© Чиненков А.В., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

Отрядный посёлок Оренбургского казачьего войска Жёлтый привольно расположился над широкой поймой Сакмары с заливными лугами и приречным лесом. За рекой возвышались южные отроги Уральского хребта, а к югу, в сторону Урала раскинулась бескрайняя волнистая степь. Вокруг посёлка протекало множество малых речек и родников, лес и степи изобиловали разнообразием зверей и дичи, а Сакмара и озёра были полны рыбы.

Форпост Жёлтый был основан по приказу губернатора Ивана Ивановича Неплюева 14 сентября 1742 года. Проводя работы по укреплению Оренбургской пограничной военной линии, по левому берегу Сакмары казаки заложили также Пречистенскую и Воздвиженскую крепости, Никитинский редут.

Название поселок получил благодаря яру с обнажённой желтоватой глиной…

Шёл 1883 год…

Изба Чернобровиных стояла посреди посёлка, рядом с часовней. Её срубил из листвянки ещё дед Пантелея Исаевича Чернобровина, а сейчас в ней проживал он сам и его семья: жена Агриппина, младшая дочь Тамара, шестнадцатилетняя красавица, и сын Матвей, двадцатипятилетний казак. Он, по словам отца, был «молод годами, да нравом крут, стервец».

У Чернобровиных были ещё двое детей – старший сын Авдей и дочь Маруся. Но жили они только в воспоминаниях семьи. Авдей вместе с дедом, отцом Пантелея Исаевича, погиб десять лет назад во время схватки с кайсаками, угнавшими поселковый скот, а дочь Маруся вышла замуж и уехала жить на Кавказ. Чернобровины давно её не видели и ничего о ней не слышали.

Несмотря на годы, изба была ещё крепкой и справной. Подгнивший передний венец в задней комнате и скрипящие под ногами домочадцев полы соседствовали с радовавшим глаз потолком из добротных досок, ровными крепкими стенами, в которые с трудом лез и гнулся кованый гвоздь.

Изба была просторной, светлой и тёплой. Слева, на оконном косяке в передней комнате, висела керосиновая лампа. Тут же стоял большой, всегда покрытый чистой белой скатертью стол, за которым семья собиралась вкусить пищу, которую, как обычно говорил Пантелей Исаевич, «Бог послал».

Слева у стены стояла широкая скрипучая железная кровать на чурбачках под ножками, чтобы была повыше. На ней спал Пантелей Исаевич с супругой Агриппиной Ивановной. Койка, на которой спала Тамара, находилась за печкой, ну а Матвей почивал в задней комнате.

Семья считалась зажиточной в посёлке, но жили Чернобровины скромно, не выделяясь.

В передней комнате, кроме кровати родителей и стола, справа у стены, в углу, была божница с иконами. Самая большая – икона покровительницы казаков – Казанской Божьей Матери. Чуть меньше – лики Николая-угодника с поднятой двуперстным крестом рукой, распятием Христа, архангела Михаила, святых угодников, крылатых ангелов и архангелов. На полке, перед каждой иконой – наплывы воска от плавящихся при горении свечей.

Из мебели присутствовали старинный кованый сундук, с неприкасаемыми вещами родителей, служивший межкомнатной перегородкой комод-сервант, ларь для муки и полки для посуды, рядом шкаф для хранения постельного белья. Вот и вся обстановка в избе Чернобровиных, а во дворе…

Во дворе – огород за избой, там же баня и колодец. Чуть правее хлев, в котором содержались под одной крышей две лошади, корова, тёлка-двухлетка, бычок и народившаяся весной тёлочка. Ещё в хозяйстве имелись десяток кур, десяток гусей и две большие собаки – верные сторожа хозяйства.

Всю ночь Матвей спал плохо, ворочаясь с боку на бок. Сон не шёл. Уснуть не давали мысли о приближении утра. Молодой казак дожидался его наступления по двум причинам. Первая – храп отца. Вся семья, в том числе и Матвей, уже давно привыкла к этому неуправляемому явлению. Пантелей Исаевич начинал храпеть сразу, как только ложился на кровать и касался головой подушки. Бывало, умается за день, пообедает – и на койку, вниз животом, вздремнуть на часок. И тут же начинал храпеть, раскинув во все стороны руки и ноги, заняв всю кровать. Но если днём на его храп совсем не обращали внимания, то ночью…

Минувшей ночью Пантелей Исаевич «старался» вовсю. Матвей не спал, слушая его густой, богатырский храп, который вывел из себя даже матушку.

– Да повернись же ты на бок, Пантелей! – время от времени тормошила она его. – У меня скоро голова разломится от твоего шума!

Отец что-то бурчал в ответ, поворачивался, скрипя пружинами койки, и, сменив позу, продолжал храпеть так же громко и «мелодично».

Вторая причина, по которой Матвей дожидался утра, была связана с воскресным базаром. Он, как и все желтинцы, любил посещать это место всевозможной торговли, встреч и развлечений.

Матвей должен был помочь соседу и другу Сабиржану Бакиеву выбрать коня у приезжающих торговать животными цыган или степняков киргиз-кайсаков. Киргизы продавали лошадей дешевле, и выбор всегда был большим.

Многодетная семья Бакиевых жила небогато. Если Чернобровины могли себе позволить купить военное снаряжение, то Бакиевым приходилось на него копить. Снаряжение для казака было обязательным и строго контролировалось атаманом. Обстоятельство, что приобрести за свои деньги строевых лошадей, обмундирование и снаряжение, стоило очень дорого, в расчёт не бралось совсем.

Как обычно, рано утром первой проснулась мать. Она разбудила Тамару, и, гремя вёдрами, они вышли из избы подоить корову и выпустить животных в табун.

Задремавший Матвей открыл глаза и, не услышав храпа отца, сделал вывод, что родитель уже не спит и вот-вот встанет с кровати. И вдруг…

– Ты уже не спишь, Матюха? – послышался вопрос Пантелея Исаевича.

– Нет, папа, сейчас уже встаю, – ответил тот отцу, потягиваясь и зевая.

– На базар идти за ночь не передумал? – снова спросил отец, скрипя пружинами койки и поворачиваясь со спины на бок.

– А почему тебя это интересует? – удивился Матвей.

Пантелей Исаевич сначала повременил с ответом, а затем, вздыхая, сказал:

– Тамара наша красавицей писаной становится. Годков всего шестнадцать, а выглядит на все двадцать.

– И что? – посмотрел в сторону койки отца Матвей. – К чему ты этот разговор завёл, папа?

Пантелей Исаевич снова повременил с ответом.

Подоив корову, Агриппина Ивановна встала со скамеечки и протянула дочери ведро с молоком.

– О-о-ох, что-то в глазах темно и внутри тошно, – сказала она, берясь обеими руками за поясницу.

– Тебе худо, мама? – заволновалась Тамара. – Говорила тебе, давай я корову подою, так ведь нет, ты сама под неё полезла.

– Ни при чём тут корова, и поясница сейчас пройдёт, – вздохнула женщина. – Душа беду какую-то чует. Уж который день беспокойство душу терзает.

– Да ничего, пройдёт, – улыбнулась ей дочь. – Войны покуда нет, и мы, слава богу, живём в довольстве.

– Живём покуда, хвала Господу, – вздохнула Агриппина Ивановна. – Ладно, я скотину со двора выпровожу, а ты ступай в избу и стол к завтраку накрывай.

Пожав плечами, Тамара с ведром в руке направилась к крыльцу, а мать, помахивая прутиком, пошагала к воротам выпускать в табун скотину.

– А разговор мой к тому, сынок, что за Тамару нам с матушкой боязно, – сказал Пантелей Исаевич, вставая. – Вон месяц назад в Пречистенке деваху украли, а весной – в Гирьяле. Участились случаи краж девок, как считаешь?

– Участились, так считаю, – ответил Матвей, тоже вставая. – Ты полагаешь, что и с Тамарой нашей такое стрястись может?

Отец вздохнул и стал натягивать портки.

– Не хочу думать о том, да беспокойные мысли сами собой в башку лезут, – сказал он. – Вот нынче она на базар собралась, а я весь в сомнениях, отпускать или не отпускать.

Матвей пожал плечами.

– Если сомневаешься, то не пускай её на базар нынче, – сказал он. – Хотя… она ведь не одна, а с подругой идти собирается, а мне за ней приглядывать некогда будет.

Отец покачал головой.

– Нет, не пойдёт так, – сказал он. – Ты уйдёшь, а она изведёт нас с матерью своими слезами.

– Так она и сама терпеть не может, если я приглядывать за ней буду, – помрачнел Матвей. – Тамара будет бегать от меня, как от чумного, а я… Мне придётся бегать за ней, так что ли?

– Не хотишь бегать, так с собой рядом её держи, – хмуро возразил отец. – Тамара тебе сестра, тем более младшая, и ты всегда помни об этом.

Дверь открылась, и в избу вошла девушка. Отец и сын сразу же прекратили разговор.

Жёлтинский базар, как и в других посёлках, проводился по средам и воскресеньям. На площадь с раннего утра со всех округ на телегах съезжались люди. Дни торговли выпадали разные – то густо, то пусто. Если в базарный день съезжалось мало народа, это означало, что торговцы собрались в Пречистенке или Воздвиженке. Ну а если на базарной площади протолкнуться негде, то значит, все приехали торговать и покупать в посёлок Жёлтый!

Базары выглядели везде одинаково. Тут продавали съестные припасы, разложенные на прилавках торговых рядов. Отдельно от рядов стояли телеги, с которых торговали овощами, поросятами, птицей, сметаной, творогом и различной домашней выпечкой. Торговля на базаре велась и с развалов: прямо на земле на рогожах продавцы раскладывали всякую всячину. Ещё по всему базару шла бойкая торговля с рук и вразнос корзинами, решетами, ложками, кожами, замками, ключами, иконами, посудой, книгами и прочим кустарным товаром. Вразнос торговали и съестным – грибами, копчёной и сушёной рыбой, леденцами, лесной ягодой, табаком, папиросами и пирожными.

Базарная толпа производила много шума. Торговцы зазывали покупателей, шумели пьяные, нищие попрошайки, выпрашивающие милостыню. Тут же играли гармошки, изредка шарманки, а разнообразные бродячие ремесленники и сапожники предлагали свои услуги – наточить ножи, починить обувь.

На восточной окраине базара велась оживлённая торговля коровами, телятами, верблюдами и лошадьми. Посредине площадки находились прясла, в которые заводили и устанавливали для осмотра покупателями облюбованных ими лошадей. Главными действующими лицами в конной торговле в основном были цыгане. Они усиленно орали, горланили, стараясь криками убедить покупателей в отличных качествах продаваемых лошадей.

Рядом с торгующими лошадьми цыганами «скромно» располагались степняки. Киргиз-кайсаки торговали верблюжьей и овечьей шерстью, шкурами, малахаями, верблюдами и овцами. Хозяева товара сидели в юрте и день напролёт пили чай, а продавали их слуги.

Прежде чем войти на базарную площадь, Матвей Чернобровин и Сабиржан Бакиев остановились. Вместе с ними застыли следовавшие сзади их сестры – Тамара и Айгуль.

– Ого?! – воскликнул Матвей, сдвигая на затылок картуз. – Сегодня что за день такой? Сколько же народу к нам на базар съехалось?!

Сабиржан привстал на цыпочки и посмотрел в сторону, где шла торговля лошадьми.

– А нам что, со всеми обниматься и целоваться? – сказал он угрюмо. – Мы коня выбирать пришли, а не по рядам толкаться.

– А мы как раз для того и пришли, – хохотнули девушки, во все глаза глядя в сторону торговых рядов. – Нам лошади не нужны, нам…

– Слухайте меня, красавицы! – повышая голос, строго посмотрел на них Матвей. – Здесь вы будете делать то, что я скажу, и находиться там, где я укажу. Если вы не согласны, то обеих сейчас же в обрат по избам отправлю.

– А как ты меня отправишь? – надула губки Айгуль. – Я не твоя сестра, я…

– А тебя я домой отправлю! – прикрикнул на сестру Сабиржан. – Я твой старший брат, и ты будешь делать всё, что я скажу, если слов Матвея тебе недостаточно.

Сын кайсацкого бия Саида Ирек с самого утра стоял в стороне от входа на площадь и, не привлекая к себе внимания, внимательно наблюдал за всеми, кто приходил на базар. Он нервничал, не видя той, за которой сегодня приехал. Стоявший рядом двоюродный брат Касымхан тоже пялился в сторону ворот.

– Нет, сегодня она не придёт, – тихо сказал он в затылок Ирека. – Ты видишь, сколько народу собралось? Все жители посёлка на базаре сегодня.

– Все, да не все, – огрызнулся Ирек, не оборачиваясь. – А она придёт, если только уже не пришла, не прошла мимо, а мы её проморгали.

– Ты считаешь, что она уже на базаре? – прошептал Касымхан. – И как мы её не увидели? Прошла через другие ворота?

– Нет, если она придёт, то пройдёт только через эти ворота, – буркнул Ирек, не оборачиваясь. – Изба её ближе к этим воротам, и она всегда ходит на базар отсюда.

– Послушай, брат, а давай за ней приедем в другой раз, – поморщился Касымхан. – Сегодня людей очень много. Если увидят, как мы девку крадём, нас разорвут на части!

Ирек обернулся, смерил его презрительным взглядом и покачал головой.

– Нет, брат, мы сделаем всё сейчас, – сказал он с нажимом. – Моё сердце изнылось в тоске, и я хочу забрать её именно сегодня.

– Но-о-о… если мы её проглядели и она уже вошла на базар? – засомневался Касымхан. – Как мы её искать там будем?

– Никуда она не денется, – процедил сквозь зубы Ирек. – Мне один надёжный человек сказал, что сегодня она обязательно придёт со своим братом. Пока брат будет лошадь выбирать и отвлечётся, Нуйруз её в юрту заманит и усыпит. Ну а там… мы с тобой сделаем то, ради чего приехали.

Братья перестали разговаривать и вновь заострили внимание на входе на базар.

Матвей и Сабиржан, орудуя руками и локтями, протиснулись в угол базара, где продавали лошадей. Девушки следовали за братьями.

– Ну вот, – сказал, посмотрев на Сабиржана, Матвей, – мы уже на месте. Но-о-о… как вижу, выбор нынче невелик.

– Сам вижу, – буркнул Сабиржан озабоченно. – Давай выбирать из того, что есть. Уже завтра я должен предстать перед атаманом с конём и во всём казачьем снаряжении.

– Ну вот, – возмутилась Тамара, – вы сейчас будете лошадь выбирать, а мы? Любоваться тем, как вы её выбираете?

Матвей, обернувшись, с недовольством посмотрел на сестру.

– Успокойся, мы недолго будем заняты выбором коня, – сказал он, сведя к переносице брови. – Скажи спасибо, что родители тебя вообще на базар отпустили, а я согласился приглядывать за тобой.

– Стойте здесь, не сходя с места, пока мы делом заняты, – добавил Сабиржан. – Чтобы всё время на виду у нас были, ясно вам?

Братья потеряли интерес к сёстрам сразу, как только цыгане вывели одну из лошадей на прясла. Конь был красивый, с гордо вскинутой головой, весь крепкий и статный.

– Обратите внимание, казаки! – закричал торговец. – Этому коню цены нет! Я и продаю его только потому, что мне и табору очень нужны деньги!

У Сабиржана округлились глаза, да и у Матвея тоже, но он не потерял рассудок от вида красивой лошади. Казак был настороже и не утратил бдительности, понимал, что цыганам доверять нельзя. Они всегда стремятся всучить покупателям какую-нибудь клячу, маскируя её под резвого коня. Матвей приблизился к пряслам, критическим взглядом осмотрел животное со всех сторон и сделал вывод.

– Нет, эта коняга тебе не подойдёт, – сказал он Сабиржану. – Конь молод, спору нет, но его уже успели запалить. Я не знаю, где они его гоняли, но он уже не может быть боевым конём.

Цыгане ещё какое-то время пытались продать коня, но, видя, что на него никто не позарился, вывели на прясла другую лошадь.

– Ну, что делать будем, Айгуль? – спросила у подруги Тамара. – Стоять вот тут и на лошадей пялиться, которых осматривают и выбирают наши братья?

– Даже не знаю, что сказать, – пожимая плечами, ответила та. – Мне очень хочется прогуляться по рядам. Но я не хочу сердить брата.

– Им можно нас сердить, а нам нет, – вздохнула Тамара. – Их вон больше лошади интересуют, чем мы. Но-о-о… я тоже не хочу сердить братца. Вот стою, где он меня поставил, и ожидаю, когда он на лошадей налюбуется и прогуляется вместе с нами по рядам.

– Наверное, долго ждать придётся, пока они коня выберут, – посетовала Айгуль. – Мои родители не один день деньги копили на коня Сабиру, и он не может купить абы какую лошадь. Ему нужна не просто кляча, а самый настоящий боевой конь.

– Да, я понимаю наших братьев, – вздохнула Тамара. – Им есть чем заняться, а мы? Почему мы должны наблюдать, как они коня выбирают? Мне это не интересно и вообще… я чего-нибудь вкусненького съесть хочу.

– Я тоже хочу, – призналась Айгуль. – Хотя бы какой-нибудь пирожок, а лучше…

Она замолчала, втянув носом ароматный запах жарившегося над костром мяса.

К наблюдавшему за входом на базар Иреку подбежал молодой кайсак.

– Она… Та, кого вы ищете, уважаемый Ирек, уже на базаре, – сообщил он. – Её брат выбирает коня, а девушка с подругой в стороне стоят, рядом с юртой.

– Точно она? – спросил Касымхан. – Ты не обознался?

– Нет, не обознался, точно она, – сказал юноша. – Я знаю её в лицо. Ты, уважаемый Ирек, уже указывал мне на неё в прошлый раз, и я её запомнил.

– Возвращайся обратно и делай так, как я сказал, – опередив раскрывшего рот брата, распорядился Ирек. – Выводите на прясла самого лучшего коня и отвлекайте внимание брата девушки.

– Все лошади, которых выводят на прясла, так себе, – высказал своё мнение Матвей после осмотра очередной лошади. – Цыгане пытаются сбагрить с плеч любой ценой тех коняг, которых они привели на базар и которые ничего не стоят.

– Да? А как же быть? – заинтересовался Сабиржан. – Что, ехать на базар в другой посёлок или дожидаться следующего раза, когда…

– До хороших лошадей ещё очередь не дошла, – ответил Матвей, оборачиваясь и отыскивая глазами девушек. Увидев их, он успокоился и указал Сабиржану на стоявших в стороне лошадей кайсаков. – Будем ждать, когда киргизы продолжат торги. Мыслю, у них будет что выбрать.

– О-о-ох, запах-то какой! – прошептала Айгуль. – На пирожки совсем не похожий. А я не завтракала с утра, думала полакомиться продающимися на базаре пирожными.

– Нет, пахнет не пирожными, – вздохнула, втянув носиком ароматный, заманчивый запах Тамара. – Пахнет мясом, вкусным-превкусным. И мясо где-то рядышком жарят.

Люди вокруг тоже почувствовали аромат жареного мяса и закрутили головами. И вдруг… перед девушками остановилась кайсачка.

– Что, проголодались, кралечки? – спросила она, глядя то на одну, то на другую. – Идёмте со мной в шатёр. Я там вас и мясом угощу, и чаем напою.

Айгуль и Тамара с недоумением переглянулись.

– У нас нет денег, – сказала Тамара. – Если бы они у нас были, мы здесь бы не стояли.

Кайсачка пожала плечами.

– Я же не спрашиваю у вас деньги, – сказала она. – Мы все пообедали, а мясо осталось. Баранина свежая, душистая. Жалко выбрасывать её собакам.

– А что, может быть, покушаем? – глядя на подругу, сказала Айгуль. – Чего мы будем страдать от голода, пока наши братья заняты любованием лошадей!

– Нет, я не могу подвести Матвея, – сказала Тамара. – Он же мне сказал, чтобы я стояла на месте. Матюша если не увидит меня здесь стоящей, то… он весь базар перевернёт. А когда найдёт меня среди киргизов…

– Да ты что, мы же быстренько! – вскинула брови Айгуль. – Сама знаешь, что если Сабиржан не увидит меня, то же самое будет.

– Не хотите – как хотите, – вздохнула кайсачка. – Выброшу мясо собакам. Пусть сожрут вкуснятину, если вы её покушать не желаете.

Она развернулась и пошла к юрте, а девушки…

– Я умираю от этого запаха, – вздохнула Айгуль. – Он теперь мне будет месяц чудиться, наверное. Хорошо бы поцведать этой вкуснятины хоть чуточек. Да и платить за неё ничего не надо.

– Ладно, идём, – вздохнула Тамара. – Только в юрте кайсаков задерживаться и не думай. Мяса поедим, чаю выпьем и живо обратно.

Кайсаки вывели великолепного коня и закрепили его в пряслах.

– Вот это да! – воскликнул восхищённо Сабиржан, сдвигая картуз на затылок. – Интересно, сколько запросят за этого красавца?

– Наверное, раза в три больше, чем ты держишь при себе, – усмехнулся Матвей. – Такие красавцы о-о-очень дорого стоят.

Сабиржан промолчал, лишь коснувшись ладонью кармана, в котором лежали деньги.

– А что, давай подождём, – предложил Матвей. – Посмотрим на покупателей, кто заинтересуется, послушаем, какую цену заломят кайсаки, и… заодно прикинем свои возможности.

Прежде чем войти в юрту, девушки заглянули в неё. Запах пряностей, которыми были приправлены лежащие на подносе куски баранины, ещё больше вскружил им головы.

– Ну, что замерли, проходите, – пригласила их кайсачка. – В юрте никого нет, мужчины заняты торговлей и в ближайшее время сюда не вернутся.

Девушки вошли и обвели взглядом жилище. Всё в нём было непривычно для них и необычно. Топчан, накрытый коврами, очаг в самой середине и…

– Вот сюда садитесь, – указала женщина, беря в руки поднос с мясом и ставя перед ними на столик. – Пока кушаете, я вам чаю приготовлю. Хороший чай, на степных травах заваренный…

Цыгане, кучкуясь в сторонке, угрюмо наблюдали за казаками, осматривающими красавца-коня, которого кайсаки выставили на продажу. Сами они в этот день не продали ни одной лошади. Никакие уловки не помогли им привлечь внимание покупателей к своему товару. А вот конь кайсаков завораживал взгляды как знатоков, так и простых зевак, знающих о лошадях только то, что лошадь – это лошадь.

– Какой красавец! – с восхищением высказывался Сабиржан, кружа с широко раскрытыми глазами вокруг прясел. – Казак, а не конь, самый настоящий воин!

– Да, из него получится настоящий боевой рысак, – соглашался, позабыв обо всём на свете, Матвей. – Только, боюсь, не по карману он тебе, Сабир. Чую, очень большую цену киргизы за него заломят.

Купить коня нашлось много желающих. Они уже окружили хозяина с предложениями о покупке, но… кайсак почему-то медлил и не называл цены животного, видимо, боясь прогадать, и дожидался, кто предложит больше. Желающие купить коня предлагали такие суммы, что у Сабиржана вытянулось лицо и свело скулы.

– Нет, мне его не купить, – вздыхал он со страдальческим видом. – Тех денег, которые у меня в кармане, хватит разве что на подковы этого красавца.

– Сочувствую тебе, Сабир, но…

Матвей пожал плечами, покрутил головой, ища глазами сестру, и, увидев её, снова переключился на продолжающиеся торги.

– Всё идёт так, как тобою задумано, брат, – сказал Касымхан, вернувшись к поджидавшему его у крытой повозки Иреку. – Нуйруз заманила девушек в юрту. Они уже едят мясо и пьют чай.

– А братья? Чем они заняты? – посмотрел на него Ирек.

– Они увлечены «смотринами», – усмехнулся Касымхан. – Идрис умело дурит всем покупателям головы. Они от коня глаз отвести не могут.

– Тогда, я думаю, нам пора, – сказал Ирек. – Ступай к юрте, брат, а я подгоню ближе повозку.

Твёрдо следуя полученным указаниям, молодой кайсак Идрис, увидев утвердительный кивок затесавшегося в толпу Касымхана, поднял вверх правую руку, обвёл взглядом толпу покупателей и зевак и заговорил:

– Да-а-а, я вижу многих людей, желающих купить этого великолепного скакуна. Но всех предлагаемых денег, даже если их сложить вместе, не хватит, чтобы заплатить за него.

Толпа пришла в движение и недовольно загудела.

– Тогда почему привёл его на базар и выставил на продажу? – выкрикнул кто-то.

Вслед за этим прозвучало ещё несколько негодующих выкриков. Но кайсак и бровью не повёл.

– Мой хозяин, которому принадлежит этот птицеподобный конь, предлагает следующее… – он снова обвёл взглядом притихшую толпу и продолжил: – Этому красавцу полтора года, и он никогда не был под седлом. Кто хочет получить его, пусть постарается.

– О чём это он? – покосился на Матвея Сабиржан.

– Помолчи, давай послухаем, – ответил тот. – На мой взгляд, киргизы что-то интересное замышляют.

– Мой хозяин предлагает победить жеребца в схватке с ним, – продолжил Идрис. – Кто из вас, желающих купить его, набросит на коня седло и удержится на нём пять минут и не будет сброшен на землю, тот и станет его хозяином!

– У-у-у! – загудела толпа, и сразу же нашлось немало охотников испытать удачу. Но кайсак сразу же остудил пыл многих желающих.

– Прежде чем пытаться усмирить коня и подчинить его своей воле, каждый желающий должен вложить в мою ладонь пятьдесят рублей! – выкрикнул Идрис. – Тот, кого конь сбросит с себя, будет считаться проигравшим, и его деньги останутся у меня. Ну, а тот, кто удержится пять минут, заберёт коня, и я верну ему его деньги!

Толпа, выслушав условия, сначала притихла, а потом взорвалась гулом негодования. Но нашлись и такие, кто подошел к кайсаку и принял его условия.

Кайсачка Нуйруз окинула заснувших девушек внимательным взглядом, после чего откинула закрывающее второй выход со стороны забора покрывало и помахала рукой. Увидев поданный ею знак, Ирек и Касымхан тут же вошли в юрту.

Бережно, тяжело дыша от возбуждения, Ирек завернул Тамару в небольшой ковёр и взял её на руки. Касымхан проделал то же самое с Айгуль.

Ирек недовольно глянул на двоюродного брата.

– Оставь её, зачем она нам, – сказал он. – Мы только за этой девушкой, которая у меня, приехали.

– Приехали за одной, а заберём и другую, – возразил Касымхан. – Зачем отказываться от сопутствующей удачи. К тому же её оставлять в юрте нельзя. Когда казаки кинутся искать девушек и найдут здесь вторую, Нуйруз и всем нашим крупно не поздоровится.

– Да, дело говоришь, брат, – после короткого раздумья согласился Ирек. – Давай выходим, пока казаки увлечены игрой с покупкой коня. А когда они придут в себя, мы уже далеко от посёлка будем.

Братья с девушками на руках вышли из юрты, сквозь прореху в заборе пролезли за территорию базарной площади и осторожно уложили девушек в повозку. Сверху они накрыли их лёгкими покрывалами, после чего Ирек замотал лицо платком, уселся на козлы и взял в руки вожжи.

– По посёлку шибко не гони, не привлекай внимания, – посоветовал Касымхан, взбираясь в повозку и располагаясь между девушек. – Доберёмся до околицы, а там… там уж никто нас не догонит и не разыщет.

Первый смельчак, даже не удосужившись накинуть седло на норовистое животное, вскочил на него и… Он продержался на нём лишь несколько секунд. Ошеломлённый конь, почувствовав седока, громко заржал и начал подпрыгивать и брыкаться. Под крики и улюлюканье слетевший с него неудачник отошёл прихрамывая в сторону и занял место среди зрителей, не стесняясь в выражениях, костеря себя и свою дурную голову.

Когда второй смельчак стал приближаться к коню, животное повело себя заранее агрессивно. Конь, хотя его и держали за уздечку двое кайсаков, резко развернулся, подпрыгнул и ударил задними копытами в грудь так и не успевшего коснуться его казака. Несчастный отлетел на несколько метров и… Он смог встать с земли на ноги лишь с посторонней помощью.

Третьего «претендента» конь просто укусил за плечо. Закричав от дикой боли, тот сразу же отказался от дальнейших попыток обуздать норовистого жеребца. Остальные, кто собирался вскочить на коня и усидеть на нём положенное время, сразу же отказались от этого желания, посчитав для себя правильным остаться целыми и с деньгами, чем покалеченными и без них.

Сабиржан Бакиев, сжав в кулаке деньги, то бледнея, то краснея, со стиснутыми зубами наблюдал за происходящим. Он боролся с желанием вскочить на коня и урезонить дикое животное своей сноровкой и удалью, но… видя, как конь расправлялся со всеми, кто пытался объездить его, он стал бороться с желанием вступить в схватку с животным, задаваясь вопросом «а стоит ли?».

– Да-а-а, хорош чертяка! – нашёптывал Матвей, глядя на красавца-коня. – Сразу видно, что в степи вырос и людей редко видел. Только вот не пойму, почему киргизы привели его на продажу, загодя не объездив?

– Вот потому и привезли, чтобы нас одурачить, – уныло буркнул Сабиржан. – Даже цыгане-прохвосты до этого не додумались – сдирать деньги с желающих оседлать дикаря, зная, что ни у кого не получится.

– А ты? – посмотрел на него с прищуром Матвей. – Ты попытаться не желаешь? Если получится, то и деньги останутся, и коня-красавца приобретёшь.

– Или приобретёшь, или всё потеряешь, – вздохнул Сабиржан. – Сам видишь, каков конь. Людоед беспощадный!

– Вижу, не слепой, – согласился с ним Матвей. – И полагаю, что рисковать тебе не стоит. Я получше тебя на конях держусь, уже не одного объездил, а с этим… Пять минут и я на нём не усижу. К такому ретивому коняге более долгий подход нужен.

Обернувшись и приподняв голову, он посмотрел в сторону, где стояли девушки, и, не увидев их, встревожился не на шутку.

Выехав за околицу посёлка, Ирек немного успокоился и расслабился.

– Как там девки? – крикнул он, полуобернувшись и посмотрев на брата.

– Они обе спят и не видят перемен в своих жизнях! – с ухмылкой отозвался Касымхан. – Нам остаётся мимо Алабайтала незаметно проскочить и за Урал переправиться, а там…

– Надо спешить, – вздохнул Ирек. – До Алабайтала ещё доехать надо. Если казаки хватились отсутствия девок и устроили погоню, то от нас мокрого места не оставят, в лапшу изрубят.

– Тогда погоняй, брат, погоняй! – прокричал Касымхан. – Сейчас наши жизни в твоих руках и от нашей расторопности много чего зависит.

Позабыв про коня, Матвей и Сабиржан поспешили на поиски сестёр. Толкаясь и работая локтями, они обежали ближайшие торговые ряды, расспрашивая людей о девушках, но никто их не видел.

– Найду, не знаю, чего с ней сделаю, – шептал Матвей, бегая по базару.

– Моя Айгулька больше носа со двора не высунет, – вторил обеспокоенно Сабиржан.

Наконец, потеряв надежду найти девушек, казаки вернулись к тому месту, где стояли их сёстры, пока они были заняты осмотром лошадей.

– Ну, куда они запропастились? – выкрикнул в отчаянии Матвей. – Уж не домой ли ушли, не сказав нам ни слова?

К ним подошёл цыган-торговец, занимавшийся продажей лошадей. Он держал за руку мальчика:

– Эй, Забар, расскажи казакам про девушек, которых ты здесь видел!

– Копеечку дайте! – сказал тот, протягивая грязную ладошку.

– Вот, возьми, – вложил в неё пятак Матвей. – А теперь говори, я слушаю.

– Эй, подожди, – протянул руку цыган. – Мне тоже кое-чего полагается. Сегодня я не продал ни одной лошади, а покушать и выпить чего-нибудь очень хочется.

– На, держи, – вложил ему в ладонь рубль казак и перевёл взгляд на цыганёнка. – Ну?

– Девушки, которые здесь стояли, очень красивыми были, – начал издалека мальчик. – Потом к ним киргизка подошла и пригласила в юрту пить чай и есть мясо.

– Чего-о-о? – округлил глаза Матвей. – И они пошли?

– Да, пошли, – кивнул мальчик. – И больше из юрты не выходили. А потом повозка крытая, которая за забором стояла, куда-то уехала. Вот и всё, что я видел.

Переглянувшись, парни поспешили в юрту, но в ней, кроме женщины-кайсачки, больше никого не было. Не раздумывая ни секунды, Матвей схватил её под руки, оторвал от земли и, глядя ей в глаза, прорычал:

– Где девушки, сука киргизская?

– Девушки? Какие девушки? – пролепетала она сведёнными от ужаса обескровленными губами.

– Ах, ты не знаешь, о каких девушках я спрашиваю? – взревел Матвей, с силой швыряя её на нары. – Ну, сейчас ты узнаешь, о каких! Всё… всё ты мне расскажешь, образина кайсацкая!

Он сорвал со стены висевшую на крючке плётку-камчу и принялся изо всей силы стегать ею кайсачку. Дико визжа и воя, она перекатывалась туда-сюда по нарам, но Матвей не ослабевал, а лишь усиливал порку.

– Говори! Говори, где девушки? Куда повезли их?! – ревел в ярости Матвей, с плеча стегая её камчой. – Убью, курва, если ничего мне не скажешь, как собаку, до смерти захлыщу!

Услышав доносившиеся крики, находившиеся на улице кайсаки поспешили в юрту. Матвей, несмотря на их присутствие, продолжал сечь женщину камчой, а Сабиржан, мгновенно оценив ситуацию, схватил прислонённый к стене юрты бердан и направил ствол в сторону мужчин.

– Кто первым сделает шаг, стреляю, – предупредил Сабиржан громким окриком замерших в нерешительности степняков. – У нас ваши соплеменники только что украли сестёр! И мы никого из вас не оставим в покое, пока вы не скажете, куда они поехали.

Кайсаки быстро перекинулись несколькими словами на своём языке, распахнули халаты и выхватили ножи из складок одежды.

Матвей мгновенно почувствовал возникшую угрозу для себя и своего друга. Отшвырнув камчу, он метнулся к другому бердану, стоявшему у стены. Вскинув оружие на уровень лица, он направил ствол на кайсаков, и… он не успел предупредить их о своём намерении стрелять, как в юрту стали втискиваться казаки, настроенные более чем решительно.

Наскочив колесом на кочку, телега подпрыгнула, и Тамара открыла глаза. Затуманенное сонными травами сознание ещё некоторое время пребывало в заторможенном состоянии, и она вела себя тихо, водя глазами то влево, то вправо. Наконец, осмыслив, что происходит что-то не то, девушка ощутила беспокойство, занервничала и попыталась вскочить.

– Ты что, взлететь хочешь, птичка? – услышала она насмешливый голос и увидела сидевшего рядом кайсака с ружьём в руках.

– Где я? – прошептала тихо Тамара, но тот услышал её.

– Ты едешь в новую жизнь, радуйся, – ответил он. – Теперь у тебя будет любящий мужчина, дети и вольная воля.

– Чего? – взвизгнула девушка, осознав, что похищена киргизами и они везут её в неизвестном направлении. – А ну отпустите меня, черти окаянные! Я хочу домой! Я хочу к родителям!

– То, что ты хочешь, больше не имеет значения, – сказал, полуобернувшись, управлявший лошадьми кайсак. – Теперь ты будешь делать только то, что я скажу. И как тебе будет житься в моей юрте, будет зависеть только от моей воли.

– Мама, мама, мамочка… – до конца осмыслив бедственное положение, в каковом оказалась, горько заплакала Тамара. Она попыталась прикрыть лицо ладошками, но не смогла пошевелить связанными руками. Ноги оказались тоже связанными.

– Что? Что случилось? – открыв глаза, воскликнула Айгуль. – Ты чего ревёшь, Тамара?

– Нас украли, вот чего! – истерично взвизгнула девушка. – И везут нас сейчас киргизы в степь! Нам никогда не увидеть больше родных! Нас там сделают…

Не договорив, Тамара в отчаянии закричала. Айгуль, тоже осознав беду, в которой оказалась, пронзительно завизжала и задёргалась, пытаясь освободиться от стягивающих руки и ноги крепких сыромятных пут.

Подошедший к юрте поселковый атаман сразу же взял выходящую из-под контроля ситуацию в свои руки. По его приказу казаки вывели кайсаков из юрты на улицу, обезоружили, связали руки и поставили на колени.

Атаман обвёл суровым, не сулящим ничего хорошего взглядом стоявших на коленях степняков и перевёл его на Матвея. Увидев слезинки на глазах казака, он смягчился.

– Ну, сказывай, что стряслось, Матюха? – спросил он. – Чем досадили тебе эти пентюхи степные?

– Они сестру мою украли, – ответил казак, шмыгнув носом.

– И мою тоже, – добавил стоявший рядом Сабиржан.

– Это точно они? – сведя к переносице брови, спросил атаман. – Почему вы на киргизов, а не на цыган подумали?

– Цыгане видели, как девушек кайсачка в юрту заманила, – ответил Матвей. – И больше они из неё не выходили.

– А ещё цыгане видели крытую повозку, за забором стоявшую, в самый раз рядом с юртой, – добавил Сабиржан. – А потом повозка тихо уехала.

– Куда, вы не знаете? – поморщился атаман. – За Сакмару или в сторону Алабайтала?

– Туда, дяденька, вон в ту сторону, – указал в сторону Алабайтала тот самый цыганёнок, который сообщил о краже девушек.

– Понятно, – вздохнул атаман и обвёл взглядом казаков, которые стекались к юрте кайсаков со всего базара. – Браты! – обратился он к ним. – Все бегом по домам, вооружайтесь и готовьтесь к преследованию похитителей!

– А с этими что делать? – крикнул кто-то, указывая на притихших с опущенными головами кайсаков.

– А этих всех в амбар, под замок! – распорядился атаман. – Всё их имущество тоже к амбару перенесите. И под охрану крепкую поместите, чтоб не разворовали и не разграбили.

Чтобы не слышать плача и стенаний несчастных девушек, Касымхан с согласия Ирека заткнул им рты кляпами и прикрыл их накидками.

– Мы уже на половине пути к Алабайталу, – сказал Ирек, подстегнув легонько лошадей кнутом. – Нам бы на казачий разъезд не нарваться.

– Да, туго нам придётся, если вдруг казаки остановят, – согласился с ним Касымхан. – Мы не сможем объяснить присутствие девок в повозке с заткнутыми кляпами ртами.

– Ничего объяснять не будем, – буркнул Ирек. – Сейчас день, и казаки в разъезды далеко от своих посёлков и станиц не отъезжают. Алабайтальские казаки стерегут дорогу мимо Алабайтала до переправы через Урал, а мы по ней не поедем.

– А по какой мы поедем? – заинтересовался Касымхан. – По той, которая мимо Верхне-Озерной станицы проходит?

– Нет, и по ней мы не поедем, – поморщился Ирек. – До Урала мы помчимся по степному бездорожью.

– А дальше как? – ещё больше заинтересовался Касымхан. – Там переправы нет, а река Урал глубокая.

– А там бросим повозку, девок на коней усадим и вплавь через реку переправимся, – объяснил план дальнейших действий Ирек.

– Ты считаешь, у нас получится, брат? – усомнился Касымхан.

– Да, я так считаю, – сказал Ирек, поворачивая лошадей с дороги в степь. – Будь внимательнее, брат, следи за погоней. Если жёлтинские казаки пустятся за нами вслед, они тоже хорошо знают степь и умеют находить отпечатки следов на её просторах.

Базар начал быстро пустеть. Торговцы и торговки сворачивали торговлю, казаки разбежались по домам вооружаться и седлать коней, арестованных кочевников повели в амбар закрывать под замок.

– Что, бежим тоже вооружаться? – предложил Сабиржан. – Лошадь я возьму у отца, а у тебя свой конь имеется.

– Нет, я поступлю иначе, – процедил сквозь зубы Матвей, набрасывая ружьё кайсаков сначала на плечо, а затем за спину. – Время идёт, и мне некогда бежать домой вооружаться и седлать коня.

Он посмотрел на лошадей кайсаков и остановил взгляд на том самом непокорном жеребце, который стоял в окружении цыган под седлом, уперевшись копытами в землю. Воспользовавшись шумихой, они сумели завести упрямца в прясла и, лишив подвижности, набросили и закрепили на нём седло. Теперь они пытались увести животное с базара, но конь…

Запрыгнувший на жеребца молодой цыган безуспешно пытался усмирить животное. Борьба шла нешуточная. Взбесившийся конь всячески выкручивался, подпрыгивал, брыкался, а цыган, сидя верхом, дёргал за уздечку и хлыстал коня плетью. Жеребец встал на дыбы. Чтобы удержаться в седле и не соскользнуть назад, наездник обеими руками схватился за переднюю луку. Тогда животное встало на передние ноги, а задними высоко подпрыгнуло и брыкнуло вверх. Цыган оказался вниз головой, его руки отцепились от седла, и он полетел на землю, но уздечки из рук не выпустил. Он быстро вскочил на ноги и с яростными ругательствами стал хлестать коня плетью по спине, шее и ногам. И этого ему показалось мало. Парень подобрал с земли толстую палку и стал яростно бить ею коня по морде, спине и… куда попало.

– А ну, прекрати! – подбежав к нему, воскликнул Матвей.

– И не подумаю, – огрызнулся цыган, но избивать животное перестал.

– Эх ты, а ещё цыган! – выкрикнул озлобленно казак. – Лошадей не избивать надо, а понимать их. Кони как люди. Они понимают только доброе к себе отношение! А ну, отойди…

Он схватился за уздечку и вырвал её из руки цыгана. Когда она оказалась в его руке, Матвей на мгновение усомнился в своих способностях усмирить дикого жеребца. Он с детства ездил на лошадях и в седле, и без седла, но те кони были смирные, объезженные, а этот строптивец…

На раздумья времени не осталось. Надо было срочно мчаться в степь за похитителями сестры, и потеря каждой минуты отдаляла его от увозимой кайсаками Тамары.

Окружённый цыганами, Матвей посмотрел на коня. Жеребец, захрапев, стал пятиться. Затем он попытался встать на дыбы, и казак с трудом удержал его за уздечку.

– Тихо, тихо, не бойся меня, – заговорил он проникновенным голосом, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев шеи жеребца.

Матвей знал, что конь едва ли понимает его слова. Выросший в дикой степи, он слышал только окрики пастухов на киргизском наречии, но тон, каковым заговорил с ним казак, конь воспринял положительно. Он перестал вырываться и храпеть и начал успокаиваться. Матвей провёл ладонью по его шее, а затем по голове. Видя, что животное «не возражает», казак погладил его могучую грудь, плечо и похлопал ладонью за седлом по крупу.

Стоявший в стороне цыган сделал шаг, чтобы приблизиться, но конь, заметив его, тут же захрапел и повернулся к нему задом.

– Стой, дурень! – остановил его Матвей. – Ты не знаешь, что сзади приближаться к коню нельзя, тем более что ты его сильно обидел?!

Цыган всё понял и отошёл.

В это время на великолепном скакуне подъехал Сабиржан. Он не бегал домой, чтобы вооружиться и одолжить у отца коня для участия в погоне за похитителями. Кайсацкий бердан, который он взял в юрте, висел у него за спиной, а уже оседланного, объезженного жеребца он взял у казаков из числа арестованных.

– Матвей, да брось ты его! – крикнул Сабиржан, гарцуя на пляшущем под ним животном. – Этот шайтан уже скинул нескольких всадников. Если ты сядешь на него верхом, то он взбесится и тогда уже с ним не справиться. Хорошо, если он сбросит тебя на землю, а если нога твоя застрянет в стремени? Он будет таскать тебя, пока голова не отвалится!

– Молчи, не разевай рот, – огрызнулся Матвей, которому спокойствие коня придало уверенности в своих силах. – Я сумел его успокоить, справлюсь и дальше. А ты скачи в сторону Алабайтала и не жди меня. Я тебя догоню.

Пришпорив пятками коня, Сабиржан поскакал в указанном направлении. А Матвей погладил коня и осторожно завёл поводья над его головой. Затем двумя руками взялся за седло, вставил левую ногу в стремя, оттолкнулся от земли и под одобрительный гул наблюдавших за ним цыган вскочил в седло. Правой ногой он сразу же поймал второе стремя и на мгновение замер, почувствовав, что конь занервничал под ним.

«Он недоволен, но не буянит, – подумал Матвей. – Нельзя сидеть пассивно, опустив поводья. Жеребец почувствует мою неуверенность и взбесится опять. Надо сразу продемонстрировать и закрепить моё превосходство над ним и заставить его скакать галопом. Пока он будет скакать изо всех сил, у него не будет возможности брыкаться, а когда он устанет, то слетят спесь и норов с этого гордеца…»

– Что ж, вперёд! – громко крикнул Матвей и пятками сапог поддал жеребцу под брюхо.

Жеребец с места проделал трёхметровый прыжок, и стоявшие поблизости цыгане едва успели отхлынуть по сторонам, а казак галопом помчался к выходу уже опустевшей базарной площади.

Рождённый и выросший в степи, Ирек хорошо знал местность и отлично ориентировался на её бесконечных просторах. Он читал степь как открытую книгу и заранее знал, где на пути может попасться овражек или ручей, и потому легко объезжал все препятствия. Где-то он гнал лошадей, подстёгивая их кнутом, а где-то придерживал, натягивая вожжи. И потому поездка протекала без осложнений и уже близилась к концу.

– Ну как девки, брат? – крикнул Ирек, не оборачиваясь. – Буйно или тихо себя ведут?

– Плачут обе, но не буйствуют, – ответил Касымхан, глянув ему в спину. – Может быть, освободить их от кляпов, брат?

– Нет, ещё рано, – возразил Ирек. – Сейчас мы будем проезжать по меже, разделяющей земли алабайтальских и верхнеозернинских казаков.

– Значит, и до реки недалеко? – встрепенулся Касымхан.

– Да, уже близко, – ответил Ирек. – Но до неё ещё надо доехать. Сейчас поедем тихо, чтобы не привлекать внимания казаков, если они вдруг попадутся на пути нашем. Ну а если они обратят на нас внимание, то приготовь бердан. Сдаваться им для нас – верная погибель!

Конь под Матвеем мчался как ветер, что радовало седока. Молодой казак любил езду галопом. Привычный к верховой езде с детства, он держался в седле легко и свободно.

Проскакав так больше версты, он, потянув за уздечку, попытался перевести коня на рысь, чтобы дать ему возможность отдохнуть. Матвей знал, что у даже самого выносливого животного есть запас сил. Хороший молодой жеребец может проскакать галопом три версты. А потом наступает усталость. Дыхание сбивается, и он может упасть и сдохнуть.

Жеребец нехотя перешёл на рысь, но Матвей почувствовал, что красавец под ним мог бы проскакать галопом расстояние намного больше того, которое осталось позади.

Проехав рысью ещё около версты, казак решил попробовать, будет ли жеребец поддаваться его управлению. Если конь уже воспринял его как хозяина, то будет подчиняться всем его манипуляциям. Ну а если он так и не смирился, то…

Чтобы не нервировать норовистого, впервые оказавшегося под седлом и всадником на спине скакуна беспорядочным подёргиванием за поводья, Матвей потянул за уздечку спокойно, но властной рукой, чтобы у коня не возникло сомнений, кто из них полновластный хозяин. Животное остановилось. Казак снова легонько пришпорил его каблуками сапог, и тот поскакал вперёд рысью. Казак потянул левый повод, и конь послушно повернул влево. Тогда Матвей потянул правый повод, и конь повернул вправо.

Чувство торжества от одержанной победы над норовистым животным на мгновение разлилось по внутренностям, но… чувство тревоги за сестру тут же погасило его.

– Надо торопиться, – прошептал Матвей и пришпорил тут же перешедшее с рыси на галоп, успевшее отдохнуть животное.

Матвей увидел Сабиржана издалека. Тот стоял рядом с конём и, видимо, поджидал его. Казак подъехал к другу, спрыгнул на землю и в знак благодарности провёл ладонью по загривку скакуна. Сабиржан удивился.

– Как тебе удалось усмирить его? Он стоит так спокойно, как будто все черти, в нём сидевшие, разом выветрились.

– Мы с ним просто подружились, – ответил Матвей и посмотрел на друга. – Ну, говори, почему именно здесь остановился?

Сабиржан указал ему на едва видимые полосы, оставленные колёсами повозки.

– Вот здесь кайсаки свернули с дороги в степь, – сказал он. – Я решил тебя подождать, чтобы вместе ехать за ними.

– Да, ты правильно решил, – одобрил Матвей. – Только в какую сторону отсюда они могли поехать?

– В сторону Верхне-Озерной станицы, я уверен, – сказал Сабиржан. – Ехать мимо Алабайтала к переправе через Урал они не решились. А вот мимо Верхне-Озерной…

– А что, там тоже казаки не очень-то празднуют киргизов, – вздохнул Матвей. – Придётся ехать дальше по оставшимся следам. Чую, они приведут нас к берегу реки, а там увидим…

У крутого обрывистого берега реки Ирек остановил повозку.

– Всё, приехали, – сказал он, отбрасывая вожжи и спрыгивая на землю.

Касымхан тоже сошёл с повозки, и братья подошли к обрыву. Как оказалось, место, в котором они остановились, являлось поворотом реки с впадающим в неё большим затоном.

– Ты уже бывал здесь, брат? – поинтересовался Касымхан, глядя с опаской вниз.

– Да, бывал, только с другой стороны реки, – ответил Ирек.

– Но почему мы приехали сюда? – вскинул брови Касымхан. – Здесь же обрыв и нет подхода к воде.

– Спуск есть, он чуть выше, – ответил Ирек. – Здесь мы выпрягаем лошадей из повозки, сажаем на них пленниц, проходим чуть выше и спускаемся к воде. Потом, по берегу затона, мы снова возвратимся сюда, войдём в реку и переплывём на другой берег.

– Да, но почему здесь? – недоумевал Касымхан. – Для того чтобы переплыть реку, мы могли бы найти место поудобнее.

Ирек посмотрел на него.

– Вот тебе не нравится это место и мне не нравится, – сказал он. – И казаки, кто пустился за нами в погоню, тоже знают про это место. Как ты считаешь, они подумают, что мы решили переплывать Урал с девушками именно здесь, где нет удобного подхода к реке и нет переправы?

Касымхан озадаченно поскрёб подбородок.

– Похоже, ты прав, брат, – согласился он после короткого раздумья. – Если казаки не обнаружат в степи наших следов, то они едва ли сюда приедут в ближайшее время.

Следы похитителей в степи обнаружить было сложно. На высохшей под лучами летнего солнца, с пожухлой травой земле отпечатки были почти невидимы. Но охотник на сурков Сабиржан Бакиев легко находил их.

– Вот в этом направлении они поехали, – вскакивая на коня, указывал он рукой. – Все следы, которые я вижу, ведут к Уралу. Я до конца не уверен, но так думаю.

Остановки на изучение следов отнимали много драгоценного времени, но иначе было нельзя. Утеряв направление, в степи легко сбиться с пути и оказаться в тупиковой ситуации.

В конце концов, преодолев большой участок степи, пролегавший между Жёлтым и Уралом, казаки увидели вдалеке большой зелёный массив и придержали коней.

– Господи, где были мои мозги? – вскричал Матвей, привстав на стременах. – Я примерно знаю, куда едут киргизы и в каком месте собираются переправиться через Урал!

Он пришпорил коня и помчался в сторону видневшегося вдалеке зелёного массива. Ничего не поняв, Сабиржан поскакал вслед за другом.

– Всё, здесь переплываем через Урал, – остановившись у кромки воды, сказал Ирек. – Река здесь широкая, но течение небыстрое. Лошади вполне способны переплыть через неё даже с ношей на своих спинах.

Братья путём угроз, побоев и запугиваний быстро сломили волю пытавшихся сопротивляться девушек, усадили Тамару и Айгуль на лошадей, заставили их обнять конские шеи, затем связали им руки.

– Вот, – сказал Ирек перед тем, как войти в реку, – так, в обнимку с лошадями, вы и поплывёте. Вздумаете освободиться, утонете, мы спасать вас не станем. Ведите себя спокойно и не мешайте лошадям плыть, тогда останетесь живы.

Он взял за уздечку лошадь, на которой сидела Тамара, и вошёл в реку. Касымхан последовал за братом, держа второго коня.

– Вон вижу крытую повозку! – привстав в стременах, воскликнул Сабиржан. – Прямо у берега стоит, только без лошадей!

– Они бросили её и переправляются на другой берег, – догадался Матвей, пришпорив коня. – Повозка им теперь не нужна, вот киргизы и бросили её!

Казаки быстро домчались до обрывистого берега и…

Ирек с Касымханом уже переплыли середину Урала и приближались к противоположному берегу.

– Девушки привязаны руками к шеям лошадей! – воскликнул Сабиржан, снимая бердан и проверяя его способность к выстрелу. – Сейчас я…

– Обожди, ты не шибко меток в стрельбе, – попытался его остановить Матвей, снимая с плеча оружие. – Не дай бог, не в киргизов, а в кого-нибудь из девушек попадёшь.

– Нам нельзя медлить! – огрызнулся Сабиржан, целясь. – Ещё чуток, и они скроются в лесу и тогда…

Он нажал на курок. Громыхнул выстрел. Один из похитителей, уже выходя из реки на берег, вздрогнул, вытянулся во весь рост и рухнул на прибрежную гальку лицом вниз. Второй, подбежав к нему, попытался поднять его, но… убедившись, что тот мёртв, громко закричал, упав перед убитым на колени и обхватив руками голову.

– Хороший выстрел, – процедил сквозь зубы Матвей. – Одного настигла «кара Божья». А сейчас я второго на тот свет отправлю, прямо с берега на «суд Божий».

Он тщательно прицелился, нажал на курок и выстрелил.

– Касымхан, брат, вставай! – теребил Ирек безжизненное тело двоюродного брата. – Нам пора уезжать, брат, вставай!

Касымхан, не шевелясь, пустым взглядом «созерцал» небеса. Пуля из ружья Сабиржана пробила его насквозь, вонзившись в спину между лопаток и выскочив из груди.

– Касымхан, братишка… – не веря в смерть брата, теребил его за одежду Ирек. – Мы уже дома, на своём берегу, нам остаётся только…

С противоположного берега прогремел ещё один выстрел. Ирек схватился за царапнутое пулей левое плечо и тут же вскочил с колен на ноги. Он поднял над головой руку и, сжав её в кулак, погрозил противоположному берегу.

– Вы убили моего брата, казаки! – закричал он искажённым от лютой ненависти ртом. – Но не думайте, что вам всё это сойдёт с рук. Я отомщу вам, собаки! Пока жив буду, буду мстить! Вы ещё горько пожалеете, что…

Следующая пуля Матвея просвистела так близко от его головы, что едва не отстрелила ухо. И она послужила Иреку сигналом к незамедлительным действиям. Он выхватил из-за пояса нож, метнулся к лошади, к которой была привязана Айгуль, и ударил девушку ножом.

Затем он сбросил истекающее кровью тело с лошади, подтащил к ней тело брата и, не обращая внимания на выстрелы с другого берега, прилагая немалые усилия, уложил на неё Касымхана.

– Эй, чего ты мажешь, Матюха? – закричал возмущённо Сабиржан. – Я вижу, что киргизин сбросил с коня мою сестру, уложил на него своего напарника, и… он собирается уезжать в лес!

– Всё я вижу, не ори! – огрызнулся Матвей. – С лошади он сбросил твою сестру и погрузил на неё раненого или убитого тобой кайсака. А у меня руки трясутся. Я боюсь, что, стреляя в него, случайно попаду в свою сестру!

– Ты боишься, а я нет! – вскричал возбуждённо Сабиржан и нажал на курок.

Громыхнул выстрел.

Как только он перезарядил ружьё и снова прицелился, к берегу подъехали около полусотни жёлтинских казаков во главе с атаманом.

– Ружья стволами вниз! – распорядился атаман. – За Уралом сопредельная территория, и мы не могём палить по ней с бухты-барахты!

– Но-о-о… там моя сестра, Трофим Никодимович! – воскликнул возмущённо Сабиржан. – Она вон лежит на берегу и не шевелится! А один из тех, кто её похитил…

– Он увозит мою сестру! – вскричал Матвей, видя, как кайсак запрыгивает на коня позади лежащей поперёк на животе девушки. – Если мы не остановим его прямо сейчас, немедленно…

Он разбежался, и… атаман, не успев остановить его, молча наблюдал, как отчаянный казак нырнул с обрыва и погрузился в воду.

Ирек вскочил на лошадь, на которой лежала связанная Тамара, взял за уздечку вторую лошадь с телом брата и помчался к лесу.

Матвей переплыл реку, вышел на берег и сразу поспешил к Айгуль. Склонившись над девушкой, он понял, что она жива. Казак помахал рукой остальным, наблюдавшим за ним с другого берега, и как смог громко крикнул:

– Она жива! Быстро переправляем её на наш берег!

Несколько казаков по приказу атамана спрыгнули в реку и поплыли на другую сторону Урала.

Подсобив переправить раненую Айгуль на свою сторону, Матвей предстал перед полным упрёка ликом атамана.

– Ну и… что ты собираешься мне сказать? – морща лоб, спросил тот, глядя на него. – Ты полагаешь, что поступил правильно?

– А то, что киргизы нагло, средь бела дня украли мою сестру, а я пытался вернуть её, вы считаете это неправильным, Трофим Никодимович? – в сердцах высказался Матвей. – Он, кайсак проклятый, прямо на моих глазах её в лес увёз!

– Ладно, что сделано, то сделано, – вздохнул сочувственно атаман. – Только чтить нам надо, что за рекой чужая, кайсацкая территория. На ней мы должны вести себя так, чтобы дров не наломать. Сейчас уезжаем, Айгуль надо спасать. А возвращать Тамару будем путём договорённостей, а не переть нахрапом.

Заехав в лес, Ирек привязал лошадей к кустам и быстро вернулся обратно к берегу. Прикрываясь прибрежными зарослями ивняка, он пронаблюдал, как переплывшие через реку казаки забрали Айгуль и поплыли обратно.

– Ну вот и всё, – прошептал он. – Девка моя, а брат… Я виновен за твою смерть, Касымхан, очень виновен… Но я отомщу за тебя, клянусь. Все жёлтинские казаки горько пострадают за твою смерть. Очень, очень они пожалеют, клянусь.

Вернувшись обратно, он отвязал лошадей, вскочил на ту, на которой лежала Тамара, взял за уздечку вторую с телом покойного брата и выехал из леса в степь.

Окинув взглядом степной простор, раскинувшийся перед ним сразу за лесом, Ирек пришпорил коня и поскакал в известном ему направлении.

– А ты не озоруй, Матюха, не озоруй! – прикрикнул атаман, сурово глядя на Матвея. – Там, за лесом, тоже степь, но она чужая и нам враждебная!

– Так что же делать, Трофим Никодимович? – чуть не плача, взмолился Матвей. – Мою сестру украли киргизы, а я должен стоять и ничего не делать?

– Постой, обуздай свой норов! – ещё громче прикрикнул атаман. – Поймать киргиза мы уже не могём. Он мырнул в степь на стороне своей, а там… ищи-свищи, но из степных краёв, коих мы не знаем, нам степняка не выудить.

– Так что же делать, атаман? – вскричал переполняемый отчаянием Матвей. – Они же не вернут сестру обратно! Не для того они её похитили!

– Ты не ерепенься, а вот на неё глянь, – указал на раненую девушку атаман. – Её спасать надо. У нас ещё киргизы, мною арестованные, есть. У них мы зараз дознаемся, кто верховодит над ними, а опосля в их стойбище наведаемся.

– Ничего они не скажут даже под страхом смерти! – выкрикнул Матвей в отчаянии. – Вы что, киргизов не знаете, Трофим Никодимович?

– Пусть они ничего не скажут и совсем языки свои поганые пооткусывают, – поморщился атаман. – Мы их отвезём к казакам алабайтальским, а там найдутся те, кто узнает хотя бы одного из них. Киргизы частенько к ним в станицу заглядывают. Они ведь соседи… Бок о бок живут, рекою разделённые.

– Атаман, сестра моя вот-вот представится! – крикнул Сабиржан. – До Жёлтого не довезём. Весь переезд не выдюжит!

– Понятно, все по коням и в Алабайтал девку везём, – распорядился атаман, отходя от Матвея и усаживаясь на коня. – Всем за Чернобровиным и Бакиевым приглядывать велю, чтоб дров не наломали, головушки отчаянные.

Матвей и Сабиржан не успели что-то возразить, как были окружены казаками и разоружены.

– Ну вот, – сказал атаман, посмотрев на них, – это для вашей же пользы. – А теперь мы со спокойной душой на Алабайтал двинем, будучи уверенными, что вы ничего эдакого не отмочите!

– Как же так, Трофим Никодимович?! – возмутился Матвей. – Сестру мою похитили, мы видели кто, а вы лишаете меня возможности преследовать ворогов?!

– Артачиться будешь, и коня заберём, – ухмыльнулся атаман. – Всё будет так, как я велю, и перечить мне не могу вам дозволить.

– Но они же, киргизы чёртовы, так сестру мою запрячут, что… – Матвей запнулся, будучи не в силах закончить фразу из-за душившего его гнева.

– Ты что, и башку свою сложить захотел? – закричал выведенный из себя атаман. – За Урал большим, а не малым числом ехать надо, чтоб волю свою степнякам навяливать. А сейчас мы не обладаем нужным для устрашения числом. Оставим Айгульку в Алабайтале, возвернёмся домой, а там и решать будем, что да как. Теперь у нас одна забота – дров не наломать!

– Ну что, ты добился своего? – с укором посмотрел на сына глава рода бий Саид. – Касымхан убит, а ты… Как ты объяснишь смерть своего двоюродного брата, Ирек?

– Он погиб как настоящий воин, – глядя в землю у своих сапог, ответил Ирек. – Пуля поразила его в спину и…

– Брось, не говори мне чепухи! – вспылил бий. – Я знаю, как всё было, и не хочу слышать лжи из уст своего сына!

– А что, – пожимая плечами, заговорил Ирек, – я ничего не нарушил в наших обычаях, отец.

– Обычаи соблюдать нужно и можно, но не переступать через них! – выкрикнул бий Саид раздражённо. – Надо иметь мозги, чтобы вести себя так, как выгодно, но не так, как в башку взбрело! Ты был моим любимым сыном, Ирек, и я собирался оставить на тебя всё! Но после глупой смерти Касымхана…

– Касымхан не твой сын, а сын твоей сестры, – напомнил обеспокоенно Ирек.

– У меня было двое сыновей, – заговорил, морщась, бий. – Старший, Закир, погиб, и ты остался один, не считая моих дочерей, твоих сестёр. Тебе я собирался оставить всё, чем я владею. А теперь… Я вдруг подумал, что ты не тот, на кого я возлагал свои надежды.

– Не тот? – воскликнул Ирек. – Если я не тот, кто тогда «тот»? Сам же знаешь, что у меня остались только сёстры, а у тебя только дочери! И у тебя нет выбора, отец.

– Вот как ты заговорил? – поморщился бий. – Уверен, что вместо меня во главе рода встанешь?

– Если не я, то кто, папа? – в сердцах высказался Ирек.

Бий Саид пожал плечами.

– Пока я ещё сам способен стоять во главе рода, – сказал он. – Но сегодня же, сразу как предадим земле Касымхана, ты садишься на коня, забираешь с собой ту, которая принесла нам столько горя, и уезжаешь далеко в степь, в аул, куда казаки не сунутся. Только делай, что говорю, и поспешай. Если сегодня они не приедут, то уже завтра нагрянут числом немалым, и мы не сможем противостоять им.

– Но почему? – воскликнул возмущённо Ирек. – Закон против них. Если они переправятся на наш берег с целью…

– Они соблюдать закон не будут, если переправятся, – вздохнул бий. – Ты соблюдал закон, похитив девушек? А казаки не прощают таких обид. Одна у тебя, а вторую ты убил или ранил, и они это видели. Так что пострадаем мы все из-за твоей глупости.

Ирек в замешательстве не нашёлся что сказать отцу.

– Несколько наших людей сейчас в руках казаков, – продолжил бий, отвлекаясь от задумчивости. – Я не знаю, что с ними сделают казаки, но не сомневаюсь, что они найдут способ развязать им языки. Беги, беги в степь, сынок, пока… пока ты ещё можешь это сделать, а потом, чую, поздно будет.

Атаману пришлось приложить немало усилий, чтобы не пустить желающих мщения казаков на другой берег.

– Браты, ну куда мы сейчас сунемся? – увещевал он, глядя на их угрюмые, пасмурные лица. – Мы даже не знаем, кто похитил девушек. Он, тать этот, верняком сейчас не в становище ускакал, а куда-то в степь бескрайнюю. Где мы его там искать будем?

– И что? Киргизы украли мою сестру, и всё на том? – возмущался Матвей. – Ежели прямо сейчас мы следом отправимся, то, быть может, настигнем его.

– Настигнем не настигнем, всё бабка надвое сказала, – стоял на своём атаман, хмуря лоб. – Но закон нарушать недозволительно. Там, за Уралом, не наши земли, а киргизские. А нам недозволительно на их территорию вторгаться, так как войны между нами нет!

– Так что же делать, Трофим Никодимович?! – вскричал с упрёком Матвей. – Мы видели похитителя, сестру мою, им украденную, тоже видели, а вслед за татем ты нас не пустил.

– Не пустил и не пущаю, – возразил ему атаман. – Твоя там сестра была или ещё какая краля, мы не разглядели. А вы одного из них убили с Сабиром. Тут дипломатию в ход пущать надо, а не нахрапом переть.

– Дык мы покуда дипломатию разводить будем, киргизы сестру мою на край света увезут! – возмутился Матвей. – А мы с дипломатией своей опосля краёв не сыщем!

– Уймись, не баламуть казаков! – в который раз прикрикнул на него атаман. – Вернёмся домой, с урядником потолкуем… Он сведущий в делах эдаких и, как быть, не с дурняка подскажет.

– А что он подскажет? – возразил Матвей. – Знамо дело, он скажет, что надо ждать и надеяться. А я вот спрашиваю, на что? Видано ли дело, чтобы киргизы из-за Урала похищенных ими людей в обрат вертали? Ежели прямо сейчас мы реку не переплывём и за сестрой моей не поскачем…

– Не переплывём и не поскачем, всё по закону делать будем, – уведя взгляд в сторону, возразил атаман. – Посулить могу одно: завтра, прямо с утра, все за Урал поедем к бию Саиду. Он человек рассудительный, глава рода. Он нас выслухает и примет приемлемое нам решение.

– А ежели не примет? – засомневался Матвей. – А ежели…

– Браты, будя собачиться, сестра моя помирает! – закричал в отчаянии Сабиржан. – Она уже едва дышит!

– Делай что хочешь, – посмотрел на Матвея атаман. – Я сказал, что сказал, а в остальном я тебе не указчик.

– Тогда я прямо сейчас и переберусь через Урал, – заторопился Матвей.

– Нет, ты поедешь с нами, – остановил его властным окриком атаман. – Сейчас мы поедем в Алабайтал… Девушка вон, Айгуль, на ладан дышит. До Жёлтого мы её не довезём. Вернёмся домой, а уж там…

Он махнул рукой и дал всем понять, что разговор окончен.

Казаки впрягли двух коней в брошенную киргизами повозку, погрузили в неё едва живую девушку и поехали в сторону станицы Алабайтал.

Выслушав сына, Пантелей Исаевич ещё некоторое время сидел за столом, сложив перед собой руки. Мать, Агриппина Ивановна, лежала за печью, на кровати дочери и горько плакала.

Сидевший у стены Матвей, нервничая, то сцеплял, то расцеплял пальцы рук. Он чувствовал себя виноватым в том, что не уберёг сестру, и с тоской ожидал справедливого осуждения родителями.

Открылась дверь, и в избу вошёл атаман. Он трижды перекрестился, глядя на образа, и замер в ожидании приглашения.

– Проходи, присаживайся, Трофим Никодимович, – глянув на него исподлобья, пригласил Чернобровин-старший. – Не серчай, что безрадостно принимаем тебя, гостя дорогого, но… сейчас нам, как сам ведаешь, не до веселья.

– Знаю, как нелегко вам, – сказал атаман, проходя от порога к столу и присаживаясь напротив Пантелея Исаевича. – Я вот только что киргизов допрашивал. Ни на один мой вопрос не ответили злыдни.

– А что ты у них воспрошал, Трофим? – поинтересовался старый казак.

– Вызнать пытался, чьего они роду-племени, – вздохнул атаман. – Но они ни единым словечком не обмолвились.

– Можно было б ни об чём их и не спрашивать, – сказал, понуро опустив голову, Матвей. – Киргизы против своих никогда и ничего не вякнут.

– Помолчи, Матвей! – строго одёрнул его отец. – Сиди и молчи, покуда не скажут. Сначала атамана послухаем. Знать я хочу, с чем он пожаловал.

Атаман пожал плечами и развёл руками.

– Да мне особливо и сказать-то нечего, – вздохнул он. – Завтра, прямо с утра раннего за Урал, к киргизам поедем дочку твою возвернуть договариваться. Там к нам алабайтальский атаман примкнёт со своими казаками.

Пантелей Исаевич покачал с сомнением головой.

– Сдаётся мне, что ничего у вас не получится, – сказал он. – Ежели киргизы девку умыкнули, то в обрат её уже не вернуть, хоть оппупырьтесь. Ни одного эдакого случая, как ни пыжусь, что-то не припомню.

– Надо было сразу за похитителем мчаться, – буркнул не спросясь Матвей. – А вы мне не дозволили.

– А дозволил бы, то что? – поморщился атаман. – Там ведь киргизская сторона. Если бы ты ушёл за реку, то… могёт быть, там бы и остался на веки вечные.

– Да я… – заговорил Матвей, досадливо краснея. – Да я б…

– Цыц, замолчь и не вякай! – прикрикнул на него отец, сведя к переносице брови. – Ты бы лучше за сестрой глядел, когда по базару шастали. Атаман дело говорит: киргизы – хозяева на своих землях. Мало того, они Тамару средь бела дня из-под носа умыкнули, а там, на своих землях…

Голос его дрогнул, и он замолчал, изо всех сил стараясь сдержать в себе рвущиеся наружу рыдания.

– Алабайтальский атаман узнал брошенную похитителями повозку, – после короткой паузы заговорил атаман. – На ней сын бия Саида Ирек не раз в Алабайтал приезжал.

– И вы что, на него грешите? – кое-как справившись со своими чувствами, спросил Чернобровин-старший.

– Покуда больше не на кого, – пожимая плечами, ответил атаман. – У бия много детей, но из сыновей только один, так мне атаман алабайтальский поведал. Сам отец много казакам докучал в молодые годы, а теперь сынок Ирек продолжает его разбойный промысел.

– Ежели у них это семейное, то ехать в разбойничье логово и просить чего-то не стоит, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Тамару уже, поди, увезли куда-то в степь далёкую, и… следов нам её не сыскать.

– А поискать всё же стоит, – вздохнул атаман. – Сегодня мы ещё с киргизами, которые у нас под замком в амбаре заперты, крепко покалякаем. Ну, а завтра… завтра за Урал-реку наведаемся. Не сиднями же нам сидеть-восседать, право дело. Кайсаки силу уважают, вот мы и покажем её, большим числом в их становище нагрянув.

Атаман вёл допрос, сидя на табурете посреди горницы поселковой канцелярии. В стороне за столиком расположился писарь. Казаки заводили с улицы по одному из арестованных кайсаков и ставили перед атаманом на колени.

– Ну а ты чего-нибудь сбрехнёшь мне, сукин сын? – задал он очередному арестанту вопрос, складывая ногу на ногу.

В ответ тишина. Кайсак, глядя в пол, не спешил отвечать.

– Эй, Рытов, этот киргизин тоже немотой хворает, мать его, – ухмыльнулся, качая головой, атаман. – Верни-ка ему дар речи, Гринька. Так стебани ему в скулу, чтоб мозги не вылетели и зараз русский язык вспомнил.

Высокий широкоплечий казак не стал заставлять атамана повторять дважды и так врезал допрашиваемого в скулу, что тот тут же рухнул на пол.

– Ай-я-я-я-яй, – с укором высказался атаман, – я же просил тебя не вышибать из него дух, Гринька! Кому же теперь мне вопросы задавать?

– Дык я это… Я ж слегонца приложился, Трофим Никодимович, – пнув распростёртое тело носком сапога, вздохнул казак. – Дык я это… Я его сейчас вынесу, а другого приведу. Покуда этого в чувство приводить будут, вы другому вопросы позадаёте.

Кайсаки держались стойко. Они хранили молчание, и атаман так и не получил ответа на свои вопросы ни от одного из них.

– Всё, моё терпение лопнуло! – объявил он арестованным свою волю. – Молчунов расстреляем всех до одного. А с бабой я сейчас вразумительно потолкую. Тоже рта не откроет, за руки и за ноги к коням привяжем и кнутами их подстегнём.

Женщина оказалась неразговорчивой. Она сидела перед атаманом, закрыв глаза и игнорируя всякий задаваемый им вопрос.

– Ну, хорошо, – вздохнул тот, – я сделал всё, что мог, но ты говорить не пожелала. Сейчас всех твоих соплеменников расстреляем, а тебя разнагишаем и по посёлку поводим. А потом к коням привяжем за руки и ноги и на куски разорвём. Теперь ступай в амбар под замок и утра дожидайся.

Со двора послышался залп, произведённый из нескольких карабинов. Кайсачка вздрогнула и сжалась. Дверь открылась, и в избу вошёл Матвей Чернобровин.

– Всё, атаман, татей расстреляли! – сказал он и кивнул на задрожавшую женщину. – А её когда лошадьми рвать будем? Может, сейчас, чего до утра тянуть-то?

– Нет, утром мы её нагишом, как воровку, по посёлку поводим, – сощурился атаман. – Ну а потом разорвём. Давай выводи её, Матвей, пущай поспит последнюю ночку спокойно.

– Стойте, стойте, не надо, – взвизгнула истерично кайсачка. – Я всё, всё, что знаю, расскажу.

– Вот как? – сделал вид, что очень удивился, атаман. – Да ты и по-русски очень хорошо калякаешь.

– Да, говорю я по-русски, – заплакала женщина. – Я ведь не киргизка, а татарка и с русскими в Илецкой Защите жила. Оттуда меня несколько лет назад похитили.

– И теперь твоя жизнь с кайсаками связана, – вздохнул атаман, возвращаясь на место.

– Да, связана, – всхлипнула женщина. – Я живу с ними, и сын у меня есть.

– Ты за Уралом у бия Саида живёшь? – перешёл к делу атаман.

Женщина не ответила, а всхлипнула и кивнула.

– Кроме скотоводства, чем ещё кайсаки ваши промышляют? – сузил глаза атаман. – Меня интересуют разбойные набеги, воровство людей, особливо молодых девушек.

– Не знаю, ничего не знаю, – замотала головой женщина. – У нас не принято спрашивать, чем мужчины занимаются.

– Ладненько, пусть так, – вздохнул атаман. – А что насчет девушек? Ты же подсобила кайсакам похитить их. Это бий Саид велел тебе мужчинам помочь?

Женщина плача помотала головой.

– Нет, – всхлипнув, сказала она, – сын бия Ирек меня заставил девушку в юрту заманить и чаем напоить с сонной травой.

– А он тебя где поджидал? – не выдержал Матвей.

– Он со своим двоюродным братом Касымханом в крытой повозке за забором дожидались, – ответила женщина.

– Они тебе велели не одну, а двух девушек в юрту заманить? – снова спросил Матвей, опередив атамана.

– Нет, мне было велено одну девушку заманить, русскую, – всхлипнула кайсачка. – А с ней вместе в юрту вошла и татарка. Они обе мяса покушали, чаю попили и уснули. А потом Ирек и Касымхан вошли в юрту и их вынесли.

– Это всё? – спросил атаман, завершая допрос.

– Да, это всё, – кивнула женщина, размазывая по щекам слёзы. – Я больше ничего не знаю. А вы… вы меня разрывать конями не будете?

– Теперь не будем, пощадим, – улыбнулся атаман. – Спи спокойно под замком в амбаре и своим не говори, что нам созналась в своём пособничестве.

Женщина округлила глаза.

– А вы разве их не расстреляли только что? – прошептала она растерянно.

– Нет, – ещё шире улыбнулся атаман. – Теперь мы знаем, что они не виноваты в похищении, и-и-и… это ты своим признанием спасла им их никчёмные жизни.

Матвей Чернобровин встал с утра пораньше и вышел на крыльцо. Он не поверил своим глазам, увидев отца, седлавшего коня, а рядом с ним плачущую маму.

– Ну, куда же ты, Пантелей? – причитала она. – С атаманом молодые все поскачут, а ты…

– А что я, – огрызался отец, подтягивая подпругу. – У молодых лишь ветер в голове да шило в задницах. – Вот совет какой атаману вдруг понадобится, а я тут как тут. Атаман всегда к моим словам прислухивается, и я не буду никому в походе помехой.

– Но ведь ехать-то до Алабайтала ого-го сколько, – вытирая слёзы, приговаривала мать. – А через Урал переправляться… Вдруг утопнет паром, а ты…

– А что я, – бурчал отец, – на коне верхом покуда ещё справно держусь, из седла не выпадаю. Потопнет паром, я с конём выплыву, да и стреляю без промаха и шашку ещё крепко держу.

Матвей сошёл с крыльца и приблизился к родителям.

– Права мама, не след тебе ехать с нами, – сказал он, останавливаясь. – Ты своё отвоевал, теперь мы, молодые, за вас биться с ворогами будем.

– Вот он, ещё один указыватель явился, – недобро глянул на сына старый казак. – Вам, молодым, ничего доверить нельзя, покуда седина в бороде и усах не засеребрится. Отпусти вас за Урал без пригляду, так вы и там набедокурите.

Почувствовав упрёк в его словах, Матвей помрачнел и поёжился.

– Так ты что, всю жизнь меня корить за Тамару собираешься, папа? – сказал он, с трудом сдерживая закипающую внутри ярость. – Ты же знаешь, как было всё. И любой бы на моём месте…

– Любой, да не любой! – повысил раздражённо голос отец. – Ты давай не балакай попусту, а в поход собирайся. Учить меня уму-разуму не пыжься, я сам знаю, что делаю, и советы мне пустые ни к чему.

Отец взобрался на коня, выехал со двора и поскакал к месту сбора у поселковой канцелярии.

– Вот ведь упрямец, – высказался в сердцах Матвей, проводив его взглядом. – Хворей на нём не счесть, а всё туда же…

– Так он твой отец, и ты, стало быть, в него пошёл норовом, – всхлипнула мама. – Ой, горемычная я, горемычная… Да я же… да я же…

Она не договорила и стала опускаться на землю, сотрясаясь от рыданий.

– Ничего, я присмотрю за ним, – пообещал матери, беря её под руки и подводя к крыльцу, Матвей. – А ты не терзай себя зазря и жди нас, мы же не на войну едем.

Он вывел коня, погладил его по загривку, по бокам и, почувствовав гордость за то, что нежданно-негаданно стал хозяином этого красавца, в необъяснимом порыве поцеловал коня в щёку.

– Жди здесь, Кайсак, – назвал его казак пришедшей на ум кличкой и пошёл в избу готовиться к походу.

Войдя в юрту, Ирек увидел отца сидящим на нарах в глубокой задумчивости. Не зная, заговорить с ним или уйти, он в нерешительности стал топтаться на месте. Бий Саид поднял на него глаза.

– Ты почему ещё здесь, в становище, а не скачешь куда подальше, спасая от возмездия казаков свою пустую голову? – спросил бий. – Я же сказал, чтобы ты садился на коня и уезжал, как Касымхана схороним.

– Ты меня выпроваживаешь, отец? – поджал обиженно губы Ирек. – Я же не сделал ничего такого, чтобы заслужить твою немилость.

– Это Касымхан не сделал, а мы его схоронили, – поморщился отец. – В его смерти не он, а ты повинен.

– Я? – дёрнулся, как от оплеухи, Ирек. – Но в чём моя вина, папа? Разве я нарушил какой-то обычай нашего народа?

– Ты нарушил мой запрет, – упрекнул его сквозь зубы бий. – А это самая страшная провинность в наших устоях.

– Но-о-о… мы же всегда так жили, отец! – воскликнул Ирек. – Мы никогда не считали казаков мирными соседями. Мы угоняли у них скот, угоняли в полон население! А что сейчас случилось, отец? Казаки – наши враги! Они заселили ранее принадлежащие нам земли.

– То, что они заселили, назад не вернёшь, – вздохнул бий. – И у нас осталось земель для кочевья немало. Мы живём на одном берегу Урала, а они – на другом и друг другу не докучаем.

– А что изменилось сейчас? – вскричал Ирек. – Как жили, так и жить будем. Никто в Жёлтом не видел, как мы с Касымханом девок умыкнули, да и… одну я убил сгоряча, когда брата застрелили, а вторую так спрятал в лесу, что никто и никогда не отыщет её там. Когда всё успокоится…

– Э-э-эх, глупец, они и искать её уже не будут, – вздохнул бий. – Казаки давно знают, что вернуть от нас что-то обратно уже невозможно. И приедут они не столько девку искать, сколько нас наказать.

– А мы что, дожидаться их здесь будем? – удивился Ирек.

– Сейчас вы сворачивайте становище и все до одного уходите, – сказал бий. – День и ночь без остановки идите. Казаки в далёкое преследование не пойдут.

– А ты? – напрягся Ирек. – Ты собираешься здесь остаться, отец?

– Такова моя воля, – ответил сыну бий. – Прямо сейчас сворачивайте становище, и в путь. Я хорошо знаю казаков и уверен, что уже скоро они сюда прибудут.

Жёлтинские казаки до Алабайтала домчались быстро. В станице их уже встречали казаки при оружии, в форме, готовые в любую минуту выступить за Урал на враждебную территорию.

Жёлтинцы и алабайтальцы обнялись, приветствуя друг друга, затем образовали один большой круг, в центр которого вышли два атамана.

– Каким числом прибыли, Трофим Никодимович? – поинтересовался атаман алабайтальцев подъесаул Равиль Халитов.

– В посёлке собралось триста сабель, но я взял только сотню, – ответил жёлтинский атаман.

– И моих набралось столько же, – хмыкнул атаман алабайтальцев. – Все хотят на тот берег идти, чтобы приструнить распоясавшихся киргизов.

– За мной ещё обоз из трёх телег плетётся, – вздохнул Трофим Никодимович. – На них пленных киргизов везут.

– А для чего они нам? – удивился атаман алабайтальцев. – Порубил бы ты их там у себя, за посёлком, да и закопал бы, чтобы от них не воняло.

– Нет, мы их на дочку мою менять собрались, – приблизился к атаманам Пантелей Исаевич Чернобровин. – Авось согласятся, чтобы без крови обойтись, как полагаете?

– Не-е-ет, никаких обменов не будет, – загудели алабайтальские казаки. – У них ведь как, что упало, то пропало.

– Тогда я пленных лично сам на том берегу изрублю, ежели не воротят дочку! – объявил старый казак и отошёл от атаманов на то место, на котором сидел до того, как вышел.

– А сестра моя как? – выкрикнул Сабиржан. – Отец сам приехать не смог, а я должен её увидеть.

– Плоха покуда твоя сестра, но живёхонька, – посмотрел на него атаман Халитов. – Сам сходи и погляди, покуда мы… – он обвёл взглядом присутствующих казаков: – Ну, так что, браты, сразу на переправу двинем или пищи вкусим, покуда обоз ваш подтянется?

– Нет, дело сгондобим, а опосля до еды очередь дойдёт, – вежливо отказался атаман жёлтинцев. – Айдате все прямо сейчас к переправе.

– К переправе так к переправе, – вздохнул атаман алабайтальцев. – Тогда все по коням. Кто постарше годами, на пароме на вражий берег поплывёт, а кто помоложе, тот вплавь. Тонуть будете, караул кричите! Мы на помощь враз придём, потонуть не позволим.

Видя собравшихся у парома на берегу Урала казаков, бий Саид покачал головой и тяжело вздохнул.

– Сотня, не меньше, – прошептал он. – А каждый из них десятка наших воинов стоит.

– Может быть, обрезать канат, по которому паром ходит? – предложил находящийся рядом слуга.

– И что это даст? – ухмыльнулся бий. – Они тогда сразу, как реку переплывут, без переговоров, с шашками наголо на нас обрушатся. А нам надо какое-то время выиграть, чтобы наш обоз подальше в степь ушёл.

Вернувшись от речного берега, бий Саид осмотрел опустевшее становище, тяжело вздохнул и вошёл в свою юрту, единственную оставшуюся на большой, с вытоптанной травой поляне.

Выехавших на поляну казаков постигло разочарование.

– Ого! А юрты где? – привстав в стременах, крикнул алабайтальский атаман. – Ещё вчерась, как мне докладывали, становище здесь было.

– Было, было, я сам видал, – подъехал на коне один из казаков-алабайтальцев. – Вечером, как стемнело, они ещё хоронили кого-то.

– А кто в оставшейся юрте остался? – сходя с коня, спросил старик Чернобровин. – Пойду-ка гляну, кто решил нас дождаться и в степь бежать не спешить.

– Постой, отец, я с тобой! – крикнул Матвей, спрыгивая с коня. – Что-то мне не нравится эдакое гостеприимство.

Чернобровины направились к юрте, а атаманы приказали казакам спешиться.

– Искать следы! – крикнул жёлтинский атаман. – Сейчас день, и их будет легко обнаружить.

– Да что их обнаруживать, вот они, – крикнул Сабиржан Бакиев. – Даже не сходя с коня, я их вижу.

– В погоню, в погоню пора, атаман! – зашумели жёлтинские казаки. – Далеко кайсаки уйти не могли. Мы их живо всех настигнем и прищучим!

– И? Что делать собираешься, Трофим? – спросил у Алтунина атаман алабайтальцев Халитов.

– В погоню пойдём, вот что, – ответил жёлтинский атаман. – А вы тут без нас прибирайтесь, алабайтальцы. Обоз наш дожидайтесь и того, кто в юрте остался, хорошенечко потрясите.

Крепко связанная по рукам и ногам, завёрнутая в плотное покрывало, Тамара всю ночь пролежала в лесу, в кустах, не имея возможности пошевелиться. Кляп во рту затруднял дыхание.

Чего только не передумала несчастная девушка за минувшую ночь, но одно поняла точно: прежняя её жизнь закончилась.

Она бы выла, кричала от душевной боли, но не могла – мешал кляп. Девушка едва не сошла с ума от терзавшего её горя, но… В первой половине дня, ближе к полудню, явился её мучитель. О его прибытии она узнала по стуку копыт и тихому ржанию лошади.

Кайсак вытащил её из кустов, снял покрывало, осмотрел и потрогал пальцами.

– Жива ещё…

Он не стал вынимать кляп изо рта девушки и снова завернул её в покрывало и уложил на коня поперёк седла.

Мужчина легонько подстегнул коня плетью, пришпорил и поскакал к выезду из леса.

– Ну что, заходите, раз приехали, – пригласил «гостей» в юрту бий Саид, не вставая и не меняя полулежачего положения.

– Вижу, ждал ты нас, старшина кайсацкий, – подходя к нему ближе, сказал Пантелей Исаевич.

– Ждал и, видимо, не зря, дождался вот, – вздохнул бий. – Что, громить нас пожаловали?

– А это как получится, – пожимая плечами, сказал Пантелей Исаевич. – Вернёшь мою дочку, так мы сразу уедем, а не вернёшь… не вернёшь, тады не серчай, Саид. Живым тебя и весь твой род не оставлю.

– Значит, это твою дочь мой пустоголовый сын умыкнул, – вздохнул бий, присаживаясь. – Только огорчить тебя хочу, Пантелей… её тебе не вернуть уже.

– Слова, которые говоришь ты, душу мне терзают, Саид, – покачал головой старик Чернобровин. – Вспомни молодость, когда вы скот у нас украли. А ведь поймал я тебя тогда и убить бы мог, да вот… Ты упросил меня живым тебя оставить. И вот ты жив, а мой отец и сын мой старший мертвы. Твои никого не пощадили, помнишь?

– Да, помню, было такое дело, Пантелей, – не стал отпираться и ссылаться на забывчивость бий. – Я уже тогда с жизнью прощаться начал, а ты меня отпустил.

– Так мне ещё не поздно жизни тебя лишить, Саид, – вздохнул Пантелей Исаевич. – А я так и сделаю, если дочь не воротишь.

В юрту заглянул казак Рогожин, посланный атаманом. Он покрутил головой и, разглядев не привыкшими к полумраку глазами Матвея, сообщил:

– Матюха, мы там в погоню за киргизами мылимся. Ты как, с нами или…

– Я с вами, – оживился Матвей и посмотрел на отца. – Что скажешь, папа?

– Поезжай, сынок, ты там нужнее, – дозволил Пантелей Исаевич. – А мы покуда с бием Саидом тут потолкуем по-своему, по-стариковски.

– Хорошего сына вырастил, Пантелей, очень хорошего, – одобрительно высказался старый кайсак. – А мой Ирек сумасшедший и непослушный. Он считает правильным то, что ему в голову взбредёт. А что взбредёт, то он и делает.

– Но у тебя же два сына, – нахмурился Пантелей Исаевич. – Ты же вправе выбрать, кого из них сделать своим наследником.

– Нет, у меня теперь только один сын, Ирек, – вздохнул бий. – А старшего мы уже давно схоронили.

– А с кем твой сын украл мою дочь? – поморщился Чернобровин.

– С моим племянником Касымханом, – снова вздохнул бий. – Его мы вчера, на закате дня похоронили.

– Значит, куда ни крути, наследник твой Ирек, – сузил глаза Пантелей Исаевич.

– Да, – кивнул бий, – и житья он вам не даст, помяни моё слово.

– Из всего следует, что дочь ты мне не вернёшь, – хмуря лоб, сказал Чернобровин. – А Ирек, получив от тебя бразды управления родом, станет для нас, казаков, угрозой.

Бий Саид пожал плечами.

– Вернул бы я твою дочь, Пантелей, да не могу. Она сейчас в полной власти сына. А его здесь нет, как видишь. Он вместе со всеми в далёкую степь уехал.

– Ничего, далеко уехать не успеет, – сужая глаза, процедил сквозь зубы Пантелей Исаевич. – Сам слышал, казаки в погоню выдвинулись. Уже скоро они всю твою свору настигнут и остановят.

Как только обоз кайсаков углубился в степь, Ирек подозвал к себе двоюродного брата Садыка:

– Дальше обоз поведёшь ты. Куда ехать, знаешь?

– Да, – кивнул тот.

– За вами будет погоня, учти, – продолжил Ирек. – Но вы не должны её бояться.

– А стрелять по казакам можно? – поинтересовался Садык. – Ну-у-у… если они по нам стрелять станут?

– Нет, не дозволяю, – покачал головой Ирек. – Если вы откроете стрельбу, то казаки всех вас изрубят. Увидите погоню, сами останавливайтесь и ждите их. – Он на мгновение задумался, поморщился и продолжил: – Разговаривать будешь с ними только ты один, а остальные пусть молчат и делают вид, что русский язык не понимают.

– А если обыскивать повозки начнут, что делать? – спросил Садык. – Стоять и молча наблюдать за ними?

– Стойте и наблюдайте, – вздохнул Ирек. – Того, что они искать будут, в обозе нет. Пусть как хотят проверяют, вы не препятствуйте. Как только казаки уедут, дальше поезжайте, а я вас в пути догоню.

Сказав всё, что собирался, Ирек пришпорил коня и ускакал в сторону, но не в ту, в направлении которой следовал обоз.

Проехав ещё несколько вёрст, Садык решил сделать остановку у степной речушки. Женщины тут же принялись готовить обед, а он собрал вокруг себя мужчин и предупредил:

– Скоро нас догонят казаки. Ирек велел в ссору с ними не вступать. Обыск начнут, не препятствовать. У нас нет того, что они искать будут. В разговоры с ними не вступать и всем делать вид, что русский язык не понимаете.

– А если они нас возьмутся шашками рубить? – поинтересовался кто-то. – Нам что, умирать молча?

– Ирек уверен, что казаки убивать нас не станут, – помотал головой Садык. – Они обыщут наш обоз и уедут, а вы… вы делайте так, как я говорю, а мне сам Ирек велел так делать.

Казаки показались в тот самый момент, когда женщины раскладывали на расстеленные пологи пищу, а с костров снимали котелки с кусками сваренной баранины.

Первым на временную стоянку кайсаков ворвался Матвей Чернобровин. Он осадил коня прямо у пологов с пищей, да так залихватски, что вставший на дыбы жеребец едва не угодил передними копытами в самую середину «дастархана».

– Эй, а ну, живо представьте передо мной вашего главного киргизина Ирека! – громко крикнул он, привставая в стременах и глядя сверху вниз на замерших кайсаков.

Хмуря лоб, он осмотрел их каменные лица и понял, что разговор со степняками не состоится, но…

Вперёд вышел Садык и заговорил:

– Мои люди на русском языке говорить не могут. Если есть вопросы, то задавай их мне.

– Я уже задал вопрос, и ты его слышал! – гарцуя на жеребце, повысил голос Матвей. – Мне нужен Ирек, я хочу его видеть.

Между тем подъехавшие казаки спешились и молча наблюдали за разговором Чернобровина и Садыка.

– Хочешь видеть Ирека? – сузил и без того узкие глаза кайсак. – Я бы тоже хотел бы его увидеть. Но его среди нас нет. Когда мы уезжали, его на становище уже не было.

Матвей обернулся и, обращаясь к казакам, крикнул:

– Эй, браты, этот киргизин утверждает, что Ирека нет в их чёртовом «таборе»! А я вот ему не верю! Давайте осмотрим их пожитки и узнаем, брешет этот кайсак или правду молвит.

– Всё обыскать! – распорядился атаман Алтунин. – Чужого не присваивать. Только Ирека и Тамару всем искать!

Казаки перевернули все повозки кайсаков, переворошили и прощупали до последней нитки всё их имущество, но… они никого не нашли, о чём тут же доложили атаману.

Весь красный от душившего его гнева Матвей подошёл к стоявшему со смиренным видом Садыку и обеими руками схватил его за грудки.

– Говори, где Ирек и его пленница, собака! – крикнул он, вытаращив глаза. – Не скажешь, изрублю в капусту как тебя, так и всю твою шайку!

– Руби, если тебе легче от этого станет, – сказал Садык, ни мимикой, ни жестом не выражая своего страха. – Мы сопротивления не оказываем и на всё воля ваша.

Матвей схватился за рукоятку шашки, но не успел её выхватить из ножен, как подошедший атаман положил ему на плечо руку.

– Не надо, не горячись, Матюха, – сказал он. – Кайсак верно сказал, они не сопротивляются и никаких преград нам не чинят.

– Но-о-о… они знают, где Ирек и моя сестра! – вскричал Матвей, убирая руку от рукоятки шашки. – Надо заставить киргизов сказать, где их искать, иначе…

– Они ничего не скажут, – вздохнул атаман, отводя его в сторону. – Но и рубить их не за что. Они же не виноваты, что Ирек сотворил.

– Да, не виноваты, пусть так! – горячился Матвей. – Но если мы их сейчас отпустим и они уйдут в степь…

– Ни убивать, ни задерживать мы их не могём, – снова вздохнул атаман. – Ехать искать где-то в бескрайней степи Ирека и твою сестру мы не могём тоже, абы ни сном ни духом не ведаем, где они. Хочешь не хочешь, Матюха, а сейчас мы все в обрат вертаем, больше нам здесь делать нечего.

– А ежели я не поеду? – заупрямился Матвей. – Ежели я…

– Не поедешь сам, велю связать и везти тебя в телеге, – не дослушав его доводов, строго предупредил атаман. – Думай про меня как хочешь, но на верную погибель я тебя здесь не оставлю. Не забудь, Матюха, что ты казак, а я – власть над тобой. Будешь своевольничать, сам ведаешь об том, какое тебя ждёт за это наказание.

В отвратительном настроении Пантелей Исаевич Чернобровин вышел из юрты бия Саида, сел на бревно и глубоко задумался. К нему подошёл атаман алабайтальских казаков Халитов и поинтересовался:

– Дозволь присесть рядышком, Пантелей Исаевич?

– Чего спрашиваешь, присаживайся, – вздохнул Чернобровин. – Бревно вон большое, не только нам двоим, а ещё многим места хватит.

Подъесаул присел рядом, достал из кармана трубку, кисет с табаком и закурил.

– Не поделишься тем, что из юрты от бия вынес, Пантелей Исаевич? – поинтересовался он. – Что-то вид у тебя кислый, уж не повздорил ли с киргизом?

– А что с ним ссоры разводить, не в том положении он, – поморщился Чернобровин. – В неравном, в незавидном…

– Но-о-о… вы о чем-то говорили? – полюбопытствовал атаман.

Старый казак пожал плечами.

– Много о чём талдычили, – сказал он. – Молодость вспомнили, да вот толку-то… Саид признал, что его сын Ирек дочку мою украл. А вот где его искать… Сбрехнул или нет, но стал уверять меня, будто не знает.

– Знает он всё, а сына покрывает, – хмыкнул атаман. – Киргизы никогда правды не говорят. Сдаётся мне, они и при разговорах друг с другом брешут, будто псы на привязи.

– Не ведаю, правду он говорил или брехал, как сивый мерин, но он поведал, будто сын его, Ирек, украл мою дочку без его дозволения. А ещё он сказал, что когда тот власть над родом своим получит, то все мы покоя лишимся.

– Если он власть получит и к нам соваться вздумает, мы его живо к ногтю прижмём и как гниду раздавим, – осклабился атаман Халитов. – Мы немало эдаких татей повидали. И все сейчас или хвосты поджали, или в могилах гниют.

Несколько минут они сидели молча. Докурив, атаман выбил пепел из трубки, вычистил её травинкой и, повернув голову, поинтересовался:

– Там ваш обоз на пароме только что переправили. Женщина-киргизка, которая в обозе приехала, слёзно просится с бием повидаться. Как мыслишь, дозволить, Пантелей Исаевич?

– Дело твоё, – пожимая плечами, ответил Чернобровин. – Здесь ты атаман, а не я.

– Да мне, в общем-то, наплевать на неё, – потянулся, хрустя суставами, атаман. – Хочет повидать, так и ладно. Только вот подумал я ненароком, а не собирается ли она что-то поведать бию, что могёт навредить вашим поискам?

– Может быть, и собирается, мне почём знать, – покосился на него Пантелей Исаевич. – У меня о другом башка трещит, а не о том, чего кайсачка хотит.

Только он замолчал, к атаману подбежал молодой казак, стоявший на посту у юрты.

– Атаман, там старшина кайсацкий до ветру в лесок просится, – сказал он. – Как быть, отпустить его или… пущай в юрте своей в уголок сходит.

– До ветру захотел бабай старый, – ухмыльнулся подъесаул и… от какой-то мысли, внезапно пришедшей в голову, вскочил с бревна.

Он посмотрел в сторону готовящихся к обеду казаков и позвал одного из них:

– Эй, Мусин, а ну, подь сюды?

Тот подбежал и вытянулся в струну:

– Чего звал, батька?

– Ты же по-киргизски дюже сведущ, Анвар? – спросил атаман, с прищуром глядя на него.

– Есть такое, могу балакать по-киргизски не хуже любого кайсака, – ответил казак.

– А что они промеж себя балакают, понять смогёшь? – заинтересовался атаман.

Казак пожал плечами.

– Мыслю, что смогу, – сказал он. – Я же…

– Всё, не надо мне обсказывать, где киргизскому собачьему языку обучился, знаю я, где… – атаман выразительно глянул на казака, стерегущего бия в юрте. – Сейчас Муса Саида до ветру в кусты сопроводит, а ты нырнёшь ужом в юрту и заныкайся где-нибудь внутри. Как бий воротится, я велю привести к нему в юрту пленённую жёлтинскими казаками кайсачку. Об чём они толковать будут промеж себя, ты внимательно послухай, запомни, а опосля мне передашь.

Вошедшая в юрту кайсачка сразу же поспешила к сидевшему на нарах бию, упала перед ним на колени и, обхватив ноги старика руками, стала целовать его сапоги.

– Всё, всё, успокойся, Нуйруз, – провёл по её голове ладонью Саид. – Знаю, знаю, что ты ни в чём не виновата. Это мой беспутный сын Ирек заставил тебя сделать то, что ты сделала.

– Да, так и было, Саид, – неожиданно заговорила с ним женщина на уйгурском языке. – Я видела, что пока тебя не было в юрте, сюда вошёл казак. И не заметила, чтобы он выходил.

– Хорошо, давай говорить по-уйгурски, – ответил ей бий. – А казак, если послан подслушивать, значит, затаился под нарами. Но мы его искать не станем, он всё равно не поймёт, о чём мы говорим.

– Саид, прости меня за всё, что я сделала, – сказала Нуйруз. – Ирек сказал, что убьёт моего сына, если я не сделаю того, что он велит. И ещё он запретил мне рассказать о своём замысле тебе, и я под страхом смерти подчинилась его воле. А теперь казаки здесь, а я…

Женщина, горько плача, закрыла лицо ладонями.

– За своего сына не беспокойся, – стал утешать её бий. – Я отправил его с надёжным человеком в татарскую Шишму. Его там никто не найдёт. А тебе я передам вот что…

Откуда-то из недр халата бий достал свиток и протянул его женщине.

– В нём свёрнуто три письма, – сказал он, передавая рулон из тончайшего шёлка Нуйруз. – Одно письмо тебе, потом прочтёшь. Второе тому, к кому я отправил в Шишму твоего сына, а третье – султану Хивы Мухаммаду Рахиму.

Перестав проливать слёзы, женщина взяла письма, быстро спрятала их в складках одежды и с недоумением посмотрела на бия.

– Что-то я не понимаю тебя, Саид? – прошептала она. – Ты как будто прощаешься со мной?

– Да, прощаюсь, но это я так, на всякий случай, – вздохнул бий. – Казаки, ушедшие в погоню, не найдут в обозе девушку. Ирек уже надёжно спрятал её. Скоро они вернутся, и кто знает, что они со мной сделают.

– А со мной? – всхлипнула женщина. – Они знают, что это я заманила девушек в юрту, опоила их сонными травами, после чего Ирек и Касымхан похитили их.

– Нет, казаки не такие шайтаны, как мы про них думаем, – ухмыльнулся бий. – Они способны на многое. Бесстрашны в бою, беспощадны к врагам, но не трогают никого, если их не трогают. И тебя они оставят в живых как женщину, а ты…

Жёлтинские казаки вернулись на поляну, бывшую становищем кайсаков, ближе к вечеру. По их понурым лицам без труда можно было догадаться, что погоня за обозом кайсаков не увенчалась успехом.

Пантелей Исаевич встретил сына стоя и…

– Вы не нашли Тамару, так ведь? – спросил он, будучи готовым заранее услышать отрицательный ответ.

– Мы нагнали обоз, отец, но ее там не было, – сказал Матвей, сходя с коня и уводя глаза в сторону. – Этого проклятого киргизина Ирека в обозе тоже не было. Он всё предвидел, предугадал и ушёл с Тамарой другим, не известным нам путём.

– Эдак я и думал, – вздохнул и взялся руками за голову несчастный отец. – Именно сейчас мы вернуть Тамару не смогём.

– А я полагаю, что мы её больше никогда не увидим, – тяжело вздохнул Матвей. – Мы даже не знаем, где её искать, и, чую, никогда не узнаем.

– Увидим не увидим, бабка надвое сказала, – возмутился старый казак. – Да, Ирек сбежал и увёз с собой нашу Тамару. Но у нас в руках его отец, бий Саид! Сейчас мы заберём его с собой, и… мы его обменяем на нашу Тамару.

Матвей недоверчиво посмотрел на отца.

– Ты считаешь, что Ирек пойдёт на этот обмен? – спросил он.

– Пойдёт, – кивнул Пантелей Исаевич уверенно. – Устои у них такие. Даже ежели Ирек не хочет выручать отца и расставаться с Тамарой, он всё одно будет вынужден пойти на обмен.

