиться Гена не боялся. Всё-таки страховочная веревка была у него в руках. Но нельзя было близко подползать к полынье, это создало бы трудности для обвязки Сергея веревкой. Перевернувшись на спину, Гена смастерил петлю, чтобы забросить на брата. Вряд ли Сергей сможет в руках удержать веревку. Вспоминая былое умение, которым пользовался в старые времена, работая в стаде, Гена с пяти метров сделал заброс и с первого же раза удачно заарканил брата. Сергей просунул обе руки и туловище в петлю, чтобы петля оказалась в подмышках, и кивнул ему. Выползя на берег, Гена подтянул веревку, отвязав коня, и повел его от прогала. Конь легко и почти без усилий выдернул Сергея из болота, оставившего там оба сапога.

Стоять на ногах Сергей не мог. Водрузив сперва на себя, Геннадий перекинул его через седло, обвязал той же веревкой и пошагал в сторону избы. И только тогда вспомнил про Прасковью. Остановившись, он оглядел всё вокруг, но ничего и никого не увидел.

Вечером после плотного ужина братья поведали друг другу случившееся и решили, про этот случай никому нельзя рассказывать. Кто же поверит им? И может быть, Прасковье это не понравится.

Тот, кто бывал в южной Якутии и любовался природными красотами этих мест, знает, как описанный в одноименной книге Юрия Сергеева Становой хребет блещет ранней весной в лучах солнца заснеженными вершинами своих гольцов, словно залысинами, а чернеющее понизу на белом снегу редколесье кажется небритой щекой огромного гиганта. Солнечные лучи, отражаясь от заснеженных склонов, образуют некое сияние или ореол, создавая иллюзию сказочности и романтичности гор. Сам хребет с гольцами, перемежающимися заросшими лесом горными отрогами, кажется крепостной стеной с бастионами, рассекающей местность с запада на восток. Местами заросшие лесом склоны прореживаются распадками небольших ручьев, берущих начало где-то в вершине хребта и впадающих в горную речку Тимптон, известную своими историями о приключениях искателей золотой фортуны. В теплые солнечные дни горные хребты кажутся миролюбивыми гигантами, спокойно нежащимися в лучах яркого солнца и неспособными причинить вред. Незнакомый с таежной жизнью человек в такой день легко может обмануться, обольстившись непорушенной первозданной красотой гор. Но каждый, кто бывал в этих местах, старался, охотился, рыбачил или работал в лесу, знает, насколько коварной и непредсказуемой может быть такая красота.

Теплый солнечный день к вечеру меняется: приходят скрипучий мороз и непроглядная тьма. Кругом нависают громадные темные вершины, а лес ощетинивается ставшими колючими от мороза ветками и кустами. Все окружающее становится настолько враждебным и неприветливым, что реальным становится только одно – ощущение неприспособленности человека к природе.

Все достижения цивилизации: города, благоустроенные квартиры, теплая постель, буквально все растворяется в чувстве первобытного страха, который каждый раз охватывает заблудившегося одинокого путника с наступлением темноты и холода. Человек начинает чувствовать себя совсем одиноким, незащищенным – единственным существом во вселенной. Каждая частица окружающего мира становится враждебной, каждый вдох и выдох сопровождаются отторжением внутреннего тепла и соприкосновением с леденящим тело и душу холодом. Кругом ни огонька, ни звука. Ощутимы только скрип снега, темнота, мерцающие звезды на небе и желание выть от одиночества.

Погода меняется внезапно. Задует вначале слабый ветерок, а через час уже вовсю бушует метель, проникает в каждую щель, задувает каждую видимую и невидимую для глаза расщелину и выемку. Иной раз снежная муть становится совсем непроглядной, а следы путника заносит в считанные минуты. Имеющиеся дороги и тропинки заметает сугробами в несколько метров высотой.

Позже, после того как очистят эти снежные заносы, дороги петляют по извилистой снежной траншее высотой в несколько метров. Днем это еще больше усиливает ощущение романтики и суровой красоты, а с наступлением темноты – чувство страха.

В один из таких солнечных мартовских дней группа друзей, решив, так сказать, поохотиться, но, наверное, правильней будет сказать – провести выходные дни на природе, загрузилась в автомашину с прицепленной к ней телегой со снегоходом «Буран». Охотники выехали к старому, заброшенному поселку старательской артели на вершине ручья.

Поездка предвещала веселое времяпрепровождение и довольно много интересного. На «Буране» можно было добраться туда, куда ни на какой другой технике не доедешь. Если повезет, можно было добыть дикого оленя или глухаря. Или просто насладиться природой. Настроение у всех было бодрое.

К вечеру добрались до заброшенного поселка, затопили печь в избушке, собрали на стол немудреную закуску и отметили прибытие на место. За столом обсудили завтрашний день. Так как снега в этом году было много, то вряд ли можно было на «Буране» выехать вдвоем. К тому же намеченные места поездок имели крутые подъемы и спуски, поэтому было решено на «Буране» ехать одному Федору. Остальные должны были пройти по распадку ручья на лыжах или проехаться на автомашине до речки, где также имелись места для пешего похода. К вечеру, около четырех, все должны были встретиться на перекрестке дорог напротив устья речки, впадающей в Тимптон. Посидев еще некоторое время, вспоминая былые походы и похохотав друг над другом, друзья улеглись спать. Рассвет застал их уже на ногах. Поселок располагался на берегу разработанного в поисках залежей золота ручья. После того как были проведены разработки по золотодобыче, сравнение долины ручья или речки с лунным ландшафтом будет как раз уместно. Со временем, естественно, все разработки постепенно зарастают травами и кустами, образуются водоемы, в которых начинают гнездиться утки, а порой приживается рыба. Но для этого, конечно же, требуется продолжительное время. Дом, в котором ночевали друзья, был единственным уцелевшим, а может быть, и оставленным специально для ночевки, домиком во всем поселке. Утро выдалось морозное, давило под сорок градусов.

Но данное обстоятельство друзей не смутило: днем, что следовало из обращения в Интернет, предполагалось потепление. Небо было чистым, ни одного облака. Громада Станового хребта в первых лучах утреннего солнца резко выделилась на фоне темнеющих распадков, засияла белоснежной чистотой. Федор, торопясь от нетерпеливого желания прокатиться на «Буране», быстро выпил чаю, приготовил себе продукты на обед, взял небольшой термос с чаем. Затем, одевшись потеплее, вышел заводить своего железного коня.

«Буран» еще с вечера был снят с тележки. Много раз проверенный, после небольшого обогрева паяльной лампой он сразу завелся. В морозном воздухе звук мотора зазвучал звонко. Рычажок регулировки газа Федор переделал еще в прошлом году и для этого приспособил мотоциклетную рукоятку. Иногда рукоятку закусывало, но это Федора беспокоило мало.

Прогрев двигатель и водрузив карабин на специально приготовленное место на «Буране», Федор махнул рукой столпившимся вокруг друзьям и рванул с места. Звук мотора заглушил все другие звуки. «Буран» несся по автомобильной дороге, петляющей на подъеме к вершине хребта. Ветер, от которого Федор старался укрыться за ветровым стеклом, хлестал по лицу и морозил глаза. Предстоящий день привлекал Федора своей неизвестностью. Ранее он не охотился в этой местности и только по карте мог проложить себе примерный маршрут. Нужно было добраться до вершины, где Федор предполагал съехать с автомобильной дороги и свернуть в сторону верховьев ручья, притока реки. Оттуда он предполагал проехаться вдоль хребта и осмотреть несколько ручьев, втекавших один параллельно другому в Тимптон. По времени он должен был уложиться к намеченному часу.

Добравшись до вершины, Федор свернул влево, в сторону ручья, и проехал по старой дороге, проложенной артельщиками. На открытой местности ветрами надуло такой толстый и твердый наст, что он выдерживал вес «Бурана». Иногда лыжа зарывалась под такой наст, и тогда «Буран» становился колом. Федору приходилось слезать и протаптывать для снегохода след для выезда. Но, каким бы твердым ни был наст, вес человека он не выдерживал, и тогда пешее передвижение становилось еще более затруднительным: приходилось прилагать еще больше усилий, чтобы ломать наст для следующего шага.

Исследовав несколько мелких ручьев – притоков речки, и не обнаружив ничего достойного внимания, Федор к обеду, то есть часам к одиннадцати, добрался до другого заброшенного поселка золотодобытчиков. К тому времени потеплело. Остановившись в этом поселке, Федор осмотрел заброшенные строения. Поселок выглядел так же, как и все другие покинутые поселения золотодобытчиков. Везде хлам и мусор. Ни одного пригодного для ночевки строения. Изрядно пропотев на снегоходе, Федор скинул верхнюю куртку. Солнце настолько согревало, что даже без теплой куртки холод не ощущался. Долгожданное тепло, яркое солнце и тишина заснеженной природы располагали к внутреннему покою. Поселок стоял ближе к вершине хребта, обзор оттуда открывался великолепный на многие километры. Далеко внизу змейкой вился Тимптон, заросший по берегам густым лесом, а речная долина являла то открытые проплешины, то изгибы ручьев и речек, то старые разработки, заросшие тальником и кустами. На другой стороне долины располагались одинокие величавые громадины гор. Вся речная долина Федором была исхожена вдоль и поперек, он знал каждый ручей и каждое озерцо, но на хребте был в первый раз.

Пообедав прихваченными припасами и попив чайку, Федор решил проехать немного вдоль ручья, а затем свернуть влево и исследовать заросшую сосняком ближайшую вершину. Спустившись с разработок на ручей, он проехал по нему, затем нашел пологий выезд, по которому выбрался на другой берег, и сразу стал подниматься к сосняку. Выехав на старую деляну, Федор обнаружил там множество следов глухарей. Следы были и совсем старые, и свежие. Местами виднелись ямки – следы ночевок глухарей, но самих птиц видно не было. Довольно хмыкнув про себя, Федор стал кружить по деляне. На дальнем конце поляны внезапно, почти из-под лыжи снегохода, взлетел здоровенный петух. От неожиданности Федор резко вывернул руль влево и налетел левой гусеницей на пень. «Буран» накренился, угрожая опрокинуться, а сам он, потеряв равновесие, соскочил на землю, успев сбросить газ. Глухарь далеко не отлетел и уселся на вершине ближайшего сухостоя по ходу движения снегохода. Федор, согнувшись, спрятался за «Буран», чтобы не спугнуть лишними движениями удачно подвернувшуюся добычу. Заглушил двигатель и не торопясь медленно стал подтягивать к себе карабин. Все его внимание было сосредоточено на птице. В это время справа от него, совсем недалеко, взметнув фонтан снега, поднялся, еще один глухарь. Вслед за ним стали взлетать другие. Федор не успевал голову поворачивать, чтобы разглядеть их: то слева, то справа, то спереди, а то и сзади, взметая блестящие на солнце снежные фонтаны, поднимались глухари. Казалось, прямо из-под земли взлетают огромные черные сказочные птицы, рассыпая вокруг себя блестящие на солнце драгоценные камни.

Ни один петух далеко не отлетел, все расселись на ближайших деревьях. Стайка была большая, около двадцати голов. Согнувшись за снегоходом в три погибели, Федор высматривал добычу, предвкушая хороший выстрел. Самый ближний глухарь уселся всего в десяти метрах от него на высоком пне. Петух уставился на Федора своими черными глазами-бусинками и при каждом движении охотника склонял голову то влево, то вправо. Максимально медленно Федор стал наводить ствол на этого красавца. В какой-то момент показалось, что петух сейчас улетит. Федор, прижав язык к нёбу, издал скрипучий звук, подражая глухарю. Неожиданно петух, склонив голову влево, приподнял перышки на голове, раскрывая ушные раковины, а затем тоже издал скрипучий звук, как будто отвечал. Охотник, не ожидавший такого поворота событий, опустил ствол карабина, оглядел еще раз внимательно разговорчивого глухаря и решил продолжить общение. Издавая поочередно скрипучие звуки, они просидели некоторое время. Затем глухарь, видимо, все-таки почуял неладное и, взлетев, уселся в отдалении на вершине дерева. Проводив его взглядом и совсем не жалея о пропущенном выстреле, Федор стал высматривать другую добычу. Стрелять в «собеседника», он посчитал неприличным.

Взлетевший первым глухарь сидел очень удобно для выстрела. Медленно выцелив его, охотник нажал на спусковой крючок. Звук выстрела прозвучал оглушительно громко. Вместе с падающим на снег глухарем с места снялись все остальные и, разом повернув в сторону ближайшей вершины, исчезли между кронами деревьев.

Оглядевшись и убедившись, что цели больше не осталось, Федор поставил карабин на место, затем завел двигатель и направил снегоход к чернеющему на снегу глухарю. Остановившись рядом, прямо с «Бурана» поднял добычу и, удовлетворенно взвесив ее на руках, открыл сиденье и положил туда птицу.

Продолжая движение, Федор направил снегоход вдоль склона и вскоре выехал на седловину, откуда открывался обзор налево и направо. На седловине Федор обнаружил множество совсем старых, местами занесенных снегом, следов оленей. Крутнувшись, охотник направился налево к распадку, откуда брал начало небольшой ручей. Левый склон распадка зарос редким листвяком, местами имелись заросли кустов, но «Буран» проходил их без помех. Следов оленей становилось больше. Вскоре Федор понял, что совсем недавно тут выгуливали небольшое домашнее стадо. Проехав дальше, он обнаружил остов палатки эвенкийского стойбища. Развернувшись, Федор вышел на свой след на седловине и двинулся дальше по склону горы.

Проехав несколько километров, он выбрался на широкий распадок, берущий начало с вершины хребта. Посередине распадка тянулся ручей, весь заросший по берегам лиственницей и кустарником. Вдоль берега ручья виднелись занесенные снегом старые следы оленьих набродов. Это были уже не домашние олени, а небольшое стадо диких, которые, судя по следам, прижились здесь давненько и, следовательно, должны были быть где-то поблизости. Федор решил проехать вверх вдоль ручья, поискать следы посвежее, или же попробовать перебраться на другой берег, который, судя по ландшафту, для оленей был более привлекателен в плане схрона и наличия пищи. Ручей в сторону своего верховья тянулся недалеко, всего на несколько километров. Свежие следы не обнаруживались, но зато имелся хороший выезд на другой берег.

Перебравшись через ручей, Федор стал двигаться вдоль левого берега вниз. Проехав совсем немного, он наткнулся на свежие оленьи следы и, судя по тому, как рванули с места копытные, он понял, что олени совсем недавно были тут и испугались шума мотора.