– Тогда что, забираем бия и уходим? – воспрял духом Матвей.

– Больше ничего не остаётся, – вздохнул отец. – Какими бы ни были киргизы подлыми негодяями, но родители для них – это всё. А нам больше не на что надеяться, сынок. Будем уповать, что всё у нас сладится и мы вернём Тамару, обязательно вернём.

Подошёл атаман жёлтинских казаков Алтунин и посмотрел на старика.

– Ну, что делать прикажете, Чернобровины? – спросил он.

– А что делать, в обрат домой вертаем, – ответил Пантелей Исаевич. – Всё, что могли, мы сделали.

– Домой так домой, – пожал плечами атаман. – А пленных что, отпускаем?

– А что с них взять, они люди подневольные, – пожал плечами Пантелей Исаевич. – Пущай себе живут, раз ни в чём не виноваты.

– Тогда что, едем? – недоверчиво глянул на него атаман.

– Да, возвращаемся, – кивнул утвердительно старик Чернобровин. – Только вот бия Саида «погостить» к себе возьмём. Он хоть и не виноват, но это с его слов. Всей подноготной мы не знаем. К тому же Ирек сын его… Думаю, этот негодяй сам привезёт нашу Тамару менять на своего отца.

– Ты что, и правда веришь, что такое может быть? – округлил глаза атаман. – А ведь ты хорошо придумал, Пантелей Исаевич! А что, всё может получиться зараз. Так что, бия забираем, а пленных отпускаем?

– Мы уже всё порешили, атаман, – вздохнул старик. – Дальше сам решай и сам командуй.

Поддерживаемый Нуйруз, бий Саид вышел из своей юрты и остановился у входа.

– Прошу в повозку, Саид! – крикнул атаман алабайтальцев Халитов. – Жёлтинские казаки оказывают тебе «великую честь» и собираются отвезти тебя к себе, «в гости».

– Да, я понимаю, – ухмыльнулся бий. – Меня решили взять в заложники. Только толку в этом не будет, уважаемые казаки. Мой бесшабашный сын не вернёт вам девушку. Он не уважает ни меня, ни вас и вообще никого.

– Мы забираем тебя только «погостить» у нас, а не в качестве заложника, – выкрикнул жёлтинский атаман. – А про твоего сына разговор не ведётся.

– Даже если и не ведётся, я всё одно понимаю, что вы забираете меня не просто так, – вздохнул бий. – Только хочу сказать, что зря вы всё это затеяли. Я никогда не буду заложником, и для меня как старшины рода унизительно быть чьим-то пленником. К тому же я стар и очень болен.

– У тебя нет выбора, Саид, – сказал Пантелей Исаевич, выходя из толпы казаков. – Даю обещание, что ты будешь жить в моей избе, не зная никаких унижений. Да, мы враги, но я уважаю врагов, которые…

– Не надо, не говори, каких врагов ты уважаешь, – осклабился Саид. – Я давно тебя знаю, и мы об этом только что говорили в юрте. Я бы мог уехать, чтобы спасти свою жизнь, вы все знаете. Но я люблю эту поляну, где мы сейчас находимся, и… я хочу умереть здесь и быть похороненным тоже здесь.

– Эй, Саид, но убивать тебя никто не собирается! – крикнул атаман алабайтальцев, уже сидя верхом на лошади.

– Вы убивать меня не собираетесь, а я идти к вам в полон не собираюсь, – ответил кайсацкий бий. – Мой непутёвый сын, ослушавшись меня, причинил вам горе. А я… а я…

Он поднял вверх правую руку, сделал резкое движение слева направо и, закатив глаза, с перерезанным острым лезвием горлом, осел на землю.

Нуйруз дико завизжала, упала на колени перед мёртвым телом своего хозяина и обхватила его руками. Самоубийство старшины кайсаков было для всех присутствующих настолько неожиданным, что казаки застыли с широко раскрытыми глазами и открытыми ртами.

– Отец, что сейчас было? – округлив глаза, посмотрел на закрывшего глаза Пантелея Исаевича Матвей.

– Не знаю, как ты, но я мыслю, что Саид поступил как настоящий храбрый воин, – ответил отец. – Но нам от этого ни холодно, ни жарко, сынок. Смерть бия лишила нас последней возможности увидеть когда-нибудь нашу Тамару.

Он с помощью Матвея с трудом взобрался на коня, подстегнул его плёткой и поскакал к переправе.

Известие о смерти отца застало Ирека врасплох. Он сначала растерялся, услышав страшную весть, и впал в уныние. Но, хорошо всё обдумав, он быстро взял себя в руки.

– Как это случилось? – спросил он, грозно глянув на сообщившего ему страшную новость двоюродного брата Садыка.

Тот, боясь смотреть ему в глаза, пожал плечами:

– Не знаю, как и почему, но… как сообщил один из воинов, оставшихся с бием во время переправы через реку казаков, уважаемый Саид сам перерезал себе горло.

– А почему он так поступил? – выхватив из-за пояса камчу, вскричал в ярости Ирек. – При мне отец никогда не заводил разговор о смерти, и вдруг… А ну, приведи мне того посланца, Садык. Я хочу посмотреть на него и задать кое-какие вопросы.

Посланца бия быстро привели и поставили перед ним. Прежде чем задать ему первый вопрос, Ирек сначала отхлестал его камчой, а затем, выпустив пар, поинтересовался:

– Говори всё, что знаешь, и не пытайся юлить. Я очень хочу знать всё, что случилось там, на поляне, во время моего отсутствия.

Кайсак, не смея поднять взгляд, рассказал всё, чему явился свидетелем, и когда закончил, весь ссутулился, опустив плечи, ожидая уже более жестокой порки камчой. Но Ирек поступил иначе.

– О чём говорил старик-казак в юрте с моим отцом, ты знаешь? – спросил он.

– Нет, я ничего не слышал, – ответил кайсак. – В то время, по велению вашего отца я прятался в степи и, что происходило на поляне, наблюдал издалека.

– С моим отцом, до его смерти, ещё разговаривала Нуйруз, я правильно тебя понял? – грозно свёл к переносице брови, задавая вопрос, Ирек.

– Да, так и было, – поклонившись, ответил кайсак. – Я не знаю, как и почему казаки впустили её в юрту вашего отца, но они её впустили. Нуйруз долго находилась в юрте, но о чём они разговаривали, я тоже не слышал. А потом бий вышел. Казаки собрались возвращаться обратно, на свою сторону за Урал. Бия они хотели забрать с собой, но… ваш отец, не желая ехать с ними, сам перерезал себе горло.

– Понятно, это казаки довели отца до самоубийства, – свирепо вращая глазами, сделал вывод Ирек. – Это они, проклятые, виноваты в его смерти! А я… я должен отомстить им за смерть отца, и… я займусь этим сразу после похорон.

– Да, но это опасно, брат! – раболепным взглядом посмотрел на него Садык. – Они тебя схватят или убьют сразу, как только увидят.

– А пусть попробуют! – гордо вскинул голову наследник бия. – Я должен участвовать в погребении отца, а там… – он исподлобья осмотрел двоюродного брата: – Пусть одна повозка с моей пленницей продолжает следовать туда, куда мною велено. А мы все возвращаемся. Надо гонцов разослать по аулам и становищам сегодня, прямо сейчас.

Переправившись на правый берег Урала, казаки не спешили прощаться и разъезжаться по домам. Показное самоубийство кайсацкого бия Саида воздействовало на них удручающе.

– Извиняйте, браты, всё, что могли, мы сделали! – обратился к жёлтинским казакам атаман алабайтальцев. – Уж не взыщите, ежели что не так.

– Вы, да и все мы сделали всё, что могли, – поддержал его Алтунин. – Проморгали девку, и чую, в обрат её уже не вернуть. Давайте отобедаем все сообща и распрощаемся. Сделать что-то ещё…

Не находя слов, он посмотрел на стоявших с хмурыми лицами Чернобровиных и развёл руками.

Пантелей Исаевич увёл глаза в сторону и сокрушённо вздохнул.

– А я вот не согласный, – сказал он негромко, но все его услышали. – У меня дочь кайсаки умыкнули, любимую, младшенькую. И как теперь мне быть, кто скажет? Как жить дальше с тяжким грузом утраты, не зная, жива ли моя доченька или покойная? Кто знает, как этот аспид Ирек с ней поступит, кады прознает про смерть отца? Вобьёт себе в башку басурманскую, что это мы с бием в отместку за Тамару расправились, и тогда…

Голос его дрогнул. Пантелей Исаевич замолчал, смахнул рукавом с глаз слёзы и шмыгнул носом.

– Ладно, папа, – вздохнул Матвей, приобняв убитого горем отца за плечи. – Ты же сам понимаешь, что казаки откликнулись на нашу беду и подсобили участием в преследовании похитителей. Они сделали всё, что могли, и не вини их ни в чём. Видать, эдак Хосподу было угодно, что он дал нам испытание эдакое.

Сначала пищу вкушали молча. Казаки были подавлены неудачей и своим бессилием что-то исправить. Ну а когда выпили самогона, языки начали развязываться. Жёлтинцы и алабайтальцы принялись бурно обсуждать все свои действия и выискивать причины постигшей их неудачи.

Матвей посмотрел на сидевшего в стороне и беседующего с атаманами отца, вздохнул, покачал головой и передал стакан с самогоном сидевшему рядом казаку Григорию Рытову.

– Выпей, – сказал он. – Моё нутро чегой-то первача не воспринимает.

– Оно понятно чего, – вздохнул тот, беря стакан и выливая в себя его содержимое. – Чего дальше делать кумекаешь, Матюха? Ежели понадоблюсь, дык обращайся. Сам знаешь, я тебе завсегда подсоблю.

– Делать чего-то надо, но в башку не идёт, что именно, – задумался Матвей.

– Ты не знаешь, у меня спроси, – сказал сидевший напротив Сабиржан. – А я мыслю, что Ирека захватить надо. Вот тогда мы и сестру твою возвернём.

Вытаращив глаза, Матвей уставился на друга.

– И-и-и… ты знаешь, как это сделать? – спросил он.

– Знаю, – кивнул утвердительно Сабиржан. – Когда наши казаки поскачут обратно, нам с тобой надо будет остаться и вернуться на ту сторону.

– И-и-и… что нам это даст? – ещё больше заинтересовался Матвей.

– Бий Саид умер, и его будут хоронить сегодня, до заката, а может быть, завтра во время восхода, – стал развивать свою мысль Сабиржан. – Я уверен, что Иреку уже доложили о смерти отца и он обязательно приедет.

– А почему он приедет сюда хоронить отца, а не увезёт тело подальше отсюда? – задал вполне уместный вопрос Матвей, и Сабиржан пожал плечами, не зная, что на него ответить.

Плотно перекусив, жёлтинские казаки стали собираться в обратный путь. Не зная, как быть, ехать вместе со всеми или принять предложение Сабиржана и остаться на похороны, Матвей с задумчивым видом прошёлся по поляне и вдруг…

– Казак, подойди, – услышал он донёсшийся из-за кустов голос пленённой кайсачки. – Я хочу тебе что-то сказать.

Матвей подошёл к кустам, за которыми затаилась Нуйруз, и, покрутив туда-сюда головой, остановился.

– Слушай, казак, – заговорила женщина, не выходя из своего укрытия. – Я видела, как ты разговаривал с другими, и по твоему лицу поняла, что ты собираешься тайно вернуться за реку.

– Ну… допустим, – буркнул недовольно Матвей.

– А ты не боишься умереть? – заговорила Нуйруз проникновенным, вкрадчивым голосом.

– Нет, не боюсь, – уставился он на кусты, пытаясь разглядеть в них укрывшуюся собеседницу.

– Не боишься, а зря, – снова заговорила женщина. – Уже скоро, на поляне, соберутся очень много людей, приехавших проститься с бием. И если ты попадёшься им на глаза, то тебя растерзают.

– Это ты считаешь, а я полагаю иначе, – поморщился Матвей. – Я затаюсь в укрытии и застрелю Ирека, как только его увижу.

– Тогда погибнешь сам и никогда больше не увидишь свою сестру, – вздохнула сочувственно кайсачка. – А ты подумай-ка о родителях. Они ведь совсем одни останутся, ещё и тебя лишившись.

Её слова резанули Матвею слух, и он поморщился.

– Эй, а почему это вдруг ты обращаешься ко мне с какими-то советами? – посмотрел он недоверчиво на кусты. – С твоей помощью украли мою сестру, а сейчас… Почему я должен верить, что ты желаешь мне добра, и следовать твоим советам?

– Послушай и поверь, я не враг тебе, – ответила женщина. – Заманить твою сестру в юрту меня заставили. А вторая девушка, которая с ней была, сама зашла.

– Выходит, что мою сестру похитили намеренно, заранее подготовившись, – сжав кулаки, высказался сквозь зубы Матвей.

– Уже пора было об этом догадаться, – подтвердила Нуйруз. – Ирек давно воспылал страстью, как только увидел девушку и потерял покой.

– А у него что, жены нет? – сам не зная почему, поинтересовался Матвей.

– Есть у него жена, да намного его старше, – не замедлила с ответом женщина. – Ирек по существующему обычаю был обязан жениться на ней после того, как её муж, старший брат Ирека, погиб.

– Понятно, мою сестру он похитил, чтобы сделать своей наложницей, – скривился от неутолимой ярости Матвей.

– В наших становищах такое не возбраняется, – вздохнула где-то в кустах кайсачка. – Я тоже была когда-то похищена и увезена в степь. И теперь я…

– Слушай, говори, чего тебе от меня надо, и прощай, – сказал Матвей, покосившись в сторону прощавшихся друг с другом жёлтинских и алабайтальских казаков.

– Мне вскоре понадобится твоя помощь, но не сейчас, а позже, – озадачила его своим ответом Нуйруз. – Взамен я помогу бежать твоей сестре. Скорую вашу встречу не обещаю, но… я всё сделаю, чтобы она вернулась домой.

– И… как мне отнестись к твоему обещанию? – засомневался Матвей. – Как к очередному надувательству?

– Нет, как я обещала, так и поступлю, – заверила его женщина. – Кроме как на тебя, я положиться ни на кого не могу. Да и ты будь осторожен, казак. В вашем посёлке есть человек, с помощью которого Ирек организовал похищение твоей сестры. Кто он, я не знаю, но без его участия ничего бы не получилось.

Перед возвращением в Жёлтый перед казаками встал вопрос, как быть с пленными кайсаками.

– Даже не знаю, что с ними делать? – задумался атаман Алтунин. – С одной стороны, вроде как и спрос чинить с них не за что. В похищении девушек участия не принимали, не бедокурили, а с другой… что с них взять-то? Под арестом содержать – морока одна. Кормить, поить надо, а толку-то с того?

– Да-а-а, обменивать их на кого-то киргизы не станут и дочку мою не вернут, – согласился с ним Пантелей Исаевич. – Да пущай себе уходят. Мы же не вурдалаки какие, чтобы даже вражин зазря губить и кровушку ихнюю лакать.

Все подумали, покумекали и порешили степняков отпустить и по домам разъезжаться.

Пантелей Исаевич кряхтя взобрался в седло и обвёл всех пасмурным взглядом.

– Ну что, поскакали в обрат, жёлтинцы, – сказал он. – Видит Бог, что вины вашей в том нет, что всё зазря прошло. Значит, Господу эдак угодно было.

– Да, всё в руках Господа, – тут же согласился с ним атаман Алтунин. – А сейчас все по коням, браты! По приезде в Жёлтый я обо всём доложу войсковому атаману!

Все казаки, как жёлтинские, так и алабайтальские, вскочили в сёдла, и лишь Сабиржан Бакиев и Матвей Чернобровин остались стоять на земле, держа своих коней за уздечки.

– Эй, а вы чего? – округлил глаза атаман. – Приказа ждёте особливого?

– Да нет, я в Алабайтале задержаться на денёк-другой, мыслю, – сказал Сабиржан. – Все знаете, что здесь сестра моя раненая. Хочу возле неё побыть, а уж потом домой вертаться.

– Понятно, у Сабира сестра здесь страдалица, а ты? – свёл к переносице брови атаман, строго глядя на Матвея. – Уж не на другой ли берег сунуть нос мылишься без права на то и подмоги?

– Теперь уж мне там делать нечего, – глубоко вздохнул и пожал плечами Матвей. – Что смогли, то сделали, а что недоделали, теперь уж и не завершить. Я вот решил Сабира одного не оставлять. Мало ли чего. Погостим маленько в Алабайтале, опосля зараз оба и воротимся.

– Ты взаправду эдак решил? – не поверил в искренность ответа сына отец. – А может, ещё есть какая причина тебе оставаться в Алабайтале?

– Да, есть, – кивнул Матвей. – Не хочу лицезреть, как матушка сокрушаться будет после того, когда ты ей всё обскажешь как есть.

– Что ж, будь по-твоему, – не стал возражать Пантелей Исаевич. – Ты казак взрослый, и у тебя своя башка на плечах. Только учти и не забудь, ты единственная опора нашей старости, сынок. Не бедокурь здесь, Матвей, и домой живым вертайся. Не доставляй нам с матушкой ещё большего горя, чем уже есть.

Когда умирал важный киргиз, извещались вся его родня и друзья, чтобы они могли приехать поклониться праху. Если родственники находились далеко, ждали их прибытия и хоронили покойника позже.

Выждав два дня, Сабиржан Бакиев и Матвей Чернобровин ночью переправились через Урал и залегли в нанесённый разливом валежник, тщательно в нём замаскировавшись.

Казаки с интересом наблюдали, как съезжавшихся на траурную церемонию гостей с воплями встречали кайсаки. Они принимали у приезжающих лошадей, и те… Женщины входили в юрту, где лежал покойный бий Саид, а мужчины шли в другую юрту, где их принимали и угощали чаем.

– Сабир, – обратился шёпотом к лежавшему рядом другу Матвей. – А почему в юрту входят только женщины?

Сабиржан, достаточно хорошо знавший обряды похорон мусульман, шёпотом ответил:

– В юрту, где лежит тело, вхожи только женщины. Бывает, допускаются и мужчины, но только носильщики и те, кто будет обмывать тело.

Вскоре мужчины, испив чая, выстроились в полусогнутых позах за юртой, где лежало тело, и принялись выкрикивать какие-то непонятные фразы.

– А сейчас они чего вытворяют? – покосился на Сабиржана Матвей.

– Они произносят молитву «Аллах акбар, рахмет кылсын», – ответил тот.

– Много их съехалось, очень много, – прошептал задумчиво Матвей. – Если мы попытаемся сейчас захватить Ирека, то… наша попытка никак не окажется незамеченной.

– Если приехали все, кого пригласили, то похороны состоятся сегодня, – тихо сказал Сабиржан. – Но я думаю, что ещё не все собрались. Бий Саид был очень богатым и знатным человеком среди киргизов. О его смерти оповестили всех вокруг на расстоянии кундук жер (дня пути). Из каждого оповещённого аула или становища приедут по три человека: мулла, аулагасы, аксакал. А с ними кто-то ещё. Они привезут с собой подарки и раздадут их.

– А отпевать бия когда будут? – не удержался от интригующего его вопроса Матвей. – Перед похоронами или как?

– Этого точно сказать не могу, – после короткого раздумья стал отвечать Сабиржан. – Чтецов Корана будет много, и каждый будет читать часть, а их всего тридцать. Приехавшие на аш молитвы будут читать под открытым небом, а может быть, и в юрте умершего. Всё будет зависеть от того, какое примут решение.

Ближе к вечеру тело покойного бия вынесли из юрты головой вперёд. Его лицо было покрыто белым платком, нижняя челюсть подвязана. Облачённое в три савана (кепин) тело вынесли на носилках, сделанных из трёх палок. При выносе мулла совершил молитву (жаназа).

– Послушай, Сабир, а чего с похоронами так затянули? – косясь на друга, поинтересовался шёпотом Матвей. – Я не раз видел, как хоронят мусульман у нас в посёлке. Умершего ночью или утром хоронят в наступивший день, умершего вечером хоронят утром и не ждут приезда дальних родственников.

– Да, кайсаки мусульмане, – зашептал в ответ Сабиржан, – но они хоронят своих покойников, особливо знатных, как только все близкие соберутся на обряд погребения. Таков у них обычай. И сегодня, как мне думается, съехались все.

Увидев кого-то, он, стараясь действовать как можно тише, взвёл курок бердана.

Матвей чуть привстал и, проследив за взглядом Сабиржана, увидел того, ради кого переправился на кайсацкий берег реки.

– Стой, не стреляй, – прошептал он, хватаясь за ствол бердана Бакиева. – Мы не уйдём отсюда живыми, если ты нажмёшь на курок!

– Ничего, до берега добежать успеем, – тяжело дыша, огрызнулся Сабиржан. – Мы для чего сюда пришли, вспомни?!

– Для того чтобы найти Ирека и похитить его, – вспомнил Матвей. – Но сейчас возможности похитить этого киргиза у нас нет. Так что лучше, когда бия унесут хоронить, мы тихо вернёмся на наш берег.

– Нет, я не хочу возвращаться просто так, не отомстив, – заартачился Сабиржан. – Если нет возможности Ирека похитить, то пока ещё есть возможность его убить. И не пытайся меня остановить, Матюха! Я…

Позади, за их спинами, в лесных зарослях, хрустнула под чьей-то ногой сухая ветка. Казаки в одно мгновение замолчали и, готовясь к самому худшему, резко обернулись.

Увидев троих киргизов с луками в руках, Матвей и Сабиржан на мгновение растерялись. Но состояние растерянности тут же сменил так называемый момент истины, который подстегнул их к незамедлительным действиям. Так как больше ничего не оставалось, они одновременно вскинули берданы и выстрелили.

Сабиржан промазал, а Матвей уложил на месте одного из троих кайсаков. Один из них тоже выстрелил, но выпущенная наспех стрела просвистела у левого уха казака, не причинив ему вреда. Тогда Матвей выстрелил второй раз и убил его наповал. Третий киргиз, оставшись один, тут же ретировался.

– Всё, бежим к реке! – выкрикнул Сабиржан, выбираясь из укрытия. – Сейчас здесь будет целая свора кайсаков, и от них мы не отобьёмся.

Матвей и без него понял, что они оказались в скверной ситуации. Пробежать по лесу до реки надо было метров сто, и он собрался сделать это быстро, но…

Ему пришлось задержаться и зарубить ещё двух кайсаков, вдруг возникших на пути.

Но на этом ничего не закончилось. Из-за деревьев выехало ещё несколько всадников с арканами в руках. Мгновенно сообразив, что ему сейчас не избежать пленения, Матвей метнулся в сторону и избежал роковой петли. Точным выстрелом навскидку он выбил из седла ещё одного кайсака и, воспользовавшись замешательством остальных, что было сил побежал к реке. Когда до воды оставалось не больше десятка метров, казак был вынужден снова остановиться, увидев кайсака, тащившего за собой на аркане Сабиржана Бакиева.

«Сам погибай, но брата выручай!» – мелькнула в голове казачья заповедь. Матвей не раздумывая выхватил нож, метнул его в кайсака, и тот выпал из седла с пробитым острым лезвием горлом.

Откуда-то сзади просвистел летящий аркан, но казаку и на этот раз удалось увернуться от петли. Он схватил попавшуюся на глаза толстую палку, замахнулся и швырнул её в всадника. Кайсак удержался в седле, но предпочёл развернуть коня и скрыться в лесу за спасительными стволами деревьев.

На мгновение наступило затишье. Готовый ко всему Матвей с шашкой в руке осмотрелся. Сабиржана он не увидел и с облегчением подумал, что другу удалось добежать до реки и, возможно, переплыть на другой берег. А вот мысли о том, как быть самому, пробудили в его душе сначала беспокойство, а затем тревогу.

Не было сомнений, что кайсаки не отказались от попыток захватить его и оставаться на их стороне становилось крайне небезопасно. Но куда бежать? Киргизы всюду, и пробраться к реке незаметно невозможно, но… оставаться на месте было ещё опаснее, и тогда Матвей решился на отчаянный рывок.

Он бежал к речному берегу, не думая ни о чём, кроме как оказаться в воде и плыть к противоположному берегу. И вдруг… перерезав ему путь, с арканами выехали десяток всадников. Больше о спасении нечего было и думать. И тогда осознав, что он погиб, Матвей решил дорого продать свою жизнь. Он остановился, вытянул вперёд руку с шашкой, но в этот момент, откуда-то сбоку, аркан со свистом упал ему на шею и петля мгновенно затянулась.

Как свора изголодавшихся зверей, кайсаки набросились на него, избили и связанного по рукам и ногам доставили в становище.

Ирек не стал разговаривать с пленником после поимки. Сначала он на закате дня похоронил отца, а затем, уже поздно ночью, выбрал время для встречи с Матвеем. Войдя в юрту, он переступил через лежавшего на земле, связанного по рукам и ногам казака, уселся на нары и, ухмыльнувшись, сказал:

– Вот ты какой вблизи, Матвей Чернобровин. А я представлял тебя себе несколько иначе.

– А я таким тебя и представлял, каким вижу, – ухмыльнулся Матвей. – А в общем-то, все вы киргизы для меня как один, круглолицые, узкоглазые…

– Не пытайся меня оскорбить, казак, – осклабился Ирек. – Ты ещё не знаешь, что ждёт тебя впереди. А уже скоро ты об этом узнаешь. И мне тебя жаль, казак… Храбрость и гордость с тебя слетят так быстро, что и сам не заметишь.

В юрте зависла тягостная пауза. Кайсак с ухмылкой смотрел на связанного пленника, а Матвей с лютой ненавистью смотрел на него.

– Видишь, как в жизни бывает, – заговорил первым Ирек. – Ты думал, что охотишься на меня, а на деле… а на деле я приготовил для тебя ловушку, и ты попался в неё, как желторотый птенец.

– Это тебе повезло, что я попался, – огрызнулся Матвей. – А всё должно было иначе быть.

– Нет, иначе быть не могло, – покачал головой Ирек. – Всё получилось так, как я задумал, и вот ты здесь, хотя… хотя мог бы быть сейчас дома. Я не считал тебя врагом и не помышлял заполучить тебя, чтобы сделать рабом. Но ты сам упорно добивался того, чего добился, и вот теперь ты, как и твоя сестра, в моей власти. Она наложница, а ты бесправный раб, существование которого будет зависеть только от моего настроения.

– Что с моей сестрой? – выслушав его, задал вопрос Матвей. – Почему ты похитил именно её?

– Это долгая история, – хмыкнул с издёвкой Ирек. – И я не намерен обсуждать её с тобой, бесправным животным.

– Тогда лучше убей меня, собака, – прорычал Матвей озлобленно. – Запомни, кайсак, покуда я жив, ты не будешь чувствовать себя спокойно.

– Я тебе устрою такую жизнь, что ты будешь всегда испытывать потребность умереть, – вздохнул Ирек. – А за себя я не боюсь. Твоя ненависть не страшит меня, а только забавляет.

Насладившись своим превосходством над пленником, Ирек вышел из юрты. Какое-то мгновение спустя вошла женщина и склонилась над казаком. Матвей открыл глаза.

– Чего тебе? – спросил он, узнав кайсачку Нуйруз. – Тоже заглянула надо мной поиздеваться?

– Я пришла покормить тебя, хозяин велел, – ответила та, помогая ему сесть. – А на меня не сердись. Я предупреждала тебя, чтобы был осторожен, но ты не послушал.

– Развяжи меня, – попросил Матвей. – Не могу же я вкушать пищу со связанными руками.

– Нет, не могу, – ответила отказом женщина. – Если я развяжу тебя, то не доживу до утра.

– А почему вообще Ирек решил меня накормить? – спросил Матвей. – Я даже проголодаться не успел.

– Ирек никогда не объясняет своих прихотей, – вздохнула Нуйруз. – Но кто не исполняет их, тех сурово наказывает.

Она поднесла к губам казака чашу с густым бараньим бульоном, и он был вынужден его выпить. А варёное мясо, которое женщина поднесла к его губам, Матвей есть отказался.

– Всё, сыт я уже, – поморщился он. – На душе кошки скребут и кусок в рот не лезет.

– Это сейчас не лезет, а потом будешь вспоминать о нём, – сказала женщина и добавила: – Когда хозяин сделает тебя рабом, тогда велит кормить отбросами.

Выслушав её, Матвей пожал плечами.

– Что будет, то и будет, – вздохнул он. – Я не знаю своей судьбы, но полагаю, что она будет милостива ко мне. А то, что я в плену, так это ниспосланное мне испытание.

– Может быть, и так, – не стала возражать Нуйруз. – Раз ты здесь, по рукам и ногам связанный, значит, так должно быть. Ты вот здесь, а второго, с кем пришёл ты на наш берег, так и не нашли.

– У-у-ух, – вздохнул с облегчением Матвей. – А я, грешным делом, подумал, что погиб он.

– Нет, живой он, – усмехнулась женщина. – Я сама слышала, как Ирек с двоюродным братом Садыком о нём разговаривал. Садык сказал, что тот, с которым ты был, нырнул в реку и уплыл, а Ирек, выслушав его, как мне показалось, и не рассердился вовсе.

– А чего ему сердиться? – вздохнул Матвей. – Сдаётся мне, что это только я Иреку был нужен, а Сабиржан… Смогли бы его словить, то рядом бы сидел, а не смогли… И пенять не на кого из-за своей нерасторопности.

– Он ушёл, а тебе за двоих страдать предстоит, – покачала головой Нуйруз, собираясь выходить из юрты. – Это только сегодня Ирек такой добрый, а вот что дальше будет, тебе ещё узнать предстоит и на зубок поцведать.

Сказав, она приподняла полог и выскользнула из юрты. Проводив её хмурым взглядом, Матвей едва не закричал от отчаяния, осознав трагизм и глубину беды, в которой оказался.

Прошло лето, наступила осень и приближалась зима.

Проснувшись рано утром, Пантелей Исаевич Чернобровин лежал в кровати, переваривая в голове странный сон, который привиделся ему под утро. Снились дочь Тамара и сын Матвей. Что они делали, Пантелей Исаевич не помнил.

Мучительно заныло сердце. Мысли спутались, но образы детей никуда не делись. Стройная красавица Тамара, не в меру храбрый и удалой Матвей… Где они теперь? Живы ли сейчас или…

За печкой скрипнула половица, и послышался слабый дребезжащий голос супруги:

– Пантелеюшка?

– Чего тебе, Агриппина?! – выкрикнул Пантелей Исаевич, встрепенувшись.

«А чего же я интересуюсь?» – подумал он, зная, что жена повредилась умом от горя.

– Чего тебе, Агриппина?! – снова выкрикнул он, но уже тише. – Может, чего принести?

Не дождавшись ответа, он встал с кровати, зачерпнул в баке ковшик воды и поднёс его супруге.

– На-ка вот, испей, – сказал он. – Сейчас всё с тебя сойдёт и покой нахлынет.

– А Тамара не приходила? – сделав пару глотков, спросила супруга. – Там ведь коровушки, поди, не доены?..

– Доит их сейчас Тамара, лежи, – сказал Пантелей Исаевич. – Ты спи-отдыхай, а я коровушек в табун выгоню.

– Я сейчас подсоблю ей, – попыталась встать с кровати Агриппина Ивановна. – Я сейчас… Я…

– Всё, лежи, не вставай, мы с дочкой сами управимся, – удержал её Пантелей Исаевич. – А я тебе обскажу опосля, что у нас получится.

В избу вошла маленькая сухенькая Ракиля Ишмухаметова, приставленная атаманом подсоблять по хозяйству осиротевшим старикам Чернобровиным. Послушная, опрятная и очень расторопная. Любое дело спорилось в её ловких руках. Женщина вошла в избу с ведром, полным парного молока.

Пантелей Исаевич посмотрел на неё:

– Налей-ка кружечку, Рая.

Выпив молока, он почувствовал прилив бодрости, словно от живой воды.

– Животину в табун выгнала, Рая? – поинтересовался Пантелей Исаевич. Он всегда называл Ракилю этим именем, так как оно звучало проще и для него привычнее, а она охотно откликалась на него.

– Да, выгнала, – ответила женщина.

– Хворых нет?

– Как будто нет, – пожала плечами Ракиля.

– Ну-у-у… тогда занимайся с Агриппинушкой, а я покуда к атаману схожу, – вздохнул Пантелей Исаевич. – К обеду щец свари. Да капусты больше в чугунок клади, чтоб ложка стояла.

Отказавшись от завтрака, он вышел из избы и пошагал к атаманской поселковой администрации. По улице Чернобровин-старший двигался не спеша, заложив за спину руки и слегка нагнув в раздумье голову. Он старался прогнать теснившиеся в голове тёмные мысли и думал о том, что просить у атамана и от чего отказаться, если тот вдруг что-то предложит.

«Главное, просителем не казаться, – мысленно поучал он сам себя. – И держи себя ровно, Пантелей. Не забывай, что ты казак, а не нюня, и веди себя должным образом…»

Поселковый атаман Трофим Алтунин сидел за столом в горнице и смотрел застывшим взглядом в сторону окна. Уже два дня он не мог заставить себя взяться за работу, хотя дел накопилось немало. Все его мысли были направлены на налёт кайсаков, угнавших с пастбища стадо коров. Казаки хоть и организовали преследование, но запоздало. Мало того, степняки не просто угнали коров за реку Сакмару, но и переправили их на пароме, связав и разоружив паромщиков.

Вернувшись в посёлок, злые от постигшей их неудачи казаки собрали круг, который с самого начала превратился не в обсуждение, а в ругачку. Казаки, не соблюдая традиций и правил, спорили, вымещая душившую всех досаду, вызванную бессилием что-либо изменить.

«Да-а-а, обнаглели киргизы, мать иху, – уныло думал атаман, сидя за столом. – А всё началось в самый раз после похищения Тамары и Матвея Чернобровиных. Мы проявили тогда слабость, не доведя до конца того, что начали, и вот… киргизы возомнили, что всё им дозволено, и снова стали вершить набеги на наши, казачьи территории…»

Трофим Никодимович тряхнул головой и криво поморщился.

Хлопнула входная дверь, послышались неясные, приглушённые голоса, потом вошёл писарь.

– Атаман, там к тебе пришли, – сказал он. – Что сказать посетителю?

– Кто явился? – вскинул брови атаман.

– Старик Чернобровин, – ответил писарь.

– Пантелей Исаевич?

Атаман даже привстал из-за стола.

– Что ж, пущай заходит, – вздохнул он. – Негоже почтенного человека, не выслухав, выпроваживать за двери.

Когда Пантелей Исаевич вошёл, атаман отвалился к спинке стула, вздохнул и вяло улыбнулся.

– Можа, не ко времени я? – спросил старый казак, приближаясь к столу и протягивая руку. – Ведаю, что стряслось в посёлке, и… ежели не до меня тебе нынче, Никодимыч, то я, пожалуй, пойду…

– Бери стул и садись на него, – досадливо махнул рукой атаман. – Ежели с делом каким пожаловал, то давай говори, с каким.

Пантелей Исаевич уселся напротив Алтунина.

– Та-а-ак… та-а-ак, – протянул атаман, не спуская глаз с озабоченного лица Чернобровина. – Давненько мы с тобой так вот, с глазу на глаз, не калякали. Так с чем ты пришёл, Пантелей Исаевич, говори.

– С чем я пожаловал, ты и сам знаешь, – вздохнул старик. – Вот хочу послухать, что ты мне скажешь.

– Нет у меня покуда никаких сведений о детях твоих, извиняй, – развёл руками атаман. – Я уже много писем отправил в войсковую канцелярию, но ответов покуда нет.

– Сдаётся мне, и не будет никаких ответов, – ухмыльнулся Пантелей Исаевич. – А не будет потому, что отвечать им нечего.

– Ну, хоть что-то они должны нам отписать, – поморщился атаман. – Хоть что-то, но они же делают.

– Ничего они не делают, – поморщился старик.

– А я уверен, что…

Атаман вдруг понял, что ни в чём не уверен, и, пожав плечами, замолчал.

– Вот-вот, помолчи лучше, – вздохнул Пантелей Исаевич. – А я пойду, пожалуй. Что-то нужда отпала обсуждать дело то, с каковым я к тебе явился.

– Раз пришёл, так давай обсудим, – оживился атаман. – Сначала скажи, как супруга твоя Агриппина Ивановна поживает?

– Поживает? – ухмыльнулся Пантелей Исаевич. – Да никак она не поживает, токо небо коптит. От тоски по детям умом тронулась супружница моя, сам ведаешь. Не ест ничего, одну токо воду дует. Ежели бы не Рая…

Он вздохнул, шмыгнул носом и смахнул рукавом выкатившиеся из глаз две крупные слезинки.

– Да-а-а, понимаю я беду твою, Пантелей Исаевич, шибко понимаю и всей душой тебе сочувствую, – вздохнул атаман. – Вот не знаю, осерчаешь ты или нет, но я…

Он замолчал, как будто задумавшись над тем, сказать, что собирался, или воздержаться.

– Ну, говори, что собрался, – насторожился Пантелей Исаевич. – Чем-то порадовать или огорчить меня мыслил, Никодимыч?

Атаман пожал плечами.

– Порадую или огорчу, сам не ведаю, – сказал он. – А вот дочке твоей старшей я письмо отписал и отправил. В нём я всё сообщил, что стряслось с семьёй вашей.

Старик Чернобровин изменился в лице. Он тяжело перевёл дыхание, ладонь правой руки приложил к груди и стал медленно-медленно подниматься, упираясь левой рукой в край стола. Затем казак покачнулся из стороны в сторону и выпрямился во весь рост.

– А вот это ты зря сделал, Трофимка, – сказал он каким-то чужим голосом. – Я что, просил тебя об этом?

Он покачнулся, но устоял.

Атаман встревоженно вскочил, намереваясь прийти ему на помощь, но Пантелей Исаевич отстраняющим жестом остановил его.

– Для какого ляду ты это сделал, Трофим? – тяжело дыша, спросил он. – Она ведь, Маруська, как замуж вышла, уехала на Кавказ, все связи с нами напрочь оборвала. Уже больше десяти лет от неё ни слуху ни духу, а ты…

– А я посчитал незазорным вас примирить, вот и отписал писульку, – вздохнул атаман. – А там уж прав или не прав я был, жизнь покажет.

Молодой резвый жеребец бежал по едва просматриваемой дороге в бескрайней степи. Время близилось к вечеру.

Управлявший лошадью, сидевший на козлах крытой повозки юноша выглядел молодо, лет на семнадцать-восемнадцать, не больше. Но одетый в черкеску, в заломленной на затылок папахе, он, несмотря на возраст, казался бывалым, много чего повидавшим в жизни воином.

Вооружение молодого казака тоже было внушительным. К поясу пристёгнуты два кинжала: прямой – кама и кривой – бебут. Тут же, из-за пояса, торчала рукоятка ножа. Справа от юноши лежала изготовленная из кизиловых веток в форме рогача рогатка. Она в основном использовалась в разведке, когда нужно было по-тихому вывести из строя противника. Орудуя двумя рогатками, умелый казак мог противостоять вооружённому противнику, выбить у него оружие, оглушить и доставить в расположение языка. Рядом с рогаткой лежало ударно-дробящее оружие, так называемое гасило, или кистень. Из-за голенища сапога выглядывала ещё одна рукоятка «тайного» оружия, называемого засапожник. Это оружие «последнего боя», железный заостренный штырь до тридцати-сорока сантиметров. Находясь в безвыходном положении, например в рукопашной схватке, казак мог воспользоваться им и убить или тяжело ранить противника.

За спиной казака откинулась занавеска, и показалось лицо женщины. Её можно было бы назвать красивой, если бы не чёрная повязка, скрывающая глаза.

– Где мы, Борис? – поинтересовалась она, коснувшись легонько пальцами плеча управлявшего лошадью казака.

– Всё там же, в степи, – ответил, не оборачиваясь, юноша. – А ты что, заскучать уже успела, Маруся?

– На душе чего-то муторно, – вздохнула женщина. – Вот только что почуяла.

Юноша покрутил туда-сюда головой, привстал, посмотрел назад, затем вперёд и пожал плечами:

– Вокруг спокойно вроде как… Я никого не углядел.

– Если ты не углядел, это ещё не значит, что где-то рядом никого нет, – сказала обеспокоенно женщина. – Степняки хорошо умеют на степных просторах прятаться. Их не видно, а они здесь.

Юноша, натянув вожжи, остановил лошадь, спрыгнул с повозки и, встав на колени, приложил ухо к земле. В течение нескольких минут он прислушивался, а затем, встав на ноги, сказал:

– Стук копыт слышал многих лошадей. И все они в нашу сторону скачут.

– Тогда бери вожжи и погоняй, – сказала женщина. – Может быть, по пути отыщется какое-то укрытие, за которым мы сможем схорониться.

Больше не тратя времени на разговоры, юноша вскочил в повозку, взял в руки вожжи и взмахнул кнутом.

Подгоняя коней нагайками, трое всадников скакали по степи. Одетые в черкески, папахи на головах, заросшие усами и бородами лица… Трудно было определить, какой национальности принадлежали воины, но и жителями степей они не являлись точно.

Скакавший впереди мужчина правой рукой потянул за уздечку, а левую поднял вверх.

Всадники остановились.

– Ну что, казаки, – обратился он к остальным. – Отсюда в обгон пойдём. Нам надо будет опередить повозку и у степного ручья затаиться.

– А почему эдак, Гордей? – поинтересовался другой казак. – Чего в прятки-то играться? Тут дело сурьёзное, а мы…

– Давайте не будем обсуждать наказ Ефима, браты, – посмотрел на него Гордей. – Мы не могём обсуждать повелений есаула. Как он сказал, эдак и действовать будем.

– Тогда что, в обгон? – сказал третий казак, приглаживая ладонью шею пляшущего под ним коня.

– В обгон, – кивнул Гордей, легонько подстёгивая нагайкой красавца-коня. – Мы должны вперёд доскакать, чтобы…

Он не договорил и пришпорил бока скакуна каблуками.

Из-за холма неожиданно выехал внушительный отряд всадников. Подстёгивая коней нагайками и пришпоривая, они ринулись догонять мчавшуюся по степи повозку.

Борис сначала пытался оторваться от преследователей, но уже вскоре уставший жеребец стал сбавлять бег. Да и преследователи не особо усердствовали, видя, что повозка замедляет ход. Грабить купеческие обозы не требовало больших усилий, и потому степняки заранее предвкушали лёгкую добычу, но…

– Сколько их? – выкрикнула Мария, готовя к стрельбе штуцер.

– Человек двадцать, не меньше, – задорно и бесшабашно крикнул Борис в ответ. – Ну, ничего, где наша не пропадала, сноха! Даст Бог, отобьёмся!

Он обернулся к Марии и засмеялся, сверкая зубами:

– Я слыхал, что калмыки, кайсаки и степняки всякие разные так себе младенцы по сравнению с горцами, с кем мы воевать привыкшие, а значит, мы им сейчас… Готовь оружие, сноха. Чую, уже скоро применять его буду.

Женщина хотела что-то сказать, но промолчала. Уверенный тон юноши, его решительный настрой, бесшабашность, вера в собственные силы… Где-то внутри она усомнилась, что Борис в одиночку сможет отразить атаку степных разбойников, и предпочла дать ему умереть с честью, как настоящему воину, а не как нуждающемуся в помощи желторотому юнцу.

Борис ослабил вожжи. Утомлённый бешеной скачкой, конь умерил бег и пошёл шагом. Юноша бросил вожжи, обернулся и посмотрел на застывшую в ожидании женщину.

– Что ж, прости, сноха, ежели сложу головушку и не смогу тебя уберечь, – сказал он, натянуто улыбнувшись. – Но я запросто так не отдам ворогам свою жизнь. Я покажу степнякам, чего стоят кубанские казаки в бою и почём фунт лиха!

Всё поняв, женщина протянула ему штуцер, который держала в руках, и юноша залёг с ним в задней части повозки.

Тщательно прицелившись, Борис выстрелил. Скакавший впереди остальных степняк взмахнул руками и вылетел из седла.

Юноша обернулся, взял из рук Марии заряженный бердан и снова прицелился. Преследователи были так близко, что можно было стрелять по ним, уже не целясь.

Вторым выстрелом Борис вышиб из седла ещё одного степняка и положил ружьё с собой рядом. Перезаряжать его не было времени.

– Да подсобят нам Бог, святые угодники и ангелы небесные! – громко воскликнул он, выхватывая из ножен правой рукой шашку, а левой кинжал. – А ну…

Он откинул прикрывавший заднюю часть повозки полог и, увидев выстроившихся в ряд разбойников, опешил.

Увидев его, степняки рассмеялись и стали засовывать в чехлы луки, которые держали в руках. Они явно не считали юного казака опасным противником и смотрели на него как на балаганного шута.

Демонстрируемое ими пренебрежение разозлило Бориса и вывело его из себя.

– Что, весело? – закричал он возмущённо. – Ну-ну, хохочите громче, тати раскосые! Я сейчас вам подкину ещё шибко весёлую шутку!

Он замахнулся левой рукой и метнул зажатый в ней кинжал в ближайшего к нему разбойника. Остальные сразу же перестали смеяться, как только, крутанувшись в воздухе, кинжал впился в горло их собрата.

– Ну, чего не хохочете, собаки?! – выкрикнул хриплым, сорванным от волнения голосом юноша и взмахнул шашкой. – Живым меня взять даже не надейтесь! Мы, казаки, не созданы для плена, рабства и унижений.

Демонстрируя разбойникам свою решимость, Борис снова взмахнул над головой шашкой, и в это время брошенный одним из степняков аркан опоясал его плечи, лишив возможности продолжить бой.

Заарканивший его степняк тут же пришпорил лошадь и с громким гиканьем помчался в степь. Не успев что-то сообразить, юноша оказался на земле и…

Разбойник стегал коня нагайкой, и тот не скакал, а летел вперёд. Юноша скользил за ним по земле. Трава, жухлые, полувысохшие кустики обжигали до резкой боли руки, шею, лицо. Борис не слышал выстрела, прозвучавшего откуда-то из степи, он не видел, как волочивший его на аркане степняк вылетел из седла, он не чувствовал боли на содранных руках, лице, и мыслей в голове не было. Пустота, безразличие ко всему – к себе, к тому, что случилось, и…

«А как же сноха?»

Мысль о жене брата Марии обожгла, встряхнула, заполнила собой всё. Что со снохой, которую он обязан был защищать и доставить до места? И вдруг, пугая самого себя, юноша поднялся на колени, затем медленно встал на ноги и сорванным голосом хрипло закричал:

– Ма-ри-я!

Кайсацкий плен с самого начала стал для Матвея Чернобровина тяжким испытанием. Люди Ирека привезли его в глухую степь и посадили в глубокую яму, закрыв тяжёлой железной решёткой.

По степи ехали трое суток. Со стянутыми руками, привязанный к повозке, Матвей был вынужден идти за ней следом, с трудом передвигая подгибающиеся от усталости ноги. Жаловаться на что-то не было смысла. Ещё в самом начале пути он предпринял попытку сопротивляться, но… сразу был жестоко наказан за свою прыть.

Расположившись на скамеечке, Ирек хладнокровно наблюдал, как с Матвея содрали одежду и привязали его руками к повозке. Один из кайсаков достал из мешка плеть, состоявшую из нескольких кожаных плетений, на концах которых были закреплены свинцовые шарики. Повинуясь жесту Ирека, кайсак нанёс десять ударов по спине казака. Боль была невыносимой, потемнело в глазах, но Матвей, хоть и упал на колени, но не позволил себе вскрикнуть, чтобы не показать киргизу всю ту муку, которую он испытал во время жестокой порки.

– А ты крепок духом, казак, – оценил его стойкость Ирек, отдав команду прекратить порку. – Но это только начало… Уже скоро я переломаю тебя, как тростинку, и ты… Впрочем, сам скоро всё узнаешь и испытаешь на собственной шкуре.

Весь путь до дальнего становища Матвея больше никто не трогал. Еды ему не давали, лишь изредка поили водой. Добрались до места на третьи сутки вечером, и ему дали немного еды, а затем посадили в яму, которая оказалась уже обитаемой.

– Добро пожаловать в ад, – поприветствовал его невидимый в темноте арестант. – Правда, в отличие от ада здесь очень холодно.

– И тебе желаю здравствовать, уважаемый, – ответил он, пытаясь разглядеть собрата по несчастью. – Ты один или, акромя меня и тебя, здесь ещё кто-то есть?

– Был один, а теперь ты и я, – ответил «сокамерник». – Вот только надолго ли…

Матвей, наконец, рассмотрел своё новое место жительства привыкшими к полумраку глазами, и у него заныло сердце.

– Господи, Владыка Небесный, да за что мне наказание эдакое? – вскричал он, перекрестившись. – За что я попал сюда, Господи? Какой великий грех сотворил я, сам того не ведая?

– Я год уже в плену кайсацком, – подал голос «сокамерник». – И тоже не пойму за что.

– А бежать отсюда возможно, не знаешь? – спросил Матвей. – Как можно год выдержать в этой норе?

– Я бежать пытался два раза, – вздохнул незнакомец. – За первый побег мне такую порку устроили, что едва выжил. А за второй побег наказали шибче, калекой меня сделали.

– И ты хочешь предложить мне смириться с неволей? – возмутился Матвей.

– Ничего я тебе не предлагаю, – ухмыльнулся незнакомец. – Я тебе поведал то, что со мной случилось. А как быть тебе дальше, сам кумекай.

Борис Рекунов окончательно пришёл в себя на берегу степного ручья, когда казаки развели костёр, подвесили над ним котелок с водой и стали извлекать из котомок продовольственные запасы.

– Вы мыслите, они ночью сюда не сунутся? – с угрюмым видом поинтересовался юноша. – Мы истребили половину их шайки, но тех, кто улизнул, осталось немало.

– Останется ещё меньше, ежели сунутся, – улыбнулся Гордей. – Но пока у нас есть время сытно поужинать, а уже опосля браться за дело.

Во время приёма пищи разговаривали мало. А когда поужинали…

– Так как вы здесь оказались, браты? – замер в ожидании ответа Борис.

– Интересуешься… – ухмыльнулся Гордей. – А сам догадаться могёшь?

– Мог бы, то не спрашивал, – буркнул юноша. – У нас с братом какой уговор был… я довезу Марию до места и… обратно тоже привезу.

– Да-а-а… задурил ты мозги брату и убедил его в том, о чём сказал, – хмыкнул другой казак, Кузьма Ремнёв. – А когда вы уехали, Ефим хорошенечко подумал и отправил нас за вами вслед.

– Ты его брат младший, а Мария жена любимая, – ухмыльнулся третий казак, Маркел Баранов. – Вот он и послал нас вслед за вами, чтоб подсобить, ежели что.

– Сам видишь, не зря послал он нас, – вздохнул Гордей. – Степь калмыцкая всегда полна разбойников. Сам представь, что было бы с вами, окажись вы в их руках.

Юноша недоверчиво осмотрел ухмыляющиеся лица казаков. Они были молоды, двадцати пяти лет каждый, но… значительно старше его. Они уже не раз участвовали в боевых схватках с горцами, а он…

«Чёрт возьми, да все они сговорились! – мелькнула в голове Бориса внезапная догадка. – Я вёз Марию, а они скрытно за нами следовали».

– Вы всё заранее обговорили, так ведь? – попытался вывести их на чистую воду юноша. – Брат отправил меня со своей женой, как бы доверив мне ответственное дело, а вы… вы по его указке сопровождали нас издали, так ведь?

Казаки переглянулись и рассмеялись.

– А что, хорошо придумано, – сказал Гордей. – И ты не серчай на брата, Боря. Если бы не степные разбойники, то ты довёз бы Марию до места без оказий и без нашего вмешательства. Но… сам видишь, без нашей подмоги ты бы давеча не выдюжил.

– Он бы не справился, много разбойников было, но нанёс бы им большой урон, – неожиданно высказалась Мария. – Борис вёл себя как настоящий воин и сделал всё, что мог.

Юноша вытаращил глаза и посмотрел на сноху.

– И ты всё знала, Мария, – вздохнул он. – И как я об этом не догадался?!

– Да что теперь переливать из пустого в порожнее, – хлопнув себя по коленям, сказал Гордей. – Всё сладилось, как и было задумано. Ты показал себя хорошим храбрым воином, Борис. Об этом мы доложим твоему брату.

– Видели мы, как ты застрелил двух степняков, – улыбнулся Кузьма.

– И как третьего укокошил, метнув в него кинжал, – хмыкнул одобрительно Маркел. – Не растерялся ведь, а бой с ними принял!

– Не мог я поступить иначе, я же казак! – воспрял духом юноша.

– Вот-вот и я эдак подумал, когда тебя степняк на аркане за собой тащил, – не замедлил пошутить Гордей. – Пришлось застрелить его, чтоб тебя по земле не размазал.

– А как мы ещё восьмерых подстрелили, так они и поджали хвосты, – ухмыльнулся Маркел. – Видел бы ты, как они в степь ломились, будто в праздничных скачках участвовали.

Они разговаривали ещё четверть часа, а потом…

– Всё, за дело, браты, – глянув на звёздное небо, сказал Гордей. – Оставляем здесь лошадей, повозку, и костерок пущай теплится.

– Что, мыслишь, пора? – потянулся Кузьма, вставая.

– Пора, а чего тянуть, – ответил Гордей. – Я мыслю, что после эдакой трёпки степняки напасть сызнова поостерегутся. Но… мы, пластуны, должны всегда всё предвидеть и начеку быть.

– А я куда, тоже с вами? – вскочил с решительным видом Борис.

– Нет, – покачал головой Гордей, – забирай из повозки своё оружие и в лесок Марию уводи. Что будешь там делать, подсказывать не станем. Ты же уже настоящий казак, Борис, и ушлый пластун к тому же…

После проведённой в яме недели в арестантской жизни Матвея наступила первая перемена. Его захотел увидеть Ирек и приказал доставить к нему в юрту.

Когда казака ввели в юрту, он увидел сидевшего за столиком хозяина, который обгладывал с костей баранину, проглатывая куски, и облизывал лоснящиеся от жира пальцы.

Два кайсака, которые привели Матвея, насильно поставили его на колени и, чтобы он не сопротивлялся, приставили к спине остриё пики.

– Жрать хочешь? – поинтересовался Ирек, держа обглоданную кость в блестевших от жира пальцах.

– Нет, сыт я, – отказался Матвей, чувствуя, как от приступа голода заурчал желудок.

– Ладно, пожри вот, – бросил ему обглоданную кость бий.

Матвей вскинул голову и не удостоил взглядом подачку киргиза.

– Что ж, не хочешь, не надо, – вздохнул Ирек, располагаясь поудобнее на нарах. – Видимо, хорошо тебя кормят там, в яме.

Матвей никак не отреагировал на его едкую издевательскую реплику. Он только предпринял попытку встать на ноги, но остриё копья, упершееся между лопаток, заставило его остаться на коленях.

Ирек ухмыльнулся.

– Знай на будущее, раб, что, завидев меня, ты должен тут же вставать на колени, – сказал он. – Забудь, что ты был когда-то казаком. Ты теперь моя вещь, с которой я могу поступать, как мне заблагорассудится.

– Тогда лучше убей меня, собака, но по-твоему не быть, – процедил сквозь зубы Матвей, одарив киргиза полным ненависти и презрения взглядом.

Выслушав его, Ирек сменился в лице. Оскорбление, прозвучавшее от бесправного пленника, покоробило его. Первым его побуждением было немедленно зарубить наглеца, и рука даже потянулась к сабле, но… видимо, какая-то мысль, мелькнувшая в голове, заставила его отказаться от задуманного.

– Уведите, – приказал кайсакам Ирек. – Я подумаю, как наказать раба за его гордыню. Не кормить, не поить… Нужду справлять из ямы тоже не выпускайте.

Поздняя осень…

Дуют ветры то со степи, то со стороны реки Сакмары. По небу плывут лохматые дождевые тучи.

Пантелей Исаевич сидел в горнице за столом в глубокой задумчивости.

Сколько времени минуло с той поры, как ушла из дома старшая дочь Мария? Сколько долгих лет? Пантелей Исаевич уже и думать о ней забыл. Уехала, не кажет носа, ну и ладно. А атаман взял вот и удружил. Не спросясь и не посоветовавшись, написал и отправил ей письмо.

У Пантелея Исаевича вдруг всплыло в памяти далёкое прошлое, которое показалось ему недавним, и, что самое досадное, он никак не мог изменить его и оттолкнуть от себя. Стояло оно в глазах, тревожило и пугало. Он думал, всё, вырвал из сердца с корнем старшую дочь. Вышла замуж за кубанского казака, укатила с ним на Кавказ и… будто пропала. Ни одного письма она не прислала за десять лет и ни разу родителей навестить не приезжала.

От чего случилось так? Почему он дал согласие на их брак, Пантелей Исаевич никак не мог понять. Как-то всё спонтанно получилось. Но случилось ведь! Казалось, он шибко обиделся на Марию и забыл её, но… не совсем с корнем выдернул из сердца, не получилось.

«Ах, Мария, Мария! – думал он. – Как мне сейчас хочется увидеть тебя. Если обдумать всё спокойно, рассудительно, тогда и понимание придёт, что как была ты нашей любимой доченькой, такой и останешься…»

Пантелей Исаевич зажмурился. А когда открыл глаза, так сразу всех своих детей увидел перед собой. Старший сын, давно уже погибший в схватке с кайсаками, только мелькнул и сразу же исчез, будто за дверь из избы вышел. Мария, лет восьми, в цветастом до колен сарафанчике, сидела напротив и смотрела таким ясным и чистым взглядом, что слёзы умиления показались на глазах старого казака. А вот Матвей, всклокоченный, раздосадованный, пытается вытянуть из реки рыбину, попавшуюся на крючок его удочки…

Но вот он исчез куда-то, а в душе Пантелея Исаевича осталось желание увидеть, вытянул ли упрямец из реки добычу или нет. А вот Тамара…

Во дворе залаяла собака, и Пантелей Исаевич встрепенулся.

– Вот ёшкин кот, – прошептал он. – Или сызнова этот стервец Сабирка явился коня Матвея выпрашивать? Как отвадить этого поганца, ума не приложу…

Соседа Сабиржана Бакиева Пантелей Исаевич люто возненавидел с того самого дня, когда он вернулся в посёлок и привёл коня, которого Матвей забрал у кайсаков и сразу же объездил.

На вопрос Пантелея Исаевича, где сын, Сабиржан смутился и понёс такую околесицу, что трудно было понять, о чём он говорит. Татарин говорил, говорил, а Пантелей Исаевич не перебивал его. Из услышанного он понял, что с Матвеем случилась беда и он попал в плен к кайсакам, а всё остальное…

– Где мой сын?! – закричал Пантелей Исаевич, когда Сабир замолчал и опустил в землю глаза. – Почему ты здесь, а Матвей полонён киргизами?

Сабиржан, конфузясь, пожал плечами.

– Так получилось, – сказал он.

– Ты бросил его, аспид? – процедил сквозь зубы Пантелей Исаевич. – Иначе оба были бы здесь или в плену у кайсаков!

– Да нет, всё не так, – заюлил, оправдываясь, Сабиржан. – Матвей решил вернуться на другой берег, чтобы захватить Ирека, а я пошёл с ним, чтобы подсобить. Но нас обнаружили, и пришлось бежать. Лишь тогда, когда я переплыл реку, обнаружил, что Матвея рядом нет.

– Хорошо, пусть будет так, как ты брешешь, – сдерживая в себе гнев, заговорил Пантелей Исаевич. – Слова твои уже никак не проверишь. Но по моему разумению… – он сделал паузу, так как перехватило горло, но потом, облизнув языком губы, закончил: – По моему разумению, ты сделал всё, чтоб шкуру свою спасти. А теперь ступай прочь, поганец, и чтоб на своём дворе я никогда тебя не видел.

Сабиржан не стал спорить, оставил коня и с видом побитой собаки покинул двор Чернобровиных.

Лай во дворе стал более яростным, и Пантелей Исаевич с тяжёлым сердцем направился к двери. Он вышел на крыльцо, увидел у ворот крытую повозку и в глубочайшем изумлении замер.

У повозки стояли три лошади, и четверо спешившихся мужчин помогали кому-то сойти с неё. Они были похожи на казаков, усатые, бородатые… вот только одеты непривычно – в бурки, на головах папахи и башлыки.

Но гости на мгновение привлекли внимание старого казака, а вот сошедшая с повозки женщина…

Она выглядела потрясающе. В шубе до пят в виде колокола, шитой мехом внутрь, покрытой дорогой тканью и по краям обшитой мехом ондатры, в красивой шали на голове она казалась богатой купчихой. Вот только чёрная повязка скрывала глаза и вызывала недоумение.

Увидев замершего Пантелея Исаевича, молодой казак, почти юноша, взял под руку женщину и подвёл её к крыльцу.

– Уважаемый, не обмишулились мы, подъехав к твоему двору? – спросил он. – Вы Пантелей Исаевич Чернобровин, так ведь?

– Да, я энто, – дрогнувшим голосом ответил Пантелей Исаевич. – А вы кто будете, разлюбезные? Впервой вас всех лицезрею.

Юноша пожал плечами.

– Я Борис Рекунов, – представился он. – В станице Радужная проживаю. Со мной ещё три казака, все они оттуда же, откуда и я, с Кавказа. А со мной рядом сноха моя, Мария Пантелеевна Рекунова, в девичестве Чернобровина.

Пантелея Исаевича будто молния пронзила. Дыхание перехватило, в глазах потемнело, и он едва устоял на сделавшихся ватными ногах.

– Машенька… дочка? – прошептал он. – Ты ли это, Маша?

– Я, папа… я это, – ответила женщина также тихо.

– Всё такая же, писаная красавица, – протянул к ней руки Пантелей Исаевич. – А я всегда думал, какой же ты стала, когда вспоминал тебя… А ты ещё краше, чем я мыслил.

– Ну, уж не краше я стала, а только возрастом старше, – вздохнула Мария, даже не коснувшись протянутых отцом рук. – А ты… – её голос дрогнул, и она замолчала.

– А что я, – хмыкнул растерянно Пантелей Исаевич. – Ты вон повязочку с глазок сними и погляди на меня. Корыто старое, вот кем я становлюсь, а ты…

– Рада бы на тебя поглядеть, да не могу я, – поморщилась Мария. – Слепая я, папа… Уже десять лет минуло с тех пор, когда я зрения лишилась.

– Как это слепая? – обомлел Пантелей Исаевич. – Как с тобой стряслась беда эдакая?

– Долго рассказывать, – шмыгнув носом, сказала Мария. – Давай веди нас всех в избу, а там… а там и поговорим обо всём, что со мной стряслось на Кавказе и что с вами здесь случилось.

К проживанию в яме Матвей стал понемногу привыкать. Душевные муки, которые ему приходилось сносить, не сделали его покорным мучеником, смирившимся со своей судьбой и туманным будущим. Он знал, что ничего хорошего его не ждёт, и днями и ночами думал о побеге. Ирек больше не вытаскивал его из ямы, не подвергал истязаниям и унижениям, и это невнимание вызывало в душе смутную, болезненную тревогу.

– Чего-то тебя не беспокоят киргизы, казак, – говорил иногда «сокамерник» Иван Лоскутов. – Меня первое время смертным боем лупцевали. Пальцы раздробили на руках и ногах, а потом… а потом будто позабыли о моём существовании.

– Позабыли, вот и радуйся, – тяжело вздохнул Матвей. – Тебя мучить закончили, а меня всё ещё не начали. Сдаётся мне, что этот аспид Ирек готовит для меня какую-то особенную муку.

– Да, истязать меня перестали, но… почему-то ещё не убили, – вздыхал Лоскутов. – Может быть, всё ещё ожидают, что хозяин привезёт деньги, которые задолжал им? Нет, не привезёт. Захотел бы вернуть киргизам долг и забрать меня, то давно бы уже сделал это.

Матвей был с ним согласен. Собрат по несчастью уже год томился у кайсаков в качестве заложника. До этого он служил приказчиком у купца Метельникова. На кайсацкую землю они приехали для закупки шкур. Купец оказался жадным безмерно. Набрал шкур столько, что заплатить за всё имеющихся в наличии денег не хватило. Тогда он договорился с кайсаками, что деньги привезёт, и оставил приказчика Лоскутова в качестве залога. Купец уехал, увёз шкуры и… больше не появлялся в ауле. А Иван Лоскутов…

Киргизы сначала его не трогали. Они кормили его, поили и относились как к «загостившемуся» человеку. Но когда прошло уже много времени, а купец так и не появился, отношение к Лоскутову резко поменялось. Его выдворили из юрты, в которой он проживал, подвергли жестоким истязаниям и поместили в яму.

– Здесь, в этой норе, побывало много народу, – рассказывал он Матвею. – Многих замучили, многих продали, а я вот сижу и томлюсь в ожидании своей участи. В любой день меня могут выдернуть из ямы и сделать со мной всё, что заблагорассудится.

– Мне тоже ждать чего-то хорошего не приходится, – вздыхая, сетовал Матвей. – Бежать отсюда надо, а не надеяться на чудо.

– Бежать… – вздыхал Лоскутов. – Поверь, это невозможно. Аул, где мы сейчас, в самом сердце дикой степи. Даже если и удастся выскользнуть отсюда, то убежать невозможно. Киргизы очень хорошо знают степь и настигнут тебя очень быстро. А когда захватят и вернут, страшное наказание последует незамедлительно. Истязать и мучить они умеют очень хорошо. Не дай бог, испытать их умение на собственной шкуре…

Матвей слушал Лоскутова и внутренне соглашался с ним. Препятствий для удачного побега было очень много, и все их можно считать непреодолимыми.

Во-первых, он не мог выбраться без посторонней помощи из глубокой ямы, в которой находился. На Ивана Лоскутова рассчитывать не приходилось. Он не мог стоять на изувеченных ногах и тем более подсадить изувеченными руками. Даже если и смог бы подсобить, сверху яма накрыта решёткой, к которой на ночь киргизы привязывали пару огромных собак.

Во-вторых, убежать из аула тоже было невозможно. Огромное количество собак разорвали бы его в клочья. Да и в какую сторону бежать, он не знал. Даже если бы и знал, всё равно не смог бы преодолеть пешком по степи огромное расстояние. Матвей помнил, что кайсаки везли его сюда трое суток.

И всё же надо было что-то думать. И казак думал, думал, думал…

Три дня прожили Мария и кубанские казаки в избе Пантелея Исаевича, но… серьёзный разговор между отцом и дочерью так и не состоялся. Мария всё больше времени проводила у постели матери, хлопотала по дому, готовила еду, доила коров, стирала…

– Как же у тебя всё получается, дочка? – спросил Пантелей Исаевич, всё-таки решившись на трудный разговор. – Ты вроде как, гм-м-м… ты же вроде как незрячая, а на тебя глядючи…

Он замялся и замолчал, чтобы неуместным высказыванием не обидеть дочь. Но Мария не обиделась.

– Сама не знаю, как, но я уже привыкла к своей слепоте, – сказала она, присаживаясь за стол. – Изначально чуть руки на себя не наложила, когда видеть не стала. Это ведь очень страшно погрузиться из света в полную темноту. Но ничего, понемногу смирилась, обвыкла, а теперь… Уже много годочков минуло с тех пор, а я… я себя чувствую так, будто всегда была эдакой.

– А муж? Он тебя не попрекает слепотой, дочка? – морща лоб, поинтересовался Пантелей Исаевич. – Оно ведь как бывает: от здоровых баб казаки на сторону бегают, а ежели жена вдруг изъяном обзаведётся…

– Нет, не из эдаких мой Ефим, – покачала головой Мария. – Он красив, силён, много баб по нему вздыхает, а он… он полюбил меня зараз на всю жизнь, а других не замечает.

– А может, ты не ведаешь всего про него? – усомнился Пантелей Исаевич. – Может, он перед тобой один, а за ворота выйдет и зараз другим становится?

Мария вздохнула и пожала плечами.

– Я ведь, когда ослепла, сама ему говорила, что не хочу его при себе силком удерживать, – сказала она. – Просила отвезти меня сюда, в Жёлтый, и забыть. А он… после того как я ослепла, мы с ним пятерых сыночков нажили. Теперь мы живём душа в душу и всё домашнее хозяйство на мне.

– То есть как энто на тебе? – вскинул брови Пантелей Исаевич. – Следует понимать, что в избе ты атаманишь, а чем же Ефим твой заправляет?

– О-о-о, у него ещё больше забот, – вздохнула Мария. – Он ведь у меня есаул станичный. Атаман над всем посёлком верховодит, а Ефим мой казаками особливыми, пластунами называемыми. А они…

– Тамара, доченька? – неожиданно послышался из-за печи слабый голос Агриппины Ивановны. – Ты коров подоила? В табун выгнала?

Мария встала из-за стола и поправила на голове косынку.

– У-у-ух, – сказала она, – никак не могу привыкнуть, что мама Тамарой называет меня. Сама ведаю, что не в себе она, но…

Она пожала плечами и пошла за печь.

– Ну и ну, – вздохнул Пантелей Исаевич, тоже вставая, – выпала минутка покалякать с дочкой по душам, но… Выйду-ка я во двор и на казаков кавказских погляжу. А с Марусей в другой раз разговор продолжу. Чую, в обрат вертать они скоро не торопятся, знать, выберу времечко всё недосказанное досказать, а неосмысленное осмыслить.

В тот момент, когда Пантелей Исаевич вышел из избы, Борис Рекунов осматривал захромавшую лошадь. Молодой казак никак понять не мог, когда и где жеребец повредил заднюю правую ногу. Его хромоту он заметил лишь в Жёлтом, да и то на следующий день после приезда в посёлок.

Пантелей Исаевич подошёл к молодому казаку и остановился рядом.

– А где остальные? – спросил он. – Вроде за столом во время завтрака они никуда не собирались нынче.

– Не собирались, да вот собрались, – ответил юноша самоуверенным тоном. – Мы ещё не знай, на сколько задержимся у вас в Жёлтом, а лошадок надо кормить.

Брови Пантелея Исаевича поползли вверх.

– А у меня что, овёс или сено уже закончились? – спросил он. – Слава богу, кормом для скота я вдосталь запасся. До самой весны за глаза хватит.

– Это твоим лошадям и твоей скотине хватит, – сквасился Борис. – А на наших четырёх коней ты не рассчитывал. А они не меньше твоих пожрать горазды. И порешили мы промеж себя овса закупить, вот за кормом на базар братцы и поехали.

Пантелей Исаевич подошёл к жующему сено жеребцу и провёл ладонью по его спине:

– Хорош, ничего не скажешь. Только вот ему теперь большущая выстойка нужна. Посшибал он задние ноги о передки повозки вашей да и запалился значительно.

Юноша некоторое время молча смотрел на Чернобровина, а затем заговорил необъяснимо-загадочным тоном:

– Ты ведь не о лошади разговоры разговаривать подошёл, Пантелей Исаевич? Ежели я прав, то задавай свои вопросы и не ходи вокруг да около.

Старый казак, не ожидавший такой проницательности от юноши, на мгновение растерялся, но тут же взял себя в руки.

– Верно мыслишь, малец, не о жеребчике, а об дочке своей обспросить у меня есть желание, – сказал он. – У неё самой интересоваться язык не поворачивается, а вот ты…

– А что я? – вскинул брови молодой казак. – Я могу тебе ответить на вопросы, жизни нашей в станице касаемые. А про Марию говорить ничего не могу. Не хочу быть крайним, ежели вдруг обскажу тебе то, что сноха моя утаить от тебя собирается.

– А вот именно про неё я в самый раз интерес имею, – вздохнул старик Чернобровин. – К чему мне знать, как вы там, на Кавказе своём, поживаете. У вас своё житиё, у нас своё. А вот Маруся… – он замялся, тяжело вздохнул и задал занимавший все его мысли вопрос: – От чего дочка моя вдруг ослепла, обскажи, Христом Богом молю. Я же не какой-то любопытный прохиндей, а отец её.

Юноша посмотрел на полное мольбы лицо старика, поморщился и… сжалившись над чувствами отца, нехотя заговорил:

– С ней случилось несчастье нежданно-негаданно. Соседская лошадь чего-то испужалась и понесла. Мчалась она с гружёной телегой прямо на трёхлетнего мальца, игравшего на улице. Мария шла мимо и в последнее мгновение вытолкала мальчугана из-под взбесившегося коня, а сама…

Он замолчал и развёл руками. Но Пантелея Исаевича не устроил такой незавершенный ответ, который вызвал ещё больше вопросов.

– Так что она? – спросил он, хмурясь. – Ты уж досказывай, коли начал.

– Да ничего она, – пожав плечами, вздохнул юноша. – Марию так переломало, будто под мельничные жернова попала она. Конские копыта с подковами, колёса гружённой камнями телеги… Думали, всё, не выживет она, страдалица. А Мария… Она выжила. Изначально полгода между жизнью и смертью витала, ещё полгода вне себя была. Опосля говорить начала, разумно мыслить, а вот глаза… Уж много годочков с тех пор минуло, а ушедшее зрение так к ней и не воротилось.

– М-м-м да-а-а… – выдавил из себя шокированный услышанным Пантелей Исаевич. – Выходит, вот по какой причине она весточек о себе не посылала. Видать…

– Не хотела вас огорчать и расстраивать, папа, – послышался от крыльца голос Марии. Никем не замеченной она вышла из избы и невольно подслушала остаток разговора отца и Бориса.

Юноша и Пантелей Исаевич одновременно повернули головы в сторону избы.

Мария стояла у крыльца с пустыми вёдрами в руках.

– Я хотела, чтобы вы совсем про меня позабыли и не вспоминали никогда, – продолжила она, направляясь к колодцу. – Хотела, чтобы вы меня помнили пусть изредка, но красивой и здоровой, какой я была, а не такой, какой я стала, калекой убогой.

– Ага, «убогая калека», не прибедняйся, сноха! – воскликнул возбуждённо Борис. – Ты опосля пятерых сыновей нарожала, крепких и здоровых! Вон какое хозяйство ведёшь, ни одна зрячая эдак не управляется, как ты во всей станице нашей!

Мария подошла к колодцу, опустила в него, гремя цепью, ведро, после чего обернулась и сказала:

– Я такая же, как и все в станице нашей. Ничем не лучше других… но и не хуже.

Пантелей Исаевич сделал шаг в сторону колодца, чтобы помочь ей отнести к дому вёдра с водой, но Мария будто увидела его и разгадала его мысли.

– Не надо, папа, – сказала она, сама беря вёдра в руки. – Я хорошо помню, как выглядит наш двор и изба. Так хорошо, будто только вчерась отсюда уехала.

Пантелей Исаевич остановился и сконфуженно затоптался на месте, и вдруг… к воротам подъехала повозка с кубанскими казаками, а следом за ней ещё одна, с жёлтинским атаманом Алтуниным.

Атаман жёлтинских казаков Трофим Никодимович Алтунин сидел за столом, с юмором рассказывая о своей встрече с кубанскими казаками. После трёх выпитых стопок самогона слова лились из него неиссякаемым потоком и в выражениях он тоже не стеснялся.

– Мне, понимаешь ли, о вашем приезде в посёлок доложили на другой день, – говорил атаман, глядя на гостей с хитроватым прищуром. – Бородатые, усатые, в папахах, а вот одёжка не нашенская. А какая не нашенская, поинтересовался я, кайсацкая что ли? Да нет, не в малахаях и не в азямах они киргизских, а в одёжке, каковой горцы кавказские рядятся, ответили мне. Тогда и смекнул я, что энто по моему письму гости с Кавказских гор пожаловали. Вот и ждал я, выжидал, когда они ко мне сами заглянуть соизволят.

– Ждал не дождался и сам пожаловал, – едко подметил Пантелей Исаевич. – И это кстати, а я уже сам идти приглашать тебя навестить нас собирался.

– А я нынче на базаре гостей твоих увидал, Исаевич, – широко улыбнулся атаман. – Подошёл, представился, а они…

Он замолчал, когда Пантелей Исаевич взял в руки рюмку и предложил выпить. Его поддержали гости, и атаману ничего не оставалось, кроме как присоединиться, и «ознакомительное торжество» продолжилось.

Ближе к полудню, когда застолье было в самом разгаре, уже прилично набравшийся атаман вдруг вспомнил о Марии. Она не присутствовала за столом, а сидела за печью у постели матери.

– Эй, Пантелей, а чего я дочку твою не наблюдаю? – спросил он, покрутив туда-сюда головой. – Эй, Маруся, покажись, ежели ты здесь, в избе? Я помню, каковой ты была, когда на Кавказ уехала, теперь хочу поглядеть, каковой сейчас стала.

– Не надо, не донимай её, Трофим, – меняясь в лице, посмотрел с недовольством на атамана Пантелей Исаевич. – Не хотит она в застолье нашем участвовать, вот и пущай…

– А я её к столу и не зову, – перебил его Алтунин. – Вот только гляну на дочку твою старшую и тогда…

– Вот она я, гляди…

Выход Марии из-за печи оказался столь неожиданным для атамана, что он, увидев её, вытаращил глаза и проглотил остаток фразы.

– Ну вот я, вся перед тобой, полюбуйся, господин атаман, – сказала она певучим бархатным голосом. – И как я тебе? Изменилась или осталась прежней?

– Чудеса! – вскричал Алтунин потрясённо. – Да ты прям красавица, Маруся! Вот только… А чего ты повязкой закрываешь глаза? Али какого-то изъяна крепко стыдишься?

– Нет, не стыжусь, – ответила женщина, снимая повязку. – Глаза мои на месте, Трофим Никодимович, только ничего не видят они.

– Вот тебе здрасте, – вздохнул атаман, глядя на красивые, но неподвижные глаза Марии. – Я бы ни за что не догадался, глядя на тебя, что ты… гм-м-м… что ты не видишь.

– Если всё, то я к маме пошла, – вяло улыбнулась женщина и попятилась к печи. – Как и почему я видеть перестала, отвечать не буду.

– Да и не надо, – поморщился атаман. – Ты прости, касатушка, что я изъян твой углядел. Я даже помыслить не мог, что ты…

В душевном порыве он схватил со стола бутылку, налил себе полстакана самогона и залпом выпил. Закусив кусочком сала, он встал из-за стола и стал прощаться с присутствующими.

– Вы уж извиняйте, братцы, ежели что не эдак, – сказал атаман, приложив к груди правую руку. – За хлеб, за соль… за душевный приём отдельное спасибо.

Уже у порога, натянув сапоги и надев на себя полушубок, Алтунин посмотрел на стоявших рядом кубанских казаков и вздохнул.

– Хочу просить вас, братцы, с нашими казаками встренуться, – сказал он. – Про вас уже много разговоров по посёлку ходит и слухов разных ползает. Ежели откажетесь, то…

– Не откажемся, придём, как позовёте, – за всех ответил Гордей Бабенко. – Вам интересно знать, как мы на Кавказе, а нам, как вы здесь живёте.

Матвея вытащили из ямы неожиданно, поздним вечером. Крепко связав руки и ноги, его внесли в юрту, где поджидал удобно расположившийся на нарах Ирек.

– Ну вот мы снова встретились, казак, – ухмыльнулся кайсак и, вальяжно потянувшись, хрустнул костями. – На улице холодно, а здесь тепло… Меня что-то развлечься потянуло.

– Потянуло, так развлекайся, – процедил сквозь зубы Матвей. – Я-то здесь при чём?

– А при том, что я решил сделать тебе небольшую встряску, – с плохо скрываемым удовольствием высказал свой замысел Ирек. – Ты засиделся в яме, заскучал, и всякие нехорошие мысли стали будоражить твою голову.

– Чего? – округлил глаза Матвей, поражаясь проницательности киргиза. – Может быть, ты знаешь, о чём я думаю, сидя в яме?

– О том, как из неё выбраться и сбежать, – пожимая плечами, ответил Ирек. – Ты знаешь, что сбежать отсюда невозможно, но решаешь рискнуть.

– И почему ты считаешь, что я думаю именно об этом? – осторожно поинтересовался Матвей.

– А о чём ещё можно думать, сидя в холодной яме, – вздохнул Ирек. – Если сейчас там очень холодно, то впереди ещё зима. И там можно насмерть замёрзнуть.

– Допустим, что именно о бегстве я и думаю, – морща лоб, сказал Матвей. – Но думать ещё не значит, что я вынашиваю план побега. Из ямы мне не выбраться без чьей-то помощи. Если даже получится, то наверху меня ждут свирепые псы и бескрайняя дикая степь, в которой вы меня без труда отловите.

– Вижу, ты далеко не глуп, казак, вот это и настораживает, – ухмыльнулся кайсак. – Кто знает, какие сюрпризы ты можешь выкинуть, вдруг выбравшись из ямы?

– Всего предусмотреть невозможно, – был вынужден согласиться с ним Матвей. – Выходит, ты уже что-то придумал, чтобы лишить меня возможности бежать?

– Вот именно, – кивнул кайсак. – Прямо сейчас я лишу тебя такой возможности.

Повинуясь жесту руки предводителя, приведшие в юрту Матвея кайсаки тут же уложили его животом на скамейку и стянули с ног сапоги.

– Эй, вражина, чего ты затеял? – выкрикнул казак обеспокоенно и раздражённо. – Ты чего собираешься со мной сделать, упырь?

– Сейчас ты лишишься возможности бежать очень надолго, а может быть, и навсегда, – осклабился, отвечая, Ирек. – Жизнь коротка, казак, она очень короткая. Сейчас ты жив, а завтра… завтра ты можешь умереть, если так на роду твоём написано.

Выслушав его, Матвей содрогнулся. Он понял, что сейчас с ним сделают кайсаки, и завыл от досады и отчаяния.

Степняки называли свой метод лишать пленников способности к бегству «подщетиниванием». Они разрезали бедолаге пятки, заталкивали под кожу нарубленного конского волоса, и… несчастный не мог больше ходить как раньше, поскольку конский волос причинял ступням страшную боль. Подвергнутый такой процедуре человек мог передвигаться лишь на корточках.

На кричавшего во всю мочь Матвея никто не обращал внимания. На него навалились со всех сторон четверо кайсаков, а Ирек ловко подрезал на его подошвах кожу. Он натолкал в раны мелко рубленного волоса с конской гривы и зашил тонкой струной.

– А теперь несите его в юрту для рабов, – распорядился Ирек. – Да глаз с него не спускайте, пока не зарастут подошвы.

Атаман много говорил во время застолья в избе, а Пантелею Исаевичу врезалась в голову одна обронённая им фраза «а дальше что?». И вот уже два дня он не мог отвязаться от этих слов и выбросить их из головы.

А почему не мог?

Прожил он большую, можно сказать, счастливую жизнь, стремясь к благополучию. И, казалось, всё было ему понятно. И жил он как хотел, и поступал так, как считал правильным. А всё ли было правильным в его жизни? Почему вдруг на него обрушилась страшная беда? Это что, «кара Божья»?

Сегодня, после обеда, гостевавшие у него кубанские казаки по приглашению атамана Алтунина ушли на большой поселковый круг для встречи с жёлтинскими казаками. А старик остался, не захотел мелькать среди людей, не было желания. Он взял в руки Библию, провёл по ней ладонью и отложил, так и не открыв её.

Пантелей Исаевич снова подумал о казаках, гостивших в его избе.

«Хорошие ребята, – подумал он о них уважительно. – Много не пьют, а выпивают в меру, ради приличия, и никогда не хмелеют. И до разговоров не больно охочи. Предпочитают больше слухать, чем языками молоть. А дочка…»

Мария вдруг вышла из-за печи, как будто услышав его мысли.

– Присаживайся к столу, дочка, – вздрогнув от неожиданности, заговорил с ней Пантелей Исаевич. – Посидим, потолкуем о том о сём, о жизни нашей. Вы, наверное, уже скоро в обрат на Кавказ свой укатите, а мы с матушкой здесь останемся, в горе по горло погружённые, как в трясину болотную.

Дочь заговорила не сразу. Она подошла к столу, сложила перед собой руки и тяжело вздохнула.

– Даже и не знаю, как быть, – сказала она. – Домой, в станицу возвращаться вроде как и пора, но… никак не могу здесь вас одних оставить. Как подумаю о приближающемся расставании, так сердце кровью обливается.

– Нет-нет, не думай об этом, – покачал головой Пантелей Исаевич. – Какова доля нам выпала, таковой и довольствоваться будем. А ты к мужу, к деткам поезжай. Даст Господь, ещё свидимся. Только письма мне пиши, как вы там поживаете, а я на них отвечать буду.

– Если бы Матвей и Тамара были бы здесь, то я бы со спокойной душой уехала, а сейчас… – Мария замялась, не зная, что сказать.

– Ни Матвея, ни Тамары, наверное, с нами никогда уже не будет, – дрогнувшим голосом сказал, опуская глаза в пол, Пантелей Исаевич. – Кто к киргизам в полон попадает, тот как в бездну канет. А тут… Ирек, будь он неладен, Тамару посреди бела дня прямо с базара умыкнул. Матвей ушёл за Урал, чтобы сестру вернуть, да вот сам пропал без вести. Уже немало времени прошло, а от них ни слуху ни духу.

– А что, если тебе и маме со мной на Кавказ уехать? – оживилась от пришедшей в голову мысли Мария. – Будете в сытости жить, в покое, внучков нянчить. Это же лучше, чем здесь проживать в тягости и горе.

– Нет, отсюда мы никуда, – помотал головой Пантелей Исаевич. – Не могём мы от могил родителей уехать. А Матвей с Тамарой… Кто его знает, может, Господь смилуется и вернёт нам деток наших. Да и мать переезда дальнего не выдержит. Сама зришь, что не жилец она. С каждым днём тает, как снег под весенним солнышком.

Отец и дочь какое-то время провели в горестном молчании. Пантелей Исаевич первым прервал затянувшуюся паузу.

– Так что, когда отъезжать собираетесь? – спросил он. – По моему разумению, не след долго засиживаться, поезжайте, покуда не выпал снег. Повозка ваша на колёсном ходу и по снегу ехать не шибко пригодная.

Мария пожала плечами.

– Даже и не знаю, что сказать тебе на это, папа, – поморщилась она. – Сама ведаю, что уже нам ехать надо, а как подумаю, что оставить вас не на кого, то…

– Дочка, Тамарушка! – послышался из-за печи голос матери, и Мария поспешила к ней, так и не закончив фразы.

Пантелей Исаевич, томимый тупой, неосознанной тоской, вышел во двор. «От чего же на сердце так тягостно, – думал он, сходя с крыльца и останавливаясь. – Сызнова беду чует сердечко моё…»

Теряясь в догадках, старик пересёк двор и остановился у ворот. Зябко ёжась, он какое-то время постоял в раздумье. Холодновато было, но возвращаться в избу не хотелось.

«Морозец основательный, а снега всё нет, а пора бы, – подумал он. – Река уже замёрзла, морозец давит, земля твёрже камня, а снег…»

– Ты мне головушку не морочь, – послышался от соседских ворот голос девушки.

– И не собираюсь вовсе, – послышался другой голос, мужской.

– Я здесь живу, а ты на Кавказе. Не знаю, где этот Кавказ твой, но чую, что не близко. И я с тобой из Жёлтого туда не поеду.

«Кто бы это?» – заинтригованно подумал Пантелей Исаевич, не сразу узнав голоса говоривших. Он прислушался.

У соседских ворот разговаривали уже тише, и он не слышал о чём. Затем девушка громко рассмеялась, и Пантелей Исаевич округлил глаза: смеялась Айгуль Бакиева, он узнал её голос.

– Ничего у тебя не получится, кавказский ухажёр, – сказала она, отсмеявшись. – Найдёшь там себе девушку, живущую поближе, а я здесь в девках не засижусь.

«Так это что ж получается, – удивлялся Пантелей Исаевич. – Бакиева Айгулька стригунка Борьку захомутала? Он что, даже её на Кавказ увезть помышляет?»

Айгуль и Борис снова заговорили тихо, потом громче, но всё же старый казак не различал выговариваемых ими слов. Он открыл калитку и вышел за ворота. Молодые люди, видимо, увидели его, и послышались удаляющиеся шаги. Через минуту их уже не было видно и слышно.

– Вот чертовка, – прошептал Пантелей Исаевич озадаченно. – Оклемалась от раны и хвостом завертела лярва. Не бывать промеж них ничего, не допущу. Завтра же потолкую с парнем и объясню, что это за семейство гадское! Сабирка сына моего в беде бросил, а эта вертихвостка…

Он в сердцах махнул рукой, крепко выругался, вошёл во двор и, нашёптывая под нос бранные слова, пошагал к крыльцу.

Тамара Чернобровина не спала всю ночь, «захворала». И причины этой «хвори» сводили её с ума. Ей казалось, что все кайсачки становища, в котором она проживала, искоса поглядывают на неё, и она не знала, куда себя деть от этих взглядов. И днём, и ночью напролёт все её мысли крутились вокруг беды, в которую она вдруг попала.

Близился рассвет, а несчастная девушка так и не сомкнула глаз. Она всё думала, думала – и ничего не могла придумать. Она водила ладонями по животу, и ей чудилось, что там уже шевелится ублюдок. Она с отвращением и ненавистью думала о том, кто поселился в ней, и… Тамара не хотела вынашивать этого аспида, который не может жить, не имеет права!

Со слезами на глазах, закусив нижнюю губу, она вспоминала свою беззаботную жизнь в родном посёлке Жёлтом. Сколько было счастья, сколько радости и желания жить! С каким трепетом она вспоминала ухаживания юных казаков, восторгавшихся её красотой, а теперь…

Тамара брезгливо, с ужасом вздрогнула, вспомнив, как сказка исчезла, когда Ирек похитил её. Через два дня, ночью, он силой взял её. Она отчаянно сопротивлялась, сколько могла, но силы были слишком неравными. Ирек легко сломил её сопротивление.

С того дня Ирек постоянно насиловал её, как только приезжал в становище, в котором поселил её на проживание. Сам он проживал в другом месте, в большом ауле, а здесь появлялся, когда у него выпадало свободное время, и задерживался на дня два-три, всё это время не выпуская её из своей постели. Его не смущало, что всякий раз девушка противилась близости с ним. Она задыхалась от вони, исходящей от его немытого тела, от зловония изо рта, от грязных рук, лапающих её нежное тело Пленница страдала, плакала, боролась изо всех сил, но её поведение не злило кайсака, а забавляло и приводило в сексуальное возбуждение.

Лежавшая у выхода из юрты кайсачка что-то забормотала во сне, и Тамара вскочила с нар. Обхватив себя за плечи руками, она стала ходить по земле босыми ногами. Земля была очень холодной, но девушка не чувствовала этого. Её голова была заполнена одной мыслью: надо что-то делать. Надо поспешить избавиться от омерзительного плода внутри или наложить на себя руки. Но что же делать, что сделать? Она не видела, а только слышала, как другие женщины делают выкидыши, а в её положении даже совета спросить не у кого. Друзей здесь у неё нет, а враги все.

Дремавшая у выхода в юрту кайсачка открыла глаза и встала.

– Эй, чего ты? – спросила она, глядя на девушку.

Но Тамара не услышала её. Она была всецело погружена в свои думы.

Девушка вышла из юрты и, увидев юродивую, которую все называли Айганша, остановилась. Никто не знал, кто она и откуда. На вид ей можно было дать от сорока лет до восьмидесяти. Айганша была нелюдима, молчалива, выглядела сумасшедшей, но не была таковой. Она обходила стороной людей, жила отдельно, в ауле, в старой латаной-перелатаной юрте, но… юродивая очень любила животных и умела лечить их. Поэтому она часто приходила пешком из аула в становище, где содержались отары овец. Вот за это качество киргизы ценили её и позволяли ей жить с собой рядом, ничем не выделяя, но и не замечая её.

Юродивая, как ни странно, тоже обратила внимание на Тамару и поманила её грязным корявым пальцем. Девушка подошла. Айганша смотрела на неё и молчала. Тамара тоже молчала, дожидаясь, когда юродивая заговорит.

– Маешься здесь, красавица, будто птичка, запертая в клетку.

Внутри Тамары всё сжалось. Взгляд Айганши, как ей показалось, проник в душу.

– Да я… – прошептала она и замолчала.

– Что, избавиться от дитя хочешь? – ошарашила её юродивая. – Не по любви твоё чадо зачато и не принимается ни сердцем, ни душой?

– Да… а-а-а… откуда ты знаешь? – прошептала Тамара. – Об этом никто знать не может. Об этом…

– Никто не может, а я знаю, – ухмыльнулась Айганша. – Уже скоро все знать будут, округлившийся живот спрятать невозможно.

– А ты знаешь, как помочь мне избавиться от ублюдка? – спросила Тамара и с испугом подумала: не слишком ли она откровенна с юродивой.

– Тебе помогу, если желанье такое есть, – сказала вполне разумно Айганша. – Я не охоча до таких непотребностей, но… не спрашивай почему, не отвечу, но если не передумаешь, я приготовлю отвар.

Тамара поёжилась и промолчала, но юродивая чутко уловила её смятение.

– Выпьешь отвар и всё, – проговорила вкрадчиво она. – Вечером выпьешь, а ночью выкинешь.

– Так вот просто? – прошептала потрясённо Тамара, чувствуя, как огнём вспыхнуло лицо.

– Ступай и подумай, – сказала Айганша, отворачиваясь. – Надумаешь, ты знаешь, где меня найти.

Минула неделя. И всё это время Матвей Чернобровин провёл в юрте для невольников связанным и в горизонтальном положении. Ему приносили пищу, но он её не ел, а вот от воды не отказывался. Организм противился вживлённому в ступни конскому волосу болезненной реакцией. Травмированные ступни гноились, жар палил внутренности, ломало тело, и наступали минуты, когда душа с трудом удерживалась в бренном теле.

За Матвеем, как верная служанка, ухаживал Иван Лоскутов. Он поил казака водой, лечебными настойками, и, благодаря его бдительности к концу недели казак пошёл на поправку. Но… не успел он до конца окрепнуть, как в юрту явился Ирек и приказал вошедшим с ним кайсакам развязать его.

– Теперь он никуда не денется, – сказал бий, осмотрев стянувшиеся надрезы на ступнях казака. – Его уже можно не стеречь, а просто за ним приглядывать.

Он дождался, когда руки и ноги пленника освободят от верёвок, после чего сказал:

– Что ж, вставай на ноги, казак. Я хочу посмотреть, как ты теперь ходить будешь.

Ступни ног ещё болели, но Матвей встал на них и тут же вскрикнул. Ему показалось, что он наступил на тысячу разбросанных по земляному полу иголок или на тлеющие угли, оставшиеся после костра. Казак сделал шаг и чуть не упал. Конский волос в ногах причинял страшную боль. И тогда он был вынужден встать на корточки.

– Вот-вот, привыкай. Отныне всегда так ходить будешь, пёс, – расплылся в широчайшей улыбке Ирек. – Не серчай за неудобство, казак, то ли ещё будет.

Целую неделю Матвей пытался заставить себя ходить на ногах, но ничего не получалось. Боль в ступнях была настолько чувствительной и мучительной, что он не просто ходить, но и стоять во весь рост не мог. И ему больше ничего не оставалось, как передвигаться по аулу на корточках. Строить планы побега больше не было смысла. На корточках далеко не уйдёшь, и надежды на освобождение растаяли, как утренний туман под воздействием восходящего солнца.

Но на этом испытываемые им мучения ещё не закончились. Матвей подсознательно готовился к другим, более ужасным пыткам, и уже вскоре его худые предчувствия оправдались.

Тамара с тяжёлым сердцем дожидалась ночи. Юродивая, передавая ей отвар, строго-настрого предупредила, чтобы она выпила его втайне от кайсачек, проживающих с ней в юрте.

«Скорее бы ночь, – думала девушка, пытаясь унять в себе страх, заставляющий дрожать все внутренности. – Я избавлюсь от ублюдка и почувствую себя спокойнее. Страшно мне, очень страшно, но больше ничего не остаётся, я не хочу, я не желаю вынашивать дитя этого гадкого киргиза, этого чудовища. Кто знает, может быть, придёт ко мне ещё счастье и я вернусь домой, к родителям. Скорее бы только наступила ночь… Скорее бы только она наступила».

Две кайсачки, приставленные присматривать за ней Иреком, улеглись спать рано. Тамара тоже легла в постель, но сна не было. Выждав какое-то время, она опустила руку, нащупала под нарами бутылёк с отваром. Больше не раздумывая, она выдернула пробку и выпила жидкость. Тамара устроилась поудобнее в своей постели и затаилась в ожидании.

Спустя какое-то время она почувствовала слабость и головокружение. Затем её стало бросать то в жар, то в холод. В конце концов, холод ушёл, а вот жар усилился. Тамара обливалась липким потом, пылал огнём желудок. А она, с трудом перенося боль, лежала и ждала, когда наступит желанная минута освобождения от ублюдка. Но та самая минута наступила далеко за полночь, и тогда…

…Три дня Тамара не поднималась с постели и совсем не понимала, что происходит вокруг. В сознание она приходила очень редко. Приходя в себя, она видела испуганные лица кайсачек, и… она снова проваливалась в беспамятство, уходя из страшной реальности куда-то далеко, в другую, радужную и благостную.

Во второй половине дня в юрту за Матвеем пришли три вооружённых кайсака. Они связали ему руки, ноги, вынесли на улицу, усадили в крытую повозку и куда-то повезли.

«Ну, всё, наверное, на этом жизнь моя заканчивается, – подумал уныло Матвей. – Зарежут где-нибудь в степи да и бросят на растерзание хищникам. А что, чему быть, того не миновать. Может, всё и к лучшему. Нет более мочи терпеть унижения, оскорбления и чувствовать себя не человеком, а убогим отщепенцем, которым могут помыкать все кому не лень. Раньше я кайсаков за людей-то не считал, а сейчас они надо мной „хозяева“…»

К месту назначения приехали поздно вечером. Это было небольшое становище. Около десятка юрт, не больше. Большой, сляпанный из жердей загон, в котором содержались овцы. Под лай собак повозка подкатила к самой большой, выглядевшей богатой по сравнению с другими юрте, и управлявший лошадью кайсак потянул за вожжи. Матвей приподнял голову и замер, готовясь к худшему.

Ирек в сопровождении двоюродного брата Садыка прискакал в становище в полдень в отвратительном настроении. От хивинского хана прибыл гонец с приглашением, от которого нельзя было отказаться. Правитель Хорезмского государства был человеком очень обидчивым и не терпел пренебрежительного отношения подданных к своей особе. Любой отказ, даже по очень уважительным причинам, он считал оскорблением, и тогда…

Ирек знал, какую цену придётся заплатить, попав к хану в немилость. Это значило лишиться всего, а главное, его поддержки. А лишаться всего он не хотел и потому стал собираться в дальнюю дорогу.

Въехав в становище, Ирек и Садык остановили коней у юрты, в которой содержалась Тамара, и сошли с сёдел на землю.

– Что-то я никого не вижу? – покрутив головой, сказал озадаченно бий. – Даже коня передать некому. Кроме собак, нас никто не встречает, это тебе не кажется странным, Садык?

– Кажется, очень кажется, брат, – тоже крутя головой, сказал тот. – Сейчас всё выясню. Сейчас…

Из юрты с перекошенным страхом лицом выскользнула кайсачка. Она тут же бухнулась на колени у ног хозяина и, размазывая по щекам слёзы, завыла.

– Заткнись и говори, что случилось? – сведя к переносице брови, потребовал Ирек.

– Там… там… там девка ваша умирает, хозяин, – указывая рукой на вход в юрту, прекратив выть, сообщила кайсачка. – Мы не знаем, чем она отравилась, но похоже…

Она не договорила, снова завыла и стала рвать на голове волосы.

– Пошла прочь, – не больно ударил её в грудь подошвой сапога Ирек, а когда она упала, он перешагнул через неё и вошёл в юрту.

Тамару он увидел лежавшей на нарах. Она была неузнаваема. Девушка лежала на спине, осунувшаяся, с землистого оттенка лицом, в сознании. Увидев Ирека, она узнала его, закрыла глаза, шевельнула потрескавшимися губами, но ничего не сказала.

– Ты сама отравилась или тебя отравил кто-то? – спросил бий, подходя к нарам и усаживаясь на табурет.

Тамара открыла глаза и молча посмотрела на него. В её глазах Ирек увидел страх и почувствовал, как внутри всё затряслось от нахлынувшего возбуждения. Беспомощное состояние наложницы вызвало в нём отнюдь не сострадание, а животное желание овладеть ею.

– Прошу, оставь меня в покое, – жалобно прошептала Тамара. – Я очень больна и сама не знаю причин своей хвори.

Лишь на мгновение внутри Ирека шевельнулась жалость к ней. Он стушевался, но сразу же вновь стал самим собой.

– Причину я узнаю и уже сегодня, – сказал он. – Сейчас Садык выяснит, кто в становище захворал ещё, и будет ясно, что за хворь прицепилась к тебе, простудная или заразная.

Тамара снова закрыла глаза, и болезненная судорога пробежала по её изможденному лицу. Они оба долго молчали. Из уголков глаз несчастной девушки стали вытекать слёзы, которые ещё больше вызвали похоть внутри Ирека. Чтобы сдержать овладевшее им желание, он вышел из юрты и, посмотрев на пасмурное небо, глубоко вздохнул.

Матвея привезли в становище, когда начало темнеть.

«Сколько же времени я провёл в пути? – подумал он. – В степи не убили, тогда для чего-то меня сюда привезли? Убить меня могли и в ауле, в любое время. Для чего же понадобилось кайсакам меня сюда везти?»

Вопросов было много, но становилось ещё больше, когда казак обдумывал на них ответы, которых, как ни старался, так и не находил. Одно было понятно – для чего-то его сюда привезли. Он пленник и раб, а потому…

– Что, привезли? – услышал он голос Ирека и даже удивился тому, что тот обратился к привезшим его кайсакам не на киргизском, а на русском языке.

«Наверное, хочет, чтобы я его не только слышал, но и понимал, – предположил Матвей. – Значит, киргизы что-то затевают и сейчас, с моим приездом, это „что-то“ начинается…»

– Привяжите его к столбу покрепче, – распорядился Ирек. – Да, вот ещё, рот кляпом заткните да так, чтобы он не умудрился выплюнуть его.

Когда его извлекали из повозки и куда-то несли, Матвей успел осмотреться. Он увидел несколько юрт и понял, что становище, куда его привезли, небольшое и…

«Куда же меня несут и к какому столбу собираются привязать?» – мелькнула в голове равнодушная мысль.

Но над этим долго раздумывать не пришлось. Держа за руки и за ноги, кайсаки перенесли его за юрту, усадили спиной к врытому в землю столбу, завели руки за спину, крепко к нему привязали и заткнули рот кляпом. Разогнав собравшихся вокруг собак нагайками, один из кайсаков куда-то ушёл, видимо, с докладом к своему вожаку об исполненном повелении.

«Ну вот, остаётся только ждать, что сейчас начнётся…» – с безразличием подумал Матвей, готовясь встретить свою участь стойко и отважно, насколько это будет возможно.

Ирек и Садык сидели в юрте на застеленных красивым ковром нарах и ужинали. Перед ними на большом подносе лежали жирные куски баранины и стояли две чаши с золотистым мясным бульоном – шурпой. Братья ели мясо, тщательно обгладывая рёбра, запивали бульоном и разговаривали.

– Что узнал о «болезни» девки, брат? – смачно рыгнув, поинтересовался Ирек. – Всё время была здорова, а тут вдруг…

– Весь остаток дня я только этим и занимался, – облизав лоснящиеся от жира пальцы, сказал Садык.

– И? Что выяснил? – спросил Ирек, отпив из пиалы пару глотков бульона.

– Беременная она. Все женщины говорят, а у них на это глаз намётан.

У Ирека глаза полезли на лоб.

– Что-о-о? Девка беременная? – выдохнул он. – Значит, её болезнь ни с каким отравлением не связана?

– Получается, что так, – вгрызаясь в баранье рёбрышко зубами, кивнул Садык. – Молоденькая она, не рожала ещё, а тут…

Жуя мясо, он развёл руками.

Ирек, позабыв о голоде и обилии вкусной пищи перед собой, тяжело задышал.

– Надо же, как это кстати, – плотоядно улыбнулся он. – Никогда не приходилось ублажаться с беременной, а тут… Может, это подарок судьбы, брат?

Садык пожал плечами.

– Так ведь она болеет по-настоящему, – сказал он. – И в постели с неё толку не будет.