Внимательно осмотрев следы, Федор определил, что оленей было четверо и следы их вели вверх на очередную вершину, заросшую по самую макушку лесом. Склоны были крутые, снега много. Рассудив, что у него есть шанс попробовать приблизиться на расстояние выстрела, Федор решил проехать по оленьим следам, насколько это было возможно. Мотор, натужно взвывая, потянул снегоход в гору. В лесу снег оказался рыхлым, что затруднило движение, поэтому Федор решил ехать зигзагами, да к тому же и чаща не позволяла ехать прямо. Судя по следам, олени тоже устали прыгать по сугробам. Их прыжки стали короткими. Чаще оставляли они не следы прыжков, а борозды на снегу. В одном месте Федор успел даже углядеть вдалеке, при входе в чащу, белое пятно на заду последнего оленя.

Это еще больше взбодрило его. Все сомнения были отброшены. «Буран», то зарываясь в снег, то выскакивая оттуда, плавая на снегу, как лодка на воде, с ревом несся вперед. Все это время Федор управлял снегоходом стоя, для удержания равновесия. В какой-то момент снегоход сильно накренило вправо. Федор перевесился влево, отчего «Буран» тоже потянуло влево. Впереди оказалось дерево. Левой скулой корпус снегоход на полном ходу стукнулся об ствол. Федора выбросило на снег, а сам «Буран», резко развернувшись от столкновения, пересек небольшое открытое пространство и со всего размаха врезался в ствол другого дерева. За всеми этими движениями «Бурана» Федор наблюдал, уже лежа на снегу, с отчаянием ожидая последствий. Рукоятку газа закусило в очередной раз.

После столкновения мотор снегохода продолжал реветь на высокой ноте, а сам снегоход, стоя на месте, зарывался в снег. Вскочив на ноги и предчувствуя недоброе, Федор подбежал к «Бурану», сбросил газ, выключил двигатель и сразу кинулся осматривать машину. Удар пришелся как раз на лыжу, которая от удара лопнула посередине и загнулась вверх. Дальнейшее движение на снегоходе было теперь невозможно.

Предчувствие смертельной опасности, надвинувшееся вместе с поломкой техники, заполнило все сознание Федора. Сердце гулко забилось, а в голове мельтешила только одна мысль – что делать? Вспомнился недавно услышанный рассказ о происшествии: охотник после поломки снегохода не смог дойти до своей избы около полукилометра и замерз.

Часы показывали час дня. До наступления темноты еще имелось время, но ситуацию усугубляло то обстоятельство, что Федор довольно смутно представлял себе, где находится. Было понятно, что следовало идти вниз по ручью до Тимптона или же вернуться по следу снегохода до речки и двигаться по ней также вниз до реки. Но куда мог вывести ручей, на котором находился Федор в настоящее время, он себе не представлял. Лихорадочно раздумывая над этим, Федор перед трудной дорогой решил подкрепиться остатками пищи. Он даже не почувствовал вкуса еды, заглатывал куски, практически не прожевывая. Оставшуюся часть колбасы и одно яйцо положил себе в карман.

Понимая, что внутри разгорается паника, отчего даже дыхание участилось, Федор старался перебороть свое состояние, но от этого становилось еще хуже. Надо было действовать, что-то предпринимать, чтобы преодолеть это гадкое чувство. Нужно было движение.

Проглотив пищу и выпив остатки чая, Федор закинул карабин за спину, направился вниз по склону горы. Снег был глубокий, по самый пах. Каждый шаг по рыхлому снегу, даже при спуске вниз по склону горы, давался с трудом. Пройдя совсем немного, Федор уже задохнулся. В голове замельтешила мысль о возможных последствиях, отчего вдруг все окружающее внезапно стало недружелюбным, даже враждебным. Карабин давил не плечи и сжимал грудь, это затрудняло дыхание. К тому же Федор не представлял себе, как далеко ему придется идти. Подумав, что будет лучше, если карабин останется тут, недалеко от снегохода, Федор прислонил его к приметному дереву.

Отчаяние усилилось, когда Федор все-таки добрался до ручья, пересек его и выбрался на открытое пространство, где совсем недавно носился на снегоходе. Снежный наст не держал человека и создавал препятствия, которые приходилось преодолевать, прилагая неимоверное усилие при каждом шаге. Сперва нужно было пробивать лунку, продавливая ногой наст, затем вытаскивать ногу из этой лунки. В местах наибольшего скопления снега, если нога не доставала до твердой поверхности, это было просто барахтаньем на снегу. Пройдя какую-то сотню метров, Федор свалился, чтобы перевести дыхание.

Мысли лихорадочно кружились в голове. Попытка добраться до речки, скорее всего, ни к чему хорошему не приведет, так как вплоть до самого сосняка лежало открытое, продуваемое всеми ветрами пространство, преодолеть которое вряд ли было возможно. Оставался единственный вариант – идти вниз по ручью, но при этом Федор не знал, в каком именно месте ручей впадал в Тимптон. Также не знал он, каково было расстояние до реки, хотя с хребта она и казалась довольно близкой. А идти было нужно. Скоро наступит темнота, и тогда шансы выбраться живым и здоровым резко уменьшатся. Это вновь подстегнуло Федора к действию, и он, поднявшись, направился к лесу, тянущемуся вдоль ручья. В закрытом от ветра месте снег был рыхлый, но все равно глубокий. Прошагав по нему некоторое время, Федор решил попробовать спуститься в русло ручья. Неожиданно для себя он обнаружил, что там, в русле, снега всего до колен, а местами даже и того меньше. Это обстоятельство сильно приободрило его, и даже гнетущая тревога куда-то отступила. Появилась реальная надежда.

Русло ручья представляло собой траншею от пяти до десяти метров шириной с невысокими, порой до двух метров высотой, берегами. Подмытые в половодье и оттого наклонившиеся деревья нависали над ручьем, как шатер. Изредка встречались заторы из поваленных стволов. Их приходилось проползать по низу или же переваливать сверху по бревнам. Но самое изнурительное было то, что ручей сильно петлял. Иногда, пройдя следующий поворот ручья, Федор оказывался всего в десятке метров от места, которое он проходил минут двадцать-тридцать назад. А разглядеть следующую излучину из-за чащи было невозможно. Расположенная по левую руку вершина, на которую Федор пытался взобраться на своем снегоходе, никак не желала остаться за спиной и все время маячила то сбоку, то сзади, а то иной раз и спереди. Казалось, что не будет конца этому петляющему, словно след зайца, пути.

Наступили сумерки. Усталость постепенно брала свое. Вместе с наступлением темноты чувство тревоги вновь начало расти. После того как окружающее пространство растворилось в непроглядной темноте, а направление движения стало угадываться только по смутно виднеющимся берегам ручья, вернулся и страх. Движения сделались отрывистыми. Иной раз, пытаясь ускориться, Федор тратил слишком много усилий: это приводило к частым остановкам, чтобы перевести дыхание. На одной из остановок Федор решил перекусить, но, достав из кармана яйцо и колбасу, понял, что продукты превратились в ледяные кусочки. Яйцо невозможно было очистить, а колбаса поддавалась зубам лишь с большим трудом. Каждый кусок сперва следовало отогреть во рту и только потом откусывать. Стало сводить судорогой икры на ногах: постоянное хождение по мягкому и рыхлому снегу привело к перенапряжению икроножных мышц. Федор знал, что судороги бывают также и из-за обезвоживания организма, но тут единственным источником воды был снег. В зимнем лесу, однако, снег нельзя употреблять из-за того, что это может привести к быстрому переохлаждению организма. Обстоятельства же сложились так, что иного выхода не было. Комкая в ладонях колючий снег, Федор понемногу утолял жажду. Упражнения по растяжению мышц и поглощение снега немного помогали, можно было пройти некоторое расстояние без боли в ногах.

С наступлением темноты мороз стал поджимать. Дневное тепло куда-то бесследно исчезло, дыхание стало колючим, а скрип снега – звонким. Промокшая днем от пота одежда стала холодить тело. Благо не продуваемая ветрами экипировка, недавно купленная специально для езды на снегоходе, помогала в какой-то мере сохранять тепло. Промокшие рукавицы заледенели, отчего совсем закоченели пальцы рук. Время от времени вытаскивая сотовый телефон из кармана куртки для уточнения времени, Федор несколько раз ронял его на снег, так как пальцы совсем перестали его слушаться. Аккумулятор телефона из-за холода сдал и высвечивал только одну дольку заряда, хотя телефон все время находился во внутреннем кармане куртки.

Из-за усталости Федор стал часто спотыкаться. Каждый, даже совсем маленький, невидимый на снегу или под снегом бугорок становился препятствием, споткнувшись о которое он падал. Полежав немного и переведя дыхание, Федор, собрав силы, с трудом поднимался. Движение уже перестало греть. Каждый шаг, казалось, отнимал последние силы. Иногда Федор представлял себе, что он так и останется тут и никуда не выберется. Тогда он сразу начинал думать – смогут ли найти его замерзшее тело или же нет. Один раз после очередного падения, лежа на снегу, он чуть было не уснул. А может, и уснул, но проснулся, резко открыв глаза, как будто кто-то его разбудил. Холод достал до внутренностей. Федора всего колотило. С трудом поднявшись на ноги, он побрел дальше. Отчаяние вновь его захлестнуло. Думалось: почему именно с ним это случилось, почему это испытание выпало именно ему. От досады и обиды захотелось взвыть или закричать. Думая, что от этого ему полегчает, и понимая, что его голос все равно никто не услышит, Федор огласил криком ночную темень. Наверное, этот крик в морозной тишине разнесся довольно далеко, но Федору показалось, что звук так и остался в пространстве между берегами и лесом. Зато это действие в какой-то мере подстегнуло его, дрожь прошла. Он стал шевелиться более активно. Но ненадолго.

Ночь выдалась тихая. Между нависшими деревьями светили обмельчавшие от мороза звезды, вокруг стояла гудящая в ушах тишина. Были слышны только скрип снега и шуршащий звук выдыхаемого воздуха, который возникает, когда температура опускается до сорока градусов. Все страхи куда-то пропали, мозг отупело переваривал только одну мысль – что он сделает после того, как выберется из этого кромешного холода и темноты. Федор даже перестал беспокоиться, куда выведет его речка и что он будет делать дальше, то есть как из долины реки он будет дальше выбираться к дороге.

Пройдя следующий поворот речки, он вдруг не увидел берегов и нависавших над ним крон деревьев. Темное очертание леса виднелось вокруг и вдалеке, а перед ним лежало открытое пространство. Вначале было обрадовавшись, что наконец-то вылез к реке, Федор понял, что никакая это не река, а разлив ручья, на котором он бывал ранее. Теперь он знал, где находится, но это его не обрадовало. От этого места до ближайшей дороги было не менее десяти километров по целине, до реки же оставалось около километра.

Разлив был длиной около трехсот метров. Федор знал, что его заболоченные кочковатые берега заросли кустами, поэтому решил идти напрямую. Продуваемое со всех сторон пространство забил утрамбованный снег. Каждый шаг Федору давался с величайшим усилием, местами приходилось ползти. Не глядя вперед и не оглядываясь, тупо уставившись под ноги, лишь бы двигаться, Федор изо всех сил старался преодолеть это открытое пространство. По прошествии неизвестно какого количества времени Федор уткнулся в кусты. Помня, что ручей из разлива вытекал узеньким руслом, он понял, что предстоит приложить еще усилие, чтобы найти это русло. Федор свернул влево вдоль кустов, но вскоре берег начал заворачивать назад. Тогда он повернул в обратную сторону и, пройдя небольшое расстояние, обнаружил русло ручья.

Вновь началось петляние меж двух берегов. Падения и лежания на снегу стали чаще. Федор больше времени лежал, чем шел. Потеряв счет времени и ощущение пространства, он в конце концов все-таки вылез на реку. Устье ручья со стороны реки было задуто сугробами, которые Федор смог преодолеть только на четвереньках. Барахтанье в снегу отняло последние силы. Неожиданно твердый лед реки, с которого ветрами сдуло весь снег, даже не обрадовал его. Никаких мыслей, кроме как полежать и отдохнуть, в голове не осталось.

Лежа на льду, Федор вдруг услышал мелодию телефона. Он знал, что на возвышениях на противоположной стороне долины проходили сигналы сотового, но в устье ручья он этого не ожидал. Стараясь как можно быстрее достать телефон, Федор зашевелился, но все равно не успел. Когда наконец он добрался до внутреннего кармана, сигналы прекратились, а экран телефона еле светился из-за севшего аккумулятора. Нужно было отогревать телефон. Федор сунул его за пазуху и приложил к голому телу под мышкой. Холод телефона почти не ощущался, но на это обстоятельство онемевшее сознание Федора не отреагировало. Через некоторое время, посчитав, что телефон достаточно отогрелся, Федор, приподнявшись, вытащил телефон. Экран светился ярче. Нужно было звонить друзьям, которые его, несомненно, потеряли и, наверное, уже искали, но он почему-то захотел услышать голоса жены и детей. Пальцы рук, да и все переохлажденное тело, плохо подчинялись ему, каждое движение требовало сил, которых совсем уже не оставалось.

Когда набрал домашний номер, услышал голос сына. Сын несколько раз переспросил, кто звонит. Застрявший ком в горле не дал Федору вымолвить ни слова. Еле-еле, с трудом спросив, как дела, он, даже не услышав ответа, выключил телефон. Сглотнув застрявший ком и немного приободрившись, набрал номер дочери, но она, как обычно, не ответила на вызов. Наверное, была занята.

В это время пришел вызов от Николая. Он голосом обрадованного человека, обнаружившего потерю, воскликнул, что наконец-то Федор нашелся, и несколько раз переспросил его, что случилось и где он находится. Путаясь и с трудом подбирая слова, Федор попытался объяснить, где он и что с ним случилось, а также и то, что сил у него уже нет никаких. Он с мольбой в голосе попросил забрать его как можно быстрее, но затем, подумав, что друзья все равно не смогут его найти, сказал, что будет двигаться к поселку старателей, после чего связь пропала.

Подбодренный разговором и ощутив, что теперь он уже не совсем один, пролежав на голом льду достаточное количество времени, Федор поднялся на ноги. Он знал, как ему продолжить следующую часть пути. По льду идти было легко. Во всяком случае, ему так казалось. Ветры, гуляющие по извилистому руслу реки, согнали весь снег со льда к берегам, отчего поверхность улова (участок реки с медленным течением), по которому шагал Федор, была гладкой, как поверхность стола.