– А мне плевать, будет с неё толк или нет, – осклабился Ирек. – Важно то, что я получу удовольствие, а она пусть хоть подохнет подо мной. Тем более что она уже начинает мне надоедать и я подумываю о замене «постельной принадлежности».

– Тогда, может быть, ты подаришь её мне? – встрепенулся Садык. – Она мне очень нравится, и я не прочь побаловаться с ней в постели.

Ирек поморщился и сказал:

– Хорошо, я подумаю. Сейчас меня приглашение хана Хивы заботит. Не могу понять, чего это вдруг я ему понадобился? Он поддерживал отношения с моим отцом, а я…

– А ничего понимать не надо, брат, садись на коня и скачи, – высказал своё мнение Садык. – Приглашение правителя Хивы – великая честь. Твой отец дружил с ханом и дорожил этим. Он всегда говорил, что мы хоть и считаемся российскими подданными, но в случае беды он надеется только на помощь хивинского хана.

– Об этом я сам знаю и ехать готов, – поморщился Ирек. – Но меня настораживает само письмо хана. Оно написано вроде обычно, но в нём нет подписи и оттиска печати правителя Хивы.

– А я думаю, что это может быть проверкой твоей лояльности, брат, – предположил Садык. – Всем известно, каков хан, да продлит Аллах годы его жизни! Он никому не доверяет, всех подозревает. Кто знает, а может быть, приглашение какая-то проверка?

– Ты так считаешь? – сузил и без того узкие глаза Ирек. – А почему проверка? Почему хан решил меня проверять? Я не его подданный.

Садык хмыкнул и в очередной раз пожал плечами.

– Проверка в том, чтобы узнать твою лояльность к нему, – сказал он. – Хан был уверен в твоём отце, брат, и никогда его не беспокоил по пустякам. А ты… Тебя правитель не знает. Он приказал написать приглашение, а подпись и печать умышленно не поставил.

– Но почему? – напрягся Ирек. – Почему так поступил повелитель Хивы? Как можно объяснить эту его прихоть?

– Думаю, наверное, чтобы поставить тебя перед выбором, – высказал свой довод Садык. – В этом и заключается, должно быть, смысл проверки. Гонец привёз и передал тебе послание, ты прочёл, и… перед тобой встал выбор, ехать или не ехать на приём к повелителю. Не поедешь, значит, ваша дружба врозь, а поедешь, даже невзирая на отсутствие подписи и печати, значит, ты надёжный, как и умерший отец, и тебе можно доверять.

– В твоих словах что-то есть, – после короткого раздумья согласился с мнением двоюродного брата Ирек. – Лучше я поеду и налажу с правителем Хивы уже свои дружественные отношения. А ещё… заручиться поддержкой хана тоже будет полезно.

Услышав лай собак и звуки, издаваемые подъехавшей повозкой, Ирек оборвал себя на полуслове и поспешил к выходу из юрты.

Ирек вошёл в юрту и остановился. Тамара не спала и была в сознании. Гримаса ужаса исказила её лицо, когда она увидела своего мучителя и безошибочно угадала, с чем он пожаловал. На её бледном лице вспыхнул румянец, а потрескавшиеся губы начали вздрагивать, как вздрагивали они у неё всегда, когда он приходил к ней в юрту для плотских утех.

Сидевшая в стороне от нар кайсачка, увидев хозяина, мгновенно вскочила со скамеечки, на которой сидела.

– Как она? – обратился к ней с вопросом Ирек, указав рукой на Тамару.

– Плохо, хворает очень, – ответила кайсачка, глядя ему в ноги и не смея поднять глаза.

– Пошла прочь, – буркнул Ирек, отстраняя её рукой. – Никого не впускай в юрту, вон!

Кайсачка поспешно выскользнула на улицу, а он подошёл к нарам и остановился, поедая похотливым взглядом несчастную жертву. Тамара открыла глаза, и Ирек с трудом проглотил заполнившую рот вязкую слюну, увидев в них страх ожидания, от чего сердце заколотилось внутри и перехватило дыхание.

– Не надо, не мучай меня, – проговорила еле слышно Тамара, закрывая лицо ладонями.

– Нет, я не мучить тебя пришёл, а утешить, – громко воскликнул Ирек и, подняв глаза, посмотрел на стенку юрты за нарами, за которой, как он знал, находился крепко привязанный к столбу с заткнутым кляпом ртом Матвей.

Поняв, что сейчас она будет снова подвергнута насилию, Тамара зажмурилась и в бессилии заскрипела зубами. Если раньше она хоть как-то сопротивлялась натискам похотливого насильника, то сейчас противостоять ему не было сил.

– Ну, чего молчишь, Тамара? – прокричал Ирек, срывая с себя одежду. – Сейчас я снова крепко обниму тебя, прижму к груди, приласкаю! В моих жарких объятиях ты забудешь о своей хвори и выздоровеешь!

Когда сбросивший с себя одежду насильник улёгся с ней рядом на нары, Тамара закричала. Она вопила так, словно у неё начались роды. И этот душераздирающий крик несчастной девушки не отпугнул Ирека, а, наоборот, подстегнул его действовать ещё жёстче и решительнее.

Тамара дёргалась под ним и кричала без удержу. Ирека возбуждал этот полный муки и отчаяния крик, и он продолжал насиловать жертву с жутким, безумным упоением. Сколько прошло времени, он не помнил. Только вот вдруг терзаемая им жертва смолкла, и он… Ирек дёрнулся и охнул, испытав сладостный оргазм. Оргазм был таким мощным и упоительным, каковой ему не приходилось испытывать никогда. Откровенно сожалея, что всё уже закончилось, Ирек откинулся на спину и, глядя вверх, прокричал:

– Матвей, ты слышишь меня? А твоя сестра, как оказалось, на многое способна! Ты слышал её вопли, казак? Представляю, в каком ты сейчас бешенстве, раб безвольный! Убил бы меня, растерзал, на куски разрезал! Да-а-а, я не сомневаюсь в том, что говорю. Ты именно так и думаешь, да вот только руки коротки! Не достать тебе меня, не достать! А я тебе ещё кое-что готовлю… И тогда рассчитаюсь с тобой сполна!

Высказав всё, что собирался, Ирек ткнул Тамару локтем.

– Эй, как ты там, подстилка моя? – спросил он. – Ты, наверное, сегодня не совсем довольна, верно? Зато восхитительно ублажила меня! Слышишь, я доволен!

В ответ молчание.

Ирек присел на нарах, посмотрел на девушку и увидел, что она без сознания и едва дышит.

Привязанный к столбу Матвей сначала не понял, что происходит в юрте. Он ждал очередной пытки, готовился, даже пытался представить, что будут с ним вытворять кайсаки, и был готов ко всему. Но на деле стало происходить то, о чём он не мог даже подумать.

Услышав вопрос, который Ирек умышленно громко прокричал, обращаясь к Тамаре, Матвей ужаснулся. «Кто там, в юрте, неужели моя несчастная сестра? – обожгла мозг ужасная мысль, и он почувствовал, как заполнявшая его апатия слетела в один миг. – Этот зверь к ней обращается как к капризной гулящей девке, с которой собирается…»

Мысли в голове спутались, и их сменил заполнивший его от головы до пяток умопомрачительный гнев. А когда из юрты послышался полный отчаяния крик терзаемой насильником сестры, Матвей почувствовал пустоту внутри себя, которая стала перерастать в панику. Он пытался вскочить, но не мог, закричать он тоже не имел возможности из-за кляпа во рту. И тогда казак замычал от отчаяния из-за невозможности прийти на выручку к насилуемой негодяем сестре.

«Он намеренно привёз меня сюда, – всплыла в голове ужасная догадка. – Он сознательно сделал так, чтобы я слышал, как он насилует мою сестрёнку, и страдал от невозможности прийти к ней на помощь. А может быть, этот подлец желает, чтобы я умер от разрыва сердца? А что он сделает со мной ещё, если я перенесу эту ужасную пытку и выживу?»

Дальнейшему ходу мыслей помешали полные издёвки выкрики Ирека, обращённые к нему. Он выкрикивал мерзости, которые приводили Матвея в трепет. Казак изнемогал от бессилия сделать что-нибудь и изнывал от терзавшей его ненависти к грязному киргизу. В эти полные отчаяния минуты Матвей без раздумий продал бы Сатане душу за несколько минуток свободы, если бы царь ада на мгновение появился рядом и предложил ему такую сделку. Но…

Насильник, сделав своё мерзкое дело, видимо, потерял интерес к замолчавшей Тамаре. Переполняемый яростью Матвей почувствовал сначала головокружение, затем тошноту, и… голова его свесилась на грудь. Он лишился сознания.

Из юрты вышел Ирек. Он подошёл к потерявшему сознание Матвею и довольно улыбнулся:

– Ну вот, я вижу, что ты в «полном восторге», казак, от услышанного. Ну, ничего, уже скоро в твоей никчёмной жизни случится самая страшная перемена. Такая страшная, что даже я о ней думаю с содроганием. И это случится… случится сразу, как только я вернусь из Хивы. А пробуду я там недолго. И это моё вынужденное отсутствие расценивай как последние «счастливые» дни в своей жизни!

Минула неделя. За прошедшие дни Мария о многом переговорила с отцом и многое ему рассказала. В конце концов Пантелей Исаевич простил дочь за всё и настоял на том, чтобы она вернулась на Кавказ к мужу и детям.

Мария согласилась с доводами отца и решила уезжать. Тем более снег ещё так и не выпал, хотя замёрзли все озёра, река Сакмара и было очень холодно.

– Давайте поезжайте, – торопил её отец. – По снегу, ежели выпадет, на колёсах будет сложно ехать.

– Что ж, уезжаем, – вздохнула Мария, и… казаки стали готовиться к отъезду.

В хозпостройках, в сарае и во дворе Чернобровиных они навели повсюду полный порядок: что-то отремонтировали, что-то подновили. А вот везти повозку в даль дальнюю было некому. Конь Бориса Рекунова хромал, и заставить не восстановившееся животное везти повозку обратно было для него просто губительно.

– Отдаю тебе коня моего сына, Матвея, – объявил юноше во время ужина Пантелей Исаевич. – Он не хуже вашего.

– Да ну? – обрадовался юный казак. – Того самого красавца, которого Матвей прямо на базаре объездил и в погоню за похитителями сестры поскакал?

– Нет, не того, – ответил старик. – Тот пущай Матвея ждёт. Я другого коня тебе отдаю, того, который чёрной масти.

– Ого, тоже хороший коняга, – улыбнулся Борис. – А своего я к повозке привяжу. Пущай рядышком налегке скачет.

За день перед намеченным отъездом казаки решили сходить на базар, чтобы прикупить продуктов в дорогу и овса для лошадей. Пока они впрягали подаренного стариком коня в повозку, Пантелей Исаевич отозвал в сторону Бориса.

– Ты что, Бакиеву Айгульку с собой везти мыслишь? – спросил он. – И не таращься на меня своими бельмами лубочными. Я ведаю о том, об чём толкую.

– Нет, сейчас я её брать с собой не собираюсь, – стал отвечать, краснея, юноша. – Домой, в станицу ворочусь, потолкую с братом, и… ежели он одобрит, то со сватами приехать мыслю.

– Ты энто, ничего не обещай ей и не обнадёживай, – хмуря лоб, сказал Пантелей Исаевич. – Поезжай и все мысли о ней напрочь из башки выбрось.

– Да? А что так? – заинтересовался юноша. – Красивая она, весёлая, шибко по нраву мне она.

Собираясь с мыслями, старый казак поскрёб пятернёй бороду, затем покачал головой и заговорил:

– Красивая она бестия, спору нет. Но нехорошая и непригожая изнутри. Негоже про соседей худо молвить, а я вот скажу. Недобрые они все люди, завидущие, паскудные. Мы хоть и живём через плетень, но не знаемся. И дружбы я с энтим семейством не вожу.

– Ты так говоришь потому, что татары они? – ещё больше заинтересовался Борис.

– Типун тебе на язык, – рассердился Пантелей Исаевич. – Нет среди нас эдаких различий. У нас в посёлке полным-полно всяко-разных национальностей проживает – русские, татары, мордва, нагайцы, но… Все мы одним миром мазаны, все мы казаки.

– Так чем же тебе не нравится соседская семья, Пантелей Исаевич? – улыбнулся юноша. – Хоть убей, в толк не возьму.

– Я мог бы много чего порассказать тебе о них, – вздохнул старый казак. – Но я не сплетник. Поверь мне на слово, что не след тебе сватать Айгульку и сплетать с ней свою жизнь. И ещё вот что сказать могу, стригунок: опосля шибко пожалеешь, ежели не внемлешь совету моему.

Высказав всё, что собирался, и предоставив юноше право решать свою судьбу самому, Пантелей Исаевич пошагал к крыльцу, а Борис… Юноша проводил его взглядом и поспешил к повозке, у которой поджидали его казаки.

Базар в тот день был большим, шумным и многолюдным. Торговцы, покупатели и прочая публика начали съезжаться в посёлок ещё накануне. Ночевали по дворам у родственников или знакомых. Ну а те, кому негде было притулиться, одевались потеплее и, невзирая на лютый холод, ночевали в повозках прямо на площади. И как только наступал рассвет, начиналась бойкая торговля. Пробудившийся базар начинал гудеть, шуметь и жить полной жизнью.

Площадь рынка была огромна, но протолкнуться среди массы людей очень сложно. И потому кубанские казаки, оставив лошадь с телегой у входа под присмотр Маркела Баранова, отправились за покупками втроём.

Добравшись до торгового ряда, где торговали продуктами, казаки остановились.

– Ну, как тебе здесь, Борька? – ткнув юношу локтем в бок, поинтересовался Гордей Бабенко.

– Как сказать, да ничего эдакого, – пожав плечами, ответил Борис. – У нас в станице всё то же самое, и базар немаленький и народу пруд пруди.

– Всё, идёмте закупать продукты, – поторопил их Кузьма Ремнёв. – Сейчас скупят всё самое вкусненькое, а нам придётся довольствоваться остатками.

– А знаете что, закупайте без меня, братцы, – предложил Борис. – То, что купить собираетесь, вы и без меня до повозки донесёте, а я…

Он посмотрел в сторону качелей и крутящейся с ними рядом карусели, где собралось немало молодёжи, в том числе и детей.

Гордей и Кузьма переглянулись и с хитроватым прищуром посмотрели на него.

– Ага, дело понятное, – ухмыльнувшись, сказал Гордей. – С зазнобушкой попрощаться наш герой возжелал. А ты что, думаешь, что она здесь, Борька?

– Он не думает, а знает, – подмигнув смутившемуся юноше, вставил свою реплику Кузьма. – А что, пущай идёт, Гордей. Перед уездом надо с зазнобой попрощаться. Не зря ведь вечерами с ранья вместе с нами спать не ложился, а до полуночи её охаживал.

Появление кубанских казаков на базаре не осталось незамеченным. Не успели они перекинуться друг с другом несколькими фразами, как тут же возле них стали собираться местные казаки. Добродушно улыбаясь, они предложили помощь в приобретении хороших продуктов подешевле как для дорогих и очень уважаемых гостей.

Воспользовавшись появившейся возможностью тихонечко отвалить в сторону, Борис сразу же затесался в толпе. Не раздумывая, он направился в сторону качелей, не глядя по сторонам и не оглядываясь. Дошагав до крутившейся в бешеном ритме карусели, он резко остановился, едва не столкнувшись с красивой девушкой, вдруг появившейся перед ним.

Девушка была одета просто – опрятная шубейка из лисьих шкур, яркая цветастая шаль на голове, на ногах красные изящные сапожки.

– Здравствуй, Боря, – сказала она. – Что, к отъезду готовитесь, а на базар за продуктами пришли?

– Здравствуй… Но-о-о… не узнаю, а вот голос твой мне знакомый.

– Как это не узнаёшь? – удивилась девушка.

Не успел сбитый с толку юноша что-то её ответить, как с ним рядом вдруг появился слегка подвыпивший казак. Его Борис узнал сразу. Это был Сабиржан Бакиев, сосед Чернобровиных, которого юноше приходилось видеть в своём дворе, через плетень и о котором Пантелей Исаевич отзывался очень худо.

– Как это ты не узнаёшь её, Борис?! – скривил в хмельной ухмылке тонкие губы Бакиев. – Так это же Айгулька, сестра моя! Вы же с ней все вечера сообща проводили, а сейчас…

На юношу будто вылили ушат воды.

– Айгуль? Неужели? – обомлел он. – А я тебя днём первый раз вижу, вот и обмишулился, не узнал.

Стройная даже в шубе, смуглолицая, с большими выразительными глазами в тёмных пушистых ресницах… девушка действительно выглядела сейчас иначе, чем в тёмное время суток.

– Не обессудь, я и впрямь не признал тебя, – продолжил оправдываться Борис после паузы. – Мы ведь когда встретились, темно было, когда позже встречались, тоже всегда в потёмках… Я всегда думал, что ты красивая девушка, а сейчас… сейчас я вижу, что ты просто красавица!

Айгуль смутилась или сделала вид, что смутилась от его признания, и опустила глаза.

– Эй, сестра, да и ты, гость с Кавказа, айдате на карусели покрутимся, – вдруг предложил Сабиржан. – А чего нам попусту на месте трепаться? Уж лучше покружимся, покатаемся.

– Нет-нет, – вдруг отказалась девушка. – На карусели моя голова кругом пойдёт и внутри худо станет.

– Тогда на качелях, – внёс другое предложение Сабиржан. – Вы с одной стороны лодочки, а я с другой.

– А на качелях мне ещё хуже станет, – снова отказалась Айгуль. – И вообще я просто погулять по базару пришла, а не забавам разным предаваться.

– Нет, ты видел, Борис, чего эта пигалица вещает? – посмотрел на юношу Бакиев и перевёл взгляд на сестру: – Вот выйдешь замуж, и все забавы зараз прекратятся. А покуда пользуйся свободой, сестра! Опосля только вспоминать о карусельках и качельках будешь.

Девушка снова смутилась и покраснела.

– Помолчи, Сабир, – попросила она.

– Помолчать? – вскинул брови Сабиржан. – А чего ты мне рот затыкаешь? Я твой старший брат, и ты не могёшь мне какие-то запреты чинить!

– Не замолчишь, я уйду, – нахмурилась Айгуль.

– Никуда ты от нас не уйдёшь, – подмигнул он стоявшему с пасмурным лицом Борису. – Ты не мной командуй, а вот им. Выйдешь за него замуж и командовать будешь. Ты погляди, казак, на мою сестру. Всё при ней – и стать, и красота. Когда в нашу избу свататься придёшь, все её воздыхатели от зависти и досады передохнут.

Слова брата девушки обескуражили юного казака. Он стоял в полной растерянности, не зная, что делать. С одной стороны, ему нравилась девушка и он охотно женился бы на ней, но не так, с бухты-барахты, а по-людски – со сватовством и свадебным гулянием. А с другой… он не понимал, почему брат Айгуль в нетрезвом состоянии позволяет себе так настойчиво навязывать ему свою сестру.

«А может быть, я не прав? – думал Борис. – Может, мне только чудится, что Сабир мне её навязывает?»

– Вот скажи мне, казак кавказский, нравится тебе моя сестра или нет? – продолжил наседать Сабиржан. – Только не увиливай, а честно и правдиво ответь на мой вопрос.

– Н-наверное, – не совсем уверенно ответил Борис.

– Не наверное, а нравится, – осклабился брат девушки. – Здесь половина посёлка молодцов сохнет по ней, и ты не можешь быть исключением. Хорошая девка, правда? Стоит взять такую.

– Может быть, – пожимая плечами, сказал юноша. – Но мне только семнадцать годов и жениться рано.

– Подумаешь, только семнадцать годочков, – дурашливо хохотнул Сабиржан. – Не только семнадцать, а уже целых семнадцать! А жениться никогда не рано. Обрюхатишь её, посадишь дома на хозяйство и снова гуляй себе, казак вольный!

«Он явно навязывает мне свою сестру, – с тревогой подумал Борис. – Но почему? А может быть, здесь эдак принято и не зазорно? В каждом войске могут быть свои устои. А девушка действительно очень красивая, и сама мне говорила, что от женихов отбоя нет. И всё-таки здесь что-то не так… Мне уже начинает чудиться, что наша встреча совсем не случайна?»

– Я не ведаю, как у вас, а у нас на Кавказе без сватовства никак нельзя, – решил отбрыкаться от навязчивого соседа Чернобровиных юноша. – Да, я уезжаю домой, а там… я поговорю со старшим братом, и мы решим, когда сюда, к вам со сватовством приехать.

Сабиржан быстро заморгал, хотел что-то сказать, но в это время Айгуль взяла его за руку и потянула в сторону. Он нахмурился, пожал плечами и последовал за ней.

– Фу-у-у… – вздохнул Борис и с облегчением выдохнул. – А ведь он, хоть и пьян, неспроста завёл разговор о женитьбе на его сестре. И мне он её навяливал, к гадалке не ходи.

На сердце полегчало, но внутри отложился горький осадок, от которого на душе сделалось тошно. Неприязненно морщась, он снова подумал о брате Айгуль и почувствовал, что этот человек ему неприятен. Хвастлив, видимо, задирист, с высоким самомнением и… эта навязчивость… Не было ничего располагающего и в его внешности. Странно, что Айгуль, такая видная, такая скромная и красивая, состоит с ним в близком кровном родстве.

«Сегодня вечером встречусь с ней и объяснюсь, – подумал Борис, крутя головой и решая, в какую сторону податься. – Может, она объяснит приставание брата и его чересчур странные намёки…»

– Казак, обернись! – услышал он из-за спины женский голос, обернулся, одномоментно позабыв о съедавших его сомнениях и давящих на сознание размышлениях.

Увидев перед собой незнакомую женщину, он вытаращил глаза. Она была одета просто, как обычно одевались казачки. Но было в ней что-то такое, что отличало её. Может быть, лисья шапка на голове поверх шали…

– Кто ты и чего тебе от меня надо? – спросил Борис, озабоченно хмурясь. – Тебя я не знаю, никогда не встречал и не видел. Но сейчас мне интересно, почему ты обратилась ко мне. У тебя не может быть ко мне никакого дела.

– Я тебя тоже не знаю, казак, – быстро заговорила с ним незнакомка. – Но мне ведомо, что ты приехал издалека и у Пантелея Чернобровина квартируешь.

У молодого казака глаза полезли на лоб.

– Ну, если всё так, как ты говоришь, ко мне-то у тебя какое дело? – спросил он, внимательно разглядывая стоявшую перед ним женщину. – Ты же не прошла мимо, а подошла и окликнула меня.

– К тебе у меня никаких дел нет, – покрутив головой, заговорила она. – А вот к старику Чернобровину есть. Ты передай ему, что очень хочу с ним увидеться и о детях его ему рассказать.

Брови Бориса поползли вверх.

– О ком? О детях? – переспросил он ошарашенно.

– Да, о Матвее и Тамаре, – ответила незнакомка.

– Но-о-о… почему ты сама к нему не придёшь? – поморщился юноша. – В самый раз он сейчас дома.

– Не могу я, – вздохнула женщина. – По многим причинам не могу. По каким, он позже сам тебе обскажет. Ты только передай ему, что в полночь я приду, пусть спать не ложится и меня дожидается.

– А вести какие, худые или хорошие, ему принесёшь? – видя, что незнакомка собирается уходить, поинтересовался Борис.

– Всё потом, – ответила женщина и тут же растворилась в толпе.

Вечером, после ужина, казаки стали расспрашивать Бориса о его прогулке по базару.

– Ну и что ты выходил? – задал вопрос Гордей Бабенко, отодвигая от себя использованную посуду. – Почему, когда мы вернулись с базара, ты был уже в избе?

– Да так, – ответил уклончиво юноша, – походил, погулял, наскучило, вот и вернулся.

– Ну уж и наскучило, – усомнился в правдивости его ответа Кузьма Ремнёв. – Девка, наверное, от ворот поворот тебе дала и не явилась? Прознала, что ты уезжать собирался без неё, бзыкнула и отшвырнула любовь куда подальше.

– Да нет, всё не эдак было, – попавшись на удочку, завёлся Борис. – Видел я Айгуль, разговаривал с ней, да вот брат её в разговор наш вмешался. Он под хмельком был, увидел нас и не прошёл мимо.

– Что, всю обедню испортил? – пошутил Маркел Баранов. – Отпихнул тебя от сестры, так что ли?

– Как бы не так, всё по-другому было, – заметив смущение парня, поддержал его Пантелей Исаевич. – Сабирка, энтот хлыщ болотный, чтоб ему пусто было, поди навязывал стригунку нашему Айгульку, сестру свою «преподобную». Здесь, в посёлке нашем, сватать её никто не спешит. Да чтоб женихи из других посёлков к ней сватов засылали, тоже не слыхать. А у них, у соседей моих Бакиевых, и так детишек цельный выводок. Живут не богато, но и шибко не бедствуют. А вот Айгулька… Лишний роток, видишь ли, тяготит эту гадскую семейку.

– А почто её никто сватать не хотит? – заинтересовались казаки. – Девка-то красива лицом и статью вышла. В нашей станице она бы давно уже мужем обзавелась.

– Да будя вам, – остановил их старик. – И у вас бы на неё шибко никто не позарился. Дурная молва об ней округ ходит. Будто беду она несёт всем, кто с ней якшается. Были у неё воздыхатели, да нет их. Один погиб в схватке с кайсаками, другой утонул, зимой под речной лёд провалившись. Третий помер, не знай от чего. Вот и пошла о ней молва недобрая, а теперь ещё больше она увеличилась.

– Да? А чего послужило тому причиной? – заинтересовались казаки.

– Дочка моя, несмотря на все пересуды, с Айгулькой дружбу водила, – после короткого раздумья сообщил Пантелей Исаевич. – А вышло что? Киргизы, аспиды, их обеих умыкнули средь бела дня. Айгулька-то лёгкой царапиной отделалась, а я вот живу и гадаю, жива ли Тамарушка моя.

Борис и казаки внимательно выслушали старика. А когда он замолчал, юноша вздохнул и сказал:

– Живы они оба.

Пантелей Исаевич медленно поднял на него тяжёлый взгляд:

– А тебе откель сеё ведомо, пострел?

Борис вздохнул и пожал плечами.

– Вы всё верно обсказали, дядя Пантелей, – сказал он. – Изначально всё так и было. Брат Айгуль навязчиво склонял меня жениться на его сестре. Опосля, когда они ушли, ко мне подошла ещё одна женщина. Кто она, не назвалась, но сказала мне, что шибко повидать тебя хотит.

Юноша описал незнакомку, и с его слов старик сразу же узнал её.

– А-а-а, Нуйрузка, змея подколодная, снова объявилась. Надо же, неймётся ей. Энто ведь с её подлючьей помощью киргизы умыкнули дочку мою.

– Об этом она мне ничего не говорила, – покачал головой юноша. – Женщина сказала, что над детьми вашими опасность нависла, а вот какая… – он вздохнул: – Наверное, мыслит вам лично обо всём обсказать.

– Что ж ты мне об том токо сейчас сообщаешь? – свёл грозно к переносице брови старик. – Где теперь искать змеюку эту?

– Так я собирался вам под вечер об нашей встрече и нашем с ней разговоре рассказать, – стал оправдываться юноша. – Не хотелось раньше времени расстраивать. А женщину эту, как её, Нуйрузку, искать вовсе не надо. В полночь она сама ко двору пожалует и попросит, чтобы вы впустили её и выслухали.

Ближе к полуночи у ворот подворья Чернобровиных остановилась крытая повозка. Управлявший лошадью мужчина обернулся и откинул полог.

– Всё, привёз, куда указала, Нуйруз, – сказал он, обратившись к сидевшей с каменным лицом женщине. – Что, не передумала ещё встречаться со стариком?

– Нет, не передумала, но боюсь, – призналась женщина. – Я уже видела его и знаю, что строг он и нравом суров. Боюсь, как он весть мою о детях своих воспримет, так взбеленится весь и чего доброго…

Она подумала о том, что может случиться, и ёжась прервала себя на полуслове.

– Да нет, не таков он, знаю я его, – ухмыльнулся сидевший на козлах мужчина. – Горяч – да, вспыльчив – тоже да. Но справедливый он казак и правильный. Весть твою о детях своих, какая бы она ни была, выслухает и правильно воспримет. Живёт, поди, и мается, ничего не ведая о них.

– Ну, тогда я пошла…

Женщина решительно сошла с повозки, и привезший её мужчина тихо окликнул её.

Нуйруз остановилась и обернулась.

– Ты это… – заговорил он, – я здесь тебя маленько обожду. Ежели задержишься в избе, то я уеду. Но… а ежели что, ты знаешь, где меня найти.

– Хорошо, – сказала женщина и направилась к калитке, и, как только она подошла к ней и протянула руку, та как по волшебству сама распахнулась перед ней.

Пантелей Исаевич дожидался полуночи в нервном напряжении. Он то расхаживал по избе, то сидел, обхватив голову руками за столом и ёрзая на табурете. Кубанские казаки с пониманием относились к его нетерпению. Они сидели у стены, на лавке молча и не спешили укладываться на ночлег.

Ещё стрелки на настенных часах не сошлись на цифре двенадцать, а механическая кукушка не прокуковала полночь, Пантелей Исаевич натянул старенький полушубок, на голову нахлобучил шапку и вышел во двор.

Стоя у ворот, он дождался, когда подъедет телега, с неё сойдёт женщина, а когда она подошла к воротам, он распахнул перед ней калитку. Женщина на мгновение в нерешительности остановилась, затем вошла во двор.

– Ступай, ступай к крыльцу, киргизка, – пригласил он её, закрывая калитку. – В избе калякать будем, а не сопли морозить на дворе.

Пантелей Исаевич завёл гостью в дом, и она снова в нерешительности остановилась, переступив порог. Женщина явно не ожидала, что слушать её будет не только один старик. Увидев четверых казаков в черкесках и Марию, она попятилась к двери, но…

– Да ты проходи, не робей, – легонько подтолкнул её в спину Пантелей Исаевич. – Шубейку скидай, в избе достаточно натоплено, не замёрзнешь.

Придя в себя от неожиданности, Нуйруз сняла с себя шубу, и старик повесил её на вешалку.

– Проходи к столу и садись, – сказал он. – Чую, разговор наш долгим будет. Я хочу много чего о детях своих услыхать и очень уповаю, что ты пришла не болтать нам пустую брехню, на что вы, киргизы, безмерно охочи.

Нуйруз подошла к столу, села за него так, чтобы было видно всех присутствующих в горнице людей. Прочистив лёгким покашливанием горло и посмотрев на усевшегося напротив старого казака, она заговорила:

– Я пришла, чтобы сообщить тебе, что дети твои пока живы, но над ними нависла страшная опасность.

– Понимаю тебя, спаси Христос, что предупредила, – когда она замолчала, сказал Пантелей Исаевич. – Только вот суть обскажи доходчивее, коли пожаловала. Не один я, а все мы знать хотим, что это на тебя накатило, кайсачка, что ты решила поступить эдак?

– Пообещала я Матвею, что помогу ему, – вздохнула Нуйруз. – Вот и помогаю.

– И что там у вас вытворяют с ним одноплемёнцы твои? – дрогнувшим голосом спросил старик. – А содержат где, в юрте или в яме?

– В ауле он, – стала отвечать на его вопрос Нуйруз. – Долго держали в яме, а сейчас, чтобы не замёрз до смерти, в юрту для рабов перевели.

– Это чего, эдак ему милость оказал Ирек проклятущий? – сузил глаза, задыхаясь от гнева, Пантелей Исаевич.

Женщина пожала плечами.

– Я бы это милостью не назвала, – сказала она. – Ирек «подщетинил» его, и потому, что Матвей не может на ногах ходить и тем более убежать из аула, его перевели из ямы в юрту.

Слова Нуйруз воздействовали на присутствующих угнетающе. Всем было известно, что такое «подщетинивание». Старый казак зажмурился, чтобы помешать слезам выкатиться из глаз, но… слёзы легко преодолели преграду из век и заструились по его щекам и бороде.

– Ирек ненавидит Матвея лютой ненавистью, – продолжила женщина. – Он мстит вашему сыну жестоко. Ирек не хочет умертвить его сразу и истязает его медленно, будто вурдалак, капля за каплей выпивая из него жизненные силы.

– А за что он обрекает его на такие адовы муки? – спросила Мария. – Или он так поступает со всеми пленниками?

Нуйруз задумалась, но через минуту заговорила:

– Все кайсаки очень жестоко обращаются со своими пленниками, особенно в первое время. Они калечат людей и доводят до скотского состояния. А через какое-то время теряют к ним интерес, как к престарелым собакам, которые отслужили своё и взять с них больше нечего.

– Ты полагаешь, что Ирек и с моим сыном эдак поступит? – справившись с душившими его чувствами, спросил Пантелей Исаевич.

– Нет, Ирек собирается поступить с ним по-другому, – вздохнула женщина. – Я случайно слышала его разговор с двоюродным братом Садыком. Так вот Ирек говорил брату, что сначала он изведёт Матвея до полусмерти пытками, а потом, когда ваш сын потеряет человеческий облик, он собирается надеть ему на голову шири, и…

– Замолчи, не говори, все мы знаем, что такое шири! – задрожал от ярости Пантелей Исаевич и обхватил голову руками.

Шири, так называемую верблюжью шапочку, широко применяли как азиатские, так и кавказские народы для превращения непокорных пленников в полулюдей, именуемых манкуртами. Пленнику брили голову, натягивали на неё свежую шкуру верблюда, на шею и ноги надевали колодки и оставляли одного. Шкура начинала просыхать и сжиматься, плотно обтягивая голову несчастного. Дотянуться руками до головы, чтобы сорвать шкуру или разбить голову о землю, не позволяла широкая колодка на шее. Ещё каким-то способом лишить себя жизни было невозможно. А потом начиналась пытка. Страшный зуд сводил несчастного страдальца с ума. Затем через время шкура просыхала окончательно и обтягивала голову стальным шлемом. Шкура не растягивалась, держа череп в тисках, и каждая попытка раскрыть в крике рот оборачивалась мучительной болью. Прорастающие на голове волосы не могли пробиться сквозь высохшую и затвердевшую шкуру, и в поисках выхода сотнями тысяч иголок впивались в кожу на черепе, врастая внутрь и раздражая нервные окончания под кожей. А потом несчастный пленник терял человеческий облик, превращаясь в преданного хозяину безгласного раба. Он уже ни к чему больше не стремился, ни о чём не мечтал и совсем ничего не помнил.

– За что Ирек собирается так поступить с Матвеем? – хриплым, сорванным от волнения голосом спросил Пантелей Исаевич. – За что он мстит ему эдак жестоко, скажи?

– Я слышала, как Ирек говорил Садыку, что мстит Матвею за смерть отца, за смерть ещё одного своего двоюродного брата Касымхана, за смерть нескольких воинов, которые пытались поймать Матвея в лесу у переправы и поплатились жизнью, – перечислила Нуйруз.

– А Тамара? Как она поживает в неволе? – спросила дрожащим от слёз голосом Мария. – Ирек так же изводит её пытками, как и моего несчастного брата?

Женщина пожала плечами.

– Нет, её не пытают и пальцем не трогают, – сказала она. – Девушку держат отдельно, в небольшом становище, затерянном в степи. Ирек не для того её похищал, чтобы подвергать пыткам, хотя… счастливой её жизнь назвать нельзя. Ирек, когда приезжает в становище, подвергает её жестоким изнасилованиям. Я её в последнее время не видела, но мне рассказывали, что сейчас Тамара тяжело больна и…

– Всё, достаточно, мочи нет тебя слухать! – закричал, потрясая кулаками над головой, Пантелей Исаевич. – Ты укажешь мне дорогу к моим детям, скажи?

Нуйруз растерялась. Она не ожидала от убитого горем старика такого вопроса.

– Я знаю, где находятся Матвей и Тамара, – сказала она. – Могу показать. Только…

– Чего «только»? – нахмурился Пантелей Исаевич. – Говори что «только»?

– Отсюда, из Жёлтого, до аула, где Матвей, ехать очень далеко, – сказала Нуйруз. – А до становища, где содержится Тамара, ехать ещё дольше.

– Много кайсаков в ауле и становище? – неожиданно для присутствующих, да и для самого себя, встрял в разговор Борис.

Женщина посмотрела на него.

– Много, очень много, – сказала она. – Вам с ними не справиться.

– Зрю, ты знаешь, что надо делать, чтобы справиться, – посмотрел на неё исподлобья Пантелей Исаевич.

Нуйруз вздохнула и пожала плечами:

– Да, я знаю, что надо делать, но не уверена, справитесь ли вы?

– Ты говори, а мы послухаем, – поморщился Пантелей Исаевич. – А опосля судить будем, справимся или нет.

Женщина снова обвела присутствующих внимательным, пытливым взглядом, словно решая, сказать или нет. Видимо, решив для себя, что сказать, она заговорила:

– Ирек в Хиву вчера уехал по приглашению хана Мухаммада Рахима. Путь туда не близок, и отсутствовать он будет недели две.

– И? Что нам это даст? – задумался Пантелей Исаевич. – Он же не забрал с собой всех своих кайсаков.

– Нет, с собой он взял только десяток воинов, – сказала Нуйруз. – Он уехал, а вместо себя оставил брата Садыка.

– И сколько киргизов осталось с ним? – заинтересовался Гордей Бабенко.

– Много, – морща лоб, ответила женщина. – Человек шестьдесят.

– Да, много, очень много, – согласился с ней старик. – Но-о-о… схожу-ка я утром к атаману и попрошу его круг кликнуть. Там я лично попрошу казаков подсобить выручить деток моих.

– Попросишь, соберутся казаки, а толку-то, – покачала головой Нуйруз. – До аула три дня пути. Пока вы скакать по степи будете, весть о вас быстрее птицы долетит. Садык успеет спрятать Матвея и Тамару, и вы больше никогда их не найдёте.

– Тогда делать что, ума не приложу, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Но что-то делать надо, по-другому никак не можно.

– Я очень долго ломала голову, как спасти Матвея, – заговорила женщина. – Думала-думала и надумала. Я не уверена, получится или нет, но-о-о…

– Давай говори! – опередив всех, воскликнул Борис. – Мы должны всё выслухать и взвесить.

– Будь по-вашему, – вздохнула Нуйруз. – Я буду говорить, а вы слушайте и решайте. Именно сейчас выпала редкая возможность спасти Матвея и Тамару. Больше такого случая не будет. А надо будет сделать вот что…

Она стала излагать свой план, а казаки… Затаив дыхание, они очень внимательно её слушали, удивляясь и поражаясь смекалке, сообразительности и предусмотрительности женщины.

Ехать или не ехать выручать Матвея и Тамару, стали решать сразу после ухода Нуйруз. Весь остаток ночи, до утра, обсуждали полученные от женщины сведения, пытаясь прийти к единому мнению, но… не получалось. Слишком много было моментов, которые вызывали сомнения в благополучном исходе затеваемого похода.

– Ну, не верю я кайсачке, не верю! – твердил время от времени Пантелей Исаевич. – Шибко уж мягко стелет, паскуда. Это она ведь дочку мою в западню заманила, а теперь вот, нате вам, спасти возжелала.

– Ты считаешь, что она и наших казаков в западню заманить замыслила? – спросила Мария. – Но для чего? Она ведь знает, что умрёт первой, если вдруг случится вооружённая стычка.

– А я полагаю, что сейчас она от чистого сердца помочь нам решила, – высказал своё мнение Борис. – Она ненавидит Ирека, от неё прямо веет ненавистью к нему. А ещё она сказала, что освободить Матвея крепкое обещание ему дала.

– Киргизам верить себя не уважать, – настаивал на своём Пантелей Исаевич. – Сейчас вот я по деткам своим извёлся весь, а ежели вы не вернётесь? Да я сам себя со свету сживу, виноватым себя считая.

– Нет, надо ехать и попытаться выручить Матвея с Тамарой, вот такое моё мнение, – хмуря лоб, сказал Гордей Бабенко. – Мы, пластуны, много чему обучены и много чего могём. И… ежели появилась хоть какая-то мало-мальская возможность освободить Матвея и Тамару из кайсацкой неволи, мы должны ею воспользоваться. – Он обвёл вопросительным взглядом товарищей: – Или я не прав, казаки?

– Прав, прав, – ответили Кузьма, Маркел и Борис чуть ли не в один голос. – Наши кавказские абреки хорошо осведомлены, как мы, пластуны, воевать могём, вот и кайсаков степных познакомим с нашим умением.

– Ну что ж, перечить больше не могу, – развёл руками растроганный старик. – Раз вы эдак решили, то я… я кланяюсь вам в ноги.

Неожиданно для всех старый казак встал с табурета и упал перед гостями на колени. Опешившие казаки быстро поставили его на ноги, и, больше не тратя времени на разговоры, все улеглись спать.

Весь следующий день посвятили сборам. Пригодилась и провизия, которую они закупили в дорогу, собираясь возвращаться домой, на Кубань. А вот одежда… Они не могли ехать в логово кайсаков в бурках, черкесках и папахах. Киргизы сразу же почувствовали бы опасность и провал похода был бы неизбежен.

– Нуйруз права, – сказал Гордей во время завтрака. – Удача будет на нашей стороне, ежели мы усыпим бдительность кайсаков и вдарим по ним внезапно. А мы это делать могём, или я не прав, браты?

– Могём, могём, – закивали казаки. – Так вдарим, что всем чертям тошно станет. Тем более что киргизов в ауле и в становище мало будет. Нуйруз уверяла, что Ирек, уезжая в Хиву, наказал Садыку, чтобы подданные в его отсутствие не бездельничали, а дрова заготавливали в лесу.

– А вот тута что-то не ладится, – снова засумлевался Пантелей Исаевич. – Киргизы дрова в лесу не заготавливают, это мне доподлинно известно. Они зимой юрты свои всё больше кизяками отапливают, а не утруждаются заготовками лесных дров.

– Ежели Ирек приказал заготовить дров в лесу, значит, посчитал, что кизяков заготовили недостаточно и на зиму им не хватит, – высказал своё мнение Борис. – По мне, так пусть они хоть воду из реки в аул в вёдрах носят, лишь бы их было не так много, когда мы заявимся в аул.

– Всё, готовимся, браты, – завершая разговор, объявил Гордей. – Ужо обговорено всё, решено и прочь сомнения. Ежели мы порешили довериться Нуйруз, значит, и быть посему. Нынче пораньше дрыхнуть завалимся, а как только на небесах проклюнется заря, мы отправляемся в путь.

– В путь так в путь, – пожимая плечами, сказал Маркел. – А вот с одёжкой мы так и не порешали. Ежели мы к киргизам явимся в том, в чём есть, то…

– Одёжку я для вас соберу, не морочьтесь, – не дав ему договорить, перебил его Пантелей Исаевич. – Так выряжу, что ни один поганый кайсак не признает в вас казаков.

После пережитого сильнейшего потрясения Матвей стал неузнаваем, и его поведение менялось прямо на глазах. Он осунулся, щёки впали, глаза потускнели. Снизилась концентрация внимания, появилась физическая слабость, пропало желание что-то делать и появились проблемы с памятью. Его грызло обострившееся чувство вины, угнетала тревога. Пленник почти ничего не ел. Хоть он и не сошёл с ума, но депрессия и апатия надёжно укрепились у него внутри. Всё ему стало казаться бессмысленным и собственная жизнь в том числе. Своё будущее он видел исключительно в серых тонах. Сны снились о пережитом, и, проснувшись, он впадал в оцепенение. Он ужасно страдал от воспоминаний и изо всех сил пытался выбросить их из головы, но… с каждым днём ему становилось только хуже и хуже.

И вот неделю спустя Матвей очнулся после очередного кошмара и сел на нарах, протирая пальцами глаза.

Сидевший на корточках у печурки Иван Лоскутов обернулся, увидел его и покачал головой.

– Как ты, Матюха, очухался? – спросил он.

– Не знаю, – нехотя отозвался Матвей. – Башка трещит и в горле сохнет, а так…

Он махнул рукой и опустил голову.

Безнадёжность его позы, безразличие в глазах острой болью отозвались в сердце Лоскутова. Он выпрямился на ногах, отошёл от печурки и присел на нары рядом с Матвеем.

– Ты должен встряхнуться, – сказал он. – Вспомни, каким удалым казаком ты был, когда попал в плен к кайсакам. А что теперь, Ирек добился своего и сломал тебя?

Матвей промолчал и поморщился. Упрёк Лоскутова резанул как бритвой, по его сердцу, но ему нечего было что-то сказать в своё оправдание.

– Ты выйди на улицу и прогуляйся, – предложил Иван. – Сейчас в ауле всё тихо. Ирек куда-то уехал, киргизы говорят, что далеко и надолго. К его возвращению ты снова должен выглядеть бравым молодцом ему назло.

Матвей снова промолчал, не находя слов.

Лоскутов извлёк откуда-то осколок зеркала и передал его ему.

– На-ка вот, погляди на себя, – сказал он, и живое сострадание мелькнуло на его лице. – Может, ты, увидев своё мурло, встряхнёшься и станешь прежним?

Глядя на отражение, Матвей не мог не заметить, как изменилось и постарело его лицо. Под глазами легли тени, в усах и уже давно не чёсанной бороде появилась седина. Несмотря на душевное оцепенение, перемена в облике дошла до его сознания и встряхнула его.

– Прогуляться бы, – сказал Матвей. – На душе муторно, постыло, и жить, как живу, желанья нет. Наложил бы на себя руки, но не могу. Это страшный грех, не подлежащий прощению.

Лоскутов смотрел на него, морща лоб. Он не узнавал казака. Его поражала сосредоточенная грусть лица Матвея. Умудрённый опытом, рожденным собственными страданиями, он видел под маской равнодушия глубоко раненную душу, переполненную муками и страданиями.

– Выйди, прогуляйся, Матвей, – сказал он. – Не могу я тебя таким видеть. Подыши свежим воздухом и вспомни, кто ты есть. Ты же казак, Матвей, и, как я наслышан, твёрже камня, твёрже железа порода ваша!

– Наверное, ты прав, – вздохнул Матвей. – Пойду освежусь на морозце, пожалуй… Кто знает, может, и впрямь полегчает.

Он на корточках вышел из юрты, поднял вверх голову, закрыл глаза и втянул ноздрями свежий морозный воздух. Был серый пасмурный день, но Матвею показалось, что вокруг очень много света и простора. Но скоро апатия вновь вернулась к нему. Казак покрутил туда-сюда головой, обводя аул полным безразличия взглядом. Он был слаб, вымотан физически как человек, перенесший тяжёлую болезнь.

Потеряв интерес к прогулке, Матвей развернулся с намерением вернуться в юрту, и вдруг… откуда-то прилетевший камень ударил его в затылок. Он обернулся и увидел детвору. Несколько мальчиков и девочек стояли кучкой, и у каждого в руке был зажат крупный камень.

«Вот оно, – подумал Матвей озлобленно. – Даже кайсацкие детишки считают себя выше меня. А кто я в их глазах? Мерзкое жалкое существо, в которое позволительно швырнуть камень?»

Ещё один камень, брошенный мальчишкой, едва не угодил ему в лоб, и это ещё больше разозлило Матвея.

– Эй вы, мелюзга раскосая! – крикнул он, подбирая с земли увесистый булыжник. – Если ещё кто-то из вас посмеет бросить в меня камень, получит в ответ такой же! А я бросаю метко, никогда не промахиваюсь!

Поняли дети его словесную угрозу или нет, определить было невозможно. Киргизята едва ли владели русским языком. Но полный угрозы окрик Матвея и большой камень в его руке подействовали на них впечатляюще. Детвора тут же разбежалась в разные стороны, а Матвей с чувством победителя вернулся обратно в юрту.

Рано утром, собираясь в дорогу, кубанцы оделись в собранную Пантелеем Исаевичем по посёлку одежду и не узнали себя.

– Ого! – восхищался Борис, рассматривая Гордея, Кузьму и Маркела. – Да вас и не узнать, братцы! Вы совсем на казаков не похожи, а на пластунов тем паче!

– А ты подойди вон к зеркалу и на себя глянь, – усмехнулся Гордей. – Ты сейчас на базарного торговца похож, коробейника. И шубейка, и шапка на башке… Всё чин чинарём, душа торговая.

– Ну, а ты краше всех выглядишь, – ухмыльнулся юноша. – Что ни на есть купчина! Только вот пузо бы побольше, да и морду пошире…

– Ладно, будя, все хороши и сами на себя не похожие, – буркнул недовольно Пантелей Исаевич. – В даль далёкую, на землю враждебную ехать собираетесь, а сами скалитесь, будто на прогулку праздную.

– А чего нам гореваться, – глядя на себя в большое зеркало, сказал Кузьма Ремнёв. – Для нас боевые вылазки дело знакомое и с праздниками сравнимое. Мы эдак живём и ко всему привычные.

– А кайсаки, по моему разумению, люди подлые и не столь в войне искусные, как народы горские, – добавил Маркел Баранов. – И мы смогём их урезонить. Для того у нас много способов всяческих про запас имеется.

Наспех перекусив, кубанцы расселись в две крытые повозки, по два человека в каждую и, прочтя охранительную молитву, выехали со двора.

– О Хосподи, пошли им помощь свою, ведь на благое дело едут, – прошептал Пантелей Исаевич, крестя вслед отъезжающие повозки. – Токо на них и на тебя, Хосподи, все надежды мои. Будь я помоложе, сам бы с ними поехал…

– Ничего, справятся они, папа, – сказала стоявшая рядом Мария. – Каждый из них не одного десятка кайсаков стоит. Пластуны – это не просто казаки. Это самые умелые, отважные и непобедимые воины.

Поджидавшую их Нуйруз казаки подобрали при выезде из села, у околицы. Её посадили в первую повозку к Борису и Гордею Бабенко.

– Ну, сказывай, ничего нового в голову не пришло? – поинтересовался Гордей, полуобернувшись. – Или как уговаривались, так и делаем?

– А чего забор городить, – вздохнула женщина. – Всё одно всего не предусмотришь.

– Это верно, – согласился, погоняя коня, Борис. – Начнём, как обмусолили, а там, как пойдёт.

– А там будем действовать, как Господь нам подскажет, – вздохнул Гордей. – А Царь Небесный нам худого не посоветует.

С самого утра, как только проснулся и открыл глаза, Садык почувствовал внутри себя ноющую, как зубная боль, смутную тревогу.

«О Всевышний, что это со мной? – подумал он, одеваясь. – Никогда я не чувствовал ничего подобного. А что может тревожить меня, когда в ауле всё спокойно?»

В ауле действительно было всё спокойно. Обычная размеренная жизнь, каждый занимался своим делом, никто не бездельничал. Садык почти всех мужчин отправил в лес на заготовку дров, как приказал Ирек, уезжая в Хиву. Для чего это нужно, он не поинтересовался. Бий не любил, когда ему задавали вопросы, особенно такие, какие он мог посчитать неуместными и глупыми.

«Наш народ всегда отапливал зимой юрты кизяками или кустарниками, – думал он. – Дрова, это, конечно, хорошо, но для чего их нам так много? Вполне обошлись бы кизяками. Пришлось всё мужское население аула за дровами отправить. Оставил только десять человек. Но их вполне хватит для охраны аула, тем более со всеми соседями мы сейчас в мире, а казаки не суются…»

Так размышлял Садык, успокаивая самого себя, но тревога не уходила. Она только росла и ширилась.

От обеда он отказался. Не было аппетита. Он выпил пару пиал чая, да и то с трудом, чтобы не урчал желудок. Желая отогнать угнетающую его тревогу, Садык решил подумать о чём-нибудь другом. О чём? О пленнице Ирека Тамаре, вот о ком! Мелькнувшая в голове блестящая мысль приподняла настроение, и на душе полегчало.

«Красивая она, очень красивая! – с восхищением подумал о девушке Садык, закрывая глаза и видя перед собой образ юной казачки. – Не зря брат похитил её, ох, не зря… А теперь она его наложница, и он…»

Представив, как Ирек насилует девушку и всячески издевается над ней, Садык поморщился.

«Нет, когда брат отдаст её мне, я не буду избивать эту красавицу, – подумал он и почувствовал, как тревога в душе затихает совсем, выдавливаемая благостными мечтами. – Вот только отдаст ли мне её Ирек? Он мне не обещал, а сказал, что подумает. Хотя он и сказал, что она начинает ему надоедать, но… вряд ли Ирек откажется от такого лакомого кусочка…»

От такого «откровения» настроение снова испортилось. Садык поморщился, и… его взгляд невольно остановился на кинжале, который лежал на нарах в кожаных ножнах.

«А не убить ли мне его?» – мелькнула в голове ужасная мысль, и кайсак содрогнулся от её возникновения.

О том, чтобы убить своего двоюродного, очень влиятельного брата, он никогда раньше не помышлял и не думал. Они росли вместе, Ирек, он и Касымхан, но… Садык и Касымхан были двоюродными братьями Ирека, в то время как тот был сыном бия. В то время Ирек тоже не помышлял возглавить род после смерти отца. У него был старший, родной брат, наследник всего. Но случилось так, что он погиб и наследником стал Ирек. А если он умрёт, то наследником станет Садык, так как Касымхана, который смог бы поспорить с ним за права главы рода, тоже в живых нету.

«В случае смерти Ирека только я возглавлю род, – затрепетал Садык от возбуждения. – У него нет сыновей, и мне быть бием, так как больше некому. А там не только девушка будет моя, но и всё то, чем сейчас владеет Ирек. А он богат… богат несметно!»

Мысль об убийстве Ирека и перспектива возглавить род оказалась настолько въедливой, что засела в голове Садыка острой занозой. Он сделал несколько неудачных попыток вытеснить её из головы, но… она всё глубже и глубже вгрызалась в мозг.

«А что, убить Ирека большого труда не составит, – думал кайсак, даже не заметив, как вспотела спина и увлажнился лоб. – Надо только придумать, как это сделать. Зарубить не получится. Ирек очень силён, ловок и вперёд зарубит меня. Застрелить? Тоже чревато. Если в ауле узнают, что я убил брата, тем более главу рода, то меня казнят и не помогут никакие оправдания. А может быть, его…»

Ещё одна удачная мысль внезапно пришла в голову и взбудоражила его.

«Пленный казак! – подумал он. – Матвей явно ненавидит Ирека за издевательства, которые брат чинит над ним. Да ещё он сестру казака похитил, насилует и совсем недавно насиловал её больную, приказав привязать Матвея к столбу за юртой. Слаб он ещё, очень слаб, а это плохо и никуда не годится. Надо поспособствовать, чтобы он побыстрее восстановился, а потом…»

Поток будораживших его мыслей вдруг прервал лай собак на улице. Затем послышались звуки бубенцов и…

Полог, закрывавший вход, откинулся в сторону, и в юрту вошёл кайсак с вытянувшимся лицом и широко раскрытыми глазами.

– Там какие-то люди на двух крытых повозках приехали в аул, – сказал он. – Не знаю кто, но на купцов очень похожие.

– Что? – опешил Садык. – К нам в аул в такую пору приехали купцы?

– А может, и не купцы, это я так про них подумал, – пожал плечами кайсак.

– А ну, идём поглядим, – сказал Садык, надевая тёплый широкий халат – кементай. – Собери всех воинов, кто в ауле. Мы должны встретить «гостей» во всеоружии, с оказанием «почестей».

Как и говорила Нуйруз, кубанские казаки, преобразившись в купцов, ехали по степи к аулу три дня и две ночи. В пути они делали короткие остановки для перекуса и отдыха с кормёжкой лошадей, а затем снова ехали вперёд по бездорожью в направлении, которое указывала женщина. Ночами они делали более длительные остановки, ставили небольшую, но вместительную юрту, разводили в ней очаг и дремали, прислонясь друг к другу. И вот, когда третий день заканчивался и время близилось к вечеру, вдалеке показались юрты аула.

– Тпру-у-у, – потянул за вожжи Борис, останавливая коня и глядя на Гордея. – Ну вот, кажись, добрались. Как дальше поступим? На всём скаку в логово киргизов заедем или степенно вползём, как поступают торговые люди?

– Забудь на время, что ты казак, – сказал Бабенко. – Ты сейчас ездовой купца, то есть меня, и приехали мы по делам выкупным и торговым.

Сидевшая в повозке Нуйруз откинула полог.

– Ну, чего остановились? – спросила она взволнованно. – Надо ехать, а не стоять. Нас уже заметили, и эта остановка может вызвать любопытство и настороженность.

– Она права, – согласился Гордей. – Давай погоняй, Борис. Подозрения врагов не принесут нашей затее пользы.

Юноша подстегнул коня. Подаренный стариком Чернобровиным рысак, побрякивая бубенцами, рванул с места и пошёл во весь опор, держа голову в овале дуги, не шелохнув ею, точно она была влита.

– Хорош коняга, – вздохнул Гордей. – Ты опосля не порть его, впрягая в повозки, Боря. Он сто сот стоит и рождён под седлом ходить, а не таскать за собой сани и телеги.

Жеребец вынес их на изволок, идя чётко, не тряхнув головой, так же, как и в степи, только чуть всхрапывая.

– Красавец, а не конь, – продолжил восхищаться Гордей, не думая о подстерегающей впереди опасности. – Повезло тебе, Борис, очень повезло. Я бы за такого коня ничего бы не пожалел. Отдал бы всё, что имею у себя дома.

Аул расположился на берегу небольшой степной реки. Юрты казались издалека незатейливыми холмиками. Кубанские казаки не раз видели аулы горцев, и ни разу им не приходило на ум такое сравнение, какое пришло теперь.

Въезжая в аул, юноша покосился на Гордея:

– Куда править-то?

– В серёдку, – ответил Бабенко. – Видишь самый большой «шалаш»?

– Вижу, – кивнул Борис.

– Вот к нему и правь.

Борис ловко подвёл коня к юрте и остановил его, натянув вожжи. Вторая повозка проделала тот же самый манёвр и остановилась рядом. Из юрт высыпали кайсачки и остановились вдалеке, не решаясь приблизиться. Из юрты, у которой остановились казаки, вышел богато одетый кайсак и остановился, разглядывая гостей.

– Я приказчик купца первой гильдии Метельникова Калистрата Анисимовича, – представился Гордей, сходя с повозки. – Вот приехал отдать деньги, которые задолжал Калистрат Анисимович, и забрать нашего Ивана Лоскутова.

Брови Садыка взметнулись вверх. Уж чего-чего, но он никак не ожидал, что за пленником Лоскутовым кто-то приедет. Год провёл он у них в ауле неизвестно в каком качестве, а тут на тебе, за ним приехали и даже привезли деньги в качестве выкупа.

– Хорошо, прошу в юрту, – сказал Садык, лихорадочно соображая, что делать. Ирека в ауле не было, и дела с приехавшими гостями приходилось решать ему самому. И он был в затруднении, не зная, что делать, и боясь ошибиться, принимая решение.

Он вошёл в юрту, а Гордей и Борис за ним следом.

– Присаживайтесь, – указал на скамью Садык, а сам расположился на нарах.

Артём и Борис сели на скамью и расстегнули пуговицы на полушубках.

– Жарко тут у вас, – сказал Гордей. – А мы крепко замёрзли, покуда разыскивали аул ваш.

– Я Садык, брат Ирека, – представился кайсак, коснувшись груди ладонью и чуть подавшись вперёд, посмотрел на Бабенко. – Ты приказчик купца Метельникова, а с тобой кто?

– Я Фролов Матвей, – представился вымышленными именем и фамилией Гордей. – А со мной возница, Семён Гуреев.

– Хорошо, – кивнул Садык, голова которого, наконец-то, стала работать в нужном направлении. – Я правильно понял, вы привезли деньги за шкуры, которые увёз купец Метельников, но не выкупил. А вы теперь собираетесь произвести полный расчёт и забрать заложника?

– Да, это мы и собираемся сделать, – кивнул Гордей утвердительно. – Но-о-о… мы собираемся купить у вас ещё овечьих шкур, все, что имеются в наличии.

– Ого? – брови кайсака поползли вверх. – И у вас имеется при себе так много денег?

– Имеются, не сомневайся, – ухмыльнулся Гордей. – Но, если шкур у вас нету, прямо из аула мы поедем договариваться о закупке к вашим соседям.

– Но-о-о… как вы собираетесь увезти с собой много шкур? – сузил глаза Садык. – Их у нас столько, что едва ли уместятся в ваших повозках.

– Не уместятся, так мы у вас ещё одну купим, – заинтриговал его Гордей. – Так что давай договариваться, и мы поедем.

Не обладавший острым умом и гибкой смекалкой, Садык пришёл в замешательство. Он был в растерянности и не знал, что делать.

– Хорошо, – сказал кайсак после некоторого раздумья. – Сейчас уже вечер и темнеет на глазах. Я предлагаю вам переночевать, а утром мы вернёмся к нашему разговору.

Бабенко и Борис переглянулись.

– А что, – сказал Гордей, – можно и переночевать в тёплой юрте. Ну а завтра, прямо с утра, произведём расчёт, забираем Лоскутова и…

Внутри Садыка снова шевельнулось смутное беспокойство, но он быстро обуздал его.

– А вы как нашли путь к нашему аулу? – спросил он. – Мы сюда ни торговцев, ни купцов не приводим. Шкуры мы продаём на базарах и сами ездим туда со своим товаром.

– Да мы, собственно, и не поехали бы к вам за сотни вёрст киселя хлебать, – быстро нашёлся с ответом Гордей. – За шкурами мы могли куда и поближе поехать. А к вам нас купец послал. Большей частью, чтобы Лоскутова выкупить и при случае шкуры прикупить.

– А что же вы раньше Ивана своего не выкупали? – недоверчиво покачал головой Садык. – Он целый год у нас провёл, а вы и не шевелились.

– Стыдно признаться, но не было денег, – ответил на ожидаемый вопрос заранее подготовленным ответом Гордей. – А теперь хозяин наш кожевыделочное предприятие основал. Деньги рекой потекли в его карман, вот он и вспомнил о Лоскутове. А к вам нам дорогу люди указали. Не за бесплатно, конечно, но… мы не заплутали.

– А деньги? Покажите мне деньги! – поморщился Садык. – Хочу их увидеть и достоверно знать, что вы не запросто так языками молоть к нам заехали.

– Хорошо, я покажу тебе деньги, а ты покажи мне Лоскутова, – осклабился Гордей. – Я тоже хочу знать достоверно, что он жив и мы не зря за ним в такую даль приехали.

Садык кликнул стоявшего у входа кайсака. Когда тот заглянул в юрту, он распорядился:

– Приведи ко мне пленника Лоскутова, Рахим.

– Ступай и принеси деньги, – посмотрев на Бориса и едва заметно ему подмигнув, распорядился Бабенко. – Неси всю сумку сюда, пускай при нас будет.

В то время, когда кубанцы, обрядившись купцами, въезжали в аул, привлечённый лаем собак Иван Лоскутов осторожно выглянул из юрты. Кайсак-охранник, стоявший у входа, настороженно наблюдал за чужими повозками. Он так увлёкся их созерцанием, что не обратил на него внимания. Лоскутов пронаблюдал, как повозки подъехали к большой юрте и приехавшие в одной из них люди вошли в неё. Тогда он отошёл от входа, присел на скамейку и, чтобы не отвлекаться, зажмурился. С улицы слышались выкрики на киргизском языке, и Иван внимательно к ним прислушался.

– Эй, Иван, чего там лают эти бешеные собаки? – имея в виду кайсаков, спросил Матвей, покосившись на Лоскутова.

– Они спрашивают друг у друга, кто в аул приехал, – ответил тот, продолжая напрягать слух.

– Слушай, а не за тобой ли это приехали? – спросил Матвей, встрепенувшись от неожиданно пришедшей в голову мысли. – А может, купец, которому ты служил, засовестился, вспомнил о тебе и решил выкупить?

– Скорее завтра пурга поднимется и сровняет аул, чем Калистрат Анисимович вспомнит обо мне, – с горечью ухмыльнулся Лоскутов. – Я полагаю, что кто бы там ни появился, приехали они не по наши души.

– А меня интерес забирает, кто они есть, кто в аул пожаловал, – вздохнул Матвей. – Хотя… кого путного может принести в этот ад с благими намерениями.

Пленники ещё какое-то время поговорили о том о сём, и вдруг… полог юрты откинулся. Вошёл вооружённый пикой кайсак и указал рукой на напрягшегося Лоскутова.

– Эй ты, живо на выход, – сказал он и покосился на застывшего в выжидательной позе Матвея. – А ты оставайся здесь и не высовывайся. Увижу на улице, шкуру спущу.

Борис вернулся в юрту чуть раньше, чем привели Ивана Лоскутова. Он сел рядом с Бабенко на скамью и положил на колени пухлую кожаную сумку.

Садык уставился на неё алчными глазами и, с трудом проглотив заполнившую рот вязкую слюну, хриплым от охватившего его волнения голосом поинтересовался:

– Что там? Деньги? А сколько их, покажи.

– Достаточно, – ответил Бабенко, забирая у Бориса сумку. – Сначала Лоскутова мне покажи, а потом о деньгах разговаривать будем.

Откинулся полог, и в юрту вошёл Иван. Он едва держался на ногах, был бледен и…

– Это кто? Тот, за кем мы приехали? – вскинул брови Гордей и посмотрел на Садыка. – Ты утверждаешь, что этот человек именно тот, за кого мы должны заплатить выкуп?

Пришла очередь удивляться Садыку.

– А вы что, не знаете того, за кем приехали? – озадаченно спросил он.

– Нет, не знаем, – пожал плечами Гордей. – Мне хозяин дал деньги, велел ехать к вам, выкупить Ивана Лоскутова и привезти его в Оренбург. А как он выглядит, Калистрат Анисимович не сказал.

– Но-о-о… это он и есть, – поморщился Садык. – Я это точно знаю.

– Да, это я, Иван Лоскутов, – подтвердил его слова пленник. – Но-о-о… а вы-то сами кто будете? Я вас знать не знаю и не видел никогда.

– А не могёшь ты нас знать, – ухмыльнулся Гордей. – Мы позже наняты, покуда ты здесь околачивался. А я вот сейчас заместо тебя усердствую. И сейчас вот Калистрат Анисимович за тобой меня послал.

– И что, я могу считать себя свободным? – прошептал Лоскутов. – Или это какая-то нелепая шутка?

– Ты будешь свободен, когда я получу за тебя деньги, – морща лоб, сказал Садык.

– Что ж, тогда получи их, – улыбнулся Бабенко, раскрывая сумку. – Хотя… давайте всё обстряпаем утром, – сказал он, снова закрывая сумку. – Вечером дела не делаются.

Борис украдкой наблюдал за Садыком и видел, как у того заблестели глаза, когда Гордей открыл сумку. А ещё он заметил, как потух взгляд кайсака и вытянулось лицо, когда сумку закрыли, так и не показав деньги.

– Нет, такого уговора не было, – запротестовал кайсак. – Я показал вам Ивана, как вы просили, но не вижу денег, которые вы обещали показать!

– Здесь они, в сумке, – подогревая алчность киргиза, провёл по ней ладонью Гордей. – Но покажу я их тебе завтра. А ночью я подумаю, как быть. Я не знаю этого жалкого калеку, которого ты мне показываешь. Купец, отправляя меня за своим бывшим приказчиком, сказал, что он молод и полон сил, а этот…

– Ты что, не собираешься его выкупать? – нахмурился Садык.

– Пока не знаю, – пожимая плечами, ответил Гордей. – Я должен хорошо подумать, чтобы не попасть впросак. Купец не поймёт меня, если я привезу ему не Лоскутова, а кота в мешке. А сейчас… было бы неплохо хорошо поужинать и поспать в тепле. А утром… Не зря существует такая присказка – утро вечера мудренее.

Садык слушал гостя с пасмурным лицом. Ему не нравилось, что купеческий приказчик ведёт себя крайне независимо.

– Хорошо, я сейчас распоряжусь принести ужин, – сказал он. – Сколько вас приехало, четверо?

– Да, – ответил Гордей.

– Хорошо, я распоряжусь принести ужин на четверых, – кивнул Садык, направляясь к выходу.

Он вышел из юрты, а казаки быстро переглянулись.

– Сдаётся мне, он попался на наш крючок, – сказал шёпотом Гордей. – Теперь будем дожидаться ночи. Этот кайсак, чтобы заполучить наши деньги, что-то задумал.

– Он попытается нас отравить или усыпить, – хмыкнул Борис. – Думаю, усыпить и ограбить. А четверо рабов, каковых он замышляет из нас сделать, тоже принесли бы немало денег в его «копилку».

В то время, пока казаки беседовали в юрте с Садыком, Нуйруз осторожно выбралась из повозки и осмотрелась. Никого, кроме Кузьмы и Маркела, рядом не было. Тогда она, пользуясь наступившими сумерками, прокралась за аул до стоявшей на отшибе юрты юродивой Айганши и вошла в неё.

Сидевшая у печурки женщина обернулась.

– А-а-а, это ты, – сказала она. – Проходи, садись на нары и рассказывай, почему ты здесь, а не в Шишме?

– Была я в Шишме, погостила немного, да вот решила помочь казакам Матвея и Тамару спасти, – проходя к нарам и присаживаясь на них, сказала Нуйруз.

Старуха с недоумением посмотрела на неё.

– А чего тебе они сдались, скажи на милость? – спросила она. – Они тебе кто? Почему ты печёшься о них? Ты о сыне своём думай и об его будущем, а не о тех, кого спасти собралась и до кого, кроме тебя, больше ни у кого нет дела.

– Виновата я перед ними, особенно перед девушкой, – вздохнула Нуйруз. – Меня ведь, как и её, когда-то украли. Только вот мне посчастливилось, и я стала любимой женщиной бия Саида, а Тамара… несчастная жертва этого зверя Ирека, который её насилует и всячески издевается над ней.

– Ну, не повезло ей, а ты чего сожалеешь? – пожала плечами юродивая. – Она рабыня, и доля её такая. А тебя принудили в похищении её участвовать, так что не казни себя и уймись.

– Да, я вынуждена была помочь Иреку похитить девушку, – поморщилась Нуйруз. – Но её брат Матвей, захватив меня, не причинил мне никакого вреда, а казаки жёлтинские потом отпустили. И тех, кого захватили со мной, тоже отпустили.

– И что? – с недоумением посмотрела на неё Айганша. – Если даже казаки лучше кайсаков, тебе-то какой с того прок. Отпустили тебя, не казнили, вот и радуйся.

– Я радуюсь, но и девушку с её братом хочу спасти от Ирека, – сказала Нуйруз. – Я Матвею обещанье дала выручить его, вот и делаю что могу. А девушка…

– Не думай о ней, не жилец она, – вздохнула юродивая. – Я ей отвар дала, чтобы ублюдка, от Ирека зачатого, из себя выбросить, а она… И ублюдок в утробе сохранился, и сама вот-вот к Всевышнему отправится. Ни живая, ни мёртвая она сейчас, так вот.

Айганша развела руками и тоже вздохнула.

Они помолчали. Но молчание длилось недолго. Первой заговорила юродивая.

– Видела, как в аул две повозки приехали, – сказала она, посмотрев на Нуйруз. – Ты с ними, не пешком же пришла?

– Да, с ними, – нехотя ответила женщина.

– А чьи повозки-то? – снова полюбопытствовала юродивая. – Я слышала, как кайсачки кричали, что пожаловали купцы.

Нуйруз помялась прежде, чем ответить на её вопрос. Но, посчитав, что Айганша всё равно никому ничего не скажет, призналась:

– Это казаки приехали Матвея и Тамару выручать.

– Чего-о-о? – не поверила ей юродивая. – Ты привела в аул казаков? Но почему они приехали только на двух телегах? Если бы сотней прискакали, так был бы толк, а так… На что приехавшие надеются?

– Четверо их, но это очень умелые воины, – сказала Нуйруз. – Я не видела, каковы они в схватках, но то, что вчетвером ехать на выручку решились, очень о многом говорит.

Юродивая пожала плечами.

– Ты рассказала им, что Ирек уехал в Хиву, а мужское население аула в лесу на заготовке дров, – сказала она.

Нуйруз молча кивнула.

– Ты хорошо всё придумала, но мне ничего не сказала, – одобрительно улыбнулась юродивая. – А я ведь для того здесь, чтобы отомстить за тебя и под корень весь род Ирека извести.

– Нет, не под корень, – напомнила ей Нуйруз. – У меня сын от бия Саида, родной брат Ирека и твой внук!

– Мой внук и твой сын возглавит род, – сузила глаза Айганша. – Вот потому я здесь! Они ещё пожалеют, что украли тебя и увезли в степь. А ты…

– Дай мне поесть, и я хочу немного поспать, – перебила её Нуйруз. – Уже скоро что-то случится. Или казаки освободят Матвея, или Садык захватит их. Если верх одержат казаки, то я с ними уеду, а если победит Садык… даже трудно представить, что будет со мной, если всё, что я затеяла, всплывёт наружу.

– Не всплывёт, – хмыкнула юродивая. – Я об этом позабочусь.

Пантелей Исаевич Чернобровин верил в Бога и в посёлке слыл набожным, глубоко верующим человеком. Он всегда крестился, однако в постные дни ел скоромное. Поста он изредка придерживался, говел один день перед Пасхой и ходил в часовню к батюшке исповедоваться. Нарушение поста он объяснял так: «Нутро моё не приемлет поснятины. Семь недель не вкушая мяса, рыбы, молока, я не буду чувствовать сытости. А Господь на небесах всё понимает и знает, что я верю в него и в Святую Троицу, чту его не меньше постящихся…» Пантелей Исаевич всегда помнил о Боге, особенно если случалось что-нибудь неладное. Тогда он усердно молился и искренне верил, что его молитвы всегда доходят до Царя Небесного.

Наступившей ночью Пантелею Исаевичу не спалось. Он то ворочался с боку на бок, то глядел в невидимый в темноте потолок и всё думал.

«Им будет сопутствовать удача, – думал он. – Кубанские казаки, кои с дочкой моей приехали, как говорит Мария, вояки хоть куда. Они пластуны и знают толк в войне, не чета нашим. Хотя… и наши казаки много чего умеют, но как пластуны… Господи, подсоби им, услышь мои молитвы!»

Из-за печи вышла Мария. Она хоть и старалась ступать тихо, но Пантелей Исаевич услышал её крадущиеся шаги.

– Что, и тебе не спится, дочка? – спросил он, присаживаясь и свешивая с кровати ноги.

– Да так… – неопределённо ответила Мария. – Душа что-то не на месте.

– Вот и у меня тоже, – вздохнул Пантелей Исаевич. – В эту ночь кубанцы уже в ауле кайсацком. Как они там? Всё ли ладится эдак, как кайсачка Нуйрузка посулила?

– А что казаки, я за них не беспокоюсь, – сказала Мария, присаживаясь на табурет. – За брата с сестрой душа болит. А казаки… С ними ничего не стрясётся. Они ведь не просто воины лихие, а пластуны.

– Ох, сколько раз про пластунов слыхивать приходилось, а мне так и невдомёк, чем они особливые, – хмыкнул Пантелей Исаевич. – Казак в моём понимании – это казак! Кто-то лучше, кто-то хуже, но-о-о… все мы одним миром помазаны. И воевать учатся все одинаково и воюют опосля тоже все как один.

– Да, в этом ты прав, папа, – согласилась с ним дочь. – Пластуны такие же казаки, но воюют они по-своему, по-особенному.

– Тогда почто другие эдак воевать не могут, как они? – поинтересовался Пантелей Исаевич. – Почто они других воевать, как сами горазды, не научат?

Мария сразу не нашлась что ответить на его вопрос. Несколько минут она провела в глубокой задумчивости и заговорила только тогда, когда отец осторожным покашливанием напомнил о себе.

– О пластунах можно говорить очень много и долго, – тихо заговорила Мария. – Мало сказать – ничего не сказать.

– А ты говори, сколько скажешь, – вздохнул отец. – До утра ещё далече, да и сна ни в одном глазу.

– Даже не знаю, с чего начать, – снова задумалась Мария. – Пожалуй… Пластуны – это воины особенные. Они не гоняются за абреками верхом на конях и способны самостоятельно ходить на их территории. Они знатные следопыты, горазды воевать малыми силами, но… предпочитают ходить на врага в одиночку, как на охоту.

– И только-то? – разочарованно поморщился Пантелей Исаевич.

– Пластуны опасны для врагов тем, что как никто другой могут бесшумно и внезапно подкрасться к врагу, – продолжила Мария, – запутать следы и выстроить хитроумные ловушки. И победить их в рукопашной схватке невозможно: один пластун стоит десятерых.

Пантелей Исаевич и Мария разговаривали до утра. Женщина рассказывала отцу о жизни казаков-кубанцев, о пластунах, об их уникальных способностях ведения боевых действий и о многом другом. Старый казак слушал её внимательно и задавал вопросы, на которые дочь отвечала охотно и доходчиво. Она изо всех сил старалась отвлечь отца от горьких мыслей, убеждая, что уехавшие в логово кайсаков кубанцы, несмотря на молодой возраст, очень искусные и умелые воины. А Пантелей Исаевич, слушая ее, и сам был рад, что в эту тягостную бессонную ночь у него такая понятливая собеседница, умеющая отвлечь его от мрачных мыслей.

Во время ужина казаки с аппетитом поедали куски варёной баранины и беседовали о том о сём, а если точнее, то говорили много и ни о чём. Сидевший рядом с ними на нарах Садык делал вид, что слушает их и понимает темы их разговоров. Он кивал, улыбался, а сам…

Все мысли Садыка были заняты ожиданием момента, когда «гости» наедятся мяса, напьются шурпы и чая с подмешанным сонным зельем. А когда они уснут, кайсак собирался действовать решительно.

«Зря они приехали, ох, зря, – думал Садык, улыбаясь своим коварным мыслям. – Я заберу все ваши деньги, лошадей, повозки, а вас… Вы проснётесь уже моими рабами! Вернётся Ирек и лопнет от зависти! Ну, ничего, я отдам ему половину всего, чем завладею. А чего жадничать: уже скоро я придумаю, как избавиться от двоюродного брата, и всё его станет моё!»

Сначала Садык замыслил напасть на купцов, когда они напьются «приправленного» снотворным чая и их начнёт клонить ко сну, но… хорошо подумав, он поменял своё решение.

«А зачем торопиться? – подумал он. – Пусть ложатся на нары и засыпают. Вот тогда мы войдём в юрту и свяжем их. Конечно, их всего лишь четверо, они безоружны, а у меня десяток вооружённых до зубов воинов, но… они, хоть и безоружны, но крепкие на вид. Вполне может случиться так, что они окажут сопротивление. Тогда, в пылу схватки, кого-то из них могут убить, а мне этого не надо. Мне нужны целые и невредимые пленники, которых можно будет продать, если захочу, или предложить пославшему в аул их хозяину выкупить своих работников».

– Хорошо, мне пора спать, – сказал Садык, вставая и внимательно разглядывая «сонные» лица гостей. – Я уйду в другую юрту, а вы располагайтесь здесь, на нарах. Они большие, места всем хватит.

Он вышел и подозвал одного из воинов.

– Окружить юрту, – приказал кайсак. – Если кто-то из неё соберётся выйти справлять нужду, сразу его хватайте и крепко вяжите.

– А если никто не выйдет? – поинтересовался кайсак.

– Тогда ждите меня, – сказал Садык. – Я приду, и мы их сразу всех повяжем прямо в юрте.

После его ухода казаки-кубанцы, не раздеваясь, улеглись на нары голова к голове, чтобы иметь возможность перешёптываться и обсудить план дальнейших действий. Во время ужина они сытно поели мяса, а вот к чаю даже не притронулись. Они выливали его из пиал прямо на землю, когда отвлекали гостеприимного хозяина каким-нибудь пустяковым вопросом. И вот, когда не заметивший их манипуляций Садык вышел из юрты…

– Когда они придут нас вязать – сейчас или повременят маленько? – прошептал Борис Гордею, Кузьме и Маркелу.

– Нет, не сейчас, повременят маленько, – высказал своё мнение Кузьма. – А куда им спешить?! Садык уже считает нас своей лёгкой добычей, которой нет необходимости портить товарный вид.

– Действуем, как договаривались загодя, – прошептал Гордей, привлекая внимание остальных. – Считая нас спящими, они войдут с верёвками в руках и с оружием за поясом или в ножнах. Вот тут мы… Да и говорить нечего: вы знаете, что надо будет делать.

– Знать-то знаем, только зря вот кинжалы в повозке оставили, – посетовал Борис. – С ними мы бы…

– Эй, стригунок, чего я слышу? – прошептал с укором Гордей. – Да ты должон одними руками любого вражину задавить. К тому же у каждого из нас за голенищем сапог по засапожнику припрятано. А это для пластуна и нож, и кинжал, и острая сабля.

Некоторое время спустя за тонкими кожаными стенами юрты послышались голоса.

– Всё, сейчас начнётся, – прошептал Гордей, вытягивая из-за голенища засапожник. – Сейчас мы поторопим татей… Борис, ты остаёшься на нарах, Кузьма, становишься слева от входа, а ты, Маркел, справа. Ну, а я пойду попрошусь до ветру. Мыслю, прямо сейчас начнётся то, что Бог нам положил на наши судьбы и на наши головы.

Как только начали сгущаться сумерки, в юрту вошли три кайсака и, ничего не объясняя, связали Матвею и Ивану руки и ноги.

– Ты чего-нибудь понимаешь, Иван? – обратился к лежавшему в стороне Лоскутову Матвей. – Что за птицы в аул приехали? И почему нас связали? Боятся, что мы чего-нибудь выкинем и испортим им обедню?

– Сам ничего не понимаю, – вздохнул Иван. – Я уже рассказал тебе, как меня водили в юрту к Садыку и что там было, а потом меня вернули обратно. Теперь что хочешь, то и думай.

– Да-а-а, мудрено всё это, – согласился с ним Матвей. – Приехали вроде как тебя выкупать, и вдруг назад пятками…

– Сам ничего не понимаю, – отозвался Лоскутов уныло. – Я уже порадовался, что купец вспомнил обо мне, а тут… мало того что обратно в «арестантскую» юрту вернули, да ещё связали, как барана перед закланием.

– Я мыслю, связали нас, чтобы не выползли мы отсюда, – предположил Матвей. – Не хотят киргизы, чтобы мы…

Он оборвал себя на полуслове и замолчал, о чём-то задумавшись.

– Ума не приложу, что делать, – не слыша Матвея, заговорил Лоскутов. – А может быть, они сейчас там торгуются? А? Может, это трюк такой посланцы Калистрата Анисимовича выкидывают, чтобы сумму выкупа сбить? Дескать, покалечили меня киргизы, значит, и цена должна быть ниже.

– А я мыслю иначе, – как только он замолчал, заговорил Матвей. – Я полагаю, что к утру потесниться нам с тобой придётся. Ты сам мне сказал, что купцы с деньжищами немалыми приехали, и… у меня в голове мысль зазудела нехорошая. А зачем за тебя выкуп брать, когда можно купцов связать, к нам посадить, а деньги и всё имущество ихнее себе присвоить?

– Такое тоже может быть, – согласился Лоскутов. – И деньги, и «рабы» сами к ним в аул приехали. Пойди-ка их опосля сыщи. А договариваться с кайсаками смысла нету. Они говорят одно, а сами себе на уме.

На улице послышались крики и какое-то движение. Матвей и Лоскутов замолчали, прислушиваясь.

Откинув полог юрты, Бабенко вышел на улицу, и тут же два кайсака набросились на него с двух сторон.

– Эй-эй, ребята, чего это вы? – выкрикнул он. – Я же ваш гость, а вы…

Ловко вывернувшись из рук пытавшихся его связать киргизов, Гордей ребром ладони ударил с разворота находящегося ближе кайсака и вступил в схватку со вторым. Но тот оказался проворнее и ловчее первого и на равных сцепился с казаком.

В это время появившийся рядом с юртой Садык что-то выкрикнул на киргизском языке, и все остальные кайсаки ринулись в юрту вязать, как они были уверены, крепко спящих гостей. Однако те бодрствовали: Кузьма и Маркел, стоявшие слева и справа от входа, сразу же сразили двоих ударами засапожников в горло. Ещё одного успевшего прорваться к нарам кайсака убил точным ударом в глаз Борис Рекунов.

Не ожидавшие такого отпора, кайсаки попятились назад и, оказавшись на улице, выхватили из ножен сабли.

– Чего застыли? – закричал в ярости Садык, поняв, что без кровопролития не обойтись. – Убить! Всех убить! Я прямо сейчас хочу видеть у своих ног их головы!

Но кайсаки не успели снова ворваться в юрту. Их опередили гости. Вооружившись саблями, которые они позаимствовали у убитых, казаки смело ринулись на растерявшихся от неожиданности степняков, зазвенели клинки, и завязался бой.

Борис Рекунов быстро одолел своего противника. Когда с разрубленным сабельным ударом горлом кайсак рухнул у его ног, он сразу же вступил в схватку с Садыком.

Кайсак хорошо владел саблей и выбил саблю из руки юноши. Хотя было уже темно, но Садык видел, что противник желторотый юнец, и спешил использовать своё преимущество.

Сначала Борису приходилось туго. Он с трудом уворачивался от сабельных ударов Садыка и никак не мог дотянуться до противника засапожником, который держал в правой руке.

По ловким увёрткам юноши Садык понял, что имеет дело с серьёзным противником, и потому усиливал натиск, не давая Борису шанса завладеть инициативой. Однако он всё же недооценил до конца противника и в какой-то момент юноша проделал неожиданный кувырок, встал на ноги, и… Садык увидел в его руке саблю. Он даже не заметил, как во время своего кувырка Борис подхватил саблю, выпавшую из руки убитого им кайсака, и, оказавшись вооружённым, сразу же завладел инициативой.

Взмахнув ею пару раз, он выбил саблю из руки Садыка, и тот, отшатнувшись, замер, ожидая рубящего удара по голове.

– Ну вот, – одобрительно улыбнулся оказавшийся рядом Бабенко и, посмотрев на подошедших Кузьму и Маркела, спросил: – Все целы, братцы?

– Мы, да, – задорно выкрикнул ещё возбуждённый схваткой Борис. – Даже умаяться не успел. С черкесами дольше возиться бы пришлось, чем с этими хвостами верблюжьими.

– Ты победил, поздравляю, Борис, – покачал с укоризной головой Гордей. – Но к побежденному противнику надо относиться уважительно, даже если он самый замшелый негодяй. Он старался убить тебя, но ты взял верх. Стало быть, он теперь твой пленник и ты волен распорядиться его судьбой.

– Да? А что я буду с ним делать? – опешил юноша. – Тащить за собой? Так он станет для нас обузой непомерной.

– И оставлять его здесь тоже нельзя, – послышался из темноты женский голос, и неожиданно появившаяся Нуйруз подошла к казакам.

– Нам пора уезжать из аула, – сказала она. – Уже утром приедут из леса с дровами киргизы. Их будет много, и вам нелегко будет одолеть их.

Садык узнал Нуйруз и встрепенулся.

– Так это ты привела в аул этих разбойников? – закричал он, брызжа слюной. – Это ты прознала про отъезд Ирека, про то, что я отправил людей в лес на заготовку дров, и…

– Да, всё это сделала я, негодяй, – огрызнулась, посмотрев на него, Нуйруз. – Жаль, что сейчас тебя не убили. Я очень надеялась увидеть тебя мёртвым.

– Но почему ты сделала это, стерва?! – вскричал Садык в ярости. – Жаль, что Ирек не убил тебя раньше, сразу после смерти отца. Выходит, он был прав, подозревая тебя в сговоре с казаками!

– Если бы ты и Ирек только знали, как я вас ненавижу! – выкрикнула, потеряв самообладание, Нуйруз. – И ты не считай себя счастливчиком, оставшись живым. Твоё время уже на исходе.

Матвей и Иван, затаив дыхание, в полной темноте, прислушивались к той суматохе, которая происходила на улице.

– Похоже, я слышу лай собак, крики и звон сабель, – сказал тихо Лоскутов. – Что это может быть?

– Я слышу то же самое, что и ты, – облизнув пересохшие от волнения губы, сказал Матвей.

– Может, это рубят приехавших за мной людей Калистрата Анисимовича? – дрожащим от волнения голосом пролепетал Лоскутов.

– Или рубят их, или они киргизов, – не совсем уверенно предположил Матвей. – Если всё так, то чего они не поделили?

Звуки боя и крики вскоре смолкли. Потом послышались голоса разговаривавших мужчин, и вдруг… полог откинулся, и в юрту вошли трудно различимые в темноте люди.

– Эй, Лоскутов, отзовись! – выкрикнул один из них. – Где ты?

– Здесь я, на нарах, – вздохнув с облегчением, отозвался Иван.

– А Матвей Чернобровин тоже здесь? – послышался вопрос ещё от кого-то из вошедших.

– И я здесь, – отозвался Матвей, чувствуя, как бешено заколотилось сердце.

– Тогда мы за вами приехали, братцы, собирайтесь, поехали…

– Вы сначала нас развяжите, до телеги подсобите добраться и, ежели не затруднит, скажите, кто вы?

Матвей снова облизнул губы и замер в ожидании ответа на свой вопрос.

– Кто мы, долго рассказывать, – прозвучал в темноте ответ. – Всё обговорим в пути, а сейчас…

Откинулось закрывавшее вход в юрту покрывало, и послышался голос зашедшего мужчины.

– Гордей, кто-то Садыка убил, – сообщил он. – Сидит привязанный к колесу повозки, а в груди стрела торчит.

– Эй, Борис, а откуда стрела прилетела, с какой стороны?

– Дык я почём знаю, – отозвался Борис. – Вы связали Садыка, меня оставили сторожить его, а сами ушли пленных освобождать. Я всё время находился рядом с повозкой, и… понятия не имею, откель прилетела стрела.

– Эх ты, ещё пластуном называешься, недотёпа, – поддел его Гордей и обратился к освобождавшим от верёвок Матвея и Лоскутова мужчинам: – Кузьма, Маркел, отведите их к повозкам и готовьтесь к отъезду. А мы с Борисом пробежимся вокруг и попробуем выяснить, кто в кайсацком ауле убил нашего пленного.

За несколько минут Гордей и Борис обошли повозки вокруг, но, как и следовало ожидать, никого не увидели и ничего существенного не обнаружили.

– Пустое всё это, – сказал Борис. – Было бы светло, можно было бы надеяться чего-то найти, а так…

– Действительно, что-то искать в темноте у нас нет времени, – согласился с ним Гордей. – А утром из леса вернутся кайсаки, и тогда… и тогда с Матвеем и Иваном нам от них будет сложно уйти.

– А выстрел из лука точным был, – вздохнул Борис. – Прямо в яблочко. Выпустить стрелу в потёмках и поразить точно в сердце Садыка большой навык иметь надо.

– Вот и я про то, – согласился Гордей. – Ежели мы положили всех оставшихся в ауле кайсаков, тогда кто пустил в Садыка стрелу? Ведь в самое сердце угодила, надо же.

– Остаются только бабы, – сказал Борис. – Только кайсачки, больше некому.

– Значит, нашлось кому, – хмыкнул Гордей. – Видать, и без нас врагов у Садыка внутренних хватало, хотя…

– Ты сейчас подумал про Нуйрузку? – видя, что Бабенко замолчал, предположил Борис. – А я ведь тоже про неё сейчас подумал, да вот только не могла она.

– Не могла? А с чего ты это взял? – посмотрел на него с недоумением Гордей. – Сам слышал давеча, как сказала она Садыку, что ненавидит его. А ещё она говорила, что видеть его мёртвым желает и про то, что жить ему немного остаётся.

Борис пожал плечами.

– Да мало ли чего говорила она со злости, – сказал он. – То, что ненавидела она его, так то и обсуждать не след. Но стрелять она в него не могла. Нуйрузка всё время с нами рядышком крутилась.

– Ладно, что сделано, то сделано, – вздохнул Гордей. – А нам отсель ноги уносить надо. До становища поспешать надо, деваху спасти и умудриться довезти всех освобождённых в Жёлтый живыми.

Разместившись в повозках, кубанцы, Нуйруз и пленники выехали из аула и направились в сторону становища. Лошадью первой повозки правил Борис, рядом с ним ехала Нуйруз, указывая направление, в котором следовало ехать. А в повозке расположились Гордей и Матвей. Казаки Кузьма Ремнёв и Маркел Баранов ехали во второй повозке. Вместе с ними ехал, обливаясь слезами радости и счастья, Иван Лоскутов.

Матвей около часа ехал молча, не задавая вопросов. Он всё никак не мог поверить в чудо своего освобождения и в то, что, возможно, скоро обнимет несчастную младшую сестру. И никак не мог проглотить подкативший к горлу ком, несмотря на то, что буря радости внутри распирала грудь и пьянила голову.

Гордей тоже ехал молча, изредка украдкой бросая на Матвея любопытные взгляды. Он хорошо понимал душевное состояние снова оказавшегося на свободе казака. Гордей ждал, когда тот придёт в себя и заговорит первым. Он грыз соломинку и обдумывал, что будет отвечать ему, если тот начнёт задавать вопросы.

– Так кто вы будете, спасители? – видимо, справившись с чувствами и прочистив покашливанием горло, заговорил Матвей. – В аул вроде как под личиной купцов пожаловали, а на деле…

– Понимаю твой интерес, – ухмыльнулся Гордей. – Приехали, выручили, вот и радуйся. Сейчас ещё сестру твою, даст Бог, выручим, и… и ежели оказия нежелательная не выползет, всем скопом поедем к вашим родителям в Жёлтый.

– И всё же кто вы? – повторил свой вопрос Матвей. – Догадываюсь, что вы казаки, но не нашенские, не здешние и не из войска Оренбургского.

– Да ответь ты ему, не томи, – полуобернувшись и откинув полог, сказал Борис. – Он и так столько мучений принял в басурманском плену, и негоже заставлять его ещё от сомнений терзаться.

Бабенко отбросил соломинку, которую грыз, и улыбнулся.

– Хорошо, быть по-вашему, – сказал он. – Ты угадал, Матвей, казаки мы. И то, что не здешние, тоже угадал. С Кубани мы, в гости к вам в Жёлтый приехали.

Брови Матвея поползли вверх, а глаза округлились.

– В гости? К кому? – спросил он.

– Да к вам, к отцу твоему и матушке, – разглядев глубочайшее изумление на его лице, не стал тянуть с ответом Гордей. – Сестру твою старшую из своей станицы Радужной в ваш посёлок, к избе вашенской сопроводили.

– Марию? Она сейчас в Жёлтом? – не поверил Матвей. – Да быть того не могёт! Она уже лет десять как живёт у вас на Кубани, а к нам не едет и весточек не шлёт.

– Эдаких вопросов нам не задавай, – хмыкнул Бабенко. – Это дела вашенские, семейные. Но Мария поладила с отцом, вот приедем, сам подивишься.

Матвей недолго раздумывал над следующим вопросом и тут же задал его:

– А меня и сестру мою Тамару кто надоумил вас из неволи выручить?

– Вон у неё спрашивай, – указал рукой на полог, скрывавший возницу и ехавшую с ним рядом женщину, сказал Гордей. – Она всё придумала, а мы вот исполняем. Вроде как неплохо получается, тебя вот уже выручили.

Матвей пожал плечами и обратился к Нуйруз:

– Я помню, ты обещала мне помочь, но не придал словам твоим значения. Но почему ты делаешь это, может, объяснишь?

– Потому, что потом, как понадобится, ты должен будешь помочь мне, – напомнила женщина, полуобернувшись. – Об остальном не спрашивай, не отвечу. И не отвлекай меня сейчас пустыми разговорами. Сейчас мне очень страшно и не до тебя теперь.

Матвей перевёл взгляд на ухмыляющееся лицо Бабенко.

– И всё же, если вы гости в нашем посёлке, то почему решили ехать мне на выручку столь малым числом? – спросил он. – Почему вы, а не наши, жёлтинские казаки?

– Потому что это я обратилась к ним за помощью, а они не отказались, – послышался из-за полога голос Нуйруз.

– Тогда почему ты к ним обратилась, к гостям нашим, а не к поселковому атаману? – недоумевал Матвей.

– Ваш атаман человек хороший, но нерешительный, – дала оценку Алтунину Нуйруз. – Он не отказался бы мне помочь в твоём освобождении, но думал бы и решался неделю, если не больше. А ехать на выручку надо было немедля, пока Ирек находится в поездке, а может быть, уже в Хиве.

– Ты всё учла, ты всё продумала, – сказал восхищённо Матвей. – И то, что кайсаки в своём большинстве уедут в лес за дровами, ты тоже была осведомлена?

– Конечно, – ответила женщина. – Одна добрая женщина по моей просьбе предсказала очень холодную и снежную зиму. Она дала понять, что кизяков и степного кустарника на прогрев юрт может не хватить.

– И в поездку в Хиву Ирека тоже она отправила, написав ложное приглашение на встречу от хивинского хана, – усмехнувшись, добавил Гордей. – Так что спасеньем своим ты Нуйруз обязан. Это она всё придумала и устроила. Ну а мы… мы ей только подсобили и не умаялись ничуть.

Ещё какое-то время они ехали молча. Матвей в глубокой задумчивости переваривал услышанное, а Бабенко снова грыз соломинку и исподтишка, хитровато щурясь, наблюдал за ним. И вдруг…

Полог откинулся, и заглянула Нуйруз.

– Мы подъезжаем, – сообщила она взволнованно. – Готовьтесь, совсем чуть-чуть до стойбища осталось.

– Да? Ну и ладно, – спокойно отреагировал на её сообщение Бабенко. – Объясни Борису, куда подъехать, и сюда в «шарабан» полезай, ежели не хочешь, чтобы тебя видели.

– Хорошо, – сказала Нуйруз, – только… хочу вот напомнить, не трогайте тех, кто в становище проживает. Там все бедные люди, не воины, а пастухи.

– Я помню, что мы обещали тебе никого не трогать, – сказал Гордей. – Мы, в общем-то, не кровожадны. Однако… как я тебе уже говорил, кто на нас с оружием пойдёт, того и мы щадить не будем. А так… заберём девушку и уедем. Даю тебе в том обещание крепкое и нерушимое.

Вот уже две недели Тамара металась в беспамятстве на мокрой от испарины постели. Никакие настойки, никакие отвары ей не помогали. Её организм стойко сопротивлялся болезни, но… Тамаре, чтобы выжить, необходима была срочная квалифицированная врачебная помощь, но о том, чтобы отвезти её куда-то в больницу или привезти в аул врача или фельдшера, не могло быть и речи. Кайсаки сами лечились настойками на травах и искренне верили, что они излечивают любые болезни. В конечном итоге всё шло к тому, что жизнь девушки постепенно угасала, и права была юродивая Айганша, сказавшая Нуйруз, что Тамара не жилец на свете белом…

Казаки въехали в становище, когда наступившее утро было в разгаре. Вокруг ни души. Никто, кроме лающих собак, не спешил увидеть, кто приехал, и полюбопытствовать, с какой целью пожаловали гости.

Борис остановил повозку у стоявшей в центре становища самой большой юрты и, не оборачиваясь, обратился к притаившейся в повозке Нуйруз:

– Я правильно остановился или нет?

– Да, в этой юрте содержится Тамара, – ответила женщина и поправилась: – По крайней мере она там содержалась, насколько мне известно.

Бабенко быстро вооружился спрятанным под накрывавшим сено покрывалом оружием, спрыгнул с повозки и взмахом руки подал знак Ремнёву и Баранову, чтобы они сделали то же самое. Затем, ещё одним, но уже другим замысловатым взмахом руки он подал казакам только им понятный знак, и они расположились рядом с повозками, наблюдая за всем, что пока ещё не происходит, но в любой момент может произойти в становище.

– Оставайся здесь, с Нуйруз, и оба ждите нас, – посмотрел на попытавшегося сойти с повозки Матвея Гордей. – Думаю, что Тамара не слишком тяжела и я смогу её перенести из юрты без чьей-то помощи.

Когда он вошёл внутрь, там никого не оказалось, хотя всё говорило о том, что люди в ней только что были.

– Понятно, те, кто был здесь, сбежали, – сказал сам себе Бабенко, приблизившись к нарам. – А девушка должна быть здесь, если её не прихватили с собой сбежавшие кайсачки.

Вошедший следом Борис сорвал прикрывавший вход полог и отшвырнул его в сторону. В юрте сразу стало светло, и казаки увидели лежавшую на нарах, укрытую толстым одеялом Тамару. Они склонились над ней.

– Это она, без сомнений, – сказал Борис, внимательно разглядывая девушку. – Только вот дышит или нет, покуда ещё не понимаю.

– Жива, – взяв её вялую ручку и нащупав пульс, вздохнул с облегчением Гордей. – А вот довезём ли мы её живой до посёлка, не ясно.

– Давай не будем сейчас ломать над этим свои головы, – буркнул Борис. – Довезём не довезём, опосля ясно станет. А сейчас мы будем делать всё, что смогём, чтобы спасти её.

С девушкой на руках, прикрываемый со спины Борисом, Гордей перенёс её из юрты к повозке и передал на руки Нуйруз и брата.

– Что с ней? Она мертва? – всполошился Матвей, бледнея. – Почему она с закрытыми глазами? Почему она молчит и не шевелится?

– Жива она, угомонись, – сказал Бабенко, делая знак казакам, что дело сделано. – Сейчас мы едем, возвращаемся в Жёлтый, и забота о девушке ложится на тебя, Нуйруз. Я всё сказал, а теперь поехали…

Съедаемый противоречиями в этот окаянный день, Пантелей Исаевич не мог больше сидеть в избе. Как только, накормив его завтраком, Мария ушла за печь кормить маму, он надел полушубок, папаху, натянул тёплые сапоги и пошёл проветриться за околицу.

Шагая по поселковой улице, он кивал встречающимся людям, но ни с кем не останавливался, чтобы поговорить.

«А об чём с ними разговаривать? – думал Пантелей Исаевич. – Вот именно, не о чем. Все мои мысли в голове только и заняты тем, что сейчас происходит в стане кайсаков. Удалось ли кубанцам ослободить деток моих?»

Выйдя за околицу, казак не торопясь пошёл по степи, по которой ездил и хаживал всю свою жизнь. Вот и сейчас он шагал бодро и уверенно, заложив руки за спину.

Долго ходил Пантелей Исаевич по степи, долго высматривали его глаза бессчетный раз исхоженные места, овражки, поляны, и на душе как-то полегчало.

Сам не заметив как, он подошёл к жёлтому яру и остановился на его краю.

Пойменный вогнутый берег, обрывистый из-за постоянного подмыва его прижимным течением, назывался яром. Сам берег был очень высоким, и глубина реки у его подножия была больше, чем у противоположного выпуклого берега. Яр начинался (и заканчивался) в тех местах, где вогнутый берег переходил в прямой участок реки. Начало яра называлось верхним плечом яра, а окончание, находящееся ниже по течению, – нижним плечом.

Пантелей Исаевич стоял на самом краю обрыва и смотрел вниз на скованную льдом довольно широкую реку Сакмара, которая с высоты казалась незначительной речушкой. Что могло бы быть с ним, если бы берег рухнул у его ног и он упал бы вниз?

«Об лёд, сковавший воду, разбился бы?» – мелькнуло в голове.

Внезапно почувствовав томительную усталость, Пантелей Исаевич покачнулся, но на ногах устоял и от края яра не отошёл. Он сел на край и свесил вниз ноги. Так он любил сидеть ещё с детства, испытывая на прочность свои нервы. А сейчас думал: «обрушится на сей раз подо мной берег или нет?»

– Эй, сосед, опять взялся судьбину испытывать на старости лет? – услышал за спиной чей-то окрик и узнал голос одногодка и соседа Бакиева Дамира. – Если в детстве тебе везло и край яра под тобой не рушился, то может обрушиться теперь.

– Может и обрушиться, – ухмыльнулся Пантелей Исаевич, не оборачиваясь. – А тебе-то чего? Хочешь сказать, что скорбеть будешь, ежели я вдребезги расшибусь, так что ли?

Он медленно повернул голову и посмотрел на присевшего сзади на корточки Дамира. И взгляд его был таким, что у Бакиева холодок пробежал по спине. Было во взгляде старого казака такое необъяснимое, суровое, осуждающее, что он понял, говорить с соседом надо не запросто, как всегда, а осторожно, с оглядкой, чтобы не вызвать его гнев.

– О детях чего слышно или нет? – спросил татарин и сразу пожалел, что задал этот вопрос.

– А тебе что-то о них слышно? – хмуря лоб, огрызнулся Пантелей Исаевич.

– А мне с какого припёка? – поморщился Бакиев. – Я же не о своих, а о твоих детях интересуюсь.

– Вот у своих детей интересуйся о моих, а не у меня, – снова опустил глаза Пантелей Исаевич и стал глядеть на реку, протекающую подо льдом далеко внизу. – Это твою Айгульку с моей Тамарой киргизы похитили. Она лярва лёгким испугом отделалась, а мою доченьку чёрти куда увезли. Да и у сынка своего, паскудника, поинтересуйся, почто он Матвея моего в беде бросил? Сам вон гоголем расхаживает по посёлку, а мой…

Бакиев слушал соседа с кислой миной на сморщенном лице. Он недолюбливал старика Чернобровина за постоянно неразгаданный двусмысленный взгляд, за привычку говорить иносказательно, с туманными намёками и за то, что при разговорах с ним не находил в себе смелости повышать голос, прикрикивать, настаивать. Всякие возражения или пререкания Пантелей встречал холодным, колючим взглядом, и лицо его превращалось в маску, непроницаемую и высокомерную.

– Эй, Исаевич, а чего ты детьми моими мне в рыло тычешь? – нашёл-таки в себе смелость возразить старику-соседу Бакиев. – Сам знаешь, что в бедах, постигших твоих детей, не виноваты они. Айгуль сама едва живой осталась, а Сабир… Так они вместе с Матвеем твоим от киргизов бежали. Мой сын спасся, прыгнув в реку, а твой не успел.

– Всё, кончаем разговор, детей моих касаемый, – снова обернулся старик Чернобровин. – Ежели ещё вопросы есть ко мне, то задавай. А ежели нет, то поезжай, куды ехал.

Бакиев пожал плечами.

– Да, есть у меня вопросик ещё один, – сказал он, вздыхая. – Видел, Мария, дочка твоя слепая, всё ещё у тебя гостит. А вот казаки, те, кои её привезли, что, восвояси укатили?

К тому, что его старшая дочь не видит, Пантелей Исаевич уже начал привыкать, но тон, каковым отозвался о её слепоте Бакиев, покоробил его и вывел из себя.

– Эй ты, ушлёпок верблюжий, а ну, цыц! – воскликнул он возмущённо. – Я уже сказал, чтоб о детях моих ни звука, ни ползвука не произносил. А про казаков я тебе вот что скажу, соседушка разлюбезный, – уехали они, понял! И малец тот, что за Айгулькой твоей ухлёстывал, тоже ускакал! Тебя, поди, только он интересует, верно мыслю? Но не быть ей с ним под венцом, я вот что тебе скажу, проглотил?

Переполняемый возмущением, Пантелей Исаевич встал на ноги у самого края обрыва, и вдруг…

– Стой, стой, а то вниз сверзишься! – после какого-то затмения услышал он голос Бакиева, схватившего его за руку. – Вон, до телеги моей айда, она недалече, видишь?

Его голос немного привёл Пантелея Исаевича в чувство. Он приподнял свесившуюся на грудь отяжелевшую голову и покрутил ею, смутно различая глазами вдруг потускневший окружающий его мир. Словно в тумане старик увидел лицо поддерживавшего его соседа, и… сумрачный мир вдруг исчез, и всё окружающее стало прежним.

– Фу-у-у, если бы не подошёл я, съерашился бы ты, Исаевич, с кручи вниз… Ну, ничего, благодарить меня не надо. Давай держись крепче, сосед, сейчас усажу тебя в телегу и до избы довезу. Хоть ты и зол на меня, за что не знаю, но это пройдёт. Мы же с тобой никогда раньше не скандалили и врагами не были, а завсегда были хорошими, добрыми соседями…

Отъехав от становища пару вёрст, Бабенко посмотрел на Бориса и велел ему остановиться. Юноша натянул вожжи, остановил коня и вопросительно посмотрел на него.

– Чего остановились? – спросил он, посмотрев на Бабенко.

– Если ты знаешь, куда ехать, тогда поехали, – ответил ему Гордей.

– Нет, я не знаю, – пожал плечами Борис. – А вот Нуйруз…

– Я тоже не знаю, – услышав их разговор, откинув полог, сказала женщина. – Я знала, как проехать к аулу от алабайтальского парома, и указала вам путь. Как доехать до становища, тоже указала. А куда ехать сейчас, я не знаю.

Все задумались и промолчали. В это время к ним подошли Ремнёв и Баранов.

– В чём загвоздка? – спросил Ремнёв.

– Вы что, привал сделать решили? – поинтересовался Баранов.

– Нет, заплутали мы, – ответил им Гордей. – Изначально всё получилось, всё сладилось, а что делать дальше, мне невдомёк.

– Назад возвращаться нельзя, – вздохнул Борис. – Там нас могут ожидать неприятности.

– И здесь задерживаться мы тоже не могём, – пожал плечами Бабенко.

– Надо ехать в направлении реки, пусть даже по бездорожью, напрямки, – высказал своё мнение Кузьма Ремнёв. – Если мы даже собьёмся с пути, но будем ехать в одном направлении, то всё одно уткнёмся в речной берег. Ну а там остаётся только переехать на другую сторону реки по замёрзшему руслу, и позади все мытарства.

– Всё дело в том, что мы могём встретиться в пути с кайсаками, везущими дрова в аул, – вздохнул Гордей. – И, как считаете, браты, что остаётся нам делать?

– Ехать вперёд, в направлении реки и быть готовыми ко всему, больше ничего не остаётся, – сказал своё мнение Борис, и казаки с ним согласились.

– Папа, как ты мог с нами так поступить? – журила Пантелея Исаевича дочь Мария, когда Дамир Бакиев привёз его домой и передал ей с рук на руки. – Это надо же, ты сидел на жёлтом яру, на самом его краешке? А если бы он осыпался под тобой, что тогда с тобой было бы?

– Наверное, рухнул бы вниз вместе с ним и разбился бы об лёд, – вздохнул старик. – А ты не ругай меня, дочка, я уже сам себя казню. Верь не верь, но я сам не знаю, что на меня нашло, и в толк не возьму, как на яру оказался.

– Я даже не слышала, когда ты из избы вышел, – продолжала корить его Мария. – Мама шибко беспокойно себя вела, мне пришлось всё внимание посвятить ей.

– Ну а я просто прогуляться вышел, – пожал плечами Пантелей Исаевич. – Всё внутри на взводе, нервы взвинчены, а мысли о Тамаре, о Матвее и уехавших к ним на выручку казаках, хоть тресни, но так и будоражат мою головушку.

– Нельзя же так, папа, – вздохнула Мария. – Вот приедут казаки, привезут Матвея и Тамару, а кто их встречать будет, скажи? У мамы с головой худо, ты бы с яра свалился. Каково было бы твоему сыну и младшей дочери, и без того много чего пережившим в страшном кайсацком плену?!

Пантелей Исаевич покачал головой, пожал плечами и развёл руками.

– Слава богу, всё обошлось, – сказал он. – Осталось только дождаться возвращения казаков и Матвея с Тамарой, если кубанцам удалось их ослободить.

Он с минуту помолчал и открыл рот, собираясь сказать что-то ещё, и в это время кто-то постучал в дверь.

– Во, кто-то к нам на двор пожаловал? – поморщился Пантелей Исаевич.

На крыльце стоял паренёк Савка Ползунов. Увидев открывшего дверь старика Чернобровина, он вытянулся в струнку и, сдвинув на затылок папаху, сообщил:

– Дядя Пантелей, меня атаман за тобой послал. Он ждёт тебя прямо сейчас в канцелярии по делу срочному.

– Чего-о-о? – округлил глаза Пантелей Исаевич. – Какое ещё срочное дело у него ко мне появилось?

– Ня знай, – пожал плечами паренёк. – Там какой-то чиновник приехал, самим атаманом Оренбургского казачьего войска посланный. Как я успел услыхать, по твою душу он явился. Желает о детях твоих, кайсаками пленённых, обспросить…

Небо затянулось тучами – чёрными, грязными и тяжёлыми. Ближе к полудню посыпала изморозь – резкая и колкая, как шипы. Степь сразу же обледенела, покрылась коркой, и по этому насту мчались, взвихривая снежную пыль, резкие порывистые ветры.

Повозки казаков двигались в направлении реки, и никто понятия не имел, сколько ещё до неё ехать. Быстро мчаться было невозможно, колёса повозок скользили по ледяной корке как по катку.

– Вот и зима, здрасте вам, – сказал Гордей, прикрывая лицо варежкой. – А снег-то какой колючий! В глаза попадёт и без зрения оставит.

– А я не за себя, за коней беспокоюсь, – сказал Борис. – Мы ведь могём как-то лица прикрывать, а они… а они вот не могут.

– И что ты предлагаешь? – покосился на него Бабенко. – Закрыть им морды мешками, но тогда они с места не сдвинутся. Как мы могём лошадям помочь в эдакое ненастье?

– Встать нам надо и пургу колючую переждать, – предложил юноша. – Мыслю, что и киргизы на наши поиски едва ли поедут.

– Чую, прав ты, – согласился с ним Гордей. – В эдакую пуржень дальше ехать – это лошадей сгубить. Что ж, давай остановку сделаем и подождём, когда непогода урезонится.

Они остановили повозки, но выпрягать лошадей не стали. Привязали к их мордам торбы с овсом, а сами укрылись в первой повозке, закрыв пологи. Есть никому не хотелось, а пить тем более. Разговаривать тоже не хотелось, а виной всему были не только пурга, но и пронизывающий холод. К счастью, мороз отступил, но… теплее от этого не стало.

– И что, долго стоять здесь, в открытой степи будем? – возмущался Матвей, прижимая к груди едва живую сестру. – Будем ждать, когда занесёт всё вокруг, а мы опосля ни взад, ни вперёд не сдвинемся?

– Ничего, этот снег сугробов и наносов не наделает, – сказала Нуйруз. – А ледяных катков он уже наделал. Лучше обождать и поберечь животину. Не то вы её без глаз и без ног оставите.

– Э-э-эх, всё бы ничего, но боюсь, что сестрёнка моя помрёт, помощи не дождавшись, – вздохнул Матвей.

– Выживет не выживет Тамара, тут уж как Всевышний решит, – сказала Нуйруз. – Доктора мы сюда не приведём и в больницу отсюда девушку не доставим. Да и все мы сейчас только от Всевышнего зависим. Как Он там, на небесах, решит, так и будет.

– А что, давайте маленько покушаем, покуда возможность выдалась, – вдруг предложил Маркел Баранов. – Всё одно в балагане колёсном ошиваемся и…

– Эй, браты, я обоз вдалеке вижу, – прокричал с улицы дежуривший у повозок Кузьма Ремнёв. – Посчитать не удаётся, снег мешает, но-о-о… много их!

– О Аллах, это те, кто на заготовку дров в лес ездил, – всполошилась Нуйруз. – Это мы с ними встретились в пути.

– Тихо, без бузы, – сказал Гордей, обведя всех взглядом. – Давайте решать будем, что делать и как поступить.

– А чего решать, отбиваться готовиться надо! – воскликнул запальчиво Борис. – Если кайсаков много, то это не значит, что они одолеют нас!

– И то верно, – согласился с ним Бабенко. – Сейчас поступим так, все приводим в порядок оружие и готовимся к бою. – Он посмотрел на Баранова, затем на Рекунова: – Готовьте штуцеры, браты, и ждите… Первым стреляю я, за мной Маркел, а третьим Борис.

– А Кузьма четвёртым стрелять будет? – спросил Маркел.

– Четвёртым, – хмыкнул Гордей. – Если хочешь, то уступи ему свою очередь. А ежели киргизов наша стрельба не остановит, тогда мы с Борисом стрелять продолжим, а Кузьма и ты в руки вожжи возьмёте.

– Все, все стреляйте, а лошадью править я возьмусь, – сказал вдруг всё это время молчавший Иван Лоскутов. – Стрелять я не горазд, а вот править лошадью вполне способен.

– И я править лошадью берусь, – сказал Матвей. – Ежели лошадь не доверите, тогда я со штуцера стрелять возьмусь.

– Ну нет, – воспротивился Борис, – свой штуцер я никому не доверю. – Он посмотрел на Матвея: – А конём править берись… Тем более что это твой конь и все его повадки ты знаешь.

– А я тогда за девушкой присмотрю, – сказала Нуйруз. – Будет ли ей от моей заботы польза, судить не берусь, но без пригляда я её не оставлю.

Пантелей Исаевич вышел на крыльцо и едва не задохнулся от порыва ветра, ударившего ему в лицо множеством колючих снежинок.

– У-у-ух, – сказал он сердито, – что за год такой выдался. Даже зима с причудами началась, всю морду вон чуток льдинками мелкими не посекло.

Он сошёл с крыльца и направился в сторону канцелярии поселкового атамана. Шагая сквозь метель по скрипучему снегу, старик обдумывал, что от него понадобилось городскому чиновнику. Ещё на подходе к зданию он услышал какие-то выкрики.

«Ну вот, атаман уже кого-то песочит, – подумал он. – Это что, он эдак себя накручивает перед встречей со мной?»

– Ну вот, наконец-то! – увидев его, крикнул атаман, переключившись от казака, которого ругал, на Чернобровина. – Мы уже тебя заждались, Исаевич, а ты вроде как и не торопишься.

«Ты только погляди, какая надобность в моём присутствии», – встревожился Пантелей Исаевич, но виду не подал, поздоровался с атаманом и пошутил:

– Что, без меня никак нельзя было? Ты же всё знаешь, как было, Никодимович, вот и обсказал бы чиновнику всю суть.

Шутка повисла в морозном воздухе. Она оказалась не понятой атаманом, и её тут же унёс порыв колючего ветра.

– Я-то рассказал, а Шагимардан Абдулвагапович ещё тебя послухать хотит, – огрызнулся атаман. – Видать, ждёт, что ты больше моего ему беду свою обскажешь.

– Кто-о-о? – округлил глаза Пантелей Исаевич. – Это какого роду-племени чиновник явился? Уж не киргизских ли кровей?

– Нет, он татарин и казак в чине подъесаула, – уточнил с оглядкой на дверь канцелярии атаман. – Доверенное лицо войскового атамана, да и губернатора в том числе.

– Вот значит как, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Ну что ж, веди меня к нему, Трофим Никодимович. Погляжу на городского гостя нашего, а заодно и узнаю, чего он от меня услышать хотит.

Поравнявшись с повозками, обоз с дровами остановился. Несмотря на бушующую в степи ледяную пургу, кайсаки, видимо, заметили вдалеке две повозки, и они привлекли их внимание.

– Сдаётся мне, что киргизы сейчас поскачут, чтобы на нас поглядеть, – предположил Гордей. – Ежели они эдак решат, то опосля шибко пожалеют.

– Они именно так и поступят, – сказала Нуйруз. – В этой степи живут и кочуют только кайсаки рода, который возглавляет сейчас Ирек. А он считает себя хозяином этих мест. И Кудайберген, который возглавляет заготовщиков дров, обязательно захочет на нас посмотреть.

– Тогда готовимся показаться ему с наилучшей стороны, – ухмыльнулся Борис. – Пущай полюбуются на нас киргизы, если смогут до нас доехать.

Как и предугадала Нуйруз, несколько всадников отделились от обоза и поскакали в их сторону. Подготовившиеся к бою казаки дожидались их приближения.

– Матвей! – позвал Чернобровина Бабенко. – Ты не забыл, что надо делать?

– Нет, всё помню, – отозвался тот. – Когда подашь команду, я подстёгиваю коня, и мы мчимся вперёд.

– Надеюсь, Лоскутов сделает то же самое, – ухмыльнулся Гордей. – И чего бы ни случилось, ни в коем случае не останавливайся и не сбавляй ход.

– Десяток киргизов скачут к нам в гости, – пересчитав всадников, оповестил всех Борис. – Думаю, что уложим всех, если те, кого сразу не застрелим, не передумают и не повернут обратно.

– Огнестрельного оружия в их руках не вижу, – высказал своё наблюдение Бабенко. – А это значит, что они будто младенцы перед нами, но… пока ещё не ведают, что четверых уже изначально ждёт верная смерть.

– Что ж, видать доля ихняя такая, – хмыкнул юноша и добавил: – Окропить кровушкой первый снег.

Переступив порог канцелярии, Пантелей Исаевич прошёл мимо занятого работой писаря, зашёл в горницу, служащую кабинетом атамана, и замер, увидев молодого казачьего офицера с погонами подъесаула на кителе. Глядя на него, старый казак не верил своим глазам. В глазах его засветился не высказанный, но весьма прозрачный вопрос, смысл которого есаул безошибочно понял.

– Я знаю, что тебя смутило, урядник Чернобровин, – сказал он. – Молодой человек, с погонами подъесаула, да ещё с неславянской внешностью… Ты же не думаешь, что я кайсацкого рода и приехал в Жёлтый, чтобы замять дело, связанное с похищением степняками твоих детей?

Озадаченный его проницательностью, Пантелей Исаевич промолчал и пожал плечами.

– А может быть, я ошибаюсь и тебя не устраивает что-то другое во мне? – усмехнулся подъесаул.

Пантелей Исаевич снова помедлил с ответом. Он неловко переминался с ноги на ногу, и было видно, что откровенничать с гостем ему не хочется, да и ответить что-то вразумительное пока не готов.

Но всё же старик ответил:

– Нет, на кайсака ты не похож. То, что татарин ты, на челе твоём крупными буквами писано. А смущает меня то, что шибко молод ты, но… – он почесал бороду и добавил: – Но погоны подъесаульские говорят, что хороший, должно быть, казак ты и Отечеству нашему верой и правдой добротно служишь.

Довольный его ответом, подъесаул указал ему на табурет у стола, а сам сел за стол на атаманское место. И тогда, сидя друг против друга, подъесаул и Пантелей Исаевич, перекидываясь изучающими взглядами, заговорили о том о сём, пока ещё не касаясь серьёзного вопроса.

Но такой разговор неизбежно должен был состояться, и Чернобровин нутром почуял, что он будет непростым.

Подъесаул спросил:

– Что же ты не интересуешься, почему я приехал и пригласил тебя на беседу со мной?

Пантелей Исаевич пожал плечами.

– А чего любопытничать, – стал отвечать он. – Сам скажешь, почто к нам приехал и для чего меня вызвал.

– Хороший ответ, достойный умудренного опытом казака, – улыбнулся подъесаул. – Атаман уже рассказал мне о твоей семейной трагедии, а вот я от тебя хочу ещё послушать.

– Послухать хотишь, а для чего? Для какого ляду? – прищурился Пантелей Исаевич. – Уже много раз атаман Алтунин вам отписывал, что и как в семье моей стряслось, а толку-то с того? Уже сколько времени с тех пор минуло, а вы только зашевелились вот?

– Слово даю честное, казачье, что я узнал о том, что случилось, совсем недавно, и как только получил приказ от войскового атамана разобраться во всём, так сразу же оседлал коня и сюда к вам, в Жёлтый поехал.

Чернобровин недовольно покачал головой.

– А для чего спешка эдакая? – ухмыльнулся он. – Всё одно деток моих не вернуть вам, руки коротки. Да и защиты от вас не дождёшься. Кайсаки вон скот наш воруют, девок похищают, а их вот не тронь. Российские подданные они, видишь ли. А казаки… Да мы и сами бы себя защитили, так ведь нельзя, не дозволено. Кайсака за его безобразия не тронь и перстом не коснись, а им нас забижать и грабить дык это завсегда пожалуйста.

– Ну-ну-ну, не так всё, – покачал головой подъесаул. – Всё можно, но только по закону. Ты же правильно мыслишь, Пантелей Исаевич, кайсаки – российские подданные. А что ведут они себя неподобающим образом, так ведь жители степей они и продолжают жить по своим устоям, хотя и считают себя российскими подданными.

– Тогда что остаётся нам? – не выдержав, повысил голос старик Чернобровин. – Терпеть все выходки киргизов и ждать, когда они нам на бошки насерут?

Тяжело дыша от душившего его гнева, Пантелей Исаевич замолчал, а подъесаул, воспользовавшись паузой, заговорил:

– Прав ты, сто раз прав. Мы ничего не сможем сделать, чтобы вернуть тебе твоих детей. Наш губернатор человек достойный, но он не может хоть как-то существенно воздействовать на кайсаков, как ты верно заметил, «российских подданных». Не объявлять же нам им войну? Батюшка-царь такого не дозволит, как ни крути.

– Тогда как же быть? – воскликнул Пантелей Исаевич возмущённо. – Всё терпеть и жить в страхе басурманских нашествий?

– Надо поступать так, как они поступают, – чуть подавшись вперёд, тихо заговорил подъесаул. – У тебя же кубанцы проживают, вот у них и поинтересуйся, как они с кавказцами поступают, когда те суются. Сунулись к вам киргизы, так выдайте им по первое число, чтобы впредь неповадно было.

От такого откровения представителя войскового атамана Пантелей Исаевич вытаращил глаза. Уж чего-чего, но подобного совета он не ожидал услышать.

– Дык, ежели мы им выдадим по заслугам, тогда беды большой жди, – сказал он так же тихо.

– Не будет никакой беды, если писать атаману не станете, оправдываться и помощи просить, – вздохнул подъесаул. – Но-о-о… я тебе ничего не говорил, а ты не слышал. Пусть останется строго между нами этот наш задушевный разговор.

В глазах старого казака молодой подъесаул в одночасье вырос до гигантских размеров, а его слова острой занозой врезались в мозг.

– Ты это, где ночевать собираешься, сынок? – поинтересовался он, глядя на подъесаула с большим уважением. – А то ко мне прошу, места всем хватит.

– Нет, для ночлега казакам, которые со мной приехали, атаман уже избу подыскал, – вежливо отказался тот. – А я у дальнего родственника Дамира Бакиева заночую, ты знаешь его?

– Чего-о-о?

Изумление красноречиво обозначилось на лице Чернобровина. Он даже рот приоткрыл, да так и застыл на месте, не найдя что сказать подъесаулу.

А тот только утвердительно кивнул и протянул для прощального рукопожатия руку.

Первым выстрелил Бабенко, вторым Борис. Со второй повозки так же поочерёдно прогремели ещё два выстрела. Четверо кайсаков взмахнули руками и, сражённые наповал тяжёлыми пулями, вылетели из сёдел. Казаки быстро перезарядили штуцеры, но и оставшиеся в живых киргизы не медлили. Они быстро развернули коней и, подстёгивая их нагайками, помчались обратно к обозу.

– Первый натиск отбили легко, – сказал Гордей. – Интересно, решатся ли они на вторую атаку, будучи хорошо осведомлёнными, что перед ними враги?

– Горцы решились бы, – сказал Борис. – Они куда отважнее… Они не кайсаки.

– И кайсаки могут решиться, – высказала своё мнение Нуйруз. – Хотя… отправляясь за дровами в лес, они не взяли с собой много оружия. Они и помыслить не смели, что их может поджидать какая-то опасность.

– А мы им, убив четверых, показали, что представляем собой таковую, – усмехнулся Бабенко. – Но ничего, мы их чуток постреляли, и… ежели сызнова сунутся…

– Кого не дострелили, шашками искромсаем, – поддержал его Борис. – Вся их беда в том, что они не ведают, с кем имеют дело… А мы им покажем, с кем.

Откинулся полог, и показалось лицо сидевшего на доске, с вожжами в руках Матвея.

– Зрю, киргизы лошадей из телег выпрягают, – сказал он. – Знать, им показалось мало той трёпки, какую вы им оказали, кубанцы?

– Значит, ещё разок их проучим, – проведя ладонью по штуцеру, сказал Гордей.

– А вы не стояли бы и не ждали, когда кайсаки снова поскачут на нас, – вздохнула Нуйруз, прижимая к груди голову Тамары. – Помните о ней. Жизнь в девушке едва теплится, и нам не след медлить.

– Ежели так, то погоняй, Матвей! – крикнул Бабенко. – А мы и на ходу не худо стреляем. Если киргизы увяжутся вслед за нами, то горько пожалеют опосля об этом…

Время приближалось к полуночи, посёлок спал, и лишь в окнах избы Чернобровиных виделся тусклый свет. За столом сидел Пантелей Исаевич. Он наполнял стакан самогоном, залпом пил, заедал кусочками сала и тупо смотрел куда-то в пустоту, стиснув виски ладонями.

Старый казак не был пьяницей и сурово судил о тех, кто водил дружбу со спиртным. Но сегодня нервы Пантелея Исаевича сдали, и он, вернувшись после встречи с подъесаулом домой, уселся за стол, достав из закромов большую бутылку самогона.

Не обращая внимания на выставленный Марией ужин, он только пил, закусывая маленькими кусочками сала.

– Что за жизнь пошла подлючья, – сетовал он, вздыхая. – Раньше были казаки как казаки, красавцы, загляденье одно. Что работать по хозяйству горазды, что на войне воевать с шашками наголо. Тогда и о киргизах слыхом не слыхивали. Знали, что есть кочевники, которые пужались из степей своих нас покусывать, а что сейчас? А сейчас они волю почуяли, потому что вседозволенность и попустительство властей окрылило их. Скот чуть ли не среди бела дня угоняют, девок крадут… Эх-хе-хе-хе-хешеньки… обмельчали, обеззубели наши казаки… А каким атаман наш был, Трофимка Алтунин? Наипервейший казак, всё нипочём. А кто он сейчас? Всего боится, всего опасается, будто он и не он вовсе…

Дочь Мария сидела чуть в стороне от стола и, слушая отца, горестно вздыхала.

– Не пил бы ты больше, папа, хватит ужо, – говорила она. – У нас на Кубани и того не легче. Наши казаки то и дело с горцами воюют и не сетуют на худое житьё своё.

– Ваши воюют, а наши по избам сидят, – ухмыльнулся Пантелей Исаевич. – А почему? А потому что атаманы ваши полны отваги и защищают свои поселения не словами и переговорами, а шашками и огнём. Вот потому и казаки ваши дюже отважные и геройские. Э-э-эх, каков поп, таков и приход.

– Ну, чего ты сердце себе рвёшь, папа? – увещевала его дочь. – Ещё ничего не известно ведь. А вдруг казаки кубанские сейчас явятся и в дверь постучат? Обнимешь Тамару и Матвея, и все печали пылью покажутся у твоих ног.

– Э-э-эх, доченька, – тяжело вздохнул Пантелей Исаевич, беря бутылку и наполняя наполовину самогоном стакан. – Вот было у меня четверо детей. Старший сын погиб в схватке с кайсаками, ты замуж за кубанца вышла и уехала с ним на Кавказ. Всё бы ничего, ведь Матвей и младшенькая Тамара с нами остались. Но и их теперь уже рядом с нами нет. Привезут ли их удалые кубанцы, никто сейчас не ведает.

– Привезут, папа, привезут, – уверяла его Мария, хотя… говорила она сейчас не совсем уверенно. – Я же говорила, что пластуны они все четверо и стоят целой сотни.

– Что ж, поглядим опосля, на что пластуны ваши способны, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Привезут деток моих, значит, честь им и хвала, а не привезут… Сами бы живыми в обрат возвернулись…

Он рубанул рукой воздух и исподлобья посмотрел на дочь.

– Всё, будя, ступай спать, Марьюшка, – сказал он. – Да и я на боковую улягусь. Усну не усну, дело десятое, хотя бы подремлю маленько и то ладно…

Пожалели или не пожалели кайсаки, что пустились в погоню за повозками казаков, осталось неизвестным. Но когда кубанцы подстрелили ещё четверых, они придержали своих коней и прекратили преследование.

– Вот и всё, делов-то, – ухмыльнулся Бабенко, не спеша заряжая штуцер. – Чую, Ирек им задаст, когда вернётся, что упустили нас.

– Смысла им не было продолжать нас преследовать, – вздохнул Борис, положив заряженный штуцер на колени. – Они же видели – четыре выстрела и четверо из сёдел долой… И поняли они, что ещё несколько выстрелов, и одни лишь кони продолжат преследование.

– Как там сестра моя, Тамара? – откинув полог, поинтересовался Матвей. – В себя не пришла случаем?

– Нет, она всё так же, без сознания, – ответила Нуйруз. – Но не мёртвая. А вот радоваться пока нечего. Всё может измениться в любой момент.

– Эй, чего вы рядитесь! – прикрикнул на них Гордей. – Все под Богом ходим! Сейчас все мы одинаково рискуем. Мы на земле кайсаков и ничего не могём поделать, чтобы девушке хоть чем-то подсобить. Мы в степи, оглядитесь. И здесь поблизости ни больниц, ни докторов. Так давайте будем уповать на Божью милость и просить Хоспода, чтобы он подсобил всем нам.

Матвей кивнул, отвернулся и легонько подстегнул кнутом уставшего коня.

– А не все кайсаки от нас отстали, – выглянув из повозки, сказал Борис. – Вон за второй нашей повозкой я вижу двоих верховых. Они вроде не спеша едут за нами, но зачем?

– Вот именно зачем, – задумался Бабенко. – Не напасть же они на нас собрались?

– А я думаю, что они в ловушку какую-то нас заманивают, – предположила Нуйруз. – Что они замыслили, я не знаю, но Кудайберген, который у них за старшего, очень хитрый, умный и изворотливый. Он что-то задумал, поверьте мне.

– Верим, не сумлевайся, – вздохнул Гордей. – Хотелось бы угадать, что он задумал, как его… Кудайберген.

– Я не ведаю, что и как, – заговорил Борис, – но сдаётся мне, что оружия у кайсаков всего ничего. И они теперь знают, что мы вооружены не под стать им. Восьмерых они уже потеряли и…

– Да не тяни ты, высказывай свою догадку? – строго глянул на него Бабенко. – Сейчас дела наши не совсем понятные. Мы не дома, не на Кубани. И мы не знаем повадок кайсаков достаточно хорошо.

– Они заманивают нас в лес, – крикнул Матвей, полуобернувшись. – Кайсаки считают, что там будет легче к нам подобраться, прикрываясь от пуль стволами деревьев.

– Пожалуй, ты прав, – сразу же согласился с ним Гордей. – Именно это они и задумали. Кудайберген понял, что мы едем наобум, сами не знаем куда, и…

Он замялся, а Борис продолжил:

– Они ждут, что мы уткнёмся в обрывистый берег и не смогём с повозками выехать на замёрзшее русло реки. Вот тогда, как они считают, смогут нас захватить легко и бесхлопотно.

– И что будем делать мы? – посмотрел на него заинтересованно Бабенко.

– А вот над этим давайте покумекаем, – пожал плечами Борис. – Хотя бы до тех пор, покуда по степи до леса едем.

К вечеру пурга стихла и пошёл большими хлопьями мягкий снежок. Проехав сквозь лес, казаки подъехали к крутому обрывистому берегу и остановили повозки.

– Вот в чём собака зарыта, – хмыкнул Бабенко. – Кайсаки знали, что весь левый берег реки обрывистый и нет съезда к воде. Они рассчитывают, что мы не бросим лошадей и повозки и не пойдём на другой берег пешком.

– А спуск, возможно, где-то есть поблизости, – предположил Борис. – И я не удивлюсь, если кайсаки уже там и устроили нам засаду.

– Ну и пусть там сидят, сопли морозят, – сказал Гордей. – А мы их прямо тут ждать будем. Покуда ещё светло, они на нас не нападут. Кайсаки знают, что у нас огнестрельное оружие, а у них, поди, при себе такого нет. Луки и сабли, вот чем вооружены они, а как они им владеют, как стемнеет, так узнаем.

Казаки установили повозки рядом у крутого обрыва. Между ними привязали лошадей и развели костёр. А потом, когда значительно стемнело, они навесили на себя холодное оружие, взяли в руки штуцеры и расползлись в разные стороны.

– Эй, а мы как же? – занервничал Матвей, обращаясь к кубанцам, пока они ещё находились возле повозок.

– Извиняй, но сейчас дело сугубо наше, – ответил ему Бабенко. – Ты остаёшься защищать повозки и всех, кто в них находится. В первой повозке, под покрывалом, найдёшь бердан и боеприпасы к нему. Там же отыщешь кайсацкую саблю. Ну а дальше мне нечему тебя учить… Сам знаешь, что надо будет делать, если пробьются через нас кайсаки.

Казаки отползли от повозок так быстро и ловко, что Матвей не успел и глазом моргнуть.

– Ух, – сказал он, – наверное, они знают, что делают.

– Я тоже так считаю, – сказал Иван Лоскутов, стоявший рядом. – Всё это время я внимательно наблюдаю за кубанцами, и они удивляют меня своей непредсказуемостью. Думаю, что они не просто так оставили повозки у обрыва и со стороны реки к ним не подобраться.

– Это я тоже понимаю, – вздохнул Матвей. – Но не понимаю одного, как они ночью кайсаков громить собираются? Кочевники видят одинаково хорошо как днём, так и ночью. А обладают ли эдаким зрением кубанские казаки?

– Если они решили вступить с кайсаками в схватку ночью, значит, несмотря на малое число, способны победить их, – сказала Нуйруз, присаживаясь у костра и грея над тлеющими углями руки. Она посмотрела на Матвея и поняла, что он хочет узнать. – Лицо, руки и ноги Тамары я натёрла согревающим отваром, укрыла её очень тепло, и… всё, что могла, я для неё сейчас сделала.

Гордей Бабенко и Борис Рекунов затаились у большого кустарника и притихли, наблюдая за местностью. Погода выровнялась, ветер стих, и снегопад прекратился.

– Ну, вспоминай, Борис, чему тебя учили, – прошептал Гордей. – Сейчас наступит очень ответственный момент в твоей жизни. Ты должен блеснуть всеми своими знаниями и навыками, ибо на кону сейчас твоя жизнь.

– Ничего, не посрамлю, не сумлевайся, – заверил его так же шёпотом юноша. – Ты же знаешь, что я…

– Тс-с-с… – приложил палец к его губам Бабенко. – Кажись, всё уже начинается. Киргизы уже очень близко.

Кайсаки действительно были уже рядом. Переходя от дерева к дереву, с луками в руках они крались к повозкам. Они были уверены, что те, кого они собираются захватить, не успеют воспользоваться огнестрельным оружием, и тогда, обладая значительным численным превосходством, рассчитывали одним броском захватить тех, кто вторгся на их территорию. И когда до повозок противника оставалось рукой подать и киргизы подготовились к решительной атаке, вдруг…

Видимость в ночном лесу была затруднительной. Небо закрывали плотные тучи, и если бы не выпавший снег, то видимость была бы и вовсе нулевой. Но кубанские казаки-пластуны умели хорошо ориентироваться в любых погодных условиях, и ночь в лесу отнюдь их не смущала.

Как ни старались кайсаки бесшумно приблизиться к повозкам, кубанцы отлично слышали хруст снега под подошвами их ног. Выбрав момент, Гордей выстрелил. И один из кайсаков упал на землю, уткнувшись лицом в снег. Борис выстрелил следом, и второй кайсак замертво рухнул рядом с первым. Затем громыхнули ещё два выстрела, слева и справа. Это Кузьма Ремнёв и Маркел Баранов подстрелили ещё двух киргизов. Понимая, что зарядить штуцеры нет времени, кубанцы оставили их в снегу, а сами выхватили из ножен шашки.

– А ну, зададим им дрозда, Борька! – крикнул задорно Бабенко и ринулся на остановившихся в нерешительности, не ожидавших ничего подобного кайсаков.

– Эгей, души вражьи, не разбегайтесь сразу! – закричал Борис, взмахнув шашкой. – Вы пришли за нашими жизнями, но обмишулились, не на эдаких нарвались!

Деморализованные неожиданными выстрелами, киргизы едва успели выхватить сабли, но полноценно противостоять атаковавшим их казакам не смогли. С шашками в правой руке, с кистенями в левой кубанцы крушили врагов направо и налево.

– Шайтаны! Шайтаны! – послышались выкрики, и окончательно павшие духом кайсаки бросились бежать кто куда.

Но казаки, отлично понимая, что врагов надо разить до конца, пока они не опомнились и снова не собрались в кучу, бросились в преследование, рубя тех, кого удавалось догнать. В конце концов бой закончился полной победой кубанцев и полным разгромом кайсаков.

Казаки стащили поближе к повозкам трупы убитых, уложили их в ряд и…

– Пятнадцать человек? – прошептал Матвей поражённо. – И что, все они мёртвые?

– Ни одного живого, – вздохнул Борис.

– Кайсаки понесли большие потери, – сказала Нуйруз озабоченно. – Сколько я живу среди них, но не могу припомнить, чтобы мужское население аула сократилось почти на четверть за сутки.

– Сейчас они разбежались, но снова собьются в стаю, – покачал головой Гордей. – А их ещё, должно быть, немало осталось.

– Кудайберген снова заставит их преследовать вас, – поддержала Нуйруз. – А он может заставить, я его знаю.

– Тогда не будем терять время, а пойдём искать спуск к реке, – предложил Борис. – Незачем дожидаться утра, сейчас кому-то из нас идти на поиски надо.

– Нет, как раз сейчас идти нам надо всем вместе, – возразил Бабенко. – Пока киргизы сбиваются в стаю и решают, что делать, мы найдём спуск к реке и перейдём по льду на другую сторону.

По берегу реки они пробирались осторожно, с оглядками. Утешало то, что деревья вдоль берега росли не так густо и повозки проходили между стволов, не встречая препятствий.

Передвигались медленно. Впереди шли Бабенко и Борис. Кузьма Ремнёв и Маркел Баранов шли следом за повозками, которыми правили Матвей и Иван Лоскутов. Вокруг было тихо и, казалось, безлюдно. Но казаки-кубанцы были начеку. Обладая большим боевым опытом, они всегда и везде были готовыми ко всему, к любым неожиданностям, и тишина в лесу отнюдь не успокаивала их, а настораживала.

– Как считаешь, подмога к ним не подоспела, Гордей? – поинтересовался Борис.

– Считаю, что нет, – ответил тот. – Вспомни аул, вспомни Садыка и тех кайсаков, которые оставались с ним и которых мы отправили к их Аллаху. А сейчас мы имеем дело с теми остальными, кто дрова заготавливал, и мы случайно вышли на них.

Начало светать. И казаки всё больше молчали, внимательно наблюдая за лесом и за берегом, вдоль которого они шли в поисках спуска к реке. Уже скоро, когда стало видно хорошо вокруг, Борис снова обратился к Бабенко.

– Что-то тихо всё, аж слух режет, – сказал он. – Мне начинает казаться, что кайсаки решили оставить нас в покое…

– Перекрестись и казаться не будет, – буркнул Гордей. – Берег вон, книзу пошёл, знать, и спуск к воде уже недалече. Если кайсаки нам что-то готовят, то они поджидают нас там. А ты лучше не морочь ни мне, ни себе головы, а к бою готовься.

Пройдя ещё пару вёрст, казаки обратили внимание, что крутой берег сошёл на нет и впереди возможен спуск на покрытую льдом реку.

– Ну вот, у киргизов остаётся последняя возможность одолеть нас, – сказал Бабенко, проверяя на готовность к стрельбе свой штуцер. – Если они пропустят нас на лёд, то ни за что не одолеют.

– Ты так считаешь? – напрягся Борис. – А вдруг мы заедем на лёд, а тот, другой берег окажется обрывом без выезда? Куда деваться будем? Может быть, это ещё одна для нас кайсацкая западня? Ведь могёт быть эдакое?

– Могёт, всё могёт, – сказал Гордей, всматриваясь в лес. – Знать бы, что кайсаки задумали… Так ведь не знаем мы, а потому гадать приходится.

Подошли Ремнёв и Баранов.

– Ну? Чего надумали? – спросили они.

– Покуда ничего, – пожал плечами Бабенко. – Спуск к реке вот он, рядом… до него рукой подать. Да не всё так просто. Мыслю я, что кайсаки уже ждут нас там.

– А нам чего делать? – спросил Ремнёв. – Не в обрат же вертаться?

– И в обрат нам пути нет, – согласился с ним Гордей. – Нам остаётся только прорываться.

– Прорываться так прорываться, – хмыкнул Баранов. – Не пойму, чего стоим и время теряем.

– Согласен, время терять не след, – прищурился Бабенко, над чем-то раздумывая. – А поступим мы так, слухайте меня внимательно и всё, что услышите, запоминайте.

Кайсаки стояли в лесу, недалеко от спуска к реке. Они все были верхом на лошадях и готовы по приказу возглавлявшего отряд Кудайбергена броситься в бой.

– Шайтаны очень хорошо вооружены, но их мало, – сказал Кудайберген, тридцатилетний мужчина с хмурым круглым лицом и очень узким разрезом глаз. – Они будут стрелять, убьют четверых наших, но это не должно остановить нас. Нападём сразу, как только они выедут на лёд. Там их окружим. Что степь, что лёд, для нас раздолье, а для них трудно будет обороняться в окружении.

– Они и так у нас убили много людей, – сказал стоявший с ним рядом кайсак. – Эти шайтаны и стреляют хорошо, и рубятся так же.

Кудайберген посмотрел на говорившего, и его глаза сузились ещё больше.

– Что я слышу? – спросил он. – Один из лучших воинов говорит так, как будто он растратил всю свою храбрость и превратился в безмозглого барана? – Он привстал на стременах, обвёл кайсаков долгим, придирчивым взглядом и спросил: – Ну, кто ещё из вас думает так же, как Зарикан?

Увидев поникшие головы кайсаков, он решил приободрить их.

– Слушайте меня, храбрые воины, – заговорил он. – Кто эти люди, мы не знаем. Нам только известно, что они очень хорошие воины, меткие стрелки и умелые рубаки. Они наши враги, теперь мы очень хорошо знаем. Кто они и откуда, мы не знаем, но они на нашей земле, едут со стороны становища и, может быть, уже побывали в ауле. Что они оставили там после себя?

Он снова обвёл лица своих воинов суровым взглядом и продолжил:

– Может быть, они, воспользовавшись нашим отсутствием, вырезали там наших женщин и детей! С Садыком оставалось мало людей, и он, видимо, не смог защитить аул от этих шайтанов. А они, когда мы хотели узнать, кто они, открыли по нам огонь из ружей и убили восемь человек. Они мчались в сторону леса и пытались уйти от нас. Значит, они знали, что в случае поимки пощады не будет. И разве мы можем позволить уйти врагам на другой берег безнаказанно?

Возбуждённые его речью кайсаки оживились, чего и добивался от них Кудайберген.

– Сейчас поступим так, – снова заговорил он. – Как только наши враги, эти шайтаны, выедут на лёд и поедут к другому берегу, мы поскачем следом за ними. Они в западне. До выезда с реки на другой берег им надо проехать вниз больше версты. Перед ними сейчас берег крутой. Но мы не позволим им проехать эту версту. Как только они выедут на середину реки, мы нападём. Они по нам станут стрелять. В кого из нас попадут их пули, воля Аллаха. Но мы своей стремительной атакой не дадим им возможности снова зарядить ружья. Мы со всех сторон набросимся на них. Враги люди храбрые и выйдут на нас с шашками. Но наше преимущество будет в том, что они пешие, а мы на конях. Закидаем их арканами, лишим возможности сопротивляться и одержим верх.

К нему подбежал от берега реки дозорный.

– Кудайберген, – сказал он, – шайтаны выезжают на лёд.

– Всем готовиться, – обратился Кудайберген к кайсакам. – Поступайте так, как я сказал, а вы услышали. Будет нелегко, не спорю. Но мы не выпустим врагов на другой берег и им не уйти от нашего возмездия! Аллах акбар, братья!

В это же утро, когда кубанские казаки с освобождёнными пленниками выезжали на лёд замёрзшего русла реки Урал, Ирек в сопровождении десятка кайсаков въезжал в Хиву через западные главные ворота Ата-Дарваза.

Миновав выстроенные из жжёного кирпича в начале девятнадцатого века ворота, кайсаки оказались в обнесённом мощными крепостными стенами «городе в городе» Ичан-Кале. От западных ворот к восточным пролегала главная улица, вдоль которой были сосредоточены основные монументальные сооружения столицы Хорезмского государства.

Ирек раз в жизни бывал в Хиве в далёком детстве. Тогда отец взял его с собой, чтобы показать хану. С тех пор ещё долго жили образы Великого города в его голове, но постепенно вымывались из его памяти, но сегодня…

От западных ворот до восточных он проехал, крутя туда-сюда головой, восхищаясь невообразимыми красотами города.

Палван-Дарваза, восточные, вторые по значимости ворота представляли собой коридор под вытянутым арочным сводом, украшенный куполами, внутри которого размещались лавки и помещения чиновников. Справа от ворот находился рынок рабов. Сами ворота были снабжены нишами, в которых в ожидании приговора выставляли преступников и беглых рабов. Рядом было и лобное место, откуда зачитывались указы хана и где совершались казни. Из-за этой особенности восточные ворота также назывались Пашшаб – ворота казни или Кул-Дарваза – рабские.

Двое других ворот – Багча-Дарваза (северные) и Таш-Дарваза (южные). Северные почти вдвое длиннее южных, а в остальном здания похожи: внутри разделены на комнаты для таможни, солдат и торговцев, украшены башнями. Лестницы башен северных ворот проходят фактически внутри крепостной стены.

В планы Ирека не входил осмотр красавца-города. На следующий день у него предстояла встреча с ханом Хивы, и свой день приезда он решил посвятить поиску временного жилья для себя и сопровождавших его кайсаков, а затем отдыху после дальнего утомительного пути.

Ирек спросил у первого попавшегося на глаза прохожего, где можно остановиться на временное проживание, и тот сразу же указал ему на караван-сарай Алла-Кули-хана и подсказал, как к нему проехать.

Немного попетляв по оживлённым городским улицам, он остановил коня у караван-сарая и, осмотрев здание придирчивым взглядом, остался доволен его внешним видом, а ещё больше внутренним.

Караван-сарай Алла-Кули-хана совмещал в себе гостиницу, рынок, хранилище, а отдельные въезды были отведены для удобного продвижения как вьючных животных, так и лошадей. И тем более был призван создать удобные условия для богатых гостей города, иностранных купцов, их комфортного проживания и надёжного хранения важных и ценных грузов.

Ближе к полудню в расположенном в середине пустыни Кара-Кумы городе наступила невыносимая жара. Резкая перемена климата действовала на Ирека и сопровождавших его кайсаков удручающе. Из аула они выехали в тёплой зимней одежде, приехали в Хиву уже в летней, но и в ней было невыносимо жарко.

Решив, что дожидаться спада жары нецелесообразно, Ирек переоделся в лучший, богато выделанный халат и пошёл в ханскую канцелярию известить о своём прибытии.

Хорезмское ханство было абсолютной монархией, и великий правитель – хан – являлся правителем государства. Полномочия государственной власти – ханское правление переходило от поколения к поколению. Важное место после хана занимал инок. Однако со второй половины девятнадцатого века статус инока упал. При Мухаммаде Рахим-хане первом был образован диван, который решал государственные задачи. Вторым после хана в Хиве считался визирь Ислам-Ходжа. Он был первым помощником хана. Все грамоты и указы хана проходили через его руки.

Вот именно к нему на приём попал Ирек, как только пришёл в правительственную канцелярию.

Выехав на речной лёд, обе повозки помчались к середине реки не друг за другом, а рядом, бок о бок.

Откинув полог, со штуцером в руках, ехавший в задней части повозки Бабенко внимательно смотрел на берег, с которого они только что съехали на речной лёд. Увидев показавшийся из леса конный отряд кайсаков, он осклабился.

– Ну вот, всё происходит так, как мы и обговаривали, – процедил он сквозь зубы. – Киргизы считают, что снова загнали нас в западню. Выезда на другой берег нет, и они постараются окружить нас и взять в кольцо, а там… – он покосился на застывшего рядом со штуцером в руках Бориса и добавил: – Действуем, как договаривались.

– Я всё понял, – сказал решительно настроенный юноша, устраиваясь поудобнее для прицельной стрельбы. – Ну что, начали?

– Начали, – кивнул Гордей. – Я стреляю первым.

Он прицелился и выстрелил. Один из кайсаков тут же выпал из седла на лёд и замер. Вторым выстрелил Борис, и ещё один кайсак вылетел из седла, сражённый пулей из его штуцера. Затем прозвучали ещё два выстрела из соседней повозки. Это Кузьма и Маркел сразили ещё по одному кайсаку. Но преследователи не остановились. В их руках появились луки, и десятки стрел полетели в повозки.

Кайсаки стреляли быстро и умело. Не прошло и пары минут, как накрывавшая повозку толстая кожа была утыкана стрелами, но внутрь не залетела ни одна.

– Понятно, они живыми нас взять мыслят, – улыбнулся Бабенко. – Но ничего, стрелы не прошивают наше «покрывало», и мы защищены надёжно.

– Всё, мы посредь реки! – обернувшись, крикнул Матвей. – Так что, едем вниз по течению?

– Да, поезжай, – крикнул в ответ Гордей, откладывая штуцер, беря в руку гранату и косясь на юношу. – А ну…

Борис откинул утыканный стрелами полог, и Гордей метнул вправо, перед приближающейся конницей кайсаков гранату. В этот же момент из второй повозки вылетела граната и упала на лёд левее. Прогремело два взрыва. Теперь полог откинул Бабенко, и гранату метнул уже Борис. Из второй телеги тоже вылетела граната. Они обе упали на лёд перед кайсаками, и громыхнули ещё два взрыва.

– Что, не ожидали, псы шелудивые?! – закричал Гордей, хватая штуцер. – Думали в кольцо нас взять?

Далее случилось то, на что рассчитывали казаки, но никак не ожидали кайсаки. Казалось, сковавший реку лёд уже достаточно крепок, но на деле оказалось не так. Четыре взрыва гранат сделали своё разрушительное дело. По льду побежали трещины, послышался треск, и почти весь отряд кайсаков оказался в ледяной воде, среди острых по краям обломков льдин.

Стоя у повозок, казаки со слезами на глазах наблюдали за тонущими лошадьми. Кайсаков тоже много ушло под лёд. Пропитавшаяся ледяной водой одежда камнем тянула их ко дну. Но казаки не сочувствовали им. Кубанские пластуны не привыкли щадить врагов. А вот лошади… Несчастные животные цеплялись передними копытами за лёд и пытались выбраться из воды, но не могли этого сделать без чьей-то помощи. А помощи им было ждать не от кого. Кайсаки, которые остались в живых и сумели выбраться из воды, помогли выбраться тем, кто ещё не ушёл ко дну, и, не оборачиваясь, побрели к своему берегу.

– Ну вот и всё, мы победили, – вздохнул Бабенко. – Рассаживаемся по повозкам и идем искать выезд.

– Только внимательно гляди, Матвей, в полынью не угоди, – посмотрел на Чернобровина Борис. – Я не хочу тонуть в ледяной воде, как эти чёртовы киргизы.

Ирек провёл в томительном ожидании час или даже больше, пока визирь Ислам-Ходжа не соблаговолил принять его. Он встретил его, сидя за столом в роскошно обставленном кабинете, с пером в пальцах и перед кипой бумаги перед собой. Ирек ещё несколько минут стоял у входа, переступив порог, в ожидании, когда второй человек Хорезмского государства обратит на него внимание.

Ислам-Ходжа что-то писал на бумаге со сосредоточенным красивым лицом, время от времени макая перо в чернильницу.

«А он и не стар, – подумал, глядя на него, Ирек. – Лет сорок или пятьдесят… но ведёт он себя как-то странно. Сам пригласил меня в эту комнату, но… он будто не видит, что я перед ними стою».

Наконец визирь отложил перо и бумагу, вышел из-за стола, приблизился к посетителю и встал перед ним.

«А он высокий, со мной наравне», – успел подумать Ирек, как услышал обращённый к себе вопрос государственного деятеля.

– Ты Ирек, сын бия Саида? – поинтересовался Ислам-Ходжа.

– Да, так и есть, – кивнул Ирек.

– Я знал твоего отца, царство ему небесное, и скорблю вместе с тобой о безвременной его кончине, – протягивая для поцелуя руку, вздохнул визирь.

Брезгливо поморщившись, Ирек поцеловал руку и…

– Прошу, – сказал Ислам-Ходжа, указывая рукой на резные, похожие на кресла диванчики, и Ирек, повинуясь жесту его руки, сел на один из них.

Визирь сел на другой, напротив, и посмотрел на гостя. По его лицу что-то прочесть было невозможно. Благодушная улыбка, прищуренные глаза… На непроницаемую маску было похоже лицо вельможи.

– Ну, так что привело тебя в Хиву, Ирек? – поинтересовался Ислам-Ходжа. – Получить у повелителя одобрение на вступление в права наследства?

– Чего? – округлил глаза Ирек. – Не знал, что я должен был это сделать. Я всегда считал, что обладаю правом наследства и без одобрения хана. Малая Орда, к которой принадлежит мой род, состоит в подданстве у российского царя, а не хивинского хана.

Грубый ответ кайсака покоробил вельможу, но он ни словом, ни жестом не подал виду.

– Да, ты прав, – кивнул он. – Сейчас это делать не обязательно. Но почему тогда ты приехал к нам, чтобы встретиться с великим ханом?

– Как почему? – ещё больше удивился Ирек. – Это не я напросился встретиться с ханом, это он пригласил меня на встречу и прислал письменное приглашение с гонцом.

Теперь пришла очередь удивляться визирю. У него вытянулось лицо и приоткрылся рот.

– Великий хан посылал к тебе гонца с приглашением? – переспросил он изумлённо. – Но такого не может быть. Все приглашения и другие документы великий хан рассылает через меня и государственную канцелярию. Ни один документ не отправляется без подписи повелителя и моей.

Ирек, выслушав вельможу, изменился в лице. Он побледнел, перестал дышать и даже потеть. Слова визиря как кипятком ошпарили его мозг.

– Ты считаешь, что меня одурачили? – облизнув пересохшие губы, спросил он. – Ты считаешь…

Вспомнив о письме, бий выхватил его из внутреннего кармана халата и протянул Исламу-Ходже.

– Посмотри, это приглашение написано писарями вашей канцелярии или нет? – спросил он.

Глаза визиря сузились, и в них блеснул холодный огонёк. Ему всё больше не нравилось поведение степняка, но… он взял из его рук бумагу и беглым взглядом пробежался по тексту.

– Красивый почерк, – сказал он, отводя руку с приглашением в сторону. – Но он не принадлежит ни одному писарю государственной канцелярии. К тому же подписи хана и моей под грамотно написанным текстом я не вижу. Оттиска печати повелителя тоже нет. Отсюда вывод, что это приглашение – подделка.

Лицо Ирека потемнело. Он даже закашлялся от охватившего его озарения.

– А что, хан, минуя тебя, не мог написать это письмо и отправить мне? – спросил он хриплым, сорванным от сильнейшего волнения голосом.

– Мог, а почему нет? – пожал плечами вельможа. – Но он этого не делал никогда. Я не припомню ни одного такого случая.

Потрясённый Ирек впал в ступор, и Исламу-Ходже пришлось затратить некоторые усилия, чтобы встряхнуть его.

– Эй, Ирек! – позвал он, видя, что гость приходит в себя. – Ты видишь меня, Ирек?

Тот встряхнулся и помотал головой.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал он. – Мне надо отдохнуть и хорошо всё обдумать.

– Да, ступай отдыхай, – не стал его задерживать визирь. – Сегодня вечером великий хан вернётся с охоты, и я доложу ему о тебе. Завтра приходи с утра, и он тебя примет.

– Хорошо, я приду завтра утром, – вздохнул Ирек, вставая. – Сейчас у меня в голове полный хаос, и очень хорошо, что хан на охоте и не примет меня сегодня.

– А листок твой с приглашением я оставлю пока у себя, – сказал Ислам-Ходжа. – Попытаюсь выяснить, кто мог написать это послание и кому принадлежит этот изумительный почерк. Всё, что удастся мне выяснить, я сообщу тебе при встрече перед аудиенцией.

– Хорошо, я ухожу, – кивнул Ирек, с презрением глядя на протянутую вельможей для целования руку. Но скрепя сердце он поборол в себе брезгливость, наклонился и коснулся её губами.

Выезд на противоположный берег Урала кубанские казаки нашли довольно быстро, проехав вниз по замёрзшему руслу реки чуть больше версты.

– Ну вот, самые опасные опасности теперь позади, – вздохнул облегчённо Бабенко. – Сейчас нам как-то надо дорогу найти, выехать на неё и доехать по ней до ближайшего поселения. Должно же оно быть где-то здесь, поблизости?

– А вон скачут те, кто поможет нам найти дорогу, – сказал Борис, увидев скачущих к берегу реки трёх всадников. – Уповаю, что это не кайсаки, а то…

Он взял из повозки штуцер, но не вскинул его для стрельбы.

Всадники приблизились и остановили коней метрах в пятидесяти от повозок. В руках у них кубанцы тоже увидели ружья. Один из них привстал на стременах и что-то крикнул.

Не поняв, чего от них хотят, Ремнёв и Баранов тоже взяли из повозки штуцеры.

– Не надо, уберите оружие, – сказала Нуйруз. – Я, как и вы не знаю, кто они, но они на киргизском языке интересуются, кто мы.

– Я жёлтинский казак Чернобровин, – выкрикнул Матвей. – Со мной мои друзья, они тоже казаки, только не здешние.

– А чего вы здесь делаете? – снова выкрикнул уже на русском языке вопрос всадник, что привстал на стременах. – Посёлок Жёлтый далеко отсюда, и вы не дурите нам головы!

– Эй, мы только что от кайсаков отбились, братцы! – крикнул Бабенко. – У нас в повозке умирающая девушка. Давайте поедем вместе в вашу станицу, а там и потолкуем, по-доброму, по-хорошему.

– Сначала скажите, что громыхало там, на реке? – выкрикнул вопрос всё тот же любопытный всадник. – На киргизов вы вроде как не похожи, но и верить вашим словам шибко сомнительно.

– Эй, браты, долго ещё трепаться собираетесь? – воскликнул рассерженно Матвей. – Вам же сказали, что добровольно с вами едем в ваш посёлок и у нас в повозке девушка умирающая.

Всадники, не сходя с коней, о чём-то тихо переговорили друг с другом, и тот же любитель задавать вопросы снова привстал на стременах.

– Будь по-вашему, я с вами поеду, – сказал он. – Только не вздумайте озоровать. В случае чего пощады от нас не будет, можете не ждать.

Ирек не спал всю ночь. В первую очередь мешали тревожные мысли, угнетавшие его мозг, во вторую – мучила ужасная духота. И он не знал, от чего больше стонет и мается его душа и трепещут внутренности.

«Как же могло такое случиться? – думал он с озлоблением. – Кто посмел сотворить со мной такую злую шутку? А шутку ли? Меня обманным путём отправили в Хиву, но для чего? В чём здесь умысел? Выставить меня олухом перед ханом? Получилось, выставили… Как теперь оказывается, в моём ауле или где-то рядом обосновались мои враги, но кто они и какие у них замыслы? А может быть, что-то похуже замышляют против меня? Лишить власти или даже убить, что ещё может быть хуже?..»

Ирек ворочался с боку на бок и никак не мог взять себя в руки. Мысли путались, и на возникающие сами по себе тревожные вопросы не находилось ответов.

«Уехал бы прямо сегодня, – думал Ирек. – Прямо сейчас уехал бы. Как здесь живут люди, только шайтан знает. Видимо, это он создал Хиву и саму пустыню, в центре которой определил городу место. Адская жара и летом, и зимой, которая утомляет и подавляет. Мозг отказывается думать, трудно дышать даже ночью, а днём…»

Мысли в голове неожиданно переключились на предстоящую встречу с ханом.

«И? Что я ему завтра скажу? – поморщился Ирек. – О чём говорить мне завтра с ханом? О том, что я, клюнув на удочку своих врагов, собрался и поехал в такую даль дальнюю? Больше недели я добирался до Хивы… Казаки в таких случаях говорят – бешеной собаке семь вёрст не крюк. И что же получается, эта насмешка теперь меня касаема? Меня выставили недоумком, безмозглым бараном, а я… я не могу быстро вернуться, найти и покарать злоумышленников. И всё это только потому, что я должен встретиться теперь с ханом?»

Ирек помассировал пальцами виски, и противоречивые мысли замелькали в голове с ещё большей прытью.

«А что меня связывает с ханом? – задал он себе вопрос. – Я не его подданный, а России. Да и он сам подданный Российского государства. Получается, что мы оба равны перед российским царём? Но почему он ведёт себя так, будто по-прежнему самостоятельный правитель Хорезмского ханства? Может быть, так, исходя из своих соображений, он сделал вид, что принимает подданство Великой империи, чтобы, прикрываясь её могуществом, продолжать жить по-своему, по-прежнему независимо? Скорее всего так оно и есть. Хан продолжает жить по своим законам и хочет, чтобы ранее подвластные ему народности подвластными подданными и оставались. Так о чём мне завтра говорить с ханом?»

Ирек присел в постели, закрыл глаза и постарался представить, как будет выглядеть аудиенция с властителем Хорезмского государства. Он не знал, как выглядит хан, потому его лицо предстало перед ним собирательным образом: широкое, с бородой и усами суровое лицо, надменный взгляд. А себя он увидел стоящим перед ним в унизительной позе верноподданного. Глаза хана сияли издевательской насмешкой, потому, что он видел перед собой жалкого недотёпу, с которым его же подданные сыграли злую шутку. И? Каких слов можно ждать от правителя Хивы? Конечно, только насмешливые высказывания, которые разобьют сердце.

Ирек улёгся в постель на живот, вцепился зубами в подушку и переполняемый досадой, завыл от злобы и отчаяния, раздиравших его.

Никольский редут, куда встретившиеся на берегу Урала казаки привезли кубанцев и спасённых ими кайсацких пленников, оказался небольшим поселением казаков сплошь татарского происхождения и имел богатейшую историю. Основанный как один из отрядов Оренбургского казачьего войска в составе Ильинского станичного юрта, во время восстания Пугачёва он подвергался нападению отряда батюшки-царя. В посёлке 330 дворов и чуть больше 1600 человек жителей обоего пола, две мечети.

Прямо от берега Урала сопровождающий беглецов казак привёл их к избе атамана никольских казаков, сотника Вакиля Уразова. Услышав лай собак, тот выглянул в окно, увидел две крытые повозки у двора и, набросив на плечи полушубок, вышел на крыльцо.

Прикрикнув на сразу же успокоившихся собак, он осмотрел сошедших с повозок гостей и, морща лоб, перевёл взгляд на стоявшего с ними рядом казака-никольца.

– Не пойму, что всё это значит? – спросил на татарском языке атаман, глядя на него. – Кто они, Ильфат? Где ты подобрал этих, гм-м-м… Даже не знаю, как назвать тех, кого вижу?

– Называй нас братьями-казаками, Вакиль! – узнав сотника, выкрикнул Матвей, приподнявшись в повозке. – Никогда бы не подумал, что увижу тебя сегодня!

– Матвей? Чернобровин? – обрадовался, увидев его, сотник. – Я сплю или живым тебя вижу, Матюха? А я слыхал, что ты…

– Да, был я в плену кайсацком, – не дав ему договорить, сказал Матвей, с помощью Ремнёва и Баранова сходя с повозки. – Они сестру мою украли, а я выручать её пошёл, да не получилось, сам к ним в лапы угодил. А теперь вот казаки кубанские вчетвером выручили нас. Теперь мы все перед тобой стоим и на гостеприимство твоё уповаем!

– На гостеприимство? Моё? Да я вас… – обнимая Чернобровина, он обратил внимание на то, что Матвей едва стоит на ногах, и на его лице отразилось изумление.

– Постой, ты что, ранен? – спросил он, отходя на шаг от Матвея.

– Да нет, Бог миловал, – ответил Чернобровин. – Только вот киргизы меня шибко резвым посчитали и к бегству склонным. А чтобы не ловить меня по степи, эти аспиды «подщетинили» мои ноги.

– А-а-а, это пустяк, – улыбнулся облегчённо никольский атаман, снова распахивая объятия. – Завтра, с утра раннего, знахаря к тебе приведём. Он хорошо знает своё дело и освободит от конских щетинок твои ступни.

– Нет, знахарь не завтра нужен, а прямо сейчас, – сказал Матвей. – В повозке сестрёнка моя, младшая. Она умирает, но покуда ещё жива и больше нуждается в спешном лечении, чем я.

– Эй, Айрат! – обернувшись, позвал паренька Вакиль. – Оденься и беги за бабаем Насыром. Передай от меня, что я срочно жду его прихода.

Парнишка кивнул и скрылся в избе.

– Это мой старший сын, – с гордостью объявил гостям Уразов. – Есть ещё один сын, Раис, но он сейчас в мечети, мулле подсобляет.

На крыльцо вышла женщина лет сорока в платке.

– Это моя жена Агдалия, – представил её атаман. – Есть ещё дочка, Багдагуль, она сейчас в избе, занимается уборкой.

– Так, где нам остановиться прикажешь, Вакиль? – обратился к нему Матвей. – Нас много, сам видишь. Куда всех расселишь на денёк, не больше?

– Что за вопрос, Матюха?! – вскричал атаман. – Вы мои гости, знать, и расположитесь в моей избе. Она только с виду небольшая, но места всем хватит.

Прямо с утра Ирек пришёл во дворец на приём к хану. Он не выспался и был взвинчен. И ещё угнетало его сознание стать предметом насмешек правителя Хивы, на которые он не сможет ничего ответить и будет вынужден глотать «непережеванными».

Большой летний дворец, к которому пришёл по указанию визиря Ирек, располагался в северо-западной части Ичан-Калы. Окружённый высокой стеной, он состоял из четырёх дворов. Попасть во дворец можно было только через парадные ворота, внутри которых размещались специальные комнаты для стражников и канцелярии.

Встретивший его слуга провёл Ирека к ханской приёмной и удалился. Погружённый в свои далеко не радостные мысли, он сначала не замечал окружавшего его великолепия архитектуры. А когда остался в приёмной наедине с самим собой, Ирек обвёл взглядом помещение и пришёл в неописуемый восторг.

Оформление ханской приёмной, сплошь покрытой резным камнем с позолотой и цветной росписью, всецело поглотило его внимание.

Незамеченный им, визирь подошёл сзади, остановился, и Ирек вздрогнул, услышав его голос за спиной.

– Приёмная состоит из семи помещений, – заговорил он вкрадчивым голосом. – Из комнаты ожидания, в каковой мы сейчас находимся, приёмной, тронного зала, банкетного зала и трёх жилых комнат. В парадных залах имеются камины, выложенные изразцовыми плитками, венецианские зеркала и бронзовые золочёные люстры с хрустальными подвесками.

– Угу, – кивнул Ирек, морщась. – Только я привык жить в юрте, без какой-то роскоши.

Визирь пожал плечами.

– Если хочешь, я проведу тебя по всем комнатам приёмной, – предложил он.

– Нет, – помотал головой Ирек. – Отведи меня в ту комнату, в которой примет меня хан. Я очень хочу его увидеть и возвращаться обратно в степь, в свой аул.

– Увы, но сегодня великий хан принять тебя не сможет, – вздохнул визирь. – Он очень поздно вернулся вчера с охоты и сейчас отдыхает в гареме, у одной из своих красавиц-жён.

– Как это в гареме? – вскинул брови Ирек. – Он же назначил мне аудиенцию на сегодня, на этот час.

– Нет, великий хан ничего тебе не назначал, – уточнил вельможа. – Он о твоём приезде узнал только вчера вечером. Это я доложил ему об этом. А я только предположил, что он примет тебя сегодня, в этот утренний час. Надеюсь, ты не сердишься на меня за это?

Внутри у Ирека всё закипело. Ярость так и рвалась наружу. Он с трудом сдержал в себе всплеск эмоций, заклокотавших внутри, как лава в жерле вулкана.

– Но-о-о… когда хан сможет меня принять? – спросил он дрожащим от бешенства голосом. – Не сегодня, не сейчас, а когда? На какой срок перенесена аудиенция?

Визирь неопределённо пожал плечами.

– Может, завтра, может, через неделю, а может быть, и через месяц, – сказал он. – Вполне возможно, что великий хан вообще откажет в аудиенции. Он повелитель, и только сам может назначить время.

– Тогда что мне остаётся, собираться и уезжать? – боясь сорваться на крик, тяжело дыша, выдавил из себя Ирек. – Не могу же я ждать приглашения для встречи неделю, тем более целый месяц.

– Понимаю тебя, но ничем помочь не могу, – развёл руками визирь. – Слово хана для всех нас, его слуг, закон, обязательный для исполнения. И не вздумай уехать из Хивы, не встретившись с повелителем, – вздохнул он. – Повелитель уже знает о твоём приезде и воспримет твой отъезд без встречи с ним как тяжкое оскорбление.

– Хорошо, я подожду, – поморщился Ирек, ещё ничего для себя не решив, но согласился с вельможей, чтобы перевести в другое русло неприятный для себя разговор. – Мне хотелось бы знать о приглашении, получив которое я отправился в Хиву. В вашей канцелярии оно написано или…

– Тот, кто передал тебе это приглашение, с какой-то целью одурачил тебя, – хмыкнул, отвечая, визирь. – Я провёл тщательную проверку как почерка, так и самого документа. Результат проверки однозначен – это послание не выходило из стен дворцовой канцелярии, и кем оно написано – не известно.

Прежде чем приступить к осмотру девушки, бабай Насыр выставил из избы всех на улицу, оставив только жену атамана Агдалию. Затем он долго и тщательно осматривал Тамару, ощупывая её и поглаживая те места на теле девушки, которые вызывали у него интерес.

– Не пойму, чего эдак долго, – сокрушался, сидя на крыльце, на корточках, Матвей. – Не то что сестра, я мог бы умереть за это время.

– А ты крепись, молчи и жди, – буркнул атаман Уразов. – Бабай знает, что делает. Скоро и до тебя черёд дойдёт. Твои «копыта» он почистит быстрее.

– Если он хороший целитель, может, и мои конечности посмотрит? – вздохнул стоявший поблизости Иван Лоскутов. – Даже страх берёт, как подумаю, что доживать свой век придётся никчёмным инвалидом.

– И тебя посмотрит, не сомневайся, – заверил его атаман. – Я попрошу его об этом.

Он перевёл взгляд на Матвея.

– Ну а ты, – заговорил он, – покуда время есть, рассказывай обо всём, что стряслось с тобой и твоей сестрой. Что не успеешь, опосля доскажешь, когда, сидя за столом, трапезу вкушать будем.

– Нет, не могу сейчас, так вот сразу, – помотал головой Матвей. – Покуда не услышу, что бабай о здоровье сестры моей скажет, мой язык не повернётся, чтобы молвить достаточно понятливо.

– Тогда про казаков тех обскажи, кто они? – поинтересовался атаман, едва заметно кивая в сторону стоявших у повозок кубанцев. – Хочу вот знать, кого в своей избе привечаю и с кем предстоит за одним столом сидеть, хлеб-соль вкушая.

Матвей пожал плечами.

– А что я о них могу сказать, – хмыкнул он. – Я и сам о них мало чего ведаю. Из Кубанского войска они, к нам в Жёлтый приехали, сестру мою старшую по велению её мужа сопровождая.

Он сделал паузу, снял с головы шапку, поскрёб затылок и продолжил:

– Что ещё могу сказать, шибко искусные вояки они. Здесь у нас на две-три головы всех по умению своему выше. Их четверо, а они за Урал перебраться не побрезговали и к нам с сестрой на выручку пришли.

– И что они вытворяли вчетвером на стороне кайсацкой? – сделал вид, что усомнился, Вакиль. – Или приукрашиваешь ты, Матюха?

– Нет, ни капли не приукрашиваю, – хмыкнул Матвей. – В бою чудеса творят эти казаки кубанские. А самый молодой из них, Борька, да тот такие выкрутасы сабелькой вытворяет, будто он с нею из утробы матушкиной на свет белый пожаловал и рос с нею в обнимку.

– И где же они набрались умения эдакого? – хмуря лоб, поинтересовался атаман. – Чем же они наших казаков превосходят? Мы ведь тоже все зараз не пальцами деланные.

Матвей снова пожал плечами.

– Да не только наших, своих кубанцев тоже эти казаки перещеголяют, – сказал он. – Эти четверо пластунами себя называют. А это особливые казаки. Они с пелёнок боевому делу обучаются. Любым оружием владеют на загляденье другим. Ты бы видел, как они киргизов в ауле рубили, а опосля ещё хлеще в лесу. Загляденье одно, ей-богу! Как курят в курятнике рубали, я тебе скажу. Навалили десятки ворогов, а на самих ни синяков, ни царапин.

– У-у-ух, хоть одним бы глазком поглядеть, каковы они в деле, – вздохнул мечтательно Вакиль. – Но твоим словам я верю, брат. Окажу им почёт особливый, не сумлевайся.

– Э-э-э, я тебе ещё не всё об их удали порассказал, – ухмыльнулся Матвей. – Вот за столом и поведаю, что наблюдал сам, своими глазами. А сейчас…

Он посмотрел на кормивших и поивших лошадей кубанцев.

– А сейчас… – хотел он закончить после паузы фразу, как скрипнула дверь и на крыльцо вышел закончивший осмотр Тамары бабай Насыр.

– Ну, как она? – тут же обратился к нему с вопросом никольский атаман. – Скажи, уважаемый Насыр, жить она будет?

– Будет, ежели крепко постараемся, – ответил старик. – Только везти её отсюда никуда нельзя. Больше переездов она не выдержит.

– Ну, ничего, пусть у меня в избе живёт и тут же лечится, – обрадовался Вакиль. – И уход за ней достойный установлю. Ни жена, ни дочка от постельки еёной отходить не будут.

– Постой, а как долго лечить будешь? – спросил Матвей.

– Мыслю, за месяц на ноги поставлю, – ошарашил его своим ответом старик. – А с тобой завтра займусь, с утреца раннего. Тебя я за две недели на ноги поставлю.

Вернувшись из дворца хана в караван-сарай несолоно нахлебавши, Ирек некоторое время не находил себе места от терзавшей его обиды.

«Надо же, – думал он. – Хан уже не тот хан, что были прежде, а спеси хоть отбавляй. Всё ещё считает себя великим правителем и ведёт себя так, как было прежде. А на самом деле… И почему он думает, что я буду сидеть в караван-сарае неделю или месяц, изнывать от жары и ждать, когда он соблаговолит меня пригласить на аудиенцию и насмехаться надо мной и моим конфузом?»

Решительно отказавшись дожидаться завтрашнего дня, Ирек прошёл в комнату, в которой проживали приехавшие с ним кайсаки, и, разбудив их, распорядился:

– Всё, собираемся в обратный путь. Мы возвращаемся в степь. Делаем всё тихо, не привлекая внимания.

Затем он вернулся в свою комнату и стал собираться сам, не обращая внимания на зудящую внутри тревогу.

Сразу после ухода Ирека из дворца визирь прошёл из приёмной в гарем и, остановившись перед дверью, послал одного из охранявших вход евнухов доложить великому хану о своём приходе.

Евнух исполнил его просьбу и вернулся обратно вместе с правителем Хорезмского государства, ханом Саидом Мухаммадом Рахимом Бахадуром II.

Хан считался дальновидным и образованным правителем. При его правлении поддерживались дипломатические отношения с Россией, Османской империей, Ираном, Афганистаном. Мухаммад Рахим-хан II был последним независимым ханом Хорезма. В 1873 году, несмотря на сопротивление, ханство оказалось под протекторатом России, а сам хан… Он не лишился престола и стал подданным Российской империи.

Повелитель вышел из гарема и, отойдя в сторону от двери, расположился на мягком диванчике. Могучий телосложением, c русой бородой, он выглядел суровым, величественным и могущественным властителем, каковым он был всегда и везде, как в богатых одеяниях сидящий на троне, так и в лёгком шёлковом халате, в котором вышел из гарема сейчас.

Хан указал визирю на диванчик, стоявший напротив, и распорядился:

– Садись.

Визирь поклонился и присел на указанное место.

– Я поговорил с кайсаком, как вами было велено, повелитель, – сказал он.

– И что, каков результат? – посмотрел на него хан. – Этого недотёпу действительно хитроумно провели и заставили приехать из Оренбургской зауральной степи в Хиву?

– Похоже, что всё так и есть, повелитель, – с лёгким поклоном ответил Ислам-Ходжа. – Я провёл тщательную проверку и пришёл к выводу, что приглашений ему от вашего имени никто не писал и без вашей и моей подписей, без оттиска государственной печати не отправлял с гонцом в аул к Иреку.

– Выходит, этого степного болвана разыграли? – ухмыльнулся хан. – А для чего, выяснить возможно?

– В настоящее время едва ли, – снова с лёгким поклоном ответил на его вопрос визирь. – Но-о-о… всё всплывёт само собой, но только позже.

– Хорошо, нам спешить некуда, подождём, – пригладив ладонью бороду, сказал хан. – А теперь я хочу услышать твоё мнение об этом человеке, Ислам. Может ли он нам когда-нибудь понадобиться и пригодиться?

– Я ждал этот ваш вопрос, повелитель, и подготовил на него ответ, – вздохнул визирь. – Начну с того, что этот человек полная противоположность своему погибшему отцу, да упокоит Всевышний его душу. Если бий Саид был большим вашим другом и на него можно было всегда положиться, то его сын Ирек – жалкий самолюбивый негодяй. Он выставляет себя российским верноподданным, а на деле он не желает жить по законам империи. Он не желает жить ни по нашим и ни по каким-то другим законам. Ирек, как мне показалось, даже считает себя равным вам, повелитель.

– Даже так? – вскинул брови хан. – Он тебе как-то сказал об этом или намекнул? Или это только твои выводы?

– Это мои выводы, повелитель, – приложив к груди ладонь правой руки, ответил визирь. – Их я сделал, изучая его поведение. Кайсак вёл себя при разговоре со мной так, будто не вы, а он мой хан.

– Хорошо, завтра я устрою ему аудиенцию, в ходе которой сделаю свои выводы о нём, – сужая глаза, ухмыльнулся хан. – А сейчас…

Он замолчал, сделав паузу, а Ислам-Ходжа тут же воспользовался ею.

– Я считаю, что Ирек собрался сегодня ночью покинуть Хиву, пренебрегнув вашей аудиенцией, – сказал он. – По разговору с ним я также понял, что он недоволен своей поездкой в Хиву и не желает встречи с вами. А ещё его тяготит то, что кто-то отправил его в Хиву, предъявив подложное приглашение от вашего имени, повелитель. И ему не терпится выяснить, кто так подшутил над ним.

– Жажда мести настолько сильна в нём, что затмила разум, – сузил глаза хан. – Настолько сильна, что он не боится оскорбить меня своим тайным поспешным отъездом. Если это так, то он действительно безмозглый и недальновидный тупица. И, как ты правильно подметил, Ислам, он прямая противоположность своего отца, бия Саида.

– Ирек поселился в караван-сарае, – продолжил визирь. – Мой человек присматривает за ним и его людьми. Если прикажешь, я помешаю его отъезду, повелитель.

– Ну почему же, пусть уезжает, если ему всё равно, как я отнесусь к его тайному бегству, – снова сузил глаза хан. – Как я могу задерживать насильно равного мне человека, как и я, подданного Российской империи. Ирек считает, что живёт далеко от Хивы и очень близко к России, но он не понимает или не хочет понимать, что хоть мы и далеко, но у нас большие возможности и очень длинные руки.

Весь вечер в избе атамана никольских казаков Вакиля Уразова шёл пир горой. Много разговаривали, ели приготовленный женой атамана Агдалией вкусный бешбармак, запивали его наваристой, золотистой от бараньего жира шурпой и самогоном. Но пили мало. Кубанские казаки не желали напиваться в стельку и выпивали лишь по одному-два глоточка за каждый произнесённый тост. Атаман не пил вообще, ничем не объясняя своего нехотения. Не пил ни капли и Матвей, так как знал, что утром придёт бабай Насыр делать ему на ногах операцию. А вот Иван Лоскутов, никем и ничем не ограниченный, быстро напился в стельку, хорошо поел, и его уложили спать на постеленный на полу у печки ковёр.

Кубанские казаки, тоже вдоволь насытившись, разлеглись на расстеленные на полу матрасы и тут же погрузились в сон. За столом оставались только Вакиль и Матвей. Чернобровин рассказывал атаману во всех подробностях о похищении кайсаками с базара сестры и что за этим последовало. Только к полуночи он закончил полное трагизма повествование и в порыве забурливших внутри чувств выпил-таки полстакана самогона.

– Да-а-а, – протянул, выслушав его, Вакиль, – кому другому, кто рассказал бы мне то, что я от тебя услышал, не поверил бы ни в жизни. Но ты казак не хвастливый и правдивый, и тебе я всегда верю.

– А я вот сейчас вспомнил, как в детстве ты к нам в Жёлтый приезжал к родственникам, – вздохнул Матвей. – Как мы на Сакмару, на рыбалку и на купанку хаживали.

– Да-а-а, я это тоже вспоминаю, но не часто, – сквасился атаман. – А когда воспоминания сами недуром в башку лезут, я пытаюсь от них отмахнуться. Не ведаю, как ты, а меня тоска грызть начинает, когда я детство вспоминаю. Так вернуться в него хочется, аж мочи нет, а вот ходу обратно тоже нет.

Они некоторое время помолчали, думая каждый о своём. Первым прервал молчание Чернобровин, задав атаману вдруг возникший в его голове интригующий вопрос.

– Знаешь что, Вакиль, а не начнут ли вам мстить кайсаки за то, что мы переправились во время бегства с ихнего берега на ваш?

Уразов пожал плечами и усмехнулся.

– А кто их знает, – сказал он. – Киргизы, они ведь какие… мстительные, недалёкие, злые. До сегодняшнего дня мы как-то не касались друг дружки. Жили вдалеке друг от дружки, не цапались и не кусались. Помню, лет пять назад, а может и шесть, они летом, ночью переправиться на наш берег возжелали и попытаться лошадей наших к себе, за Урал угнать. Да мы вовремя сеё узрили и вдарили по ним. Они даже реку не переплыли. Прямо посерёдке развернулись и восвояси ушли. С тех пор промеж нас вроде и мира нет, да и вражды особливой тоже.

– А кубанцы половину отряда ихнего истребили и лошадей почти всех, – сведя к переносице брови, сказал задумчиво Матвей. – Вот залижут раны кайсаки и обрушат на вас месть свою.

– А мы взяли и испужались все, – осклабился атаман. – Перетопим их как кубанцы в Урале, и забудут, как на нашу сторону воровать или воевать захаживать. Наши казаки, может, не так шибко, как кубанские ползуны, воевать горазды, но храбрости не отнять. За каждого собственной башкой поручиться могу.

Они помолчали ещё пару минут и снова вернулись к разговору, как оказалось, незаконченному. И снова первым заговорил Чернобровин, задавая очередной, интересующий его вопрос.

– Слыхал я нынче, как кубанцы возвращение своё в Жёлтый у повозок обсуждали, – сказал он. – Говорили, мол, завтра, с утреца раннего, в Жёлтый двигать надо, а оттуда в обрат, на Кубань свою, домой. Я-то их понимаю, загостились они у нас уж больно чересчур. Изначально сестру мою старшую из Кубани в Жёлтый сопроводили, а опосля меня и Тамару из кайсацкой неволи вытянули.

– Судя по тому, чего ты мне о них поведал, достойно они у нас погуляли, – отозвался одобрительно никольский атаман. – Что ж, раз домой собираются, то пусть и поезжают.

– Не об том я, – скривился Матвей. – Дороги они от Никольского до Жёлтого не знают. Да и я, боюсь, не знаю, как ехать, чтобы в степи не заплутать.

– Не морочь себе голову, Матюха, – ухмыльнулся Уразов. – Если кубанцы утром в Жёлтый ехать замыслят, так я им провожатых дам. Доведут до Алабайтала, а там прямой путь на Жёлтый укажут и в обрат.

– За то от всего сердца тебе благодарен буду, – улыбнулся Матвей. – Да вот есть ещё одна заботушка. Степь сейчас снегом занесло, а у нас только повозки крытые, колёсные. Трудно им будет по заснеженной степи на колёсах елозить.

– И то не твоя печаль, – осклабился атаман. – Дам я им двое саней, крепких и надёжных. А повозки ваши пущай у нас зимуют. Как замыслите забрать, в любую пору приедете и заберёте.

– Что ж, давай за понимание выпьем, – протянул к бутылке с самогоном руку Матвей. – А ещё…

– Давай выпьешь не сейчас, – первым схватил бутылку и отставил её в сторону Уразов. – Мне этого добра не жалко, поверь. Но тебе завтра ноги кромсать будут, вспомни. Вот конский волос извлекут из твоих подошв, а там и глыкай сколько влезет.

– Что ж, нельзя, знать, не можно, – пожал плечами Матвей. – Тогда на боковую пора валиться. Изначально спать как-то не хотелось, хоть и устал до чертей, а сейчас уж очень хочется.

На следующее утро правитель Хорезма хан Мухаммад Рахим II и его визирь Ислам-Ходжа встретились у входа в тронный зал, за пять минут до начала церемонии аудиенции.

– Как я понимаю, глядя на твоё пасмурное лицо, Ислам, кайсак Ирек во дворце так и не появился? – поинтересовался хан, с прищуром глядя на визиря.

– Он и во дворце не появлялся, и в караван-сарае его нет, – ответил тот с поклоном. – Ещё ночью меня разбудил посланный из караван-сарая слуга и доложил, что степняки уезжают.

– Значит, они уехали… – с наигранным безразличием высказался хан, и отлично знавший его визирь без труда понял, что в повелителе тайный отъезд кайсаков вызвал раздражение.

Ислам-Ходжа смотрел на хмурое лицо хана и понимал, что тот зол безмерно на своенравного степняка, осмелившегося пренебречь его гостеприимством. Мухаммад Рахим-хан II ещё не так давно был абсолютным властителем в небольшом, но очень значимом государстве. России с большим трудом удалось взять Хорезмское ханство под свой протекторат, сделав хана Мухаммада подданным, но не избавив от амбиций, свойственных независимым монархам. И хан стал внешне уступчивым, покладистым и покорным добряком, а внутри… Внутри же он остался прежним гордым самодержцем, который вынужден был уступить наплыву обстоятельств, придавивших, согнувших его своей тяжестью, но не сломивших и не растоптавших.

– Я ещё вчера говорил вам, повелитель, что степняки ведут себя подозрительно, тайно готовясь к отъезду, – напомнил Ислам-Ходжа. – Но-о-о…

– Ты много чего сказал вчера, – поморщился хан. – Я тоже предполагал, что Ирек сбежит из Хивы, и ненавязчиво, через тебя, подталкивал его к этому безрассудному поступку.

Визирь округлил глаза и промолчал.

– Я, помнится, сказал тебе, что пусть уезжает без моего дозволения, если себя равным мне считает, – продолжил, борясь с раздражением, хан. – Теперь и моё мнение сравнимо с твоим. Ирек не чета своему погибшему отцу, моему верному другу Саиду. Он, полный амбиций никчёмный негодяй, и своим глупым поступком настроил меня против себя, а это неразумно и чревато.

Хан замолчал, а визирь вкрадчиво продолжил:

– Теперь у него нет друзей, а врагов хоть отбавляй. Своими грабежами, воровством скота и людей Ирек настроил против себя правобережных казаков, проживающих через реку. Он обзавёлся множеством врагов в казачестве, и… думаю, что немало пусть не врагов, но недоброжелателей в соседних племенах кочевников.

– Вот пусть они и терзают друг друга, – ухмыльнулся недобро хан. – А мы подождём, когда Ирек в поисках спасения приползёт ко мне на коленях просить о помощи.

С наступлением утра кубанские казаки были уже на ногах. Они поили коней, готовя их в дальнюю дорогу.

Кубанцы были немало удивлены, когда увидели никольских казаков, подъехавших ко двору атамана на двух новеньких санях. Никольцы выпрягли из саней своих коней и отвели их в сторону.

– Чего глядите, браты? – улыбнулся Вакиль. – Забирайте сани, а повозки во дворе моём оставляйте. Сейчас по заснеженной степи на колёсах далеко не укатите.

Поблагодарив атамана, кубанцы стали впрягать своих коней в сани. Бабенко подошёл к атаману и поблагодарил его пожатием руки.

– Ничего, поезжайте, – улыбнулся Уразов, пожимая протянутую Гордеем руку. – Для таких воинов и дорогих моих гостей, как вы, мне ничего не жалко.

– Нам бы путь, в какую сторону ехать, указал бы кто, – сказал Бабенко. – Не хочу по степи плутать. Хотелось бы побыстрее в Жёлтый приехать.

– А что, к вечеру в самый раз и приедете, – ещё шире улыбнулся атаман. – Я казаков вам дам для сопровождения, ну а там… дальше перехваткой поедете до станицы Донской. Там вас донские казаки перехватят и до Верхне-Озерной станицы сопроводят. Ну, а там то же самое. Вас верхнеозернинские станичники поджидать будут. А они вас до Алабайтала сопроводят.

У слушавшего его Гордея вытянулось лицо.

– А для чего канитель эдакая? – спросил он. – Мы и сами защитить себя горазды. Вы нам только направление укажите, ехать куда, а там… сопровождать нас не надо.

– Да нет, канители никакой не будет, – хмыкнул атаман. – У нас заведено эдак, особливо зимой. Мало ли чего в степи случиться могёт, вот мы и придумали эдакую взаимовыручку, которую промеж себя перехваткой назвали.

Бабенко пожал плечами и до конца так ничего и не понял.

– Вот выезжает из Орска рано утром повозка или две и едут они, сопровождаемые орскими казаками до Ильинского посёлка, – видя, что гость не понимает всего, о чём ему говорит никольский атаман, пришёл на помощь сидевший на ступеньках крыльца Матвей. – В Ильинке к повозке из Орска присоединятся уже ильинские повозки, которые едут в сторону Оренбурга. Тогда орские казаки сопровождения возвращаются обратно, а дальше обоз, до Никольского посёлка, уже сопровождают ильинские казаки.

– Ага, всё я понял, – улыбнулся Гордей. – Знать, могёт быть, мы не одни поедем, а с целым обозом!

– До Алабайтала доедете, а дальше уже в сторону Жёлтого одни по степи покатите, – уточнил атаман Уразов. – Там, у Алабайтала, в самый раз поворот на Жёлтый. Поедете прямо, никуда не сворачивая. А уже скоро, к закату дня, в самый раз и докатите.

– Отцу про меня и Тамару всё обскажите подробненько, – вздохнул Матвей. – Обскажите всё как было и всё как есть теперь, без утаек. Поклон мой передайте, привет большущий. Главное, успокойте его и маму тоже. Через недельку, может, чуть боля мы с Тамарой домой пожалуем. Мне вот только подошвы от волос конских почистят, и Тамару бабай к жизни вернёт.

Пантелей Исаевич лёг с вечера спать с грустными мыслями. О Матвее, Тамаре и уехавших их выручать кубанских казаках не было никаких вестей. Они должны бы уже вернуться, если всё получилось, но…

«Видать, влипли казачки кубанские, – вздыхал Пантелей Исаевич, глядя в потолок, которого в темноте не было видно. – И деток моих не выручили, и сами в плену кайсацком оказались… Надо было остановить их, не пущать на киргизскую землю, так ведь нет, отпустил… Убедили они меня в своей удали бесшабашной, а что на деле вышло?»

Устав от угрызений совести, которые мучили его вот уже три дня, Пантелей Исаевич не заметил и сам, как уснул. А проснулся он ранним утром с лёгким сердцем, как будто за ночь произошло какое-то чудо и Господь Бог, которому он ежечасно молился, вдруг сжалился над ним и невидимым вмешательством облегчил его страдания.

Открылась дверь, и в избу вошла Мария с вёдрами, полными молока. Дочь закрыла за собой дверь и, видимо, почувствовав взгляд отца, сказала:

– С добрым утром, папа…

– С добрым, с добрым, – сказал в ответ Пантелей Исаевич, прикрываясь одеялом, хотя… хотя он знал, что его старшая дочь слепа. Но, когда она смотрела на него, ему всегда казалось, что она видит его насквозь.

– Как там, на улице? – спросил старик. – Снегом двор не запорошило?

– Похоже, что нет, – ответила Мария. – Я ходила доить коров и много снега ногами не нащупала.

Она скинула полушубок и, не оборачиваясь, поинтересовалась:

– А тебе как спалось, папа? Какие сны снились?

– Сны? – усмехнулся Пантелей Исаевич. – Дык они мне давно уже не снятся. Ложусь спать, глаза закрываю и будто в бездонную яму проваливаюсь.

– Но сегодня во сне, видать, ты неглубоко провалился, – обернувшись, улыбнулась Мария. – Я слышу, что ты веселее прежнего. Не такой ты проснулся, каким был все эти дни окаянные.

– Сам не ведаю, что со мной, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Вроде как и радоваться особливо нечему. И кубанцы твои покуда ещё не возвернулись, Матвея с Тамарой не привезли, а на сердце так легко, будто…

Он замялся, подбирая слова, и, не дождавшись, когда он их подберёт, заговорила Мария:

– Вот и мама нынче крепко спала. Ночью ни разу не проснулась. Я уж, грешным делом, думала, не померла ли она во сне. А она спала, будто младенец, не бормотала во сне и не плакала.

– Тогда стол накрывай, доченька, – вставая с кровати, сказал Пантелей Исаевич. – Я что-то проголодался нынче… Вот с тобой калякаю, а у самого аж слюна изо рта брызжет.

Въехав в посёлок Жёлтый, ехавшая с кубанскими казаками в повозке Нуйруз попросила остановиться недалеко от базара.

– Эй, да ты чего? – посмотрел на неё с недоумением Гордей Бабенко. – А кто радовать старика Чернобровина рассказом о спасении его детей будет? Это же ты всё выдумала, а мы лишь исполнили твою затею.

– Ничего, без меня обойдётесь, – ответила Нуйруз, сходя с саней. – Мне славы не надо. Я лишь исполнила обещание, которое Матвею дала. А теперь вы сами по себе, а я сама. Про меня никому и нигде не упоминайте.

На улице было темно. Нуйруз выстояла какое-то время у мечети, после чего прошла на соседнюю улицу, к известной ей избе, постучала в дверь и замерла в ожидании.

Дверь открылась, и из неё выглянул мужчина лет пятидесяти.

– Кто здесь? – спросил он, не увидев стоявшую в стороне женщину.

– Это я, дядя, – сказала Нуйруз, делая шаг в сторону и останавливаясь перед ним. – В избу переночевать впустишь?

Мужчина посторонился, впуская её в дом. Затем, вытянув шею, он посмотрел направо и налево и, не заметив ничего подозрительного, закрыл дверь.

Весь день напролёт Пантелей Исаевич хлопотал по хозяйству. Он накормил скотину, прибрался в сарае и хлеву. Необыкновенная лёгкость, с которой он проснулся утром, не покидала старого казака.

День выдался тёплым. Сыпал мелкий пушистый снег. Тучи наплывали друг за другом и казались не зимними, тяжёлыми, а клубчатыми и упругими. Занимаясь домашними делами, он время от времени вскидывал голову и, щуря подслеповатые глаза, пытался разглядеть в небесах Господа Бога, на тучке парящего. Но…

Что просить у Всевышнего, Пантелей Исаевич не знал. Да и побаивался задавать Богу какие-то вопросы. Он был доволен тем, что Господь облегчил его страдания, и весь день напролёт больше не утруждал его своими сомнениями и безрадостными умозаключениями.

Приближался полдень. Пантелей Исаевич вышел из сарая, собираясь идти в избу, но, увидев вышедшую из сеней на крыльцо дочь Марию, остановился.

– Эй, ты чего, Маша? – спросил он. – Может, поднесть чего, дровец или водицы?

– Дров охапку поднеси, папа, – сказала Мария.

– Дров? А для какого ляду? – удивился Пантелей Исаевич. – Я вот полдня почитай во дворе по хозяйству хлопочу и вижу, дым из трубы не переставая валит. Так ты что, замёрзла и докрасна печь мылишься протопить, как в бане?

– Нет, я хлеб и пироги свеженькие собираюсь к вечеру выпечь, – ответила дочь. – А ты бы баньку истопил, не помешает.

– А с чего это вдруг? – опешил Пантелей Исаевич. – Мыслишь…

Он осёкся и замолчал, не решившись высказать вслух надежду на возвращение казаков-кубанцев.

– Или сегодня вечером все возвернутся, или больше никогда, – дрожащим от слёз голосом сказала Мария. – Если вернутся, встречать свежей выпечкой героев будем, а ежели нет, значит, оплакивать их за столом как мучеников станем.

– Да? А ведь ты права, Маня, – проведя по бороде и усам ладонью, вздохнул Пантелей Исаевич. – Ладно, дров я тебе сейчас поднесу, а опосля… опосля пойду топить баню. Хотя…

Не договорив, он махнул рукой и пошагал к поленнице.

Кубанские казаки выехали из посёлка Никольский рано утром на повозке, на которой они приехали в Жёлтый из кубанской станицы Радужной, и санях, подаренных никольским атаманом Уразовым.

– А что вторые сани не берёте? – удивился атаман. – Ваша колёсная телега намного задержит вас в пути.

– Ничего, доедем как-нибудь, – хмыкнул Бабенко. – На нашей повозке нам ещё восвояси возвращаться надо. На санях мы до дому не доедем, когда минуем занесенную снегом степь.

– Что ж, разумно, – пожал плечами Уразов. – Наверное, вы правы. Ежели на колёсной телеге ещё можно как-то по снегу плестись, то на санных полозьях по дороге без снега далеко не уедешь.

Распрощавшись с гостеприимным атаманом, кубанцы тронулись в путь. Матвей проводил их долгим, тоскливым взглядом, и… ему стало не по себе, когда увидел входящего во двор бабая Насыра с узелочком в руке.

Бабай не спеша подошёл к крыльцу и остановился перед сидевшим на крыльце Матвеем.

– Всё, будя прохлаждаться, в избу ступай, – сказал он, показывая узелок, который держал в руке. – Ноги лечить будем. Время много на чистку надо. Это вживлять волос в пятки легко, а вот вычищать его шибко хлопотно, однако.

– Ну вот, и мы сейчас делом займёмся, – выйдя из сарая и увидев старика, воскликнул атаман.

– Сначала скажи, бабай, как сестра моя? – с унылым лицом обратился к старику Матвей. – Зря ты её к себе забрал… Я бы хотел…

– Чего ты хочешь, от тебя не зависит, – буркнул бабай. – За сестрой твоей особливый уход надобен. А такой уход могу ей обеспечить только я, всегда находясь с ней рядом. А ты поменьше вопросов задавай и в избу ступай.

В избе их встретил Иван Лоскутов. Не задавая вопросов, он лишь с надеждой посмотрел на бабая.

– С тобой позже займусь, – угадав невысказанный им вопрос, ответил старик. – Твои хвори потерпят. Ты уже долго живёшь с увечьями и сейчас подождёшь.

Матвей, наблюдая за бабаем, уже утвердился, что старик знает дело, за которое берётся. Выпив из бутылки жидкость, которую ему дали, он преодолел охватившее его сомнение и лёг на живот на сдвинутые вместе две широкие скамейки.

Жена атамана подложила ему под голову подушку, атаман завёл под скамейки руки и связал их вместе. Между зубами вставили палку с верёвочками на краях. Верёвочки завязали на затылке, после чего привязали выше колен ноги: левую к одной скамейке, правую к другой.

Бабай, встав на колени и поднеся к лицу ладони, пробормотал молитву, после чего присел рядом с Матвеем на табурет, согнул в колене вверх его левую ногу и пробормотал:

– Ну вот, а теперь начинаем. Больно будет, терпи. Ты не женщина, а мужчина.

Матвей вздрогнул, когда острое лезвие ножа коснулось его подошвы, и, впившись в палку во рту зубами, замычал от нестерпимой боли.

– Ну, что скажешь? – посмотрел на сидевшую перед ним за столом Нуйруз её дядя Шавкат Гумеров, шестидесятилетний мужчина с изборождённым морщинами лицом. – Добилась ли ты того, чего хотела, племянница?

– Добилась, но не всего, дядя Шавкат, – ответила женщина. – Матвея и Тамару освободили. Трудно пришлось, но кубанцы справились. Ты бы видел, как они кайсаков громили. Вчетвером половину мужского населения аула истребили, а на самих ни царапины.

– Видать, я не ошибся, тебе их взять посоветовав, – усмехнулся Шавкат. – Я сначала об их удали прознал, а потом тебе посоветовал к ним обратиться.

– Очень хорошим был твой совет, дядя, и своевременным, – вздохнула Нуйруз. – Жаль только, что уезжают они домой, на родину, и мне придётся уповать в дальнейшем только на помощь Матвея Чернобровина. Надеюсь, что он не откажет мне, когда я обращусь к нему.

– Нет, не откажет, – сказал Шавкат уверенно. – Я в Жёлтом давно живу и Чернобровиных очень хорошо знаю. Не кичливые, не трусливые, правдивые, обязательные и очень достойные казаки. Ежели чего пообещают, то в лепёшку расшибутся, но сделают.

Они помолчали.

– Ну, так что, расскажи-ка мне, племянница, как всё прошло? – обратился к Нуйруз Шавкат. – Я весь горю от нетерпения всё услышать.

– Сначала о сыне мне расскажи, – поморщилась Нуйруз. – Очень знать хочу, как кровиночка моя поживает. Он, поди, забыл меня совсем…

Шавкат покачал головой.

– С ним всё в порядке, – сказал он. – Мальчик не у чужих людей, а в семье моего брата проживает. Ему, конечно, покуда не говорят, чей он сын и кто его родители, как ты велела, но приучают к тому, что у него есть мама и что скоро вы встретитесь.

– Быстрее бы наступило это скоро, – всхлипнула от переизбытка чувств Нуйруз. – Сейчас нельзя нам встречаться. Вот вернётся из Хивы Ирек, ужаснётся от случившегося в его отсутствие, и тогда… Я даже боюсь представить, чего от него ждать. Под его горячую руку попадут многие. А я… Он зарубит меня первой, если только мелькну перед его глазами.

– Ты же не появлялась в ауле перед людьми? – насторожился Шавкат. – В чём же он может тебя заподозрить?

Нуйруз пожала плечами.

– Даже если ему не в чем будет меня заподозрить, всё одно он начнёт с меня, – сказала она. – Он давно уже меня ненавидит лютой ненавистью. С тех самых пор, как я стала жить с его отцом, бием Саидом. К счастью, Ирек не знает, что у него есть родной младший брат, рождённый мною от его отца. А если он вдруг об этом узнает…

– Он его не найдёт, – морща лоб, заверил её Шавкат. – А вот ты, племянница, похоже, в очень серьёзной опасности.

– Об этом я и сама знаю, – вздохнула Нуйруз. – Сейчас, вернувшись из Хивы, он начнёт искать того, кто прислал ему ложное приглашение от хивинского хана. И в первую очередь он подумает на меня. Только я одна грамотная в ауле, и только я могла решиться совершить над ним злую шутку.

– Он будет пытать тебя, если найдёт, – согласился с ней Шавкат. – Все беды, случившиеся в ауле, он на тебя свесит. И здесь, в Жёлтом, тебе оставаться нельзя, племянница. Сама знаешь, что здесь проживает его осведомитель, который тебя наверняка знает.

– Да, мне спрятаться надо, – кивнула Нуйруз. – Вот только где, ума не приложу. В Жёлтом нельзя, в Шишме тоже опасно…

– Ничего, я знаю, где ты затаиться могёшь, – обнадёжил её Шавкат. – Здесь, недалеко я тебя запрячу, и кайсаки в поисках тебя никогда туда не сунутся.

Они снова какое-то время молчали. Первым заговорил Шавкат.

– А мать как там твоя? Почему ты оставила её в ауле и с собой не забрала? – спросил он, взглянув на пасмурное лицо племянницы.

– Хотела забрать, да не поехала она, – вздохнула Нуйруз. – Она всё собирается Ирека извести, чтобы внука, сына моего, главой рода сделать. Она хорошо притворяется умалишённой, и кайсаки не обращают на неё внимания.

– Туго ей придётся, если Ирек, вернувшись, возьмёт и обратит на неё внимание, – поморщился Шавкат. – Даже представить невозможно, что он с ней тогда сделает.

Они снова помолчали, собираясь с мыслями. И снова первым заговорил Шавкат.