Улово было довольно длинным. Удалось немного передохнуть, пока шел по льду, дальше вновь начинались сугробы. Но местность была уже знакомая, много раз исхоженная во время утиного сезона. Весь дальнейший путь пролегал по разработкам золотодобытчиков, где с большей части дороги ветрами также должно было сдуть снег. Если знать дорогу наверняка, то остаток пути до поселка можно было пройти без особых затруднений, но выход с реки на разработки был завален сугробами. Понимая, что сил совсем не осталось и он вряд ли найдет более легкий путь, даже если попытается его отыскать, Федор полез напрямую. С упрямством, доходящим до исступления, имея в голове единственную цель, Федор ползком стал выбираться на дорогу, петлявшую между отвалами. Идти местами было практически невозможно из-за глубокого снега, да и вышагивать по целине совсем не хотелось. Небольшое расстояние примерно в три сотни метров Федор преодолел неизвестно за какое время. Позже он сам себя переспрашивал – как же он прополз это расстояние, о чем думал, что видел и ощущал, но ответа не мог найти. Он помнил, что полз, что снег был колючий, что выполз он на насыпную дорогу – а все другое то ли стерлось из памяти, то ли просто в тот момент он окружающее даже не воспринимал. Оставшееся расстояние до поселка Федор прошел по дороге.

Местами снег сдуло с дороги, местами в вымоинах и низинах он оставался и Федор барахтался в нем, но это были уже пустяки. Главное – он знал, что за ним скоро приедут, что он уже почти выбрался и нужно совсем небольшое усилие, чтобы пройти пару километров. Когда Федор наконец дошел до поселка, он услышал мотор автомашины. А когда выбрался из-за амбара на свет фар, увидел бегущих ему навстречу друзей.

Позже, сидя в горячо натопленной будке охранника и глотая горячий с сахаром чай, Федор понял, как все-таки он промерз и как хорошо, когда рядом друзья, готовые помочь. Воспоминания о петляющем русле речки и сугробах казались совсем далекими и как будто случившимися не с ним, а с кем-то другим.

Этот случай произошел неподалеку от деревни, расположенной на берегу реки Алдан, правого притока могучей красавицы Лены. Тридцатисемилетний местный охотник по имени Егор в тот год заключил договор с местным монополистом, концерном «Якутохота», на добычу соболя. Территория охотничьего угодья небольшая и располагается между двух небольших речек – правых притоков Алдана. Напрямую от охотничьей избы до родной деревни Егора расстояние небольшое, где-то около тридцати пяти километров, по реке же на моторке оно составляет около семидесяти километров. Изба Егора располагается на невысоком берегу речки под названием Кюргэлэх, берущей начало с островерхих отрогов Верхоянского хребта. В эти места мало кто мог добраться в летнее время, речка мелеет, доехать можно разве что на водомете – подвесном моторе для мелководья. В зимнее время от избы до ближайшего зимника, по которому начинают ездить уже в ноябре, совсем недалеко, всего лишь девять-десять километров. Места тут богаты разной дичью. Рыба никогда не переводится. В зимнее время пушнину всегда добывали вдоволь.

Год выдался неурожайный. Летняя жара выжгла все ягодники, а грибы в августе так и не появились. Сколь ни ходили местные жители в лес по грибы и ягоды, все было напрасно, набрать не удавалось. Зато в лесу часто встречались медведи, переставшие бояться людей. Ходили разные слухи о том, что где-то медведь задрал скотину, что видели зверя совсем рядом с жильем и прочее в том же роде. Но тем не менее, несмотря на все осень пришла, настали холода и у людей появились совсем другие, нежели летом, заботы. Егор, подписав договор и, как всегда, не получив даже аванса, стал своими силами готовиться к зимней охоте.

Пользуясь тем, что к избушке до начала ледостава можно было добраться на моторке, он на несколько дней вместе со старшим братом Николаем, тоже заядлым охотником и рыболовом, решил съездить и заготовить на зиму дрова, прибрать и отремонтировать избу, развороченную весной медведем, завезти бензин и подправить лабаз. Попутно решили поохотиться и порыбачить.

По прибытии на место братья, не сумев пересилить свой азарт, сразу же взялись за ружья и удочки. Успели наловить рыбу, засолить ее, часть закоптить. Расставив сети, сами мотались по речке на моторе и на спиннинг ловили таймешат и ленков. Как раз к тому времени начался ход рыбы, и нагулявшаяся за лето молодь спускалась с ручьев и речек, берущих начало в горах. Кидали спиннинг на спор, кто вытащит больше или самую крупную рыбину. У Николая снасть была добротная, его постоянно снабжал разными блеснами, катушками и воблерами – модными в последнее время приспособлениями вместо обычных блесен – брат его жены, живущий в городе и раза два за лето приезжающий на рыбалку.

Ставшее модным старинное увлечение – спиннингование – захватило и братьев, хотя раньше никто из них рыбу на удочку или спиннинг не ловил. Обходились сетями и мордами-ловушками. Иногда попадались хорошие экземпляры ленков килограммов на пять-шесть и длиной около шестидесяти-семидесяти сантиметров. За все время попался только один крупный таймень, да и тот – на сетку. Николай ловко далеко и точно закидывал приманку и только посмеивался, глядя на чертыхающегося брата, когда тот путался в снастях, приобретенных на «китайском» рынке. Но тем не менее количество желающей покормиться рыбы давало возможность и Егору вытаскивать неплохие образчики. А один раз, когда на старенькую блесну, «ложку», попался таймешонок килограммов на десять, Егор долго ходил и посмеивался над «крутыми» снастями брата, подначивая его. Когда же на следующий день Николай вытащил более крупного и прогонистого, без отвисшего толстого брюха тайменя, он замолчал и больше не высказывался на этот счет до конца рыбалки. С севера потихоньку тянулись косяки уток и гусей, хотя массового перелета пока не было. Дни стояли погожие, ни облачка на небе, потому гусь проходил высоко. Утка шла северная, косяки были по двадцать-тридцать штук. Осенняя утка всегда считалась самой жирной и поэтому самой вкусной. Иногда в охотку братья постреливали уток, а гусей добыть пока не удавалось.

Один раз, когда плыли проверять рано утром сети, увидели стаю гусей, которые, даже не сделав круг перед посадкой, сели на старицу. Моментально выключив мотор, братья подрулили к берегу и остановились. Приметив приблизительное место посадки гусей, Николай и Егор решили подкрасться на расстояние выстрела. Егор взял пятизарядку и зарядил ее четырьмя имевшимися патронами с картечью, а Николаю досталась двустволка и простая дробь на уток. Выйдя к старице, они сразу увидели гусей, сидевших на берегу.

Только сторожевой гусь зорко посматривал по сторонам, а остальные уже дремали, сунув головы под крылья. Это были гуменники – самые крупные гуси в этих местах. Местность позволяла подкрасться поближе на верный выстрел, кусты почти вплотную подходили к берегу старицы недалеко от птиц. Сняв с себя все лишнее, в том числе и сапоги – для удобства и чтобы не шуметь, – братья стали подползать к гусям. Крались долго, то и дело останавливаясь, когда по неосторожности делали слишком много шума. Сторожевой гусь постоянно оглядывался, но беспокойства не выражал. Азарт настолько захватил братьев, что ничего, кроме гусей, для них уже не существовало. Вспоминая армейскую выучку, старались ползти, припав к земле, благо земля была суха и покрыта брусничником. Подкравшись метров на пятьдесят, договорились обойти росший впереди куст с двух сторон и выстрелить. Выстрелы прозвучали почти одновременно, но также одновременно взлетели все птицы. Егор вдогонку расстрелял оставшиеся патроны, но картечины падали на гладь озера так далеко друг от друга, что целая стая гусей могла бы поместиться между ними. Братья недоуменно уставились друг на друга, а потом на улетающих птиц, после чего Николай сплюнул с досады. В тот день они старались не смотреть друг на друга, да и разговор почему-то не клеился. А в остальном утиная охота была удачной и вкусная утятина со стола не сходила.

Однажды утром прямо к избушке вышел сохатый, бык-пятилеток, и стал удивленно их разглядывать. Егор в это время занимался засолкой рыбин, снятых утром с сетей, и увидел его только тогда, когда тот, фыркнув, рванул в сторону ближайших кустов. Но Николай, оказывается, был начеку и одним выстрелом из карабина свалил быка недалеко от берега речки. Лайка Тыйы, лежавшая под навесом, после выстрела вскочила и, возмущенно взлаивая, стала носиться от Егора к Николаю, как бы спрашивая, что случилось. Потом, видать, все-таки уловила запах и, высоко подпрыгивая и вытягивая как можно выше свой чуткий нос, побежала в сторону упавшего сохатого. Позже, вспоминая поведение Тыйы, братья долго смеялись, потрепывая ее за ушами. Сохатый попался жирный, без особого специфического осеннего гонного запаха. Можно было приготовить родным хороший гостинец.

Со следующего дня начались дожди, и братья решили заняться ремонтом избы. Егор много раз от старых охотников слышал, что дверь в избу надо ставить таким образом, чтобы она открывалась внутрь. Это было необходимо для того, чтобы медведь не смог открыть ее, так как, взламывая дверь, медведь тянет ее на себя, а не толкает. Егор, готовясь переставить дверь, изготовил в деревне у кузнеца петли, так как старые совсем проржавели и могли сломаться при перестановке. Обыскав ящики и тюки, Егор понял, что петли он забыл дома. Подосадовав, особого значения этому он не придал и, осмотрев дверь, решил только усилить внутренний засов, который стал совсем негодным и мог открыться даже от сильного порыва ветра. Братья заделали мхом швы между бревнами, там, где прошлогодний мох за лето повытаскивали себе на гнезда птички, подправили лабаз и снизу подбили деревья, на которых лабаз был установлен, листами оцинкованного металла. Это для того, чтобы по дереву не мог взобраться на лабаз медведь. После того как работы по хозяйству были в основном закончены, Николай засобирался обратно домой. Глядя на сборы брата, Егор заскучал по семье и детям, которых за последние дни вспоминал совсем редко. Он сам удивился вдруг нахлынувшему чувству, ведь не впервой было одному оставаться на несколько месяцев в лесу.

Николай уехал через день, когда немного распогодилось. Увез с собой заготовленные мясо и рыбу. Вместе с ним пропала и связь со всем миром на долгие месяцы.

Егор первые несколько дней похандрил. Брал ружье и вместе с Тыйы шатался по лесу. Но постепенно вместе с переменой погоды менялось и настроение Егора. Через три дня после отъезда брата по речке пошла шуга, затем с севера нагнало облака и закружил снег. Временами прекращаясь, временами вновь кружась в воздухе, снег шел два дня. К этому времени речка стала, все вокруг сделалось светлым и чистым, воздух – свежим и бодрым. Вновь появилось желание что-то делать, работать, энергия переливала через край, и Егор на следующий день после снегопада решил пойти на соболя. Ранее по чернотропу, пока не выпал снег, соболя попадались часто. Тыйы постоянно поднимала их на деревья, но после окрика хозяина сразу же оставляла в покое. Егор, понимая, что только после снега соболья шкура заблестит своим неповторимым блеском, их не трогал, но каждый раз радовался, понимая, что хотя бы часть этих соболей он добудет. Единственное, что его беспокоило, это отсутствие основного корма соболей – голубики. Из-за отсутствия корма соболя могли мигрировать сразу после ледостава.

Капканов у Егора было немного, всего семьдесят четыре штуки. Расставить их надо было с умом, чтобы получить результат. Хотя Егор и охотился на этих землях уже давненько и знал, что придет следующей осенью вновь, но тем не менее он каждый год весной не просто разряжал капканы, но снимал их и прятал от чужих глаз. Слишком дорого стоит нынче капкан. Поэтому постановка капканов ежегодно занимала довольно много времени, ведь нужно было вновь выбрать и подготовить место. Причем Егор охотился только пешком, а по глубокому снегу – на лыжах.

Первые дни постановки капканов и соболевания с Тыйы результатов особых не принесли. К началу ноября Егор добыл всего восемь штук. С каждым днем следов соболей становилось все меньше. На территории угодий появилась росомаха, которая частенько ходила по пробитому путику для капканов и собирала приманку. В один из дней на берегу речки, которая отмечала дальнюю границу угодий, Егор увидел следы медведя. След был старый, а направление его указывало, что медведь отправился в сторону гор. Охотник подумал, что медведь пошел ложиться в берлогу, и этому обстоятельству никакого значения не придал.

К середине ноября морозы уже окрепли, по ночам постоянно термометр держался на отметке ниже сорока градусов. Световой день с каждым днем становился короче, свободного времени у Егора было все больше, а добыть он успел всего чуть больше десяти соболей, лису и несколько белок. Постоянно попадались глухари, но они редко подпускали его на выстрел. В конце октября сумел взять одного молодого оленя, забредшего в поисках подруги в низовья речки. Этим и ограничилась его месячная охота, хотя голодать не приходилось. Но ведь нужно было добыть побольше соболей к Новому году, чтобы сдать их за лицензию по договору, а также оставить себе еще немного, иначе, если жить на деньги «Якутохоты» по ее закупочным ценам, то даже того, что потратишь на подготовку к охоте, не оправдаешь.

В один из дней, пройдя по путику, проложенному вниз по Кюргэлэх, Егор вернулся домой, как обычно, в сумерках. С самого ближнего капкана снял одного соболя этого года помета. Приготовив себе поесть, а, по обыкновению, он обедал куском вареного мяса с бульоном, он подкрепился и включил радио, которое ловило только одну волну, где постоянно передавали или новости, или эстрадные песни. Он решил на следующий день прихватить с собой карабин вместо «мелкашки», так как днем видел следы сохатого, перешедшего речку и направившегося в сторону мари, расположенной совсем недалеко. Егор разобрал винтовку, чтобы почистить ее, и все детали разложил на столе. Тыйы завалилась рядом с нарами, дремала и временами, повиливая хвостом, посматривала на хозяина. Из радио, много раз перемотанного изолентой и почему-то до сих пор, еще с советских времен, работавшего без всяких проблем, неслась разухабистая песня. Егор не разбирался в эстрадных артистах и знал только некоторых из бывших знаменитых советских певцов.

Карабином со времен последней добычи сохатого никто не пользовался.

Грязь в пазах затвора закаменела и отчищалась очень трудно. Затвор пришлось разобрать полностью, чистить и протирать каждую деталь маслом. Из-за экономии бензина Егор не каждый вечер заводил движок, но в этот вечер, поскольку необходимо было привести в порядок оружие, пришлось его завести. Движок располагался метрах в десяти от избы и, ровно постукивая, вырабатывал требуемое электричество. Увлекшись работой и слушая музыку, Егор не сразу обратил внимание на глухое ворчание собаки и резко встрепенулся, когда Тыйы вдруг вскочила на ноги и, завывая, стала лаять, а затем подбежала к двери. Первая мысль, промелькнувшая в голове Егора, была: неужели гости пришли? Но когда увидел, с какой злостью лает Тыйы, то сразу понял, что за гость пожаловал к ним. Егор рванул к двери и, приоткрыв ее, выглянул во двор.