– Поздно уже, а ты с дороги устала, – сказал он, глядя на угрюмое лицо племянницы. – Моя жена уже постель постелила и…

– Нет, не хочу я спать, хоть и устала немало, – отказалась Нуйруз. – Давай-ка я тебе расскажу, как в аул кайсацкий вместе с казаками кубанскими съездила. Ты же хочешь об этом услышать, дядя?

– Очень хочу, – вздохнул Шавкат.

– Тогда слушай, – натянуто улыбнулась Нуйруз. – Только вопросов не задавай, не сбивай меня с мысли во время повествования.

Истопив баню, Пантелей Исаевич вошёл в избу и, переступив порог, остолбенел, увидев накрытый на несколько человек стол, заставленный свежей выпечкой.

– А не поспешила ли ты, дочка? – спросил он, снимая старенький полушубок, вешая его на гвоздь и разуваясь. – Ещё ни коня, ни воза, а ты… Мы вдвоём всей этой вкуснятины не съедим, даже если очень шибко постараемся.

– А давай ещё подождём, папа, – сказала, повернув в его сторону лицо, сидевшая у стола дочь.

– А чего ждать, и так всё ясно, – вздохнул, подходя к столу, Пантелей Исаевич. – Мы уже и без того все жданки прождали, а всё попусту. Давай поедим чего осилим, а всё, что останется, ты тряпочкой прикрой, чтобы не сохло зазря.

– Ничего так вот сразу не засохнет, – возразила Мария. – Ждём ещё чуток, а после…

Во дворе залаяла собака. Пантелей Исаевич с недоумением посмотрел на встрепенувшуюся дочь.

– Ты полагаешь…

– Это они, – не дав ему договорить, встала на ноги Мария. – Ступай встречай казаков, папа. А я здесь, в избе, их ждать буду.

Давно не испытываемая удаль вдруг пробудилась внутри старого казака. Она словно дремала в нём до поры до времени, а сейчас…

Пантелей Исаевич ринулся к двери, попутно накидывая полушубок. Хотя наступила ночь и на улице было очень темно, он нутром чуял, кто подъехал ко двору, и со всех ног спешил открывать им ворота.

Кубанские казаки, распахнув ворота, въезжали во двор, когда Пантелей Исаевич подбежал к ним.

– Вы… вы вернулись, родненькие! – вскричал он взволнованно. – А я уж чего только не передумал, вас ожидаючи. А я уж… а я уж и не чаял живыми вас больше увидеть!

– И мёртвыми не увидел бы, если бы мы в руки кайсаков попали, – рассмеялся Гордей Бабенко, сходя с повозки.

Обнявшись поочерёдно со всеми, Пантелей Исаевич в растерянности замер, не видя среди кубанцев своих детей.

– Что, не срослось? – пробормотал он чуть слышно. – Зря смыкались на кайсацкую сторону?

– Всё срослось, всё получилось, – ответил ему Борис Рекунов. – Повозиться пришлось с киргизами, но Матвея и Тамару вызволить удалось. Сейчас в Никольском они на лечении.

Пантелей Исаевич едва устоял на ногах от услышанной радостной вести.

– Ну что ж, выпрягайте коней, кормите, поите и в баньку все ступайте, – сказал он дрожащим от счастья голосом. – Мойтесь, парьтесь и в избу, к столу. Маруся весь день почитай от печи не отходила, выпекая выпечки всяки разные.

Казаки-кубанцы мылись долго. Пантелей Исаевич даже задремал за столом, дожидаясь их.

– Папа, да ляг ты на кровать и поспи, – говорила ему Мария. – Ну чего ты маешься? Казаки вернулись, тебя вестью доброй порадовали… Ляг поспи, хоть не раздеваясь.

– Нет, я дождусь их, дочка, – отказывался Пантелей Исаевич. – То, что они ослободили Матвея и Тамару, я от них услышал и очень рад тому. Но я очень послухать хочу, как всё было и почему они оставили деток моих в Никольске лечиться, а домой, в Жёлтый, не привезли.

– Папа, завтра все узнаешь, – наседала с уговорами Мария. – Да и казаки из бани вернутся только утром, знаю я их. В нашей станице на Кубани все любят помыться в баньке и попариться. Мёдом не корми, а дай парком душистым насытиться да веничком берёзовым похлестаться.

Пантелей Исаевич слушал дочь вполуха, соглашался с ней, но на её уговоры не поддавался. Уж очень сильно было в нём желание выслушать казаков.

Иреку пришлось долго уговаривать начальника стражи открыть ворота и выпустить его из города. Тот был неумолим. Он ссылался на указ хана никого ночью не впускать в Хиву и не выпускать из города, советовал дожидаться до утра, когда въезд и выезд за пределы столицы Хорезмского государства будут свободными.

В конце концов Ирек вложил в ладонь начальника пару золотых монет, и… тот сразу же подобрел и приказал стражникам распахнуть ворота.

Сгорая от желания как можно быстрее вернуться в аул, бий погонял коня, и тот мчался как ветер. Сопровождавшие его кайсаки едва поспевали за ним. Остановки в пути сократили наполовину, а где останавливались, быстро перекусывали, кормили и поили коней, пару часов отводили на сон и… снова вскакивали в сёдла и пришпоривали коней.

Как и уверяла Мария, казаки вернулись из бани только наступающим утром. Переодевшись в привычную одежду, они уселись за стол и принялись с аппетитом вкушать выставленные кушанья. О своей поездке на кайсацкий берег Урала гости рассказывали неохотно. Не привыкшие хвастаться подвигами, кубанцы были немногословны. О своих действиях в ауле рассказывали так, что будто «пошумели маленько», освободили Матвея, после чего уехали в становище за Тамарой.

– А там и «бедокурить» не пришлось, – говорил Бабенко, жуя сдобный бублик и запивая его молоком. – Забрали девушку и в обрат двинули, только другим путём, не тем, которым приехали.

– Да на реке маленько «пошалили», – как только замолчал Гордей, продолжил Борис. – Когда на лёд с берега выехали, а киргизы вслед за нами помчались. Ну, мы их и пуганули маленько, после чего разъехались. Они на свой, кайсацкий берег возвернулись, а мы на наш…

– А там с казаками никольскими встретились, – добавил Кузьма Ремнёв. – Они нас к себе в посёлок сопроводили, где атаман встретил нас и приветил как дорогих гостей.

– Ладно хоть эдак обошлось, – вздохнул разочарованно Пантелей Исаевич, так и не дождавшись захватывающего дух повествования о геройском походе кубанских казаков на вражью территорию. – А деток-то моих почто в Жёлтый не привезли? Почто в Никольске оставили?

– Да как бы мы их привезли хворых в Жёлтый? – посмотрел на него и перевёл взгляд на застывшую в стороне с полотенцем в руках Марию Гордей. – Матвей ещё так, ничего, а вот Тамара…

Он сделал паузу, обвёл взглядом вытянувшиеся лица отца и дочери Чернобровиных и нехотя продолжил:

– А Тамару мы едва живой до Никольска довезли, так-то вот. Отравилась девка у кайсаков или отравили её. Кто и за что, знать не знаем. Только взялся их никольский целитель лечить. Когда мы вчерась уезжать собирались, этот бабай сказал, будто ей зараз полегчало, но перевозить её покуда нельзя.

– А ещё он шибко удивлялся, как мы её живой до Никольска довезли, – добавил Маркел Баранов.

– Сказал, что только через месяц она оклемается и на ноги встанет, – вздохнул добавляя Бабенко. – А Матвею бабай ещё вчерась, после нашего отъезда, ноги чистить от конских волос должен был. Сказал, что дней десять пройдёт, когда он на ноги встанет и снова ходить начнёт, как прежде хаживал.

Под впечатлением услышанного Пантелей Исаевич вскочил из-за стола, крепко выругался и засобирался.

– Куда ты, папа? – встревожилась Мария.

– Куда-куда, на кудыкину гору, – ответил ей запальчиво Пантелей Исаевич. – Деток своих увидеть хочу. Мне претит ждать столько долго, зная, что здесь они, на нашем берегу Урала, и я вполне могу сам в Никольск приехать и увидеть их.

Проведя неделю в пути, Ирек приехал в аул на день раньше, чем планировал. Прежде чем сойти с коня, он обвёл долгим взглядом юрты и почувствовал, что внутри зарождается чувство необъяснимой тревоги. Собаки не лаяли, людей не было видно и…

«Аул как будто вымер, – подумал он, сходя с коня. – Видимо, что-то случилось в моё отсутствие…»

Передав уздечку одному из приехавших с ним кайсаков, Ирек вошёл в свою юрту и остановился в полной темноте.

– Эй, Садык! – позвал он двоюродного брата. – А ну, вставай и встречай меня, лежебока!

Он услышал шевеление на нарах, кто-то вскочил с них и…

– Почему аул не охраняется, Садык? – повысил голос Ирек, сердясь на брата. – Почему…

Разглядев, что перед ним не Садык, а кто-то другой, бий осёкся и пришёл в замешательство. Рука невольно ухватилась за рукоять сабли, но из ножен он её не выхватил.

– Кто ты такой? – воскликнул Ирек, пытаясь рассмотреть в полумраке лицо стоявшего перед собой мужчины. – Почему ты здесь, в моей юрте? Почему ты спишь на моих нарах? А где мой брат, Садык?

Встряхнувшись и придя в себя после неожиданного появления хозяина, мужчина, не выпуская из рук лампы, опустился на колени и вздохнул.

– Это я, хозяин, твой дальний родственник Кудайберген.

– Кудайберген? – узнал и вспомнил его Ирек. – А где Садык? Почему я вижу тебя, а не его в моей юрте?

– Его нет не только в юрте, но и в живых, хозяин, – ответил Кудайберген, опуская голову.

– Что-о-о? – опешил Ирек. – Садыка нет в живых? А от чего он умер? Кто-то осмелился убить его?

– Шайтаны, его убили шайтаны, – ответил Кудайберген, не поднимая головы. – Они приехали в аул под видом купцов, а сами… Садык поверил им, а они… они убили его и всех воинов, которые оставались с ним в ауле, забрали пленников и уехали в становище. А там… там они забрали пленницу Тамару и…

– Сколько их было? Сотня? Две? – процедил сквозь зубы вопрос, задыхаясь от ярости Ирек.

– Их было четверо, – ответил Кудайберген, не поднимая головы. – Но это были очень искусные воины. И мне довелось видеть, каковы они в бою.

– Давай рассказывай, где ты их видел! – брызжа слюной, закричал Ирек. – Вставай с колен, садись на нары и рассказывай!

Кудайберген с несчастным видом переместился с колен на нары и пересказал изнывающему от злобы Иреку всё без утайки. Начал он с того, как возвращался из леса с дровами, как увидел в степи две крытые повозки, которые ехали со стороны становища в сторону леса.

– Я подумал, кто в них может ехать по нашей степи, – вздохнул Кудайберген и пожал плечами. – Отправил к повозкам нескольких воинов, а шайтаны встретили их выстрелами. Четыре выстрела, и четверо убитых воинов. Тогда я понял, что в повозках едут враги, и начал их преследовать. Но они отстреливались и убили ещё нескольких воинов.

– А вы? Вы стреляли в них? – взревел Ирек, сжав кулаки.

– Мы стреляли в них из луков, – вздохнул, отвечая, Кудайберген. – Уезжая в лес на заготовку дров, мы и подумать не могли, что встретим опасных врагов. Потому мы не взяли с собой ни одного ружья. Вооружены были только саблями, луками и стрелами.

Затем он рассказал скрежетавшему зубами Иреку о ночной схватке в лесу, о последующем бое на речном льду и, замолчав, зажмурился, ожидая избиения от пылавшего гневом хозяина.

Но Ирек не стал его бить. Едва сдерживая в себе клокочущую внутри ярость, хриплым, сорванным от перевозбуждения голосом он поинтересовался:

– Сколько… сколько человек осталось в живых?

– Со мной, на заготовке дров в лесу, было чуть больше пятидесяти человек, – стал отвечать Кудайберген. – После преследования, после ночного боя в лесу и на реке живыми остались двадцать человек. Из них половина – раненые. А те, кто оставался с Садыком в ауле, погибли все.

– Убитых похоронили? – поморщился потрясённый потерями Ирек.

– Да, позавчера, – ответил Кудайберген.

– Ступай и выстави охрану аула, – сказал Ирек уже спокойнее. – Если не найдёшь кого выставить, охраняй сам. Прямо с утра соберёшь всех мужчин перед моей юртой. Я буду с ними разговаривать, уходи…

Сразу уехать в посёлок Никольский повидать детей у Пантелея Исаевича не получилось. Агриппине Ивановне стало хуже, и он был вынужден отложить поездку на неделю. А когда супруге стало лучше, тепло одевшись и вооружившись ружьём, старый казак вышел на крыльцо. За ним следом вышла Мария.

– Всё-таки решил ехать в Никольское, папа? – спросила она, зябко ёжась.

– Да, решил, – обернувшись, посмотрел на старшую дочь Пантелей Исаевич.

– Тогда и я с тобой поеду, – сказала Мария. – Хочу с ними встретиться. Казаки сказали, что они надолго в Никольском задержатся, а я не могу ждать. Мне домой, на Кубань возвращаться пора пришла, и я…

– Нет, не возьму я тебя с собой, не серчай, дочка, – воспротивился Пантелей Исаевич. – Покуда ты здесь, в Жёлтом, за матушкой приглядывай в моё отсутствие. Да и казаков своих кубанских корми-пои. А я один смыкаюсь туда-обратно. Побуду пару денёчков с детками своими, успокоюсь и возвернусь.

– Но одного тебя отпущать нельзя, папа, – стала настаивать Мария. – Вспомни, как сердце твоё прихватило на жёлтом яре? Ты ведь чуток вниз не свалился. А вдруг опять сердечко прижмёт посреди степи? Что будешь делать? Кого будешь звать на помощь?

– Никого, я ежели что, подсоблю, – послышался из сеней голос Бориса Рекунова, и он сам с оружием вышел на крыльцо.

– Чу? – округлил глаза Пантелей Исаевич. – А чего это ты вдруг со мной засобирался, пострел? Мы как-то не уговаривались на поездку совместную.

– Не уговаривались, но я решил съездить с тобой, чтобы не скучал в пути, – улыбнулся юноша. – Путь до Никольска не близок, да и волков мы видели.

– Пусть едет, – с облегчением вздохнула Мария. – Казак он прыткий, находчивый и… мало ли чего.

– Ступай запрягай мою кобылу в сани, – посмотрел на Бориса Пантелей Исаевич. – Казак ты геройский, хоть и молод годами. А заодно я сызнова послухаю о том, как вы сына моего и дочку из вражьей неволи выручили. Что-то за столом вы не слишком-то разговорчивыми были, а там, в санях, в степи бескрайней…

– Хорошо, обскажу всё, как было, – согласился юноша. – Всё обскажу, без утайки. Не пожалеешь, что взял меня с собой, дядя Пантелей, обещаю.

В это же утро Ирек вышел из юрты с пасмурным лицом и обвёл не сулящим ничего хорошего взглядом всё мужское население аула, собранное по его велению Кудайбергеном.

– Я долго думал, целую неделю, – заговорил он. – И решил, что наказания никто из вас не заслуживает. Кудайберген меня заверил, что вы сделали всё, что могли, но вам не удалось задержать или убить напавших на аул и становище шайтанов. А я верю тому, что он сказал мне. Так вот, расходитесь по своим юртам те, кто ранен. Залечивайте раны и охраняйте аул. Ну а те, кто жив и здоров, пусть собираются ехать со мной.

Он посмотрел на Кудайбергена и свёл к переносице брови.

– Ты нашёл Нуйруз? – спросил он. – Я хочу посмотреть в глаза этой твари и задать ей несколько вопросов.

– Не могу привести к тебе Нуйруз, хозяин, – сказал Кудайберген. – Я тоже подумываю, что это она привела шайтанов в аул. Но я нигде не могу найти её… Ей негде спрятаться, и я считаю, что её в ауле давно уже нет.

– Сделав подлое дело, она сбежала, – осклабился Ирек. – Но ничего, далеко она не спрячется, и я доберусь до неё.

Он сделал паузу, огромным усилием воли подавил в себе рвущийся наружу гнев и снова остановил взгляд на Кудайбергене.

– Хорошо, тогда приведи ко мне юродивую Айганшу, – потребовал он. – Я вспомнил, что Нуйруз поддерживала отношения с этой сумасшедшей старухой, и очень хочу знать, какие.

– Старухи тоже нигде нет – ни в ауле, ни в становище, – опуская в землю глаза, ответил Кудайберген. – Куда она подевалась, никто не видел.

Сдерживая клокочущую внутри ярость, Ирек снова проделал над собой неимоверное усилие.

– Хорошо, мы позже займёмся их поисками, – сказал он. – Сразу после того, как вернёмся.

– Мы куда-то едем, хозяин? – вскинул брови Кудайберген.

– Да, прямо сейчас, – ответил Ирек, разворачиваясь с намерением вернуться в юрту.

– А куда? – остановил его вопрос Кудайбергена.

– В Никольск, – ответил Ирек, обернувшись. – Это посёлок на другой стороне Урала, как раз в том самом месте, где вы заготавливали дрова на нашем берегу.

– И-и-и… что мы там будем делать? – округлил глаза Кудайберген.

– Пока не знаю, на месте определимся, – пожал неопределённо плечами Ирек. – Я собираюсь вернуть обратно своих пленников. Не знаю, как это будет выглядеть, но я так хочу. Прошло не так много времени, как беглецы с нашего берега перебрались на другой. И я очень надеюсь, что они по каким-то причинам могли задержаться погостить в Никольском.

Выехав за околицу посёлка, Пантелей Исаевич повернул лошадь влево и легонько подстегнул её по крупу кнутом.

– Эй, дядя Пантелей, нам же надо ехать на Алабайтал прямо, а не влево, – с недоумением посмотрел на него Борис. – Я, конечно, не местный житель, но хорошо помню, какой дорогой мы возвращались из Никольского в Жёлтый.

– По той дороге долго ехать, – ответил ему Пантелей Исаевич. – А здесь, по дороге, по которой мы сейчас едем, мы значительно, почти наполовину сократим путь.

– Хорошо, ежели так, – хмыкнул юноша, поудобнее располагаясь в устланных сеном санях. – Если мимо Алабайтала мы ехали день, то по этой, короткой дороге…

– За полдня докатим, – как только он сделал паузу, закончил за него Пантелей Исаевич. – Как только минует полдень, мы будем уже в Никольске. – Он покосился на юношу. – А ты не ленись, разевай роток и обсказывай со всеми подробностями, как деток моих выручали. В самый раз как расскажешь мне всё без утаек, мы в Никольское и приедем.

– Что ж, хотишь услышать, как дело было, так слушай, – поморщился Борис. – Вот только не знаю, с чего начать.

– Начинай с того, как от моего двора отъехали, – подсказал Пантелей Исаевич. – Я обо всём знать хочу, даже о том, как вы до аула кайсацкого ехали.

– Ха! – хмыкнул юноша. – Значит… отъехали мы от твоего двора, до Алабайтала доехали. А там Урал по льду переехали и… дальше поехали.

Борис посмотрел на старика, желая увидеть, как он отреагирует на его шутку. Но Пантелей Исаевич даже бровью не повёл, пропустив мимо ушей его колкость. Тогда юноша вздохнул, прищурился, припоминая минувшее, и начал рассказывать про поездку в кайсацкий аул так, как хотел слышать старик, со всеми подробностями.

Сопровождать свой выезд в посёлок Никольский Ирек собрал двадцать человек. Половину отряда составляли воины, которые ездили с ним в Хиву. А вторая половина состояла из кайсаков, уцелевших после преследования кубанских казаков.

– Для мирного посещения соседей людей достаточно, – скривившись после осмотра своего войска, подвёл печальный итог Ирек и посмотрел на Кудайбергена. – Пусть седлают коней и едем.

– Коней? – замялся Кудайберген. – А нет у нас больше коней… Есть необъезженные молодые жеребцы и кобылы, но… они под седло не встанут.

– А те, которые встанут, куда подевались? – поморщился Ирек.

– На реке под лёд ушли, когда шайтаны закидали нас гранатами, – потупив взор, напомнил Кудайберген. – Мы тогда друг дружку из воды спасали, и не до лошадей нам было.

– Что, все до одной утонули? – спросил, начиная злиться, Ирек.

– Нет, не все, шесть осталось, – вздохнул Кудайберген. – Но все мы на них не усядемся.

– Тогда в сани их впрягайте, – заметно нервничая, распорядился Ирек. – Да пошевеливайтесь. Время идёт, и нам пора ехать.

– Как ты, Матвей? – поинтересовался атаман Уразов, усаживаясь за стол и глядя на лежавшего в кровати Чернобровина. – Подошвы не донимают болями?

– Да нет, уже лучше мне, – вздохнул Матвей. – Вроде как и побаливают при ходьбе, а вроде как особливо и не беспокоят.

– Ничего, неделя только прошла и ты уже маленько ходишь, – ухмыльнулся атаман. – Бабай тщательно почистил твои подошвы. Он все щетинки отыскал и вытащил.

Они помолчали.

В горницу вошла старшая дочь атамана Багдагуль и стала накрывать на стол. Матвей сел в кровати и осторожно опустил ноги в войлочные чуни. Разговор на том приостановился, но не закончился.

– Ну что, вкусим, чего супруга моя приготовила, Матюха? – потирая ладони, посмотрел на подошедшего к столу Чернобровина атаман. – У меня от одного только запаха забурлил желудок. А когда начнём вкушать…

Во дворе залаяли собаки и отвлекли его внимание.

– Во, кто это там? – повернул голову в сторону двери атаман. – Кто-то ещё разделить с нами трапезу в самый раз пожаловал?

В дверь постучали.

Атаман встал, вышел из-за стола и пошёл открывать дверь.

– А не здесь ли сотник Уразов, атаман никольских казаков, поживает? – послышался до боли знакомый голос, и Матвей, услышав его, встрепенулся. Он узнал голос отца и в порыве нахлынувших чувств тоже встал из-за стола на ноги.

Вдалеке показались крыши изб посёлка Никольский с дымящимися трубами.

– Ну? Чего я тебе говорил? – покосился на юношу Пантелей Исаевич.

– А ты говорил, что к полудню уже в Никольском будем, – ответил юноша. – Через Алабайтал мы почитай день-деньской из Никольска в Жёлтый ехали. А тут… Выезжая из Жёлтого, мы будто вознеслись над землёй и до Никольска летели над степью, а не ехали.

– Ты даже не всё успел мне досказать о подвигах ваших, – закинул удочку Пантелей Исаевич. – Шибко уж скромничали вы, как выясняется, казаки кубанские. Столько на кайсацкой земле понаворочали, а возвернулись когда, дык словцов из вас клещами калёными не вытянуть.

– А чего болтать попусту, ну было и было, – усмехнулся с важным видом юноша. – У нас, на Кубани, ещё шибче с адыгами сшибаемся. А они настоящие воины, не чета им кайсаки ваши.

– А всё ли ты мне рассказал, ничего не запамятовал? – снова посмотрел с хитрецой на Бориса Пантелей Исаевич.

– Нет, ничего не запамятовал, обсказал всё, как было, – ответил юноша. – А ежели что и вылетело из башки, так Матвей тебе опосля доскажет. Он всё время с нами рядом был в трезвом уме и в твёрдой памяти.

Четверть часа спустя они миновали околицу и выехали на окраину посёлка. Юноша показал, как проехать к дому атамана, и ещё минут пять спустя Пантелей Исаевич потянул за вожжи и остановил коня у ворот двора атамана никольских казаков сотника Уразова.

Борис сошёл с саней и с недоумением посмотрел на замершего с вожжами в руках старика Чернобровина.

– Эй, дядя Пантелей, приехали мы! – сказал он с беспокойством. – Может… подсобить тебе сойти? Так скажи, мне это не трудно.

– Сам вижу, что приехали мы, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Токо вот ноги мои будто ватными стали, и волнение окаянное бушует внутри.

– Так это ничего, схлынет с тебя это, как Матюху увидишь, – вздохнул с облегчением юноша. – Уже неделя минула, и он, поди, уже без помощи на своих ногах ходит.

– О-о-ох, тогда пошли, – вздохнул Пантелей Исаевич, с помощью Бориса сходя с саней. – Уж что-то больно мнительным я стал в последнее время. Почитай от всего мутит и воротит.

Под злобный лай сидящих на цепи собак они пересекли двор, взошли на крыльцо, и Пантелей Исаевич, тяжело дыша, постучал в дверь.

Увидев стоявшего у стола сына, Пантелей Исаевич позабыл обо всём на свете. Со слезами на глазах, на вновь сделавшихся ватными ногах он, сбрасывая на ходу шубу, неуверенной походкой приблизился к распахнувшему объятия Матвею.

– Папа, здравствуй! – прошептал он, заключая отца в объятия. – Я знал, я чуял, что мы скоро встретимся, но не ожидал, что сегодня.

– С-сынок, ж-живой, – всхлипнул Пантелей Исаевич и в порыве чувств уткнулся лицом в грудь Матвея. – Живой! Живой, мальчик мой! А я уж не чаял тебя увидеть!

Борис Рекунов, атаман Уразов и вся его семья, чтобы не мешать трогательной встрече отца и сына, вышли из избы на улицу.

Наплыв чувств настолько овладел железной волей Пантелея Исаевича, что он начисто позабыл о своей строгости, которой всегда придерживался в отношении детей, особенно Матвея.

– Тебя бы наказать, неслух, за то, что не послухал меня и за Урал с этим олухом Сабиркой ушёл, – вздохнул он, отступая на шаг, но не выпуская из своих рук руки сына. – Но-о-о…

Неожиданно вспомнив, что он ведёт себя по отношению к отпрыску неподобающим отцу образом, он отпустил руку Матвея, отступил ещё на шаг и свёл к переносице брови.

– Наказать бы тебя, оболтус, и камчой отходить по первое число за непослушание, но… – Он осёкся и замолчал, спазм перехватил горло.

– Накажи, накажи меня, отец, и прав будешь, тысячу раз прав! – воскликнул со светящимся счастьем лицом Матвей. – Ругай меня, кричи, матери, ногами топай, нагайкой с плеча стегай! Всё вынесу, всё стерплю и спасибочки скажу за науку! Ежели бы ты знал, папа, сколько раз пожалел, что тебя не послухал, когда по глупости своей в плен кайсацкий попал. А ведь ты упреждал меня, что ничего я не смогу поделать, чтобы Тамару нашу выручить, а я…

– Всё, будя, ты своё уже сполна получил, по тебе наблюдаю, – сказал Пантелей Исаевич, присаживаясь на табурет. – Теперь знать будешь, что к словам стариков завсегда прислушиваться надо. А вот доченька, Тамарушка, ни за что пострадала, сердечная. Где она сейчас? Я видеть её хочу.

Матвей пожал плечами.

– Дык и мне её увидеть хочется, – сказал он, вздыхая. – Да вот бабай Насыр в избе её своей поместил, там её лечит и никого к ней не подпускает. Мне вот ноги бинтовать вечерами захаживает и тогда рассказывает о самочувствии её.

– Тогда мне прямо сейчас к бабаю сходить надо и на дочку взглянуть, – засобирался Пантелей Исаевич. – Всё сердце истосковалось по ней.

– Нет, бабай и тебя к ней не допустит, – поморщился Матвей. – Он старик суровый и едва ли согласится показать тебе Тамару до её выздоровления.

– Тады как быть? – забеспокоился Пантелей Исаевич. – Я ведь не токо поглядеть на вас приехал, но и домой забрать.

– О-о-о… – почесал затылок Матвей. – И не мечтай о том. Не знаю, как у тебя получится бабая уломать. Меня-то ещё, могёт быть, он отпустит, а вот Тамару… Не знай, не знай…

Пантелей Исаевич с решительным видом встал с табурета и посмотрел на сына.

– Ты давай в путь домой собирайся, лежебока, – сказал он. – А я к бабаю всё же схожу на Тамару поглядеть и побалакать с ним об её хвори.

– Вакиля с собой попроси сходить, – посоветовал Матвей, радостно улыбаясь. – Он на бабая как атаман какое-никакое, а влияние имеет.

Шестеро саней выехали из аула и направились к лесу. В первых санях, которыми управлял Кудайберген, ехали он сам и Ирек, а в остальных ехали двадцать вооружённых до зубов, в том числе и огнестрельным оружием, кайсаков. Погода стояла пасмурная, но снег не шёл и сильного ветра не было. Потому и видимость была хорошей.

Ближе к полудню обоз приблизился к тому самому месту, где кайсаки, вывозя дрова из леса, остановились, увидев крытые повозки «шайтанов».

– Вот здесь мы остановились с дровами, увидев тех, кто ехал со стороны становища в сторону леса, – придержав коня, посмотрел Кудайберген на полулежавшего с каменным лицом, кутавшегося в тулуп Ирека. – Мне остановить коня, хозяин, или…

– Погоняй, – буркнул Ирек. – То, что произошло здесь, уже произошло, и мы ничего нового не увидим.

Следующий раз Кудайберген придержал коня уже в лесу, в том самом месте на берегу реки, где кайсаки вступили в бой с шайтанами во второй раз, ночью и были ими крепко биты.

– Хорошее место выбрали шайтаны для обороны от вас, – высказался Ирек иронично. – Вы считали, что загнали их в западню, и просчитались. Для шайтанов это место оказалось спасительным и удобным для обороны. Со стороны реки к ним было не подобраться, слишком берег крут, а это значит, что окружение им не грозило. Вы могли подойти к ним только со стороны леса. Шайтаны учли это, подготовились и дали вам достойный отпор.

– Но мы и подумать не могли, что они столь искусные и храбрые воины, – промямлил, конфузясь, Кудайберген.

– Не подумали, а надо было, – хмуро глянул на него Ирек. – Если ты не знаешь врага, не знаешь его возможностей, то надо было опасаться его, а не переть на рожон, надеясь на численное превосходство. Поезжай…

Следующую остановку сделали, выехав на речной лёд, где произошла последняя схватка с шайтанами, из которой те в очередной раз вышли победителями, с помощью гранат устроив преследователям полный разгром.

– А вот здесь… – заговорил Кудайберген, но Ирек перебил его.

– Можешь не говорить, я и сам всё вижу, – сказал он. – По вновь смёрзшимся обломкам льда я вижу, здесь забросали вас гранатами и перетопили как котят. Вы совершили большую глупость, выпустив повозки с шайтанами на лёд. Там, у спуска к реке, у вас было больше возможностей перебить их.

– Но мы посчитали, что на льду, как в степи, у нас больше возможности окружить шайтанов и захватить их, – стал оправдываться Кудайберген, но Ирек остановил его.

– Да, вы думали правильно и у вас бы всё получилось, не окажись гранат у врагов, о наличии которых вы ничего не знали, – сказал он. – Что ж, едем дальше. Правь отсюда в посёлок Никольский. Я очень хочу встретиться с поселковым атаманом и поговорить с ним.

– Ты думаешь, он будет разговаривать с тобой, хозяин? – с опаской покосился на него Кудайберген. – В Никольском живут татары, но все они казаки! Я считаю…

– Ты не считай, а погоняй лошадь, – буркнул сердито Ирек. – Ты уже наломал дров, поступая по-своему, а теперь будешь слушать меня и поступать по-моему. А я знаю, что говорю и что делаю.

Атаман Уразов, не раздумывая ни минуты, отвёл Пантелея Исаевича в избу бабая Насыра и постучал в дверь. Старик открыл её и, не пуская гостей внутрь, сам вышел на крыльцо.

– Ну? Чего вам? – спросил он, морща лоб. – Говорите, с чем пришли? Кому-то нужна моя помощь?

– Вот ему, – коснулся локтем руки Чернобровина атаман. – Это казак из Жёлтого, зовут его Пантелей Исаевич, он отец Матвея и Тамары, которых ты лечишь.

– Дочку видеть не дозволяю, – поняв, зачем пришёл отец девушки, сразу же отказал бабай. – Увидит тебя, волноваться начнёт, а это ей сейчас не можно, слаба ещё.

– А что, уже в себе она? – обрадовался Пантелей Исаевич. – Всех видит, всех узнаёт… А может, уже на поправку идёт?

– Всё видит, но не всё помнит, – покачал головой бабай. – Шибко много лиха ей пережить пришлось. Сейчас ей только покой нужен и… никакого волнения. А через месяц, после Рождества православного, можешь приехать и забрать её. К той поре я её уже на ноги поставлю.

– А Матвея, сына, я могу забрать с собой? – поняв, что бабай не впустит его даже одним глазком глянуть на дочь, поинтересовался Пантелей Исаевич.

– Сына забрать можешь, – после короткого раздумья ответил бабай. – Шрамы у него на подошвах затягиваются, не гноятся, жара нет, знать, на поправку идёт. А вот перевязывать ступни его ещё недельку надо будет и только с той мазью, которую я дам. Тогда у него совсем всё заживёт и прежним ходоком будет.

– Приготовь мазь, а я за ней сына пришлю, – сказал атаман, собираясь уходить и уводить с собой старика Чернобровина. – А этого, Ивана Лоскутова, ты оставляешь или…

– Нет, не могу я ему помочь, – вздохнул бабай. – Уж больно шибко кайсаки ему руки и ноги изуродовали. Поломанные кости неправильно срослись, и теперь его в город везти надо, костоправам показать. Ежели возьмутся, то только они ему помогут.

– Эй, о ком это вы? – с недоумением посмотрел сначала на бабая, затем на атамана Пантелей Исаевич. – О каком ещё Иване Лоскутове речь ведёте?

– О парне, приказчике купца городского, – пояснил Вакиль Уразов. – В плену у кайсаков они с твоим сыном всё время вместе были.

– Ежели податься ему некуда, то мы с собой его возьмём, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Руки-ноги лечить захотит, так мы подсобим чем смогём.

– Ну всё, ступайте, – сказал, открывая дверь, бабай. – А я…

Послышались звуки набата, и атаман встрепенулся. Тревога отразилась на его лице.

– А это что ещё за перезвон? – сказал он, сведя к переносице брови. – Ну-ка, все здесь оставайтесь, а я побегу. Видать, что-то неладное стряслось в посёлке.

– Может, пожар? – предположил Пантелей Исаевич.

– Может, и пожар, – пожал плечами атаман. – Ну… побёг я, чтобы узнать, что стряслось там.

Пока кайсаки выезжали с покрытого льдом русла реки на правый берег, они ни сном ни духом не ведали, что за ними пристально наблюдают три пары глаз сидевших на конях казаков-никольцев.

– Ну вот, не зря мы сюда заглянули, к речному берегу, – сказал один из них, снимая с плеча ружьё. – Видать, кайсаки по нам шибко соскучились, что не спросясь и немалым числом в «гости» жалуют.

– Что делать будем, Дамир? – спросил взволнованно молодой казак, сидевший на коне слева от говорившего.

– Поступим, как положено, – ответил старший патруля Дамир. – Мы с Умаром остаёмся «гостей» встречать, а ты шибче ветра мчись в посёлок, ударяй там в набат. Люди собираться начнут, а ты объясни всем причину тревоги. Скажи, чтоб «хлеб-соль» готовили «гостей дорогих» с «почестями» встречать.

Не задавая больше вопросов, молодой казак развернул коня, подстегнул его нагайкой и, как было велено старшим, помчался в посёлок.

– Ну что, Умар, – посмотрел на оставшегося с ним казака Дамир, – давай «гостей» вопросами встречать, а заодно и поглядим, с какими помыслами они к нам чалят – с добрыми иль худыми.

– А когда киргизы на нашу сторону большим числом с добрыми помыслами ездили? – осклабился Умар. – Но как знать… как знать… Давай потянем время, покуда молодец наш до посёлка доскачет и вдарит в набат. Ну а дальше как быть, мыслю, Всевышний решит и нам подскажет. Он всегда всё видит и всё знает и не откажет нам в совете добром…

Казачий разъезд Ирек и Кудайберген увидели не сразу. Лишь тогда, когда отъехали от реки на небольшое расстояние.

– Вижу двоих верховых с ружьями в руках, – сказал, заметив встречающих, Кудайберген. – Что делать будем, хозяин?

– Останавливайся, если потребуют, а я с ними говорить буду, – ответил с напускным скучающим видом Ирек. – А если не станут останавливать, то мимо проезжай. Вопросов не задавай и не обращай на них внимания.

Кудайберген кивнул, подстегнул легонько кнутом коня, но… мимо казаков проехать не получилось.

– Эй, кайсаки! – привстав в стременах, крикнул один из них. – Чего вы забыли на берегу нашем?

– Не твоё дело, – ответил Ирек, делая Кудайбергену знак не останавливаться и ехать дальше. – Оба берега Урала российские, а мы, как и вы, подданные царя-батюшки. Так что мы вольны ездить по вашему берегу, как и вы по нашему.

– Вот поезжай к оренбургскому губернатору и ему втемяшивай, что нам сейчас брехал, – тут же нашёл подходящую реплику казак. – А нам сейчас сказывай суть своего приезда на наш берег или в обрат проваливайте!

Казаки приподняли ружья и прицелились.

– Опустите стволы, всё одно стрелять не будете, – с завидным хладнокровием ухмыльнулся Ирек. – Мы ваши добрые соседи и едем навестить атамана. К вам у нас дела нет, а вот к нему есть.

– Я оружие вижу у вас, много оружия! – крикнул Дамир, так и не опустив вниз ствол ружья. – А для какого ляду оно у вас, ежели в гости едете?

– Мы через лес ехали, а там без оружия нельзя – хищников, волков много, – ухмыльнулся Ирек. – Если бы с вами воевать ехали, то уже убили бы вас, а не разговаривали.

Казаки ещё задавали вопросы, пытаясь остановить обоз кайсаков, но Ирек больше не отвечал на них. Даже не остановившись, они проехали мимо растерявшихся от их наглости казаков, не удосужившись посмотреть в их сторону.

– Едем за ними, – сказал Дамир, навешивая на себя ружьё. – А как выедем из леса, обгоняем кайсаков и мчимся вперёд них, в Никольский.

Атаман Уразов одним из первых подбежал к бьющему в колокол юному казаку, встал перед ним и посмотрел на его хмурое, сосредоточенное лицо:

– Ну? Вот он я, перед тобой. Может, скажешь, чего названиваешь?

– Меня Дамир послал, велел народ собирать, – ответил, перестав звонить, юноша. – Там кайсаки реку на санях переехали, много их.

– Вот как значит… – задумался на мгновение атаман и тут же обратился к юноше: – Сколько кайсаков реку переехали, ты считал?

– Ну-у-у… человек двадцать, – прикинув в уме, ответил юноша. – На санях они, не верхами, и… оружия много у них.

– Тогда продолжай звонить, собирай народ, – вздохнул атаман. – Когда соберутся, всё, что да как, объясни им. А я покуда домой метнусь, вооружусь и подготовлюсь встречать «гостей нежданных».

– Что ж, быть по-твоему, – глядя на потерянный вид Пантелея Исаевича, сжалился бабай Насыр. – Заходи, глянь на дочку, но только со стороны. Ещё раз повторяю, её нельзя сейчас булгачить и расстраивать, уж слишком измотана она жизнью у кайсаков.

– А что, она и правда худо выглядит? – боясь входить в избу и увидеть дочь, осторожно поинтересовался Пантелей Исаевич.

– На ней живого места нет, настолько истерзана она, – вздохнул бабай. – Нагайкой её не секли, следов не видно, а вот мелких шрамов на теле её видимо-невидимо. Сдаётся мне, что он, мучитель еёный, всегда избивал девушку, и… он её насиловал.

– Вот скот безрогий, – щуря глаза, проговорил Пантелей Исаевич. – Убил бы этого изверга, окажись он здесь, рядом. И не просто убил, когтями и зубами рвал бы его. О Хосподи, как я его ненавижу!

– Ещё шибче возненавидишь, когда узнаешь, что ребёнка носит под сердцем дочь твоя, – сказал бабай, уводя глаза в сторону. – Я не знаю, от кого робёночек в ней, но… Тамара станет матерью, а ты, стало быть, дедом.

– Я? Стану дедом этому бастрюку? Этому ублюдку? – возмутился Пантелей Исаевич. – Да никогда! Да ни в коем случае!

– Как ни кочевряжься, как ни ерепенься, а придётся, – вздохнул бабай. – Что случилось, то случилось, и от этого никуда не деться.

– А что, может, вытравить из неё этого змеёныша? – посмотрел с мольбой на бабая Пантелей Исаевич. – Этот кайсак всю жизнь испоганил моей доченьке. Ей же шагу в посёлке нашем ступить не дадут.

– Нет, в этом помочь тебе я не могу, да и не хочу, – поморщился бабай. – Избавлять женщину от плода большущий грех во всех религиях, даже если она сама этого хотит. Да и нельзя её сейчас от плода избавлять, слишком слаба она, а через месяц и подавно нельзя будет… Так что…

Бабай пожал плечами и развёл руками.

– Что ж, давай впускай меня в избу и дочку показывай, – вздохнул сокрушённо Пантелей Исаевич. – Хочу поглядеть на страдалицу мою горемычную.

Бабай распахнул дверь, и он вошёл в избу.

В горницу, где лежала в кровати Тамара, бабай его не впустил, и Пантелей Исаевич был вынужден смотреть на неё, стоя у порога.

Девушка лежала на спине с закрытыми глазами. Она была до того неузнаваемой, что Пантелей Исаевич широко раскрыл глаза и приоткрыл рот, разглядывая её.

Бледное как мел лицо, такие же губы, сморщенное «старушечье» личико, заостренный подбородок и выпирающие скулы. От красоты, каковой блистала Тамара до своего похищения, ничего не осталось.

– Хосподи, Царица Небесная!.. – прошептал с вытянувшимся лицом Пантелей Исаевич. – Да что же сотворил с тобой этот изверг? Дык как же он истязал тебя, доченька? Да как же рука поднималась у этого аспида на тебя, моего ангелочка?

Он замолчал, не находя слов, чтобы выразить всю свою боль и отчаяние, и перестал видеть дочь сквозь заполнившие глазницы слёзы.

– Всё, уходи, – развернул его на месте и подтолкнул в спину к двери бабай Насыр. – Радуйся, что жива дочка твоя. Какой её привезли в Никольский, ты бы видел… Ну а красота и здоровье возвернутся к ней, молода ещё она и…

В сенях послышался топот, и перед Пантелеем Исаевичем распахнулась дверь. В проёме возник с озабоченным лицом и со штуцером в руках Борис Рекунов.

– Эй-эй, а ну, выходи! – шагнул ему навстречу бабай. – А ну…

– Дядя Пантелей, там кайсаки в посёлок едут, – глядя через плечо Насыра, сказал юный казак. – Не много их и не мало. Я вот забежал тебе сообщить, чтоб ты знал. А теперь обратно поспешу.

– Стой, и я с тобой, – бросив прощальный взгляд в сторону кровати с дочерью, заторопился Пантелей Исаевич. – Ежели Ирек с ними, на куски раздербаню собаку. Он ведь не запросто так, он ведь с умыслом каким-то поганым в посёлок едет.

Красный от возбуждения и праведного гнева старый казак сошёл с крыльца и пошагал вслед за Борисом.

Прибежав домой, атаман Уразов схватил со стены шашку и прицепил её к ремню, затем он снял со стены ружьё. Оно оказалось незаряженным, и атаман стал спешно заряжать его.

– Куда это ты, Вакиль? – спросил Матвей, свешивая ноги с кровати. – Что там за переполох? По какому случаю гремит набат?

– «Гостей» встречать всех зовёт, вот по какому, – буркнул атаман. – Кайсаки к нам в посёлок едут, и я очень хочу знать, чего ради.

– За нами они едут, за мной и за сестрой, – поморщился Матвей. – Видать, Ирек из Хивы возвернулся и затеял весь этот сыр-бор.

– А к нам какого ляда едет? – свёл к переносице брови атаман. – Он что, полагает, что я выдам вас ему?

Матвей пожал плечами.

– Что он полагает, нам неведомо, – сказал он. – Но явно не вступать с вами в бой. На что-то он надеется… Вот только на что?

– Сейчас пойду и выясню на что, – сузил глаза атаман. – А ты сиди и носа не высовывай, что бы ни случилось. На тебя я оставляю свою семью, вот и позаботься о безопасности моих домочадцев в случае чего.

Хлопнув дверью, он вышел из избы, и не успел Матвей и глазом моргнуть, как в горницу вошла супруга атамана Агдалия с ружьём в руках. Она подошла к казаку и протянула ему ружьё.

– Возьми, – сказала женщина. – Когда враги у порога, у казака в руках всегда должно быть оружие. Он должен быть готовым защитить как себя самого, так и всех, кто с ним рядом. Вот возьми и защити.

Возглавляемый Иреком обоз кайсаков под лай собак и звуки набата въехал на окраину посёлка.

– Ты только погляди, как нас казаки встречают, – улыбнувшись уголками рта, сказал Ирек, обращаясь к Кудайбергену. – Гремит набат, людей собирая. Знать, побаиваются нас казаки, или… они нас очень боятся!

– Мы бы тоже так себя вели, если бы не мы к ним, а они к нам в аул также приехали, – буркнул Кудайберген. – А мы… может, повернём обратно, пока ничего не случилось, хозяин? Мы же всё равно этой своей поездкой ничего не добьёмся.

– Э-э-э, нет, мы очень многого добьёмся, – сощурился Ирек. – Мы покажем им всем, что никого не боимся и не позволим помыкать нами!

– А разве нами кто-то помыкает, хозяин? – покосился на него Кудайберген. – Мы же всё последнее время жили мирно с казаками и не совались друг к другу.

– Вот именно не совались, – снова улыбнулся чему-то Ирек. – А теперь-то время ушло и не по нашей вине, однако. Казаки пришли в наш аул, убили много наших людей, и… Если мы их вылазку оставим безнаказанной, то… уже скоро они нам на шею сядут.

– А что ты собираешься делать сейчас, хозяин? – поинтересовался Кудайберген. – Как собираешься поступить при встрече с казаками?

– Я собираюсь дать им понять, что мы не такие, как они начали про нас думать после того, что случилось, – стал отвечать на его вопрос Ирек. – Если мы проглотили позорную обиду, которую нанесли нам шайтаны, то все казаки, соседствующие с нами, воспримут наше молчание как свою полную победу. А сейчас я намерен… Впрочем, уже скоро ты сам увидишь, как я поступлю и не позволю казакам праздновать победу.

Ирек поднял руку и вытянул её вперёд.

– Вон дом атамана, – сказал он. – Правь к нему и у ворот останавливай сани.

– Но-о-о… – хотел сказать что-то ещё Кудайберген, но передумал и промолчал, решив не спорить с хозяином и подчиняться его воле.

Атаман Уразов сбежал с крыльца, собираясь идти к месту сбора никольских казаков, к поселковой мечети, но был вынужден остановиться посреди двора, увидев подъезжающие к воротам сани кайсаков. Саней было шесть, целый обоз, и приехали в них, как он сразу же догадался, левобережные соседи.

– Ну вот и начинается веселуха, – прошептал себе под нос атаман, вскидывая ружьё и пятясь к крыльцу. – Как же быть, стрелять первым, как только они начнут входить во двор через калитку, или…

Его сомнения разрешились сами собой, когда в калитку вошёл Ирек с поднятыми вверх руками.

– Что, сдаваться пришёл? – прокричал Вакиль, опуская вниз ствол бердана. – А может, по какой-то другой надобности, о которой я ни сном ни духом ничего не ведаю?

– Всё ты знаешь и понимаешь, для чего я приехал, – сказал Ирек, опуская руки. – Упреждаю сразу, что я не просить пришёл чего-то, а требовать. И очень надеюсь встретить от тебя понимание!

– Ты собираешься что-то от меня требовать? – изумился атаман. – Сам-то понимаешь, о чём вякает твой поганый язык? Или с головой твоей не всё в порядке?

– Требование моё будет таковым, – пропустив его насмешку мимо ушей, заговорил Ирек. – Ты выдаёшь мне шайтанов, напавших на мой аул, или говоришь, кто они и где их искать, возвращаешь мне освобождённых ими моих пленников, и мы немедленно уезжаем.

Лицо атамана побагровело от подобной наглости, и он даже сразу не нашёлся что сказать. Но ответ на требование кайсака созрел в его голове быстро.

– Нет, обалдеть можно от такой наглости, – заговорил он с усмешкой. – Такие требования может предъявить только выживший из ума дурак или верблюд со своими верблюжьими мозгами. И вообще, как тебе в голову пришло приехать в казачий посёлок и именно в мой, а не в какой-то другой, с горсткой людей и высказывать мне, атаману, подобные сумасбродные требования? Это всё равно что засунуть свою пустую башку в волчье логово и быть уверенным, что её не откусят.

– Обо всём я подумал и всё учёл, – морща лоб, заговорил Ирек. – Как ни храбрись, как ни выплясывай, но ты будешь вынужден выполнить мои требования.

– Слушай, кайсак, убирайся из посёлка вон по-хорошему, пока жив сам и живы остатки твоих сабарманов, – начиная злиться, сказал атаман. – Выслушивать твои бредовые требования и шутки шутить с тобой я не собираюсь.

– Я тоже не шучу, – осклабился Ирек. – Отдай мне тех, кто напал на мой аул, и верни мне моих пленников, иначе… Нет, я не собираюсь устраивать здесь кровопролития, и… я жду твоего решения, атаман!

– Нет, ты не жди от меня чего-то, а убирайся! – повысил голос, выходя из себя, Вакиль. – Моё терпение на исходе. Ты оглянись и посмотри. Твоих сабарманов окружили со всех сторон мои казаки. И тебе никогда не добиться того, чего пытаешься добиться, воздействовав на меня нахрапом, собака.

– Я жду, атаман! – продолжил настаивать Ирек. – Мне твои казаки не страшны, как и ты сам. Я сам себе хозяин, хоть и считаюсь российским подданным, а все вы подневольные люди. Вы рады бы нас всех убить, но… руки коротки. Над вами губернатор и войсковой атаман, а надо мной только небо и Всевышний, в облаках парящий. Вы бы приехали ко мне в аул, я бы убил всех вас, а вы… вы никогда не осмелитесь напасть на нас первыми.

– Э-э-э, как бы не так, – ухмыльнулся атаман. – Здесь, в посёлке, мы можем убить вас всех, не раздумывая. Это вы приехали к нам, а не мы к вам. И нам поверят, когда мы скажем, что это вы первыми напали на нас, за что и поплатились.

Ирек занервничал. У него не получалось то, ради чего он приехал. Никольский атаман не боялся его и не собирался выполнять его требования. И это не устраивало Ирека. Собираясь в Никольск, он ясно обозначил перед собой цель. А она заключалась в том, чтобы унизить атамана казаков и тем самым восстановить свою подмоченную шайтанами репутацию храброго и беспощадного воина. Его тщеславие было ущемлено нападением на аул шайтанов, и… если бы атаман сказал, что заезжали к нему шайтаны и уехали, тогда бы и он уехал обратно в аул и уже пошла бы по степи другая, устраивавшая его молва, что он с малым числом воинов явился в Никольск и запугал казаков, а так… Уезжать побитой собакой ему не хотелось, и тогда Ирек решил использовать последнюю возможность для своего, так необходимого для репутации триумфа.

– Что ж, – сказал он громко, чтобы все слышали, – я вижу, что понять друг друга у нас не получается. К тому же за время нашего разговора я услышал от тебя, атаман, множество оскорблений, касающихся лично меня. И поэтому я предлагаю тебе сразиться со мной в поединке на саблях прямо сейчас, до смертельного конца. Убив тебя, я уеду к себе обратно полностью удовлетворённым. Одолеешь ты меня – тогда за Урал увезут моё тело и похоронят, – он смерил сотника презрительным взглядом и с оскорбительной ухмылкой закончил: – Так что, ты принимаешь мой вызов, атаман?

Вызов, брошенный кайсаком, для Вакиля Уразова оказался неожиданным, но ничуть не испугал его. Он лишь улыбнулся и ответил:

– Да, принимаю!

Сняв с себя верхнюю одежду, Ирек и атаман Уразов встали друг перед другом с обнажёнными саблями в правой руке. Оба были сосредоточены на предстоящей схватке, и каждый, наблюдая за противником, оценивал свои и его возможности. Каждый из них был искусным воином, но…

«А он хорошо держится, – подумал, глядя на атамана никольских казаков, Ирек. – Не боится – это одно, а ещё… он, судя по поведению, весьма искусный воин…»

«Киргиз храбр и силён, – оценивал по-своему противника атаман Уразов. – Похоже, Ирек обладает большим опытом владения саблей. С самого начала поединка надо быть внимательным, замечать все его ошибки и уловки и использовать их против него самого…»

– Аллах свидетель, я этого не хотел, – сказал Ирек, вытягивая чуть вперёд правую руку с зажатой в ней саблей. – Это ты своим упорством и поганым языком вынудил меня бросить тебе вызов.

– Не криви душой, кайсак, ты намеренно для этого приехал, – частично разгадав его замысел, огрызнулся атаман. – Ты стал посмешищем как среди своих племён, так и среди казачества. А теперь пытаешься набить себе цену вот этой безрассудной поездкой, не задумываясь, чем она может закончиться.

– Ну тогда нас пусть рассудит Всевышний, – осклабился угрожающе Ирек. – И лучшему из нас отдаст победу.

Противники ринулись друг на друга одновременно, и посреди большого двора Уразовых завязалась схватка.

В течение нескольких минут противники безрезультатно обменивались мощными ударами сабель, умело отражая их. Бой шёл на равных. Отразив очередной рубящий удар шашки атамана, Ирек схватил левой рукой Уразова за горло, а правой попытался проткнуть его саблей. Хоть никольский атаман и не был так силён, как предводитель кайсаков, однако, в свою очередь, он вцепился пальцами левой руки в кадык противника. Глаза у Ирека выкатились, а правая рука с зажатой в ней саблей опустилась. Задыхаясь от боли, он не смог нанести колющий удар в живот атамана, как намеревался. Воспользовавшись появившейся возможностью, Уразов отступил на шаг, взмахнул шашкой и ударил не остриём лезвия, а плашмя по лицу противника. Ирек покачнулся от оглушившего его удара и откинулся назад. Атаман тоже отступил на шаг, чтобы сподручней было рубить, и со всего размаха полоснул Ирека по лицу. Но его удар не достиг цели. Стоявший в стороне Кудайберген метнулся на выручку хозяину, и удар шашкой атамана Уразова срубил с его тулупа воротник, поцарапав шею.

– Браты! – крикнул кто-то из казаков, наблюдавших за схваткой. – Киргизы снова ловчат, проклятущие! Все видали, как кайсак прикрыл собой своего главного! А ну, браты, бей этих чертей зауральных!

Закипел бой. Кайсаки защищались, рубились саблями, а казаки с шашками в руках наседали на них.

Наибольший настрой на никольцев задавал Борис Рекунов, привычный к дракам с абреками. Он так напирал на кайсаков, что те, кто стоял против него, едва успевали отбиваться от его резких выпадов.

Противники в схватке переместились уже с улицы во двор. Кайсаки, став спинами вокруг приходящего в себя Ирека и помогавшего ему подняться Кудайбергена, отчаянно защищались. И вдруг…

– Эй, Ирек, а ну погляди на меня! – послышался требовательный окрик, и Ирек невольно посмотрел в сторону крыльца.

Увидев стоявшего с ружьём в руках Матвея, он ухмыльнулся и прорычал:

– Ага, и ты туточки, шайтаново семя! Значит, не зря заглянул я нынче в этот жалкий посёлок!

Держа саблю наизготовку, он пошагал мимо дерущихся к крыльцу. Матвей вскинул ружьё, которое передала ему жена атамана, и, не раздумывая, нажал пальцем на курок, но выстрел не прозвучал. Ружьё оказалось незаряженным.

Атаман Уразов, сообразив, что над его гостем и другом нависла смертельная опасность, метнулся Иреку наперерез, и вдруг… заслонив сына собой, у крыльца появился старик Чернобровин, который держал в руках переданный ему Борисом для сохранности штуцер.

– Ну вот, кайсак, мы и встретились! – воскликнул Пантелей Исаевич, целясь в Ирека. – А я всё хотел поглядеть, как ты выглядишь, сын бия Саида. Ехав сюда, я и подумать не мечтал, что тебя здесь встречу!

– Ага, ты папашка Матвея и моей подстилки Тамарки! – закричал в ярости Ирек. – Ну вот он я, погляди, полюбуйся! Это я похитил твою дочь и сделал её рабыней для своих плотских утех! Это я сделал рабом твоего сына! И что, ты достаточно услышал, чего хотел?

– Достаточно для того, чтобы…

Не договорив, Пантелей Исаевич нажал на курок, громыхнул выстрел, и… Ирек вздрогнул и упал на спину, раскинув в стороны руки.

– Это тебе наказание за все те несчастья, которые ты причинил моей семье, пёс паршивый, – сказал Пантелей Исаевич, ставя штуцер у своих ног, опирая прикладом в землю. А затем…

На него снова что-то накатило-наехало, от чего потемнело в глазах, сдавило грудь и перехватило дыхание. Он упал бы на землю, если бы не подоспел к нему никольский атаман, успевший подхватить его под руки.

– Хозяин?! – выкрикнул с отчаянием Кудайберген, отбивавшийся от двух наседавших на него казаков.

Перестав отбиваться, он метнулся к распростёртому на земле с закрытыми глазами Иреку и склонился над ним. Сражавшиеся с ним казаки не стали нападать на убитого горем киргиза и переключились на других.

Кайсаки с каждой минутой всё слабей отражали удары наседавших на них со всех сторон казаков. Весь запал угас в них, когда они увидели распростёртое на земле тело Ирека. И всё же отбиваться они не прекратили.

– Казаки, браты! – передав Пантелея Исаевича подоспевшему Борису, обратился к казакам атаман Уразов. – Разоружите их, всыпьте как следует, но не убивайте, не надо. Не по своей воле они к нам приехали. А тот, кто привёл их, мертвяком бездыханным вон валяется.

Прозвучавшие слова атамана вселили в отчаявшихся кайсаков надежду на жизнь. Бросая сабли, они стали разбегаться кто куда, теперь уже спасаясь не от смерти, а от побоев разгорячившихся казаков. Они стали прятаться за плетнём, в сараях и за санями, на которых приехали.

– А ну, все на выход, собаки! – кричал атаман, с помощью клинка шашки выковыривая их из-под саней. – А ну…

– Всё! Всё! Сдаёмся! – прокричал Кудайберген. – Отпустите нас, и мы немедленно уедем!

Услышав его призыв, кайсаки стали выбираться из укрытий и вставать на колени.

– Забирайте свою дохлятину, – указал клинком на тело Ирека атаман. – Забирайте других убитых и раненых, садитесь в сани и убирайтесь за Урал. И ещё совет полезный дам всем вам напоследок… Не суйтесь больше к нам ни по какому поводу! Не друзья мы вам и не братья, хотя… хотя врагами тоже покуда не считаем.

Пока казаки не передумали, кайсаки подняли с земли бездыханное тело Ирека, погрузили его в сани и… спешно покинули посёлок, внутренне ликуя, что уцелели и не лишились жизни. Раненых у них было много, почти каждый, а вот убитых, кроме Ирека, среди них не было.

Казаки Никольска – как мужчины, так женщины и дети – ещё долго не уходили со двора атамана Вакиля Уразова. Они бурно обсуждали приезд в посёлок кайсаков и удивлялись их наглости и вере в безнаказанность, подтолкнувшим их на эту авантюрную поездку.

– Вот распоясались вороги! – кричали одни. – Обнаглели до одурения! Видишь ли, прикатили нам свою волю навязывать!

– Зря ты не дозволил, атаман, кровяку из них выпустить вместе с кишками! – кричали другие. – И вины бы в том нашей не было. Это не мы к ним, а они к нам целым табуном понаехали!

– Ничего не зря, так надо было, – возражал атаман. – Я мыслю, Ирек к нам приехал не воевать, а показать, что не боится нас. И разговаривал нагло и требования выставлял, заранее зная, что мы их ни в жисть не выполним!

– Тогда для чего ему всё это надо было? – возмущались третьи. – Ведь это не мы, а кубанцы вчетвером им задницы надрали!

– В том-то и дело, что Ирек не знал, кто в его отсутствие в ауле похозяйничал, – ухмыльнулся атаман. – И, что хуже всего, налёт на аул больно ударил по его самолюбию. Вот и решил он красануться перед нами, чтобы опосля слухи пошли, какой он удалой и всесильный. Дескать, никого и ничего не боится. Даже с малым числом кайсаков к нам приехал, уповая, что мы никого не тронем, но просчитался. Всё вышло для кайсаков не так, как он замыслил. Они все своё получили сполна и возвращаются в аул не героями, как намеревались, а собаками побитыми. А сам Ирек получил в сердце пулю и отправился на суд Всевышнего. Хотел бий героем выглядеть, а выглядит теперь мертвяком. И не добился он, чего замышлял, и о нём не как о герое теперячи молва пойдёт, а как о сумасшедшем.

Говорили, кричали, спорили казаки ещё долго. Но, в конце концов, пришли к единому мнению, что сделали всё правильно. А когда уже решили расходиться, ко двору подъехал Дамир и, соскочив из седла, поспешил к атаману. Казаки замолчали и расступились, пропуская его.

– Ну, чего поведаешь? – пристально посмотрел на него Вакиль. – Я склонен полагать, что ты спешишь всем нам сообщить какую-то весть необычную.

– Кайсаки, выехав за посёлок, разделились, – сообщил Дамир. – Четверо саней в сторону реки поехали к ледовой переправе, а двое по дороге в сторону Орска стремглав помчались. В одних санях Ирека везут. Куда, не понятно, не в Орск же?

Атаман, выслушав его, крепко задумался. А казаки перестали кричать и спорить, дав ему возможность подумать в полной тишине.

– Нет, не знаю, что сказать, – вздохнул Вакиль. – Ирек мёртв, и все мы это видели. Не в больницу же его повезли орскую воскрешать из мёртвых?

– Не слыхать было, чтобы там такие чудесники водились, – послышался чей-то выкрик.

– Вот и я не слыхал, – пожал плечами атаман. – Ну, ничего, маленько потерпим, а опосля узнаем. А сейчас… у меня гостей полна изба, а один из них – геройский казак преклонного возраста, Пантелей Чернобровин, который Ирека застрелил, – сейчас захворал маленько, и я должен подле него быть.

Казаки всё поняли. Они не осуждали старика за меткий выстрел в Ирека, сразивший наповал кичливого кайсака.

– Ступай, атаман, к нему и передай поклон от нас, – оживились казаки, начиная расходиться. – Много Ирек причинил ему горя и несчастий, а он взял и одним махом посчитался с ним.

Закрыв за последними, вышедшими со двора никольцами калитку, атаман поспешил к крыльцу, взбежал на него, открыл дверь и вошёл в сени.

Пока атаман, оставаясь во дворе, беседовал с казаками, Борис Рекунов помог Пантелею Исаевичу взойти на крыльцо, а затем в избу и уложил его в постель, которую уступил отцу Матвей, обеспокоенный его состоянием.

Борис сбегал за бабаем Насыром и привёл его к занемогшему старику. Бабай недолго осматривал Пантелея Исаевича, а закончив осмотр, поставил неутешительный диагноз.

– У твоего отца сердечко шалит, – сказал он, посмотрев на полное тревоги лицо Матвея. – Не знаю, как он отнесётся к моему совету, но ему сейчас покой нужен. Выходить из избы и куда-то ехать я очень ему не советую.

– Что, у людей на шее мне сидеть предлагаешь? – открыв глаза, проворчал Пантелей Исаевич. – У меня дома супруга хворая, дочка старшая при ней, которой уезжать из Жёлтого край как надо. А там хозяйство, за которым присмотр и рука крепкая нужны…

– Не серчай, угомонись, – покачал головой бабай. – Присмотр сейчас тебе самому надобен. Порастратил ты своё здоровье, казак, ох как порастратил. Теперь тебе жить надо в тишине и покое, тогда проживёшь дольше.

– Твои бы слова, да Хосподу в ухи, – вздохнул Пантелей Исаевич и попытался встать с кровати, но тут же рука бабая легла ему на грудь.

– Не спеши вставать, полежи ещё покуда, – сказал Насыр и покосился на сидевшего молча у стола Матвея. – Ещё на денёк вам следует здесь задержаться. Не доедет до посёлка своего отец твой. С сердцем шутковать никак нельзя. Прихватит в пути, и обратиться за помощью не к кому будет. А тогда не выдержит сердце и разорвётся оно.

Открылась дверь, и в избу кто-то вошёл. Послышалась какая-то возня, и вдруг…

– Как вы тут без меня обходитесь? – послышался голос атамана, и мгновение спустя он сам вошёл в горницу.

– Да обходимся, не скучаем особливо, – ответил Матвей. – Бабай вот отца лечит, а я за ним наблюдаю.

Атаман посмотрел на сидящего у кровати Насыра.

– Чем порадуешь или огорчишь, бабай? – спросил он.

– Радоваться особливо нечему и грустить покуда причин не нахожу, – ответил старик, вставая. – У гостя твоего, в кровати лежит который, болезнь с его возрастом и переживаниями связанная. Могу только облегчить хворь травяными настойками, а вылечить не могу. Да и никто не может. Старость всегда хворями богата неизлечимыми. С ними век свой доживать приходится, и никуда от них не деться, молодость не вернуть.

– Ты куда, Насыр? – остановил собравшегося уходить бабая атаман. – Сейчас Агдалия подойдёт, стол накроет и…

– Нет, в этом я вам не помощник, – отказался старик. – Вы большое дело сделали, кайсаков поколотили и восвояси выставили. Вот отмечайте за столом радость нашу общую. А меня девушка ждёт… Я весь озабочен её излечением.

Он оделся и вышел из избы, а казаки в ожидании прихода жены атамана принялись горячо обсуждать минувшее только что событие.

Спустя сутки, наступившим утром, отец и сын Чернобровины проснулись очень рано и тихо, стараясь не шуметь, стали собираться в дорогу.

Открылась дверь, и вошла Агдалия, супруга атамана. На время проживания гостей в их избе она вместе с детьми перебралась к родителям. Однако каждый день, с утра, она возвращалась домой для уборки, ухода за временными постояльцами и готовки для них пищи.

Поздоровавшись с Чернобровиными, женщина занялась обычными домашними хлопотами.

Дверь открылась снова, и из сеней в избу вошёл кто-то ещё. Это был атаман Вакиль Уразов. Раздевшись, он прошёл в горницу и пожелал Чернобровиным доброго утра.

– Ну вот, а мне казалось, что мы с Матюхой первыми проснулись и возимся тише мыши, чтобы никого не разбудить, – ухмыльнулся Пантелей Исаевич, который выглядел хорошо выспавшимся, свежим и здоровым. – А оказывается…

– Мы уже с Борисом кобылу вашу запрягли, в ваши сани, – не дав ему закончить, заговорил атаман. – Я ещё одни сани за вами отправлю с тремя нашими казаками. А то мало ли чего в степи зимней случиться может. На улице нынче мороз вон какой нешуточный. Крепко вам помёрзнуть придётся, покуда до Жёлтого докатите.

Чернобровины ничего не успели ему ответить, как в избу вошли Борис Рекунов и Иван Лоскутов. Лица обоих были покрыты изморозью, как инеем, и выглядели они комично.

– Ого-го, – скидывая шубу и проходя в избу, посетовал юноша. – Слыхать приходилось, что бывают эдакие свирепые морозы, но чувствовать на своей шкуре не приходилось. Уж лучше на жаре изнывать, чем вот так, как цуцик, мёрзнуть.

– Что ж, оставайся и тёплых деньков дожидайся, – улыбнулся ему атаман. – Весна, она ведь не за горами, а сразу придёт, когда зима минует.

Пантелей Исаевич посмотрел на Лоскутова.

– Так ты что, твёрдо решил с нами ехать, Ваня? – спросил он.

Лоскутов пожал неопределённо плечами.

– А что, поеду, ежели берёте, – ответил он. – Мне вообще-то в Оренбург вернуться надо, купца, хозяина моего бывшего навестить и компенсацию с него за год неволи и за свои увечья истребовать.

– Так не лучше ли тебе ещё пару неделек у меня погостить? – посмотрел на него атаман. – А после из посёлка нашего обоз в город поедет. Там я местечко тебе подыщу.

– К нам захочешь, так я к тому времени за Тамарой приеду и тебя заберу, – предложил Матвей.

– Что ж, уломали, ещё на чуток остаюсь, ежели хозяин не против, – посмотрел он на атамана. – А там и определюсь, как дальше жить и куда ехать, в Жёлтый или Оренбург.

Агдалия накрыла на стол, все позавтракали, попили чаю и…

– Ну всё, – сказал Пантелей Исаевич, вставая. – Пора и честь знать. Спасибочки превеликое за всё, хозяин с хозяюшкой. За приют спасибо, за внимание, за хорошее к нам отношение. На Тамару бы взглянуть напоследок, но бабай не дозволяет. Ну ничего, всё одно в Жёлтый с лёгким сердцем помчимся. Все несчастья позади, будем считать… Ирека окаянного больше нет, и жизнь, надо полагать, войдёт в прежнее, привычное русло.

– Хорошо бы так, – вздохнул атаман. – Ирека нет, других кайсаков за рекой достаточно. А они злые, лукавые и мстительные шайтаны. Ирека нет, но, вполне возможно, найдётся такой же, как он, супостат. Ну, ничего, на то и щука в реке, чтобы караси не дремали, а наша жизнь всегда такой была. Мы живём так, как отцы наши и деды жили. На то мы казаки, а не крестьяне. Мы всегда готовы как к войне, так и к мирной жизни, и… я мыслю, что эдак всегда будет, а потому говорил, говорю и говорить буду: «Слава всем нам оренбургским казакам и всему российскому казачеству!»

Вот и пришла весна. Солнце над степью стало появляться всё чаще, вовсю таял снег и бежали ручьи. Земля ещё холодная, сырая и голая, но пробивались первые подснежники. Небо – чистое, ясное, без единого облачка – после долгой суровой зимы поражало голубизной. Всё вокруг пробуждалось к новой жизни и дышало свежестью.

Матвею Чернобровину всегда нравилась эта пора года. Он любил наблюдать, как меняется степь. Едешь верхом на коне по степным просторам, и на душе становится легко и радостно. Всюду звонкое журчание ручейков, весёлый щебет птиц…

Однажды утром, ещё лёжа в постели, по растаявшим на окне узорам Матвей понял, что очередная весна наконец наступила. «Такая желанная, такая долгожданная… Всё вновь нарождается, всё воскресает, и снова всё вокруг становится так молодо, так красиво, что и я словно молодею и обновляюсь…»

Эта зима для Чернобровиных выдалась полной потрясений и переживаний. Сначала они жили как на иголках, ожидая приезда чиновников из Оренбурга, которые в любой день могли явиться в Жёлтый по жалобе кайсаков. Но, к счастью, ничего подобного не случилось. Либо степняки не подали жалобы, либо на неё не обратили в губернаторских кабинетах никакого внимания.

– А чего нам бояться, – вздыхал Пантелей Исаевич. – Ни к нам, ни к никольским казакам не подкопаться. Кайсаки сами виновны во всём и едва ли будут писать на нас жалобу.

– Виновны, не виновны, они бы давно уже настрочили на нас кляузу, обвиняя во всём, – соглашался с отцом Матвей. – А вот на кого жаловаться-то, и не знают. Про кубанцев им ничего не известно. Талдычили, что на аул напали и громили их какие-то безликие шайтаны, вот и всё. А кубанцы уже давно дома, и спрос с них чинить никто не станет.

Ждали-ждали Чернобровины лиха, но… всё было спокойно, и никто их не потревожил.

– Не зря говорил мне один достойный человек, – вспомнив свой разговор с подъесаулом Шагимарданом Кочуровым, сказал Пантелей Исаевич, – молодой, да уж шибко грамотный не по годам. А он сказал мне с глазу на глаз, что ежели отлупцуем когда-нибудь кайсаков и писулек о случившемся в штаб войскового атамана слать не станем, то никто и не будет разбираться и зачинщиков выискивать. Видишь, так и есть. Мы смолчали, и всё спокойно.

– Да, спокойно, – согласился с ним Матвей. – Кайсаки вон притихли, пришипились и о себе ничем не напоминают. А может, навсегда притихли они, схоронив Ирека, баламута треклятого?

– Поживём поглядим, – вздохнул тогда Пантелей Исаевич. – Могёт и такое быть, что кайсаки пришипились, в себя приходят и раны зализывают. Но ведь память у людей коротка, а у киргизов и вовсе она короткая.

– Мыслишь, мстить нам будут? – поморщился Матвей.

– Мыслю, что всего от них ожидать надо, – лицо отца исказилось гримасой. – Они ведь не люди, а брехливые блудливые плуты, вот что я скажу тебе, сынок, а ты слухай и на ус наматывай.

Вроде бы хорошо складывалось в семье Чернобровиных, ладно и размеренно, но… всё, да не всё. Супруга Пантелея Исаевича и мать его детей Агриппина Ивановна совсем лишилась рассудка. Она не кричала, не истерила, вела себя тихо и ни на что не жаловалась. Но женщина никого не помнила и не узнавала. А Тамара…

Бабай Насыр вылечил её, как и обещал, к Рождеству. Но вылечил он тело, а не душу. Матвей привёз сестру из Никольска не весёлой и живой девушкой-хохотушкой, каковой была она до похищения, а молчаливой и замкнутой, ушедшей в себя и потерявшей всяческий интерес к жизни женщиной. С отцом и братом она почти не разговаривала и всё время проводила у кровати матери, ухаживая за ней.

– Дочка, ты сходила бы прогулялась по посёлку, – просил Пантелей Исаевич. – Сама сидишь днями дома, никуда не выходишь и не пускаешь к себе никого.

– Никого видеть не хочу, вот и не пущаю, – озлобленно отозвалась Тамара. – Все хотят меня видеть, а для чего? Для какого ляду? Чтоб на живот мой пялиться и сплетничать опосля по посёлку. Поди, уже все знают, что беременная я, а я не хочу быть пищей для пересудов.

– Но ведь всю жизнь дома не просидишь, Тамара, – горестно вздыхал Пантелей Исаевич. – Когда-никогда, а тебе всё одно придётся по улицам пройтись. Люди-то не судить тебя, а сочувствовать будут. Все ведь знают, что киргизы похитили тебя, и не по своей воле ты дитём обзавелась от Ирека проклятущего.

– От этого радости мне мало, – всхлипнула Тамара. – Быть может, кто-то мне и посочувствует, но эдаких мало. Большинство будут пальцами тыкать вслед и с ехидцей посмеиваться. Ведь это не они пережили муки, каковые я пережила, и им рты не позакрывать и пальцы не поотрубать.

На этом разговор был закончен. Тамара ушла за печь к матери и впоследствии говорить с отцом на эту тему отказывалась.

– Что делать-то будем, Матвей? – обратился Пантелей Исаевич за советом к сыну. – Права она, думая так, как говорит. Изведут её насмешки, колкости и косые взгляды. Боюсь, доведут девку суды да пересуды и, чего доброго, не выдержит она и руки на себя наложит.

– Да, – соглашался с отцом Матвей, – люди только кажутся добрыми и участливыми, а внутри… чуть ли не каждый готов над чужой бедой позлорадствовать. Казаки ещё промолчат, а вот бабы…

– И замуж её теперь никто не возьмёт, – сокрушался Пантелей Исаевич. – Уехать бы ей куда… а вот куда, знать не знаю.

– Ладно, всё как есть пусть остаётся покуда, – поморщился Матвей. – До весны ещё далеко, а там… Пусть родит дитя Тамара, и, могёт быть, как-то всё на место встанет и образумится.

И вот весна пришла, а «на место» ничего не встало. Живот у Тамары рос, а она сама дни и ночи горевала и рыдала…

Конь под ним вдруг всхрапнул и занервничал.

– Эй, чего ты, Кайсак? – пригладил его ладонью по шее Матвей. – Ты чего-то боишься, товарищ мой?

Он покрутил головой, но ничего подозрительного не заметил и…

В голове вдруг пробудились воспоминания, связанные с конём. Нет, не день, когда он укротил на базаре крутой нрав Кайсака, а когда вернулся домой из Никольска и вошёл в конюшню, чтобы посмотреть на своего красавца.

Его появление сначала насторожило Кайсака. Конь заржал, окрысился, прижав уши, и угрожающе качнул головой в его сторону.

– Ну что ты, дружище, не признал меня? – вкрадчиво заговорил с ним Матвей, медленно приближаясь. – А что, и немудрено. Мы же были мало с тобой знакомы, а опосля я выпал из жизни на долгие месяцы…

Он приблизился и дал коню себя обнюхать. По мимике животного казак сразу же понял, что Кайсак узнал его. Конь расслабился и тихим ржанием поприветствовал вернувшегося хозяина.

А на другой день в избу Чернобровиных зачастили казаки, узнавшие о возвращении Матвея. Радости не было конца. Обнимались, целовались, вопросов задавалось не счесть. Матвей искренне радовался приходившим его навестить землякам, охотно отвечал на их расспросы о тяготах жизни в кайсацком плену, а вот о своём освобождении умалчивал. Это кубанские казаки просили его не рассказывать об их участии.

На второй день после возвращения он спросил у отца:

– Много людей к нам пришло за это время. А вот соседа Сабиржана я не видел. Что с ним, не захворал ли он? Может, мне самому к нему сходить наведать?

Пантелей Исаевич морщил лоб, слушая его, а когда Матвей замолчал и замер в ожидании ответа, он вздохнул:

– А нет ему больше пути в нашу избу. Запретил я приходить к нам как ему и его отцу, так и всем домочадцам.

От его ответа глаза у Матвея полезли на лоб.

– Чем насолили они эдак тебе, папа? – спросил он. – Что случилось промеж вас в моё отсутствие?

– А ничего, – развёл руками Пантелей Исаевич. – Сабирка, чтоб ему пусто было, оставил тебя у кайсаков в лесу, а сам благополучно на наш берег переплыл. А ещё он сказал мне, будто ты его уболтал на тот берег идти. Правда то или нет, я сейчас у тебя спрашиваю.

Матвей задумался. Отец в чём-то был прав, что Сабир бросил его. Но иначе быть не могло. Останься с ним Сабиржан в то время, когда за ними кайсаки охотились, то не он один, а вдвоём бы попали в плен к степнякам. Однако… В то время, когда бежал к реке, Матвей увидел, как кайсаки вели заарканенного Сабира, и спас его, убив кайсаков, а сам…

«Тогда они меня заарканили, – подумал казак. – Сабир ушёл и переплыл на наш берег, а я… Разве я могу обвинять его, что он бросил меня? Нет, не могу. Ему тогда повезло, а мне… Хотя это не я его убалтывал на кайсацкий берег перейти, а он меня…»

– Нет, ты не прав, папа, – сказал он. – Сабир ни в чём не виноват. В том, что случилось, можно винить нас обоих. Мы, сговорившись, перешли на кайсацкий берег, а что из этого вышло… Я винить его не могу. Я только могу порадоваться за него. У Сабиржана улизнуть получилось, а у меня нет.

Пантелей Исаевич, выслушав сына, поскрёб пятернёй бороду и вздохнул.

– Раз ты за него эдак ратуешь, так и дружи с ним, – сказал он после короткого раздумья. – А мне соседи наши все опреть души. Не хочу я их зрить никого, хоть тресни…

Конь под ним вздрогнул, захрапел, рванул поводья и, едва не сбросив со спины седока, прянул в сторону. Матвей обернулся, и кровь застыла в жилах. В нескольких саженях он увидел стаю волков. Тут же осознав, что отбиться от грозных хищников ему нечем, казак пришпорил пятками коня, и тот помчался в сторону посёлка, правильно восприняв желание хозяина.

Достигнув окраины, Матвей кое-как успокоил коня, но скоро он снова забеспокоился, и казак понял, что волки всё ещё преследуют его. Звери шли за ним по пятам, но в стороне и, видимо, готовились напасть всей стаей, как только конь сбавит шаг.

«Выбирают, откуда ловчее прыгнуть, – подумал Матвей с досадой. – Почему же я не взял с собой ружьё? Ведь знал, что весной голодные волки в поисках пищи рыскают повсюду. И бродят они не по одному, а сбиваются в стаи».

Матвей пришпорил коня и погнал его галопом. Волчья стая приотстала, но не отказалась от преследования. Уйти от нее было немыслимо. Несколько секунд спустя хищники были уже рядом и окружали его. Конь уже без подстёжек хозяина, разрывая удилами рот, мчался в галоп, но и волки не отставали. Они бежали рядом и с боков, увеличивая скорость.

Преследование Матвея продолжалось чуть ли не до самого посёлка. Возможно, они напали бы на него сразу у околицы, но… вдруг стая бродячих собак, оказавшаяся поблизости, набросилась на волков и…

Чем закончилась схватка, Матвей уже не увидел. В это время он проскакал по улицам посёлка и придержал коня у ворот дома.

Открыв глаза, лежавший в кровати мужчина увидел большое окно с распахнутыми белыми занавесками, а за ним – стекающие по стеклу струйки дождя. Рядом росла рябина с гроздьями оранжевых ягод, а на ветках суетилась стайка воробьёв.

«Где я?» – подумал мужчина и попытался повернуть голову, чтобы осмотреться, но острая боль резанула грудь. Он застонал.

– Очухался наконец-то…

Над ним склонилось вытянутое лицо в очках и строго, словно сквозь одеяло, спросило:

– Кто ты?

– Я? Не знаю, – ответил он надтреснутым, чужим голосом.

– Сколько тебе лет?

– Не помню.

– А что ты помнишь?

– Не знаю…

– Что ж, будем вспоминать.

Тот, кто разговаривал с ним, подозвал кого-то и распорядился:

– К больному никого не подпускать, кормить, поить и ни на минуту не оставлять без ухода. Если что-то проморгаете, уволю незамедлительно.

Отдав распоряжение, доктор вышел за дверь.

«Значит, я в больнице, – подумал мужчина. – И… как давно я здесь?»

Дверь снова открылась, и вошла женщина с подносом в руках. Поднос она поставила на табуретку рядом с кроватью и стала его кормить как маленького, из ложки, безвкусным бульоном, а потом напоила кипячёным молоком. Глотать было больно, но он глотал, чтобы не захлебнуться.

Ему захотелось расспросить сестру, почему он здесь, в больнице, но только раскрыл рот, как она скомандовала «молчать», после чего вместе с подносом вышла за дверь.

У мужчины разболелась голова. Он попытался что-то вспомнить, но не смог. И тогда пациент впал в забытьё, а когда проснулся, за окном было уже темно и где-то вдалеке светила луна и мерцали звёзды. И вдруг…

– Нельзя к нему, нельзя! – послышался из-за двери голос медсестры. – Больной всё ещё в коме!

– Отойди, я хочу его видеть! – послышался знакомый мужской голос. – Пускать не будешь, я всё равно войду!

– А чего на него пялиться, если не в себе он! Очнулся сегодня, покушал и снова провалился в сон… Эй, а ну стой, здесь больница, а не становище! Хоть халат одень, басурманин, и сапоги скинь свои грязные!

В палату с керосиновой лампой в руке вошла медсестра, а за ней…

«О Всевышний, да это же Кудайберген! – узнал вошедшего мужчина. – Да, это он, но я откуда его знаю?»

Посетители приблизились к кровати и остановились, рассматривая его. С сосредоточенным лицом кайсак пощупал одеяло, потрогал матрац и спросил шёпотом:

– А ему как, удобно?

– Пока не жаловался, – ответила медсестра. – Бельё всегда свеженькое, матрац мягкий. На кровати во много раз удобнее, чем на нарах в ваших юртах возлежать.

– Кому как, – не выдержав, прохрипел простуженно мужчина. – Я бы лучше на нарах возлежал в юрте своей, чем на этой скрипучей железяке.

– О Всевышний, да он же в себе и не спит! – обрадовался Кудайберген и упал на колени перед кроватью. – Хозяин, ты узнаёшь меня, скажи? Это же я…

– А ну, затихни и с колен поднимайся, – напомнила о себе медсестра. – И ты, больной, помалкивай, не то взашей вытолкну из палаты посетителя.

– Ладно, хозяин, ты молчи, а я буду говорить, – сказал Кудайберген. – Я к тебе уже много раз приезжал, а ты всё в какой-то коме был…

– Много раз? – не поверил мужчина. – А сколько я здесь лечусь? Когда я попал в эту больницу?

– Так ещё с зимы, – ответил Кудайберген. – Уважаемый Ирек, уже больше двух месяцев ты лечишься здесь.

– Ско-о-олько? – ужаснулся Ирек.

– Больше двух месяцев, – покосившись на медсестру, повторил Кудайберген. – Когда тебя подстрелили, ещё до православного Рождества, так мы тебя и привезли в Орск в больницу. А тут тебя лечить взялись, но что от смерти спасут, не обещали.

– Я вспомнил, – зажмурился Ирек. – Я всё вспомнил! Сейчас уходи, дай мне переварить в голове свои мысли. Приходи через два дня, и мы поговорим обо всём подробно и обстоятельно.

Агриппина Ивановна умерла ночью. Умирала она, придя в себя, жалостливо глядя на дочь, сына и сидевшего рядом мужа.

Смерть матери вышибла всех из колеи – Чернобровины были ко всему безразличны. Тамара не плакала, как Матвей, но было видно, как сильно она страдает. Ни отец, ни брат не утешали её. Они всё больше молчали, не находя слов.

Пытаясь отвлечь дочь, Пантелей Исаевич время от времени заводил с ней разговор. Он рассказывал ей о том, что будет с матерью дальше, когда её душа, покинув бренный мир, переместится на небеса, на суд Страшный. Но Тамару ничто не интересовало и не трогало, а отца и брата она не просто чуждалась, казалось, готова бы убежать от них, заткнув ладонями уши.

И Пантелей Исаевич, и Матвей понимали её. Пережить столько страданий и вернуться домой, а тут…

Смерть матери, которую Тамара помнила рассудительной, доброй и любящей, травмировала не оправившуюся от тяжёлого испытания душу.

В день похорон на Жёлтый обрушился сильный ливень. Небо смешалось с землёй, а вместо солнца в вышине висело жёлто-красное пятно. Порывы ветра были сокрушительными, стихия выла и голосила на все лады. От воды, льющейся с неба, не было никакого спасения. Но, как бы ни свирепствовала непогода, покойную надо было хоронить.

Проводить в последний путь Агриппину Ивановну собралось много людей. В посёлке хорошо знали семью Чернобровиных, и всем было известно, какое навалившееся горе не смогла пережить женщина и потому сошла в могилу.

В полдень, когда покойную после отпевания вынесли в гробу из часовни на улицу, ливень поутих. Его сменил мелкий дождь.

На кладбище гроб привезли в телеге. Сильный дождь все улицы превратил в реки, и идти по ним было очень сложно.

Матвей всхлипывал, не отводя глаз от гроба с телом матери, стоявшего на двух табуретках у края могилы, и не слыша, что говорил атаман Алтунин, сняв с головы папаху.

– Прощай, Агриппина… Хорошей ты была женщиной, красивой, доброй, порядочной… Тебе очень хотелось жить… и хотелось сделать жизнь в своей семье достойной, радостной. Разладили жизнь вашу вторгшиеся вороги… да-да, вороги… это они своим вторжением подлым причинили ущерб твоему здоровью и…

– Прощай, мама, прощай, – шептал Матвей, давясь слезами.

Пантелей Исаевич, осунувшийся, с красными распухшими глазами, стоял рядом. Плакали казаки, плакали казачки, которые, несмотря на ливень, пришли на погост. Не плакала, казалось, одна только Тамара. Безжизненная, с мраморным лицом стояла она у изголовья могилы и смотрела на холмик так, словно сквозь него видела упокоенное тело матери. А отец, встав с ней рядом, всё говорил:

– Поплачь, поплачь, дочка, зараз легче станет…

Но Тамара так и не заплакала, будто не услышав его.

Сутки напролёт Ирек напрягал память, пытаясь вспомнить всё, что произошло с ним, до мельчайших подробностей. Он упорно перебирал в голове все события, в каковых принял непосредственное или косвенное участие, но… что-то ускользало из его памяти, и это не давало ему покоя. Ранение в сердце, долгое лечение и пребывание в коме… Для него время пролетело, как один день.

Услышав звуки шагов в коридоре, Ирек насторожился. Больница была небольшой, всего на двадцать четыре койки, и потому хождение по коридору не был частым явлением. Но сейчас слышимые шаги приблизились к двери его палаты и остановились.

– Вот здесь лежит тот самый больной, о котором я вам писал не единожды и рассказывал сегодня, господа, – послышался голос лечащего врача. – Сейчас мы войдём, и вы сами его увидите.

– Минуточку, коллега, – послышался глуховатый мужской голос, который Иреку до сегодняшнего дня слышать не приходилось. – Я пока ещё не готов видеть вашего пациента. Мне за всю мою большую практику, а ей около сорока лет, ни разу не приходилось видеть людей, у которых два сердца.

– Гм-м-м… мне тоже, – послышался из коридора ещё один мужской голос. – Хотя мне доподлинно известно, что бывают такие, но их буквально единицы.

– Поверьте, господа, я тоже раньше только слышал о таких людях, – заговорил лечащий врач. – И встретить подобное мне пришлось впервые. Когда его привезли к нам в больницу с ранением в грудь, я даже подумать не мог, что передо мной обладатель двух сердец.

Доктора, стоявшие за дверью, почему-то не спешили входить в палату и вели разговор в коридоре. Иреку было слышно, о ком и о чём они говорили, и он едва верил всему, ими сказанному.

– Когда пострадавшего привезли, – продолжил лечащий врач, – я сразу же осмотрел его тщательнейшим образом. Сомнений не было: я видел перед собой потенциального мертвеца. Пуля пробила его насквозь и застряла в тулупе. Но что меня поразило больше всего – с таким смертельным ранением любой другой умер бы на месте, но этот, которого привезли, был очень слаб, но жив, коллеги!

– Действительно, вам было над чем задуматься, – сказал обладатель глуховатого голоса. – И-и-и… тогда вы решили сделать операцию, чтобы его спасти?

– Признаюсь честно, я растерялся, коллеги, – заговорил, отвечая на вопрос, лечащий врач. – Я не мог решиться на такую серьёзную операцию. Я только практически знал, что это возможно. Но-о-о…

– Насколько мне известно, такие операции в нашей стране ещё не делались, – послышался голос второго доктора. – Да и в мировой практике о подобных сложнейших хирургических вмешательствах я не слышал.

– Честно говоря, коллеги, на операцию я не решился ввиду полного отсутствия опыта, – снова заговорил лечащий врач. – Пациент, на удивление, дожил до ночи. У него наблюдалось постоянное кровотечение, боль и выраженное состояние шока, но… он продолжал жить, господа, представляете!

– Как же он не изошёл кровью, коллега? – послышался голос первого доктора.

– Понятия не имею, как она остановилась, – заговорил лечащий врач. – Может быть, пуля не пробила сердце, а лишь краем коснулась его? Но даже этого касания вполне было достаточно, чтобы привести раненого к смертельному исходу. Сначала я привычно прикладывал стетоскоп к левой, раненой половине его груди и определял параметры органа кровообращения. Но я даже не подозревал, что он не является единственным.

– Увы, мы только можем предположить, что второе сердце не дало остановиться раненому первому, поддерживая его своей работой, – заговорил второй доктор. – Задетое пулей сердце отдохнуло и пошло на поправку. И я сейчас, смею надеяться, функционируя в паре, травмированное пулей сердце выздоравливает и уже очень близко к полному излечению.

Открылась дверь, и три доктора вошли в палату. Ирек, чтобы избежать ответов на их вопросы, зажмурился и притворился спящим.

– Ну вот, он спит, – прошептал с сожалением лечащий врач. – Полагаю, сейчас нет острой необходимости будить его, коллеги?

– Давайте навестим его в другой раз, в ближайшее время, – согласились доктора. – Мы сюда к вам из Оренбурга не на один день приехали, коллега, и пока сами не обследуем необычного пациента, обратно не уедем.

В конце мая семью Чернобровиных настигло очередное потрясение. Из Оренбурга приехал следователь и вызвал Пантелея Исаевича и Матвея в администрацию атамана.

Полноватый мужчина с бесцветными глазами встретил Чернобровиных, сидя за столом. Первый же вопрос, который задал следователь, заставил отца и сына недоумённо переглянуться.

– Вы знаете Ивана Лоскутова?

– Да, я его знаю, – ответил Матвей, посчитав неуместным скрывать знакомство.

Следователь записал в протокол его ответ и задал следующий вопрос:

– А как давно вы знакомы и где познакомились?

– В ауле у кайсаков, – ответил Матвей. – Меня степняки захватили в плен, привезли в свой аул и посадили в яму, где уже сидел Лоскутов. Там мы и познакомились.

– В плен? В какой ещё плен? – оторвавшись от протокола, посмотрел на него следователь. – Мне об этом ничего не известно.

– Не известно и не надо, – встрял в допрос Пантелей Исаевич с тревогой на лице. – Было недоразумение с кайсаками, а опосля оно закончилось. Все волки сыты и овцы целы.

Матвей хотел добавить что-то ещё о кайсацком плене, но следователь нетерпеливо остановил его:

– Это к делу не относится. Меня интересует, когда вы виделись с Лоскутовым последний раз и где расстались?

По поведению следователя и по задаваемым им вопросам было видно, что он ожидает услышать об Иване не что-то хорошее, а наоборот. Матвей покосился на отца и, не желая отвечать всей правды, сказал:

– Мы с ним расстались зимой, возвращаясь из кайсацкого аула. Я поехал домой в Жёлтый, а он – в Оренбург. Больше мы не встречались и не виделись.

– Эй, уважаемый, а какого ляда ты у нас про Лоскутова интересуешься? – не выдержал Пантелей Исаевич. – Он нам ни кум, ни сват и вообще никто. Почто мы должны что-то знать о нём, скажи на милость?

– А потому, что этот самый Иван Лоскутов, о котором я у вас интересуюсь, очень опасный преступник, – ошарашил Чернобровиных следователь. – Он ограбил одного уважаемого купца, оставил его без капитала и исчез в неизвестном направлении.

Брови Матвея поползли вверх.

– Кто ограбил? Иван Лоскутов? – воскликнул он. – Это каким же образом? Да ведь киргизы из него калеку сделали! Они же изломали ему пальцы на руках и ногах. Он же передвигался еле-еле, а вывернутыми пальцами рук ложку едва держал.

– Вот как? – лицо следователя вытянулось. – А мне об этом потерпевший купец ничего не рассказал.

– Как же, расскажет он, – ухмыльнулся Матвей. – Купец этот шкур много у кайсаков закупил, а сполна расплатиться за покупку денег не хватало. Тогда он оставил в залог своего приказчика Лоскутова, а сам со шкурами укатил, клятвенно пообещав, что привезёт недостающие деньги в ближайшее время. Уехал и про работника забыл, а обозлённые киргизы нещадно Ивана искалечили.

По выражению лица, с каковым слушал следователь, было понятно, что об этом он, конечно, не знает. Однако…

– Это не меняет дела, – после короткого раздумья заявил он. – Допускаю, что Лоскутов калека, но… совершить тяжкое преступление у него получилось. Он проник в дом, забрал из тайника купца Метельникова все его накопления и исчез. И теперь он преступник, который должен быть осужден и должен понести наказание.

Пантелей Исаевич вскочил с табурета, подошёл к столу и посмотрел на склонившегося над столом следователя:

– Послухай меня, мил человек… Зачем невиновного человека губить замышляешь из-за какой-то сволочи? Ведь верблюду понятно, что не мог Иван ограбить купчину непорядочного потому, что полный калека! Закрой это дело и забудь. Купец, могёт быть, сам разорил себя или проигрался вдрызг, а теперь выкрутасничает, абы на кого свою безалаберность свалить!

Следователь поднял на него бесцветные глаза, поморгал, над чем-то раздумывая.

– Послушайте, Чернобровины, вы, видимо, не имеете никакого мало-мальского представления о следственном производстве, – сказал он. – А ещё вы не знаете, что выше меня начальство есть, для которого закон превыше всего!

– Но ведь не мог он, не мог! – разозлился Матвей. – Я же своими глазами видел, каков он! Жалкий искалеченный человек, который таракана запечного не обидит!

– Ваше мнение меня не касается, – буркнул следователь. – Преступление совершено, факт налицо. И пострадавший купец указал именно на Лоскутова как на преступника, обокравшего его. И ваши мнения о нём как о хорошем человеке не могут приниматься мною во внимание.

– Какие ещё мнения? – вспылил Матвей. – Я вам сказал всё, что о нём знаю! И вы должны прислухаться к моим словам и хорошенько над ними призадуматься.

– Придержи свой гонор, Чернобровин! – повысил голос, тоже начиная сердиться, следователь. – Вспомни, кто я и кто вы! Я государственный беспристрастный следователь и состою на защите закона. Моё дело – объективно разобраться, найти Лоскутова, предъявить ему обвинение и передать дело в суд!

– Что ж, ищи-свищи его, расследуй и передавай своё дело куда хотишь, – не желая больше сердить следователя, протянул примирительно Пантелей Исаевич. – Нам неведомо, где Лоскутов, и больше нас не теребите. Давайте подпишемся под тем, что мы сказали, а вы записали, и удачи вам в поисках.

Исполнив все формальности, Чернобровины вышли на улицу и пошагали в направлении своего дома.

– Нет-нет, я не верю в то, что про Ивана трепал этот следователь, – качая головой, буркнул Матвей. – Знал бы он Лоскутова так, как знал его я, то…

– Ни он, ни ты, ни тем более я о нём ничегошеньки не знаем, – сказал, вздыхая, Пантелей Исаевич. – Чужая душа – потёмки. Человеку свойственно на людях казаться одним, а изнутри… Какова душа внутри него, только ему самому и Хосподу ведомо…

Так, следуя по улице домой, отец и сын Чернобровины обсуждали услышанные от следователя сведения об Иване Лоскутове, а когда до их подворья оставалось метров сто, они услышали выстрел, остановились, замерли и переглянулись.

– Где это пальнули? – прошептал Пантелей Исаевич, бледнея. – Уж не у нас ли?

– Я тоже эдак подумал, – сказал Матвей, меняясь в лице. – Я поспешу, пожалуй, папа… На душу чего-то камень лёг. Уж не Тамара ли наша чего учудила?

– Давай-ка поспешай, сынок! – поторопил Пантелей Исаевич. – Беги, со всех ног мчись… Покуда я доковыляю…

Но доковылял он быстро. Пришёл ко двору почти вровень с Матвеем, который хотя и ходил уже самостоятельно, но бегать пока ещё не мог.

Войдя во двор, мужчины увидели сидевшую на ступеньках крыльца плачущую Тамару, рядом с ней ружьё, и… они поспешили к ней.

Как только отец и брат ушли с утра на встречу с городским следователем, Тамара решила посидеть на крыльце, погреться на солнышке. Приближалось время рожать. Живот вырос до безобразия большим, а плод в утробе стал вести себя более активно, чем злил и раздражал её.

Расположившись на крыльце, она коснулась живота рукой, и вдруг…

– Что, брюхо греешь, лахудра? – услышала она насмешливый злобный окрик и посмотрела в сторону плетня, разделявшего дворы Чернобровиных и Бакиевых.

Айгуль стояла, подбоченившись, с застывшей на губах кривой ухмылкой.

– Айгуль, да ты что? – опешила Тамара.

– А всё то, – натянуто хохотнула девушка. – Твои отец и брат вон морды воротят от нашего двора, знаться не хотят с нами, а у самих… а у самих вот ты гулящая задворница, позорище на весь посёлок!

Эта наглая ложь взорвала Тамару изнутри.

– Помолчала бы лучше. Знаешь ведь, что насильно меня увезли из посёлка кайсаки и издевались надо мной, как хотели и могли. А ты… Тебя бросили на речном берегу, как шавку ненужную, и теперь ты…

– Заткни пасть, шалава! – завопила задетая за живое Айгуль. – Тебе ли меня срамить? В каких юртах, под сколькими киргизами ты ублюдка своего нагуляла?

– Ты умом тронулась, тварь подколодная! Как только у тебя язык поворачивается эдакую ахинею нести? Почему ты эдак меня возненавидела? В каком месте я перешла дорогу тебе? – дрожащим от слёз голосом отговаривалась от беспочвенных нападок бывшей подруги Тамара.

– Бессовестная ты, разбессовестная! – сыпала обвинения Айгуль. – Все в Жёлтом про тебя как про шлюху говорят подзаборную, а не как про мученицу святую! Сидишь вон в избе и носа не высовываешь, знать, ты и есть такая, какая про тебя молва гуляет.

Айгуль вопила всё громче и громче, теряя над собой контроль. Напротив ворот подворий Чернобровиных и Бакиевых стали останавливаться любопытные.

– Горлопанка ты чокнутая, – сказала Тамара и стала подниматься на ноги, намереваясь уйти в избу.

– Зато ты подстилка кайсацкая! – кричала, изо всех сил стараясь её унизить и растоптать, Айгуль. – Греховодница брюхатая, вот кто ты!

Тамара услышала тяжкое оскорбление и машинально повторила:

– Подстилка кайсацкая… Почему она эдак со мной? Неужто в посёлке все меня эдакой считают?

Айгуль выкрикивала ещё какие-то слова, но Тамара больше её не слышала, потрясённая всем тем, что поняла впервые. Невидящими глазами она смотрела на дверь сеней, а сердце обливалось кровью.

Девушка вошла в избу и увидела ружьё, висевшее на стене в горнице. «Значит, ты так со мной, – подумала она про Айгуль, снимая его со стены. – Со свету сжить меня вознамерилась. А совесть моя чиста, я знаю правду, и… на всех мне наплевать! На всех! На всех!»

Айгуль всё ещё торчала у плетня, ожидая её выхода из избы. Увидев Тамару на крыльце с ружьём в руках, соседка заморгала, вытянула лицо, и… порция оскорблений, которые она собиралась выплеснуть на бывшую подругу, вдруг растворилась и исчезла из головы.

– Ты что, в меня стрелять засобиралась? – прошептала растерянно она. – Мало тебе, что жизнь мою испаскудила, так ещё застрелить собираешься? Ну, стреляй, стреляй, чего уставилась?

Она говорила, а сама едва ли верила, что оскорбленная ею подруга выстрелит, но…

Глотая слёзы и кусая губы, едва ли отдавая отчёт своим действиям, Тамара медленно подняла ружьё, направила ствол в сторону замершей от ужаса Айгуль, зажмурилась и… выстрелила.

Ирек с возмущением выслушал предложение двух оренбургских врачей за весьма внушительную сумму переехать из орской больницы в оренбургскую и, будучи помещенным в комфортабельные условия, позволить им изучать себя и свой уникальный феномен.

– Эй, вы хоть знаете, с кем разговариваете? – воскликнул он, сведя к переносице брови. – Я глава рода, я старшина и бий своего народа Ирек! А вы предлагаете мне унизительную для моего статуса роль жалкого насекомого, которого можно безнаказанно пилить и резать?

Статус пациента, высказанный им с таким возвышенным апломбом, ничуть не смутил докторов. Они с минуту тихо посовещались и удвоили предлагаемую сумму.

Раздражённый Ирек был рад бы в эти минуты вскочить с постели и изрубить этих врачевателей в мелкую стружку, но… встать он не мог из-за слабости в теле, да и сабли под рукой не было. Единственное, что смог позволить себе, так это отругать приставал последними словами. Но, видимо, потребность врачей изучить его феномен была настолько заманчивой, что они пропустили все его высказывания в свой адрес мимо ушей.

Минуту спустя оба врача с понурым видом покинули палату, но от них за версту веяло, что они всё ещё полны решимости и от своих задумок во имя науки вовсе не отказались. Ирек, провожая их злобным взглядом, подумал: «Не сегодня так завтра эти шайтаны снова явятся ко мне с очередным унизительным предложением. И что хуже всего, мой статус совершенно на них не действует!»

Вечером, когда в городе начали сгущаться сумерки, в палату прокрался Кудайберген, закрыл дверь на задвижку и приблизился к кровати.

– Хозяин, ты меня слышишь?

– И слышу, и вижу, – ответил Ирек.