Охотник увидел медведя, идущего со стороны речки прямо в сторону избы. Зверю оставалось пройти до двери не больше пятнадцати метров. Захлопнув дверь, Егор задвинул щеколду и кинулся к столу собирать карабин. Сердце в груди бухало, руки и ноги стали ватными, детали выпадали из трясущихся рук. В это время во дворе послышался какой-то шум, движок резко взвыл, потом зачихал и заглох. В избушке наступила темень. Егор замер с несобранным карабином в руке. И тут с отчаянием и досадой вспомнил про безотказную двустволку и пятизарядку, которые увез с собой брат. Тыйы все это время лаяла и рычала, кидалась на дверь. На крыльце послышалось тяжелое дыхание принюхивающегося у дверной щели зверя. Не совсем понимая, что делает, Егор кинулся надевать на себя фуфайку, как будто она могла его как-то защитить, затем бросился к двери и, схватившись за ручку, стал ее тянуть на себя. За дверью все время слышалось сопение и царапанье. Внезапно Егор почувствовал, что медведь тянет дверное полотно на себя. Зверь тянул со стороны петель, и тут Егор со страхом вспомнил, что петли совсем заржавели, могут не выдержать медвежьего натиска. Что тогда может случиться, Егор старался не думать и со всей силой тянул дверь на себя. Внезапно послышался треск. В нижней части дверного полотна, со стороны петель, отломилась доска и образовалась большая щель. Тыйы с неистовством, рыча, кинулась туда, пыталась что-то укусить, но вдруг отчаянно взвыла и уперлась лапами в дверь; голова ее торчала снаружи. Глухое рычание – и Тыйы исчезла в щели. Несколько раз Егор еще слышал взвизгивание собаки, затем все оборвалось. Слышались только хруст ломаемых костей, чавканье, сопение и отфыркивание.

Егор понимал, что следующим будет он. Лихорадочно пытаясь сообразить, чем можно защититься, он вспомнил про топор и кинулся к дровам. Стал шарить в темноте в поисках топора и только тогда вспомнил, что в последний раз он видел топор на улице, где колол дрова. Единственным возможным оружием остался нож, которым он недавно резал мясо, а позже, поскольку нож лежал на столе, пользовался при чистке карабина. Кинулся к столу, схватил нож в правую руку и, наткнувшись на свечу и лежащую рядом коробку спичек, стал, ломая спичинки, пытаться зажечь ее. После нескольких попыток свеча все-таки зажглась и тускло осветила избушку. Егор снова кинулся к двери и тут же отскочил обратно. За дверью снова слышалось сопение, характерное для принюхивающегося зверя, а затем в образовавшейся щели появилась медвежья голова. В маленьких глазках медведя отражалось пламя свечи, и это, в сочетании с видом окровавленной морды, ввергло Егора в ступор. В избе сразу же запахло тем жутким гнилостным медвежьим запахом, который знают только охотники, когда-либо сталкивавшиеся с медведем лицом к лицу. Егор в страхе стал отходить к дальней стенке избы, а медведь, просунув лапу и подняв вторую дверную доску, с легкостью вырвал дверь целиком и снял ее со щеколды. В избу хлынули холодный воздух и медвежий запах. Радио все это время наигрывало какую-то веселую мелодию.

Внезапно Егор вспомнил, что люди, рассказывавшие о подобных встречах, говорили о том, что во время борьбы с медведем нужно засунуть ему в пасть руку, тогда медведь якобы не сможет укусить. Схватив висевшую на гвозде рубашку, Егор стал наматывать ее на левую кисть. Медведь все это время медленно подходил к нему, затем встал на задние лапы, насколько это позволял потолок, и, изрыгая слюну и кровь, открыв пасть во всю ширину, зарычал. Егор от страха присел на корточки, и тогда медведь кинулся на него. Когда зверь прыгнул, Егор вытянул вперед руку с ножом, но медведь даже не почувствовал укола. Навалившись на охотника, медведь стал передними лапами рвать на нем одежду, а зубами старался ухватить его за голову. Егор отчаянно защищался, наносил ему удар за ударом, не метясь. Обмотанную рубашкой левую руку медведь сам ухватил зубами, что позволило Егору в какой-то мере защищаться только от когтей. Он не соображал, сколько времени все это длилось, только наносил удары ножом и старался держать левую руку в пасти медведя. В конце концов медведь, кажется, почувствовал ножевые раны и перестал, в свою очередь, наносить удары лапами и кусать левую руку Егора. Сам Егор, уловив внезапную перемену в поведении медведя, тоже остановился. Какое-то время, рыча и пуская слюни, медведь постоял над Егором, затем, глухо ворча, не торопясь отошел в сторону двери и уселся, облокотившись о дверной косяк.

Медведь и человек сидели друг против друга и оба тяжело отдыхивались после борьбы. Это походило на кадры из фильма ужасов, но о реальности происходящего напоминала боль. Егор попытался подняться, но тело его плохо слушалось. Кисть левой руки он вообще не чувствовал, истерзанное тело горело огнем, казалось, что кровоточит каждый его сантиметр. Фуфайка была изорвана, висела клочками и была вся пропитана то ли его, то ли звериной кровью. Понимая, что опасность еще не миновала, он с трудом поднялся, стараясь не совершать резких движений. Радио напевало популярную песню.

Егор, с трудом переставляя ноги, потихоньку, чтобы не спровоцировать зверя, двинулся к столу. Ему казалось, что стол может оказаться некоторой преградой между ним и медведем. Как только он добрался до стола, медведь вновь зарычал и вскочил на ноги, показывая готовность снова напасть. Казалось, что сил он не утратил совсем и все усилия человека пропали даром. От этого Егора охватило отчаяние. Завывая от боли и страха, он прижался к стене рядом со столом. На этот раз медведь не стал демонстрировать свой громадный рост, а, рыча, подскочил к Егору и ударом лапы повалил его на пол. Падая, Егор ухватился за стол и опрокинул его. Наступила кромешная тьма, в которой слышно было только рычание медведя, стоны человека и песня по радио. Вновь Егор сунул медведю в пасть свою левую руку и стал наносить ножом удары куда попало. Медведь пытался задрать жертву когтями и рвал зубами его левую кисть. Для Егора весь мир сузился до рычания зверя, вони из его пасти, запаха крови и собственных отчаянных усилий, взмахов и ударов ножом.

Время замерло, все это продолжалось бесконечно долго. В какой-то момент Егор вновь почувствовал, что поведение хищника изменилось. Показалось, что укусы стали слабее, и удары лапами – не такими сильными. Внезапно медведь резко отпрянул и уселся рядом на пол. Правая лапа медведя упиралась Егору в голень, но боли уже не причиняла. Охотник сделал попытку отползти и уперся спиной в стену. Держа впереди себя нож, Егор пытался отдышаться, а медведь сидя дышал так же тяжело и с каждым выдохом выбрасывал из пасти то ли слюну, то ли кровь. В течение нескольких минут ничего не происходило, а потом медведь, все еще сидя, с трудом развернулся в сторону двери и, поднявшись на ноги, пошатываясь, направился к выходу.

А по радио звучал очередной шлягер.

Егор понял, что медведь уходит. Его стало трясти то ли от боли, то ли от страха или обиды. Он стал выкрикивать разные ругательства в сторону уходящего в лес медведя. Затем на четвереньках подполз к дверному проему, уселся там. Не сдерживаясь, стал плакать и долго еще сидел, и матерился вслед ушедшему зверю. В морозной тишине далеко разносились матерные слова и рыдания.

С большим трудом прикрыв дверной проем, Егор подбросил дров в печь и всю ночь пытался как-нибудь перевязать раны, но в конце концов отказался от этого намерения и, сидя на полу, немного вздремнул, насколько это позволяло его состояние. Поутру он укутался в одеяло и по еще рыхлому и неглубокому снегу, с трудом переставляя ноги, направился в сторону зимника.

Его в тот же день, вечером, нашел на дороге водитель и доставил в деревню. Выехавшие на избу охотники пошли по следу медведя и обнаружили его мертвым на расстоянии около двух километров от избы. Это был немолодой, еще полный сил медведь, из-за бескормицы не набравший достаточного жира для зимовки. Вся левая сторона груди его была искромсана ножом, и легкое почти вываливалось наружу.

Егор выжил. Ему отняли левую кисть и определили инвалидность.

– Мэхээлэ, Мэхээлэ! Подожди, разговор есть, – шлепая огромными валенками по накатанной деревенской улице и размахивая руками, тоже в огромных рукавицах, сшитых из шкуры росомахи, бежал к моложавому и подтянутому не по годам мужчине небольшого роста мужичок. – Уууфф! Запырхался совсем, пока тебя нагнал. Дома у тебя был, жена сказала, что в гараж за трактором пошел.

– Что случилось? Ты когда из тайги-то? Фу-у-у, несет-то от тебя как. Закусывал хоть?

– Да не обращай внимания. Замучился совсем. Несколько дней со стакана не слезаю. Перепил уже. Точнее, уже лишнее выпил. Надо завязывать. Но у меня к тебе дело. Оставь пока критику. Дело к тебе есть.

– Какое? – Поглядывая сверху подозрительно на собеседника, Мэхээлэ насторожился. Обычно он иметь какое-либо дело с Киэсэ по прозвищу Халтай, отказывался, зная его неуравновешенный характер.

– Да совсем небольшое дело, за день управимся. Надо съездить до моих угодий и вывезти мясо. Я в этом году хорошо наохотил. Будешь с мясом.

– Ээ, я и так с мясом. К тому же прицеп совсем развалился. Водилина лопнула, ступицы уже скрипят. Не получится.

– Мэхээлэ, не отказывай, больше не к кому обратиться. У тебя же ещё зилок есть. А я совсем пустой, без денег. Соболей ещё не сдал. Кто же ещё согласится. Ну, Мэхээлэ, пожалуйста. Скоро Новый год, а дома совсем нет мяса.

– Зилок у сына. Швырки таскает. Да ещё вроде бензин не подвезли.

– Бензин ночью привезли, я разговаривал утром с Барыгой. Мэхээлэ, жена скоро из дома погонит. Соглашайся, а?

– Давай вечером поговорим. Днем с делами управлюсь и с сыном переговорю. Хорошо?

– Спасибо, Мэхээлэ. Всегда знал, что не откажешь. – Обрадованно пожимая Мэхээле руку, Халтай не стал дождаться ответа и, развернувшись, полубегом-полушагом направился к себе домой.

Мэхээлэ, усмехнувшись и покачав головой тоже пошагал по своим делам.

Вечером сын на вопрос Мэхээли, сможет ли он взять машину на один день, согласился, так как заготовок для вывозки на завтра не было.

Яков сразу же обговорил по телефону с Халтаем завтрашний день, и они утром рано, задолго до рассвета, как и положено опытным людям в возрасте, выехали из поселка. Хотя и рассчитывали они управиться за день, но путь был неблизкий, а часть пути вообще пролегала по бездорожью. От наезженной дороги нужно было прокладывать собственную по речке несколько километров, чтобы добраться до избы Халтая. То есть прорываться по целяку, как говорили водители.

Зилок Мэхээли, хозяина рачительного и добротного, как и сам он, был ухожен, утеплен, все положенные агрегаты работали, как от них и требовалось. Единственное, что смущало, это качество бензина. Барыга где-то доставал бензин, от которого страдали тут все. Но за неимением другого приходилось покупать. А если выезжали в райцентр, то затаривались бензином по самое не могу.

Дорога была хорошо расчищена, колеи совсем не было. Этим занимались золотодобытчики. Артель с декабря начинала завоз, который продолжался вплоть до поздней весны. Это местным было на руку, так как дорога всегда была в порядке. По этой дороге завозили сено, дрова, выезжали на угодья охотники. А водители артели попутно подвозить не скупились. В общем, местные были этой дороге только рады.

До рассвета было ещё далековато. Машина после теплого гаража мягко покачиваясь на ухабах, не спеша ползла по зимнику. Сдвоенные стекла и утепленные войлоком стенки кабины создавали комфорт и тепло. Выехав из села, Мэхээлэ сразу остановил машину и, выйдя из кабины, немного в стороне от дороги разложил на снегу угощение духам – оладьи, приготовленные с вечера женой. Следом за машиной стелился туман от выхлопной трубы и зависал в воздухе. Мороз был далеко за сорок. Халтай же, выйдя из кабины, помочился, затем достал из-за пазухи припасенную бутылку беленькой и стал наливать в кружку. Увидев это, Мэхээлэ сразу возмутился:

– Ты что же это, Халтай, едем в тайгу, а ты решил пьянствовать? Давай-ка прекращай, или я руль обратно заверну.

– Ээ, перестань, Мэхээлэ, я же тоже только духов угостить взял. – С этими словами налитую в кружку водку Халтай вылил рядом с оладьями в снег, что-то бормоча под нос. Затем, чтобы Мэхээлэ увидел, демонстративно закупорил бутылку и пошел садиться в машину с пассажирской стороны.

Мэхээлэ посмотрел ему вслед и забрался в кабину. Халтай же чего-то замешкался, затем Мэхээлэ услышал звук разбившегося стекла, а следом мат-перемат своего спутника. Дверь открылась, и в кабину забрался с пустой кружкой матерящийся и всяко-разно, ругающий себя спутник. С размаху усевшись на сиденье, Халтай выдал:

– Вот же криворукий, ну, чем думал? Башка безмозглая! Надо же так лохануться! Сразу надо было в карман сунуть. Даже хлебнуть не успел. – И искоса взглянул на Мэхээлю.

– Что, бутылку выронил?

– Да, на подножку – и сразу вдребезги. Добро зазря разбил. Не везет что-то.

– Так не говори. Может, наоборот, повезло.

– Какое там.

Усмехнувшись, Мэхээлэ выжал сцепление и тронулся. При этом почувствовал запах свежевыпитой водки. Хлебнул ведь всё-таки Халтай, но ничего ему не высказал. Толку не будет, а спиртного вроде уже нет.

После деревенского тумана открылись знакомые просторы, а небо сияло мигающими, но совсем мелкими крохотными звездами. Казалось, что и звезды от мороза скукожились. Машина уже стала замерзать, а старые советские покрышки, изготовленные из толстой резины, задубели настолько, что каждая кочка чувствовалась теперь, как у безрессорной телеги, скрипами и ударами.

– Как соболь в этом году? – оборачиваясь к насупленному Халтаю, спросил Мэхээлэ.

– Аа, вроде неплохо, – махнул рукой тот, – сезон ведь не кончился, весна покажет.

– Ну да. А как по сравнению с прошлыми годами?

– Слабее, чем в прошлом. Но ты же помнишь, сам ведь охотишься, в прошлом году миграция хорошо прошла. Соболя много было. А в этом году ни миграции, ни голубики. Но откуда-то берется соболек. Потраченные деньги должен восстановить.

– Это же хорошо. Если к Новому году так, то к концу сезона вообще хорошо будет.

– Да. Вчера на свои угодья Маппый должен был поехать, но следов-то нет. Вчерашняя пороша так и не наезжена. А позавчера колонна золотарей проезжала по селу.

– Ко мне один водила позавчера заезжал. Знаком с ним давно. Однополчанин. Из Иркутской области. Уже который год в эту артель подряжается водителем. Говорит, что в этом году новых много из южных областей. Оказывается, даже машину утеплять не умеют. Как будут по зимнику мотаться, ума не приложу, говорит. Помнишь, ещё при советской власти двое дальнобойщиков на этой дороге замерзли? Одни выехали, без колонны. А потом их на Березовом ручье через несколько дней нашли.

– А наши что, лучше? Так же замерзают каждую зиму. Русские – живучий народ. Быстро приноровятся. Да и своих они не бросают.

– Да-а, это есть у них. А помнишь, семья на трассе замерзла? Ни одна машина не остановилась. Мужик ещё на снегу написал номера проехавших и не остановившихся машин.

– Помню. Вообще невообразимый случай. Ни в голове, ни в душе это не вмещается. Как так можно было? – разгорячился Халтай. – А ещё был случай. На переправе между Якутском и Нижним Бестяхом подросток замерз. Прямо на дороге. Совсем легко одетый пошел с другом. А друг-то по сезону был одет. А когда почти до середины реки дошли, у пацана колени совсем начали отказывать. Замерзать. Какое-то время его второй тащил и пытался остановить машины, но их просто объезжали и ни один не остановился. Наверное, думали, что пьяные. Тогда, оставив друга, одетый побежал за помощью в Бестэх. А когда с гаишниками вернулся, пацан уже совсем холодный был. Не спасли его. Вот так и живем.

– Да, правильно говоришь. Тоже не понимаю. То ли от равнодушия, то ли от жестокосердия нашего это всё. Или же настолько привыкли к холодам, что опасности порой не видим. Но вот, как и мы с тобой, со многими на такую тему говоришь, а все адекватные и всё понимают. Ругаются все. А на деле что получается? Несколько лет назад мы ехали по трассе утром рано. На речке Табалаах есть стоянка. Наверное, знаешь. Я смотрю, там уазик-микроавтобус стоит. А рядом, со стороны салонной двери, стоит двадцатилитровая канистра. Мы проскочила дальше, останавливаться не стали. Были в райцентре по делам и вечером возвращались домой. Мы тогда ехали на двух машинах. Подъезжая к стоянке уже по темноте, решили остановиться. Я заворачиваю машину на стоянку и вижу, что уазик так же стоит на месте и канистра, как стояла утром, так и стоит. Я сразу заподозрил неладное и, оставив машину с включенными фарами, светящими в салонную дверь, вышел и открыл дверь уазика. Машина была незаведенная. Прямо передо из-под ватного красного одеяла торчала босая нога. Я ухватил эту ногу и тут же отдернул. Ощущение, одинаковое с тем, как берешь в руки мерзлое мясо. Слева от двери сидел молодой человек. Я также ухватил его за ноги с внутренней стороны бедра. За ляжку. Нога оказалась теплой, и мы его сразу потащили в свою машину. В кабине оказался ещё один человек. Вернее, труп. У того уже и глаза остекленевшие были, а когда я тронул его за плечо, оно было уже как каменное. Подумали, что остался в живых только один. Когда мы его грузили в машину, он стонал. Получается, что был в сознании. Но ни на какие вопросы не отвечал. Когда уже решили трогаться, меня что-то сподвигло посмотреть ещё раз человека, лежащего в салоне под одеялом. Но я решил посмотреть против света фар. То есть с другой стороны салона через стекло, с улицы. Оттуда я увидел, что из-под одеяла вьётся парок. Оказывается, дышит человек. А мы его чуть не оставили помирать. Укутанного в одеяло и забрали. Поместили во вторую машину и сразу, конечно, повезли в райцентр. На следующий день узнали, что молодой человек, сидевший в салоне слева от двери, умер. А тот, который из-под одеяла, жив остался, но ему ампутировали обе ступни и одну руку. Точнее, кисть руки. Вот как бывает. То ли задохнулись, то ли замерзли, я не знаю. Много таких случаев. Это сейчас машины надежные, сильные. Без особой опаски можно ездить. А были же другие времена, другая техника. Но я и сейчас, как раньше, когда из поселка куда выезжаю, обязательно теплую одежду и обувь беру с собой. Мало ли что может случиться.

– Правильно говоришь. Так и должно быть. Мэхээлэ, что-то мы с тобой нехорошие разговоры завели. Не к добру будут они.

– Перестань, такие разговоры нужны. Всегда наших морозов опасаться надо. Будь ты местный или приезжий.

– Когда каждый раз на технике в лес выезжаю, я всегда побаиваюсь. Вдруг что. Правильно ведь? И ты, наверное, так же? Ведь всю жизнь на технике. Скажи.

– Да, так и есть. Даже летом. Ладно, давай поменяем тему. Правильно говоришь, нечего такими разговорами опасность завлекать.

Стало светать. Свет фар потускнел, а утренняя серость стала превращаться в яркий солнечный день.

Зилок, не спеша и не напрягаясь, поднялся на перевал и остановился возле обвешанного разного рода подношениями и кусками материй дерева. Мэхээлэ, потягиваясь, вышел из кабины и положил сигарету на ветку дерева. Халтай вышел из кабины с термосом. Также положил сигарету и разлил по кружкам чай с молоком. Распивая чай, Мэхээлэ заметил открытку с изображением каких-то красивых мест и надписью «Пенза».

– Ты глянь, Киэсэ, приезжие русские-то от нас не отстают. Тоже оставляют подарки.

– Я это видел уже, когда возвращался в село. Это ведь хорошо. В наш монастырь со своим уставом не лезут.

– Ну да. Поэтому под ними шестая часть мира.

– Мэхээлэ, я так и не спросил у тебя за всё время. Ты-то в этом году как? Соболек в капкан идет?

– Ну так. Понемногу. Раньше лучше было. Сразу после Нового года съезжу, капканы проверю. Две недели назад был. Никак время выкроить не могу.

– Почаще смотреть ведь надо. Капкан всегда должен быть заряжен. Как там говорится, ещё в школе учили – кэпицен полезного действия должен быть высоким. Во как.

– Словечки-то умные знаешь, оказывается, Киэсэ.

– А, это мне один умный мужик сказал. Я и запомнил. А так на кой мне этот кэпицен сдался бы.

– Ну всё, поехали. Заболтались совсем.

После перевала дорога пошла под уклон. Машина побежала бойчее, а восходящее солнце светило прямо в глаза.

– Мэхээлэ, я вот в пустыне не был и не могу сказать, какое там солнце. Но ведь белое солнце у нас. Я про кино «Белое солнце пустыни» говорю. Разве солнце у них тоже белое? Там же нет холодов. Жарко там. А у нас даже на флаге республики нарисовано белое солнце. И посмотри сейчас, какое оно белое и не греет совсем.

– Я тоже не был в пустыне. Не знаю. А солнца, говорят, у нас много. Как в Крыму. То есть количество солнечных дней.

– А помнишь, в этом кино, этот, с усами который? Ну, не помню имени, таможенник, кажется. Ещё в катере взорвался.

– Ну и? Я тоже не помню его имя.

– На свою жену ворчал, что хлеба достать не может, всё время черной икрой его кормит. Помнишь?

– Да. Ещё такую большую миску с икрой на стол выставила жена.

– Так вот. Так, оказывается, бывает. Я же в прошлом году на Север к родственникам ездил.

– Да, помню.

– Так вот. Перед тем как отправиться на рыбалку вверх по боковой речке, я имею в виду по притоку Лены, мужики проверили сети и притащили семь штук осетров. Из них три икряные оказались. А я же до этого черную икру не пробовал даже. И вот икру засолили, получилось почти три литра. В этот день эту икру я столовой ложкой хавал, причмокивал даже. Ну а мужики понемногу под водку кушали, они ведь её каждый день могут есть. А на завтра я эту икру поел немного, а к вечеру есть уже не мог. А мужики, естественно, тоже. В конечном итоге через день выбросили, что осталось. Понимаю я теперь этого таможенника. Но сейчас я, конечно, не отказался бы.

– Всякая еда может надоесть. Разнообразие нужно.

– Может, перекусим, уже давненько едем.

– Давай до стоянки доедем. Немного осталось.

– Хорошо.

Так, болтая почти что ни о чем, но занимая время долгой зимней дороги, спутники доехали до места, которую называли стоянкой, а на деле просто расчищенное трактором место для возможной остановки или стоянки артельских автомашин.

– О, глянь, Мэхээлэ, они тут ночевали и после снега выехали.

– Вижу. Гадят тут всегда. То масло сольют, то набросают мусора. Надо будет высказать им. Хотя постоянно приходится говорить, каждый год. И без толку. Самим постоянно приходится убирать. Помнишь, какие тут раньше сенокосные угодья были?

– Ну конечно, я тут тоже с бригадой сено косил. Вон там купалка была.

– Я и сейчас купаюсь, когда летом тут проезжаю. Заросло там все, но охладиться можно. Давай кушать будем.

Нехитрая деревенская еда, состоящая из мяса, хлеба и оладий, была выставлена Мэхээлей на поднос. Халтай долго рылся в своем рюкзаке, затем вытащил хлеб, консерву рыбную и, как-то виновато поглядев на попутчика, проговорил:

– Не обессудь, Мэхээлэ, у меня ещё одна бутылочка. Давай, я чуть-чуть? Для аппетита.

– Ладно, вытаскивай. Я не первый день живу. Ведь с одной бутылкой в лес не ездят. Только понемногу. Хорошо? Чтобы не напиться.

– Конечно. Конечно, Мэхээлэ. – Обрадованный Халтай быстро выудил из рюкзака непочатую бутылку и зубами сорвал пробку. – У меня больше и нету-то. Понимаю я всё. Тоже ведь давно в лес мотаюсь.

– Эти золотари вчера утром, видать, тронулись отсюда. Уже, наверное, добрались до артели.

– Наверное. А сколько их было?

– Друг сказал, что на четырех машинах. Солярку и запчасти повезли.

– Мэхээлэ, скажи, почему наши не работают в артелях? У нас ведь очень опытные водители есть, трактористы. По разным зимникам много ходили. Опытные ведь им нужны, наверное.

– А кто пойдет? Например, ты пойдешь?

– Так у меня же хозяйство. Кто за меня охотиться будет, дрова заготавливать, лед, воду таскать, за коровами смотреть? Да и семья же есть.

– Ну вот, ты сам и ответил на свой вопрос.

– Да погоди, но есть же молодые ребята. Кто их держит?

– Без опыта кто их возьмет? А кто поопытней, те стараются на дальнобой ходить. Вон, до Чукотки мотаются. Говорят – три поездки, и можно год не работать.

– Да ну? Столько много платят?

– В городе со знакомым разговаривал. Пару рейсов сделал туда и искал третий. Говорит, что в эту зиму больше трех рейсов делать не будет. Денег хватает, а машину поберечь надо. А летом он машину никуда не гоняет. В городе таксует. И машина у него непростая. На «вольво» ездит. Новую взял в кредит. Надеется за три или четыре года закрыть.

– Ё-моё, а мы тут за копейки каждый день бьёмся. Ну, несправедливо ведь. Согласись, Мэхээлэ.

– Э-э, ты давай пореже метай в желудок. На справедливость его потянуло. Тут тебе не кухня в теплом доме. Надо ехать. Собирай хавку.

– Ну, Мэхээлэ, чуть-чуть же.

– Хватит, не спорь, поехали.

– Всё, всё, поехали.

Дальнейший путь пролегал по кряжному склону, взбираясь порой круто вверх, а порой спускаясь круто вниз, с постоянным правым уклоном. Соскользнуть с дороги особого труда не составляло, что в общем-то с артельными машинами часто происходило, хотя на стоянке водители надевали цепи на колеса.

После перекуса в кабине наступила тишина. Убаюканный медленной скоростью и однотонным звуком мотора, Халтай заснул. Не спеша спускаясь по очередному склону, Мэхээлэ заметил задний борт грузовика, торчащий из придорожных кустов. На тормозах подъехав к стоящему автомобилю, остановился и стал присматриваться.

Это был старый Краз с деревянной кабиной. У золотарей эти машины ещё ходили, хотя ни на каком учете уже не стояли, поэтому могли ездить только по зимникам. Движок машины не работал, из выхлопной трубы дым не шел. Значит, оставили.

Мэхээлэ растолкал Халтая, который с трудом проснулся, продрал глаза и, увидев стоящую машину, выдал:

– Бросили, видать. Вернутся – заберут. Постоянно же у них так. Поехали, Мэхээлэ.

– Давай всё-таки посмотрим кабину. Мало ли что? Иди сходи. Проветришься заодно.

– Зачем мне проветриваться? Не надо мне этого. Снег месить не хочется. Ну да ладно, схожу, опорожниться ещё надо.

Вначале помочившись Халтай направился к кабине машины. Загребая ногами по глубокому снегу, он подошел к двери и, ухватившись за ручку, поднялся на подножку. Заглянул через стекло, затем открыл дверь и, обернувшись к Мэхээле, развел руками и помотал головой. Мэхээлэ махнул ему рукой, чтобы тот вернулся.

Когда Халтай сел в машину, Мэхээлэ тронулся.

– Что, в кабине совсем холодно?

– Да. Там задубело уже всё.

– Вещей нет никаких?

– Нет. Только термос в дальнем углу лежал.

– Интересно, термос-то уж должны были забрать.

– Может, забыли?

– Погоди, ты же шел к кабине по целяку? Следов никаких же не было?

– Нет не было. И с другой стороны не было никаких следов. Это я заметил, когда ссал.

– Непонятно что-то. Он не мог ведь из кабины выйти и по кузову пройти до дороги. Так?

– Ну так. Кузов-то ещё и груженый. Это ж как высоко надо забираться!

– А куда тогда водила делся? Не мог же он просто так исчезнуть. По-моему, надо вернуться и внимательней посмотреть. Может, в кабине темно было, и ты не увидел чего-нибудь?

– Какое там темно. Солнце же светит вовсю.

– Нет, что-то всё-таки не так. Давай вернемся. С другой стороны кабины посмотрим. Вдруг да что?

– Нет там никого, но если хочешь, давай вернемся.

Машина уже успела отъехать метров на триста. Чтобы такое расстояние не возвращаться задним ходом и чтобы не разворачиваться на узкой дороге, решили вернуться назад пешком.