– Как ты себя чувствуешь, хозяин? – осторожно поинтересовался Кудайберген. – Что мне сказать людям в ауле?

– Людям я сам всё скажу и себя покажу, – удивил его неожиданным ответом Ирек. – А теперь скажи, ты на повозке приехал или верхом прискакал?

– Я? Верхом, – не зная, куда клонит Ирек, ответил Кудайберген. – Но я не один… нас десять. И крытая повозка у нас есть. Утром мы собираемся на базар заехать и…

– На базар тоже заедем, а сейчас помоги мне встать и проводи меня до повозки, – не терпящим возражения тоном распорядился Ирек. – Не желаю больше лечиться, хватит. Дома, в степи долечиваться буду, а если Всевышний приберёт меня, то и с тем смирюсь. Значит, век мой короток и чему быть, того не миновать.

На следующий день после случившегося к Чернобровиным пожаловал атаман Алтунин. Пришёл он не один, а в сопровождении нескольких старейшин посёлка.

Пантелей Исаевич встретил гостей настороженно, сидя на крыльце. Он с утра ждал приглашения к атаману и не догадывался, что тот придёт сам.

– Ну и… чем обязан? – поинтересовался старый казак, поднимаясь и делая шаг навстречу. – Чую, полюбовно нам не разойтись с соседями, так что ли?

– Эдак, да не эдак, – вздохнул атаман, пожимая ему руку. – Но случай вопиющий, согласись, Исаевич? И это в мирное-то время… стрельба посредь посёлка, видано ли дело?

– А что случилось-то, Трофим Никодимович? – поинтересовался, выходя из сеней, Матвей. – Кого-то убили или ранили?

– Вот этого нам в самый раз ещё и не хватало, – пожимая протянутую им руку, выдавил из себя Алтунин. – Слава богу, что всё обошлось без смертей и ранений. А ещё хорошо, что следователь уехал восвояси, не то раздул бы бучу, обвинил бы всех и во всём.

– Чую, и без следователя на нас грязь потоком польётся, – ухмыльнулся Пантелей Исаевич. – Так что, в избу пожалуйте, не здесь же языками молоть будем…

Гости согласились с его приглашением, вошли в избу, православные перекрестились, глядя на образа в углу горницы, и расселись вокруг стола.

– Не пойми, Исаевич, что мы тебе косточки перемалывать сейчас пожаловали, – заговорил атаман, доставая из кармана носовой платок и вытирая им пот с взмокшего лица. – Мы же всё уладить явились эдаким числом. Порешили вчерась вечером общий поселковый круг не кликать, а с тобой, с Матвеем покалякать, и… порешили мы всё миром уладить и не выносить сор из посёлка.

– Ну, решили вы и что? – ухмыльнулся Матвей. – Разве можно утаить шило в мешке? Уже, поди, весь посёлок трезвонит на все лады о случившемся. Языками чешут, а сути всей не ведают. С чего это вдруг Тамара наша взяла ружьё и чуть мозги этой змее ядовитой Айгульке не вышибла?!

– А чего это ты за сестру встреваешь? – задал вопрос один из стариков, Гумеров Хабиб. – Кликните её саму сюда, в горницу, и пущай она всё как было нам обскажет.

– Нет, ничего не получится, нет её в избе, – сказал Пантелей Исаевич, бросив в сторону Гумерова полный неприязни взгляд. – Что вас интересует, у меня и сына моего воспрошайте. Мы оба видели, что и как было, и не будем воду мутить.

– А где же дочь твоя, Исаевич? – спросил атаман. – Нам ведь сподручнее изначально её об случившемся обспросить.

– Вам же сказали, что нет её в избе, – снова встрял не спросясь в разговор Матвей. – Сразу, после случившегося, я в Кондуровку её отвёз, к сродственникам. Худо ей стало, едва не родила она от горя преждевременно. Вот мы и…

Он осёкся и замолчал, наткнувшись на строгий взгляд отца.

– Тоже, видать, спятила, как и матушка её покойная, – высказался язвительно Гумеров. – Надо же, ни с того ни с сего взяла ружьё и пальнула по Айгульке. Ладно хоть промахнулась, не то…

– Замолчи или прочь уматывай, змей ядовитый! – закричал на него вышедший из себя Пантелей Исаевич. – Всем ведомо, что Дамир Бакиев племяш твой. А ты, стало быть, не правду искать в мою избу пожаловал, а ловчить и выгораживать сродственников своих окаянных!

От такого серьёзного обвинения старик Гумеров побледнел и закашлялся. Видимо, слова Пантелея Исаевича попали в самую точку, и он ничем не мог их опровергнуть.

– Мы с отцом разговаривали с Тамарой, и она всё рассказала нам, – снова не спросясь встрял Матвей. – А сказала она, что вышла из избы на крыльцо, а Айгулька тут как тут, за плетнём маячит и её поджидает. Вот и начала эта сука тявкать, всячески непотребно поносить сестрёнку мою. Ежели сбрехнула нам Тамара, так давайте у людей обспросим. Много тогда их мимо дворов наших проходило, все останавливались и видели, что и как было.

– Ладно, всё, проскакали, – сказал морщась атаман, занимая примирительную позицию. – Будем считать, что случилось недоразумение, а девушки помирятся.

– Ничего себе, хорошее «недоразумение»! – вспылил Пантелей Исаевич. – Эта подлюга Айгулька довела мою доченьку всякими непотребными матерными высказываниями до белого колена, а теперь что, лобызаться нам с Бакиевыми прикажете? Все вы знаете, сколько вынести пришлось у кайсаков Тамаре нашей, сколько унижений, сколько насилия пережить, а эта гадина осмелилась из-за плетня её покусывать! Если бы вы не пришли, то я сам бы нынче пришёл в канцелярию с жалобой на соседей своих. Вот тебя, атаман, просить хочу круг кликнуть, а там буду требовать выпроводить Бакиевых из сословия нашего казачьего. И пущай уезжают они куда захотят, лишь бы с глаз долой!

Не ожидавший таких требований, атаман обвёл долгим взглядом пасмурные лица пришедших с ним стариков:

– Ну, каков совет ваш будет, старейшины? Что ответить мне Исаевичу?

– Прав Пантелей, я эдак считаю, – сказал самый старый из присутствующих, Рашид Аблязов. – Общепоселковый круг собирать надо. Нам одним во всём этом не разобраться. Зазря мы нынче пришли и Чернобровиных потревожили.

– Что ж, ежели зря, то уходить пора нам, – вздохнул атаман, вставая. – Теперь и я вижу, что без круга не обойтись. Шибко озлобленные друг на друга Бакиевы и Чернобровины. И только общее собрание всё разрешить могёт, как им жить дальше, ветхим плетнём разделёнными.

Длительную поездку из Орска в аул Ирек перенёс довольно легко. Немного беспокоило травмированное сердце в левой половине груди, но не настолько, чтобы мучиться от нестерпимой боли. Видимо, второе сердце помогало справляться с нагрузкой и не докучать хозяину приступами и болями.

В ауле по случаю его приезда счастливые кайсаки устроили настоящий праздник. Мужчины и женщины облачились в лучшую одежду и откровенно радовались, видя Ирека в полном здравии.

Ближе к вечеру сытый и довольный бий уединился с Кудайбергеном в своей юрте, и, расположившись на нарах, они приступили к беседе.

– Вижу, люди сыты и довольны, – вздохнул Ирек. – А это значит, что ты хорошо справлялся с обязанностями в моё отсутствие.

– Старался как мог, хозяин, – польщенный похвалой, улыбнулся Кудайберген. – Но теперь, когда ты вернулся, хозяин, всё будет намного лучше.

– Да, я тоже на это уповаю, – хмыкнул Ирек. – Но сначала…

Он сделал многозначительную паузу, после чего задал вопрос:

– Ты исполнил все мои указания и поручения, которые я дал тебе, лёжа в больнице?

Лицо Кудайбергена исказила болезненная гримаса, как будто Ирек наступил ему на больную мозоль.

– Я делал всё, что мог, чтобы выполнить твои указания, хозяин, – сказал он. – Но Нуйруз я не нашёл. Её сына тоже. А ваша рабыня Тамара и её брат Матвей сейчас живут в Жёлтом, дома.

Ирек с минуту подумал, а потом задал следующий вопрос:

– А юродивую Айганшу ты нашёл?

– Её я нашёл, – кивнул Кудайберген. – Как оказалось, она и не терялась. Всё время она проживала в становище, и… она уходила куда-то в то время, когда мы её искали.

– Тогда я хочу её видеть завтра, прямо с утра, – сузил глаза Ирек. – Распорядись, чтобы её доставили ко мне сразу, как я проснусь.

– Хорошо, хозяин, – кивнул Кудайберген. – Утром старуха будет у тебя. Я прямо сейчас отправлю в становище за ней человека.

– Да, найди мне ещё человека, который был бы всегда где-то от меня поблизости и мог бы быстро оказать мне помощь, если она вдруг мне понадобится, – сказал Ирек. – Я, хоть и вернулся в аул живым, но чувствую себя не совсем здоровым. У тебя есть на примете такой целитель?

Кудайберген пожал плечами.

– У нас, кроме юродивой Айганши, такого знахаря нет, – сказал он. – А она… Хозяин, ты же не доверяешь этой старухе?

– Сначала я поговорю с ней, а потому приму решение, – чему-то улыбнулся Ирек. – Ну а сейчас ступай… Об остальном поговорим в другой раз. Сейчас меня клонит в сон, видимо, сказывается больничная привычка.

– Сынок, ты когда женишься? – спросил Пантелей Исаевич за обеденным столом, посмотрев на Матвея. – Сколько можно бобылём ходить, скажи на милость?!

– Жениться не напасть, как бы женатым не пропасть, – отшутился Матвей. – Я согласен, девок в посёлке много, да ни на одну из них сердце не ложится.

– Ишь ты, избирательный какой, – с укоризной покачал головой Пантелей Исаевич. – В посёлке девок вон пруд пруди, а тебе, видишь ли, ни одна не кажется.

– Что ж поделать, такой уж я, – вздыхал Матвей. – Хочу на такой жениться, чтоб счастливым с ней быть, а не маяться опосля, проклиная судьбину свою горемычную, и жить с нелюбимой.

– А ты не думай о том, на ком сердце твоё выбор сделает, – стоял на своём Пантелей Исаевич. – Мы вот с матушкой взяли и под венец сходили, не задумываясь, любим ли друг дружку или нет. Родители наши сказали, что любим, на том мы с ними и согласились.

– Может быть, и правы были дед с бабкой, а я не хочу эдак, – насупился Матвей. – У тебя же не горит прямо сейчас оженить меня, знать, ещё есть у меня время жену себе выбрать.

– Всё, хватит выбирать! – воскликнул отец. – Вон Шура Андреева… девка хоть куда! Да и родители еёновы люди зажиточные и почитаемые.

– Ага, нужна она мне, – буркнул Матвей. – Девка-то она хорошая, красивая, справная… Да и высоченная к тому ж… Как я с ней рядышком глядеться буду?

– А тебе-то чего с того? – настаивал на своём Пантелей Исаевич. – Гусь да гагара – одна пара. Ну и пущай она тебя на каких-то полголовы выше будет… В постели, ночью, все бабы одинаковы.

Матвей задумался. Слова родителя имели, конечно же, какой-то смысл. Красивая была девка Шура Андреева, но… его сердце совсем не тянулось к ней.

– А знаешь что, папа, у меня есть на примете деваха одна, в Кондуровке живёт, – вдруг вспомнил Матвей. – Родители её люди зажиточные, как ты желаешь, только молоденькая она ещё.

– А ты чего, уже состарился? – строго посмотрел на него отец. – Казак есть казак! Он в любом возрасте молодец и красавец! К тому же тебе всего-то ничего, двадцать пять лет.

– Хорошо, я обмозгую твои слова, папа, – пообещал Матвей. – Вот поеду сестрёнку навестить, а там и пригляжусь к той, которая подошла бы ко мне в жёны. Вот отдадут ли её за меня еёные родители?

– Отдадут, куда они денутся, – самодовольно улыбнулся Пантелей Исаевич. – Мы, Чернобровины, почитай, далеко не голодранцы и вполне могём гордиться тем, кто мы есть!

– Что ж, тогда завтра я в Кондуровку еду, – вздохнул Матвей и повторился: – Хочу сестру повидать, а заодно приглядеться к той, которая, могёт быть, женой моей станет и матерью моих детей…

Отведя черёд сытному обеду, Чернобровины вышли на крыльцо и уселись на верхнюю ступеньку.

– Папа, вот давно хочу тебя спросить, – глядя в сторону ворот, заговорил Матвей. – Раньше как-то ты о женитьбе моей речи не заводил. А вот после того, как я в плену у кайсаков побывал, ты что-то уж больно часто об этом разговор заводишь.

– Как ты возвернулся из плена кайсацкого, так я зараз осознал, что чуток без тебя не остался и от внуков от тебя, стало быть, тоже, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Старший брат твой погиб неженатым и потомства после себя не оставил. Кто знает, сколь мне осталось ещё тянуть жизненную лямку, а вот деток твоих понянчить очень хочется. Матушка вот не дождалась, а я… Вот потому тебя и поторапливаю, что надеюсь дождаться.

Матвей задумался, но думал он недолго.

– И всё одно как-то не хочется покуда семьёй обзаводиться, – сказал он. – Полагаю, что рано мне ещё… Хотя бы годочков пять ещё в холостяках походить, а там…

– Чего-о-о? – повернул голову и строго посмотрел на сына Пантелей Исаевич. – Ещё пяток лет мне ждать прикажешь? Нет-нет, не дозволяю! Даже слышать об том не желаю! В твои годы уже много казаков ожениться поспели и ничего… Все вполне счастливы, а ты…

– А что я, – вздохнул с обречённым видом Матвей, – давай оженюсь, ежели ты эдак настаиваешь. А может, сперва Тамару замуж выдадим, а опосля мой черёд?

Пантелей Исаевич помотал головой.

– Давай не отлынивай, – сказал он, тоже вздыхая. – С Тамарочкой не так всё просто, сам ведаешь. О-о-ох, не дави на мою больную мозоль, сынок… Ей теперь…

Он снова вздохнул, смахнул тыльной стороной ладони выступившие на глазах слёзы и горестно всхлипнул, закрыв лицо руками.

Ирек не спал всю ночь. Он маялся от нестерпимой боли за грудиной и не находил себе места, ворочаясь с боку на бок в постели. Раненое и недолеченное сердце, лишённое поддержки лекарственных препаратов, «капризничало», но унять терзавшую его мучительную боль было нечем.

Наступившее утро облегчения не принесло. Давящая боль немного уменьшилась, но не исчезла совсем. С бледным лицом, тяжело дыша, Ирек уселся на нарах, обложил себя подушками и…

В юрту заглянул Кудайберген.

– Хозяин, когда подавать завтрак прикажешь? – поинтересовался он.

– Я не голоден, – ответил Ирек. – Распорядись, чтобы принесли чай. Во рту у меня что-то пересохло… Сухо, как в пустыне.

Он тяжело и глубоко вздохнул и подал Кудайбергену знак рукой уходить. Тот кивнул, шагнул к выходу, но, замешкавшись, остановился.

– Ну, говори, чего тебе? – сказал морщась Ирек. – Сегодня я не склонен что-то обсуждать и обговаривать. Не в себе я, понял? Говори, что собирался, и прочь из юрты.

– Так юродивую Айганшу из становища доставили, – сказал Кудайберген. – Что с ней делать прикажешь, хозяин? Может быть, в яму опустить?

– У неё здесь юрта есть, вот пусть там сидит под охраной, – сказал, морщась от боли, Ирек. – Я займусь ею, как только в груди полегчает. А сейчас…

Закрывавший вход полог откинулся, и в юрту вошла Айганша. Она лёгким поклоном поприветствовала его и противным скрипучим голосом сказала:

– Вижу, худо тебе, бий Ирек, очень худо. Не знаю, для чего ты меня видеть возжелал, но… не до меня сейчас тебе.

– Да, не до тебя мне сейчас, – сказал Ирек. – Ступай в свою юрту и жди, когда мне полегчает. Тогда я и задам тебе вопросы, которые…

Острая боль в сердце заставила его замолчать и схватиться за грудь руками. Но легче не стало. Боль снова пронзила его, да так крепко, что потемнело в глазах.

– Рано, рано ты из больницы удрал, – поняв, что с ним происходит, сказала юродивая. – Хоть у тебя и два сердца, как я слышала, но пока одно из них не излечено до конца от ранения, оно ещё долго будет донимать тебя мучительными болями.

– И? Что мне делать, старуха? – превознемогая боль, выдавил из себя Ирек. – Как долго мне мучиться предстоит, может быть, ты знаешь?

Айганша пожала плечами.

– Я не дохтор и не ясновидящая, – сказала она. – Вылечить тебя тоже не могу. Но облегчить твои страдания мне посильно. А твоё раненое сердце потихонечку само в себя приходить будет… Второе, здоровое сердце будет подсоблять ему, за двоих работая и не давая раненому остановиться.

– И у тебя есть пойло, могущее облегчить мои страдания? – с недоверием уставился на неё Ирек.

– Есть, при мне оно, – сказала Айганша, доставая из складок одежды стеклянную бутылочку с мутной жидкостью. – Вот, испей всё до капли, и уймутся твои страдания.

Ища поддержки своим сомнениям, Ирек посмотрел на Кудайбергена. Тот выхватил из руки юродивой бутылочку и поднёс её хозяину.

– Может быть, на ком-то другом испробовать? – спросил он с сомнением. – У нас в ауле появился один узбек приблудный. Вот и поглядим, когда он выпьет, подохнет или…

– Не нужно ни на ком пробовать, – сказала Айганша. – То, что в склянке, надо до последней капли выпить, тогда облегченье наступит, а ежели хоть глоточка недоставать будет, то…

– Дай сюда, – почему-то поверив ей, взял бутылочку из руки Кудайбергена Ирек. – Старухе пока не за что меня убивать, а потом посмотрим.

– Верно говоришь, не за что, – вздохнула юродивая. – Мне этой настойкой ещё не раз тебя поить придётся. А тут без доверия никак не обойтись. Страдать или не страдать от болей адовых, тебе выбирать придётся.

Выдернув из горлышка бутылки пробку, Ирек выпил всю жидкость до последней капли и зажмурился, ожидая неизвестно чего, облегчения или смерти. Через несколько минут, ощутив, что боль уходит, он радостно улыбнулся.

– Вот видишь, надо доверять людям, – сказал он, посмотрев на замершего Кудайбергена. – Отведи женщину в её юрту и проследи, чтобы её никто ничем не обидел. А мне пусть несут еду… Очень хочется поесть и хорошо выспаться.

Из Жёлтого в Кондуровку Матвей Чернобровин выехал рано утром. Проехать предстояло чуть больше десятка вёрст, но… передвигаться ему предстояло через сакмарскую урему, густой, труднопроходимый лес, перемежающийся в некоторых местах полянами.

Кондуровка – старейший посёлок на реке Сакмара. Возникновение его также связано со строительством города Оренбурга и сооружением военно-охранной линии по Сакмаре на конечном её рубеже.

Для поселения на этой линии людей переводили из старых крепостей по Уралу, переселяли беглых крестьян из Поволжья и казанских татар. С сентября 1745 года Кондуровка стала военизированным поселением Жёлтинского редута, возникшего тремя годами раньше.

Вплоть до 70-х годов девятнадцатого столетия Кондуровка оставалась слободой и не росла в хозяйственном отношении, слабо развивалась. И только при упразднении в 1871 году военно-охранной линии по Уралу и Сакмаре были отменены службы на ней и у кондуровских, как и у других казаков Оренбуржья, появилась возможность заниматься хозяйством на богатых, плодородных паях. В 80-е годы Кондуровка стала селом типично казачьего поселения с атаманом, учебно-военным плацем на широкой площади.

В середине девятнадцатого века последовал указ о предоставлении казачьего звания всем жителям Кондуровки, и в это же время усилилось влияние казачьих привилегий…

Выехав за Жёлтый в сторону Кондуровки, взору Матвея открылась привычная, великолепная по простоте панорама левобережной стороны поймы реки Сакмары. Кондуровские венцы – так назывались крутые циркообразные в форме полукруга уступы степных возвышений, окружающих поречье, уремы, низкие места. Между посёлками Жёлтый и Кондуровкой семь венцов, круто обрывающихся от верхней террасы Сакмары к её пойме. Между венцами и рекой на площади 150 гектаров простиралась сакмарская урема.

Лес, через который ехал Матвей, казался густым и непроходимым. Деревья уже распустились и набирали цвет, и от того воздух благоухал всевозможными ароматами, от которых кружилась голова. Лесной набор в венцах был самый разнообразный. Дуб, липа, вяз, берёза… Здесь же обычные для пойменных лесов породы тополя, осокоря, ветлы, осины, клёна, ясеня. По опушкам и полянам преобладали кустарниковые – черёмуха, калина, боярышник, рябина, крушина, жимолость. А между ними заросли шиповника, смородины, бобовника, чилиги, спиреи, вишни, ежевики, малины. По берегам множества озёр и стариц произрастали разные виды тальника, лозняка и ракиты. А сколько видов трав, даже предположить невозможно… сотни, а может быть, и тысячи.

Зверей, населявших пойменный лес, было тоже видимо-невидимо. То из густого кустарника покажется бородатая и рогатая лосиная морда, то грациозные своей статью косули перебегут дорогу. Проезжая через лес, Матвей был всегда осторожен и не забывал поднимать вверх голову, чтобы заранее увидеть готовящуюся к нападению опасную хищницу рысь. А из дубовых рощиц вполне вероятно нападение дикого кабана-вепря. Ну а маленькие зверьки, такие как куницы, норки, горностаи и хорьки, расплодились сверх нормы, не говоря уж о барсуках и зайцах, которых в лесу было пруд пруди. А вот волки в весеннюю пору здесь встречались редко. Серые хищники старались не попадаться на глаза людям, не то что зимой, когда они сбивались в большие стаи и становились угрозой всему живому, что попадалось им на пути.

Красивы и привлекательны были кондуровские венцы в любое время года. Как только таял снег, у берегов Сакмары и многочисленных озёр зацветала мать-и-мачеха. Вслед за нею появлялись фиолетовые цветы – сон-трава. Затем, сменяя друг друга, зацветали золотистые адонисы, ландыши, незабудки, таволги и многие-многие другие цветы. В воздухе царил сплошной аромат, всюду щебет птиц, жужжание пчёл…

Проезжая мимо Стог-горы, Матвей придержал коня и осмотрелся. Это природное образование возвышалось в гордом одиночестве как раз между Жёлтым и Кондуровкой. Она являлась останцем надпойменной высокой террасы Сакмары, отмывшей её часть. Гора сложена теми же суглинками, что и терраса.

Но не красота горы и не её индивидуальность привлекли его внимание. Матвею показалось, что из густых зарослей леса за ним кто-то наблюдает.

«Почудилось, не иначе, – подумал он, сдерживая пляшущего Кайсака. – Там же густые заросли…»

Ответом на его сомнения послужил прозвучавший выстрел. Сначала фуражка слетела с его головы, затем послышался хлопок, и конь, едва не сбросив его, шарахнулся в сторону.

Юродивая навестила Ирека на следующее утро, явившись без приглашения. Стоявший у входа в юрту кайсак преградил ей путь, но Айганша отстранила его рукой и откинула прикрывавший вход полог.

– Как ты нынче? – обратилась она к Иреку. – Хорошо ли спал? Сердце не беспокоило?

Ирек, увидев её, сразу стушевался и не нашёл что ей ответить.

– Вижу, сидишь вон, с ликом светлым и никаких мук не испытываешь!

– Да вот… хорошо всю ночь спал, – сказал Ирек. – Ты зашла благодарность от меня выслушать?

– Нет, я тебе ещё настойки испить принесла, – вздохнула Ангайша. – Теперь тебе каждое утро её пить надо, покуда не исцелишься.

– И-и-и… когда я исцелюсь? – поинтересовался Ирек.

– Это не у меня, а у Всевышнего спрашивай, когда он вернёт здоровье тебе, – снова вздохнула юродивая. А я чем могу подсобляю…

Она протянула ему бутылочку с настойкой.

– Ну, спрашивай, чего хотел, – сказала Айганша. – Не за просто же так ты велел привезти меня в аул из становища?

Ирек снова стушевался. Не так он представлял свою встречу с юродивой. Он собирался говорить с ней жёстко и вытягивать из неё правдивые ответы, даже с применением пыток. А вот на деле… Всё получалось так, что он попал в зависимость к мерзкой старухе. Только с помощью её настоек его перестали мучить страшные боли в сердце. А если она умрёт, не выдержав пыток, или просто перестанет делать для него свои настойки?

– Я только хотел спросить, что тебе известно о Нуйруз? – задал он вопрос, досадливо морщась. – Где она сейчас и как давно ты её видела?

– А почему ты спрашиваешь у меня про неё? – спросила юродивая. – Почему я должна что-то знать о Нуйруз?

– Потому что она часто захаживала к тебе в юрту и об этом все знают, – рассердился Ирек, но не подал виду.

– Ко мне многие женщины за советом или за помощью заходят, – хмыкнула Айганша и добавила: – О здоровье своём пекутся… Вот я и помогаю им чем могу, как тебе сейчас. А Нуйруз как-то исчезла незаметно, а вот куда, меня в то не посвятила. Где она сейчас, наверное, только ей и Всевышнему известно.

– Ладно, ступай, – сказал Ирек, желая побыстрее избавиться от присутствия старухи, вызывающей в нём раздражение. – Мне надо ещё кое-какие дела завершить и отдохнуть маленько.

– Что ж, отдыхай, – попятилась к выходу Айганша. – Если что-то не так и снова сердце о себе болью напомнит, так ты не терпи. За мной посылай хоть днём, хоть ночью. Сама собой боль не уляжется. Только я унять её могу.

Минуту спустя после ухода юродивой в юрту вошёл Кудайберген.

– Хозяин, с тобой всё в порядке? – спросил он, вставая на одно колено.

– Со мной всё хорошо, – вздохнул Ирек.

– А почему здесь была эта сумасшедшая старуха?

– Потому что принесла мне ещё порцию настойки, – поморщился Ирек.

– Так что, приказать нести завтрак? – облегчённо вздохнул Кудайберген.

– Пусть несут, но чуток позже, – вздохнул Ирек. – А вечером приведи ко мне того приблудного узбека, о котором ты обмолвился вчера. Хочу посмотреть на него и поинтересоваться, кто он и откуда.

Матвей сначала пытался найти стрелявшего в него из засады мерзавца. Пришпорив коня, он ринулся в лесные заросли, в которых, как он полагал, мог затаиться злоумышленник, но… заросли вокруг Стог-горы оказались настолько густыми, что проехать сквозь них было невозможно. Тогда казак спешился и попытался искать стрелка, пробираясь сквозь заросли пешком, но и это не помогло. Оказавшись в незнакомом месте, в гуще буйной растительности, он был вынужден расписаться в своём бессилии продолжать вслепую поиски и вернулся к коню.

«Тот, кто в меня стрелял, должно быть, плохой стрелок, но хороший маскировщик и хорошо знает здешние места, – подумал Матвей уныло, взобравшись в седло. – Знать бы, кто он и на кого покушался. Именно на меня или на любого другого, кто мог бы проезжать мимо Стог-горы и укрытия, в каковом тать затаился…»

Матвей доехал до Кондуровки без происшествий. А мысли в голове так и крутились вокруг происшедшего с ним казуса.

«Ну кто же, кто же в меня стрелял? – думал он, въезжая на окраину посёлка. – Жёлтинский или кондуровский тать? А может быть, всё-таки кайсак какой-нибудь или душегуб разбойный?

Молодой казак поднял взгляд и увидел идущую по улице девушку в цветастом сарафане, закутанную в платок.

– Здравствуйте, Матвей Пантелеевич! – сказала она, поравнявшись.

– Здравствуй, – рассеянно откликнулся он, всё ещё погружённый в свои мысли, и, уже разминувшись, почувствовал, что девушка остановилась позади него и смотрит ему в спину.

Матвей оглянулся.

– Не узнали?

Высокая стройная молоденькая казачка стояла в нескольких шагах от него. Она улыбалась, и её огромные голубые глаза, казалось, светились, как яркие звёздочки на безоблачном небосклоне.

– Нет, не узнаю, – нерешительно сказал Матвей.

– А вы приглядитесь… – девушка раздвинула платок. – Не узнаёте?

– Ах ты… Да это же ты, Вера?! – воскликнул он, сходя с коня. – Ну, здравствуй, здравствуй! Да ты так закуталась, как узнать?

– Так ведь комары, – улыбнулась девушка. – Поедом едят, аспиды…

– Ты совсем другой стала, прямо барышня, – поражённый её красотой, облизнул губы Матвей. – Я вот помню тебя…

Он замолчал, пытаясь припомнить, как выглядела стоявшая перед ним красавица, когда видел её в последний раз.

– А я вас часто вижу, когда вы к Елисеевым приезжаете, – вздохнула девушка. – Недалеко ведь живём, только плетнём разделены дворы наши.

– А я тебя ещё девчонкой малой помню с толстыми косичками, – Матвей во все глаза разглядывал Веру, и что-то внутри трепетало. – Прости, что не заметил, как ты выросла и стала такой красавицей, что глаз не отвесть.

– Да будя вам, Матвей Пантелеевич, – засмущалась, залилась краской девушка и стала завязывать платок. – Ну, я пошла… Рада была с вами встретиться…

Вера пошла по улице, плавно покачивая бёдрами. Матвей смотрел ей вслед, затем пошёл было в направлении дома Елисеевых, но тут же остановился, обернулся и снова посмотрел девушке вслед. Но она шла не оборачиваясь.

– Ух ты, – прошептал он, – обещал отцу к ней приглядеться… Так, сболтнул, чтобы с женитьбой он меня не донимал, а тут…

Дождавшись, когда девушка скрылась из виду, он вскочил на коня и, уже думая только о ней, не спеша поехал к дому своей тёти.

Ирек долго смотрел на мужчину, стоявшего перед ним на коленях со склонённой головой. Он встрепенулся, словно что-то вспомнив:

– Эй, а я тебя знаю. Ты тот самый начальник стражи ворот в Хиве, который выпустил меня и моих людей из города за большую взятку.

– Стыдно признаться, повелитель, но вы не обознались, – заговорил узбек, не поднимая глаз. – Я и есть тот самый бессовестный человек.

Ирек самодовольно улыбнулся. Ему понравилось, что стоящий перед ним на коленях отщепенец назвал его повелителем, тем самым уравняв с повелителем Хивы.

– Смотри на меня и отвечай, – грозно сдвинул к переносице брови Ирек. – Почему ты здесь, а не в Хиве? У тебя, как мне помнится, была уважаемая должность начальника стражи одних из четырёх ворот столицы Хорезмского государства?

– Э-э-э… многое изменилось с тех пор, как я открыл вам ночью ворота и вы покинули Хиву, – вздохнул сокрушённо узбек. – Взятку взял, польстился, а потом с лихвой пострадал за это.

– Да? – удивился Ирек. – Ты пострадал? А как, позволь узнать? Уж не думаешь ли ты, что я донёс на тебя?

– Нет, не вы, а мои подчинённые стражники, – ответил уныло узбек.

– Тогда почему ты не казнён, а у меня, в ауле, передо мной? – ещё больше удивился Ирек. – Я наслышан, что хан Мухаммад Рахим не щадит взяточников и прочих мздоимцев.

– Казнь ждала меня неотвратимая, – вздохнул узбек. – Меня даже в цепи заковали и в темницу посадили. Но визирь Ислам-Ходжа вступился за меня. Тогда повелитель прислушался к его словам и пощадил меня. Вместо казни он повелел изгнать меня из государства, и вот я здесь, перед тобой, повелитель.

Ирек едва сдержал довольную улыбку, выслушав его. Сравнение с повелителем Хивы снова польстило его самолюбию.

– И-и-и как зовут тебя, бывший подданный Хорезмского государства? – спросил он.

– Меня зовут Хаким, повелитель, – представился узбек.

– А почему ты пришёл ко мне, а не в какой-нибудь другой аул или в другое государство, в Бухару например? – прищурился Ирек.

– Везде мне путь теперь заказан, – вздохнул Хаким. – Весть о том, что я изгнан из Хивы самим повелителем, настигнет меня всюду. И отовсюду меня будут гнать поганой метлой, если где-нибудь не казнят, чтобы глаза не мозолил.

– Да-а-а, возможно и такое, – согласился с ним Ирек. – Но ты явился ко мне, видимо, решив, что я не казню тебя или не изгоню из аула в лучшем случае? Но мздоимцы мне тоже не нужны.

– Я ни в чём не уверен, повелитель, – склонил голову Хаким. – Если вы оставите меня при себе, я псом вашим буду. Всё исполню, что прикажете, повелитель! А я очень многое могу и на очень многое способен…

Матвей провёл в гостях у тётки три дня, хотя приехал лишь повидать сестру Тамару и обратно. Встретив случайно Веру Самойлову, он потерял покой. Начисто выскочила из головы чья-то попытка убить его у Стог-горы. Он даже словом не обмолвился тётке и Севостьяну, её мужу, о том, что случилось с ним по пути из Жёлтого в Кондуровку. Все мысли его были заняты теперь девушкой.

На третий день проживания у родственников Матвей не выдержал и обратился к тётке с мучавшей его заботой.

– Вера-то Самойлова вон какой красавицей выросла, – начал он издалека, сидя за столом, в то время, как Анастасия собирала обед.

– А что, каковы родители, такова и она, – ответила та, не заметив подвоха. – Что Карп был красавцем писаным, что Зинаида под стать ему.

– А почему был? – округлил глаза Матвей.

– Потому что помер он, – вздохнула и перекрестилась тётка. – Долго от кайсацких ран мучался, да вот… прошлый год в мир иной отошёл, царствие ему небесное. А теперь Вера с матушкой Зинаидой вдвоём живут, хозяйство ведут, не бедствуют. У неё ещё два старших брата в Кондуровке живут, да и сродственников рядом полно как в Кондуровке, так и за рекой в Черноречке.

– Что ж, я рад за неё, – вздохнул Матвей и…

– А чего это вдруг ты об ней воспрошаешь? – вдруг заинтересовалась Анастасия. – Уж не глаз ли положил на девку? А что, невеста она завидная, красивая, расторопная, все казаки нашенские заглядываются на неё. Так что поспешай со сватовством, племяш, поспешай. А то из-под носа уведут, не заметишь.

„Легко сказать поспешай, – задумался Матвей. – Сколько дней живу здесь, от неё через плетень, а деваху так и не видел. Как же мне приударить за ней? Не с бухты-барахты же сватов слать, не зная, как она и мать её их воспримут?..“

Перед тем как лечь спать, Матвей вышел из избы подышать свежим ночным, пахнущим ароматами цветов воздухом. Улица была темна, где-то вдалеке под звуки гармошки и балалайки веселилась на посиделках молодёжь. И Матвея внезапно охватила невыразимая тоска.

„Завтра, с утреца, я уезжаю, – подумал он. – Эх, Вера, Верочка, Веруня, неужели я так тебя и не увижу? Словила ты сердце моё горемычное, как в силки. И что же теперь делать мне? Хоть словечком бы с тобой перекинуться…“

В одном из окошек избы Самойловых Матвей увидел свет и почувствовал, как сердце бешено заколотилось.

„Нет, не могу я просто так уехать, покуда с соседкой не повидаюсь, – проскользнула в голове удалая мысль. – Это, должно быть, Веронька одна нынче „зорюет“… Ведь в избе, должно быть, больше никого нет?..“

Матвей вспомнил, что ещё с вечера сыновья подъехали к воротам дома на телеге, в которую уселась мать. Куда они направились вместе, его не интересовало. А вот Вера… Если в избе виден свет, значит, она осталась дома и появлялась возможность поговорить с девушкой, но… огромный пёс с грозной кличкой Стерегун надёжно охранял двор.

Справиться с таким сторожем было немыслимо, и Матвей хорошо понимал это. Но желание увидеть девушку и объясниться с ней было настолько невыносимым, что он решил прибегнуть к хитрости.

Днём пёс сидел на цепи у ворот, и никто, входя во двор, не мог пройти мимо него, будучи не облаянным. Грозным глухим лаем и предупредительным рычанием Стерегун отпугивал всех. Пройти через двор к крыльцу избы могли только те, кому Вера или Зинаида открывали калитку. Когда выходил кто-то из хозяек, Стерегун прекращал лаять и, считая свой долг выполненным, гремя цепью, забирался в будку. Ну а ночью…

На ночь хозяйки отпускали пса с цепи и спали спокойно, зная, что верный страж не покинет двор и никого на него не впустит.

Облечённый доверием Стерегун нёс службу исправно. Со двора он, конечно же, отлучался, но не оставлял без присмотра охраняемую территорию. Обычно пёс, махнув через плетень, садился у двери сарая Елисеевых и негромко жалобно подвывал, стараясь вызвать на свидание суку Елисеевых.

– Эй, дядя Севостьян, а почему ты запираешь на ночь свою Боярыню в сарае? – поинтересовался Матвей.

– А потому, что ей ещё рано детьми обзаводиться, – ответил Севостьян Борисович. – Энтот образина Стерегун ещё прошлой весной огулял её, а я проглядел. Дык она принесла шестерых крупных щенят и едва сама не подохла. Вот и на этот раз я не хочу подпускать к ней этого медведя. Не сегодня-завтра в другой конец посёлка к другому кобелю Барыню на случку сведу. Там „жаних“ чуток поменьше этого вурдалака Стерегуна будет, но не менее злобный.

„Так-так-так, – улыбнулся Матвей пришедшей в голову удачной мысли, – ты извиняй, дядя Севостьян, что чуток подгажу тебе, но… дело того стоит. Нельзя же так жестоко относиться к любящим душам и разлучать их, пусть даже душам не людским, а собачьим…“

Он осмотрелся и увидел торчавшую над плетнём огромную голову соседского кобеля. Стерегун вёл себя осторожно и не спешил к двери сарая, за которой тосковала в ожидании встречи его возлюбленная.

– Ничего, я подсоблю тебе, дружище, – усмехнулся, приближаясь к двери сарая, Матвей. – Нынче нам обоим как никогда нужна взаимовыручка.

Зная, что запертая в сарае Боярыня всё равно сидит на цепи, Матвей открыл дверь и отошёл чуть в сторону.

Пёс за плетнём занервничал, заскулил и, видимо, позабыв про осторожность и потеряв голову, перемахнул через преграду. В два прыжка преодолев расстояние до двери, он ворвался в сарай, где оказался в „объятиях“ радостно заскулившей подруги.

– Ну вот, забавляйтесь и радуйтесь, – прошептал Матвей, закрывая дверь на задвижку. – А мне свои заморочки разрешать пора. Уповаю, что в соседской избе я тоже буду гостем желанным.

Матвей легко перемахнул через невысокий плетень, подошёл к светящемуся окну и, привстав на носки, заглянул внутрь.

На столе стояла лампа. Девушка сидела на кровати и, работая веретеном, перерабатывала пух в нити пряжи. Матвей с колотившимся сердцем некоторое время наблюдал за её работой, за её склонённой головой. С упоением смотрел на распущенную косу, на туго обтянутую кофтой грудь и всё пытался заставить себя решиться войти в избу. Он никогда не был ни в кого влюблён ранее и не имел опыта ухаживания за девушками. И сейчас, в эти минуты, не мог себе представить, что делать и как себя вести, представ перед Верой.

Кровать, на которой сидела девушка, была постеленной.

„Видать, уже спать собралась ложиться, но перед сном решила допрясть, – подумал Матвей, тяжело дыша от возбуждения, обуявшего его перед предстоящей встречей. – А может, не ломиться в избу и постучать в окно? Выйдет ли она на улицу?“

Вера отложила работу, выпрямилась, приподняла руки и потянулась. Округлость груди обрисовалась ещё явственнее, платье чуть задралось, и показались округлые соблазнительные коленки. Матвей едва не задохнулся, увидев такое великолепие.

„Или я немедленно вхожу, или она сейчас уляжется спать“, – подумал он и осторожно, по-кошачьи, прокрался от окна к двери.

Матвей взялся за ручку, дверь оказалась не запертой. Осторожно, чтобы не испугать девушку, он быстро вошёл в сени, затем открыл дверь в избу и…

Переступая порог, он увидел Веру с искажённым от страха лицом и с ружьём в руках.

Матвей замер. Глядя на девушку, он не видел направленный в грудь ствол, находясь в никогда не испытываемом им состоянии. В эти минуты он совершенно утратил способность думать. Широко открытые глаза Веры, красивые манящие губы девушки – только их видел он. Во власти этого чувства, оттеснившего все остальные, Матвею вокруг всё казалось непонятным и потрясающе необычным, и он, точно одурманенный, не мог выдавить из себя ни слова.

Но так долго продолжаться не могло. Без слов поняв, для чего явился в столь поздний час молодой казак, Вера порывисто поинтересовалась:

– Как вы прошли мимо моей собаки, Матвей Пантелеевич? Она же могла напасть на вас и покалечить.

Услышав её шёпот, показавшийся ему слаще райской небесной музыки, Матвей ответил ей так же тихо:

– Ваш пёс сейчас занят очень важным делом.

– Да? И каким же? – уже не шёпотом, а очень тихо спросила Вера, и Матвей услышал, как от глубочайшего волнения дрожит её голос.

– У него свидание, – улыбнувшись кончиками губ, ответил он.

– А у нас сейчас что? – снова перешла на шёпот, будучи не в силах владеть своим, вдруг сделавшимся хриплым голосом, девушка.

– А у нас…

Не в силах сдерживаться, Матвей, подойдя вплотную к Вере, положил свои руки на её дрожащие плечи и горячими губами впился в её пухлые податливые губы. Взаимный поцелуй оказался продолжительным. Руки Веры разжались и выпустили упавшее с грохотом на пол ружьё.

Матвей убрал с её плеч руки и виновато-жалко улыбаясь, очень тихо, почти шёпотом произнёс:

– Я очень, очень сильно люблю тебя, Вера!

Девушка отвернулась к окну и, не сдерживаясь, громко и горестно заплакала. Растерявшийся, запылавший огнём Матвей замер. Он не знал, что ему делать. В голове снова образовался вакуум, не позволивший ему что-то придумать, но…

Вера резко обернулась и смахнула ладошками слёзы:

– Я тоже очень сильно люблю вас, Матвей Пантелеевич. Я полюбила вас ещё маленькой девочкой, такого большого, красивого. И с течением времени это чувство моё к вам не угасло, а только росло и крепло. А вы… Я даже мечтать не смела, что вы вообще обратите на меня внимание. А вы…

Матвей не позволил ей закончить фразу. Он обнял трепещущую от страсти девушку, прижал её к груди и снова впился в её чувственные губки своими горячими губами.

Проспав всю ночь и ни разу не проснувшись, Ирек утром открыл глаза и радостно улыбнулся. Где-то на улице чирикали птички, и ему показалось, что их чириканье похоже на пение, звучавшее у него в голове.

Вошёл Кудайберген с бутылочкой в руке.

– Ты уже проснулся, хозяин? – спросил он. – Как себя чувствуешь?

– Как заново родился, – ответил Ирек. – А почему тебя это интересует?

– Айганша просила узнать, – сказал Кудайберген и протянул настойку. – Вот, сказала, чтобы ты всё выпил.

– А почему она сама не пришла? – спросил Ирек.

– Худо себя чувствует, – вздохнул Кудайберген. – Головной болью мается юродивая. Вот никогда бы не подумал, что она способна хворать.

– А чего удивляешься, она тоже из мяса и костей, – хмыкнул Ирек. – Я вот тут подумал…

– Что-то надо сделать, хозяин? – оживился Кудайберген.

– Для начала не называй меня больше хозяином, – поморщился Ирек. – Когда ты мне так говоришь, я чувствую себя хозяином стаи псов или верблюдов, но не людей. А ты хочешь быть при мне собакой или верблюдом?

Кудайберген пожал плечами.

– Тогда как мне тебя называть? – спросил он.

– Обращайся ко мне, как узбек Хаким обращается, – улыбнулся Ирек. – А он называет меня повелителем. И я не вижу в этом обращении чего-то предосудительного. Пусть я не хивинский хан, повелевающий своими подданными, но я повелеваю вами, членами своего рода. Так кто я тогда, хозяин или повелитель?

– Да, вы правы, повелитель, – сразу же перешёл с „ты“ на „вы“ Кудайберген.

– Так и обращайся, – одобрил Ирек. – А теперь приведи ко мне узбека. Ты к кому в юрту его поселил на проживание?

Кудайберген снова пожал плечами.

– Пока в юрту для содержания рабов, – сказал он.

– Хорошо, пусть пока там поживёт, – улыбнулся Ирек. – Давай веди его сюда. Сейчас я поговорю с ним. Хочу от него услышать, на что он, поселившись у нас, рассчитывает?

Матвей вышел из избы Самойловых рано утром. Переполняемый радостными впечатлениями от общения с девушкой, он приблизился к плетню и вздрогнул от предупредительного рычания Стерегуна.

– Во, а ты как здесь оказался, браток? – округлил глаза Матвей. – Я же тебя в сарае с Боярыней запер.

Пёс, слушая его, склонил голову набок и перестал угрожающе рычать. Затем он поступил совсем неожиданно. Стерегун подошёл к Матвею, вытянул морду, обнюхал его, после чего развернулся и не спеша направился к своей будке.

– Ну вот мы и поладили, – прошептал, вздохнув с облегчением, Матвей. – Я рад, что мы нашли понимание, дружище.

Огромный пёс улёгся у своего жилища, сложил перед собой мощные передние лапы, положил на них морду и закрыл глаза.

„Видать, ты сегодня славно потрудился, – подумал о нём с благодарностью Матвей, перепрыгивая через плетень во двор Елисеевых. – Мне тоже хотя б часок вздремнуть надо перед поездкой домой“.

Войдя в юрту, Хаким сразу же упал перед восседавшим на нарах Иреком на колени и, склонив голову, замер.

– Эй, Хаким, а ну вставай, – с холодной усмешкой посмотрел на него и распорядился Ирек. – Ты не во дворце хана Мухаммада, а в моей юрте… – Он перевёл взгляд на Кудайбергена, посмотрел на него, затем снова перевёл на коленопреклонённого Хакима и закончил: – Здесь все меня приветствуют поклоном, стоя на ногах или опускаясь на одно колено.

– Я это учту, повелитель, – сказал узбек, продолжая стоять на коленях и лишь приподняв голову. – Для меня будет великая честь выполнять все ваши требования и повеления.

Готовясь к длительному разговору, Ирек придвинул к себе пару подушек и прилёг на бок.

– А теперь я хочу послушать, на какой срок ты к нам приехал? – поинтересовался он вкрадчиво. – Так, отсидеться немного, пока в Хиве не утихнут бури и не появится возможность вернуться обратно?

Хаким пожал плечами.

– Думаю, обратного пути у меня уже нет, – сказал он. – Хан не имеет привычки прощать уже наказанного человека. А его сын, наследник престола, тот ещё суровее нравом своего отца, повелителя Хорезма.

Слушая его, Ирек и Кудайберген многозначительно переглянулись.

– Значит, ты собираешься поселиться у нас надолго? – прищурился Ирек. – Я правильно тебя понимаю?

– Правильно, повелитель, – с лёгким поклоном ответил Хаким.

– Но у нас нет и не будет той роскоши, к которой ты привык, проживая в Хиве, – осклабился Ирек. – Сам видишь, живём мы в степи, в юртах, весной, летом и осенью кочуем. Развлечений у нас тоже нет.

– Я не развлекаться к вам приехал, а просто жить, – ответил Хаким, вздыхая.

– Тогда живи, если тебе у нас понравится, – снова прищурился Ирек. – Да, вот ещё что, ты женат, я правильно понимаю?

– Да, у меня в Хиве остались две жены и шестеро детей от обеих, – очередной раз вздохнул Хаким. – Но теперь я изгнанник и семья для меня потеряна.

– Не беда, не всё так плохо, – улыбнулся Ирек. – Мы найдём тебе невесту.

– Спасибо за заботу, повелитель, – поблагодарил Хаким. – Я видел у вас много красивых женщин и…

– Ты женишься на женщине по имени Айганша, – ошарашил его, перебив на полуслове, Ирек. – Ты знаешь такую? Ты видел её?

– Да, это юродивая старуха, – кивнул Хаким, искусно скрывая клокочущее внутри раздражение. – Но если вы желаете, чтобы я на ней женился, я буду рад исполнить это ваше желание, повелитель.

Войдя в сени, Матвей тихо разделся и прилёг на топчан. По его просьбе тётка всегда стелила ему здесь, а не в избе.

„Какая она умница и красавица, – с нежностью думал о девушке Матвей. – Я наглядеться на неё не мог. А голос её звучал для меня, как музыка небесная… Мне не хотелось уходить от неё, ох, как не хотелось…“

Не переставая думать о Вере, Матвей повернулся на другой бок.

„Светает, – мелькнула в голове отвлекающая мысль. – Скоро уже пора вставать и ехать в Жёлтый. Вздремнуть хотя бы часок, да сна ни в одном глазу нету. Вот поеду домой, а сердце моё здесь, в Кондуровке, останется. Да не в тёткиной избе, а за плетнём, в избе Самойловых…“

Открылась дверь, и в сени, гремя вёдрами, вышла тётка.

„Коров доить пошла, – притворяясь спящим, подумал Матвей. – А сейчас муж её встанет. Он всегда рано поднимается, зато после обеда, выйдя из-за стола, для сна урвёт пару часиков. А мне не пора ли вставать? Пожалуй, пора. Всё одно никакого сна нету!..“

Как он и предполагал, из избы в сени вышел Севостьян. Зевая во весь рот, он вышел на крыльцо и…

Матвей зажмурился и снова вернулся мыслями к Вере.

„Надо же, она ведь в меня ещё с малолетства влюблена была, – думал он. – Сама сказала, а я… я даже внимания не обращал на неё, дундук. Ну, живёт у тётки по соседству сопливая девчонка и живёт себе… Я даже не думал тогда, что девчонка эта вырастет и превратится в красавицу!“

– Вот чёрт! – послышался с улицы раздражённый выкрик Севостьяна. – Этот зверюга Стерегун умудрился на крышу нашего сарая забраться подлюга и проделать в ней дыру! Что же получается, он огулял Барыню, стервец? Огулял и обратно через эту же дыру и вылез?

„Ну вот, – подумал уважительно о находчивом псе Матвей, – у него, видать, всё получилось… И всё же я счастливее тебя, браток, намного счастливее! Я вдруг встретил свою любовь и теперь…“

В сени вышла Тамара.

– Чего, сестра? – приоткрыв глаза, посмотрел на неё Матвей. – Что-то спросить хочешь или чего-то сказать?

– Спросить, – сказала Тамара. – Матвей, как ты считаешь, я сумасшедшая?

– Ого? – округлил глаза брат. – Я уже три дня здесь прогостил, а ты только сейчас у меня об этом спрашиваешь.

– Так да или нет? – прошептала девушка. – Я боюсь, что ко всем моим несчастьям ещё это добавится. Я не хочу стать такой, какой мама была перед смертью.

– Да нормальная ты, – присел на топчане Матвей. – Просто на тебя много горя свалилось, и потому ты чувствуешь себя несчастной. Но это скоро пройдёт, вот увидишь.

– А я думаю иначе, – вздохнула с обречённым видом девушка. – Я ведь, когда ружьё взяла и в Айгульку пальнула, совсем не помню. Я что, хотела её убить? Но почему? Я же никогда раньше никому не желала смерти.

Матвей приобнял сестру за плечи и прижал к груди.

– Ты нормальная, хорошая, умная, – сказал он. – Ты и сейчас никому смерти не желаешь.

– Нет, не прав ты, – вдохнула Тамара. – Есть ещё тот, кому я смерти по-настоящему желаю, и этого ублюдка я в себе ношу. Боюсь, что задушу его сразу, когда он из меня народится… Не удержусь и сразу же сверну шею ему.

Слушая сестру, Матвей напрягся и забеспокоился за её рассудок.

– Нет, не говори так и эдак не думай, – сказал он. – Убить ребёнка, тем более своего, большущий грех, который опосля не смыть с души никакими раскаяниями и молитвами. Родишь мальчика или девочку, и всё с тебя схлынет. Ты сейчас лучше изгони из себя зло, впусти добро и готовься стать доброй, любящей матерью. Сделай так, чтоб ребёнок, который в тебе, чувствовал исходящую из тебя любовь к нему… Ведь он не виноват в том, что случилось с тобой, и не должен нести за всё это наказание.

Они помолчали, прижавшись друг к другу.

– А я вот думаю и понять не могу, почему Ирек, когда украл нас с Айгулькой, меня увёз, а её отпустил? – заговорила Тамара. – Ведь мы обе были в его руках, беспомощные и беззащитные.

– Но-о-о… – Не зная, что ответить, Матвей стушевался. – Он же её ножом ударил, убить хотел… С вами обеими трудно бы ему уходить от преследования было.

– Но вы его не преследовали, – покачала головой Тамара. – И Айгульку он ведь так, легонько ножом царапнул. Хотел бы убить, убил бы, а он… он её на берегу сознательно оставил.

– Мне как-то это в голову не приходило, – удивился проницательности сестры Матвей. – И не только мне, никому.

– Мне тоже не приходило, а теперь пришло, – вздохнула Тамара. – Я на Айгульку ничего худого наговаривать не хочу, но сдаётся мне, что в моём похищении она какое-то участие принимала. Вот только домыслить остаётся почему! Когда домыслю, тогда много чего на свои места встанет.

Брат и сестра были вынуждены прервать свой доверительный разговор, так как в сени вошла с двумя вёдрами, полными молока, тётка Анастасия, а следом за ней, матерящий на все лады находчивого соседского пса Стерегуна её муж Севостьян Борисович Елисеев.

На обед в свою юрту, на удивление Кудайбергена, новоявленный повелитель позвал Хакима. Они втроём расселись на нарах, и, жуя мясо, Ирек, глядя на узбека, сказал:

– С твоей женитьбой мы, будем считать, определились. Невесту выбрали, остаётся выяснить, чего ты умеешь ещё. Бездельничать и жить в своё удовольствие я тебе, конечно же, не позволю, но и заставлять пасти отары овец или стадо верблюдов не хочу. Так какую ты можешь принести пользу нашему роду, ну-ка скажи мне?

Хаким задумался и пожал плечами.

– Даже не знаю, что ответить, повелитель, – вздохнул он. – Я много чего могу, знаю и умею. Но мои знания и умения не сводятся к тому, чтобы пасти отары овец и стада верблюдов. Я очень хорошо умею сражаться на саблях, хоть верхом на коне, хоть в пешем строю. Хорошо владею тактикой рукопашного боя. Ещё я хорошо стреляю из ружья, пистоля и лука.

Он замолчал, раздумывая, не упустил ли чего ещё в перечне своих способностей. Но их оказалось достаточно, чтобы заинтересовать повелителя.

– Хорошо, – сказал Ирек, облизывая лоснящиеся от жира пальцы и ладони, – сейчас, насытившись, ты выйдешь на поединок с Кудайбергеном. Только заранее предупреждаю: он один из лучших бойцов в нашем ауле.

– Я тоже кое-чего могу, – вздохнул Хаким. – Даже хоть сейчас могу продемонстрировать свои умения.

– А я хочу посмотреть, как ты владеешь оружием, – ухмыльнулся Ирек. – Сейчас выходим из юрты, и вы начинаете поединок. Победителем будет тот, кто останется живым. Вы мою волю услышали?

– Я вас услышал, повелитель, – с готовностью ответил Хаким.

– Я тоже услышал, – кивнул Кудайберген. – Я убью его быстро, а жаль… узбек мог бы нам ещё пригодиться.

Поединщики вышли на улицу и встали друг перед другом на расстоянии в шесть шагов. Кудайберген выхватил из ножен саблю, а узбек… Так как у него не было своей сабли, Ирек дал ему на время поединка одну из своих.

– Начинайте, – распорядился он, присаживаясь на скамеечку, которую вынес из юрты. – Напоминаю, победит тот, кто останется живым!

Услышав команду повелителя, поединщики ринулись друг на друга, размахивая саблями, и завязался бой. С первых же секунд каждый из бойцов попытался захватить инициативу и потому действовал по-своему.

Кудайберген, вращая саблей, пытался нанести рубящие удары противнику то справа, то слева или сверху. Но Хаким всегда был начеку. Он предугадывал все выпады соперника и ловко отражал его удары. Казалось, он уже владеет инициативой и вполне способен расправиться с разгорячившимся и делающим ошибки противником, но… Хаким почему-то медлил и предпочитал больше обороняться, чем атаковать.

Поединок затягивался, и Иреку быстро наскучило разыгрываемое перед ним представление.

– Эй, а ну, заканчивайте! – крикнул он с кислой миной.

Поединщики словно поджидали этой команды и тут же опустили сабли и отошли на несколько шагов друг от друга.

– И? Что сейчас было? – глядя на их понурые лица, выкрикнул раздражённо Ирек. – Это был поединок или так, балаганное представление?

И Кудайберген, и Хаким молчали, опустив глаза в землю.

– Ваш поединок невозможно назвать боевым столкновением, – поморщился, глядя на них, Ирек. – Это просто игра на зрителя. Один делает вид, что яростно атакует, а другой виртуозно обороняется! И это могло бы тянуться до бесконечности!

– Я пытался его убить, но он очень искусный и опытный воин, – угрюмо отозвался Кудайберген. – И я не понимаю, почему ещё жив и узбек не зарубил меня.

– А ты что скажешь? – посмотрел на узбека Ирек.

– Кудайберген хороший, отважный воин, – заговорил уклончиво Хаким. – Он храбрый, горячий, упорный… но горячий он излишне. Увлёкшись схваткой, он теряет голову и допускает ошибки.

– Ты мог убить его много раз, я видел это, – сказал с прищуром Ирек. – Но почему ты не сделал этого?

– Я понял, что наша схватка ненастоящая, – вздохнул Хаким. – Вы только испытывали мои способности, повелитель. Вы не позволили бы мне убить Кудайбергена и остановили бы бой, если бы я вдруг решился зарубить противника.

Ирек покачал головой и ухмыльнулся.

– Да, ты разгадал мой замысел, – сказал он. – Я действительно собирался остановить тебя в тот момент, когда над Кудайбергеном нависла бы опасность умереть. Сейчас я оценил, видя своими глазами, твоё умение воина и потому… ты будешь обучать моих воинов боевому искусству, я так решил. Ну а потом… я найду для тебя и другие занятия, о которых сообщу позже.

Матвей Чернобровин возвращался из Кондуровки в Жёлтый в превосходном настроении. Он был счастлив, и потому пойменный лес, по которому он ехал, казался ему настоящим райским садом.

Вспомнив вытянувшиеся лица тётки Анастасии, её мужа и Тамары, когда, садясь в седло, сообщил им о своём намерении жениться на Вере, Матвей улыбнулся.

– Стой, а ну, слазь! – схватив его за ногу, потребовала тётка. – Ты это что сейчас, шуткуешь эдак?

– Разве с такими делами шуткуют, – сказал Матвей с усмешкой.

– Так когда же ты успел всё это проделать? – недоумевала тётка. – Ты же вроде как и не совался к соседям нашим.

– Не совался, да вот нынче сунулся, – сходя с коня, улыбнулся Матвей.

– Ты что, минувшей ночкой к ней захаживал? – засыпала его вопросами тётка. – Да как ты смог? Там же кобеляка с телёнка ростом без цепи по двору хаживает? Как же он не истерзал тебя, Матюша?

– Не до Матвея было ему, – буркнул подошедший Севостьян. – Стерегун, подлюга, другим занят был. Он на крышу сарая нашего забрался, проделал в ней дыру, и покуда Матюха с Верунькой свиданичал, этот медведяка Барыню нашу охаживал.

– Теперь я поняла, почему ты меня об Самойловых выспрашивал, – вспомнила тётка свой разговор с племянником. – Ты уже тогда на Верочку запал, шалун!

– Всё, я поехал, а ты с матерью Веры покалякай, – сказал Матвей, снова взбираясь в седло. – С девушкой я уже потолковал, и она согласна стать женой моей. Так вот у матушки еёной разузнай втихаря, не будет ли она против свою красавицу-дочку за меня отдать?

Анастасия заморгала глазами.

– А как же я к Зинаиде-то с эдакими вопросами сунусь? – сказала она. – Зинаида ведь баба ещё та! Палец в рот сунешь, по локоть откусит полруки.

– Ладно, найдём, с какого боку к ней подступиться, – ухмыльнулся Севостьян. – Всю жизнь почитай бок о бок проживаем и никогда не лаялись. А с её мужем покойным Карпом я завсегда ладил, и подсобляли друг дружке не раз, царствие ему небесное.

– Ну-у-у… хорошо, – задумалась тётка. – Зайти-то к ней покалякать зайду, а вот как разговор сурьёзный начать… Я ж кто… я ж не сваха.

– А ты спроси у неё, когда сватов засылать, и больше ничего не надо, – улыбнулся Матвей. – А там уж что скажет. Сразу ответа не даст, так я мыслю. Сначала потрясенье переживёт немалое, опосля думать будет и с Верой обсуждать. А через неделю или чуть более в её башке ответ созреет.

– Ответ? Какой ответ? – заволновалась тётка.

– Засылать сватов или нет? – вздохнул Матвей, легонько ударяя коня пятками в бока. – А я через неделю, в самый раз снова приеду. Могёт быть, и отца привезу…

Проезжая мимо Стог-горы, конь занервничал. Радужные мысли тут же потеснились в голове Матвея, уступив место плохому предчувствию. Он привстал в стременах и покрутил головой, на всякий случай снимая с плеча ружьё. Никакой опасности, таящейся поблизости, казак не увидел, но тревога в душе не унималась, а только усиливалась.

Матвей снова осмотрелся. Взгляд невольно остановился на том самом месте, откуда, как ему казалось, в него стреляли, когда он ехал из Жёлтого в Кондуровку.

– А не затаился ли кто там нынче, меня поджидаючи, – прошептал Матвей, сходя с коня. – Хорошее местечко для засады. Пойду-ка я потихонечку и осмотрю его… Бережёного Бог бережёт, я так полагаю…

Он решил подобраться к подозрительному месту сзади, со стороны зарослей. Со стороны Стог-горы местность открытая, и если он съедет с дороги, то тот, кто, возможно, сидит в засаде, увидит его. А тогда или выстрелит, или уйдёт и затаится где-то дальше. Тогда ищи-свищи злоумышленника – не найдёшь, хоть тресни. Всё равно что иголку в стогу сена искать придётся.

Задавшись целью, с ружьём в руках и готовый ко всему, Матвей вошёл в густые заросли и, стараясь шагать бесшумно, двинулся к интересующему его месту возможной засады с „тыльной стороны“. Остановившись, он прислушался. Ничего подозрительного не услышав и не заметив, пошёл дальше, временами останавливаясь и снова прислушиваясь. Лес молчал, затаившись, и Матвей бесшумно передвигался, осторожно ступая по мягкой земле. Он прошёл через полянку, скрытую разросшимися зарослями шиповника, и вдруг…

Казак остановился, раздвинул ветви кустов и замер, увидев то самое место, к которому шёл.

Лёжку злоумышленника он увидел сразу. Да и он сам лежал там, на травяной подстилке, расположившись поудобнее и готовый к стрельбе.

– Не туда смотришь, здесь я, – окликнул его Матвей, вскинув ружьё. – А ты вроде не кайсак, паскуда? Одет как казак, а на деле…

Он проглотил остаток фразы и вытаращил глаза. Перевернувшийся с живота на спину злоумышленник оказался не кем иным, как соседом и его бывшим другом Сабиржаном Бакиевым.

– Матвей? Ты? – воскликнул Сабиржан, и такое удивление отразилось на его лице, что Матвей невольно опустил ружьё. – А ты чего здесь делаешь?

– Этот же вопрос я задаю тебе, – сказал Матвей.

– Что здесь делаю я? – стушевался Сабиржан и выпалил первое, что пришло в голову. – Я здесь охочусь.

– И на какого же зверя? – прищурился Матвей.

– Ясно на какого, на куниц, норок, хорьков, барсуков и прочую мелюзгу, – ответил Сабиржан. – Ты же знаешь, я на крупного зверя не ходок.

– Знаю-знаю, – кивнул Матвей. – А ещё я знаю, что ты всё больше за сурками в степь ходок. И с каких это пор ты на лесных зверьков переназначился?

– С тех самых, как они в цене выросли, – ответил Сабиржан. – А на сурков я осенью охочусь, когда они жира нагуляют.

Матвей сузил глаза и указал рукой на его лёжку.

– А ты хорошенькое себе местечко оборудовал, – сказал он. – Главное, с дороги не видно. Ты отсюда, затаясь, из ружья норок и куниц добываешь, когда они по дороге из Жёлтого в Кондуровку табунами бегут?

Сабиржан округлил глаза.

– Эй, об чём ты мелешь, сосед? – сказал он. – Да разве на такую мелюзгу с ружьём охотятся? Да и по дороге они не бегают, а по лесу шастают.

– Тогда чего ты здесь с ружьём залёг? – снова вскинув ружьё, едко поинтересовался Матвей. – Уж не на людей ли решил поохотиться, тать подлый?

Сабиржан задрожал и изменился в лице.

– На людей? – промямлил он. – На каких ещё людей? Ты чего, меня лихоимцем и душегубом считаешь?

– А кем мне тебя считать, ежели я тебя сейчас, на этой лёжке, с ружьём в руках застукал? – осклабился Матвей. – Три дня назад с этого самого места в меня стреляли, когда я из Жёлтого в Кондуровку ехал. А вот сейчас, на обратном пути, я и решил поискать лёжку. Не хотелось, знаешь ли, чтоб по мне сызнова из засады пальнули. Как видишь, лёжку я нашёл! А здесь тебя вижу! Отсюда вопрос, кто в меня стрелял три дня назад и снова пальнуть собирался?

Лицо Сабиржана исказила гримаса обречённости и ужаса.

– Не стрелял я в тебя три дня назад, Матвей, – заюлил, бормоча оправдания, Сабиржан. – Я только сегодня сам нашёл эту лёжку. В тебя отсель стреляли три дня назад, а в меня вчера, когда я на охоту сюда ехал.

– В тебя вчера стреляли? – не поверил ему Матвей. – А сегодня ты в одиночку сюда приехал? Извиняй, но не таков храбрец ты, чтобы ехать из Жёлтого в эдакую далищ, в одиночку лихоимца искать самостоятельно!

– А я вот взял и поехал, – ощетинился Сабиржан, недовольный, что Матвей открыто обвинил его в трусости. – А кого мне звать было с собой? С тобой мы не друзья больше, а атамана в известность ставить не хотелось. Он ведь с годами тяжёлый на подъём стал. Покуда решался бы казаков собрать и со мной поехать, сколько бы времени попусту прошло?

– И ты решил изловить лихоимца сам? – ухмыльнулся недоверчиво Матвей. – Даже рискнул собственной жизнью?

– А что делать, охочусь я здесь, – поморщился Сабиржан. – Даже не знаю, что сказать, чтобы ты мне поверил.

– Говори не говори, всё одно не поверю, – покачал головой Матвей. – У тебя был повод убить меня, о-о-очень большущий повод. В открытую ты это сделать не решился, а вот исподтишка…

– О каком ещё поводе ты талдычишь? – снова ощетинился Сабиржан. – О том, что наши сёстры промеж себя разлаялись и Тамарка в мою Айгульку из ружья пальнула? Так разобрались же мы во всём. Хоть со скандалом, но разошлись. Так за что мне палить в тебя подло из засады? А три дня назад, когда в тебя отсюда палили, я с отцом на затон на рыбалку ездил. Спроси у него, ежели мне не веришь!

Матвей задумался. Слишком много в словах Сабиржана было того, что он ничем не мог опровергнуть.

– А хочешь я тебя прямо сейчас к телеге своей отведу, – продолжил сыпать оправдания Сабиржан. – И силки расставленные покажу, и петли, и капканы… Тушки зверьков пойманных тоже покажу.

– Хорошо, пусть так, – засомневался в своих подозрениях Матвей. – А кто мог палить по нам отсюда, мысли есть?

– Нет, никаких, – помотал головой Сабиржан. – Казаки не могли, это точно. Не такие мы люди. А вот кайсаки… те могли. Они частенько на нашу сторону тайно заезжают.

– Да, кайсаки могли, – был вынужден согласиться Матвей. – Но для чего? Для какого ляду им наши жизни понадобились?

– Э-э-эх, кабы знать, – вздохнул Сабиржан. – В их мозги теперь не заглянешь.

– Ладно, ступай охоться, а лучше домой возвращайся, жив покуда, – сказал Матвей, навешивая на плечо ружьё. – Если киргизы где-то поблизости, то они вполне напасть на нас могут. С собой тащить за Урал едва ли решатся, слишком хлопотно. А вот застрелить втихаря, это они пожалуйста… Не упустят возможности пострелять в казаков и уйти к себе потихонечку.

Враждебные отношения между Чернобровиными и их соседями Бакиевыми не начались так вот сразу, после пленения Матвея кайсаками. Они длились давно, и никто уже не помнил, кто и чем положил им начало. Просто жили по соседству в тихой, невысказанной вражде. Открытой враждебности не проявляли, но… не дай бог, чья-нибудь курица непрошено перелетала за плетень, жёны Чернобровина и Бакиева схватывались в жёсткой и крепкой ругани, в которую тут же вступали все остальные родственники и сродственники. Тогда нередко приходил атаман, чтобы приструнить и примирить их.

Время шло, Пантелей Чернобровин и Дамир Бакиев поседели, сгорбились. Порой им всё же приходилось сталкиваться, и тогда… они просто делали вид, что в упор не видят друг друга, и расходились стороной.

Мужчины были заядлыми рыбаками и свободное время проводили на берегах реки Сакмары или её старицах и затонах. Как только начинался разлив, оба налаживали снасти и спешили к реке ловить выбирающуюся из реки в протоки на луга речную рыбу.

В половодье Сакмара заливала пойменные луга, доходя до окраины посёлка, и в самый разлив или во время его спада начиналась самая удачная рыбалка.

Волнуясь за сына, который всё ещё не вернулся из Кондуровки, Пантелей Исаевич, чтобы успокоить расшалившиеся нервишки, стал собираться на рыбалку. Сакмара уже возвращалась в свои берега, но много рыбы ещё оставалось в луговых заводях, озёрах и баклушах, не успев выбраться на просторы реки.

Пантелей Исаевич уложил в телегу лодку-долблёнку, положил в неё лопату, котелок и всё, что требовалось для ночного лова. И в это время ко двору подъехал Матвей.

– Где ты столько шлялся, обормот? – буркнул он, с укоризной глядя на заходящего через калитку во двор сына.

– А то ты не знаешь где, папа, – сказал Матвей. – В Кондуровке я был, гостил у тётушки.

– По твоему светящемуся лику зрю, немало вестей хороших ты мне привёз, – глядя на сына, изрёк Пантелей Исаевич. – Но сейчас времени нет тебя выслухивать, давай на рыбалку собирайся. Вот там и покалякаем о том, как ты в Кондуровку смыкался.

– Да, мне есть что рассказать тебе, отец, – улыбнулся Матвей. – Но так и быть, потолкуем обо всём на рыбалке.

Наловив на уху, Пантелей Исаевич велел сыну разводить костёр и готовить ужин. Так они поступали всегда перед большой ночной рыбалкой, веря, что, только вкусив ухи, улов будет богатым. Пока Матвей разводил костёр, Пантелей Исаевич чистил рыбу и картошку на берегу протоки.

– Ну что, давай обсказывай, что в Кондуровке наездил? – сказал он, вернувшись от воды на полянку, на которой вовсю уже пылал разложенный сыном костёр.

– А что обсказывать, – улыбнулся Матвей. – Сватов засылать готовься.

– Чего-о-о? – вытаращил глаза Пантелей Исаевич. – Да неужто…

Он замолчал, не зная что сказать.

– Да-да, папа, – снова заговорил Матвей, – та девочка, о которой я тебе говорил, выросла, стала красавицей, и, что самое важное, она давно уже любит меня.

Взволнованный старик облизнул языком пересохшие губы.

– И что, она сама тебе об том поведала?

Матвей пожал плечами.

– Я предложил ей идти со мной под венец, а она согласилась, – ответил он.

– И что? И родители еёные об том прослышали? – позабыв об ужине и рыбалке, завёлся Пантелей Исаевич.

– Отца у неё нет, скончался не так давно, а матушки дома не было, когда мы с ней разговаривали, – вздохнул Матвей. – Но это ничего, дядька Севостьян и тётушка к ним в гости заглянут и всё еёной матушке о моём желании жениться обскажут.

– Вот оно как, – задумался Пантелей Исаевич. – Ежели ты про соседей Анастасии поведал, а значит, про дочку Карпа Самойлова толкуешь, то не всё так гладко будет. Знаю я его супругу, Зинаиду преподобную. Своебышная стервоза она и на язык несдержанная. Мыслю, не даст она согласия на женитьбу вашу.

– Не даст? Но почему? – удивился Матвей.

– Хотя бы из вредности своей, – ответил ему отец. – Боюсь, что со сватовством у нас ничего не получится. Зинка обязательно какую-нибудь отсебятину выкинет… Иначе она это не она будет. Ох, и тёща у тебя будет, сынок, огонь, ежели всё гладко пройдёт и она дочь за тебя отдать согласится.

Они помолчали.

Темнело. Давно погасла яркая позолота протоки, и чуть приметно возникла на водной поверхности какая-то чёрная точка.

– Ну вот, кажись, шайтан Бакиев к нам плывёт, – поморщился Пантелей Исаевич.

– Это ты про соседа Дамира говоришь, папа? – спросил Матвей.

– О нём, о ком же ещё, – процедил сквозь зубы отец. – Он будто подглядывает за мной, когда я на рыбалку собираюсь. Я выезжаю на речной берег, и он тут как тут.

Пантелей Исаевич ещё что-то пробормотал, встал и пошёл к протоке. Матвей смотрел на приближающуюся лодку. Он уже различал силуэт человека, медленно взмахивающего вёслами, слышал скрип уключин и всплеск воды.

Подумав о вражде между своим отцом и отцом Сабиржана, Матвей решил не мешать старикам и остался у костра доваривать булькающую в котелке уху.

– Эй, чего сюда гребёшь, Дамирка? – услышал он голос отца. – Ты же ведаешь, что нынче я здесь рыбачу, на своём всегдашнем месте. Видел же ты, шельмец, что я на рыбалку собираюсь.

– Да я вот посудачить с тобой хотел, – послышался голос Дамира Бакиева. – Не хочу с тобой в ссоре жить, Исаевич. Может, потолкуем и всё уладим промеж себя?

– Не сегодня и не сейчас разговоры разговаривать будем, – огрызнулся Пантелей Исаевич. – Я приехал с сыном рыбу ловить, а не с тобой об чём-то толковать.

Послышались всплески воды, и Матвей понял, что старик Бакиев поплыл обратно, работая вёслами. Вернулся отец и присел с ним рядом у костра.

– Ну что, ужинать давай, – сказал он. – У-у-ух, явился же этот чёрт, Дамирка, и весь аппетит мне испоганил.

Похлебав ухи, отец и сын Чернобровины стали готовиться к ночному лову.

– Папа, а чего ты так на соседей обсержен? – осторожно, чтобы не сердить отца, поинтересовался Матвей. – Он же просто поговорить с тобой собирался. Ну, поговорили бы и…

– Не хочу говорить как о нём самом, так и обо всём его гадском семействе, – буркнул Пантелей Исаевич, разбирая снасти. – Ты давай вон, чем рыбачить будешь, выбирай, а не об соседе мозги засирай, будь он неладен.

Матвей посмотрел в сторону протоки, на другой стороне которой разгорался костёр и чёрный силуэт старика Бакиева время от времени возникал в полосе света.

– Ну не могу я их терпеть никого, – снова заговорил Пантелей Исаевич. – Я даже в сторону их двора стараюсь не глядеть, тошно мне их видеть.

– А почему? – спросил Матвей. – Они же…

– Давай о другом посудачим, только не о них, – сердито отозвался Пантелей Исаевич. – От них только беда одна к нам липнет. Подлые людишки они, что сам Дамир, так и всё его потомство.

– А я вот обиды на Сабира не держу, – вздохнул Матвей. – Трусливый он и подлый, сукин сын, но я…

– Ты чем рыбалить будешь? – перебил его на полуслове отец, видимо, не желая продолжать щекотливый разговор. – Я на закидоны… Сомят половить постараюсь.

– А я на крыгу с утра раннего рыбачить буду, – сказал Матвей. – Ты вон закидоны расставишь, и мы друг дружке мешать будем.

– Как хочешь, – буркнул Пантелей Исаевич, беря в руки закидушки, куриные потроха для наживки на крючки, и пошагал к протоке.

Матвей подкинул в костёр немного толстых веток, постелил рядом мешок и улёгся на него, положив под голову другой мешок, свёрнутый в рулон. Ему не спалось. Он прислушивался к ночным звукам, а исходящее от костра тепло приятно грело ему бок.

„Как хорошо, что я не успел рассказать отцу о том, как стреляли в меня по пути в Кондуровку, – подумал он. – И, слава богу, умолчал про Сабиржана, которого застукал на лёжке с ружьём в руках… Не знаю, правду ли мне втемяшивал Сабирка или врал, отбрёхиваясь, но… я ему поверил“.

Подставляя огню костра то один бок, то другой, Матвей думал о Вере, перебирая в памяти нелестные отзывы об её матери, сначала услышанные от тётки, а сегодня от отца. Так он и уснул. И даже во сне виделась ему грозная тёща с саблей в одной и с кистенём в другой руке и плачущая Вера, которая прикрывала его спиной, стараясь защитить от решительно настроенной матери.

Проснулся он от утренней прохлады. Костёр угас, и только тлеющие угольки, выглядывавшие из кучки золы, словно подмигивали ему и просили подбросить дров, чтобы оживить костёр.

– Знаешь, что, Дамирка, не заговаривай мне зубы, нет их у меня, давно уже все поистратил, – донёсся от протоки голос отца. – Знаю я, каков ты есть, мерзопакостник. Вот живу с тобой рядышком который год, а только и жду от тебя каких-то гадостей.

Голос Дамира Бакиева, глуховатый, бубнящий, монотонно отвечал:

– Да ни в чём не повинен я перед тобой, Пантелей… Ты зазря ко мне чыпляешься.

– Зря болтаешь ты, а вот я не зря, – раздражённо отозвался Пантелей Исаевич. – Ты к нам откуда с семейством своим пожаловал, вспомни? Из Гирьяла, наверно? И не по своему желанию уехал ты, а казаки тамошние тебя оттуда выдворили. А сказать почему?

– Не правы были они, – оправдывался Бакиев. – Свешали на меня всех собак, в чём ни попадя обвиняя, и закрепилась дурная слава за мной. А на самом-то деле…

Он поперхнулся, откашлялся, помолчал с минуту, а потом продолжил:

– Ты вот оклычился на меня, а за что, Исаевич? Ну, наболтала моя девка пакостей дочке твоей, а она, Тамара твоя, чуток её не порешила. Ну-у-у… что было, то всё прошло благополучно, хвала Всевышнему. А я Айгульке своей такую трёпку устроил, что на всю жизнь запомнит. А ты бучу вон какую закатил… Круг собрать хотишь, чтоб меня из казаков вышибить и отселить из избы своей всю мою семью вроде как в изгнание.

– А ты как хотел? – усмехнулся Пантелей Исаевич. – Я же не сам всё решать собираюсь, а у казаков помощи прошу. А уж там как решат сообча, так пущай всё и будет.

Бакиев промолчал, видимо, задумался. Замолчал и Пантелей Исаевич. Где-то неподалёку послышался всплеск. Это выпрыгнула из воды какая-то крупная рыбина.

– Вот она, рыба, видать, перед нами красуется, – сказал Пантелей Исаевич. – А я всю ночь сома на закидоны словить пыжусь. А он, зараза, ни в какую не ловится.

– Ничего, скоро заря обозначится, и рыба на крыги пойдёт, – послышался голос Бакиева.

– Надо полагать…

Они снова замолчали.

Становилось прохладнее, но Матвей не разводил костёр, не хотел привлекать внимание мирно разговаривавших стариков. Он ждал продолжения их беседы и лежал, глядя на начинающее светлеть небо.

– А чего ты на рыбалку один ходишь? – спросил после долгого молчания Пантелей Исаевич. – Ты же всегда со своим остолопом Сабиром ходил.

– Было дело, хаживали, – ответил Бакиев. – Он никогда не любил рыбачить. Со мной так, по моему настоянию хаживал. Вот прошлый год он один разочек со мной по весне сходил, ещё разок летом и разок осенью. А в этом году не ходил ни разу, как я его ни упрашивал.

„Постой, как это не ходил ни разу? – всполошился Матвей. – Он же мне вчерась говорил, что в тот день, когда в меня у Стог-горы стреляли, с отцом на рыбалке был?“

Услышанное настолько озадачило казака, что он потерял интерес к разговору стариков.

„Надо же, Сабир набрехал мне, что в тот день рыбачил с отцом, – думал Матвей озабоченно. – Тогда значит, всё остальное, что он мне втемяшивал, тоже брехня? И вполне возможно, что это Сабир стрелял в меня у Стог-горы, когда я ехал в Кондуровку, и собирался стрелять ещё, когда я возвращался из Кондуровки обратно в Жёлтый? Но почему он хотел убить меня? За что?“

Не зная, что и думать, он встал и увидел отца, который со сосредоточенным лицом вытягивал из воды огромную рыбину. Лодки Бакиева уже у берега не было.

– Ты погляди, кого зацепил я, сынок! – весело вскричал Пантелей Исаевич, обернувшись и увидев его. – Рыба прямо валом валит! Хватай снасти и приобщись!

Приглашение на сватовство от матери Веры Зинаиды Степановны Самойловой поступило неожиданно. Остаток весны и до конца июня она думала, выдавать дочь за жёлтинца или нет. В конце концов, однажды утром женщина вышла во двор, увидела стирающую бельё Анастасию и окликнула её.

– Через неделю жду сватов Чернобровиных, – сказала она. – Пущай приезжают.

– Что, неужто согласна отдать дочку свою за Матвея нашего? – всплеснула руками Анастасия. – Неужто…

Зинаида вошла в избу, не дослушав её.

Анастасия была удивлена, а удивляться было чему. Зинаида Самойлова считалась в посёлке очень энергичной и несговорчивой женщиной, любительницей поскандалить по любому поводу. И, прежде чем на что-то согласиться, она всегда долго думала, раздумывала, но не всегда соглашалась.

Вот и на этот раз, узнав от Емельяновых о намерении их племянника Чернобровина Матвея жениться на её дочери, Зинаида Степановна пришла в смятение. Она долго думала, советовалась с сыновьями, с многочисленными родственниками из Кондуровки и соседнего посёлка Черноречки, донимала расспросами и доводила до слёз дочь, но… с трудом приняла решение.

– Через неделю так через неделю, – сказала Анастасия, всматриваясь в серьёзное лицо соседки, когда они на другой день встретились у плетня. – В самый раз подходящее время, лишь бы дождь не пошёл.

– Ничего, в избе моей крыша не протекает, – хмуря лоб, сказала Зинаида.

– Так что, пущай сразу со сватами едут или так, для знакомства и беседы какой? – всё ещё не доверяя соседке, полюбопытствовала Анастасия. – Ежели надумала что пакостное, то лучше прямо сейчас, заранее откажи, а то приедут люди, а ты какой-нибудь выкрутас выкинешь!

– Выкину не выкину, не твоего ума дело, – сердито буркнула Зинаида Степановна. – Я тебе сказала, в какой день ждать буду, вот пусть и приезжают. Не приедут по причине какой, так пущай опосля и вовсе не суются, таково слово моё.

В этот же день Анастасия передала с ехавшим в Жёлтый казаком радостную весть, и Чернобровины сразу же взялись за подготовку к сватовству.

– Надо же, Зинка вдруг выдать дочь согласилась? – недоумевал Пантелей Исаевич. – Долго думала и разродилась. А у меня вот какой-то осадочек на душе отложился приторный. Что-то в её согласии не то. Зинка ещё та сумасбродка, чтобы, не кочевряжась, дать согласие на приезд сватов!

Ещё за день до сватовства, весь светясь от счастья, Матвей приехал в Кондуровку и нашёл способ вызвать свою избранницу из дома на разговор, втайне от её матери.

– У-у-ух, счастью своему поверить не могу, – сказал он Вере, отведя её от заднего двора в лесок, в укромное местечко. – Меня аж жаром обдало, когда весть привезли долгожданную.

– А у меня что-то тревожно на душе, – едва сдерживая слёзы, пожаловалась девушка. – Чую, чего-то задумала мама, но ума не приложу чего. Она ведь все нервы мне измотала, каждый день выспрашивая о тебе и о наших с тобой отношениях. Мне ничего не оставалось, как всё ей рассказывать начистоту. Она выслухала, отстала, а чуток позже или на другой день сызнова стала докучать одними и теми же вопросами.

– Мой отец тоже недоверчиво отнёсся к согласию твоей матушки отдать тебя за меня, – вздохнул Матвей. – Но деваться некуда, а вдруг всё гладко пройдёт, и мы зря какого-то подвоха опасаемся… Только батя мой шибко обидчивый. Ежели что не так пойдёт, он тогда так вспыхнет и загорится, что ничем не потушишь. Вот ежели он с твоей матушкой разлается, я ума не приложу, что делать тогда с тобой станем.

Вечером в избе Елисеевых собралась вся многочисленная родня Севостьяна Борисовича. Анастасия со слезами на глазах расхаживала по горнице, прикрывая нос и рот платочком.

– О-о-ох, ума не приложу, что завтра будет, – сетовала она. – Зинка-то ведь особа своебышная. У неё семь пятниц на неделе. Ежели что-то не по нраву её придётся, вспылит, и не остановишь. Ей нипочём будет, что гостей полна изба! Могёт всех отчехвостить и взашей вытолкать, немало о своей репутации не заботясь.

– А чего заботиться о том, чего нет, – вздыхал, сидя у стола, Севостьян Борисович. – Все знают, какая она, Зинка преподобная. Э-э-эх, Матвею, прежде чем жену выбирать, надо было полюбопытствовать, какова будет у него тёща. А ежели, даст Бог, всё сладится и молодые поженятся, дык даже представить страшно, как они с ней уживаться будут.

– А что уживаться, она здесь, в Кондуровке, останется, а мы с Верой в Жёлтом жить будем, – с мрачным видом оговаривался Матвей. – Будем изредка встречаться, да так, не надолго, что и времени на ссоры не будет.

– А то как же, не будет, – всхлипнула Анастасия. – Зинка на всё время отыщет. Она и в Жёлтый к вам зачастит и вмешиваться во все ваши дела семейные станет. Что такое совесть, она знать не знает, а о порядочности и слыхом не слыхивала.

Разговор продолжался до полуночи. Присутствующие на семейном совете родственники высказывались о Зинаиде Самойловой, и их мнение было далеко не лестным.

В полночь все разошлись по домам, договорившись встретиться здесь же рано утром.

Огорченный и расстроенный Матвей с разболевшейся головой сразу же улёгся спать, предпочтя не строить радужных надежд на завтрашний день и подчиниться неизбежному.

Здоровье Ирека улучшалось с каждым днём. Настойка, которой бия потчевала каждое утро юродивая Айганша, восстанавливала его сердце чудесным образом. К середине первого месяца лета он чувствовал себя настолько окрепшим, что даже начал совершать конные прогулки.

– Ну-у-у… вот и всё, – улыбался, радуясь своему выздоровлению, Ирек. – А будь я в больнице, то уже, наверное, живого места на мне не осталось бы, если вообще был бы жив я ещё… Меня бы так там залечили, что не помогло бы выздороветь и второе, здоровое сердце.

Вместе с приближающимся полным выздоровлением к Иреку стала возвращаться и его бурная деятельность. Ему захотелось наверстать упущенное за всё то время, когда он был выбит из активной жизни тяжёлым ранением в сердце.

„Я выжил, а ведь должен был умереть, – думал он с упоением. – А это значит, что я нужен Всевышнему, если он сохранил мне жизнь и наградил вторым сердцем. Теперь я продолжу все свои дела, которые недоделал в прошлой жизни и перенёс их с собой, в жизнь новую, теперешнюю“.

Однажды днём, полюбовавшись учебным боем на саблях, которым руководил прижившийся в ауле узбек Хаким, Ирек подозвал Кудайбергена, и они вместе вошли в юрту.

– И? Как он тебе? – поинтересовался бий, с интересом ожидая мнения верного слуги.

– Достойный воин, – дал оценку способностям пришлого Кудайберген. – Он хорошо обучает наших людей сабельному бою.

– А с мозгами у него как? – полюбопытствовал Ирек с прищуром. – Мне вот думается, что он не только рубака хороший.

Кудайберген пожал плечами.

– Не могу ничего сказать, – вздохнул он. – Я же не вы, повелитель… Я сам умом скуден и могу только выполнять ваши указания.

– А мне вот он нравится, – сказал Ирек, щурясь. – Вот раздумываю, как его можно использовать ещё. У тебя случайно нет никаких мыслей?

– У меня нет, – покачал головой Кудайберген. – Даже предположить не могу, какое ещё можно поручить ему задание.

– Ты не знаешь, а я знаю, – ухмыльнулся Ирек. – Я хочу поручить ему поиски Нуйруз. Справится или нет, как считаешь?

– Я считаю так же, как и вы, повелитель, – вздохнул Кудайберген. – Поручите ему искать Нуйруз и пусть ищет. Вы же считаете, что она прячется где-то поблизости, вот пусть её поисками и занимается.

– Хорошо, я услышал твоё мнение, – кивнул Ирек. – Позови сюда Хакима.

Кудайберген вышел, и минуту спустя появился узбек.

– Явился по вашему желанию, повелитель, – сказал он, опускаясь на одно колено.

– Проходи и садись, – указал ему рукой на стоявшую у нар скамеечку Ирек.

Хаким прошёл и сел на указанное место.

– Я наблюдаю за тобой и твоими стараниями уже месяц, – начал издалека Ирек. – Я доволен.

– Благодарю за вашу оценку моих стараний, повелитель, – приложив к груди ладонь правой руки, поблагодарил Хаким.

– Свою прихоть женить тебя на юродивой старухе я отменяю, – сказал Ирек и, видя улыбку облегчения, скользнувшую на губах узбека, добавил: – Впрочем, если ты захочешь жениться на какой-нибудь нашей девушке или женщине, я противиться не буду.

– Спасибо, повелитель, – снова приложив к груди ладонь правой руки, поблагодарил Хаким.

– Тебе нравится юрта, которую мы поставили для тебя? – поинтересовался Ирек.

– Да, очень, – кивнул Хасан.

– Она поставлена рядом с юртой юродивой, – сузил глаза Ирек. – Поручение, которое я хочу дать тебе, очень для меня важное. Ты должен войти в доверие к Айганше. Ты сможешь это сделать?

Хаким пожал плечами.

– Смогу, не смогу, пока ещё не знаю, – сказал он. – Хотелось бы знать ваше поручение до конца, повелитель. Это мне нужно для того, чтобы я, зная цель, уже строил свои пути её достижения.

– Верно мыслишь, – согласился с ним Ирек и тут же стал излагать цель, которой собирался добиться: – Ты должен сделать так, чтобы чокнутая старуха доверяла тебе. А когда добьёшься её доверия, должен будешь выудить из неё местонахождение женщины по имени Нуйруз и её сына.

– А что, как-то иначе вытянуть из неё эти сведения нельзя? – задумался Хаким.

– Нет, невозможно, – вздохнул Ирек. – Даже умирая под пытками, она не раскроет рта и не скажет того, чего от неё добиваются. А вот заполучив её доверие…

– Хорошо, я знаю, что надо делать, повелитель, – кивнул Хаким. – Я могу приступать к исполнению вашей воли прямо сейчас.

– Ступай и приступай, – кивнул Ирек, а когда узбек вышел, он посмотрел на Кудайбергена. – А вот теперь я хочу послушать тебя. Как сложилась твоя поездка в Жёлтый?

Кудайберген пожал плечами.

– Я встретился с вашим осведомителем, повелитель, – сказал он. – Он был очень удивлён и обескуражен, когда я сказал, что приехал от вас.

– Наверное, он считал меня мёртвым? – осклабился Ирек.

– Да, он так считал, – кивнул Кудайберген. – Моё сообщение, что вы живы, как мне показалось, очень его расстроило и огорчило.

– В этом можно было не сомневаться, – поморщился Ирек. – Очень многие хотели бы видеть меня мёртвым, но увы… Давай рассказывай, чего он сообщил тебе? Я весь горю от нетерпения.

– Ничего особенного он мне не сказал, – морща лоб, сказал Кудайберген. – В Жёлтом никаких изменений не произошло. О Нуйруз он ничего не знает и никогда не слышал. Ваша рабыня Тамара жива, но не родила ещё, а её брат Матвей собирается жениться.

– Жениться? На ком? – оживился Ирек, почувствовав, как внутренности обдало жаром.

– На девушке из Кондуровки, – ответил Кудайберген.

– Как звать? Фамилия? – чувствуя накатывающее возбуждение, поинтересовался Ирек.

– Фамилия Самойлова, – ответил Кудайберген. – Имени осведомитель не назвал, не знает.

– А когда свадьба, он тебе сказал? – занервничал Ирек.

– Пока неизвестно, – поморщился Кудайберген. – Сегодня в самый раз Чернобровины должны поехать в Кондуровку её сватать.

Из Жёлтого в Кондуровку сваты выехали с песнями, которые горланили под гармошку, на которой наяривал крёстный Матвея Куприян Зимин, казак пятидесяти лет. Он играл, а пели все, кто находился в трёх повозках. Было весело. На сватовство ехали родственники Чернобровиных как близкие, так и дальние. Всего набралось четырнадцать человек, не считая Пантелея Исаевича.

Тон веселью задавал атаман Трофим Никодимович Алтунин. Он веселился, шутил и всё время пытался привести в чувство ехавшего рядом Пантелея Исаевича.

– Эй, чего грустишь, Пантюха! – теребил он Чернобровина. – Тут не грустить, а радоваться надо. Не ты своего сына в чужой дом отдаёшь, а наоборот, жену ему в свою избу забираешь! А говорят, красоты девка неописуемой, как матушка её, Зинаида, в молодости!

Пантелей Исаевич делал вид, что слушает подвыпившего атамана, во всём с ним соглашался, но занят был своими мыслями.

Следуя дедовским обычаям, он выбрал сватов „ответственных“, припас немалую толику вина, всякой разной закуски, но… душа всё же была не на месте. Что-то скребло на душе мышонком, смущало и беспокоило его.

Севостьян Борисович, Анастасия, Матвей и Тамара уже поджидали их, стоя во дворе. Все обнялись и расцеловались.

– Ну что, идёмте, – сказал Пантелей Исаевич. – Отведём черёд сватовству и передохнём опосля.

– Идёмте, – вздохнула Анастасия. – Зинка, поди, заждалась уже. Она ведь какая, сказала, во сколько прийти, во столько и в избу войти надо, иначе…

– Всё, идёмте, – не дав ей договорить, позвал всех Матвей, который чувствовал себя напряжённо и хотел побыстрее начать сватовство.

Когда под звуки гармошки сваты вышли со двора, то остановились и обомлели. У ворот дома Самойловых собралась такая огромная толпа, что у сватов сложилось впечатление, будто все жители Кондуровки от мала до велика собрались поглазеть, как будут сватать дочку Зинки. Вопреки ожиданиям, люди не шумели, не горланили, не бросались шутками. Видимо, собрались все из любопытства в ожидании, чем же закончится сватовство, скандалом или просто ссорой.

Зинаида Степановна, женщина лет пятидесяти, полноватая, смуглая и черноволосая, очень похожая на татарку, встречала гостей на крыльце. Рядом стояли её сыновья, крепкие, рослые мужчины с жёнами.

– Проходите гости дорогие, – сказала она не радостным, а каким-то заупокойным тоном. – Все уже собрались и ждём не дождёмся вашего прибытия.

Заходя в избу, крёстный Матвея произнес фразу, означавшую цель визита:

– Овечку мы потеряли, не забрела ли она к вам, от отары отбившись?

И тут посыпались шутки и прибаутки со стороны гостей, а вот родственники Самойловых, которых собралось немало, сидели молча, как будто в рты набрали воды. Но вскоре гостям удалось расшевелить хозяев и завязался положенный при сватовстве разговор. Обе стороны, согласно обычаю, старались как можно выгоднее представить невесту и жениха. Сваты описывали материальный достаток будущего супруга, родственники девушки – насколько хороша собой, умна и прилежна кандидатка в невесты.

Наконец, вдоволь наговорившись и нашутившись, сваты предоставили слово стоявшему за их спинами с бледным, вытянутым лицом Матвею. Он, волнуясь, сначала прокашлялся, затем посмотрел на сидевшую в уголке с бледным личиком Веру и преподнёс сначала её матери, а затем ей самой по букету цветов. Ну а далее по подсказке крёстного он сделал предложение, обращаясь к матери своей избранницы. Матвей как мог рассказал ей о своих чувствах к её дочери и попросил руки Веры.

– Ты мне тоже понравился, Матвей, очень, – сказала Зинаида, и в горнице зависла тишина. Никто не ожидал таких слов от матери девушки.

– И хорош, и пригож, – продолжила нахваливать его женщина. – Я с удовольствием отправлю с тобой под венец свою красавицу-доченьку, но… с одним условием.

– С условием? – округлил глаза Матвей. – С каким ещё условием?

Все присутствующие в горнице снова замерли в ожидании, во все глаза, с непониманием глядя на хозяйку избы.

– Да так, простое условие моё, – впервые улыбнулась Зинаида. – Ты женишься на моей дочке и останешься жить в Кондуровке, здесь, в моей избе.

В горнице зависла гробовая тишина. Ни гости, ни родственники хозяйки не ожидали от неё такой выходки.

– Да ты что, ошалела, Зинаида?! – возмущённо вскричал, приходя в себя от короткого шока, Пантелей Исаевич. – Ты что, из моего сына примака, приживальца собралась сделать, поселив его у себя?

– А что? – развела руками мать девушки. – У меня изба вон какая большущая и просторная. А хозяйство какое? Загляденье! Всего полный двор! А уедет в Жёлтый красавица моя и помощница незаменимая, чего тогда я одна делать буду в хоромах эдаких? Сидеть в одиночестве и слёзоньки горькие проливать?

– И потому ты решила опозорить моего сына на всю Кондуровку и весь Жёлтый? – ещё больше разозлился Пантелей Исаевич. – То, что зять твой посмешищем всенародным станет, не смущает тебя?

– Ничуть, – пожимая плечами, ответила Зинаида Степановна. – Люди потолкуют, посплетничают и умолкнут, а молодые в довольствии жить будут, я для них ничем не поступлюсь.

Сваты, гости и все родственники хозяйки одновременно пришли в волнение, и горница наполнилась гулом.

– Зинаида, окстись и перестань шутковать! – попытался урезонить её жёлтинский атаман Алтунин. – Ты сама-то понимаешь, какую ахинею несёшь?

Но Зинаида Степановна оставалась неумолимой.

– Ежели Матвей согласится жить с женой молодой в моей избе, так тому и быть, я даю согласие на женитьбу, – повышая голос, подчеркнула она. – Ну а ежели нет, вы все знаете, где выход… там же, где и вход!

– Да чтоб ты околела, бестия бессовестная! – закричал в сердцах Пантелей Исаевич. – Матвей, сынок, а ну, ступай на выход из этого бедлама! Я больше не хочу зрить эту сумасшедшую! Пущай живёт одна в избе своей, паучиха! И из дочки своей нитки вьёт!

Матвей растерялся.

– Но, папа, я люблю Веру, – сказал он. – Я же…

– Останешься, не сын ты мне тогда! – прокричал Пантелей Исаевич. – В нашем роду никогда ни трусов, ни примаков не было!

Вера, заплакав, убежала за печь. Матвей попытался последовать за ней, но оказался в руках атамана Алтунина.

– Не надо, сынок, не серди ещё пуще родителя своего, – сказал атаман, выводя его из избы. – Примаком быть – это большущее унижение для казака. А ты не таков, чтобы оплеванным жить даже с любимой женой молодой.

– Но-о-о… – Матвей упёрся каблуками в порог. – Я же люблю Веру, как вы не понимаете?! Я жить без неё не могу!

– Ничего, привыкнешь, – подталкивая его в спину, говорил атаман. – Следовало ожидать, что эта негодница Зинка какую-нибудь дурь выкинет!

– Ступайте, ступайте, ироды! – закричала им вслед выбежавшая на крыльцо Зинаида Степановна. – Я своей дочке такого муженька сыщу, которого мне надо! Он будет в избе моей жить, а меня на руках носить и чествовать! А вы…

Она не договорила, так как вышедшие на крыльцо сыновья подхватили мать под руки и спешно занесли её в избу.

Разгневанные, раздосадованные сваты и гости, чертыхаясь и матерясь, покинули двор Самойловых и перешли во двор Елисеевых.

– Надо же, не зря собрались, – послышался голос в толпе зевак. – Ведь знали, как в воду глядели, что эта скандалистка Зинка чего-нибудь отчебучит! И вот не удержалась-таки лярва, взяла и отчебучила!

Во дворе Елисеевых сваты и гости Чернобровиных снова принялись громко обсуждать то, что случилось с ними в избе Самойловых. Они были увлечены настолько, что не заметили вышедшую на крыльцо Тамару. По громким выкрикам разгневанных родственников она поняла, что случилась какая-то беда, и… почувствовав дурноту, девушка схватилась за живот руками и стала оседать на крыльцо. Подоспевшая тётка подхватила её под руки, поддержала и повела в избу.

Через несколько минут Анастасия выбежала на крыльцо с пустыми вёдрами в руках.

– Эй, Севостьян, – позвала она мужа. – А ну, воду из бани горячую в избу неси! – Женщина, хмурясь, посмотрела на громко разговаривавших родственников и повысила голос: – А вы приумолкните на время, родственнички! Тамара в избе рожает, и ей сейчас тишина и спокойствие вокруг нужны!

Неделю спустя Ирек снова вызвал к себе Хакима.

– Ну, рассказывай, как у тебя складываются отношения с Айганшой? – спросил он.

Хаким развёл руками.

– Пока никак, повелитель, – сказал он. – Я всячески пытался привлечь к себе её внимание, но юродивая не замечает меня.

– И что ты думаешь делать? – поморщился Ирек. – Я не собираюсь ждать долго.

– Я делаю всё, что могу, – пожал плечами Хаким. – Была бы женщина нормальной, не юродивой, я бы уже нашёл способ ей понравиться. Но она непредсказуема… Мне придётся придумывать что-то очень необычное, чтобы расположить её к себе.

– Хорошо, ступай и придумывай, – сузил глаза Ирек. – Только учти, я ждать долго не могу. Мне просто необходимо как можно быстрее найти Нуйруз и её сына.

– Знаете что, повелитель, – после короткого раздумья заговорил Хаким. – А у вас нет случайно в наличии бумаги, пера и чернил? Когда-то раньше, ещё в юном возрасте, я, втайне от родителей, соседей и всех знакомых, пытался рисовать лики людей. И у меня неплохо получалось. Но я был вынужден отказаться от своего увлечения. Отец увидел мои рисунки, пришёл в ярость и чуть не забил меня до смерти.

Ирек задумался. Он никогда раньше не стремился к учёбе и потому на дух не переносил вида перьев, чернил и бумаги. Отец пытался сделать из него грамотного ребёнка и даже нанимал ему учителей за большие деньги и привозил их в аул, но… научившись немного писать, читать по слогам и считать, Ирек совсем утратил интерес к учёбе и, как ни пытались учителя привить ему хоть какое-то образование, но были вынуждены расписаться в своём бессилии.

– У меня нет ни бумаги, ни чернил, ни перьев, – сказал он. – Хотя… После смерти отца у меня остался его сундук. Я не знаю, что в нём, но… он любил марать чернилами бумагу.

Ирек встал. Сундук отца, стоявший в юрте, был завален хламом. То, что лежало внутри, он знал и не раз перебирал собственными руками. А вот бумага? Да, она была в сундуке в листах и рулонах. И это он вспомнил, вынимая из его недр хранившиеся в нём вещи.