Подойдя к машине, Халтай сразу заглянул за машину, но там снег лежал нетронутый.

– Мэхээлэ, и тут никто не ходил. Значит, водила всё-таки поверху вышел к дороге.

– Погоди с выводами. И на дороге ведь следов нету.

– Так мы же и топтанули, наверное. Или он сразу сел в другую машину. Прошел поверху, спрыгнул на наезженную дорогу и сразу сел в следом идущую машину.

– Да говорю же, подожди с выводами. Посмотри внимательней следы. Эта машина шла в колонне последняя. Он, чтобы сесть в другую машину, должен был пройти по дороге какое-то расстояние. Но я же следов человека на дороге не видел. Я же еду и смотрю на дорогу, не отрывая глаз. Нет нигде следов водителя. Нет, и всё. Ничего не понимаю. А ты в кузове посмотрел?

– Давай ещё раз посмотрю.

С этими словами Халтай вновь поднялся на подножку и заглянул в кузов. Кузов был полон разными запчастями, коробками и ящиками. Для пущей убедительности Халтай поднялся наверх и, спотыкаясь, прошел поверх груза до заднего борта и спрыгнул вниз, оставив глубокий отпечаток следов обуви в автомобильной колее.

– Говорю же, нет никого.

– Ладно, пошли, – выходя на дорогу, проговорил Мэхээлэ.

Идя по дороге к своей машине, Мэхээлэ в последний раз обернулся к машине и:

– Погодика, Киэсэ. Постой тут. Я быстро.

Вернувшись к брошенной машине, Мэхээлэ прошел к кабине спереди и, ухватившись за решетку радиатора, поднялся на бампер. Халтай все эти действия Мэхээли наблюдал с интересом и даже подумал, что друг решил что-то снять с машины. Мэхээлэ поднял крышку капота и сразу крикнул и стал махать рукой Халтаю.

– Киэсэ, Киэсэ, иди сюда! Он тут. Вот он лежит.

Халтай, удивленно раскрыв глаза, побежал к Мэхээле.

Скрючившись вокруг высокого корпуса воздушного фильтра, неизвестно каким образом уместившись на трубках и проводах, укрывшись войлоком, служившим утеплением для двигателя, лежал человек, одетый в валенки, утепленные брюки и куртку, с вязаной шапкой на голове. А от давно заглохшего двигателя веяло ледяным холодом.

Мэхээлэ сразу сунул ладонь за шиворот и почувствовал еле ощутимое тепло тела. Сам мужчина был нем и неподвижен. Было непонятно – дышит человек или нет.

– Что будем делать? Он хоть живой? – Вопрос Халтая завис в воздухе.

Сообразив дальнейшие свои действия, Мэхээлэ соскочил с бампера и побежал в сторону своей машины. При этом на ходу бросил Халтаю:

– Киэсэ, я машину подгоню.

Халтай понял, что водитель живой, и, чтобы как-то помочь ему, затянул на горле застежку куртки, глубже натянул шапку и стал плотнее укутывать войлоком, приговаривая:

– Эх, как же так-то?! Как же тебя угораздило? А ведь могли и не найти. Спасибо Мэхээле, сообразил. Я бы мимо прошел и не заметил. Держись, браток, держись, в кабине тепло, сразу полегчает.

Мэхээлэ, сдавая задним ходом свой зилок, вскоре подъехал к КрАЗу. Подойдя, сказал Халтаю:

– Давай вытаскивай его, я на плечи возьму, а потом ты в кабину заскочишь и туда затащишь. Только поосторожней. Весь обмороженный он. Главное, руки и ноги смотри, а то стукнешь обо что-нибудь сильно – парня без руки или без ноги оставишь.

– Знаю, Мэхээлэ. – Халтай отвечая другу, стал вытягивать замерзшего из-под капота.

Пока Халтай вытягивал водителя из-под капота и передавал другу, а Мэхээлэ осторожно взвалив его на плечо, нес к своей машине, тот не издал ни звука. Водитель, на удивление, оказался совсем легким, а на плече лежал, как обрубок бревна, – не согнулся и не прогнулся.

Первым в кабину забежал Халтай и стал затаскивать водителя.

– Пройди дальше, Киэсэ, я тут сяду.

Халтай передвинулся на водительское кресло, а спасаемого поместили посредине.

– Надо раздеть его. Всю одежду надо снять. – С этими словами Мэхээлэ начал сдергивать с водителя одежду. Скрюченные руки не давали возможности снять одежду, а когда попробовали выпрямить руку, водитель издал звук, похожий то ли на стон, то ли на выдох воздуха.

– Живой. Стонет. Мэхээлэ, давай разрежем одежду, а то, пока дождемся, когда он руку выпрямит, он и впрямь помрет. – С этими словами Халтай, не дожидаясь ответа, стал рыться в своем рюкзаке, откуда вытащил якутский нож.

– Халтай, не режь всю одежду, пока только верхнюю. Э-э, Киэсэ.

– Ладно тебе. Знаю, что все так меня называете, а в глаза – Киэсэ, – ворча, но не останавливаясь, проговорил: – Сейчас другое, потом поговорим.

– Куртка демисезонная, что ли? Совсем тонкая. Это им выдают в артели или как? В кабине же зимнего ничего и не было ведь?

– Нет. Там другой одежды не было.

– Тогда понятно, почему пешком потопал, как машина заглохла. В такой одежде далеко не уйдешь.

– Держи, Мэхээлэ, руку. А то сейчас точно золотаря порежу.

– Не любят они, когда им говорят «золотарь». Они говорят «артельщики». Многие из них золото и не видят совсем. Слесаря, сварщики, трактористы, повара они только своей работой и занимаются, а золото видят только доводчики. Сидят они в своей теплой золотоприемной кассе и потихоньку моют золото в тазике.

– Так потихоньку снимаем куртку. Ты слышишь, задышал вроде?

– Да, дышит. Ну тогда жить будет.

– Мэхээлэ, видишь, какие руки. Совсем лед и не гнутся никак. Без рук может остаться. Ноги, наверное, такие же.

– Киэсэ, набери в его куртку побольше снега и занеси сюда. Попробуем руки и ноги спасти.

Пока Халтай ходил за снегом, Мэхээлэ стал снимать валенки и штаны. Валенки большого размера, надетые на тонкие носочки, слетели сразу же. Такие же легкие и тонкие, как куртка, хотя вроде и утепленные, штаны снялись легко. Ступни ног были совсем белые, а на ощупь как лед.

Халтай внес куртку, полную снега, которую Мэхээлэ сразу положил вниз к ногам водителя и отдал штаны Халтаю, сказав, чтобы тот принес еще снега.

– Обвяжи снизу штанину и набей снега вовнутрь.

Сам же поместил обмороженные ступни на куртку в снег и стал осторожно их протирать снегом. Снег в его руках таял, ещё и от печки под ноги дуло. Начало парить, и весь пар стал оседать на окнах. Протирал по очереди каждую ступню и щиколотку до того места, где кожа была мягкой и продавливалась при касании пальцами.

Халтай внес полные штаны снега и расположил на бедрах водителя. Затем, как и Мэхээлэ, положив негнущиеся руки на снег, стал осторожно протирать их снегом.

Каждый из них понимал, что если ускорить и сунуть ноги и руки в тепло, то водила останется без рук и без ног. И нельзя было сильно протирать. Кожу на нечувствительных конечностях можно шершавым снегом разодрать и поранить.

Вся процедура продолжалась долго. Отмороженные конечности постепенно стали приобретать розоватый оттенок, и водитель стал стонать, что указывало на то, что к рукам и ногам возвращается чувствительность, отзываясь болями.

Вскоре водитель, не открывая глаза, стал стонать беспрерывно, иногда взвывая от боли.

– Мэхээлэ, может, обезболим его? Совсем немного. У меня же там есть. Осталось еще.

– А он сможет выпить, вроде без сознания? Сперва попробуй воды ему дать.

Халтай отложил свои манипуляции с руками водителя и из своего рюкзака достал пластиковую бутылку с водой. Приоткрыв рот водителя, налил немного воды. Вода стала выливаться изо рта, а водитель никак не отреагировал.

– Рано ему ещё.

С этими словами Халтай, достав бутылку с водкой, налил в кружку и, краем глаза посмотрев на Мэхээлю, опрокинул себе в рот. Запив водой, крякнул и сложил всё обратно в рюкзак. Затем, как ни в чем не бывало, продолжил протирать руки водителя, не глядя на друга. Мэхээлэ только улыбнулся и покачал головой.

Массирование конечностей продолжилось. Уже весь снег растаял, осев на окнах кабины, и сами друзья употели сильно, а конечности, приобретя розоватый оттенок, затеплились. Это чувствовалось в руках друзей.

– Э, пора бы уже очнуться, он же чувствует боль, поэтому стонет. – С этими словами Мэхээлэ легонько ладонью ударил по щекам водителя, отчего тот с трудом разлепил веки:

– Больно. Больно очень.

– Как тебя зовут?

– Кирюха, Кирилл. Где я? У-у-у! Больно!

– Водку будешь, Кирилл?

– Дайте.

Халтай без слов расстегнул рюкзак и, достав оттуда заветную бутылку, налил в кружку солидную порцию. Посмотрел на остаток в бутылке, к чему-то примеряясь, и поднес кружку ко рту Кирилла. Тот вначале захлебнулся, затем, восстановив дыхание, выпил всю порцию. Мэхээлэ и Халтай внимательно всматривались ему в лицо в ожидании реакции. Вскоре глаза раскрылись пошире, затем Кирилл повернул голову вначале в сторону Халтая, затем посмотрел на Мэхээлю.

– Где я?

– В машине. Где же ещё. Как водка?

– Ещё есть?

– Совсем немного осталось. Может, хватит?

– Киэсэ, налей ему ещё. Не жадничай.

– Э-эх, не до этого теперь уже.

Вновь вытащив бутылку, налил Кириллу ещё одну порцию, а остаток прямо из горла отправил себе в желудок. Кирилл поднесенную водку выпил уже размеренно и с чувством. Друзья вновь уставились на него. Вскоре водитель вновь открыл глаза и сказал:

– Вроде полегчало.

Мэхээлэ потрогал руками ступни. Они стали разбухать и краснеть. Хотя они ещё были холодные, но уже чувствовалось в них телесное тепло. Руки были такие же. Всё, что можно было сделать, они сделали, теперь надо было срочно доставить обмороженного к врачам.

– Всё выдвигаемся. Надо доехать до поселка и отдать Кирилла врачам. Надо возвращаться.

– Мэхээлэ, может, доедем до избы? Тут осталось-то…

– Перестань, Киэсэ. С мясом ничего не будет, найдем ещё время, съездим, а он же без рук и без ног может остаться.

– Ну, что делать. Надо – так надо. Но до Нового года съездим ведь?

– Да-да, Киэсэ. Съездим. Привезем твое мясо.

– А где эти его напарники? Четыре машины было ведь, – обращаясь к Кириллу, спросил Халтай.

– Я их долго ждал.

– Кирилл, а как ты вообще под капотом оказался?

– Меня стащило с дороги. Сразу понял, что выбраться никак. Есть ещё водка? Болит всё.

– Нету. Сам же видел, последнюю порцию тебе налил. – Пожимая плечами, Халтай посмотрел на Мэхээлю. И сразу: – А может, у тебя есть, Мэхээлэ? В лес без водки не ездят ведь.

– Ты дорасскажи, Кирилл. – Не обращая внимания на вопрос Халтая, Мэхээлэ смотрел на Кирилла.

– А тут и рассказывать нечего. Соляра кончилась, утром на стоянке забыл заправиться. В кабине стало холодно, и нашел теплое место под капотом. По крылу перебрался на бампер и оттуда под капот. Думал, полежу, пока они вернутся и вытащат машину. И уснул. Дальше сами знаете.

– А что, не просыпался?

– Просыпался, было холодно, потом совсем холодно. Двигаться не хотелось. Вот и всё.

– А что в двигатель залито? Вода?

– Ну да. Лопнул блок, наверное, уже. Ещё и за блок платить. – Голос Кирилла совсем приуныл.

– Ладно, всякое бывает. Главное, жив остался. Халтай, э-э, Киэсэ, дай мой рюкзак.

– А что там? Может, я достану?

– Давай, давай. Сам управлюсь.

И Халтай и Кирилл с интересом уставились в горловину рюкзака, пока Мэхээлэ развязывал тесемки. Вначале из рюкзака Мэхээлэ вытащил сверток с едой, затем термос и стал завязывать тесемки. Халтай разочарованно отвернулся, а Кирилл прикрыл глаза. Тогда, громко кашлянув и посмотрев на друзей исподлобья, Мэхээлэ вновь сунул руку в рюкзак, и оттуда показалось горлышко водочной бутылки.

– Воо, это по-нашему, это по-мужски! – радостно воскликнул Халтай, ёрзая на месте, а Кирилл только улыбнулся шутке Мэхээли.

– Давай кружки, сам буду наливать.

Халтай сразу протянул две кружки, в которые Мэхээлэ налил небольшие порции. Кириллу он поднес сам и налил в рот.

– Ты откуда будешь, Кирилл? – спросил Халтай, протирая губы.

– Из Липецка я.

– И давно водителем?

– Давненько. Семь лет на грузовиках. На дальние рейсы ходил.

– У себя дома?

– Да.

– Оно и видно. Машина совсем к морозам не готова. Воду не слил. Одежды зимней никакой. Ну, в общем, дома бы остался – проблем бы не было.

– Ну всё, мужики, надо выдвигаться, – обрывая никому не нужный разговор, проговорил Мэхээлэ.

Поменявшись местами, друзья уложили Кирилла между собой: его голову Халтай устроил у себя на ногах, а ноги, укутав их своей безрукавкой, Мэхээлэ тоже положил себе на ноги.

– Немного проедем вперед и развернемся на мари, – сказал Мэхээлэ и тронул машину.

Спуск и выезд на широкую марь много времени не заняли. Доехав до намеченного места, Мэхээлэ съехал с дороги и, когда стал разворачиваться, Халтай воскликнул:

– Мэхээлэ, кажется, золотари едут! Во-он видишь, на опушке?

– Да. Вижу. Хорошо, если они.

– Не бросили, – пытаясь разглядеть своих, бросил Кирилл.

Задним ходом вернувшись на дорогу, Мэхээлэ остановил машину, и все втроем напряженно уставились в приближающуюся машину. Это был «Урал» с желтой автобусной будкой.

– Кажется, наши. Есть в артели такая машина. Но в колонне её не было.

– Тогда, может, другие едут? Ладно, подъедут, увидим.

Вскоре «Урал» поравнялся с зилком и остановился. Мэхээлэ и Халтай вышли из кабины, а из «Урала» высыпали несколько человек.

– Здравствуйте. Вы видели, по дороге старый КрАз, бортовой? Идет со стороны города с грузом.

– Вон ваша потеря. В кабине сидит, – показал пальцем на Кирилла Халтай, – что же вы своих бросаете-то? Живой ваш парень.

Приезжие бросились к зилку и вскоре вытащили Кирилла и на руках понесли в будку «Урала». Все сгрудились вокруг спасенного и перестали обращать внимание на друзей. Немного потоптавшись, Мэхээлэ выговорил:

– Ну и хорошо. Теперь их забота, а мы давай, едем дальше. Забот ещё полно.

– Вот и хорошо. Мясо заждалось.

Объехав «Урал» по целяку, ЗИЛ двинулся дальше. Оставалось совсем немного до сворота.

– Поскорее бы довезли до врачей, иначе насмарку всё может пойти. Ты видел, пальцы рук почти не шевелятся. Вроде кровь стала циркулировать, но не шевелятся. – Мэхээлэ оборачиваясь к Халтаю, сказал:

– Да видел. Но у меня другой вопрос. Почему они так долго ехали? Если бы не мы, парень бы совсем замерз. Что за отношение к людям?

– Погоди. Не торопись, мало ли что могло произойти. И машина-то не из колонны ведь, а из артели. И быстро, получается, доехали. Сворачивать где будем? Я по этому ручью не ездил, не знаю.

Друзья к тому времени выехали на долину небольшого ручья. Несмотря на глубокий снег, было видно, что ручей весь оброс кочкарником.

– По той стороне, вдоль опушки надо заезжать. Кочки меньше. На тракторе там всегда заезжали.

– Ладно, перекусить бы надо. На той стороне остановлюсь. Поедим чего-либо.

– Согласен. У тебя еда и напитки вкуснее, Мэхээлэ, – скаля зубы и качая головой, высказал Халтай.

– Хорошо. Не каждый день человека спасаем. Надо духов угостить хорошо.

– Почему только духов, я же тоже помогал, – искренне поверив Мэхээле, перестал скалиться Халтай. – Мне же тоже можно? Или нет?

– Ха-ха-ха. Поверил? Ладно и тебе налью, конечно. Заслужил.

Не сворачивая с дороги Мэхээлэ остановил машину и, по привычке глянув в зеркало заднего вида, увидел подъезжающий «Урал».

– О, как быстро! Наши друзья подъехали. И почему не в поселок?

С этими словами он открыл дверь и вышел из кабины. Халтай тоже выбрался из кабины и встал рядом с Мэхээлей, сзади машины. Из подъехавшего «Урала», как и в первый раз, выскочили несколько человек. Из них самый возрастной подошел к друзьям и поочередно пожал каждому руку:

– Михаил Игнатьевич, председатель артели. Не успели даже спасибо сказать. Еле догнали.

– А что сюда? Надо в поселок, к врачам, его. Срочно притом, – не удержался Халтай.

– Не беспокойтесь. Мы уже вертолет заказали, в город полетит Кирилл. Вертолет уже в воздухе, должен приземлиться там, где мы встретились. Так что совсем скоро он будет в руках врачей. А вам огромное спасибо. Теперь наша артель вам очень многим обязана. Приезжайте. Будете у нас как дома. Да и мы к вам скоро заедем. Только скажите, как вас зовут и где найти?

– Зачем, не стоит. Мы же в тайге. Тут каждый должен помочь другому. Тем более если беда. Не стоит. Ну а спасибо мы принимаем. – Мэхээлэ в ответ крепко пожал Михаилу Игнатьевичу руку.

– Спросить хочу. – Халтай вмешался в разговор. – Что так долго ехали спасать?

– Хорошо, хоть смогли прорваться. Отсюда недалеко, около десяти километров, подъем есть. Из речной долины потом дорога на перевал идет. Знаете, наверное, там из трех машин последняя при подъеме назад покатилась и поперек дороги стала? Ни пройти, ни объехать. Прождав какое-то время, решили переднюю машину отправить самостоятельно в артель, чтобы помощь выслали. И вот мы здесь. Смогли объехать. Пришлось прорубать объезд. Трудный рейс выдался. Ну ладно. Понимаю, конечно, что помогать друг другу надо. Но в гости ждите. Договорились?

– Да. Будем рады. А Кирилл пусть быстрее поправляется.

– Передам.

Солнце, едва выглянув из-за верхушек деревьев, уже начало клониться к закату. Стояли самые короткие дни и самые длинные ночи. За едущим на запад всадником стелился туман, надолго зависающий над дорогой, а там, где недавно кормился табун лошадей, туман и вовсе не желал улетучиваться, превратившись в небольшое облако, зависшее в нескольких метрах над землей.

Всадник время от времени подстегивал коня, размахивая одним концом недоуздка, но не нанося ударов по лошадиному крупу. Привычному коню и этого было достаточно. Кося глазами на крутящийся над головой недоуздок, конь ускорял шаг, но, пройдя совсем небольшое расстояние, переходил на привычный ритм движения. Скрип снега под неподкованными копытами и фырканье лошади были слышны издалека. Звенящий, почти хрустальный от мороза, воздух, не задерживая в своих невидимых закоулках, звуки разносил далеко.

Мужчина средних лет был одет в синюю куртку с надписью на спине «Бамстроймеханизация», к подолу которого были пришиты обрезки солдатской шинели, закрывающие ноги всадника до голени. Обут он был в стоптанные старые оленьи унты, к голенищам которых также были пришиты обрезки шинели высотой выше колен с подвязками вокруг бедер. На голове громоздилась видавшая виды старая шапка из шкуры рыси, наушники которой были опущены и подвязаны под подбородком. На руки были надеты большие бараньи рукавицы – единственные более или менее новые предметы гардероба. К седлу сзади приторочен большой матерчатый мешок. И всадник, и конь были сплошь покрыты куржаком. Было понятно, что едет он издалека и явно торопится.

Выехавший утром рано, задолго до рассвета, Киргиэлэй уже отмахал на лошади большую часть пути. Несколько дней, проведенных в деревне, были наполнены только хлопотами по хозяйству. Построенный при помощи друзей и родственников в прошлом году дом ещё до конца не осел, а летом он не успел повторно проконопатить, поэтому в сильные морозы со всех углов дома дуло, и намерзал иней. Пришлось снаружи углы залепить мокрым снегом и накидать снега вместо завалинки. Вроде стало теплее. Пробыл он дома целую неделю, и получается, что целую неделю капканы не проверял. Напарник Семен тоже должен был отлучиться домой после его возвращения. Заждался небось. Дома он не был с тех пор, как осенью заехали на угодья. Наверное, прихватит Новый год в деревне, ему придется ведь ещё всю пушнину сдавать, в том числе и его добычу. Приемщик пушнины всегда приезжал перед самым Новым годом, когда из леса возвращались многие охотники. Киргиэлэй праздники не любил, оттого на праздники в деревню не стремился. Мог иногда выпить, но лишнего себе не позволял, а Семен баловался. Вот и сейчас он вез по его заказу водку. Укутал и уложил бутылки в самую середину мешка. Не должны были замерзнуть. А то привезет кусок льда в лопнувшей бутылке, нехорошо ведь будет.

Конь за эти дни отъелся немного и отдохнул. На охоте даже выносливая лошадь сдает. К весне шкура да кости остаются, несмотря на бережливое отношение. Осенью у Киргиэлэйэ выбора не было. Досталось ему то, что дали. Совхозных лошадей вроде много, но наезженных совсем мало. Многие из года в год берут одних и тех же лошадей, а он начал охотиться только в позапрошлом году. Второй сезон получается. Раньше лошадь эта была под Миитээски, и он на нем несколько лет охотился, осенью даже приходил к Киргиэлэю, чтобы коня повидать и рассказать про всякие взбрыки этого коня. При этом, конечно же, не побрезговал выставленным Киргиэлэйем угощением. Из его рассказов следовало, что лошадь крепкая, выносливая, но иногда пряталась от хозяина или же уходила далеко, одним словом, ленивая. Что и подтвердилось впоследствии. Пока друг к другу привыкали, Киргиэлэй перепробовал много ухищрений. Вначале по утрам коня подманивал, держа мешок с овсом в одной руке, а в другой уздечку и пряча её за спиной. В скором времени лошадь его раскусила и перестала подходить. Тогда он уздечку стал прятать за спиной, засовывая за пояс. При этом, подманивая коня, он показывал мешок и пустую руку. Затем стал прятать уздечку в мешок и крутиться вокруг себя, чтобы показать, что нет при нем уздечки. Потом за пазуху. Все его ухищрения конь разгадывал. Тогда Киргиэлэй уже вынужден стал стреноживать коня. Только так он мог по утрам без особых проблем ловить и седлать его. Семен только посмеивался его ухищрениям.

Остаток пути был по санному пути. Наезженная автомобильная дорога, по которой добирались до ближайшей, но неблизкой деревни, свернула в сторону реки, а санный путь, которым пользовались только Киргиэлэй да Семен, направился в сторону гор. Началась граница угодий, тем не менее до избы было два-три часа ходу.

Угодья славились с давних времен. Много было всегда и соболя, и дичи, и зверя. В этом году заячьих троп было как никогда много. Они с Семеном добывали достаточно. Сразу ошкуривали и продавали. Совхоз не принимал заячьи шкурки, а люди шили себе и детям одежду, одеяла теплые получались. Но основным объектом охоты был всё-таки соболь. Добывали также белку, ондатру, лисицу, если попадалась, рыся добыть считалось большой удачей. Волк в угодьях не появлялся уже несколько лет. Это после применения ядов поголовье резко сократилось, и хищник перестал подходить к людям близко.

По пути к избе заряженных капканов у Киргиэлэйэ не было, поэтому он шел безостановочно. Стало темнеть, когда путник выехал на обширное поле, местами заросшее островками высоких кустарников. На этом поле летом тут совхоз заготавливал сено, а вывозили всегда ближе к весне. Места тут были пойменные, каждую весну стекавшая с гор речка заливала луга, поэтому на плохой травостой никто не жаловался.

Запах дыма Киргиэлэй ощутил сразу. Дым от печки стелился слоеным туманом по всему полю, застыв на уровне вершины деревьев и охватив всё открытое пространство. Домик виднелся на дальней опушке, откуда послышался лай собаки. Конь, почуяв скорый отдых, без понуканий ускорил шаг, высоко поднимая голову и оглядывая поле в поисках своего товарища – коня Семена, и негромким ржанием окликая его. За кустами послышалось ответное ржание и оттуда скорым шагом, в упор глядя на всадника и коня, вышел высокого роста рыжий конь.

Семен встретил, стоя на крыльце, и сразу принялся помогать слезть с коня и снять поклажу. Киргиэлэй, слезавший с лошади, за весь день пути всего один раз по малой нужде, тяжело, почти что со скрипами в суставах, сполз с коня, поддерживаемый Семеном, и, выпрямляя спину, улыбнулся другу:

– Соскучился, Семен?

– Давай, давай, не скалься. Проходи в дом, я разнуздаю коня и вещи занесу.

Жилище охотников было добротное. Наверное, даже самое лучшее в совхозе. Построенный из лафета, с крашеными полами, кирпичной печью и даже со ставнями дом ни у кого бы язык не повернулся назвать охотничьей избой. Летом тут короткое время жили сенокосчики, а остальное время охотники и изредка проезжающие.

– Курить привез? – был самый первый вопрос Семена по возвращению в дом. – Я тут совсем опух без курева. Все окурки скурил, вон даже в сарае всё вытряс. В мешке папиросы?

– В мешке. Там вся твоя посылка. И водка, и продукты. Сам увидишь, – раздеваясь и развешивая для просушки одежду ответил Киргиэлэй. – Ты-то как тут? Что интересного?

– Погоди. Сейчас закурю и всё расскажу.

Раскрыв пачку папирос «Беломорканал», Семен уместился возле дверцы печки и с аппетитом несколько раз глубоко затянулся, выдыхая дым в печное поддувало, и только после этого обернулся к другу.

– Ну вот, теперь жить можно, а то уши уже пухнут. Не поверишь, реально это ощутил. В деревне какие новости?

– Там все по-старому. Все живы, здоровы, фильмы индийские, говорят, привезли. Так что посмотришь их. Все в хлопотах и заботах перед праздниками. Толком никого и не видел. Провозился с утеплением дома.

– Я тебе говорил, стены бы осели, и только потом бы переехал. Жить ведь есть где. Родители в огромном доме сами живут. Жил ведь с ними – и дальше бы жил.

– Перестань. Уже всё. Уже переехал ведь. Чего теперь. И говорили мы с тобой уже на эту тему. Оставь. А у тебя тут что да как?

– На Коротком ручье сохатый уже не один. По следам видно, что второй появился. Перед Новым годом добыть бы. Я на санях ведь поеду. Всё могу отвезти. Да, ещё забыл сказать. Два дня назад с ночевкой поднимался до гор. Переночевал в старой избе, до новой не дошел. Там волк появился. Одиночка. Собольих следов совсем нет там. Все следы внизу, в долине. Лиса попалась в твой капкан, я снял. Видать, вовремя успел. Уже вороны кружили. Не успели тронуть. И всё вроде. Больше новостей нет.

– Хорошие новости. В прошлом году из нашего отделения лису только Тэрэнтэй добыл. Здорово. Повезло мне. Хороших денег стоит. Поедим давай, – прижимаясь спиной к горячему телу кирпичной печи, сказал Киргиэлэй, – целый день ничего не ел. Замерз, оказывается. Только почувствовал.

– Я как будто знал, что приедешь. Суп приготовил. Садись к столу.

Разливая суп по эмалированным мискам, Семен не переставал говорить. Он вообще был охочий до разговоров. Если темы разговоров все были исчерпаны, он мог начать обсуждать какой-нибудь фильм или книгу. В общем, лишь бы поговорить. И на этот раз он привычку не оставил, тем более целую неделю не с кем было говорить.

– Какие фильмы, говоришь? Индийские? Хорошо. Весь поселок в клубе будет. Опять Ананьевич будет переводчиком. Ты видел, как он переводит? А, конечно, видел. Посадит вокруг себя старушек в центре зала, сложит руки на животе и громко на весь зал начинает переводить. Голос же у него громкий. А ещё говорят, что он иногда сочиняет сам. Я-то это не знаю, сам не слышал, да и не узнаю я его сочинительство. Русский язык для меня – темный лес с небольшими просветами. А знающие люди так говорят. Может, когда сам не понимает или когда не расслышит. Но авторитет свой он не роняет. Марку держит. Никогда его смущения не видел.