Бумага лежала на дне, завёрнутая в материю. Он наткнулся на неё ещё тогда, когда после смерти отца вскрыл его сундук в поисках денег.

– Вот она, держи, – сказал Ирек. – А есть ли здесь чернила и перья, я сейчас поищу. Думаю, должны быть, хотя я не помню.

Чернила он нашёл в заткнутой пробкой бутылочке на самом дне, в уголке. Рядом с ними он обнаружил и связку остро заточенных гусиных перьев. И чернила, и перья он сразу же передал Хакиму.

Тот разложил перед собой бумагу, взял в руку перо и посмотрел на Ирека.

– Повелитель, – сказал он, – я никогда не видел Нуйруз, которую мне предстоит найти. И вот… Нет ли у вас в ауле девушек или женщин, хоть немного похожих на неё? Я нарисую её образ и… буду искать женщину, похожую на ту, которую нарисую.

– Дело говоришь, – одобрил Ирек и задумался, перебирая в памяти всех женщин, проживавших в его ауле и становище. Их было немало, но… похожих на Нуйруз лиц никак не мог припомнить. Все кайсачки были круглолицы и узкоглазы, а Нуйруз… Она выглядела иначе.

Он некоторое время провёл в глубокой задумчивости с закрытыми глазами, и… открыв их, развёл руками.

– Нет, похожих хоть чем-то на Нуйруз в моём ауле ни женщин, ни девушек нет, – сказал он. – Ты давай нарисуй-ка мне лик хоть одной из них. Хочу посмотреть, как ты сможешь передать на лист бумаги чьё-нибудь лицо? Выходи, выбирай любую, зови её в юрту и рисуй её портрет.

Хаким задумался и через минуту сказал:

– Нет, никого в юрту приводить не надо. Сейчас я по памяти нарисую…

Кого именно он нарисует, Хаким не сказал. Макая перо в чернильницу, он стал рисовать на листе бумаги чей-то образ, время от времени закрывая глаза и представляя лицо той, которую воспроизводил пером на бумаге.

Ирек со стороны с любопытством наблюдал за его действиями, пытаясь представить, кого же малюет узбек, но…

– Всё, – закончив работу, объявил Хаким и, внося ясность в своё произведение, добавил: – Я нарисовал юродивую Айганшу, но не такой, какой она выглядит сейчас, а такой, какой она должна была выглядеть в молодости.

– Ну-ка, ну-ка?! – заинтересовался Ирек, беря у него рисунок и разглядывая его. – Это кто, Айганша?

У него расширились глаза и отвисла челюсть.

– А ну, бросай всё и беги за юродивой! – воскликнул он, взглянув на Хакима. – Со всех ног беги за ней! Я прямо сейчас, немедленно, хочу видеть эту старую суку!

Уже неделя минула после унизительного сватовства и совпавших с этим событием родов Тамары. Но радости от рождения племянника Матвей не испытывал.

Он глубоко переживал настигшее его несчастье, почти ничего не ел, сделался вялым, медлительным. Если отец просил его в чём-то подсобить, не отказывался, но работал без прежней, присущей ему расторопности. Ни днём, ни ночью, если бодрствовал, он не переставал думать о Вере и о том унизительном конфузе, устроенном во время сватовства ее матерью.

„Ну почему она эдак поступила с нами? – всё задавал и задавал себе этот безответный вопрос Матвей. – Почему она опозорила нас на весь белый свет? Теперь я, как и моя несчастная сестра Тамара, вынужден сидеть в избе, не выходя за ворота, чтобы не стать посмешищем“.

– Вот подлюга, – часто ругался отец, которого предложение Зинки больно ударило в самое сердце. – Чтоб ей пусто было, твари подколодной. Ведь знала змеюга, что Матвей ни за что не позволит себе осрамиться и стать примаком, а ведь высказала-таки предложение своё подлючье…

Спустя неделю Пантелей Исаевич не выдержал, выбрал время и завёл с сыном непростой для обоих серьёзный разговор.

– Ну чего вы мне с Тамарой душу рвёте? – сказал он, оставаясь сидеть за столом после обеда. – Тамара ладно, девка она ещё молоденькая и горе большое пережила, ни с чем не сравнимое. А вот ты, сынок… извиняй за прямоту, но ведёшь себя как размазня. Со двора не выходишь, думы хреновые думаешь. Ну, не получилось сватовство наше и что теперь? Пущай Зинке подлюге эта её выходка боком выйдет. Башку свою седую даю на отсечение, что покуда жив я, она больше сватов в своей избе никогда не увидит.

– Да нет мне дела до неё, папа, – вздыхал сокрушённо Матвей. – Я Веру люблю, а не мамашку её чокнутую. Ты бы видел её на сватовстве… Ни живая, ни мёртвая. Она никак не ожидала, что мамашка её такое отмочит. Да не только она одна, все их сродственники не ожидали эдакой выходки от Зинки-чертовки. А вот Вера…

– Да брось ты! – выкрикнул, ударив кулаком по столу, Пантелей Исаевич. – Что, на ней свет клином сошёлся, на девке этой? Скажи Хосподу спасибо, что отвёл тебя от тёщи эдакой. Как в аду жизнь бы твоя горела. Не дала бы Зинка вам житья, покуда в могилу бы не улеглась. А в могилу она ещё долго не уляжется! Ты же видел её! Не баба, а конь с яйцами. Её, стерву эту, оглоблей не перешибёшь!

Матвей не обижался на отца за его резкие высказывания и осознавал его грубую правоту. И был готов расписаться под каждым словом. Но девушка не выходила из его головы. И он… он даже был готов согласиться с требованиями матери девушки, лишь бы Вера стала его женой.

Как-то раз он нечаянно обмолвился отцу о своём желании стать примаком и тут же услышал такой „вразумительный отчёт“ из уст родителя, что сразу же пожалел о своём высказывании.

– Ты что, ошалел, безумец! – вскричал разгневанный его словами отец. – Да я сразу же руки на себя наложу, ежели ты к Зинке в избу съедешь! Это надо же, мой сын – примак! Да это всё одно, что ты стал кайсаком и принял магометанскую веру!

Отец ещё долго не мог успокоиться. Заложив руки за спину, он расхаживал по горнице.

– Да плевать тебе на неё, сынок! – выкрикивал отец, глядя на сидящего с понурым лицом Матвея. – На ней что, свет белый клином сошёлся? Я ничего не имею против твоей женитьбы на ней, но Зинка… Она тебя в говно вомнёт. Не веришь мне, спроси у кондуровских у кого хочешь!

Отец ещё какое-то время расхаживал по горнице и, наконец, остановился перед сыном:

– Завтра с утра едем за Тамарой. Хватит ей прятаться от людей. На всю жизнь не спрячешься.

– Даже не знаю, как её забирать будем, – вздохнул Матвей. – Она ведь не…

– Не не в себе она, а дурью мается, – сказал как отрезал Пантелей Исаевич. – Не дело это – у тётки жить-поживать. У неё наша изба есть, вот пущай возвращается в неё и сообча с нами живёт-поживает.

Прежде чем задавать вопросы, Ирек долго и внимательно рассматривал лицо Айганши, пытаясь найти хоть какое-то сходство с лицом Нуйруз. Губы? Увядание, растрескивание, хотя… какая-то схожесть с губами Нуйруз всё же была очевидна. Глаза? У старухи глаза выцветшие, серые, хотя… возможно, когда-то они были такими же карими, как и у Нуйруз. А вот нижняя часть лица, особенно подбородок очень был схож с подбородком Нуйруз. Он такой же, чуть вытянутый и заостренный.

Ирек взял со столика нарисованный Хакимом рисунок и поднёс его к лицу юродивой.

– Узнаёшь? – поинтересовался он вкрадчиво и сужая глаза в ожидании ответа.

Айганши взглянула на рисунок и ответила:

– На Нуйруз похожа.

– Вот и я говорю, что похожа, очень похожа! – осклабился Ирек. – Но-о-о… это не она.

Юродивая увела глаза в сторону и промолчала.

– А почему ты не интересуешься, кто нарисован на листе этой бумаги? – спросил Ирек. – Тебя что, не интересно узнать, кто может быть так похож на Нуйруз, коряга старая?

– Я не любопытная, – буркнула старуха.

– Ты не любопытная, а я очень, – ухмыльнулся Ирек, возвращая рисунок обратно на столик. – А раз я такой, то… – Он указал рукой на сидевшего в стороне на скамейке Хакима. – Вот он…

Ирек опомнился и замолчал, чтобы не выдать узбека, но не удержался и…

– Этот человек по моей просьбе нарисовал тебя. И нарисовал он тебя такой, какой ты могла быть в молодости. Он никогда не видел Нуйруз, а рисовал тебя. И вот… твоё лицо в молодости и лицо Нуйруз сейчас похожи как две капли воды! Остаётся задать вопрос, кем ты приходишься ей или она тебе? И не вздумай отмалчиваться, калоша старая!

Айганша промолчала, и вдруг… она издала протяжный стон.

На глазах изумлённых мужчин женщина повалилась на земляной пол, и её тело охватила мощная сократительная судорога. Руки и ноги юродивой свело, голова изогнулась назад, челюсти сжались и приостановилось дыхание. Лицо Айганши мгновенно сделалось иссиня-чёрным, глаза плотно закрылись, а лицо стало передёргиваться.

Ирек и Хаким склонились над её скрюченным телом.

– Чего это с ней? – прошептал бий, с брезгливостью наблюдая за вытекающей изо рта старухи пеной.

– Это „чёрная немочь“, – пояснил Хаким. – Мне не раз приходилось наблюдать за такими припадками в Хиве.

– И что мне теперь с ней делать? – поморщился Ирек.

Хаким пожал плечами.

– Перенести её в её юрту, – сказал он. – Когда она очнётся, ничего не будет помнить. А может, сразу впадёт в глубокий сон, который продлится сутки, если не больше.

Откинулся полог, и в юрту вошёл Кудайберген. Увидев корчившуюся в судорогах юродивую, он остолбенел.

– Чего таращишься, позови кого-нибудь, – глянув на него, распорядился Ирек. – Пусть перенесут Айганшу в её юрту и охраняют.

Кудайберген кивнул и вышел. Вскоре он вернулся с двумя кайсаками. Они подхватили юродивую за руки, за ноги и вынесли её из юрты.

– А я вам весть благую привёз, повелитель, – сказал Кудайберген, оставшись.

– Что, нашёл, где Нуйруз прячется? – оживился Ирек.

Кудайберген вздохнул и развёл руками.

– Нет, где прячется Нуйруз, я не узнал ничего, – сказал он. – А вот осведомитель, с которым я встречался, сообщил, что сватовство Матвея Чернобровина не состоялось.

– Да? – довольно улыбнулся Ирек. – Ему на дверь указали?

– Осведомитель не знает точно, что произошло, – хмыкнул Кудайберген. – Но свадьбы не будет, это точно. Матвей очень сильно переживает и места себе не находит.

– Что ж, я намерен ещё больше ему жизнь испортить, – осклабился Ирек. – Вы оба… – Он посмотрел на Хакима и перевёл взгляд на Кудайбергена: – Вы оба поезжайте в Кондуровку и привезите ко мне эту девку. Как вы это сделаете, сами решайте. Даю на всё три дня. А сейчас оставьте меня и до обеда не беспокойте.

Роды Тамара Чернобровина пережила как кошмарный сон. И хотя она знала, что скоро родит, ждала этого дня как избавления от поселившейся в ней мерзости…

Схватки начались так неожиданно, что девушка сразу и не поняла, что с ней происходит. Когда приехавшие из Жёлтого сваты пошли в избу Самойловых сватать Веру, она осталась в избе тётки Анастасии.

Пока сваты и родственники находились у соседей, Тамара ходила туда-сюда по избе, пытаясь унять терзавшую её тревогу.

Через какое-то время со двора послышались выкрики и обрывки фраз, которые трудно было разобрать, и Тамара поняла, что сватовство прошло не так гладко, как все надеялись.

Едва ступая на вдруг отяжелевших ногах, она вышла на крыльцо, и… увидев стоявших кружком и что-то бурно обсуждавших родственников, замерла и прислушалась.

Понять причину их ругани и спора особого труда не составило. Сватовство потерпело неудачу, все рассорились, и… она увидела стоявшего в стороне брата, его поникшую голову, искажённое гримасой душевной боли лицо, выступившие из глаз слёзы, которые Матвей размазывал кулаками по щекам. А затем началось…

Сначала она чуть не упала на крыльце, но подоспевшая тётушка Анастасия поддержала её и завела в избу.

Кондуровская повитуха Кадрия находилась рядом, в толпе зевак, пришедших полюбопытствовать на сватовство, и не успела уйти домой, как Севостьян позвал её.

Тётка Анастасия принесла ведро с горячей водой и со слезами на глазах наблюдала за муками племянницы.

– Кричи! Кричи! – твердила повитуха. – Легче станет, поверь…

Тамара расслабилась, перевела дыхание, и… вновь начались потуги. Она закричала так пронзительно, будто у неё воспламенились внутренности.

– Вот и ладно… вот и ладно, касатушка, – склонилась над ней Кадрия. – Уже скоро выйдет из тебя робёночек, и всё будет хорошо.

И вот… тело кричащей Тамары напряглось в последней мучительной схватке и… тут же раздался другой крик. И это был требовательный и властный крик родившегося ребёнка.

– Ну вот, мальчонка на свет выбрался, – сказала Кадрия. – Радуйся сынишке, красавица.

– Нет-нет, не сын он мне! – кусая губы, зарыдала Тамара. – Это ублюдок, а отец его насильник и убийца!

Повитуха, держа в руках народившегося мальчика, удивлённо уставилась на молодую мамочку. Неприязнь к младенцу, которую продемонстрировала роженица, сильно удивила её.

– Всё хорошо, Кадрия, всё хорошо, – попыталась загладить конфуз Анастасия и посмотрела на ребёночка, которого помыла в тёплой воде и стала пеленать повитуха. – А глазки-то тёмненькие, как бусинки. А сам смугленький, крепенький, расхорошенький! Красавчиком писаным будет! Все девки по нему сохнуть будут!

– Нет, не позволю я ему жить, не позволю! – взвизгнула Тамара. – Он… он…

Она дёрнулась, побледнела, закрыла глаза и, лишившись сознания, замолчала.

– Ничего, бывает эдак, – вздохнула повитуха. – Молоденькая, не рожала ещё, вот и затмение нашло временное. Мне не раз такое наблюдать приходилось. День-два, могёт быть, чуток дольше, и… блажь с неё сойдёт.

С тяжёлым осадком на сердце Анастасия вышла на крыльцо и, увидев устремлённые на себя взгляды сродственников, сообщила:

– Мальчонка народился, хорошенький-прехорошенький!

Её сообщение все восприняли по-разному. Атаман ткнул локтем Пантелея Исаевича и воскликнул:

– Вот тебе и внучок-казачок, Пантелеюшка, возрадуйся!

Несостоявшиеся сваты и остальные родственники бросились поздравлять Пантелея Исаевича, а он… он облизнул языком пересохшие губы и поинтересовался:

– А… а на кого малец похож, Настя?

– Покуда непонятно, – пожала плечами Анастасия. – Вот подрастёт маленько, тогда и судить будем, на кого.

Известие о рождении племянника никак не повлияло на убитого горем Матвея. Он лишь натянуто улыбнулся, пожал отцу руку и снова погрузился в свои полные отчаяния думы.

Во двор вынесли стол, накрыли его, и все расселись на большие скамейки вокруг.

– Что ж, давайте зальём горе и счастью рождения дитя возрадуемся! – сказал Севостьян Борисович. – Время пройдёт, горе сгладится, а вот малец пусть растёт и здравствует, чем всех нас радует, что родился и живёт!

Вечером крепко подвыпившие желтинцы засобирались домой, и сразу же возник вопрос, что делать с Тамарой и мальцом.

– Нет, сейчас я их с вами не отпущу, – воспротивилась Анастасия, отведя брата в сторону. – Сам пойми, Пантелей, что ты там делать с ними будешь? Тамара вон день спит напролёт, а дитя капризничает, молочка материнского просит. Я уж молочком его козьим попотчевала… Вот и спит покуда младенец.

– Ума не приложу, что с ними я делать буду, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Матвей вон сам не свой после сватовства паскудного. А Тамара дитя люто возненавидела ещё с тех пор, когда в утробе его вынашивала. Ежели бы девочка народилась, мыслю, спокойнее она бы к ней отнеслась, а вот малец… – он вздохнул: – А что, её понять можно. Сколько мук она приняла от насильника Ирека, её укравшего. Вот и возненавидела она мальца, от него прижитого, и что теперь поделать, в толк не возьму.

– Давай так поступим, – после короткого раздумья заговорила Анастасия. – Раз уже со сватовством не срослось, то и не срастётся никогда. Я Зинку Самойлову как облупленную знаю уже не один год. Если Матвей согласится к ней в примаки идти, тогда и она согласится выдать замуж за него дочку свою. Не согласится Матвей, то и свадьбы она не допустит.

– Да, всё это мне и без тебя понятно, Настя, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Быть-то как мне, подскажи! Вот какого совета я от тебя дожидаюсь.

– Матвея забирай и вези его в Жёлтый, – ответила Агастасия. – А там вразуми его по-свойски, по-отцовски, что нечего ему себя изводить. Как вразумлять, совета дать не берусь. Ты сам скумекаешь, как поступить надо будет… Ты его отец, а он твой сын.

– Хорошо, я найду способ, как Матвея в чувство привесть, – сказал он, морща лоб. – А вот что с Тамарой делать, совсем ума не приложу.

– Я тоже, – развела руками Анастасия. – Видать, мне придётся племяшку как-то в чувство приводить. С чего начинать, покуда не знаю, но буду что-то думать. А ещё… а ещё мне надо кормилицу робёночку найти. Чую, проснётся девка, придёт в себя и… кормить сынишку ни за что на свете не захотит.

Большой отряд кайсаков выехал на левый берег Урала и остановился у кромки воды. Лошади, склонив головы, пили, а сидевшие на них вооружённые воины смотрели на противоположный берег и о чём-то переговаривались.

Их появление не осталось незамеченным рыбачившими на правом берегу Урала никольскими казаками, которые спешно выхватили из воды рыболовные снасти и затаились в прибрежном ивняке.

Пожилой мужчина и двое юношей сидели не шевелясь, чтобы не привлечь случайно внимание степняков, которые, впрочем, судя по поведению, вовсе не собирались что-то от кого-то утаивать. Кайсаки вели себя совершенно спокойно и не спешили переправляться через реку на казачий берег.

– Ильдар! – посмотрел на сидевшего рядом юношу старик. – Скачите вместе с Ханифом в посёлок, найдите атамана и расскажите ему всё, что сейчас видите.

– А ты как же, бабай? – испуганно посмотрел на старика Ильдар.

– Я здесь посижу и за киргизами понаблюдаю, – тихо ответил старик. – Очень знать хочу, для чего они на берег приехали немалым числом, а ещё… уедут или не уедут.

Юноши не стали спорить с бабаем и быстро выбрались из ивняка, отвязали от скрытой в лесочке телеги коней и помчались в посёлок.

Старик расположился поудобнее в укрытии и продолжил наблюдение за всадниками на сопредельной территории. И вдруг… его будто молнией пронзило, когда он увидел сидящего на коне Ирека и узнал его.

Этим же утром Пантелей Исаевич Чернобровин в компании ещё двух казаков, возжелавших навестить кондуровских сродственников, выехали верхами из Жёлтого и поскакали в направлении Кондуровки.

Пантелей Исаевич отнёсся к своим попутчикам терпимо. Он догадывался, что они поехали с ним по поручению атамана Алтунина в качестве сопровождавших. А Матвей решил остаться, чтобы не рвать сердце, увидев Веру, о которой грезил день и ночь.

Старик Чернобровин и не настаивал на поездке сына в Кондуровку. Он понимал его состояние и сочувствовал ему.

У ворот двора Елисеевых Пантелей Исаевич расстался с сопроводившими его попутчиками, договорившись о времени встречи перед возвращением в Жёлтый.

– Завтра с утреца встречаемся здесь же, – сказал он им, отворяя калитку. – Пейте, гуляйте, да меру знайте. Не желаю вас с похмелья страдающими зрить и опохмелёнными черезмерно тоже зрить не желаю.

Передав коня выбежавшим его встречать племянникам, он подошёл к крыльцу и тут же попал в объятия сестры Анастасии.

– Ну, как вы здесь поживаете, Настя? – расцеловавшись с ней, спросил Пантелей Исаевич. – Всё ли благополучно в избе вашей?

– Да так, как и всегда, – вздохнула Анастасия. – Забот полон рот. Вот мы уже почитай больше недели не виделись, а будто вчерась расстались, братец мой дорогой.

Они вошли в избу, прошли в горницу, где женщина усадила брата за стол.

– Сейчас самовар раскочегарю и завтракать будем.

– Обожди с завтраком, Настя, сначала на вопросы мне ответь, – остановил её Пантелей Исаевич. – Невтерпёж мне о дочке послухать. Да и поглядеть на неё с внучиком тоже страсть как хочется.

– Нету её, – вздохнула Анастасия. – Ещё давеча, перед твоим приездом, она в церковь, на службу утреннюю ушла. А малец у Дуньки Ворониной. Я его к ней на время пристроила.

– Во как! – округлил глаза Пантелей Исаевич. – А для чего?

– Так ведь Тамара будто умом тронулась, – вздохнула Анастасия. – Зрить мальца никак не хотит. Я уж как только с ней не разговаривала, а она слышать про сынишку ничего не хотит. Видеть тем более. „Ненавижу ублюдка! – кричит она. – Придушу, зарублю или зарежу аспида, ежели глазами узрю!“ Вот и пришлось мне от греха подальше подыскать несчастному мальцу кормилицу. Она тоже родила недавно, молока много, вот и согласилась мальчонку нашего кормить.

– У-у-ух, вот этого я и боялся от тебя услыхать, – вздохнул и обхватил руками голову Пантелей Исаевич. – Мыслил, пройдёт чуток времени, и придёт в себя доченька моя, а она…

– А она такая, как есть, – покачала головой сестра. – Видать, допёк её до эдакой крайности Ирек-киргизин.

– Аж на душе легчает, когда вспомню, как собственноручно застрелил этого пса шелудивого, – сжал кулаки Пантелей Исаевич. – Угробил девке жизнь, бес безрогий… Помню, такая весёлая, забавная всегда была Тамарочка наша, а что сейчас? Боюсь, умом тронется, как Агриппина моя, матушка её покойная, царство ей небесное.

– Да нет, не будет такого, – возразила Анастасия. – Пройдёт время, много ли, мало ли, но придёт в себя наша Тамарушка, вот увидишь.

– Э-э-эх, твои бы слова да Господу в уши, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Завалил он семью нашу испытаниями страшными, ох, завалил… Я уже порой задумываюсь, за что, за какие грехи все эти несчастия? Видимо, Всевышний знает за что, а мне вот невдомёк… Не нахожу никаких ответов.

– А ты не серчай на Хоспода, а больше молись, – сказала Анастасия. – Всевышний – это творец всему. Что он на нас с небес посылает, знать, эдак быть должно. Знать, мы сниспосланное Хосподом чем-то заслужили или прогневили его какими-то помыслами или поступками неблаговидными.

– Права ты, наверное, Настя, – согласился с ней Пантелей Исаевич. – Будем молиться и ждать, чего ещё на наши головушки свалится. – Он посмотрел на сестру полными мольбы и печали глазами: – А Севостьян твой где? Чего-то я его в избе не вижу.

– С утра, спозаранка самого, уехал он на рыбалку с братьями своими, – ответила Анастасия. – С бреднем собрались по затонам и заводям побродить.

– Жаль, а я вот хотел с ним маленько водочки усугубить, – хмыкнул Пантелей Исаевич.

– А что тебе муженёк мой сдался, давай со мной по рюмочке выпьем, – улыбнулась Анастасия. – Сейчас прям и выпьем давай, только вот чекушечку принесу и закуску.

Сестра быстро накрыла на стол, наполнила самогоном две рюмки и присела за стол напротив брата.

– Ну, за что усугубим? – взяв рюмку, посмотрел на неё Пантелей Исаевич.

– За что ж ещё, если не за встречу нашу, – вздохнула Анастасия.

– За встречу так за встречу, давай…

Они чокнулись и выпили.

– Так ты мне про Матвея обскажи, – ставя рюмку и положив в рот кусочек сала, поинтересовалась Анастасия. – Чего он с тобой не приехал сестру повидать?

– Не захотел, – ответил Пантелей Исаевич, отломив кусочек хлеба и положив его в рот. – Шибко переживает сынок и горевается. Я уж и так с ним, и сяк, как ни говорил, как ни урезонивал, как ни увещевал, а он… Люблю её, Вероньку, говорит, больше жизни люблю и весь белый свет не мил без неё мне. Так-то вот.

– Да-а-а, натворила делов эта Зинка чокнутая, – осудила поступок соседки Анастасия. – Мы ведь теперь и не глядим в сторону друг дружки, хотя и через плетень живём. Задерёт свою бесстыжую морду и шагает по двору, будто ампиратрица. А сама-то… кобыляка говёная, мать её ети, не сказала бы, так скажешь.

Они выпили ещё по одной, и разговор продолжился.

– А Верочку, бедняжку, я и не вижу совсем, – продолжила Анастасия. – Будто из избы совсем не выходит. Загубила жизнь доченьки, тварюга. Я её токо раз видела и то на ступеньке крыльца слёзы проливающую и всё, больше ни-ни…

Пантелей Исаевич усугубил ещё рюмочку, но на этот раз сестра его не поддержала.

– Всё, и тебе хватит, – сказала она, забирая со стола чекушку. – Сам вон с сердцем маешься, а всё туда же. Это Севостьян мой могёт ведро зараз выпить и на ногах остаться, а тебе…

Брат и сестра были вынуждены отложить разговор, так как услышали скрип двери и лёгкие шаги входящей в избу Тамары.

Выслушав юношей, никольский атаман Вакиль Уразов стал спешно собираться.

– А вы, – обратился он к ним, – спешите к мечети и в набат ударяйте. Никому ничего не объясняйте, я приду сам и говорить со всеми буду.

Казаки собрались быстро, в течение четверти часа. Пришли все, кто находился в посёлке. Не зная, „по чём“ призывно звонит набат, они, вооружившись, держали за уздечки коней. Атаман прискакал верхом на своём жеребце и, не сходя с седла, обратился к собравшимся.

– Весть недобрую принесли с берега реки вот эти юноши, – указал он рукой на переставших звонить пареньков. – Там, на берег Урала, со своей стороны подъехали вооружённые кайсаки. Их немалое число. Я долго ждал, что они объявятся мстить за убитого Ирека, и вот, мыслю, дождался. Считаю, что мы должны достойно встретить извечных врагов наших и эдак же достойно „приветить“ их!

Ехать на речной берег встречать ворогов вызвались все собравшиеся на площади у мечети казаки, но атаман выбрал только пятьдесят из них, а остальным велел оставаться для охраны посёлка.

Подъезжая к речному берегу, Уразов поднял вверх правую руку, что послужило сигналом к остановке. Казаки спешились.

– Всем оставаться здесь и быть готовыми к бою, – распорядился атаман, снимая с плеча ружьё и проверяя его готовность к стрельбе. – А я прогуляюсь на берег, погляжу, чего там, всё ли ладно.

Старого рыбака он нашёл быстро, а вот кайсаков на другом берегу не увидел. Пробравшись к укрытию старика, продолжавшего наблюдать за противоположным берегом, и обращаясь к нему, спросил:

– Ну и? Чего ради ты всполошил всех нас, Сабир? Я не вижу на другом берегу никаких кайсаков, а ты?

– Здесь они, в лесу засели, – ответил старик. – Сначала на берег выехали, напоили лошадей и… Вон дымок зришь? Мыслю, они костры разложили…

Приглядевшись внимательнее, Уразов тоже заметил дымки среди стволов деревьев и покосился на старика:

– Ты посчитал, сколько их?

– Я видел два десятка, – ответил старик. – Но вели они себя как-то непонятно. У кромки воды стояли поили лошадей… Думал, вот-вот в воду войдут и поплывут на наш берег, а они… они чуток помаячили и в лес отъехали.

– Странно всё как-то, – задумался атаман. – Чего они добивались поведеньем своим?

– Сам гадаю, не разгадаю, – пожал плечами старик. – Да, вот ещё… верховодил кайсаками не поверишь кто.

– Попытаюсь поверить, – поморщился Вакиль. – Говори.

– Ирек, вот кто, – ответил рыбак. – Я сам видел, как его старик из Жёлтого на твоём дворе застрелил, а видишь ли… выжил этот киргизин или из мёртвых воскрес, поди тут разбери…

В этот день Пантелею Исаевичу так и не удалось доверительно поговорить с дочерью, как он собирался. Войдя в избу, Тамара лишь сухо кивнула отцу и, отказавшись отобедать, прошла за печку.

– Вот эдак каждый божий день, – вздохнула Анастасия. – Изредка садится с нами за стол, чуток поклюёт, как птичка-невеличка, и снова за печь. Разговаривать ни с кем не хочет, про дитя своё даже не упоминает.

– А там, за печкой, чем она занимается? – сведя брови, поинтересовался Пантелей Исаевич.

Анастасия пожала плечами.

– Дрыхнет, наверное, – сказала она. – А может, и не дрыхнет, а так, в потолок пялится. Она сейчас как не от мира сего. Ко всему безучастна, и ничто не интересует её.

– Ну вот, и с Матвеем эдакая же оказия, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Ничем его не проймёшь и ничем не прошибёшь. Ходит туда-сюда, как тень, и молчит, будто воды в рот набравши.

В течение дня он ещё несколько раз пытался поговорить с дочерью, но натыкался на стену непонимания и равнодушия. Тамара демонстративно игнорировала его присутствие рядом и лежала с закрытыми глазами или повёрнутой лицом к стене, делая вид, что спит.

Вечером вернулся с рыбалки зять. Загнав лошадь с телегой во двор, он громко закричал:

– Чашки, тазы, всё давай, Настя! Да пошевеливайся, принимай улов!

Увидев вышедшего на крыльцо Пантелея Исаевича, он обрадовался, откинул накрывавший телегу полог и, желая похвастаться, позвал его:

– Исаевич, ты только погляди, сколько рыбы я словил нынче! Всей Кондуровке хватит на неделю сытыми быть!

Рыбы оказалось действительно много. Щуки, сомы, голавли, судаки, лещи, подусы…

– У моих братанов тоже полны телеги! – хвастал Севостьян. – Ох, и пришлось нам полазить с бреднем по заводям и затонам! Трёх осетров ещё выудили, да отпустили… Не подошло ещё время их ловить!

Пока Севостьян мылся в бане, Анастасия почистила несколько рыбин. Из голов сомов она сварила жирную, наваристую уху, а тушки рыбин порезала на куски и пожарила.

– Умаялся до чертей! – воскликнул, усаживаясь за стол, Севостьян. – Ну-у-у… сейчас отдадим должное стряпне Настеньки, а опосля…

– Ладно, сама рыбу с детьми вычищу, – вздохнула Анастасия. – А вы за столом потолкуйте. Поди, есть об чём покалякать и чего обсудить двум казакам за выпивкой.

– Найдём об чём, жёнушка, поднапряжёмся и отыщем, – откупоривая бутылку, улыбнулся Севостьян. – Спиртное… оно ведь завсегда на откровения толкает, и откуда только берутся мысли, которые захочется обсудить.

Из-за печи неожиданно вышла Тамара, и её появление заставило всех замолчать.

– Что, рыбки покушать захотелось, Тамарушка? – округлила глаза Анастасия. – Может, ушицы похлебать свеженькой, так я зараз…

– Я хочу рыбу тебе чистить подсобить, тётя, – ошарашила всех девушка. – Опосля в бане ополоснусь и подготовлюсь к отъезду. – Она перевела взгляд на застывшего с вытаращенными глазами отца: – Ведь нынче ты за мной приехал, папа?

Не зная, что ответить, старик Чернобровин сделал судорожное глотательное движение и кивнул.

– Я так и думала, – сказала Тамара и вышла из горницы.

– Ты что, правда за ней приехал? – спросила Анастасия, посмотрев на брата, когда за девушкой закрылась дверь.

Пантелей Исаевич пожал плечами.

– Не знай, – сказал он. – Вообще-то я только навестить её и внучка намеревался, но… ежели домой захотит, то ничего не останется, как взять её с собой в Жёлтый.

Над рекой сгущались сумерки. Оставив двух дозорных в укрытии на берегу, атаман вернулся в лесок к казакам вместе со стариком-рыбаком и присел на корточки в середине круга из обступивших его людей.

– В затруднении я, браты, – сказал он. – Ничего не понимаю, что происходит на кайсацком берегу. Вроде там киргизы, в лесу, как и мы здесь, но к воде не выходят. Собираются они переправляться или же нет, сам шайтан не поймёт их замыслов.

– А делать-то чего, атаман? – выкрикнул кто-то из казаков. – В посёлок вертать или здесь ожидать их будем?

– Кабы знать, браты, кабы знать, – вздохнул атаман. – Не могём мы уйти и ворогов здесь оставить. Кто знает, могёт быть, они ночью переплывать реку собрались? Мы уйдём, а они нате вам… переберутся через Урал беспрепятственно и… Эх, знать бы, чего они затеяли.

– А может быть, они здесь отвлекают нас? – предположил ещё кто-то из казаков. – Мы здесь торчим, их стережём, чтоб не пустить на наш берег, а они с большими силами выше или ниже через реку переправятся и на Никольск наш нападут?

– Могёт и так быть, – снова вздохнул атаман. – Я и со мною два десятка казаков здесь остаёмся. Остальные в сёдла, и в посёлок марш… Ежели кайсаков два десятка, то и нас два десятка будет достаточно, чтобы их из реки на берег наш не выпустить. У нас преимущество перед ними будет, даже ежели их не два десятка, а все шесть.

Прав был тот казак, который предположил, что кайсаки на другом берегу своим присутствием отвлекали внимание никольских казаков. В то время, пока отряд никольцев на берегу Урала ожидал переправу кайсаков на свой берег и готовился отразить их возможную атаку, другой, малочисленный, отряд кайсаков переплыл ниже по течению реки, выбрался на берег и, под прикрытием наступивших сумерек, углубился в правобережную степь.

Проснувшись рано утром, Пантелей Исаевич скривился от приступа головной боли и понял, что ехать обратно в Жёлтый сегодня он не в состоянии. Болели виски, щемило в груди, давило в желудке и ныло сердце.

„Д-а-а, однако, крепко перепил я вчерась, – выругал он сам себя. – И чего ради? Будто с цепи сорвался!“

А сорваться было с чего. Атаковавшие со всех сторон его семью несчастья глубоко угнетали старого казака.

„Но почему на нас, Чернобровиных, обрушиваются все эти несчастья? – часто задумывался он. – Что, мы самые грешные в Жёлтом? Пусть меня карал бы Господь, а детей моих не трогал…“

Но несчастья равными долями сыпались на всех членов семьи Чернобровиных, и это приводило в отчаяние Пантелея Исаевича.

– Не-е-ет, сегодня я тебя в Жёлтый не отпущу! – посмотрев на его помятое лицо, сказала Анастасия. – Вон похмелись с моим благоверным, и отдыхайте оба. А завтра, прямо с ранья, загружайтесь с Тамарой в телегу и поезжайте.

– В какую телегу? – буркнул Пантелей Исаевич. – Я на коне верхом приехал.

– Да одолжу я тебе телегу, Исаевич, – вошёл в горницу зять с помятым лицом и всклоченной бородой. – Сейчас похмелимся чуток, а опосля подсобишь мне рыбу засолить. Шибко много я её вчерась с рыбалки приволок, и один, боюсь, с трещащей башкой, до вечера не управлюсь.

„Действительно, – подумал Пантелей Исаевич, – ну, куда я нынче попрусь хворый до безобразия. Сейчас похмелюсь маленько да зятю подсоблю. А завтра домой и отправлюсь…“

Подъехавшие к воротам жёлтинские казаки тоже выглядели „пострадавшими“ от обильного застолья при встрече с родственниками. Они очень обрадовались, что старик Чернобровин перенёс возвращение домой на завтра, и помчались обратно к сродственникам поправлять „пошатнувшееся здоровье“.

Во время завтрака Пантелей Исаевич позволил себе усугубить только две рюмочки самогона, после чего плотно позавтракал оставшейся с вечера жареной сомятиной. Почувствовав себя лучше, он вышел на улицу дожидаться зятя, который всё ещё оставался за столом, будучи не в силах расстаться с остававшимся в бутылке самогоном.

Пантелей Исаевич сошёл с крыльца, потянулся, и вдруг…

– Дядя Пантелей, – услышал он чей-то голосок из-за соседнего плетня и с недоумением обернулся.

– Это ты, Веруня? – сказал он, увидев торчавшую из-за плетня голову девушки. – А чего это ты…

Он замолчал, не зная, что сказать. Личико девушки показалось ему настолько подавленным и несчастным, что сердце сжалось внутри.

– Вы, пожалуйста, передайте Матвею, что я очень-очень его люблю, – сквозь слёзы дрожащим голосом проговорила несчастная девушка. – А ещё передайте, что я жить без него не могу… А ещё…

– А ещё передай, что как я сказала, так и будет, – выходя на крыльцо, выкрикнула её мать Зинаида Степановна. – Только тогда добро дам на женитьбу, ежели жить сюда, в мою избу переедет. А на нет и суда нет. Сватайте какую-нибудь замухрышку, а для доченьки своей я другого мужа найду!

Пантелей Исаевич был до того ошеломлён её высказыванием, что сразу и не нашёлся что сказать в ответ. Но вместо него сказала вышедшая на крыльцо сестра Анастасия.

– Ах ты, тварь бесстыжая! – закричала она так громко, что у Пантелея Исаевича едва не заложило уши. – Ославила нас на всю округу, лярва лупоглазая, а теперь ещё и к брату моему чыпляешься?

– Это кто, это я лупоглазая? – не полезла в карман за горстью взаимных оскорблений Зинаида. – Да ты на себя глянь со стороны, кикимора болотная! Ни рожи, ни кожи, доска стиральная! Ходишь вон по двору, спотыкаешься, будто кляча спутанная!

– Всё, идём, Исаевич, рыбу солить, – тронул за руку брата жены незаметно подошедший сбоку Севостьян. – Бабы завелись, так это надолго.

– Постой, а вдруг они сейчас сцепятся и разнимать потребуется? – посмотрел на него Пантелей Исаевич.

– Сцепятся, разнимем, а покуда пущай глотки дерут, – ухмыльнулся Севостьян. – Кто первой охрипнет, та и проиграет. А мы поглядим со стороны, кто из них верх возьмёт и с голосом останется…

Отряд из десяти кайсаков затаился в лесу у небольшого озера. Кайсаки, привязав коней к кустам арканами, дремали, сидя на земле. Двое охраняли их сон, а ещё двое сидели в стороне ото всех и тихо разговаривали.

– Значит, ты не знаешь посёлка, к которому мы приехали, Кудайберген? – сказал один, обращаясь к другому.

– Нет, Хаким, я никогда в нём не был, – ответил Кудайберген.

– Это несколько усложнит предстоящее дело, – вздохнул Хаким. – Мы можем ошибиться с улицей и домом в полной темноте.

– Я же говорил уже, что не ошибёмся, – сказал Кудайберген. – В Кондуровке одна только большая улица, пролегающая через весь посёлок. Есть ещё боковые улочки, но они не в счёт. Изба, которая нам нужна, находится в центре большой улицы, если ехать от реки, справа. Возле ворот растёт большое дерево.

– Хорошо, ты нам на неё укажешь, на тебя полагаться будем, – одобрил Хаким. – Остаётся только уточнить, как с казачьими разъездами поступим. Ты говорил, что они парами объезжают посёлок в ночное время.

– Да, казаки ездят вокруг посёлка, – сказал Кудайберген и тут же уточнил: – Двумя парами. Когда один разъезд с одной стороны посёлка, второй – с другой. И так до утра…

– Хорошо, мы устраним тех, кто будет мешать нам, – кивнул Хаким. – А затем быстро делаем дело – и в степь. Пока казаки очухаются, услыша набат, пока они вооружатся и к месту сбора прибудут, мы уже далеко будем.

– Всё быстро сделаем, – осклабился Кудайберген. – Мы уже не раз обсудили все наши действия и хорошо их обдумали.

– Тогда давай отдыхать и дожидаться ночи, – улыбнулся Хаким. – Будем уповать, что всё пойдёт так, как задумано, и мы вернёмся в аул не с пустыми руками.

– А нам иначе никак нельзя, – вздохнул Кудайберген. – Лучше погибнуть здесь, чем вернуться с пустыми руками. Наказание последует незамедлительно. Я очень хорошо знаю Ирека.

Наступившим вечером бий приказал кайсакам ставить для него палатку, готовить ужин и готовиться к ночлегу. Сам же он решил прогуляться по берегу реки. Ирек знал, что казаки на другом берегу уже давно заметили присутствие его отряда, а сейчас наблюдают за ними, пытаясь разгадать смысл их прибытия на речной берег.

Будучи уверенным в своей полной безопасности, Ирек пошёл к реке один. На душе царили спокойствие и ощущение невыразимой радости. В эти минуты он собирался позлорадствовать над затаившимися на другом берегу казаками и высмеять их глупость.

„Думайте, гадайте, мозги свои напрягайте, шайтаны! – думал, шагая по каменистому берегу, Ирек. – Ничего в моих действиях заумного нет, но вы их никогда…“

– Эй, Ирек, это ты, верблюд ушастый, по берегу прогуливаешься? – услышал он донесшийся из-за реки знакомый голос никольского атамана.

Он остановился, увидел стоявшего на просматриваемом участке противоположного берега Вакиля Уразова и, сложив на груди руки, громким выкриком ответил:

– Если ты сомневаешься, я это или не я, то переходи реку и дотронься до меня! Я приглашаю тебя в гости на свою землю! Обещаю накормить свежей бараниной и напоить чаем!

– Ну, уж нет, идти в гости к тебе я не собираюсь, – отказался атаман. – И тебя к себе не жду с твоими сабарманами. Но-о-о… расскажи мне так, через реку, как ты остался жив? Я же сам видел, как тебя увезли полудохлого из Никольска, с простреленным сердцем.

– Долго рассказывать, ночи не хватит, – рассмеялся Ирек. – Ранили меня на твоём дворе смертельно, да вот выжил я, как видишь. А ты вот не выживешь, когда я доберусь до тебя. Для верности я перережу тебе горло или вообще отрублю башку и брошу её в Урал!

– Ну-у-у… сначала тебе дотянуться до меня надо будет! – крикнул атаман. – А я не собираюсь пускать тебя к нам на берег.

– Сам боишься перейти и меня не пускаешь! – помахал для чего-то над головой рукой Ирек. – Ну, ничего, я подумываю сам прийти к тебе, не спросясь. Хотя и говорят, что незваный гость хуже татарина, но это меня не касается, татарин ты, а не я.

– Ты неправильно толкуешь то, что высказал сейчас, – парировал атаман. – Из твоих слов само собой понимается, что хуже татарина может быть только кайсак!

Ирека передёрнуло. Он осознал, что Вакиль Уразов переиграл его в словесной дуэли, но решил сделать вид, что даже не заметил этого. И вдруг никольский атаман прокричал тот самый ожидаемый вопрос, на который в голове Ирека давно уже созрел достойный ответ. Выкрикнув его, он собирался загнать в тупик задаваку Уразова и заставить его мучиться в сомнениях, но…

– Эй, Ирек, а чего ты вдруг на берег сюда пожаловал? – крикнул атаман. – Вы же, киргизы, шибко воды боитесь, потому живёте в степи и никогда не моетесь. От мертвецов недельной давности лучше воняет, чем от вас, кайсаков, пока живых, но заживо смердящих.

У Ирека был готов ответ на первую часть вопроса, а вот на вторую, касающуюся чистоплотности, он ответить готов не был и, скрипя зубами, пропустил мимо ушей. Но он не промолчал:

– Я на своей земле и потому волен ехать куда захочу. А сюда приехал свежим речным воздухом насладиться, врачи рекомендовали для улучшения здоровья.

– Своих сабарманов тоже оздоравливаться, дыша свежим воздухом, взял? – прозвучал над речным руслом не менее едкий вопрос никольского атамана. – А простудиться и захворать не боитесь? Тогда с кем ты походом на Никольск пойдёшь? Хворых мы легко порубим, а тебя я собственными руками на кол посажу, чтоб знали все ваши кайсацкие собаки как ближние, так и дальние, что не следует, не спросясь, на казачий берег Урала „в гости“ хаживать!

И тут… раздосадованный Ирек вдруг понял, что никольский атаман снова перещеголял его в остроумии и вторую часть словесной перепалки он проиграл вчистую. Атаман своими колкими репликами переплюнул его, и тогда…

– Я всё же доберусь до тебя, пёс! – выкрикнул раздражённо Ирек прежде, чем уйти с берега реки к поджидавшим его кайсакам. – И до Матвея доберусь Чернобровина, и до отца, и до сестры его, моей вонючей подстилки! Тебе я вырву язык, зажарю его на костре и тебя же сожрать его заставлю! А как поступлю с остальными, я тебе не скажу, но смерть у каждого из них будет страшной! Так и передай им, если увидишь! Ни тебе, ни им не спрятаться от меня даже на краю земли! И не надейтесь добраться дотуда и отсидеться там, пытаясь избежать моей мести, собаки!

Казаки тут же обступили атамана, когда он, проводив Ирека долгим взглядом, отошёл на несколько шагов от берега реки.

– Ну и? – спросил Вакиль, осмотрев их заинтересованные лица. – Только не надо задавать мне вопросов, о чём я говорил с Иреком. Во время разговора с ним я спиной чувствовал ваши взгляды и видел уши, раскинутые, как прибрежные лопухи.

– Так это точно был он, атаман? – спросил кто-то из казаков. – Мы ведь все наблюдали, как у тебя во дворе…

– Да, он это был, точно, – не дослушав до конца вопроса, стал отвечать Уразов. – И голос его, и… всё его, одним словом. Только вот лица не разглядел… Как выжил Ирек, мне неведомо. Но не Всевышний помог ему выкарабкаться, а шайтаны. Он одержимый ими, это точно. Вот моё мнение, браты…

– Так он нападёт или нет? – спросил ещё кто-то из казаков.

– Вот сходите и у него спросите, – ответил атаман. – Сами же слышали весь мой разговор с ним.

– Слыхать-то слыхивали, – заговорили казаки, – да не всё поняли. Ирек изначально был щедр на язвительные высказывания, но ты переплюнул его в едкости. Опосля затух он и к своим киргизам в лес умёлся.

– Э-э-эх, полагаю, не зря он здесь околачивается, – вздохнул атаман. – Сдаётся мне, задумка у него какая-то. Он знал, что мы на берегу своём появимся и… что не пустим его через Урал, тоже знал. Тогда для чего он здесь прохлаждается? Хотел бы напасть на нас, давно уже через реку переправился, покуда нас здесь не было… А что, ежели он всё обдуманно устроил?

– Мы тоже эдак полагаем! – высказался кто-то. – Он нас к берегу с какой-то целью выманил и привязал. Он же знает, что покуда он у реки лагерем стоит, то и мы никуда не уйдём, всяких пакостей от него ожидая. А вот для чего всё это?

– Знамо дело, для чего, – высказался ещё кто-то. – Нервы нам помотать. Народа у него мало осталось, напасть на нас он не могёт, иначе остатки своих киргизов погубит. А вот держать нас в напряге ему с руки в самый раз.

– Всё, нечего думать и гадать, – сказал атаман. – Чего задумал Ирек, мы не знаем, а потому будем здесь оставаться до тех пор, покуда он со своими киргизами рядом присутствовать будет. Больше нам ничего не остаётся, браты, хоть плачь, хоть вой, хоть рыдай…

После короткого разговора с отцом Матвея, продолжению которого помешала неожиданно вышедшая на крыльцо мама, Вера, заливаясь слезами, забежала в избу и бросилась на кровать. Слыша доносящиеся со двора крики ругающихся на чём свет стоит Зинаиды Степановны с соседкой Анастасией, девушка зажмурилась.

– Эх, мама, мама, ну почему же ты ломаешь мне жизнь? – кусая губы и заливаясь слезами, шептала несчастная. – Как же мне теперь жить с тобой дальше под одной крышей? Как же мне вообще теперь жить дальше?!

Ей не хотелось жить, и это было правдой. Вера страдала. Она ненавидела мать и боялась себе в этом признаться. Вера не могла себя заставить сесть за стол с матерью ни утром, ни днём, ни вечером. Да и вообще ей не хотелось есть. Душевная мука терзала её, сминая и угнетая все остальные чувства. От слёз, душивших её, першило в горле, охрип голос, распухли глаза, пересыхали губы и горло.

Зинаида Степановна будто не замечала мук и страданий дочери. Она поглядывала на Веру с напускным равнодушием.

– Ну и чего ты эдак маешься, дурёха? – твердила она, пытаясь вызвать ее на разговор. – Что, на Матвее свет клином сошёлся? Я ведь не отказывала ему выдать тебя за него замуж, а он… видишь ли, не пожелал жить с нами здесь, в Кондуровке, под одной крышей. А это было моё условие, одно-разъединственное.

– И что? Ты же знала, мама, что Матвей казак! – рыдала девушка. – А для казаков распоследнее дело в примаки идти! Он же гордый, смелый, красивый! Матвей бы уважение потерял у всего казачества, согласившись жениться на мне, приняв твоё условие!

– А что здесь такого? – пожимала плечами Зинаида Степановна. – Ежели бы любил шибко, то любое условие принял бы. Отца покойного вспомни, Карпа Авдеевича, царствие ему небесное. Так он всю жизнь в примаках прожил. Когда он жениться на мне собирался и со сватами в нашу избу пожаловал, так матушка моя, бабушка твоя покойная Прасковья Тархеевна, царствие ей небесное, эдакое ему условие поставила. Дак он принял его с большущей радостью. А почему? Да потому, что очень шибко меня любил. От него изначально все сродственники поотворачивались и казаки, а уж опосля, когда у нас детишки народились, так все в обрат повернулись, и, как видишь, в любви и радости мы с ним большущую жизнь прожили.

– Помню я папу, тихий и покорный он был, – огрызнулась Вера. – Во всём тебе потакал и в рот тебе заглядывал. А ты с ним… ты с ним будто с холопом обращалась. И я…

Не договорив, она громко зарыдала и уткнулась лицом в подушку.

– Поплачь, поплачь, – сказала Зинаида Степановна. – Скоро вся блажь с тебя схлынет, вот увидишь. А я найду тебе в мужья казака покладистого и сговорчивого, который будет любить тебя эдак же, как папа твой меня любил.

– А я не хочу, не хочу эдакого мужа! – закричала Вера. – Я не хочу в мужья покорного и покладистого! Хочу такого, чтоб храбрецом был! Я хочу гордиться мужем своим! И чтоб не он мне, а я ему в рот заглядывала и любую волю его исполняла бы!

И такие разговоры мать заводила с дочерью каждый день. Вера сначала пыталась спорить с ней и убеждать её в неправоте. Но Зинаида оставалась непреклонной и как будто не слышала её. Вскоре Вера оставила все попытки разубедить мать и только слушала её молча, кусая губы и вытирая с глаз слёзы. Девушка в конце концов уверовала в то, что не быть ей женой Матвея никогда. И этим днём, когда её разговору с отцом любимого помешала мать, Вера решила, что больше не может ни видеть, ни слышать её.

Дождавшись наступления ночи, она тихо встала с кровати и так же тихо выскользнула из избы. Сняв с крючка верёвку, Вера вышла из сеней и, погладив подбежавшего пса, подошла к постройке, когда-то служившей отцу мастерской.

Войдя внутрь, девушка закрыла за собой дверь на деревянную задвижку. На одном конце верёвки она сделала петлю, а другой её конец закрепила на потолке, за вбитую в матку металлическую скобу. Просунув голову в петлю, Вера прошептала:

– Прости меня, Господи! Прости меня, Матвей, любимый мой! Я жить без тебя не могу… А раз всё складывается так, что не жить нам вместе, то…

Она закрыла глаза, зажмурилась, в последний раз мысленно обратилась к Богу с просьбой о прощении за совершаемый страшный грех, и в тот момент, когда девушка уже делала со скамейки шаг в страшную неизвестность, вдруг…

Охранный объезд посёлка всегда считался делом скучным, но ответственным и почётным.

Наступившим вечером два кондуровских казака, Кузьма Обухов и Ильшат Загидуллин, верхом объезжали дозором спящий посёлок. Молодой Кузьма, вымотавшись за день на работе по домашнему хозяйству, дремал, сидя в седле. Ночь, тишина, хорошая погода действовали на него, как снотворное. Он время от времени засыпал, выпуская из рук уздечку.

– Эй, соня! – сердито окликал его пятидесятилетний Ильшат Загидуллин. – Эдак проспишь всё царство небесное. Мы не просто с тобой катаемся верхами вокруг посёлка, а покой людской сторожим, чтоб остальные спали спокойно.

Сконфуженный Кузьма вскидывал голову, хватал выпавшую из рук уздечку и, прогоняя сон, тряс головой.

– Да умаялся я за день, – оправдывался он. – Отец приболел, вот мне и пришлось нынче траву косить заместо него.

– У тебя братьев двое старших, – покачал осуждающе головой Загидуллин. – Вот и ехали бы подсоблять отцу хворому.

– Так ведь у них свои семьи и покосы свои, – вздохнул Кузьма. – А я покуда не женатый ещё и с родителями живу. Негоже мне от забот домашних отлынивать.

– Да хто ж тебя отлынивать заставляет, бестолочь, – поморщился Загидуллин. – Но всему своё время. Вот сегодня ты должон был не на покос в луга ехать, а спать-отдыхать и к дежурству готовиться ответственному. Все эдак поступают, чтоб с вечера до утра сон не морил. Мы же не просто вокруг посёлка катаемся, а дозорную службу влачим. Мы должны своевременно врагов обнаружить, ежели они где-то поблизости таятся, и тревогу поднять, чтоб людей спящих об их присутствии оповестить.

– Да кому нападать на посёлок надо, – снова вздохнул Кузьма. – Кайсаки от нас далеко, за Уралом. Да и к нам, ежели они пожалуют, так это скот с пастбищ украсть, а не нападать на посёлок спящий.

Ильшат Загидуллин остановил на молодом напарнике долгий взгляд, невидимый в темноте, но полный презрения и негодования.

– Эх, и долдон же ты, Кузя, – покачал он головой. – Как же тебе в башку такое могло взбрести? Так враги вокруг нас повсюду! За Уралом кайсаки, за Сакмарой башкиры. Они хоть и ведут себя степенно, но степняки есть степняки.

Ещё раз произошёл разговор между казаками, когда они проезжали поворот на лесную дорогу из Кондуровки в Жёлтый. Загидуллин придержал коня и замер, будто кого-то высматривая в ночной мгле.

– Эй, дядя Ильшат, а чего ты пыжишься выглядеть? – поинтересовался Кузьма. – Темь вон какая, ни зги не видно.

– Что не выгляжу, то выслухаю, – глянув в его сторону злым взглядом, сказал Загидуллин. – Ежели супостаты поблизости от посёлка, то только здесь, в этом месте они могут таиться. А потому…

Он не закончил фразу и вылетел из седла, опоясанный петлёй аркана, вылетевшей откуда-то сбоку.

– Эй, дядя Ильшат! – всполошился Кузьма. – Ты это чего? Ты это…

Вторая петля, прилетевшая из темноты, опоясала его тело, прижав к бокам руки. Ещё мгновение, и он тоже вылетел из седла, даже не успев зацепиться за стремена ногами. Так ничего и не поняв, казак оказался на земле, и какие-то люди быстро, как пауки паутиной, обвязали его арканом, а рот заткнули кляпом.

– Ну вот и всё, – сказал Хаким, – охрану посёлка мы обезвредили. Остаётся доделать до конца всё, для чего мы сюда приехали, и уходить восвояси.

– А может, их порешить? – указав на связанных арканами казаков, сказал Кудайберген.

– А для чего? – возразил Хаким. – Они так и будут сидеть здесь, пока кто-нибудь не наткнётся на них. Наше дело сейчас сделать быстро всё то, зачем мы приехали, и не дожидаться, когда зазвучит набат и не разбудит посёлок.

Прислонив крепко связанных казаков спинами к стволу большого дерева, кайсаки оставили их в лесу и вскочили в сёдла.

– Делаем всё быстро, – обратился к ним с последним напутствием Хаким. – Выезжаем на главную улицу посёлка, подстёгиваем коней и мчимся галопом. Впереди Кудайберген, за ним я, а за мной остальные. Пока прозвучит набат и казаки поспешат к месту сбора, мы должны ворваться в дом, захватить девушку и мчаться в степь. Пока казаки очухаются, поймут, в чём дело, и бросятся за нами в погоню, мы уже будем далеко от посёлка.

– В доме находятся две женщины – одна молодая, за которой мы приехали, а вторая её мать, – напомнил Кудайберген. – Как разобрать в темноте, кто из них кто?

– Хватайте обеих, вяжите и выносите на улицу, – ответил Хаким. – Потом разбираться будем, кто из них мать, а кто дочь.

– Ещё я предлагаю поджечь дом, – не унимался Кудайберген. – Это ещё больше собьёт с толку казаков кондуровских. Им надо будет решить, кому остаться тушить пожар, а кому за нами в погоню пуститься. Пожар в центре посёлка может перекинуться на другие дома и спалить весь посёлок.

– А что, неплохо бы было, – осклабился Хаким. – Очень мудрая и своевременная подсказка. Мы так и поступим.

Сказав, он привстал в стременах и махнул рукой в сторону спящего посёлка:

– Едем…

Наступившей ночью Тамара не спала. Она ворочалась с боку на бок, но… какие-то неясные, тревожные мысли беспокоили её. Образ сынишки, которого она, как ей казалось, люто ненавидела, безостановочно преследовал её.

– Не хочу, не желаю видеть и знать этого ублюдка, – твердила шёпотом Тамара, но… образ младенца, как только она закрывала глаза, такой миленький, прехорошенький, тут же возникал перед ней, и она никак не могла от него отмахнуться.

– Выродок, уродец, бастрюк, – шептала Тамара, видя его далеко не отталкивающий образ. – Сгинь, исчезни, оставь в покое меня! Я не хочу называться твоей мамой, а тебя считать своим сыном! Ты не тот желанный мой ребёнок, о котором я всегда мечтала и грезила!

Она всячески пыталась отмести от себя мысли о сынишке, но… они так и не выходили из головы. Крохотный, беззащитный, он так и стоял перед её мысленным взором, и, хотя не произносил слова „мама“, Тамара как будто слышала его.

Будучи не в силах отогнать от себя навязчивый, ненавистный образ сынишки, она встала с кровати, тихо вышла из избы и, пытаясь успокоиться, прогулялась по двору. Девушка вдыхала полной грудью свежий воздух, стараясь как можно больше вобрать в себя ночной прохлады. И вдруг…

Тамаре показалось, что из избы Самойловых кто-то вышел. Она приблизилась к плетню и присела, пытаясь разглядеть из-за него, кто это. К сожалению, ночь выдалась облачной и лунный свет не освещал землю. Немного привыкшими к темноте глазами Тамара с трудом смогла рассмотреть женский силуэт, перемещавшийся от избы к сараям. Послышались всхлипывания, и она поняла, что по двору шла Вера.

„Чего это ей не спится? – задумалась Тамара. – Странно всё это… Что можно делать в сарае тёмной ночью?“

Скрипнула петлицами дверь, и Тамара насторожилась.

– О Боже! – всполошилась она. – А уж не наложить ли на себя руки собралась несостоявшаяся невеста моего братика?

Ужаснувшись от пришедшей в голову страшной догадки, Тамара, будто получив толчок в спину, перелезла через плетень и, услышав грозное, предупредительное рычание огромного пса Самойловых, остановилась и, задрожав от страха, замерла.

– Ну что ты, пёсик, – зашептала она, с замирающим сердцем глядя на огромное животное, – я видела, что хозяйка твоя молодая, рыдая, в сарай вошла. А вдруг она задумала что-то худое? Вдруг она собирается себя жизни лишить? Я вот хочу спасти её… Ты меня к ней пропустишь, правда?

Стерегун будто понял её. То ли мягкий, вкрадчивый тон её голоса благотворно воздействовал на него, то ли он действительно понял, о чём с ним говорит чужачка, но, перестав рычать и жалобно заскулив, побежал к двери мастерской, в которой закрылась Вера.

– Ты позволяешь мне войти, пёсик? – встрепенулась удивлённая его поведением Тамара.

Стерегун тихо заскулил, словно соглашаясь.

– Ну, тогда я…

Она нерешительно сделала шаг в направлении мастерской, и вдруг…

С улицы послышался топот множества копыт. Залаяли все кондуровские собаки. Стерегун грозно зарычал и метнулся к воротам. Не успела Тамара что-то сообразить, как вдруг ворота распахнулись, и во двор ворвались несколько всадников.

Услышав доносящийся с улицы шум, похожий на топот копыт множества лошадей, спавший в сенях Пантелей Исаевич заволновался. Он вскочил с топчана, торопливо натянул штаны, набросил гимнастёрку и застегнул её на все пуговицы. Натянув сапоги и надвинув набекрень фуражку, мужчина вышел на улицу.

Того, что происходило за соседским плетнём, он не увидел, – было слишком темно. Но во дворе Самойловых что-то происходило однозначно. Ржание лошадей, какая-то непонятная кутерьма…

– Чего это там, Пантелей? – обеспокоенно поинтересовалась вышедшая на крыльцо Анастасия. – Будто ведьмин шабаш, ей-богу.

– Сам ничего не понимаю, – пожал плечами Пантелей Исаевич. – Там вон хоть глаз коли, ни рожна не видно.

– Но там что-то происходит, – дрожащим голосом проговорила сестра и, обернувшись, прокричала находящемуся в избе мужу: – Эй, Севостьян, а ну ружьё тащи. Сдаётся мне, что у соседей наших кто-то незваный хозяйничает.

– Кто? Незваный? – выбежал на крыльцо одетый наспех Севостьян. – А ну-у-у…

Он выстрелил в воздух и тут же принялся спешно перезаряжать ружьё.

В ответ на его выстрел движение на соседском дворе усилилось, и вдруг…

– Помогите-е-е! Помогите-е-е! – послышался в ночи пронзительный женский крик и тут же смолк.

У Пантелея Исаевича невыносимо закололо в левом боку. Приложив руку к сердцу, он опустился на ступеньку крыльца и какое-то время молча сидел, болезненно сморщив лицо.

– Никак голос Тамары я слышала? – всполошилась Анастасия. – Или почудилось мне?

Она метнулась к двери, но Пантелей Исаевич остановил её.

– Не обмишулилась ты, – сказал он глухо. – Нет её в избе, не ищи. Только что мы её голос слышали.

Не поверив ему, Анастасия всё же вбежала в избу. В этот момент кутерьма на соседском дворе прекратилась и переместилась сначала на улицу, а затем…

Услышав призывные звуки набата, Пантелей Исаевич тяжело вздохнул и… От избы Самойловых сначала потянуло дымком, а затем строение вспыхнуло ярким пламенем, осветив пока ещё спящий посёлок.

С самого начала всё складывалось так, как было задумано. Сопровождаемый лаем собак отряд кайсаков выехал из леса на околицу спящего посёлка, затем на главную улицу. Возглавляемый Кудайбергеном отряд во весь опор помчался в сторону середины посёлка. На улице было очень темно, но скакавший впереди кайсак звериным чутьём хорошо угадывал направление и вёл людей так уверенно, будто уже не раз бывал в посёлке и разъезжал по улицам.

До ворот, возле которого рос большой раскидистый дуб, кайсаки домчались быстро.

– Изба здесь, – сказал Кудайберген, и один из воинов, привстав в стременах, ловко перемахнул через ворота.

Выдернув жердь, которой запирались створки, он отбросил его в сторону, распахнул одну из них, а когда взялся за другую, огромный пёс с грозным рычанием прыгнул из темноты ему на плечи и вцепился страшными клыками в шею. Кайсак завыл от дикой боли и упал на землю.

Въезжавший во двор отряд кайсаков проехал мимо корчившегося на земле, терзаемого псом своего собрата, и их появление спасло ему жизнь. Стерегун, увидев всадников, сразу же оставил свою жертву и набросился на одну из лошадей, вцепившись ей в горло мощными челюстями.

От нестерпимой боли конь встал на дыбы. Отважный пёс взлетел в воздух, но челюстей не разжал. Он не разжал их и тогда, когда лошадь, пытаясь сбросить его, стала брыкаться, подпрыгивать, и… соскочивший с неё кайсак взмахом сабли отрубил псу голову. Тело Стерегуна упало на землю и забилось в конвульсиях, а вот голова… Она оставалась висеть на шее умирающей и тоже забившейся в конвульсиях лошади.

Между тем четверо кайсаков забежали в дом и несколько минут спустя выбежали с завёрнутой в покрывало женщиной.

– Почему одна? – негромко прикрикнул на них Хаким, не сходя с седла.

– В доме была только она одна, – ответил ему кто-то.

– А где вторая? – поинтересовался Кудайберген. – Вы хорошо искали?

– Да, хорошо, – ответили кайсаки. – Везде заглянули и… перевернули весь дом.

– Тогда где вторая? – возмутился Хаким.

– Осмотрите весь двор и отхожее место, – распорядился Кудайберген. – Может быть, она…

Из соседнего двора громыхнул выстрел.

– Всё, момент внезапности миновал, – разозлился Хаким. – Теперь нам только остаётся…

– Вон… вон она! – увидел у плетня силуэт крадущейся девушки Кудайберген. – А ну… хватайте её, хватайте!

– Помогите! Помогите! – закричала несчастная, схватившись за плетень, но двое кайсаков заткнули ей рот, связали арканом и…

Отряд кайсаков, сделав дело, спешно покинул двор, не забыв поджечь избу Самойловых. Когда зазвонил набат, кайсаки уже выехали за околицу посёлка и помчались в степь.

А в Кондуровке…

Языки разрываемого ветром пламени лизали небо. Горела изба Самойловых. Со всех сторон к пожарищу сбегались люди. Перепуганные, полуодетые, с вёдрами, вилами, топорами – кто что успел захватить в переполохе.

– Воды! Воды! – слышалось отовсюду.

Во дворах Самойловых и Елисеевых царила паника и неразбериха. Люди выбивали друг у друга вёдра, роняли их в колодцы, бранились, сталкивались, спотыкались, бежали к огню, расплёскивая по дороге воду.

– В цепь, в цепь вставайте, растудыт всех вас! – кричал сорванным голосом Севостьян Борисович, хватая мечущихся людей и ставя их в ряд. – Эдак ловчее и сподручнее будет!

Вёдра пошли по рукам конвейером.

– Ой, Хосподи! Ой, Хосподи! Да что же это? – голосила Анастасия, вытаскивая из избы во двор перины, подушки и иное добро. – Вот тебе и нагрянула беда, отворяйте ворота!

– А ну, замолчь, Наська! – закричал на неё Севостьян. – И без твоих воплей на душе погано! Делом вон займись!

Выплёскиваемая из вёдер вода лилась на пылающую крышу, тут же превращаясь в пар, но огонь продолжал буйствовать с прежней силой. Раздуваемые ветром тучи искр уже перелетали на крышу избы Елисеевых, и она вот-вот могла вспыхнуть.

С нагайкой в руке во двор въехал поселковый атаман Минай Петрович Плетнёв.

– Кто мне скажет, что стряслось здесь? – закричал он, привстав в стременах.

– Что, али сам не видишь, Минай? – прокричал Севостьян, колотя вилами по задымившейся в одном месте крыше. – Изба соседская горит, и к моей вон огонь уже подбирается!

– А кто сеё злодейство сотворил, случаем не знаешь? – прокричал атаман.

– Ни сном ни духом, – отозвался Севостьян. – Те, наверное, кто соседку мою громить приезжал. Я сам не видел их, шибко темно было. Но Зинкин двор полон всадников-супостатов был.

– Я ведаю, кто был во дворе соседском, – с трудом переставляя ноги, приблизился Пантелей Исаевич. – Не знаю почему, но на Зинаиду кайсаки напали. Я тоже их, как и Севостьян, не видел из-за темноты кромешной, но сейчас… – Он тяжело вздохнул и всхлипнул: – Вон конь одного из них у ворот мёртвый валяется… Полюбуйся сам, Минай Петрович.

– Эй, казаки, бросай поливать огнём пожарище, в погоню собирайтесь! – обращаясь к казакам, прокричал атаман. – Избу всё одно уже не спасти, а вот догнать и наказать супостатов мы обязаны!

И вдруг…

К горящему дому подбежала появившаяся из темноты старшая сестра Зинаиды. Она метнулась к крыльцу и дико закричала:

– Зина, Зиночка!

Женщина споткнулась, упала на ступени и в бессилии заколотила по ним кулаками.

– А племяшка где моя, Верочка? Неужто они в аду этом жарятся без помощи и спасения?

Рядом с ней вдруг появились старшие сыновья Зинаиды и их жёны. Женщины подхватили под руки бьющуюся в истерике тётку и повели её в сторону от горящего дома. А сыновья Зинаиды…

– Полейте на нас! – закричали они поливавшим избу женщинам. – Шибче, шибче поливайте, просим вас!

На них вылили несколько вёдер воды, и братья ринулись в горящую избу.

Сколько они были внутри, никто не подсчитывал. Но когда мужчины снова выбежали на улицу, все облегчённо вздохнули и стали поливать их колодезной водой, спеша потушить тлеющую одежду.

С треском и грохотом рухнула внутрь избы крыша. В небо взметнулся сверкающий вихрь искр, клуб пламени и чёрного дыма.

– Ну, теперь не страшно, – вздохнул Севостьян Борисович, вытирая мокрый от пота лоб тыльной стороной ладони. – Теперя на нашу избу огонь не переползёт, и то слава Хосподу.

– Зина… Вера… Где мои сестра и племянница? – заглядывая то одному, то другому племяннику в глаза, глотая слёзы, всё спрашивала и спрашивала сестра Зинаиды. – Неужто они обе там, внутри пекла этого, жарятся?

– Знать бы где, – отвечали братья, стараясь не смотреть в глаза тётки. – Всё, что могли, мы в избе облазили, но их нигде не сыскали.

К стоявшему в стороне с отсутствующим видом Пантелею Исаевичу подошла Анастасия.

– Идём в избу, братец, – сказала она. – Твоё присутствие здесь совсем не обязательно. Сейчас ляжешь, вздремнёшь, а утром…

– Утро не принесёт мне ничего, ни удачи, ни радости, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Со мной сызнова нет моей доченьки, а это значит…

Он покачнулся, схватился за грудь руками и стал оседать на землю, теряя сознание.

Как только начали сгущаться сумерки, возглавляемый Иреком отряд кайсаков покинул берег Урала, о чём наблюдавшие за ними казаки незамедлительно доложили дремавшему, прислонившись спиной к стволу дерева, атаману Уразову.

– Однако, – потягиваясь и потирая кулаками глаза, сказал он, – видать, надышался до усрачки свежим речным воздухом, собака…

Его обступили казаки.

– И что теперь, Вакиль? – стали спрашивать они. – Для какого ляду Ирек всю эту канитель затеял?

– Вы не знаете? – обвёл взглядом их напряжённые лица атаман.

– Не-а, – ответили казаки.

– Вот и я не знаю, – ухмыльнулся атаман. – Чую одно, неспроста всё это, а вот в чём собака зарыта, ни бельмеса не понимаю.

– Дык что, в посёлок вертаем? – загудели казаки.

– А чего ещё остаётся, – развёл руками атаман. – Не сидеть же и ждать на бережке, когда Иреку сызнова подышать приспичит и он с сабарманами своими сюда вернётся.

Оставив троих казаков вести наблюдение за другим берегом, он приказал седлать коней и возвращаться в Никольск, так как оставаться у реки кормить комаров и слепней больше не было смысла.

Возглавляемый Хакимом и Кудайбергеном отряд кайсаков благополучно за ночь миновал степь и к утру выехал на берег Урала.

– А ты уверен, что нас не застанут казаки во время переправы? – обратился с вопросом к Кудайбергену Хаким.

Тот пожал плечами.

– Во всём быть уверенным никогда нельзя. Всегда может вмешаться что-то непредвиденное и испортить всё уже сделанное.

Кудайберген привстал в стременах и покрутил головой.

– Погони пока не видно, и нам не стоит её дожидаться, – сказал он.

– А другие казаки, живущие поблизости от этой глуши, нас обнаружить здесь могут? – крутя с беспокойством головой, поинтересовался Хаким.

– Могут, а почему нет? – ухмыльнулся Кудайберген. – Сейчас мы на границе земель верхнеозернинских и алабайтальских казаков. А время нынче мирное, и те и другие, объезжая свои земли, редко заезжают сюда. Вот поэтому я и предложил возвращаться на наш берег именно здесь.

– Тогда чего мы ждём? – хмуро глянул на него Хаким. – Дожидаемся, когда погоня подоспеет или когда нас обнаружат озернинские или алабайтальские казаки?

– Нет, мы ждём сигнала с нашего берега, означающий, что там нас встречают наши, а не переправившиеся казаки, – ответил Кудайберген. – Я хочу быть уверенным, что нас не подстерегает опасность в то время, когда мы…

Он проглотил остаток фразы, увидев выехавшего на берег всадника, который призывно помахал над головой рукой.

– А вот теперь пора, – вздохнул Кудайберген и, пришпорив каблуками под бока коня, первым въехал в реку.

Ирек выехал на речной берег встречать отряд Хакима и Кудайбергена. Сопровождавшие его кайсаки остановились позади своего предводителя на расстоянии пятидесяти метров и замерли в ожидании его дальнейших приказов.

Но он лишь молча наблюдал за переправой отряда Хакима и Кудайбергена. То, что они возвращаются не пустыми, Ирек разглядел сразу, и довольная блуждающая улыбка появилась на его губах. Стоя на месте, он дожидался, пока отряд переправится через реку и Хаким и Кудайберген предстанут перед ним.

– Вижу, не зря съездили, – похвалил их Ирек, посмотрев на прикреплённые к двум лошадям „свёртки“. – Как всё прошло? Благополучно или пришлось столкнуться с какими-то препятствиями?

– Всё прошло благополучно, повелитель, – покосившись на промолчавшего Кудайбергена, заговорил Хаким. – Мы всё предусмотрели, когда обговаривали вместе с вами нашу вылазку на казачью территорию.

– Не прибедняйся, всё придумал и предусмотрел ты, – улыбнулся благосклонно Ирек. – Я даже погони за вами пока ещё не вижу. Казаки, наверное, долго собирались прежде, чем пуститься в преследование.

– Пока они собирались, мы уже наполовину степь проехали, повелитель, – не упустил возможности вставить своё слово Кудайберген. – Захватив женщин, мы подожгли их избу, что задержало казаков от преследования.

– Да? – удивился Ирек. – А поджог избы мы обговаривали?

– Нет, но… Кудайберген своевременно предложил сделать это, – похвалил его Хаким. – Дом стоит посреди посёлка и, загоревшись, мог поджечь соседние дома. Пожар распространился бы по всему посёлку. Вот казаки и были вынуждены сначала тушить дом, а затем пускаться за нами в погоню.

– Хорошо, очень хорошо! – не сдержавшись воскликнул Ирек. – О том, как вы всё проделали, позже в ауле расскажете. А сейчас… А сейчас, прямо здесь, я хочу увидеть пленниц. Мне не терпится посмотреть на девушку, которая едва не стала женой моего злейшего врага Матвея Чернобровина, и на её мать, которая отказала ему в этом.

Кайсаки сняли со спин лошадей один „тюк“ и развернули его. Женщина со связанными руками, ногами и заткнутым кляпом ртом зажмурилась, задёргалась и замычала.

– Понятно, это мать, – хмыкнул Ирек. – Её я отблагодарю позже. А теперь дочь показывайте. Если она похожа лицом и фигурой на эту фурию, то должна быть очень красивой…

Кайсаки развернули второй „тюк“, и у Ирека вытянулось лицо, когда он увидел находившуюся в нём девушку.

– Быть того не может? – прошептал он и посмотрел на Кудайбергена, лицо которого вытянулось, а глаза вылезли из орбит.

– Повелитель, там темно было, ни луны, ни звёздочек, – прошептал тот, сходя с лошади и падая на колени. – В избе была только старуха, а эта… Мы её во дворе словили и думали, что это её дочь.

– Вы мне оба ответите за свою промашку, собаки, – прорычал, закипая от гнева, Ирек, переводя тяжёлый, не сулящий ничего хорошего взгляд на Хакима, который, почувствовав неладное, соскочил с коня и упал на колени. – А теперь возвращаемся все в аул. А уж там…

Потянув за уздечку, он развернул коня, подстегнул его нагайкой и, пытаясь совладать с собой, поскакал прочь от речного берега.

Наступившим утром жители Кондуровки собрались у сгоревшей избы Самойловых. Они залили водой всё ещё тлеющие угли и принялись искать обгоревшие останки Зинаиды и Веры. Но поиски ничего не дали.

– Ну, надо же… ну, надо же… – ходил со двора на двор с потерянным видом Севостьян Елисеев. – Всё… всё сгорело, мать твою. И Зинки нигде нет, и Веры тоже… Неужто и впрямь кайсаки к нам нагрянули и такое злодейство учинили?

– О-о-ох, – держась руками за грудь, вздыхал, сидя на крыльце, Пантелей Исаевич, – это кайсаки были, к гадалке не ходи. И приезжали они не Самойловых громить, а за Тамарой моей, никак иначе.

– Почто ты эдак решил, братец? – приобняв его за плечи, поинтересовалась Анастасия. – И откуда им было знать, что Тамарочка здесь у нас гостит?

– Откуда, откуда, да всё оттуда, – отозвался ворчливо Пантелей Исаевич. – Сдаётся мне, что как-то проведали киргизы, что она в Кондуровке гостюет, вот и явились. Они всё верно просчитали, подлюги, и застали всех врасплох. А избу Самойловых разгромили потому, что обмишулились чуток в темноте кромешной. Хотели вашу избу громить, а разорили и сожгли соседей.

– А Тамара? Как же она во дворе чужом оказалась? – вытирая слёзы, сказала Анастасия. – Я так крепко спала, что и не слыхала, как она из избы выпорхнула.

– Она и мимо меня проскользнула, а я и не слыхал как, – сетовал, вздыхая, Пантелей Исаевич. – И что ей в соседском дворе понадобилось, тоже ума не приложу, как ни силюсь.

Ближе к вечеру в посёлок вернулись казаки, участвовавшие в погоне. Весь отряд, около сотни человек, подъехал к подворью Самойловых и спешился. Сыновья Зинаиды поспешили к пепелищу, но их остановили жёны. Они сообщили мужьям, что ни матери, ни сестры сгоревшими не нашли, и все недоумевают, куда они подевались.

– Так где же они? – недоумевали братья. – Не в небеса же вознеслись не душами, а телами? Не могёт же такого быть, однако.

– А вы чего наездили? – обратился к ним Севостьян Борисович. – Хоть задницы лошадей кайсачьих издали наблюдали?

– Ушли они за Урал благополучно, – отвечали озлобленные неудачной погоней казаки. – Намного опередили нас кайсаки. Мы покуда избу тушили, покуда собирались, покуда в степи ночной плутали, гадая, в какую сторону они подались, вот и ускользнули они от нас на свою кайсачью сторону, благополучно через реку переправясь.

Когда стемнело, казаки разошлись по избам, договорившись встретиться на другой день для общего собрания. Анастасия напоила Пантелея Исаевича успокоительной настойкой и уложила спать в избе, в передней. А её муж с четвертью самогона и с куском сала уединился в бане, где, сидя в предбаннике, пил за избу, которую „уберёг Хосподь“ от „сгорания“, и за соседку Зинку, которая, по его мнению, была хоть и „стервой“, но „бабой неплохой“. Горевался за её „исчезнувшую невесть куда“ дочку-красавицу и… за что-то ещё, за то, что утром и не вспомнил. За племянницу жены Тамару он пил особливо, проливая горькие слёзы и обращаясь после каждого выпитого стакана к „Хосподу“ с просьбой вернуть девку, „хоть из-под земли извлеча её“.

Весь долгий путь от берега Урала до аула Ирек не разговаривал с провинившимися Хакимом и Кудайбергеном. Он делал вид, что не замечает их. Бий был настолько разгневан, что едва сдерживался от желания учинить над ними поучительную порку прямо посреди степи.

Хаким и Кудайберген видели, как зол на них повелитель, и ехали молча, раздумывая над оправданиями, которые должны будут высказать в свою защиту.

„Приеду в аул, прикажу высечь обоих, – думал Ирек, скрипя зубами. – Посреди аула, в присутствии всех. Даже если они не столько виноваты в том, что ошиблись, но… всё одно должны будут наказаны, чтобы больше никогда не ошибались. Своим ротозейством они упустили возможность захватить девку, и теперь в ближайшее время эта возможность едва ли повторится. А Чернобровина девка… Ну что ж, если она снова оказалась в моей власти, то…“

У Ирека зачесались руки, и он улыбнулся мыслям, замелькавшим в голове. И в аул он приехал в приподнятом настроении, отлично представляя, чем займётся сразу после ужина вечером.

Демонстрируя Хакиму и Кудайбергену своё недовольство, Ирек ужинал в юрте в полном одиночестве в то время, как те стояли на улице у входа, дожидаясь, примет их сегодня повелитель или нет. Бий знал, что его проштрафившиеся подданные мучаются, и это доставляло ему удовольствие. Он был очень зол на них. Ирек не мог простить той оплошности, которую они допустили, и готов был сурово наказать их. Но пока кайсаки ехали домой, бий передумал: порка могла надолго вывести их из строя, а заменить приближенных было некем. Тогда он решил наказать их своим невниманием ровно до тех пор, пока ему срочно не понадобятся их услуги.

Пережёвывая мясо и запивая жирным бульоном, бий обдумывал, что делать с пленницами. О старухе он думал меньше всего, а вот о Тамаре Чернобровиной размышлял с растущим внутри возбуждением, фантазируя, каким изощрённым издёвкам и унижениям подвергнет её ночью в постели.

„Знать, судьбе было угодно, что Всевышний вернул мне её, – с упоением думал Ирек, слизывая с пальцев бараний жир. – А я давно уже не имел женщин, как-то не до них было. Но сегодня я сполна наверстаю упущенное…“

Насытившись, он отодвинул от себя поднос с остатками пищи и позвал Кудайбергена. Тот вбежал в юрту и, упав на колени, с надеждой на прощение посмотрел на повелителя.

– Забирай поднос и убирайся, – распорядился Ирек. – Доедайте с Хакимом в другом месте. А ко мне Тамару веди…

Кудайберген с готовностью вскочил на ноги, схватил поднос и выскочил из юрты. Через несколько минут он вернулся с девушкой на плече. Ирек вытаращил глаза.

– Чего это с ней? – спросил он. – Почему ты принёс её ко мне, а не привёл за руку?

– Не хотела идти она, – ответил Кудайберген. – Царапалась, визжала и… даже пыталась укусить меня. Вот я и решил…

– Правильно решил, – скупо улыбнулся Ирек. – А теперь уходи. Дальше я сам, без тебя управлюсь.

Кудайберген вышел, а он медленно перевёл взгляд на скорчившуюся на нарах в ожидании самого страшного Тамару.

– Ну вот, ты снова у меня, в моей власти, – сказал Ирек, широко улыбнувшись. – Ты вернулась ко мне, хотя я не шевельнул к твоему возвращению и пальцем.

Тамара промолчала. Она не могла и слова выговорить, помня страшные издевательства, которым Ирек подвергал её.

– Молчишь? Ну, молчи… правильно делаешь, что молчишь, – одобрил Ирек. – Сейчас ты будешь громко кричать, визжать и извиваться гадюкой и этим очень радовать меня.

Тамара промолчала и на этот раз. Девушка знала, что мучитель не просто угрожает ей словесно, а готовится вытворять над ней всё то, что говорит. И, что самое ужасное, она перед ним беззащитна.

– Так что, начнём? – осклабился Ирек, медленно снимая одежду. – На твоём месте должна быть другая, но… Всевышний вернул мне тебя, а я не могу противиться его воле.

Чтобы привести свою жертву „в чувство“, он ударил Тамару по лицу так сильно, что разбил ей нос и губы. Из носа пошла кровь, а губы распухли.

– Ну что, хорошее начало наших восстанавливающихся отношений? – с издёвкой поинтересовался он. – И почему ты не кричишь, не визжишь и не царапаешься? Хочешь настроение мне испоганить?

– Я тебя ненавижу, кайсак вонючий, – процедила сквозь зубы Тамара. – И это не Всевышний вернул меня к тебе, а слепой случай!

– Тогда я благодарен не Всевышнему, а слепому случаю, – сузил глаза Ирек. – А впрочем, какая разница, почему ты снова здесь. Важно другое… То, что ты вся передо мной, и я что захочу, то с тобой и сделаю.

– А то, что я мать твоего сына, тебя не останавливает? – жалобно всхлипнула Тамара.

– Нет, ты родила не моего, а своего ребёнка, – хмыкнул Ирек. – Я не собирался становиться его отцом, а значит…

Прервав себя на полуслове, он набросился на Тамару и стал срывать с неё одежду. А когда она осталась без ничего, Ирек издал звук, похожий на рык, и… Девушка зажмурилась, но… ничего не случилось. Тогда она приоткрыла глаза и увидела вытянутое лицо своего мучителя.

Лицо Ирека выглядело крайне удивлённым и растерянным. Он явно не понимал, что с ним происходит, и силился понять, что именно. А затем, видимо, сообразив, какая беда на него свалилась, мужчина вытаращил глаза и закричал так громко, насколько были способны его голосовые связки:

– Не-е-е-ет!

Матвей приехал в Кондуровку через день после нападения кайсаков на избу Самойловых. О случившемся он узнал на следующий день, вечером, и с него как ветром сдуло владевшую им апатию. Он настолько перевозбудился от страшной вести, что едва сразу не оседлал коня. Однако, подумав, решил не ехать ночью через кондуровский лес, а трогаться в путь рано утром.

Выслушав тётку Анастасию и её мужа, рассказавших ему о случившемся, Матвей прошёл в горницу к кровати отца и присел у её изголовья.

– Ну и? Как я тебе? – поинтересовался Пантелей Исаевич, открыв глаза. – Как мертвяк выгляжу, так ведь?

– Э-э-э, не надо говорить эдак, – поморщился Матвей. – Не произноси эдаких слов непотребных, папа, не то очередная беда привяжется.

– Одной бедой больше, одной бедой меньше, мне уж не привыкать, – тяжело вздохнул старик. – Надо же… чаял, всё, натерпелись и будя, а тут вот вам… нагрянули демоны и сызнова умыкнули Тамару нашу.

Они помолчали.

– А я ведь в ту ночь дрыхнул, будто младенец, – снова вздохнув, заговорил Пантелей Исаевич. – Я даже не слыхал, когда доченька из избы во двор выскользнула. Проснулся, когда буча в Зинкином дворе зачалась. Вышел, а на улице хоть глаз коли, ни рожна не видно. А чуток позже голос Тамары услыхал, к помощи взывавший. – Он сделал паузу, шмыгнул носом и продолжил: – А вот помочь я ей ничем не мог. Ослабели ноженьки, повисли плетями руки, а сердце… оно изначально из груди чуток не выпрыгнуло, а опосля… а опосля вот он я… в постели головешкой хворой валяюся.

– Это ничего, это поправимо, папа, – попытался успокоить его Матвей. – А выручить Тамару ты всё одно не смог бы, даже если бы сердце не подкачало, и был бы ты не с пустыми руками, а при оружии. Ничего не смог бы ты сделать с десятком кайсаков и не казни себя понапрасну.

– Смог бы не смог бы, какая разница, – очередной раз вздохнул Пантелей Исаевич. – Хотя б попытался… Казак я или не казак? Я любого собрата должон спасать, наплевав на жизнь собственную, а тут вот дочку родную уберечь не смог.

– Теперь уже всё, дело сделано, – пожал плечами Матвей. – Сейчас думать надо, как Тамару и Веру выручать и о том, почему кайсаки в Кондуровку пожаловали. Какого рожна им здесь понадобилось?

– Изначально я мыслил, что именно за Тамарой они примчались, – сказал Пантелей Исаевич. – А вот лежу, в потолок таращусь и чую, мысли в моей башке зараз поменялись.

– И в какую сторону поменялись они? – заинтересовался Матвей.

– Не за Тамарой кайсаки приезжали, а за Верунькой твоей, – сказал Пантелей Исаевич. – А как Тамара на двор Самойловых попала, ума не приложу. Кайсаки Зинку с дочкой воровали, за ними и приехали, а тут Тамара под руку подвернулась. Вот они её тоже с собой зараз и прихватили.

– Но-о-о… для чего им Вера понадобилась? – спросил Матвей, не понимая умозаключения отца.

– Знать не знаю и ведать не ведаю, – поморщился Пантелей Исаевич. – Но-о-о… всё одно мыслю, не за Зинкой и не за Тамарой, а именно за ней прискакали вороги. Кому-то край как Верунька понадобилась, а вот кому, ума не приложу.

– Э-э-эх, как казаков-кубанцев нам сейчас недостаёт, – вздохнул Матвей. – Были бы они здесь сейчас, так мы бы с ними…

– Эй, а ну, замолчь! – возмутился Пантелей Исаевич. – Мы что, сами ужо ни на что не способные? Будем сиднями сидеть и ждать, покуда приедет к нам кто-то откуда-то и подмогнёт? Не-е-ет, мы не дети малые, а казаки! И должны сами о себе заботиться, а не на кого-то пришлого уповать. Помнишь, я тебе про подъесаула из Оренбурга обсказывал? Так вот он мне сказал с глазу на глаз, что мы должны не жаловаться и защиты просить, а сами о себе и близких своих заботиться. Хоть и молод он годами, Шагимардан Кочуров кажется, но мудр не по возрасту, будто прожил большущую жизнь.

– Хорошо, я согласен с тобой, папа, и с мнением твоим, – после короткого раздумья вздохнул Матвей. – А вот согласится ли атаман Алтунин ехать на землю кайсацкую?

– Не согласится он, будем кондуровских казаков баламутить, – сказал Пантелей Исаевич. – В том нам зятёк Севостьян подсобит, да и Зинкины сыновья, полагаю, тоже.

Двое суток Ирек не ел и не спал. Он тяжело переживал утрату мужской силы и раздумывал над тем, как быть и жить дальше с этим тяжким грузом. Мысли путались, скакали и замирали в незримом тупике, преодолеть который были не в состоянии.

„Как можно жить с этим? – думал в отчаянии Ирек. – Я ещё молод, очень молод, а на деле… Кем меня будут считать люди, когда узнают о моём недуге? Но почему это случилось со мной? Кто виноват в моём бессилии?“

На третьи сутки, рано утром, он немного пришёл в себя от жесточайшего потрясения и позвал в юрту находившихся поблизости Хакима и Кудайбергена.

– Как пленницы? – спросил он полным безразличия тоном.

– С ними всё хорошо, повелитель, – ответил Кудайберген. – Старуха из Кондуровки сидит в яме, а Тамара… гм-м-м… она в моей юрте под присмотром женщин.

– Как она? – поморщился Ирек, отлично понимая, что едва не забил девушку до смерти, когда понял, что не в состоянии овладеть ею, и пришёл в ярость.

– Гм-м-м… – занервничал Кудайберген, – чуток помается и отойдёт. За ней хорошо ухаживают.

Ирек посмотрел на Хакима.

– Как поживает юродивая? – спросил он. – Я тебе поручил за ней приглядывать.

– Жива она, но… – Хаким замялся, подбирая слова: – Она не в себе… За день по два раза бьётся в припадке, ходит под себя, и… я не знаю, что с ней делать.

– Ничего не делай, пусть выкарабкивается, – поморщился Ирек. – В моей голове к ней рождается всё больше и больше вопросов.

Он обвёл своих верных слуг долгим взглядом, после чего заговорил:

– Лето приближается к середине, а все мои замыслы и помыслы стоят на месте, никуда не двигаясь.

– Приказывай, повелитель! – воскликнул Хаким. – Я готов прямо сейчас, немедленно исполнить любой твой приказ, любую волю!

– Я тоже готов, повелитель, – с лёгким поклоном сообщил Кудайберген.

– Хорошо, я доволен вашей готовностью, – морща лоб, одобрил Ирек. – Хакиму я поручаю ехать на другой берег и искать Нуйруз с её змеёнышем. – Он перевёл взгляд на Кудайбергена. – А тебе поручаю тоже ехать на другой берег. Делай что хочешь, но найди мне ту девушку, за которой вы ездили, но не привезли. На этот раз я наказывать вас не стану, но если вы за неделю не справитесь с моими поручениями, не пощажу обоих, так и знайте.

Подданные кивнули, и… Кудайберген вышел из юрты, а Хаким задержался.

– Ну? – сурово посмотрел на него Ирек. – Ты хочешь что-то у меня спросить или тебе чего-то надо?

– Я хочу спросить, повелитель, – сказал Хаким. – Вы можете меня выслушать?

– Могу, спрашивай, – поморщился Ирек.

– Когда вы разбирали сундук отца в поисках бумаги, чернил и перьев, я заметил набор инструментов для лечения и удаления зубов, – сказал Хаким.

Ирек пожал плечами.

– Да, есть такой набор в сундуке отца, – сказал он. – Покойный бий Саид умел лечить зубы и выдирать больные, которые было невозможно вылечить.

Хаким улыбнулся.

– Я тоже хорошо умею это делать, – сказал он.

– И что? – округлил глаза Ирек, не понимая, куда клонит пронырливый узбек.

– Я хочу попросить вас, повелитель, одолжить мне инструмент, – ещё больше озадачил его Хаким.

Удивлению Ирека не было предела:

– Ты собираешься лечить и рвать в ауле зубы?

– Нет, с этим инструментом я хочу выдавать себя за зубного лекаря и ездить по казачьим поселениям, – ответил Хаким. – Я буду останавливаться в каждом поселении, лечить и рвать зубы, а заодно искать Нуйруз. Людей, страдающих зубной болью, везде много. И они, чтобы хоть отвлечься от страха перед предстоящим лечением, охотно вступают с докторами в разговор, отвечая правдиво на любые их вопросы.

– У тебя поистине золотые мозги, Хаким, – поняв замысел узбека, ухмыльнулся Ирек. – Хорошо, бери инструмент моего отца. Я буду очень доволен, если он поможет тебе в твоих поисках.

Юродивая Айганша едва успела улечься на нары и закрыть глаза, как в юрту вошёл узбек Хаким. В полной темноте он подошёл к столику, на ощупь отыскал лампу и потрогал её пальцами.

– Тёплая ещё, почти горячая, – сказал он. – Значит, ты ещё не спишь, старуха… Ты только что улеглась, я прав, шайтанка?

Айганша промолчала, но Хаким остался при своём мнении.

– Не хочешь разговаривать, помолчи, – сказал он, чиркая спичкой и зажигая лампу. – Я буду говорить, а ты слушать. Я знаю, что ты не спишь, меня не обманешь. И давно понял, что ты не страдаешь „чёрной хворью“, а умело симулируешь. Если Ирека, Кудайбергена и всех в ауле ты умудряешься дурить, то меня заставить поверить в твои проделки тебе не удастся.

Айганша промолчала, а Хаким ухмыльнулся и продолжил:

– Как ты попала в аул, мне не интересно. И как ты втёрлась в доверие отца Ирека, бия Саида, мне не интересно тоже. Все считают тебя юродивой, видимо, ты добивалась этого и добилась. То, что ты мать Нуйруз, мы выяснили тоже.

Он замолчал и посмотрел на старуху. Айганша как лежала на спине, так и оставалась лежать, не меняя позы.

– Хорошо, будем считать, что ты меня услышала, – пожав плечами, продолжил Хаким. – Утверждать не берусь, но предполагаю, что это ты, подлатав сердце Ирека своими настойками, этим же лишила его мужской силы. Я слышал, как он орал в своей юрте и в бешенстве избивал девушку потому, что близости у него с ней не получилось.

Юродивая промолчала и на этот раз, что ничуть не смутило словоохотливого узбека.

– Молчишь? Что ж, молчи, молчи, – продолжил он. – Я всё равно уверен, что ты меня слышишь. То, что ты смертельный враг Ирека, я уже для себя уяснил. Думаю, что он тоже. А знаешь, почему ты ещё жива? Если не знаешь, то я скажу, если хочешь.

Он замолчал, сделав паузу, но… поняв, что всё ещё не вызвал Айганшу на разговор, продолжил:

– Ирек не замучил тебя пытками, не повесил и не зарубил только потому, что боится остаться один на один со своей сердечной болезнью. Кроме тебя, способных лечить его лекарей нет. Его отец занимался раньше целительством, а теперь его нет. Но-о-о… ничего тебя не спасёт от страшной смерти, если Ирек узнает, что ты сделала его евнухом. Насколько мне известно, он уже начинает тебя в этом подозревать. И так как больше думать не на кого, он уже скоро изведёт тебя пытками, поверь.

– Не пойму, чего тебе от меня надо, чужак? – не выдержав, заговорила юродивая. – Чего ты добиваешься, утомляя меня своими никудышными вопросами?

– Это ты убила Садыка, поразив его стрелой, выпущенной из лука? – спросил Хаким, внутренне ликуя, что убедил-таки юродивую говорить с собой.

– Если скажу, что это сделала я, что это изменит? – ответила старуха.

– А Садык был хоть и двоюродным, но всё же братом Ирека, – вздохнул Хаким. – Отсюда вывод: ты ненавидишь весь род Ирека и пытаешься извести его самого.

– Один Ирек остался живым, – вздохнула Айганша. – Ну и пусть себе живёт ни к чему не пригодный. Я сделала так, чтобы жил он и дальше, проклиная свою никудышную жизнь.

– Я тебя понимаю, – кивнул Хаким. – Ты явилась мстить за украденную ранее дочь Нуйруз. А потом, когда у неё родился сын от бия Саида, твои замыслы поменялись. Ты решила сделать внука главой рода, который сейчас возглавляет Ирек.

– Мой внук станет им, когда Ирек насытится своей никудышной жизнью и сам на себя наложит руки, – ухмыльнулась юродивая. – Если раньше казаки ему не срубят башку и не насадят её на пику!

– Постой, а почему ты мне всё это рассказываешь? – сделал вид, что удивился, Хаким. – Честно говоря, я не надеялся, что ты мне откроешься.

– А что мне скрывать? – усаживаясь на нарах, сказала старуха. – Я добилась, чего хотела, и смерти не боюсь. О внуке дочка позаботится. А я сделала всё, что могла.

– И ты не боишься, что я прямо сейчас пойду к Иреку и передам ему твои признания? – удивился Хаким.

– Не пойдёшь и не передашь, – вздохнула юродивая. – Я знаю, что ты неспроста появился в ауле. Хоть ты и стараешься казаться услужливым пройдохой, но ты не тот, за кого себя выдаёшь. Ты пришёл убить Ирека, а чего выжидаешь, мне покуда неведомо.

– Да, я пришёл в аул не просто так, – улыбнулся Хаким. – Но не убивать Ирека, а защищать его. Тому, кто меня послал, он нужен живым, а не мёртвым.

– Тогда почему ты донимал меня всей этой никчёмной болтовнёй? – насторожилась старуха.

– Наш разговор только кажется никчёмным, а я почерпнул из него много для себя полезного, – сузил глаза Хаким. – Завтра я уезжаю искать твою дочь и внука, Ирек послал. И будь уверена, я найду их. А что будет дальше… Впрочем, тебе это знать не обязательно. Ты уже и так много знаешь, и… этот твой багаж знаний не совместим с жизнью. Ирек может подвергнуть тебя изощрённым пыткам, и ты не выдержишь. Ты расскажешь ему всё, что рассказала мне, и всё, что услышала от меня. А я не хочу, чтобы Ирек знал хоть что-то, о чём знаем я и ты.

Он резко встал, метнулся к сидевшей на нарах юродивой, положил ей левую ладонь на грудь, правую на затылок, и… одно резкое движение, и Айганша повалилась на бок со сломанной шеей.

– Несчастная женщина, – прошептал Хаким, стаскивая мёртвое тело с нар на земляной пол. – Ты, сама того не зная, подыграла мне, сделав из Ирека евнуха. Теперь он в моих руках, а ты… Завтра тебя найдут и подумают, что во время приступа ты упала с нар и сломала себе шею. А я сейчас тебя от более мучительной смерти под пытками спас. Если душа твоя где-то рядом, то услышь мои слова и прости, если сможешь.

Проклиная висевшую над головой яркую луну, Сабиржан остановил лошадь в версте от посёлка, сошёл с телеги и пошагал к посёлку. Миновав околицу, он, как хищный зверь, от плетня к плетню прокрался к своей избе и с заколотившимся сердцем присел под окном. Переведя дыхание, он встал и постучал в окно.

– Батя!.. Батя! – тихо позвал он.

В избе загорелся тусклый свет, и к оконному стеклу прильнуло лицо Дамира, заспанное и недовольное.

– Кто там? – услышал Сабиржан его голос.

– Папа, я это, я, – сказал он. – Выйди ко мне на улицу.

Звякнула дверная щеколда. Дамир приоткрыл дверь и высунул голову.

– Давай заходи, – буркнул он. – Пропадал где-то неделю, а теперь вот я вам, явился за полночь.

Сабиржан взошёл на крыльцо и, приблизившись к двери, сказал:

– Ты сначала сам выходи, поговорим… Дело у меня есть к тебе неотложное.

Лицо старика вытянулось, и он взволнованно спросил:

– Эй, чего это ты ведёшь себя эдак пугающе? Ты будто и не сын мой вовсе, а шайтан заблудший, явившийся за моей душой.

– Да нет, я это, – заметив его испуг, поспешил с заверениями Сабиржан. – Просто не хочу я, чтобы меня в это время кто-то увидел в посёлке. А поговорить с тобой край как надо, вот я для того и приехал.

Покрутив головой вправо, влево, Дамир всё-таки распахнул дверь и, кутаясь в накинутый на плечи халат, с чадящей лампой в руке, вышел на крыльцо.

– Ну, говори! – сказал он, косясь в сторону двора Чернобровиных. – Какая оказия тебя сподвигла домой тёмной ночью прийти?

– Даже не знаю, как сказать, – замялся Сабиржан. – Я ведь не пришёл, а на телеге приехал.

– Догадываюсь, что не пешком, – хмыкнул Дамир. – От Стог-горы путь не близок. Ты же туда сейчас ездишь охотиться на зверьков пушных?

– Да, туда, – протянул нерешительно Сабиржан. – Богатая зверьками местность. Я даже там землянку выстроил, чтобы переночевать можно было.

– Знаю, говорил ты мне о ней, – вздохнул Дамир. – Так где ты лошадь с телегой оставил и почему домой пешкодрапом пришёл?

– Девка у меня в телеге, – глядя в сторону двора Чернобровиных, ответил Сабиржан. – Поостерёгся её в посёлок, ко двору нашему везти.

У старика Бакиева вытянулось лицо.

– Ничего не пойму, – сказал он. – О какой девке ты сейчас обмолвился?

– Об Верке Самойловой, из Кондуровки которая, – вздохнул Сабиржан. – О той, которую мать за Матвея Чернобровина замуж отдавать отказалась.

– Что-о-о? – обомлел Дамир. – А откуда она у тебя? Все уверены, как в Кондуровке, так и в Жёлтом, что кайсаки её умыкнули вместе с матерью и Тамаркой Чернобровиной.

– Видать, только Зинку и Тамарку киргизы похитили, а Верку не нашли, – пожимая плечами, сказал Сабиржан. – Я её на другой день после нападения, на лесной дороге, недалече от Кондуровки подобрал. Она на обочине сидела сама не своя.

– И-и-и… где же ты её всё это время прятал? – нахмурился Дамир. – Уж не в своей ли землянке?

– Там, где же ещё, – вздохнул Сабиржан. – Сначала я не знал, кто она… Подумал, что полоумная, и мыслил в Кондуровку отвезти. А когда она стала про Матвея бормотать и любимым его называть, тут я и понял, кто она есть.