– Не слышал про это, Семен. А как он переводил, много раз слышал. Хороший мужик, Ананьевич. Когда мы маленькие были, как только ни пытались проникнуть в кино, на детские сеансы. Билет всего пять копеек стоил, а мы всё равно пытались найти лазейку. Поймает Ананьевич, нотацию свою прочтет и отпустит. Это как игра с ним была. Без опаски быть наказанным.

– Это моя благоверная отправила? – вертя в руках две бутылки водки «Столичная», удивился Семен. – Чего это расщедрилась? Всегда одну отправляла.

– Вторая моя. Новый год, как-никак.

– Вот молодец. Не ошибся я в тебе, когда в напарники себе брал. Спасибо. А сам-то пить будешь?

– Налей стопарик. Больше не хочу. С устатку можно пропустить.

– Это мы завсегда. Это мы умеем.

Отстегнув алюминиевую пробку, Семен разлил водку по граненым стаканам.

После ужина Киргиэлэй сразу улегся спать. Семен остался сидеть за столом, включив радиостанцию «Маяк». Слушал песни, новости, иногда, не соглашаясь, начинал спорить с радио, порой просто бормотал о чем-то своем. Ранее на эти бормотания Киргиэлэй не обращал внимания. Потом в одну из бессонных ночей, после того как Семен после горячительного вновь завёл свое бормотание, он прислушался. Оказывается, Семен, бормоча себе под нос, а иногда и жестикулируя, обсуждает сам с собой то, что произошло днем или разговор с кем-то. А наутро, когда Киргиэлэй спросил его, тот ответил, что ничего такого он не помнит.

Время наступило за полночь. Киргиэлэй крепко спал, без одеяла, в исподней одежде. Семен уснул, сидя за столом. Он вскоре дернулся и проснулся. Пьяными глазами уставился на стол, затем распечатал вторую бутылку. Налил себе полстакана и выпил. Немного посидев, поднялся и, постоянно что-то бормоча себе под нос, прибрал стол, затем подкинул дров в печку. Шатаясь проследовал к себе на кровать и, сидя там, закурил папиросу. На зажженную спичку дунул и откинул в сторону печной дверцы, где был постелен оцинкованный лист, но она упала на поленницу дров, не потушенная. Семен же после первой затяжки откинулся на кровати и сразу захрапел. Папироса выпала из рук и упала на носки рядом с кроватью.

Киргиэлэйю снилось лето. Снилось, что он косит сено в жаркий день. Солнце припекало, а он был без рубашки. Остановился вытереть пот со лба, и в это время к нему подошла жена и, протянув крынку с водой, дотронулась до его руки. Руку обожгло, как огнем, он отдернул её и, не понимая, смотрел на свою жену, которая вновь тянула к нему свою руку. Отчаянно размахивая руками, чтобы жена вновь не дотронулась до него, Киргиэлэй проснулся.

Языки пламени и дым в отсветах огня – это то, что в первую секунду увидел Киргиэлэй. Понимание происходящего пришло сразу. Первая мысль была о Семене. Вскочив с кровати, Киргиэлэй головой окунулся в густой дым, глотнув который, сразу задохнулся и закашлялся. Дым висел на высоте, а внизу, над полом, было бездымное пространство. Поняв это, он нырнул вниз, но там был огонь. Лавирую между очагами огня, Киргиэлэй подполз на четвереньках к кровати Семена, там его не было, тогда он добрался до стола, но и там Семена не было. В это время послышался звон лопнувшего стекла, и сразу потянуло сквозняком, и огонь загудел, рванувшись к источнику воздуха. Всё, что тлело и горело не спеша, вдруг в один момент было охвачено бешеной пляской пламени. Огонь был всюду – под ногами, сверху, с боков. Волосы на голове стали трещать от жары, кожу стало стягивать, а надетое белье раскалилось и стало жечь тело. Извиваясь от боли и от жары, Киргиэлэй рванул к двери. Перескакивая через пламя и не обращая внимания на ожоги – лишь бы остаться живым, он подскочил к двери, но она оказалась запертой. Дверной запор, сделанный из толстой проволоки, раскалился, ухватившись за который, Киргиэлэй сразу отдернул руку. Глянув вниз, увидел упавший веник, схватив который, поддел запор и вывалился в сени, откуда, перекатываясь по полу, через открытые сенные двери оказался во дворе. Жадно хватая ртом воздух, Киргиэлэй вдруг сообразил, что если двери были закрыты на задвижку, то куда делся Семен? А может, это он разбил окно и выскочил на улицу? Вскочив на ноги, Киргиэлэй побежал вокруг дома, криком окликая друга, но тот не отзывался. Пробежав вокруг дома, он остановился и только сейчас ощутил холод. Пальцы ног сводило холодом, а тело согревало пламя горящего дома. Огонь охватил весь дом и ревел, изрыгая языки пламени, рвущиеся вверх к небу. Стоять рядом с горящим домом было невозможно, но и отойти подальше было нельзя. Вся одежда осталась в доме, и Киргиэлэй был в исподнем белье на босу ногу.

Чтобы как-то согреться, Киргиэлэй взобрался с ногами на чурку, затем уселся и руками охватил босые ступни. При этом он пытался сообразить, куда делся Семен. Он же осмотрел весь дом, его там не было. На улице его тоже нету, а дверь была заперта. Тогда получается, что тот все-таки в доме остался, а он не смог его отыскать. Возможно, от жара и дыма спрятался под кроватью, другого места спрятаться в доме просто не было. Придя к такому выводу, Киргиэлэй, потихоньку взвывая, заплакал. Он плакал, жалея друга, погибшего в огне, но он не плакал о себе, оставшись на трескучем морозе без обуви и без одежды. Выжить в такой ситуации шансов у него не было.

Он долго сидел, греясь возле горящего дома, по мере затухания пожара пододвигая свою чурку поближе к огню. Никакие мысли в голову не приходили, одна только мысль тупо сверлила сознание и корежила душу – как так получилось, отчего пожар случился, ведь раньше всё нормально было. Они с Семеном всегда опасались огня и предпринимали всё, чтобы его избежать. И Семена нету. Что сказать, как сказать его жене?

Небо посерело, наступили предрассветные сумерки, и пожар стал превращаться в пепелище, а мороз крепко обнял в свои холодные объятия Киргиэлэйя. Трясясь от холода, Киргиэлэй увидел собаку.

– Догор, Догор, иди ко мне.

Обычно приветливый пес на этот раз оскалил зубы и отбежал в сторону. Проследив за ним, Киргиэлэй остановил взгляд на сарае. Он знал, что там нет никакой одежды. Кроме замороженных продуктов и заготовленных шкур, там ничего не было. Но ведь можно же использовать шкурки! Внезапно пришедшая идея показалась настолько простой и исполнимой, что Киргиэлэй резко вскочил на ноги. Там же должна быть ещё бечевка и должны быть заготовлены заячьи петли из проволоки. Появившаяся надежда мгновенно сняла унылость и притупленность сознания.

Обхватив себя руками и высоко поднимая ноги, Киргиэлэй подбежал к сараю. Шкурки все висели на перекладине. Первым делом он выхватил шкурку зайца и натянул на ступню, затем на вторую. Растянутые на правилке мехом вовнутрь шкурки легко надевались на ноги. Ощущение комфорта в замерзших ногах появилось сразу. Облегченно выдохнув, Киргиэлэй стал натягивать другие шкурки на руки, просовывая их насквозь и натягивая до плеча. Затем попытался привязать шкурки к ногам вокруг голени и бедер, но замерзшие пальцы не смогли завязать тонкую бечевку. Тогда схватив в охапку заячьи и собольи шкурки, прихватив бечевку и проволоку, Киргиэлэй направился к остатку огня. Там все-таки было теплее. По пути к пепелищу несколько раз поскользнулся, и на снегу ноги сквозь мех вновь стали мерзнуть. Тогда он надел вторую шкурку на ступню и, снизу приложив щепку, обмотал проволокой. Получилось нечто похожее на обувь. Затем стал разрывать шкурки и, прикладывая к телу, обвязываться бечевкой. Вначале обмотал ноги, затем голову. Уже отмороженные уши вскоре заныли. Размотав на снегу бечевку, разложил на них заячьи и собольи шкурки вперемежку, затем лег на них спиной и бечевку завязал на груди. После этого стал просовывать шкурки под веревку и несколько раз вновь обмотался проволокой и бечевкой. Когда замерзали пальцы, процесс утепления Киргиэлэй останавливал и, просовывая кисти рук за пазуху, грел их, вспоминая свои теплые рукавицы. В конце концов, весь перемотанный бечевкой, проволокой и обложенный шкурками, стал выглядеть пугающе. Догор, поглядывая на него, отбежал в сторону и недоуменно повизгивал. В последнюю очередь расколол топором чурку и изготовил более подходящие подошвы для «обуви», вновь обмотав их проволокой. Весь процесс одевания занял довольно продолжительное время.

Солнце уже выглянуло, и наступил следующий, не отличающийся от других, безмолвный морозный день. Надо было спасаться и двигаться к жилью. Ближайшая изба находилась в десяти километрах, и если он туда пойдет, то будет уходить вглубь необжитой тайги, и там нет никакой одежды и обуви, нет еды, да и дороги туда нет, только конская тропа. Оценив всю ситуацию, решил двигаться в сторону села. Путь неблизкий, но ведь ещё по пути наезженная автомобильная дорога есть. Если повезет, то, может, машина его подберет. Пройдя в сарай, Киргиэлэй нашел льняные мешки, в один из которых насовал ещё шкурок, замороженного мяса, масла, привезенных им самим Семену пирожков, туда же положил топор и остаток бечевки с проволокой. Ещё один мешок, повертев и покрутив в руках, он решил попробовать надеть на себя. Благо мешки были большие. Прорезав дырки для головы и рук топором, натянул его на себя поверх шкур и завязал проволоку на поясе. Получилось неплохо, даже не мешало движению. Еще один мешок приспособил на голове тоже поверх шкур вместо шапки, завязав как чалму и скрутив бечевкой. Два мешка натянул на ноги, обвязав их на ногах в нескольких местах и натянув как можно выше. После всех манипуляций Киргиэлэй почувствовал, что сразу стало теплее. Как он подумал, теперь можно и пожить. Затем, обвязав горловину мешка с уложенными вещами, завязал бечевкой оба нижних угла. Получился вещевой мешок с лямками. Закинув его за спину, руки засунул в собольи шкурки, натянув большой палец в дырку передней ноги. Получились рукавицы. Кусок мяса кинул Догору, а сам, ухватив собольими рукавицами замороженный пирожок, заковылял к дороге.

Первые шаги в импровизированной обуви с деревянными подошвами, стянутыми к стопам тонкой проволокой, дались нелегко. Приходилось шагать, только высоко поднимая ногу, так как при сгибании стопы проволока врезалась в ногу, причиняя боль и угрожая порвать шкурки, а согнуть пальцы вовсе не получалось. Через несколько шагов Киргиэлэй более или менее приноровился и медленно, с усилием каждый раз переставляя ноги, направился в сторону деревни. Хотя бы так, чем остаться на месте и дожидаться неминуемой смерти. Он даже не попытался поймать свою лошадь. Если она не дается, когда он узнаваем, то сейчас, когда даже Догор на него рычит и не подходит, то с какого перепугу она дастся? К тому же шагать по сугробам у него нет никакой возможности.

Отошел он от пожарища совсем даже немного, когда увидел лошадей. Они паслись за островком кустарников. Обе лошади вскинули голову, когда он показался из-за кустов. Рыжая лошадь тихо заржала и смотрела на него без отрыва, а его лошадь уткнула морду в снег и продолжила кормиться. Киргиэлэй остановился и сообразил, что цвет его «одежды» похож на цвет куртки Семена, а у лошадей зрение неидеальное, и ведь Семен каждое утро ходил за лошадью с мешком, из которой кормил свою лошадь овсом. Вдруг да получится. Быстрым движением сняв с плеча вещмешок, Киргиэлэй стал им трясти, лошадь среагировала, двинувшись к нему. Спасение шло к нему в руки. Он согнулся, чтобы не показывать лицо, и стал делать вид, что расстегивает мешок. Лошадь ускорила шаг в предвкушении угощения. Когда она подошла, Киргиэлэй раскрыл мешок, а когда она уткнула туда свою морду, ухватился за недоуздок, перевязанный вокруг шеи. Лошадь никак не среагировала, только, подняв голову, заржала вновь, требуя своё угощение. Радость и облегчение, некая уверенность, что жизнь продолжается, захлестнули Киргиэлэйя. Он, расслабленно усевшись на корточки, выдохнул воздух и накопившееся напряжение. Посидев некоторое время, развязал недоуздок и направился обратно к пепелищу, потянув за собой свою будущую спасительницу.

Привязав к коновязи лошадку, Киргиэлэй вытащил из сарая седло и уздечку. Попона сгорела в доме, куда Семен занес её для просушки. Вместо попоны приспособил ещё один, последний, мешок. Затем вынес в ведре овса и подложил под морду лошади. Пока она кушала, он оседлал, затем надел уздечку и подтащил чурку. Взобраться самостоятельно не рискнул. Если упадет, то лошадь может убежать.

После того как лошадь оторвалась от ведра, он развязал её и взобрался на чурку. Нога с деревянной подошвой в стремя не пролезла, а конь был высокий. Немного подпрыгнув на чурке, Киргиэлэй перекинул тело через седло, в это время лошадь начала движение, отчего он обратно соскользнул с седла, но не отпустил повод и недоуздок. Встав, вновь привязал лошадь, затем подтащил туда пустую бочку, взобрался на чурку, потом на бочку и наконец уселся в седло. Перегнувшись через шею лошади, развязал недоуздок и, плотно усевшись, поддал пятками.

Киргиэлэй добрался до автомобильной дороги, где его, лежащим на шее лошади без памяти, подобрали жители соседней деревни, ехавшие на автомашине. У него были обморожены руки, ноги и другие части тела. Врачи его выходили. Осмотр места пожара показал, что Семен забрался под кровать, где и погиб.

Алаас – луг в ложбине, окруженный невысокой горкой.

Хотон – коровник.

Балаган – дом, сооруженный из стоячих под углом бревен.

Абаасы – нечистая сила.

Танар – бог.

Аньыы – грех.

Кытыйах – миска.

Чохоон – мороженая еда из молока и масла с добавлением ягод.

Кутуруксут – помощник.

Хамыйах – черпак.

Сон – шуба.

Тинэсэ – трехлетняя нестельная корова.

Ийэ – мама.

Тымтык – лучина.

Дьуккаах – квартирант.

Тойон кулуба – господин, глава.

Танар – бог.

Женское платье старинного якутского покроя.

Путики – неширокие дорожки для «Бурана» или для лыж, куда устанавливаются капканы.

Абаасы – привидение.