– Но почему ты не отвёз её в Кондуровку? – покачал головой Дамир. – Даже если она та, о ком ты говоришь, так для чего её в землянке спрятал?

– Сам не знаю, – буркнул угрюмо Сабиржан. – Сначала хотел Матвею насолить, а потом… а потом я не знал, что говорить, ежели возвращать её вознамерюсь. Казаки кондуровские невесть чего подумали бы… Они не поняли бы, почто я долго держал её у себя и не вернул своевременно родственникам.

– А сейчас чего привёз её сюда ночью? – рассердился Дамир. – Лучше привязал бы камень к её шее и утопил в озере.

– Собирался, но не смог, – проговорил Сабиржан уныло. – Я вот, покуда в Жёлтый ехал, подумал, а не отдать ли мне её Матвею, чтобы замириться с ним и с отцом его? Может быть, они перестанут чыпляться к нам по любому поводу?

– И не думай, – буркнул Дамир. – Притязания соседей мы как-нибудь переживём, а вот киргизы… Ты вот что, вези обратно девку в берлогу свою лесную и стереги её в оба глаза. Чуток позже мы её киргизам передадим в ответ на то, ежели Ирек согласится оставить нас с тобой в покое.

После сытного обеда хан и визирь прошли в гостиную и, расположившись на мягких подушках, начали играть в шахматы. Слуги принесли чай, виноградный сахар, мучнистые хивинские конфеты, сушёный инжир и халву.

Но Мухаммад Рахим и Ислам-Ходжа не притрагивались к сладостям. Они смотрели на шахматную доску, делали ходы, пили чай и разговаривали.

Хан в совершенстве знал игру в шахматы. Он знал много различных способов, как начинать партию белыми, и ровно столько же, как играть её чёрными. В ходе игры он видел комбинации на несколько ходов вперёд. А когда на доске оставалось мало фигур, он каждой из них мог предсказать будущее. Если он не играл сам, то наблюдал за игрой других и подсказывал.

Сделав очередной ход и отпив пару глотков чая, хан посмотрел на задумавшегося над ответным ходом визиря:

– Что-то я не слышу от тебя новостей о сыне моего покойного друга Саида. Не так давно ты мне докладывал, что этот кайсак заставляет тех, кто его окружает, называть себя повелителем. А что сейчас? Он случайно не присвоил ещё себе титул „великий“?

– Нет, об этом слухи до меня не доходили, – сделав ход, ответил визирь. – Посланный мной человек наблюдает за Иреком и ещё не прислал никаких сообщений.

– Да, ты говорил мне о Хакиме, – вспомнил хан. – Ты расхваливал мне его уникальные способности и уверял меня, что он один стоит десятка мудрецов и сотни воинов.

– Всё это правда, великий хан, – вздохнул визирь. – Хаким действительно таков, каковым я его вам представлял. И почему нет от него вестей, я пока сам никак объяснить не могу.

– А может быть, Ирек в чём-то его заподозрил и казнил? – потеряв интерес к игре, предположил хан. – Может такое быть, как считаешь?

– Может, всё может быть, повелитель, – ответил Ислам-Ходжа. – Но Хаким слишком умён и находчив. Он обладает уникальными способностями выйти сухим из воды при любых, самых сложных обстоятельствах.

– Тогда я не понимаю его молчания, – вздохнул хан. – Если он такой находчивый и сообразительный, то почему всё ещё не известил тебя о своём благополучии? Может быть, ему отправить в помощь ещё кого-то?

Визирь пожал плечами.

– Я думал об этом, повелитель, и сейчас думаю, – сказал он. – В Оренбурге уже есть человек, который дожидается встречи с Хакимом. Я велел ему зря не рисковать и не высовываться, а ждать, пока Хаким сам найдёт возможность встретиться с ним. Я как раз собираюсь писать ему письмо, и… может быть, у вас есть какое-то пожелание, повелитель, которое я могу отписать Хакиму, обязав его…

– Нет, пока пусть всё идёт своим чередом, – сведя к переносице брови, заговорил хан. – Я не хочу вредить сыну моего умершего друга, хотя он плут и пытается выставить себя равным мне. Я всё же уповаю, что скоро он одумается и приползёт ко мне на коленях. И тогда… возможно, я его прощу и укажу, где его место.

– Но-о-о… я думаю, что этот стервец далёк от мысли в чём-то виниться перед вами, повелитель, – усомнился визирь. – Он слишком самолюбив и независим. Он…

– Как ты знаешь, на прошлой неделе мне пришло письмо от оренбургского губернатора, – задумался хан. – В нём он просил меня оказать воздействие на султанов кайсацких родов и заставить их отказаться от нападений на казачьи земли.

– Да, было такое письмо, и я зачитывал его вам, повелитель, – кивнул Ислам-Ходжа. – Я посчитал, что этой просьбой губернатор хочет выяснить силу вашего влияния на кочевников. Если они прекратят вторгаться на земли Оренбургского казачьего войска хотя бы на время, то… на мой взгляд, губернатор сделает вывод в пользу вашего могущества, повелитель.

– А ты как считаешь, подчинятся мне кайсацкие султаны и старшины, если я разошлю им письма с повелением приостановить разбойные нападения на казачьи земли?

– Уверен, что подчинятся, повелитель, – ответил визирь. – Они слишком зависят от вас и воспринимают вас как защитника и покровителя. Но этого я не могу сказать об Иреке. Если он уже возомнил себя равным вам, то…

– Мы вот как поступим, – расправил плечи хан, видимо, вдохновлённый пришедшей в голову удачной мыслью. – Составь текст и разошли письма во все кайсацкие племена, проживающие на границе с Оренбургом и казачьими землями. А потом посмотрим, кто и как исполнит мою волю.

– А что прикажете делать с Иреком, если он пренебрежёт вашей волей? – нахмурился визирь.

– С теми, кто пойдёт вопреки мне, мы подумаем, как поступить, – взяв пальцами фигурку коня, положил её на бок хан. – А Ирека привезти ко мне… Терпение моё не безгранично, и я захочу его увидеть.

– Живым или достаточно его головы? – напрягся Ислам-Ходжа.

– Живым и только живым, – ответил хан, укладывая на доску рядом с первой вторую фигурку коня. – Не смогу же я разговаривать с его головой, тем более с мёртвой.

На всеобщий большой круг в Жёлтый приехали казаки из Кондуровки, Шишмы, Пречистенки, Воздвиженки и Никитинского редута. Также прибыли атаманы из Казачьего Гирьяла, станиц Алабайтал, Верхне-Озёрной, Донской и Никольской. Прибыли и представители первого отдела Оренбургского казачьего войска из Оренбурга.

…Матвей пришёл на площадь в самый разгар бушующих споров. Как раз говорил стоявший в центре круга кондуровский атаман.

– Ого! Как он говорит крепко! – проговорил Матвей, останавливаясь рядом с мужем тётки Севостьяном Елисеевым и присаживаясь на принесённый с собой табурет с ним рядом. – Во как чешет, заслушаешься.

– А что, хорошо говорит, правильно, – покосившись на него, сказал тот. – Всё по полочкам разложил, доходчиво и вразумительно. Многие вон сидят, будто воды в рот набрали, а он гляди-ка чего: будто галопом, с шашкой наголо вперёд скачет.

Минай Петрович Плетнёв говорил жёстко, эмоционально, и каждое произносимое им слово ложилось в цель, как выпущенная из ружья пуля, в самую десятку.

– Совсем обнаглели кайсаки, будь они неладны! – говорил атаман. – Надо же, то коров, овец воровали, коней угоняли, а сейчас… а сейчас они на посёлок наш напасть осмелились! Зинаиду Самойлову для какого-то ляда умыкнули, Веру, дочку её! Да ещё… Тамару вон Чернобровину прихватили, у соседей Самойловых, у Елисеевых гостившую. Да ещё избу Самойловых подпалили вороги! Ладно хоть своевременно потушили, иначе вся Кондуровка наша в пепел бы превратилась!

Он говорил ещё и ещё и едва бы остановился сам, если бы его не остановил представитель войскового атамана, приехавший из Оренбурга. Невысокий, подтянутый старичок лет шестидесяти, в казачьей форме, с убелёнными сединой бородой и усами.

– Я вас понимаю, атаман, и всех вас понимаю, казаки, – заговорил он квакающим, противным голосом. – Ежели кто-то не знает, я войсковой старшина, заместитель председателя комиссии по урегулированию конфликтов между казачеством и живущими за Уралом кайсаками. И вот слово моё, казаки… нельзя вам сейчас на тот берег идти и громить аулы киргизские. Мы по приказу войскового атамана и губернатора всё берём под свой контроль.

Он сделал паузу, пожевал губами и продолжил:

– Ежели вы их сразу порубили бы в то время, когда они Кондуровку громили, или настигли в погоне, то другой расклад был бы. Да и погоню организовали поздно, и на своей, казачьей, земле их не настигли. Даже если сразу за ними на другой берег перешли бы и там их, поганцев, покромсали, то и спроса бы с вас никакого не было. А что сейчас… А сейчас время упущено, браты. Сунетесь на берег кайсацкий и в дерьме останетесь.

– А как же матушку, сестру и девушку похищенную выручать? – возмутились сыновья Зинаиды Самойловой. – Их что, не увидеть нам больше, эдак получается?

– Мы сделаем всё, чтобы вернуть их, – стал отвечать представитель атамана. – Губернатор уже отправил письмо хану хивинскому с просьбой приструнить орды кайсацкие, на границе с нами проживающие и нам докучающие. Так вот…

„Вот пустомеля, – подумал с раздражением Матвей, глядя на разглагольствующего представителя. – И мурло у него какое-то не геройское, и сам огрызок…“

– Знаем мы вас, – не выдержал он, поднявшись с места. – Сестру мою уже похищали кайсаки, а вслед за ней и меня захватывали. Так кто-то почесался в вашей комиссии, чтобы нас вызволить? Сидели, восседали и пальцами не шевелили, чтоб нас вызволять. А мы ежели бы сами о своём спасении не позаботились, то живы были бы или нет, бабка надвое сказала.

В это время с табуретом в руке промелькнул припоздавший никольский атаман Уразов. Он нашёл себе место и притулился в первом ряду.

– Это ещё кто? – пробубнил Севостьян. – Худосочный какой-то, будто не казак, а так себе, пристебайчик.

– Не говори эдак о нём, это атаман казаков-никольцев, – покосился на него Матвей. – И казак он боевой, с головой мудрой и горячей.

– Да? И не похож вовсе на эдакого, – ухмыльнулся Севостьян. – В моём понимании атаман должен быть ого-го каким!

– Ну, это ты зазря, – сердито бросил Матвей. – Он мой друг, и я его очень хорошо знаю.

Он собрался было подняться и пойти к Уразову, но… Севостьян положил ему на колено руку и удержал на месте.

– Будя, не серчай, – сказал он примирительно. – Раз ты о нём эдак отзываешься, знать, он того достоин.

Вскоре над площадью загремели горячие споры, но когда кто-то вставал и брал слово, казаки умолкали, выслушивая ораторов с большим должным вниманием.

Слово снова взял представитель войскового атамана. Когда он вышел в середину круга, все примолкли. Представитель долго говорил о положении в стране, о возникшей острой ситуации, о казаках, особенно долго – о необходимости воздержаться от поспешных выводов, снова повторял, что кайсаков надо рубить лишь тогда, если они тайно приедут на казачью землю с разбойным умыслом. Высказав всё это, представитель принялся каяться и нести околесицу, неуместную для всеобщего обсуждения на большом круге. И не успел он закончить свою малопонятную речь, как среди казаков послышались негромкие злые высказывания: „И чего приехал этот представитель? Он правда из Оренбурга от атамана али из степи, от кайсаков-сабарманов?“

Видя, в какое двоякое положение попал представитель, в круг вышел ещё один приехавший из Оренбурга солидного вида казак с полковничьими погонами на плечах. Он представился членом комиссии Ураевым. Борода лопатой, высокий рост, широкоплечий… Похож был второй представитель на кабацкого вышибалу, способного одним ударом свалить с ног пропившихся гуляк, которые пили-ели, а платить за еду и питьё было нечем.

Ураев тоже говорил долго и страстно всё то же самое, что и первый, сидевший за столом с угрюмым видом представитель, только другими словами. А вот о чём, Матвей так и не понял. Не поняли его и присутствующие казаки. На Ураева обрушились с пошлыми выкриками, так и не дав ему выразить до конца свои мысли. В конце концов, и он был вынужден вернуться за стол и развести руками, как бы говоря этим: „Я сделал всё, что мог, но меня не поняли…“

Последним перед перерывом на обед выступил, взяв слово, атаман никольцев Вакиль Уразов. Он был не многословен и вкратце рассказал о своём противостоянии на берегу Урала с большим отрядом кайсаков.

– Для чего они приезжали и красовались перед нами, сначала мне было невдомёк, – заканчивая свою речь, сказал Уразов. – Но теперь мне ясно как день, что отряд кайсаков на другом берегу удерживал нас, отвлекая внимание от другого, меньшего отряда, который переправился через реку в другом месте и, углубившись в степь на нашей территории, напал на Кондуровку.

– Ты уверен в том, что говоришь, Вакиль? – выкрикнул кто-то.

– Сначала уверен не был, а теперь даже более чем, – ответил Уразов. – Меня поразила в тот день наглость кайсаков. Они и на наш берег не переправлялись и всячески красовались, как бы давая понять, что ежели мы уйдём, так они сразу же нападут. А верховодил ими сам Ирек. А от этого пса всё ожидать можно…

От прозвучавшего имени вожака кайсаков тихо сидевшие казаки пришли в движение. Над площадью завис такой гул, что во всём посёлке от окраин до окраин заржали лошади и залаяли перепуганные собаки.

Никольский атаман с серьёзным лицом дождался, когда уляжется возникшая спонтанная буча, и сразу же ответил на обращённый к себе вопрос:

– А ты уверен, что киргизами верховодил именно Ирек, а не кто-то другой, Вакиль?

– Даже больше чем, – ответил Уразов. – Я сам с ним перекрикивался через реку.

– И об чём был ваш разговор? – послышались выкрики.

И Уразов передал свой разговор с Иреком застывшим казакам слово в слово.

Ему поверили, и обсуждение, выжил ли бий после смертельного ранения в сердце или был воскрешён шайтаном, переросло в бурю.

Свою поездку по землям казаков Хаким начал с переправы с левого берега на правый переодетым в одежду, в которой прибыл из Хивы. На переправе у станицы Алабайтал казаки-паромщики сразу же обратили на него внимание. На вопрос бдительных станичников, кто он и откуда, Хаким представился хивинцем-лекарем, приехавшим издалека подзаработать оказанием помощи людям, страдающим зубными хворями.

Казаки не поверили ему на слово сразу и учинили обыск. Они тщательно осмотрели телегу, затем вещи, после чего его самого. Убедившись, что он не лазутчик, казаки восхищёнными глазами рассмотрели обнаруженный в его сумке диковинный инструмент, и… тут же нашёлся один из них, мающийся зубной болью.

Хаким не зря выбрал для путешествия по казачьим поселениям легенду, связанную с врачеванием. Приобретённые ещё в далёком отрочестве навыки зубодрала, которые узбек получил в ученичестве у лекаря в Хиве, сейчас пригодились весьма кстати. Он не просто знал, в каком состоянии находится хворающий зуб, но и знал массу способов, как его вылечить или удалить. Одному из паромщиков он убрал боль, заложив в полость пасту с мышьяком, а второму… остаток его сгнившего зуба он обезболил полынной настойкой, раскачал и выдрал щипцами.

Излеченные от зубных недугов казаки в благодарность за оказанную помощь переправили Хакима с телегой и лошадью через Урал и пригласили его полечить своих станичников в Алабайтале. Хаким пообещал остановиться в станице на обратном пути, и… объехав станицу стороной, он выехал на дорогу на Оренбург и, подстегнув лошадь, поехал в направлении города.

Обеденную трапезу провели тут же, на площади. Накрыли большие столы, расставили на них миски со щами, чугунки с варёной картошкой, подносы с жареным мясом, рыбой, душистыми свежей выпечки караваями хлеба, а вот бутылки со спиртным не выставили, так как большой круг ещё не закончился.

Матвей Чернобровин занял место за столом рядом с атаманом никольских казаков Вакилем Уразовым. Прежде чем сесть, они обнялись и пожали друг другу руки.

– Слышал, слышал выступленье твоё, – сказал Матвей, усаживаясь за стол. – Весело вам там приходится, не хуже нашего.

– Веселее, гораздо веселее, – охотно поддержал шутливый тон, заданный Чернобровиным, Уразов. – Ты же слышал мой рассказ, повторять не надо?

– Нет, ни к чему, – вздохнул Матвей. – Я всё хорошо расслышал. А вот про Ирека… Мне изначально почудилось, что ты эдак шуткуешь и жути нагоняешь, говоря про него как про живого.

– Да какие уж тут шутки, – хмыкнул Вакиль, делаясь серьёзным. – Этот шайтан нас почти двое суток держал в напряжении своим присутствием. Я ведь тоже, было дело, его мёртвым считал, а видишь ли… выжил этот супостат и сызнова кусать нас пытается.

– Кого пытается, а кого уже покусал, – помрачнел Матвей. – Он ведь на Кондуровку напал, сестру мою, невесту и её мать умыкнул. Сдаётся мне, что это он мстит мне эдак поганец.

– А я будто пособником его сейчас себя чувствую, – хмуря лоб, сказал Вакиль. – Это ведь он меня обдурил, мозги затуманив. Своим присутствием меня к берегу речному привязал, а сам…

– Всё, не говори ничего об этом, – остановил его Матвей. – То, что было, ты уже высказал, я слышал. Лучше скажи мнение своё, для меня не последнее. Стоит ли нам сейчас объединяться и за Урал идти?

– Объединиться давно уже надо, чтоб кайсаков лупить, – высказал своё мнение никольский атаман. – А идти сейчас за реку не с руки нам. Наш поход будет воспринят как вторжение на „несчастных“ степных жителей. Именно эдак наши недруги будут выставлять наше справедливое возмездие.

– Тогда скажи, как голосовать мыслишь, за или против похода на степняков? – покосился на него Матвей.

– Я буду за поход голосовать, – беря ложку, ответил Вакиль. – Но знай, что в душе я против.

После сытного обеда общее собрание продолжилось. Если до обеда выступающих на круге ещё слушали, то после… когда слово взял жёлтинский атаман, казаки сразу же потеряли всяческий интерес к происходящему. Они сидели на своих местах, скучали и лениво переговаривались друг с другом.

Атаман Алтунин говорил, но… видимо, не о том, о чём думал. Прежде чем произнести ту или иную фразу, он косился на сидевших справа и слева от него представителей из Оренбурга и… говорил то, что хотели от него слышать они, а не присутствующие на круге казаки. И потому всё, что говорил атаман, возмущало казаков как жёлтинских, так и всех, кто приехал. В его словах слышалось „спешить сейчас преждевременно“ или „пущай члены комиссии обо всём доложат войсковому атаману, а он принимает решения“ и ещё много чего. И его выступление не только удивило слушателей, но и оскорбило их.

„Ну вот, он снова пасует, – неуважительно подумал об атамане Матвей. – Да когда же это закончится, атаман он или нет?“

Круг закончился ближе к вечеру, когда высказались все, кто хотел, и проводивший круг есаулец поставил на итоговое голосование вопрос: кто из присутствующих за объединение и выступление с целью приструнить кайсаков за реку Урал. За проголосовало подавляющее большинство. Оба представителя войскового атамана тут же засобирались уезжать в город, а казаки поспешили к столам, которые уже накрывали к ужину жёлтинские казачки.

Проведя ночь в небольшой берёзовой роще, Хаким с раннего утра продолжил свой путь. Когда до Оренбурга оставалось несколько вёрст и уже были видны городские стены и возвышающиеся над ними золотые купола церквей, он повернул вправо и поехал в направлении Сеитовой слободы, находящейся в восемнадцати верстах от города.

Переехав мост через реку Сакмара, он въехал в слободу и сразу же направил лошадь в сторону Гостиного двора с его торговыми рядами и лавками.

В основанной купцом Сеитом слободе было всё. Только одних купцов третьей гильдии насчитывалось пятьсот душ. А сама слобода, именуемая также Цветущим посадом, привлекала людей отовсюду. Караванный путь, чугуноварения, каменоломни, лесосплав, всякого рода ремёсла и торговля, речная переправа…

Но Хаким приехал в слободу не любоваться её красотами и что-то покупать, а ради встречи с посланником визиря Ислама-Ходжи, который должен был ждать его в караван-сарае.

Приказчик встретил его хмурым взглядом. Он оценивающе осмотрел Хакима с головы до пят, и было видно, что одежда, в которую он был одет, не произвела на приказчика никакого впечатления. Потому он брезгливо поморщился и пренебрежительно выдавил:

– Работы нет, и милостыни мы не подаём, проваливай.

– Вы меня неправильно поняли, господин, – ответил ему на татарском языке Хаким. – Я зубной лекарь и не работу искать зашёл. Меня пригласил караван-баши Усман. Не пропустишь ли меня к нему, уважаемый?

Глаза у приказчика полезли на лоб. Незнакомец, похожий на нищего бродягу-кайсака, заговорил с ним на его языке, без акцента и…

– Так мне что, подождать? – уже на чистом русском языке поинтересовался незнакомец, чем совсем сбил с толку растерявшегося приказчика.

И в этот момент караван-баши Усман, богато одетый купец из Хивы, проживавший в караван-сарае уже длительное время, сам вышел в гостиную и, распахнув объятия, поспешил к незнакомцу навстречу.

– О-о-о, а я уже заждался, уважаемый Хаким! – воскликнул он, обнимая гостя и прижимая его к груди. – Вы задерживались, а я не знал, что и думать!

– Веди меня к себе, уважаемый Усман, – посмотрев на вытянутое лицо приказчика, сказал Хаким. – А ещё распорядись, чтобы нам принесли обед и горячий чай. Я очень устал с дороги и хочу кушать.

Сабиржан Бакиев сидел у берега лесного озера и обгрызал варёное мясо с бараньей лопатки. Он так увлёкся утолением голода, что не услышал, как сзади подошёл Кудайберген и коснулся его плеча носком сапога. Сабиржан вздрогнул, выронил кость, резко обернулся и вскочил.

– О-о-ох, у меня аж душа в пятки ушла, – вздохнул он с облегчением, узнав кайсака.

– А ты подумал, кто? – ухмыльнулся Кудайберген. – А может быть, ты ждёшь ещё кого-то?

– Вот тебя и жду, – ответил Сабиржан, присаживаясь и поднимая с травы не до конца оглоданную баранью лопатку.

– Ждёшь меня, это хорошо, – осклабился Кудайберген. – Наверное, у тебя есть для меня какие-то известия?

– Известия есть и очень для вас тревожные, – вздохнул Сабиржан. – Казаки наши круг собирали. Со всех посёлков и станиц представители съезжались. Даже представители из Оренбурга от войскового атамана приезжали.

– И… что обсуждали? – с беспокойством посмотрел на него Кудайберген.

– Объединиться решили и по вам вдарить, – ответил Сабиржан, присаживаясь на корточки. – Допекли вы всех, получается. Особливо после нападения на Кондуровку, похищения женщин и поджога избы на вас оклычились.

Выражение беспокойства на лице Кудайбергена сменилось гримасой тревоги.

– Полагаю, войско большое соберётся, – заметив его нервозность, продолжил с внутренним ликованием Сабиржан. – Вам не совладать с ним. Мой совет – сворачивайте юрты, грузите на телеги и уезжайте куда подальше, чтоб уцелеть. Сам подумай, что с вами будет, ежели озлобленные казаки до вас доберутся…

Он замолчал, предоставив кайсаку возможность подумать.

– И-и-и… когда они к нам, на наш берег собираются? – поинтересовался Кудайберген. – Сколько у нас в наличии времени, чтобы последовать твоему совету?

Сабиржан пожал плечами.

– А кто его знает, сколько времени у вас, – сказал он с усмешкой. – Казаки готовы в любой момент вскочить в сёдла. Настрой у них безмерно боевой. Представители войскового атамана из Оренбурга всячески пытались отговорить их, но ничего не вышло. Почти все, кто на круге был, за поход проголосовали.

– Так почему они ещё не в сёдлах и не громят наш аул? – задумался Кудайберген.

– Потому, что атаманы решили недельку обождать, – ответил Сабиржан. – Не знаю, кто их на то надоумил, но решили одобрения войскового атамана подождать, но… даже ежели он не одобрит, они однозначно в поход на вас пойдут. За ослушание всех не накажут, и все это понимают.

– Всё, я поехал, – засобирался Кудайберген. – То, что ты мне сказал, я должен передать Иреку.

– Ты ещё вот что передай, – остановил его Сабиржан. – Та девка, за которой вы приезжали в Кондуровку и без неё уехали, сейчас у меня. Я нашёл её в лесу и спрятал в надёжном месте.

– Что-о-о? Она у тебя? – не поверил Кудайберген своему счастью. – И-и-и… что ты за неё хочешь? Денег? Говори сколько. Ирек ничего за неё не пожалеет.

– Ха-а-а, значит, он всё ещё сохнет по ней, – осклабился Сабиржан. – Тогда слухай условие моё и ему слово в слово передай. Надоело мне шпионить на вас. Отдам девку, ежели Ирек слово даст верное, нерушимое, что не будет больше чыпляться ко мне и к моему отцу. Не хотим боля под страхом разоблачения жить и рисковать своими жизнями.

– Хорошо, я передам ему твои условия, – пообещал Кудайберген. – Послезавтра на это же самое место привезу от него тебе ответ. А ты береги девку… Я уверен, что ради неё Ирек твоё условие примет.

Заказывать на обед баранину и конину Хаким наотрез отказался, а вот жареную курицу ел с аппетитом голодного волка. На вопрос Усмана, почему он предпочёл курицу, а не мясо животных, Хаким, вытирая платочком губы и пальцы рук, ответил:

– Мясо барана и лошади я ем в ауле каждый день. И оно до того мне приелось, что даже я, хоть и сильно голоден, смотреть на него не могу, но приходится. Ирек любит баранину, и потому ему готовят её каждый день. А что ест он, едят и все его кайсаки, в том числе и я.

– Если ты насытился, то давай перейдём к делу, – улыбнулся, наливая в свою и пиалу Хакима зелёный чай, Усман. – Давай сначала договоримся так… Ты мне рассказываешь, как устроился в ауле, как добился доверия этого взбалмошного Ирека и почему так долго не приходил на встречу? Ну и… как тебе удалось прийти сегодня?

Хаким, дуя на чай, ухмыльнулся.

– Ты считаешь, что я должен отчитываться перед тобой о своих действиях? – сказал он. – Может быть, Ислам-Ходжа наделил тебя такими полномочиями?

Выслушав его, Усман смутился.

– Нет, ты меня неправильно понял, – сказал он. – Я всего лишь хочу представить…

– Не надо ничего представлять, – не дав ему договорить, сказал Хаким. – Твоё дело передать визирю то, что скажу тебе я, и те письма, которые я написал ему. А всё остальное не должно касаться твоего внимания. В ауле я устроился хорошо и доверием Ирека пользуюсь безграничным. Хотя бы то, что я сейчас здесь, перед тобой, говорит об этом.

Они помолчали. Переварив вполне справедливые претензии, которые ему высказал Хаким, Усман покашливанием прочистил горло и вручил ему письмо визиря, которое извлёк из складок своего халата.

– Вот ознакомься и сожги, – сказал он. – Только вчера получил с прибывшим караваном.

Хаким взял письмо и вопросительно посмотрел на Усмана:

– А ты? Ты уже ознакомился с его содержанием?

У караван-баши глаза полезли на лоб.

– Кто? Я? Нет-нет-нет, – заговорил он. – Разве можно? Ты посмотри, печать не сорвана. Письмо написано только для тебя, и никто другой не может читать его!

– Тогда прочту я, – сказал Хаким, срывая печать и разворачивая свиток.

Письмо оказалось коротким, всего несколько строк, и все они были приказом к действиям. Визирь Ислам-Ходжа сжато изложил, что надо сделать в ближайшие дни, и… Хаким посмотрел на притихшего, сидящего напротив караван-баши.

– Великий хан, да продлит Аллах годы его жизни, – заговорил Усман, – разослал всем старшинам и султанам кайсацких родов указание воздержаться от нападений на казачьи поселения. А вот Ирек…

– Я уже понял, – кивнул с задумчивым видом Хаким. – Я сделаю всё, чтобы в точности, до мелочей исполнить волю великого хана. Так и передай при встрече или в письменном донесении визирю.

Отсутствие Кудайбергена и Хакима ещё больше осложнило жизнь Ирека. А обнаружение мёртвого тела юродивой в её юрте не только обескуражило его, но и не на шутку встревожило. Он сам тщательно осмотрел тело старухи, потрогал и даже обнюхал, но ничего странного в её скоропостижной кончине не обнаружил. Пена на губах, вытаращенные глаза, прокушенный язык… Всё говорило о том, что Айганшу скрутил припадок, когда она спала или просто лежала на нарах. Во время падения она свернула себе шею, ударившись затылком о стоявший рядом с нарами столик.

„Жаль, что ты подохла так просто, гадина, – подумал Ирек, выходя из юрты старухи. – Я собирался… Фу, чего теперь об этом думать. Что я собирался с ней сделать, уже не имеет значения. Остаётся только закопать её и забыть о её существовании…“

Однако стресс, который он пережил во время обнаружения мёртвого тела старухи, никуда не делся. Ирек снова испытал его, когда вернулся в юрту и вдруг подумал о себе и дальнейшей жизни.

„Я ещё молодой, очень молодой, – подумал он, падая на нары. – Но я больше не способен быть полноценным мужчиной. И кто в этом виноват? Кто?“

Ирек как ни пытался, так и не мог понять, как могло случиться такое. Он выжил после смертельного ранения в сердце. И не просто выжил, а чувствовал себя совершенно здоровым. А здоровым ли? Разве можно считать себя здоровым и полноценным, утратив мужскую силу?

От таких убийственных мыслей Ирек зажмурился, закусил нижнюю губу и даже всхлипнул от жалости к самому себе.

Не желая мириться со своей неполноценностью, он минувшим днём снова пытался изнасиловать Тамару. Не получилось. И тогда, придя в ярость, он исцарапал и искусал её молодое нежное тело. Затем так избил её, что едва не убил, но пришёл в себя и остановился. Тогда он приказал извлечь из ямы и привести к нему похищенную в Кондуровке старуху. Её он тоже попытался изнасиловать, но снова потерпел фиаско. А потом бий достал бутылку спирта, хранившуюся в сундуке отца, и всю её выпил. И вот сегодня…

Ирек вскочил с нар и схватился за голову.

– Нет… нет… нет… – шептал он. – Надо найти того, кто способен вылечить меня. В степи много аулов, и в каждом есть знахарь, который может лечить такие недуги, как у меня. Надо найти такого. Надо… надо… надо! Вернётся Кудайберген, и я отправлю его искать такого знахаря! И он найдёт… Он очень постарается. А мне… А мне надо как-то встряхнуться и приходить в себя. Раскисать никак мне нельзя… Никак…

И вдруг спасительная мысль обожгла мозг.

– Я знаю, что надо сделать, – прошептал он. – Да-да, я знаю! И я это сделаю, сделаю, сделаю…

Вера открыла глаза. Она повела ими вправо, влево и, увидев себя лежащей на нарах во всё той же тесной, убогой землянке, издала протяжный стон и снова зажмурилась. Из-под сжатых ресниц выступили слёзы. Связанные руки и ноги затекли, ныла спина, на которой ей приходилось лежать на жёстких нарах, не меняя позы. Вера даже не могла облизать языком пересохшие губы из-за торчавшего во рту кляпа, и… она очень хотела пить.

Девушка была в отчаянии. Она не помнила, как оказалась здесь. Вера никогда раньше не встречала похитителя и не понимала, почему он привёл её сюда, связал и удерживает. За что ей приходится терпеть такие ужасные муки?

Вера не знала, сколько времени провела в тесной землянке. Сколько ни силилась, ни напрягала память, так и не могла вспомнить, что с ней случилось. Она только смутно помнила, как крепко поругалась с матушкой и решила наложить на себя руки. Так же Вера помнила, как взяла в сенях верёвку, вошла с ней в мастерскую отца, сделала петлю, встала на табурет, просунула в петлю голову и… А дальше провал, тёмное расплывчатое пятно в памяти. Затем она вспомнила дорогу в лесу, лошадь с телегой, а на ней…

Вера содрогнулась, вспомнив человека, правившего лошадью в тот день. Он потянул за вожжи, остановился и задал ей какой-то вопрос. Вопрос она не помнила и что ответила незнакомцу, тоже. Как и то, что он усадил её в телегу и куда-то повёз.

В себя девушка пришла уже в землянке. Вера помнила, как попросила пить, и незнакомец дал ей выпить настойки. Она выпила её всю, опустошив бокал до дна, и снова провал в памяти. А затем…

Заточивший её в землянке мужчина вёл себя странно. Он мало разговаривал и часто куда-то отлучался. Уезжая, он связывал ей руки, ноги, затыкал кляпом рот. И она была вынуждена дожидаться его возвращения, лёжа на нарах. Возвращаясь, он освобождал её от пут и позволял немного погулять вне стен землянки, а на ночь снова связывал и затыкал рот кляпом.

В разговоры со своим тюремщиком Вера не вступала. Она робко попыталась выяснить, кто он и почему её держит как пленницу, но мужчина проигнорировал её вопросы. Затем, какое-то время спустя, он сам попытался завести с ней разговор, но уже она проигнорировала его вопросы.

Вот так и жили они бок о бок в тесной землянке. Вера дожидалась конца своему заточению, а он вёл себя как хозяин.

С улицы послышался лёгкий стук копыт и поскрипывание подъезжающей к землянке телеги. Вера поняла, что возвращается её тюремщик, и почувствовала, как всё напряглось внутри. В душе снова проснулась тревога, а сердце замерло и сжалось в плохом предчувствии.

Открылась дверка, и в землянку, пригнувшись, вошёл с пасмурным лицом мужчина. Он подошёл к ней, освободил от кляпа и верёвок, после чего сказал:

– Сходи прогуляйся, но недолго. Вернёшься, кушать будем.

„Кушать?“ – подумала Вера и вдруг вспомнила, что за длительное пребывание в землянке у неё не было и маковой росинки во рту. И не потому, что мужчина не давал ей есть, а потому, что сама она не хотела.

– Кушайте сами, – сказала она, направляясь к выходу. – Я не голодна.

– Дело твоё, – пожимая плечами, ухмыльнулся мужчина. – Не будешь есть, останешься здесь ещё надолго. Я никуда не отпущу тебя хотя бы потому, чтобы обо мне не подумали, что я морил тебя голодом.

Совершив короткую прогулку, немного воспрявшая от появившейся надежды Вера вернулась в землянку и, увидев на столике хлеб и кусочки жареного мяса, вдруг ощутила острый приступ голода.

Жуя мясо и наблюдая, как она с жадностью делает то же самое, мужчина ухмыльнулся и одобрил:

– Давно бы так… Исхудала вся, как щепка… Кожа да кости.

Брошенное им между прочим замечание заставило Веру покраснеть, но есть она не перестала.

– А когда вы меня отпустите? – спросила она, отправляя в рот очередной кусочек мяса. – Завтра или послезавтра?

– Когда за тобой приедут и тебя заберут, – ответил незнакомец.

– За мной должны приехать? – округлила глаза Вера. – А кто? Откуда? Может быть, мои братья из Кондуровки или из Жёлтого Чернобровин Матвей?

– Кто приедет, тот тебя и заберёт, – ответил мужчина уклончиво. – В любом случае твоё „гостевание“ у меня заканчивается.

Его ответ не понравился Вере и насторожил её.

– А кто ещё может за мной приехать, если не Матвей или братья? – прошептала она с замирающим сердцем.

– Кто приедет, тот и заберёт, – повторил незнакомец. – А ты не думай и не гадай кто. Того, кто приедет, сама увидишь.

Больше тюремщик не отвечал на её вопросы. На один из них он только коротко бросил „жди“ и вышел из землянки.

„Легко сказать, жди, – подумала Вера, выпив немного чая. – А кого ждать и откуда? Братьев, Матвея или… или ещё кого-то принесёт за мной нелёгкая?“

Мысли в голове стали путаться, затем улеглась тревога, и… она и сама не заметила, как уснула, привычно скорчившись на боку на тесных жёстких нарах.

У Нуйруз с самого утра разболелся зуб. Ужасная, ноющая боль разбудила её рано утром. Она встала, вышла из избы и, страдая от невыносимого ощущения, принялась туда-сюда ходить по большому двору.

С болью, сводящей её с ума, Нуйруз пришлось столкнуться впервые. Она всегда следила за своими зубами. После приёма пищи и перед сном всегда чистила и полоскала их. Но, видимо, принимаемые меры профилактики оказались недостаточными, и один из коренных зубов мучительно, нестерпимо вдруг „заявил“ о себе.

Открылась дверь, и на крыльцо, гремя вёдрами, вышла Эльвира Вахитова, жена хозяина избы, в которой временно квартировала Нуйруз. Она остановилась, посмотрела на квартирантку и всё поняла.

– Что, зубами маешься?

– Терпенья нет, – ответила Нуйруз, кривясь от боли. – Никогда не беспокоили, а сегодня… хоть на стену лезь.

– Набери в бокал тёплой воды, разведи её погуще солью и полоскай, – посоветовала Эльвира и отправилась доить коров, а Нуйруз, решив немедленно воспользоваться советом, поспешила в избу.

Боль улеглась ближе к полудню, и женщина с облегчением вздохнула.

– К фельдшеру тебе надо, в Воздвиженку, – сочувственно глядя на неё, посоветовал хозяин избы Закир Вахитов. – Только там фельдшер живёт, который знает толк в лечении зубной боли. Худо лечит и зубы дерёт хреново, но окромя него…

– В Гирьяле тоже фельдшер зубы лечит и в Никольском бабай Насыр, – напомнила ему супруга. – Только ехать хоть туда, хоть сюда далеко. В Воздвиженку гораздо ближе.

– Да ничего, прошло уже, – попыталась улыбнуться им благодарная за сочувствие Нуйруз. – Боль ушла, будто её и не было.

– Ничего, вернётся она ещё, – покачал с сомнением головой Закир. – Я много людей знаю, зубной болью мающихся, и… покуда хворый зуб не выдерут, так и страдают всячески.

После полудня, сразу, как только семья Вахитовых и Нуйруз вышли из-за обеденного стола, ко двору подъехал на телеге её дядя Шавкат Гумеров.

– Что-то ты неважно выглядишь, племянница, – сказал он, с тревогой вглядываясь в лицо Нуйруз. – Может быть, тебя обижают тут словом или делом?

– Нет, у меня всё хорошо, дядя, – сказала она. – Это боль зубная меня донимает. А хозяева хорошие, добрые. Да и вообще Новогафарово – село небольшое и тихое. И люди здесь добрые и отзывчивые живут.

– Тогда всё хорошо, – вздохнул с облегчением дядя Шавкат. – А если всё хорошо, то давай о другом потолкуем.

– Что ж, давай, – вздохнула Нуйруз. – В избу пройдём или на заднем дворе покалякаем?

– Считаю, что на задах нам никто не помешает, – хмуря лоб, сказал дядя. – Вахитовы люди хорошие и пусть остаются в неведении дел, нас с тобой касающихся.

Они остановились у стожка прошлогоднего сена.

– Ну вот, как и договаривались, я приехал, – сказал Шавкат, поворачиваясь лицом к племяннице. – Ты ещё не отказалась от своей затеи ехать с сыном в Хиву к хану Мухаммаду?

– Нет, – ответила Нуйруз, сводя к переносице брови. – И все больше укрепляюсь в своём желании ехать в Хиву.

Дядя пожал плечами.

– Боюсь, что тебе придётся отложить поездку на какое-то время, – сказал он. – Случилось нечто такое, что делает ее небезопасной.

– Да? А что случилось? – поморщилась Нуйруз. – Я и так затянула с поездкой. Всё сомневалась, а стоит ли? Но, хорошо подумав, решила, что стоит и сейчас самое подходящее для этого время.

– Да нет, сейчас как раз самое неподходящее для твоей поездки в Хиву время, – вздохнул Шавкат. – Ты собиралась просить Матвея Чернобровина сопровождать тебя, так вот он поехать не сможет по многим причинам, его касающимся.

– Как это не получится? – округлила глаза Нуйруз. – Он просто обязан помочь мне. Я помогла ему и его сестре выбраться из кайсацкой неволи, и он…

– Ты неправильно меня поняла, племянница, – пожимая плечами, сказал Шавкат. – Он согласится сопроводить тебя, Матвей человек слова. Да, согласится, но не сейчас. Сейчас на него столько забот навалилось, что лопатой не разгрести.

– Заботы? Какие же заботы на него навалились, что невозможно их отложить? – занервничала Нуйруз. – Сейчас, именно сейчас, пока кайсацкий род лишился своего предводителя, я должна попасть в Хиву, явиться на приём к хану и вручить ему письменное завещание бия Саида, в котором он собственноручно отписал, что назначает своим наследником вовсе не Ирека беспутного, а нашего с ним сына.

– Боюсь, что Ирек, если как-то узнает о твоей затее, то не позволит тебе доехать до Хивы, – вздохнул Шавкат. – А может быть, что он об этом уже знает. Не забывай, что Айганша сейчас в ауле, а значит, в его руках.

– В чьих руках моя мама? – сердито глянула на него Нуйруз. – Ирек мёртв, я сама слышала, что старик Чернобровин застрелил его в Никольске во дворе атамана Уразова.

– О том, что он мёртв, не только ты и другие так думали, – сказал дядя Шавкат. – Да вот только атаман никольский на круге во всеуслышанье объявил, что Ирек жив.

– Как это жив? – всё ещё не верила Нуйруз. – Старик Чернобровин прострелил ему сердце, и многие в Никольске это видели.

– Не берусь судить, что и как, меня там не было, – ухмыльнулся Шавкат. – Но и Вакиль Уразов зазря болтать бы не стал, тем более на круге. Ежели он видел Ирека живым, значит, видел. И даже разговаривал с ним. Правда, через реку, но разговаривал.

– Но-о-о… Урал река широкая, он мог и обмишулиться? – неуверенно предположила Нуйруз.

– Мог, но не обмишулился, – поморщился Шавкат. – Так вот, ты снова в опасности, племянница, в большой опасности. И мой тебе совет: повремени с поездкой. Сидишь себе тихо, вот и сиди… Не вижу смысла покуда рисковать вашими жизнями.

Нуйруз задумалась, замолчал и дядя, не мешая ей думать. Он был готов ответить на любой её вопрос и ждал, когда она задаст его.

– А какие заботы появились у Матвея? – спросила племянница после длительного раздумья.

– Помнишь, в прошлый свой приезд я рассказывал про нападение кайсаков на Кондуровку? – вопросом на вопрос ответил Шавкат.

– Да, помню, – вздохнула Нуйруз. – Только Матвей здесь при чём?

– А при том, что при нападении кайсаки похитили его невесту, её мать и его сестру в придачу, – ответил Шавкат.

– Какую сестру? – искренне удивилась Нуйруз. – Уж не Тамару ли?

– Её, – кивнул дядя. – Всех тонкостей, что и как, я не знаю, но… Что случилось, то случилось.

– Тогда действительно ему не до меня сейчас, – вздохнула Нуйруз. – Проси не проси, он сейчас в Хиву не поедет.

– Не поедет, даже не проси, – согласился Шавкат. – Казаки на круге решили войско собирать и с походом на кайсацкий берег Урала идти. И Матвей пойдёт с ними. Это по его настоятельству и настоятельству братьев невесты круг собирали.

– Зря пойдут, не найдут они там Ирека, – вздохнула Нуйруз. – Степь огромная, бескрайняя… Казаки даже следов его на ней не найдут.

Они помолчали.

– Ну, пора возвращаться, – сказал Шавкат. – Найдут казаки Ирека, не найдут, уже головная боль не наша. А ты… – он посмотрел на Нуйруз. – А давай я тебя с утра в Жёлтый отвезу. Там в самый раз зубной лекарь объявился. Говорят, хорошо лечит и дерёт зубы добротно. Сам видал, какая к нему за помощью огромная очередь выстраивается.

Купив на базаре большую палатку, подходящее для врачевания кресло, Хаким взял у караван-баши Усмана мешочек с золотыми монетами и поинтересовался, когда пойдёт караван на Хиву. Выслушав ответ, он уселся в телегу и, ничего не объясняя, покинул Сеитову слободу.

Весь путь до Жёлтого он был погружён в глубокое раздумье. Задача, которую поставил перед ним визирь Ислам-Ходжа, изложив в письме, казалась невыполнимой. Но не выполнить повеления хана Хаким не мог и потому тщательно обдумывал и раскладывал по полочкам в голове всё то, что предстояло сделать.

Не останавливаясь нигде, он сразу же поехал в Жёлтый, откуда собирался начать реализацию своего плана. Он заглянул в канцелярию атамана и попросил принять его.

– Ну? Чего тебе, басурманин? – смерив его презрительным взглядом, поинтересовался, сидя за столом, атаман. – Говори быстро и проваливай, не до тебя мне нынче.

– Господин атаман, я не отниму у вас много времени, – кланяясь, заговорил вкрадчиво Хаким. – Я врачеватель зубов и… нижайше прошу вашего дозволения полечить зубы жителям вашего посёлка.

– Чего-о-о? – вытаращил глаза атаман. – Ты что, зубной лекарь, басурманин? А к нам откель явился?

– Из Хорезмского государства, – так же вкрадчиво ответил на его вопрос Хаким. – А сюда, на оренбургские казачьи земли, я приехал на жизнь зарабатывать. У меня две жены, много детей, вот я и зарабатываю разъездами.

– А не брешешь, что лекарь ты? – заинтересовался атаман. – А может, лазутчик ты кайсачий?

– Нет-нет, Аллах тому свидетель, – замотал головой Хаким. – Вы сами убедитесь, что я хорошо умею лечить зубы, если позволите. Все говорят, что рука у меня лёгкая.

– Добро… Прямо сейчас хочу убедиться, что ты лечить зубы могёшь, а не брехнёй заговаривать, – оживился атаман. – Начинай с меня прямо здесь и сейчас. Останусь довольным, дозволю тебе в посёлке нашем зубоврачеванием заняться.

Взявшись за дело, Хаким полдня лечил запущенный рот поселкового атамана. Он старался изо всех сил. Несмотря на потерю нескольких, давно уже докучавших ему зубов, атаман остался доволен и позволил Хакиму лечить казаков.

Заручившись весомой поддержкой „значимого“ пациента, Хаким установил на базарной площади палатку, в ней кресло и… с усердием взялся за дело.

Кудайберген осадил вздыбившегося коня у юрты Ирека, соскочил из седла и передал уздечку подоспевшему кайсаку. Рассмотрев в полумраке лежавшего на нарах бия, он в нерешительности остановился.

Тот не спал. Он приподнял голову и, увидев вошедшего Кудайбергена, поинтересовался:

– Чего так дышишь? Ты будто не верхом на коне скакал, а бежал с ним наперегонки.

– Спешил я… как ветер летел, повелитель, – сказал Кудайберген. – Едва коня не загнал и сам из седла не выпал.

Его возбуждение передалось и Иреку. Он присел на нарах, спустил вниз ноги и заинтересованно посмотрел на Кудайбергена.

– Ну? Говори, что заставило тебя так мчаться в аул, не жалея ни себя, ни лошадь?

– Встретился я с осведомителем, повелитель, – всё ещё тяжело дыша, стал отвечать Кудайберген. – Он рассказал мне, что в Жёлтом казаки собрали большой круг. Со всех станиц и поселений в Жёлтый атаманы съехались. Бурно обсуждали они наше нападение на Кондуровку и похищение женщин. В конце порешили объединиться и за Урал на нас походом идти.

– Что ж, я это ожидал, – осклабился Ирек и стал похож на кровожадного хищника. – А ты не спросил у Сабира, почему казаки сразу в аул не поехали? И когда ждать их нам, ему не известно?

– Ничего он толком мне не обсказал, – пожал плечами Кудайберген. – Сам не знает. А казаки, с его слов, в любой день готовы в сёдла вскочить и за Урал, на наш берег мчаться.

– Хорошо, пусть мчатся, – улыбнулся Ирек. – А мы свернём юрты, соберём пожитки, заберём животных и… подальше в степь перекочуем.

– Так надо прямо сейчас собираться и в степь уходить, – посмотрел на него с тревогой Кудайберген. – Пока мы сейчас разговариваем, казаки, возможно, уже в сёдла вскочили и через Урал переправляются?

– И? Что нам делать? – прищурился Ирек.

Кудайберген промолчал и пожал плечами.

– Ты не знаешь, а я знаю, – процедил сквозь зубы Ирек. – Пока казаки будут нас разыскивать по степи, мы сожжём Никольск. Дотла спалим этот шайтанский посёлок.

– Да, но у нас мало воинов, повелитель, – округлил глаза Кудайберген. – А казаки люди храбрые, и защищать свой посёлок они будут отчаянно.

– Мы нападём внезапно, ночью, – сказал Ипек. – Как вы в Кондуровке проделали. А воинов в помощь у соседей попросим. Думаю, они не откажут в нашей просьбе.

Кудайберген снова пожал плечами.

– Не серчай, повелитель, но у меня мнение другое, – сказал он. – Султаны и старшины соседних родов считают вас неудачником и не дадут воинов. Последние неудачи шибко подпортили вашу репутацию и… прежде, чем обращаться к соседям за помощью…

– Пожалуй, ты прав, – не дослушав его, неожиданно быстро согласился Ирек. – Спалить Никольск нам будет достаточно и наших людей. Ворвёмся ночью, рассыпемся по посёлку, закидаем дома факелами и быстро обратно, на свой берег. Преследовать нас никто не станет. Большинство казаков уйдёт в поход в степь на нашем берегу. А те, кто останется, бросятся избы тушить, чтобы не дать распространиться пожару по всему посёлку.

– А что, вполне может получиться, – не совсем уверенно согласился Кудайберген. – Жечь Никольск мы будем вынуждены взять всех мужчин нашего рода, а как же со стариками, женщинами и детьми быть? Кто будет защищать их, если казаки вдруг их обнаружат?

– Ничего с ними казаки не сделают, – ухмыльнулся Ирек. – Казаки, как всем известно, со стариками, женщинами и детьми не воюют. Вот и поведут наших женщин и детей в степь старики, а мы… а мы, воины, все здесь останемся, воевать с казаками будем.

Они помолчали задумавшись. Первым заговорил Ирек.

– Собери стариков и приведи их ко мне, – сказал он. – Говорить с ними буду.

Кудайберген встал, поклонился, направился к выходу, но вдруг, что-то вспомнив, обернулся.

– Да, вот что ещё, – сказал он. – Сабиржан нашёл ту девушку, за которой мы в Кондуровку ездили и без которой вернулись.

От сногсшибательной новости брови Ирека взметнулись вверх и отвисла челюсть.

– Да ну?! – воскликнул он, почувствовав, как обдало жаром внутренности. – А почему ты без неё приехал?

– Не отдал он её мне и не указал место, где прячет, – вздохнул Кудайберген.

– Прижал бы его покрепче, да нож к горлу приставил, – поморщился Ирек. – Тогда бы он её тебе сразу отдал. Этот трус и предатель, как и его отец, очень боится смерти.

– Да и везти мне её несподручно было, – замялся Кудайберген. – Вдвоём на одном коне через степь скакать… А вдруг на казачий разъезд бы нарвался? Чего бы я смог им объяснить?

– Хорошо, – счёл убедительным его ответ Ирек. – Что он хочет за девушку? Денег? Сколько?

– Я осмелился, не посоветовавшись с вами, предложить ему денег, – поёжился Кудайберген. – Но он отказался. Сабиржан высказал свои требования и просил передать их вам, повелитель, слово в слово.

– Чего-о-о? – вытаращил глаза Ирек. – Этот оборванец, этот жалкий раб, этот облезлый пёс осмелился выдвинуть мне какие-то требования?

– Да, повелитель, осмелился, – вздохнул Кудайберген. – Он просит в обмен на девушку оставить его и его отца в покое. Сабир не хочет больше быть осведомителем и готов отдать девушку, если вы согласитесь с его условием.

– Покоя захотел этот раб, видишь ли? – возмутился Ирек и сжал кулаки.

Кудайберген зажмурился, ожидая бури, но её не последовало.

– Что ж, – заговорил Ирек, справившись с раздражением, – хочет, чтобы я отстал от них? Хорошо, отстану. Прямо с утра поезжай, найди его и передай, пусть везёт ко мне девушку сам. А когда привезёт и передаст мне её с рук на руки, я оставлю их семейство в покое. А ты проследи незаметно за этим скотом. Когда он подвезёт девушку к Уралу, в то место, которое ты ему укажешь, заберёшь её.

– Как скажешь, повелитель, – кивнул Кудайберген, попятившись к выходу.

– Стой! – остановил его Ирек.

Кудайберген остановился.

– Когда заберёшь девушку, ему отруби голову. Раз он хочет от меня освободиться, так и быть, освободи его от меня и от жизни тоже…

Хаким установил палатку на территории базара, в углу, на том самом месте, где устанавливали свои юрты приезжавшие торговать на базар кайсаки. В палатке он установил кресло, рядом поставил столик, на нём разложил инструмент, но… осуществлять приём пациентов ещё не мог. Не хватало умывальника для мытья рук и какого-нибудь старенького самовара, в котором можно было кипятить воду для использованного инструмента. Спать, готовить пищу и есть узбек собирался тоже в палатке, установив раскладушку и ещё один столик, но…

У забора Хаким нашёл сложенный из больших камней очаг. Видимо, его соорудили приезжающие на базар кайсаки.

– Ну вот, хорошее место я выбрал, – прошептал он, осматривая очаг. – Какой-нибудь чан для кипячения воды, думаю, я сумею раздобыть успешнее, чем искать самовар… Да и колодец с водой должен быть где-то поблизости.

Он вернулся в палатку, осмотрелся и остался доволен. Разве что не хватало только… Хаким достал из сумки лист бумаги с образом юродивой Айганши в молодости и повесил его перед креслом, за своей спиной.

Расчёт был прост. Спрашивать у людей, которые придут лечить зубы, знают ли они Нуйруз, это не только глупо, но и насторожит жителей посёлка. А вот рисунок на видном месте, несомненно, привлечёт внимание, и тогда они сами станут задавать ему вопросы.

Не успел Хаким разложить раскладушку и застелить её постелью, как полог распахнулся и в палатку заглянул среднего роста полноватый казак в косоворотке и с фуражкой набекрень.

– Эй, басурманин, войти дозволишь? – спросил он, проведя ладонью по пышным усам и бороде.

– Нет, не желательно, – вежливо отказал ему Хаким. – Здесь я людей лечить буду и… А давай вместе на улицу выйдем, там и поговорим.

Они прошли к забору и остановились друг перед другом.

– Давеча ты у нас, в канцелярии, зубы атаману лечил, а я наблюдал со стороны, – заговорил казак. – Ловко у тебя ладилось, однако…

– Атаман доволен? – узнав канцелярского писаря, спросил Хаким. – Или он за чем-то другим тебя ко мне прислал? Если так, то говори.

– Да нет, я по своим делам, личным, – поморщился писарь. – У меня жена давно уже с зубами мается, а тут дочь старшая тоже некстати тем же захворала. Вот и пришёл я тебя просить полечить их, покуда люди о тебе не прознали и площадь базарную до краёв не заполнили.

– Согласен, приводи их завтра, – вздохнул Хаким. – Прямо с утра раннего ждать буду.

Гладкое румяное лицо писаря вдруг сделалось плаксивым и сморщенным.

– Завтра? А почему не сегодня? – спросил он. – У тебя ж вроде все готово?

– Всё, да не всё, – пожал плечами Хаким. – У меня нет горячей воды, чтобы мыть инструменты, нет таза, в котором мыть руки, и вёдер, которыми я мог бы носить воду из ближайшего колодца. В конце концов, у меня ещё и самовара нет, в котором я мог бы кипятить воду, и дров для него тоже нет.

Писарь, слушая его, округлил глаза:

– А атамана ты без всего вылечил?

– Так это инструмент у меня был неиспользованный, – с ухмылкой ответил Хаким. – А после того как я им полечил атамана, его надо мыть кипятком и отмачивать в спирте.

– Во как значит, – задумался писарь. – А ежели в самогоне попробовать?

– Тоже пойдёт, – вздохнул Хаким. – Но-о-о… приходите завтра, с утра, господин писарь… Я вашу жену и дочь возьмусь лечить первыми, обещаю.

Сабиржан сидел на берегу лесного озера и то и дело нервно озирался. Он ждал прихода Кудайбергена и, зная привычку кайсака подкрадываться сзади незаметно, пытался увидеть его прежде, чем тот появится. Но Кудайберген и на этот раз перехитрил его и появился неожиданно, будто вырос из земли. Кайсак коснулся рукой плеча Сабиржана, и он резко обернулся.

– Фу-у-у… никак не могу уследить, как ты приближаешься, – вздохнул татарин с облегчением. – Ты, будто шайтан, из ниоткуда возникаешь рядом. Скажи, как у тебя это получается?

– Этому долго учиться надо, – уклонился от ответа Кудайберген. – А теперь меня слушай, я приехал только ответ Ирека передать.

– Ты приехал сказать, что Ирек не принял моего условия? – напрягся Сабиржан. – Ему уже не нужна девка, я правильно тебя понимаю?

– Нет, ты понимаешь меня неправильно, – ухмыльнулся кайсак. – Ирек очень обрадовался, когда я сказал ему, что ты нашёл девушку и она сейчас у тебя.

– И что, ты дословно передал ему мои условия, ничего не напутал? – нахмурился Сабиржан.

– Передал слово в слово, как ты и просил, – ответил Кудайберген. – Как я тебе и говорил, он принял их и даёт слово больше не заставлять тебя и отца твоего собирать для него сведения.

– Постой, а ты не брешешь? – засомневался Сабиржан. – Ирек взаправду оставит нас в покое?

– Вот сам у него и спросишь, – осклабился кайсак. – В ответ на твоё условие Ирек выдвигает своё. Ты должен привезти в аул девушку и передать её ему. А там уж и вдарите по рукам, когда дело будет сделано.

У Сабиржана вытянулось лицо и побледнело.

– Как Иреку могло прийти в голову такое? – пролепетал он подавленно. – Как я смогу привезти девушку в аул? Это же невозможно.

– Возможно-невозможно, а деваться тебе некуда, – сузил глаза Кудайберген. – Погрузишь девушку в телегу, перевезёшь её в степь, к Уралу, в место, куда я тебе укажу, а там… там я тебя встречу, помогу переправиться через реку и сопровожу к Иреку в аул.

– Да? Но почему я должен везти её? – заговорил дрожащим голосом Сабиржан, которого привело в ужас пожелание предводителя кайсаков.

– Не знаю, – пожимая плечами, ответил Кудайберген. – Это не я выдумал, а Ирек так решил, а он мой хозяин, а я исполнитель его воли.

– Нет-нет, я не повезу в аул девушку, – упёрся Сабиржан. – Сейчас все казаки на взводе. Везде разъезды рыскают, даже в те места, куда носы никогда не совали. И что со мной будет, если я встречусь с таким разъездом? Да не сносить мне головы тогда!

– Я подскажу тебе, как и где ехать по степи, чтобы не встретиться с казаками, – ухмыльнулся кайсак. – Я всегда на встречу с тобой тем путём езжу. В степь выедешь уже сегодня, когда темнеть начнёт, готовься.

– Нет! Нет! Нет! Только не сегодня! – замахал руками, будто отбиваясь от роя пчёл, Сабиржан. – Ирек слово дал, я его принял, так что всё. А девку сам забирай и уезжай с ней! Куда хочешь уезжай, хоть в аул свой, хоть прямиком в преисподнюю!

– Нет, ты поступишь так, как я сказал! – угрожающе сузил глаза Кудайберген. – Такова воля Ирека и-и-и… так и быть, я поеду с тобой, душа заячья. Ты с девушкой в телеге, а я верхом с вами рядом поскачу. Буду путь указывать и по сторонам глядеть, чтобы вовремя увидеть опасность, если она вдруг появится на твоём пути.

Матвей приехал в Кондуровку ещё минувшим днём, точнее, вечером. Пантелей Исаевич встретил его недовольным ворчанием.

– Ты чего, сынок, забыл меня здесь, – морща лоб, стал выговаривать старый казак. – Сам вон на круг хаживал, участие там принимал, а я, отец твой хворый, здесь отлёживался, хотя вместе с тобой должён был там быть.

– А что, разве Севостьян не пересказал всего того, что на круге было? – оправдывался Матвей. – Он ведь в Жёлтый с кондуровскими казаками приезжал. Со мной рядышком на круге сидел и, стало быть, тоже принимал участие.

– Ведаю я, что ездил он на круг, аспид, – ворчал Пантелей Исаевич. – Оседлал стервец коня и ускакал в Жёлтый спозаранку. А я ведь ещё с вечера его уламывал меня с собой взять!

– Дык я ведь верхом ездил сообча с казаками нашими! – возражал Севостьян. – И не мог я тебя везти, сам понимаешь, ведь хворый ты.

– Мог бы и на телеге в Жёлтый поехать, а не верхом скакать, – сыпал и сыпал упрёки Пантелей Исаевич. – Меня бы заодно с собой в пристяжку взял, не век же мне харчи ваши вкушать и сиднем сидеть на шеях ваших.

Матвей, глядя на пасмурное лицо отца, почесал затылок и, ожидая продолжения бури, морщась, сказал:

– А я ведь не за тобой приехал, папа. Я весть атаману привёз, что послезавтра на плацу общий сбор перед походом на другой берег Урала будет. А тебя я только навестить заехал и не мыслил нынче в Жёлтый забирать.

Как он и ожидал, старый казак едва не задохнулся от возмущения.

– Что уже со счетов меня сбрасываешь, сыночек мой ненаглядный? – воскликнул он раздражённо. – Мне что, уже в гроб мощи свои укладывать времечко подоспело?

– Братец, успокойся, нельзя тебе эдак нервничать, – попыталась успокоить его вошедшая в горницу сестра Анастасия.

– А ну цыц, языкастая! – взревел, ударяя кулаками по столу, Пантелей Исаевич. – Я сам ведаю, что мне нельзя, а что можно! Я тут всех вас годами старше, значит, слово, мною сказанное, гораздо весомее вашего!

Он бушевал ещё долго, щедро сыпя упрёки на всех присутствующих. Анастасия, боясь не сдержаться и своими отговорками ещё больше рассердить брата, вышла из горницы. Матвей же с Севостьяном остались сидеть за столом, молчать и слушать словесный поток, изрыгаемый вышедшим из себя Пантелеем Исаевичем.

Всё закончилось тем, что старик схватился руками за грудь, замолчал, будто поперхнувшись, побледнел и, закатывая глаза, повалился на бок.

Вскочившие мужчины успели подхватить его под руки и перенесли на кровать.

– Вот вам и нате, „казак удалой“, – буркнул Севостьян, отходя от кровати. – Уже о царстве небесном думать пора, а не, как он, о седле мечтать и дороге дальней…

Наступившим утром Хаким проснулся, встал с раскладушки, откинул полог палатки и обомлел, увидев впряжённую в телегу лошадь, стоявшую у самого входа. В телеге сидел со скорбным видом поселковый писарь, с ним рядом парнишка лет четырнадцати, а сзади две женщины. Все молчали и выглядели так, словно приехали на похороны.

Обескураженный Хаким протёр кулаками глаза и уставился на них, ничего не понимая.

– Ты сказал „утром“, вот мы и приехали, – видя его растерянность, сказал писарь, сходя с телеги и указывая на паренька. – Вот мальчонку тебе привёз в помощники. Воду носить из колодца будет, на печке её греть и во всём, что скажешь, подсоблять станет.

Он подошёл к Хакиму и протянул для приветственного пожатия руку. Когда узбек пожал её, писарь кивнул на сошедших с телеги женщин:

– Та, которая справа, Маруся, супруга моя ненаглядная, а которая слева, стало быть, дочка моя старшая, Степанидушка. Говори, с кого леченье начнёшь, а я, чтоб не скулили и за руки тебя не хватали, рядом с нагайкой стоять буду.

– Нет, с нагайкой стоять не надо, – поморщился Хаким. – Я предпочитаю лечить без насилия и принуждения.

– Тогда давай начинай с любой, – хмыкнул писарь. – А я всё же с нагайкой у входа постою. Будут знать, что я рядом, и ерепениться не посмеют.

Племянник писаря Костя оказался расторопным парнишкой. Он быстро принёс из колодца два ведра воды, сгрузил из телеги привезённые дрова, растопил очаг, поставил на него греть воду и тут же раскочегарил привезённый старый медный самовар. Затем он принёс из колодца ещё два ведра воды про запас. С разрешения Хакима паренёк внёс в палатку привезённый раскладной столик и накрыл его к завтраку.

Пока лекарь пил чай, жена и дочь писаря оживлённо перешёптывались, глядя на рисунок. Проглотив завтрак, он подошёл к креслу, в котором уже сидела старшая казачка. Хаким вытер промытый Костей инструмент сухой тряпочкой и, взяв загнутый у острия тонкий металлический штырь, обратился к бледной от страха женщине.

– Ну, открывай рот, Маруся! – сказал он. – Я посмотрю, что в нём… В каком состоянии твои зубы?

Трясясь от страха, женщина попыталась потянуть время.

– А кто это на картинке за твоей спиной красуется, басурманин? – спросила она. – Сдаётся мне, что я уже её не один раз здесь, у нас в посёлке, видела.

По внутренностям Хакима пробежала волна радости. „Вот она, удача!“ – возликовал он, но внешне не подал вида.

– Ты не могла её видеть, – сказал он. – Эта женщина живёт далеко, в Хиве, откуда я приехал. А она осталась дома и не приехала со мной.

– Знать, та, которую я не раз на базаре нашем видела, очень похожа на неё, – пролепетала несчастная женщина, настраиваясь принять муки предстоящего лечения. – Вот и дочка моя эдак же мыслит. Мы обе так и подумали, что это рисунок Нуйруз.

– Правда-правда, очень похожа, будто с её лика срисована картинка сея, – заглянув в палатку, подтвердил догадку жены и дочери писарь. – Любой, кто опосля нас в палатку войдёт и её увидит, эдак же скажет. Я не знаю, где она живёт… Помню, раньше с кайсаками торговать к нам на базар приезжала. А сейчас… редко она появляется и то не надолго, за мелкими покупками заходит.

– К Гумеровым, к Шавкату, она изредка приезжает, – подтвердила слова родителей дочь Степанида. – Я слыхала, что он дядька её.

– Что ж, вполне может быть, встречаются похожие люди на свете, – внутренне ликуя ещё больше, сказал Хаким и посмотрел на супругу писаря. – Ну а ты, Маруся, открывай рот. А обо всём остальном после поговорим, если ты останешься довольной моим лечением и того захочешь.

Этим же утром в Кондуровке Пантелей Исаевич проснулся рано утром, встал с кровати, самостоятельно оделся и, покачиваясь на слабых ногах, вышел из избы на крыльцо.

– Чего это ты выперся, братец, в эдакую рань? – спросила, проходя мимо с пустыми вёдрами в руках, Анастасия. – Дрыхнул бы ещё или просто в постели нежился.

– Нечего нежиться, домой собираться пора, – ответил Пантелей Исаевич, морщась. – Сейчас вон Матвея и Севостьяна твоего будить буду. Нечего дрыхнуть, вон как светло на дворе ужо.

Сестра ушла доить коров и выгонять их в табун, а Пантелей Исаевич, прогулявшись по двору, пошёл к крыльцу, собираясь войти в избу. Матвей опередил его и с полотенцем на плече не спеша пошагал к прикреплённому к столбу умывальнику.

– Ну что, в котором часу поедем? – проводив его взглядом, спросил Пантелей Исаевич. – После завтрака или в самый раз до него?

– После того как поедим, и я в канцелярию атамана схожу, – ответил Матвей, набирая в ладони воду и омывая ею лицо. – Я бы хоть сейчас, да вот атаман просил заглянуть перед отъездом.

На крыльцо вышел Севостьян.

– Не спеши, Пантелей, – сказал он, потягиваясь и зевая. – Нынче, может, и не уедем… Что-то меня чуток ломает, а это значит, что дождь пойдёт.

– Ну и пущай тебя ломает, а мы поедем, – строго глянул на него Пантелей Исаевич. – Ты вроде как в поход на кайсаков не собираешься и, значит, что в Жёлтый тебе ехать не обязательно.

– А что, поехал бы я в поход, да атаман не берёт, – пожал плечами Севостьян. – Молвит, что и помоложе меня казаки в посёлке сыщутся. Дык я провожу их из Жёлтого и, ежели дозволят, слово напутственное скажу.

– Да обойдутся они и без слова твоего напутственного, – ухмыльнулся Пантелей Исаевич. – Достаточно будет, что их сродственники перед походом благословят. А ты своё слово и здесь сказать могёшь, завтра утром, когда отряд ваших казаков в Жёлтый поскачет.

– А мне всё одно нынче с тобой и Матюхой в Жёлтый ехать, – расправил плечи Севостьян. – Тебя вон везти Настя посылает. Ты ведь к нам верхом прискакал, а теперя в седло тебе не можно. Вывалишься из него где-нибудь в пути и что с тобой Матвей делать будет? Горе мыкать?

– Ну вот ещё не хватало, – буркнул озабоченно Пантелей Исаевич. – Не надо со мной нянькаться, вот что я скажу. Ну, подкачало меня чуток здоровье, признаю. Но не настолько, чтобы я в седле до посёлка своего не доехал.

– А ну, помолчи, братец! – вышла из-под навеса с двумя полными молока вёдрами Анастасия. – Хватит, мы вчерась тебя слухали. Верхом ехать в Жёлтый и не мылься. В телеге поедешь нашей, ежели дождь не хлынет. Вон как марит уже с утра раннего… Севостьян тебя повезёт, и не отбрыкивайся. Начнёшь сызнова, как вчерась, грудь свою перед нами выпячивать, то вообще у нас останешься, никуда со двора не выпущу!

Пантелей Исаевич поморщился и промолчал. Спорить с сестрой он посчитал делом бессмысленным. Он знал Настю с раннего детства и помнил, что ежели она в чём-то упрётся, то так и будет на своём настаивать, пока уступки для её капризов не сделают.

– Ты там у атамана не шибко задерживайся, – сказал он сыну Матвею, собравшемуся уходить. – До того как за стол завтракать сядем, чтоб здесь был, так вот…

Сабиржан и Кудайберген вынесли связанную крепко спящую девушку из землянки, бережно уложили её на дно телеги и сверху присыпали свежей скошенной травой.

– Как полагаешь, по дороге она не проснётся? – посмотрев на Сабиржана, спросил Кудайберген.

– Нет, не думаю, – ответил тот. – Я ей лошадиную дозу сонной настойки влил.

– Гляди, тебе с ней ехать, – пожал плечами Кудайберген.

– Ещё с утра, собираясь на встречу с тобой, я её завтракать усадил, – криво ухмыльнулся Сабиржан. – Сказал, что за ней Матвей Чернобровин приедет. Ты бы видел, какой счастливой она стала! Всё съела, что я перед ней на столик выложил, и всё выпила, что я ей в бокал вместо чая налил.

– Ну что, тогда нам ехать пора, – морща лоб, сказал Кудайберген. – Скоро дождь пойдёт, и нам легче будет под его потоками по голой степи скрытно ехать.

– И всё одно муторно мне, – вздохнул Сабиржан. – А ты вроде как изначально говорил, что в потёмках следует ехать, а сейчас решил ночи не дожидаться?

– Я подумал и решил, что дождь скроет нас ловчее, чем ночь, – ухмыльнулся Кудайберген. – Степь не лес. Ежели здесь нас растительность покрывала, то в степи дождь наше надёжное прикрытие. Ты вон на небеса глянь: скоро такой ливень хлынет, что в двух шагах ничего не видно станет.

– И ты полагаешь, что ехать по степи под проливным дождём нам сподручнее будет? – поёжился Сабиржан.

– Да, я так считаю, – осклабился Кудайберген. – Промокнем до нитки, не беда, обсохнем. А вот казаки… Они едва ли станут по степи в непогоду разъезжать и зазря мокнуть. Эти шайтаны предпочтут укрыться где-нибудь, чтобы ливень переждать, а мы, пока он льёт, постараемся подальше в степь уехать.

– Ну, так что, стоим и дождя дожидаемся или едем немедля? – позволив себя уговорить, вздохнул Сабиржан.

– Давай-ка чуток обождём, – ответил Кудайберген, снова взглянув на затягиваемое тяжёлыми тучами небо. – Думаю, ждать недолго придётся, дождь вот-вот подойдёт и как из ведра хлынет.

Дождь застал их в лесу. Сначала подул сильный ветер, затем с небес посыпались редкие крупные капли, а вслед за ними…

– Ливанул так ливанул, – посетовал правивший лошадью Севостьян, взглянув на небо. – Ей-богу, как из ведра стегает, мать его… Ни зги не видно, право дело!

– Ты не причитай, а лошадь погоняй, – глядя ему в спину, сказал Пантелей Исаевич. – Протянули до полудня, вот и мокнем теперь.

– А что значит „протянули“, папа? – услышав его слова, сказал ехавший с телегой рядом на Кайсаке уже промокший до нитки Матвей. – Это атаман меня в канцелярии задержал, потому я поздно вернулся.

– Могли бы и не ехать в эдакую пору, – заговорил Севостьян. – Никто взашей не гнал. Уже к полудню ясно было, что дождь пойдёт. С утра вон марь какая стояла, дышать нечем было.

– Ну что ж, давайте свешивайте на меня всех собак зараз, – огрызнулся Пантелей Исаевич. – Да, я настоял на поездке и что? Дождичка испужались? Не сахарные, не растаем. А дождь завсегда к добру идёт. Вот и пущай себе льёт… Он нам особливо не докучает.

К добру или не к добру лил проливной дождь, но лесная дорога быстро пропиталась влагой и разбухла, сделавшись скользкой, липкой и трудно проходимой. Копыта коня Матвея хоть и были подкованы, стали скользить и разъезжаться. Лошадь Севостьяна, тянувшая телегу, и лошадь Пантелея Исаевича, привязанная к телеге сзади, тоже начали скользить, и движение замедлилось.

– Что, можа, обождём чуток? – крикнул Севостьян, обращаясь к Чернобровиным. – Дождь, он хоть и ливень, но скоро пройдёт! Вот тогда…

– Поезжай потихонечку, – возразил Пантелей Исаевич. – Хосподу не прикажешь. Долго ли ещё дождь лить будет или же нет, но нам из леса выезжать надо. До Стог-горы чуток остаётся, а там ужо на равнину выедем. Вот тогда и…

Ехавший впереди Матвей придержал коня и поднял вверх руку, подавая команду остановиться.

– Чего это он? – потянув за вожжи, остановил лошадь Севостьян. – Может, кого-то впереди узрил?

Матвей проехал чуть вперёд, но тут же вернулся. Не сходя с коня, он склонился над телегой и, глядя на заинтересованные, заливаемые дождём лица отца и Севостьяна, сказал:

– Кажись, я кайсака верхом на коне сейчас видел. Он дорогу переехал впереди, а вслед за ним дорогу переехала телега.

– А не обмишулился ты случаем, Матюха? – усомнился Севостьян. – Вон какой дождина хлыщет, в двух шагах ничегошеньки не видно?

– А чёрт его знает, – неуверенно пожал плечами Матвей, выпрямляясь в седле и расправляя плечи. – Могло и померещиться. Давайте-ка вы здесь меня обождите, а я чуток вперёд проеду и погляжу.

– На, ты посиди здесь, – полуобернувшись, вложил вожжи в руки Пантелея Исаевича Севостьян. – А я на твоей коняге с Матюхой прокачусь. Мало ли чего…

Оседлав коня Пантелея Исаевича, он взял в руки ружьё, взвёл курок и посмотрел на Матвея:

– Ну что, племяш, поехали?

– Шашку ещё возьми, – посоветовал Матвей. – А то мало ли чего… Дождь льёт как из ведра, и ружьё могёт не выстрелить.

Переехав лесную дорогу, Кудайберген остановил коня и развернул его. Не поняв его манёвра, Сабиржан потянул за вожжи и остановил телегу.

– Эй, чего ты? – пытаясь разглядеть через проливной дождь лицо кайсака, спросил он с тревогой.

– Мне показалось, что на дороге, которую мы только что переехали, я увидел повозку казаков и верхового с ней рядом, – ответил Кудайберген. – Они ехали в нашем направлении, и, может быть, успели нас заметить.

– Ты что, и правда их видел? – занервничал Сабиржан.

– Да, я их видел, – сказал Кудайберген, снимая с себя ружьё. – Ты давай поезжай в степь, а я чуток постою здесь. Если казаки проедут мимо, то пусть себе едут и дальше. А если они попытаются нас преследовать, то я остановлю их.

Объятый страхом, Сабиржан подстегнул лошадь и поехал в сторону выезда из леса в степь. Кудайберген взял ружьё наизготовку, взвёл курок и замер в ожидании появления возможного противника.

– Вот вижу следы колёс телеги, переехавшей через дорогу, – сказал Матвей, останавливая коня и глядя вниз.

– Я тоже вижу, – сказал Севостьян и едва наклонился, чтобы получше разглядеть следы, как из кустов грохнул выстрел.

– Вот чёрт! – вскричал Матвей, запоздало пригнувшись.

– Это ведь в меня пальнули! – закричал Севостьян, натягивая уздечку и пытаясь сдержать затанцевавшего под собой коня. – Я даже слыхал, как надо мной просвистела пуля!

Не видя никого, он выстрелил наугад в сторону кустов, над которыми виднелось сизоватое облачко порохового дыма.

– Живо ловим его, Матюха, покуда не перезарядил ружьишко паскуда! – закричал он, пришпоривая коня и выхватывая из ножен саблю. – Вот я сейчас в лапшу посеку вражину косорылого!

Но стрелявший в них кайсак не стал дожидаться, когда казаки нападут на него и изрубят шашками. Он пришпорил коня и помчался вглубь леса.

– Матюха, телегу ищи, – закричал Севостьян. – А я сам киргизина сцапаю! Никуда от меня эта подлюга не денется!

– Я понял! – прокричал в ответ Матвей, отыскивая взглядом следы на пропитанной влагой земле.

Он быстро догнал телегу, когда та сбавила ход. Лошадь не смогла с ходу выехать из низинки на взгорок и вытащить за собой телегу. Управлявший ею возница стегал её кнутом, но копыта лошади скользили по превратившейся в грязь земле и ноги разъезжались в стороны.

С ружьём в руках Матвей подъехал ближе и крикнул:

– Эй, вражина, не мучь животину! Бросай вожжи и обернись!

Возница бросил вожжи, но не обернулся, а лишь низко опустил голову.

– Обернись, кому сказал! – повысил голос Матвей. – Иначе…

Возница медленно обернулся, и у Матвея вытянулось лицо, а слова застряли в горле.

– Я это, я… – сведенными от ужаса губами промямлил возница. – Что, не узнаёшь меня, сосед?

– Теперь узнал, будто пелена с очей спала, – недобро ухмыльнулся, разглядывая искажённое страхом лицо Сабиржана, Матвей.

– Я вот в степь охотиться из леса переезжаю, – заюлил Сабиржан. – Только-только с места съехал, а тут дождь… Промок до костей сразу, но решил в обрат не возвращаться, примета никудышная.

– А ну, спрыгивай с телеги! – распорядился Матвей. – Хочу глаза твои видеть и ответ твой услышать на вопрос свой.

– Ответ? На какой вопрос, Матюха? – не решаясь сходить с телеги, замялся Сабиржан.

– А на тот, которым я выяснить хочу, – ухмыльнулся Матвей, сходя с коня, приближаясь к лошади Сабиржана и беря её под узду. – Может, ты объяснишь, кто таков попутчик твой прыткий? Сначала по нам пальнул, опосля шмыг в кусты, и… только его и видели!

– Да ты чего, Матвей?! – выкрикнул фальцетом Сабиржан. – Да про какого ещё попутчика ты говоришь? Я один в степь ехал, без попутчиков!

Послышалось поскрипывание едущей телеги. Матвей и Сабиржан невольно обернулись и увидели приближавшуюся телегу, которой правил Пантелей Исаевич. Увидев его, татарин сник и, как показалось Матвею, втянул в плечи голову. Затем он неожиданно схватил вожжи, запрыгнул в телегу и предпринял отчаянную попытку вырваться и ускакать. Но молодой казак стеганул его по рукам нагайкой, и Сабиржан, сквасившись, был вынужден бросить вожжи.

– Что тут у вас? – поинтересовался Пантелей Исаевич, сходя с телеги.

– Да вот, супостата словил, – ухмыльнулся Матвей, кивая на притихшего Сабиржана.

– Да? И кто он? – проговорил Пантелей Исаевич, приближаясь к телеге.

– Погляди сам, – хмыкнул Матвей. – Только в обморок не падай, когда разглядишь, кто он.

Вглядевшись и рассмотрев искажённое ужасом лицо Сабиржана, потрясённый старик Чернобровин едва устоял на ногах.

– Это хто, никак Сабирка? – пробормотал он.

– Он, кто ж ещё, душа вражья, – подтвердил с жёсткой усмешкой Матвей. – Говорит, что сам по себе в степь ехал и никакого попутчика, с ним рядом ехавшего, никак не наблюдал.

Пантелей Исаевич покачал головой.

– Всегда подозревал, что соседи наши иудино племя, а вот достоверно не ведал, – сказал он. – И вот теперь всё подтвердилося, надо же.

Видя, что жизнь его зависает на волоске, Сабиржан упал на колени и взмолился:

– Братцы! За что же вы меня эдак полоскаете? Отпустите, прошу вас! Я же…

Он замолчал, увидев подъезжающего верхом на коне Севостьяна Елисеева. В плече его левой руки торчала стрела.

– Ушёл аспид, – сказал он, слезая с коня. – Гадюкой вывернулся кайсак. Угостил меня стрелой напоследок и был таков… Будто в воздухе растворился подлюга.

Севостьян посмотрел на стоявшего на коленях Сабиржана.

– А вы что за птицу словили? – спросил он.

– Не птицу, а крысу мы сцапали, – уточнил Матвей. – Где ты крылья на этой падали углядел?

– Братцы, братцы, отпустите! – снова взмолился, не вставая с колен, Сабиржан. – Я ж… я ж… я ж на охоту в степь еду. Я ж…

– Матвей, а ну, глянь, что под сеном везёт этот „охотник“, – указал рукой на телегу Бакиева Пантелей Исаевич. – Может, он взаправду ни в чём не виноват и кайсака с собой рядышком не видал, а мы зазря напраслину на него возводим?

– А что, давайте взглянем, – поддержал идею отца Матвей.

– Изначально стрелу из плеча моего подсобите выдернуть, – попросил Севостьян. – Уж очень мешает мне она, проклятущая.

– Нет, только хуже опосля будет, – не одобрил Пантелей Исаевич. – Терпи до Жёлтого. Как приедем, к фельдшеру тебя завезём. Он знает, что надо будет сделать и как стрелу извлечь. Не одну уже извлёк из тел казачьих.

Сабиржан зажмурился, когда Матвей подошёл к его телеге, и уткнулся лицом в землю.

– Глядите-ка, супостат в свинью превращается, – ухмыльнулся Севостьян и, не дождавшись от родственников помощи, сам выдернул из плеча стрелу. – А для чего он эдак поступает… – продолжил, он кривясь от боли: – А для того, что рыло в пуху.

Пантелей Исаевич посмотрел на зятя и покачал головой.

– Мог бы и до Жёлтого потерпеть, однако, – сказал он. – Там бы фельдшер…

Он замолчал, так как выкрик Матвея отвлёк его внимание от Севостьяна. Молодой казак стоял возле телеги, с охапкой сена в руках и с побледневшим лицом, вытаращенными глазами смотрел на то, что обнаружил под ним.

– Чего там? – поспешил к нему Пантелей Исаевич. – Чего там прятал под травой этот шельмец?

– Вера… – прошептал Матвей, отбрасывая в сторону сено, которое держал в руках. – Этот гад куда-то вёз мою любимую, связав ей руки-ноги и прикрыв травой.

– С ним рядом был кайсак, знать, везли они её к кайсакам, – всё ещё кривясь от боли в плече, наступил сапогом на спину Сабиржана Севостьян. – Эй, гнида! – обратился он к нему. – Ты рыло-то подними и выбирай сук, на котором висеть собираешься.

Матвей быстро освободил руки и ноги девушки от верёвок, освободил от кляпа рот, но её глаза так и оставались закрытыми, видимо, она глубоко спала либо…

– Говори, что ты с ней сделал? – выхватывая из ножен саблю, закричал он возмущённо, приближаясь к Сабиржану.

– Ничего я ей не сделал, Аллахом клянусь! – заскулил, задыхаясь от страха, Сабиржан. – Я только напоил её снотворным настоем и… – Он громко всхлипнул и обхватил голову руками: – Спит… Крепко спит она и только.

– А куда вёз ты её, поганец? – спросил Пантелей Исаевич, с грозным видом склоняясь над ним.

– В степь я её вёз, к Уралу, – разрыдался Сабиржан. – Эдак мне Кудайберген велел… Иначе жизни меня лишить грозился.

– Он только грозился лишить, а я прямо сейчас лишу тебя её! – замахнулся шашкой Матвей. – Да будь ты…

Ещё мгновение, и он отделил бы голову негодяя от тела, и лишь вмешательство Пантелея Исаевича спасло того от незамедлительной казни.

– Остынь, сынок, – коснулся рукой плеча сына старик Чернобровин. – Этот негодяй достоин принять смерть от твоей руки, спору нет. Однако… сдаётся мне, что он много чего знает, чего не знаем мы.

– Об чём ты, папа? – опуская руку, посмотрел на него Матвей.

– Прав Исаевич в том, об чём говорит, – сказал Севостьян. – В том, что он перед тобой виноват, ужо доподлинно известно нам. В том, что дружбу водит с кайсаком Иреком, тоже не отбрехаться ему. А вот в какое помойное ведро эта дружба выливалась, дознаться было бы не худо. Пущай обо всём поведает перед казаками, что он об вас Иреку сообщал и чем тот платил ему.

– Прав зятёк, именно это я и собирался сказать тебе, сынок, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Пущай повинится паскудник пред обществом, обсказав обо всех злодействах своих.

Сабиржан медленно поднялся с земли, смахнул с лица ладонью налипшую грязь, с ненавистью осмотрел пасмурные как тучи лица казаков, скривил губы в презрительную усмешку и сплюнул сквозь зубы.

– Я ненавижу всех вас, отродье Чернобровиных, – сказал он. – И ничего вы от меня не услышите, лучше вешайте прямо здесь, на суку, который я выберу.

– А это мы ещё поглядим, – многообещающе ухмыльнулся Пантелей Исаевич. – Когда предстанешь перед казаками, не только заговоришь, а соловьём заливаться станешь. И не остановишься, покуда насильно тебе пасть кудахтающую не заткнёшь.

До самого посёлка Сабиржан не промолвил ни слова. Всю дорогу он сидел в телеге связанным за спиной Севостьяна Елисеева. А тот, изнемогая от боли в раненом плече, не только правил лошадью, но и всю дорогу громко матерился и кричал, обращаясь к ехавшему в управляемой Пантелеем Исаевиче телеге Сабиржана с Верой на руках Матвею:

– Слышь, Матюха, ты нет-нет да и приглядывай за мной. Не то, боюсь, не выдержу, обернусь и расшибу башку этому чалдону, прихвостню кайсацкому!

Хаким был доволен, очень доволен. Всё складывалось именно так, как он и предполагал. Слава о его лечении быстро распространилась по посёлку, и в тот же день он мог себя поздравить с тем, что не только обзавёлся большим числом пациентов, но и собрал много сведений о Нуйруз. Видя её рисунок на стене палатки, казачки охотно говорили всё, что им было известно. Они считали, что на листке нарисована родственница лекаря, и чесали языками без устали.

К полудню Хаким уже выбился из сил, а люди всё шли и шли, становясь в очередь. Хорошо хоть племянник писаря Костя помогал ему. Хакиму трудно пришлось бы без помощи шустрого паренька.

„Ну всё, – думал он, поглощая скромный обед, который приготовил Костя, – всё складывается удачно. Прошло только полдня, а я уже знаю, где живёт дядя Нуйруз, к которому она изредка заезжает. Может быть, во второй половине дня мне повезёт больше и кто-то проболтается, где проживает она?“

Покончив с обедом, Хаким подошёл к креслу, проверил на столике подготовленный пареньком к дальнейшей работе инструмент и, не выходя из палатки, крикнул:

– Кто там следующий, заходите!

Костя откинул полог и впустил очередную посетительницу.

– Проходите и садитесь в кресло, – сказал Хаким, не оборачиваясь.

Женщина прошла от входа к креслу, села в него и…

– Какой зуб болит? – спросил Хаким, посмотрев на неё.

– Не знаю какой, – ответила женщина, но он не услышал её ответа. Хаким смотрел на неё и не верил своим глазам. В кресле перед ним сидела та самая Нуйруз, которую он так настойчиво и упорно разыскивал.

Приехав в посёлок, Матвей и Пантелей Исаевич Чернобровины сначала завезли всё ещё спавшую Веру и раненного стрелой кайсака Севостьяна Елисеева в амбулаторию к фельдшеру. Оставив их на осмотр и лечение, они повезли Сабиржана к поселковому правлению. Чернобровины завели его в кабинет атамана и закрыли за собой дверь.

– Ну? Чего сызнова не поделили? – морща лоб, посмотрел на них атаман. – И почто Сабирка связан? Чего это чучело отчебучило? Или у него обнаружилось буйное помешательство?

– Хуже, Никодимович, во сто крат хуже, – сказал, проходя к столу и усаживаясь на табуретку, Пантелей Исаевич. – Ты видишь перед собой предателя казачества, пособника кайсаков, а ещё…

Он замешкался, подбирая слова, но Матвей тут же продолжил за него:

– А ещё он в сговоре с кайсаком Кудайбергеном нынче вёз мою невесту за Урал, в аул Ирека, намереваясь продать ему её на греховное посрамление.

Морща лоб, атаман посмотрел на стоявшего смирно Сабиржана:

– Это правда, что о тебе говорят эти достойные люди? Ежели имеется у тебя, что возразить, то давай опровергай наветы ихние.

Сабиржан, понимая, что никакие его оправдания не прозвучат убедительно, посмотрел в сторону окна и промолчал.

– Тогда я слухаю вас, Чернобровины, – перевёл взгляд сначала на Матвея, затем на его отца атаман. – Говорите всё как есть и всё как было без оговоров и недомолвок.

– Хорошо, слухай, – заговорил Пантелей Исаевич. – Я давно уже подозревал своих чёртовых соседей в двурушничестве и во всём паскудном, чего зараз и не высказать. А нынче все мои догадки и подозрения наружу вылезли.

– Что, прям так и вылезли? – заинтересовался атаман.

– Будто черви из гнилого нутра, – ответил на его вопрос Матвей и покосился на Пантелея Исаевича. – Давай, папа, начинай сказывай… Что забудешь, я дополню. Пусть атаман знает, что за вороги в посёлке нашем гнездо себе свили, и решает, как с ними быть.

Впервые в жизни Хаким был настолько растерян, что сразу не нашёл, с чего начать разговор с сидевшей перед ним в кресле женщиной. Он долго настраивал себя на её поиски, строил различные планы и ходы. А она вдруг появилась перед ним так неожиданно, что сбила его с толку. О такой удаче он и мечтать не мог. Хаким так долго смотрел на лицо Нуйруз, что женщина занервничала. Случайно бросив взгляд на висевшую на стене картинку со „своим изображением“, она занервничала ещё больше и вцепилась пальцами в подлокотники.

– Что за женщина на рисунке, который висит за твоей спиной? – спросила она, глядя через плечо Хакима и не отводя взгляда от рисунка.

Он спохватился, и тут же включилась смекалка в его голове.

– Эту женщину звали Айганша, – сказал он, хитровато щурясь и наблюдая за реакцией пациентки.

Женщина вздрогнула, и нервная судорога исказила её лицо.

– А-а-а… почему ты говоришь о ней так, будто её уже нет в живых? – осторожно поинтересовалась она.

– А потому, что она недавно умерла, – следуя сложившемуся в голове плану разговора, ответил Хаким. – Я сам видел её умершей, когда какое-то время проживал у кайсаков в ауле и лечил им зубы.

– А-а-а… как она умерла? – задрожавшим вдруг голосом поинтересовалась женщина.

Хаким, почувствовав, что она клюнула на его крючок, и, радуясь достигнутому успеху, пожал плечами:

– Как она умерла, я не видел, но… по аулу прошёл слух, что она упала во время припадка, вызванного болезнью „чёрная немочь“, с нар на пол и, ударившись о стоявший рядом столик, сломала шею.

Нуйруз не выдержала и всхлипнула. Она достала из кармана халата платочек и поднесла его к заслезившимся глазам.

– Ой, что случилось? – прикинулся непонимающим Хаким. – Ты что, плохо себя чувствуешь?

– Нет-нет, всё хорошо, – встрепенулась женщина. – Просто она такая молодая и… такая трагическая смерть…

– Да-а-а, смерть трагическая, – вздохнул Хаким. – Только Айганша была далеко не молодой. Я не знаю, сколько ей было лет, да и в ауле никто не знает, но выглядела она уже очень старо.

– Но почему она на картинке такая молодая и красивая? – всхлипнула Нуйруз.

– Это я её такой нарисовал, – улыбнулся Хаким. – Я попытался представить, как она могла бы выглядеть в молодости, и… вот именно такой, на мой взгляд.

– Так ты ещё художник? – насторожилась Нуйруз.

– Да, умел рисовать в детстве, – вздохнул Хаким. – Но отец не позволил мне быть художником, а я…

Он обернулся, снял со стенки рисунок и посмотрел сначала на него, затем на Нуйруз.

– Поразительно, вы очень с ней похожи! – прикинулся он очень удивлённым. – Бывает же такое, прямо одно лицо!

– Нет-нет! – вскакивая с кресла, засуетилась Нуйруз. – Между нами нет ничего общего! Я вообще никогда не видела этой несчастной женщины и…

Она не смогла сдержать вырвавшихся наружу рыданий и поспешила к выходу.

– Постой! – попытался остановить её Хаким. – А зуб как же?

Но сломленная горем женщина, ничего не слыша и ничего не видя вокруг, выбежала из палатки и поспешила к выходу с базарной площади, сопровождаемая недоумёнными взглядами ожидавших своей очереди на приём женщин и мужчин.

Выслушав Чернобровиных, атаман Алтунин с красным лицом и сведёнными к переносице бровями, сжав кулаки, грозно посмотрел на сидевшего на скамейке в углу со связанными руками Сабиржана Бакиева.

– Ну что, достукался, сучий сын? – сказал он. – И что скажешь? Правду поведали о тебе твои соседи и глубоко почитаемые в нашем посёлке казаки?

Сабиржан, глядя себе под ноги, промолчал.

Атаман встал, подошёл к нему и вперил на него тяжёлый, не сулящий ничего хорошего взгляд.

Сабиржан съёжился и стал похожим на выкупавшегося в луже воробьиного птенца. Губы его крепко сжались, а по лицу расплылись красные пятна.

Борода атамана дрогнула, глаза сузились, и он процедил сквозь зубы:

– Паскудник!

Алтунин метнулся к стене, схватил висевшую на гвозде нагайку и с силой оттянул ею Бакиева вдоль спины. Сабиржан изогнулся, из глаз его брызнули слёзы, он всхлипнул, но промолчал.

– Молчишь, иуда? – взревел атаман, но стегать нагайкой больше не стал. Он вернулся за стол и сложил перед собой руки.

– Всё, судить тебя будем, мерзопакостник, – объявил он свою волю. – Как вернутся из похода казаки, так на круг тебя выведем. Перед всеми зараз ответ держать будешь, за всё и про всё. И не мечтай, что принародной поркой обойдёшься, нет! Моли Аллаха, чтоб не повесили тебя на площади, не расстреляли или не растерзали бы в клочки.

Он позвал писаря.

– Найди пару казаков и назначь их от моего имени конвойными, – распорядился атаман. – Пущай отведут этого вражину в кутузку и стерегут его. И ещё найди кого-нибудь из казаков, пущай отца Бакиева разыщут и сюда ко мне приведут. Нечего ему туда-сюда рыскать. Пущай тоже в кутузке со своим отпрыском посидит и возвращения казаков из похода подождёт.

Писарь нашёл конвойных быстро. Он увидел двух казаков, проходящих мимо канцелярии, и, передав им волю атамана, завёл в канцелярию.

– Берите Сабирку и в кутузку его, – распорядился атаман, указав на рыдавшего, вжавшегося в угол Сабиржана. – Покрепче заприте и никого к нему не допускайте. А батьку его, Дамир, ежели явится, тоже в кутузку. Да глядите у меня, чтоб сбежать не смогли. Сбегут – я вас самих заместо них в кутузку под арест запру.

Казаки подхватили скулящего Сабиржана под руки и выволокли его из кабинета. Тот не шёл, а висел на их руках, а ноги волочились по полу.

– А ежели он-таки сбежит, этот змей подколодный? – посмотрел с сомнением на атамана Пантелей Исаевич. – Ты же завтра в поход с казаками за Урал уйдёшь, а кого за этим ворогом приглядывать оставишь?

– Караулить его будут те, кого я назначу, – ответил атаман. – А за караульщиками я лично приглядывать стану. А под моим приглядом всё как положено будет, как в уставе обозначено. В кутузку к Бакиевым ни мышка не проползёт, ни в обрат не выскользнет.

– Постой, Трофим Никодимович, а как же поход? – с недоумением посмотрел на него Матвей. – Кто же наших, жёлтинских казаков возглавит?

– А вот ты и возглавишь, младший урядник Чернобровин, – ошарашил его атаман. – Я уже, покуда вы не явились, твою кандидатуру со стариками и заместителями обсудил. Тяжёл я для седла стал, вот и предложил заместо себя тебя возглавить наших казаков. Все одобрили и согласье дали. Вот на том и сошлись, однако…

После того как Нуйруз спешно ушла, даже не вылечив зуб, Хаким задумался.

„Что же делать? Искать её? А как и где? Возможно, она сейчас всё ещё здесь, в Жёлтом, у своего дяди, но… я же не могу прийти к нему в дом просто так, по собственному желанию. Нуйруз уже наверняка переговорила с ним и передала ему весь наш разговор. Как отреагировала она, я уже видел, а как отреагировал он, остаётся только догадываться. Не загубил ли я всё дело своими поспешными высказываниями?“

Кое-как доработав до вечера, Хаким объявил тем, до кого не дошла очередь, что на сегодня приём закончен, и попросил их прийти завтра. Племянника писаря Костю он тоже отпустил домой, а сам прилёг на раскладушку, намереваясь обдумать, что делать.

„Если Нуйруз испугалась и уехала, – закрутились в голове каруселью мысли, – значит, я в полном дерьме, а удача лишь коснулась меня и покинула. Обидно, что я сам наломал дров, наговорив больше, чем надо было. А что, внезапность ее прихода не позволила мне подготовиться к встрече. Вот и болтал мой язык, опережая мысли. А может быть, всё не так страшно? Нуйруз успокоится, обсудит наш разговор с дядей, и… кто знает, может быть, она захочет узнать от меня чего-то побольше?“

И вдруг… как по волшебству откинулся полог палатки, и вошла Нуйруз, снова поразив Хакима внезапностью своего появления и поразительной непредсказуемостью.

После встречи с атаманом Матвей с отцом поехали в амбулаторию справиться о здоровье Веры и забрать её. Их встретил фельдшер и огорошил:

– Девушка всё ещё спит. Температура у неё под сорок… Полагаю, что она шибко промокла под дождём и простудилась.

– А что делать? – испугался Матвей.

– Лечить, – развёл руками фельдшер. – Боюсь, что у неё воспаление лёгких и без врача не обойтись. На лечение такого заболевания моих знаний не хватит.

– Да где ж я его возьму доктора? – округлил глаза Матвей. – Не в город же за ним ехать?

– Был бы толк с поездки в город, – вздохнул фельдшер. – Городских докторов обычно не уломаешь в такую далищу, за семь вёрст киселя хлебать ехать.

– Постой, я знаю, что делать, – сказал Пантелей Исаевич. – В Никольск ехать надобно прямо сейчас… уговаривать бабая Насыра приехать. Чую, нам без его помощи никак не обойтись и помрёт девка.

Фельдшер собрал имеющиеся в наличии лекарства, таблетки, порошки, настойки и объяснил Чернобровиным, как и в каких дозах давать их девушке.

– Это всё, чем могу помочь, – сказал он. – Но это только дня на два-три… А про бабая Насыра и я наслышан. Смогёте его привезти, он её обязательно выходит.

– Смогём, – сказал Пантелей Исаевич, посмотрев на сына. – Я сам за ним в Никольск поеду. Не разорваться же тебе надвое. Тебе вон атаман большое доверие оказал, и тебе никак не можно отлынить.

– Папа, но ведь и ты хворый, – засомневался Матвей. – Тебе ж вот только малёха полегчало. А вдруг в пути сердце сызнова прихватит? Что делать-то будешь?

– Я с ним поеду, – выходя из соседней комнаты с перебинтованным плечом, сказал Севостьян. – В поход всё одно не берут, возвращаться в Кондуровку тоже не резон. Сено накошено и во двор перевезено, дрова нарублены с запасом, на две зимы с лихвой хватит, а по домашнему хозяйству Настя с ребятишками и без меня управится, не впервой.

– Ну… тогда забирайте девушку и домой везите, – сказал фельдшер. – Надобность во мне возникнет, так где найти меня, вы знаете. Ежели, не приведи Хосподи, девахе хуже станет, так не тяните, а живо за мной, галопом бегите.

Нуйруз вернулась от зубного лекаря в избу дяди сама не своя.

– Чего это с тобой? – с тревогой посмотрел на племянницу Шавкат. – Неужели эдак шибко больно было?

– Больно мне было, но только не от лечения зубов, – всхлипнув, сказала Нуйруз.

– Тогда от чего? – заинтересовался Шавкат. – Может, лекарь тебя чем-то обидел?

Нуйруз не ответила на его вопрос, а разрыдалась. Шавкат провёл её в горницу, всех домочадцев выставил на улицу и, дождавшись, когда племянница немного успокоится, задал ей вопрос:

– А теперь рассказывай, что стряслось? Я хочу знать, чем вызваны твои слёзы.

Плача и шмыгая носом, Нуйруз передала ему слово в слово разговор с заезжим зубным лекарем, чем озадачила дядю сверх меры.

– Однако… – выдавил он из себя, когда племянница замолчала. – Значит… на рисунке в палатке ты узнала лик матери?

– Сначала нет, а потом узнала, – вздохнула Нуйруз. – Этот лекарь нарисовал её такой, какой она была много лет назад, такой, какой я её смутно помню.

– Да-а-а… ты очень похожа на свою мать, каковой она была в молодости, – вспомнил Шавкат. – Но почему он решил, что ты её дочь? Только потому, что вы очень похожи?

Нуйруз с задумчивым видом пожала плечами.

– Я не знаю, что он решил, – сказала она. – Лекарь ни разу не назвал мою маму моей мамой. Он только поражался моим сходством с изображением на рисунке, и… мне показалось, что он откуда-то знает, что Айганша моя мать, и мне стало страшно.

– Что-то здесь не так, – задумался Шавкат. – Он тебе рассказал, что прежде, чем приехать в Жёлтый, он лечил зубы киргизам в ауле Ирека. А не мог ли Ирек послать его искать тебя?

Нуйруз снова пожала плечами.

– Даже не знаю, что и думать, – сказала она. – Раньше этого лекаря в ауле я никогда не видела.

– Тогда вот что сделаем, – сузил глаза Шавкат. – Идём и потолкуем с ним начистоту. Будет юлить и отбрёхиваться – я вытяну из него жилы. У меня к нему появилось много вопросов, ответы на которые я очень хочу знать. А из того, что мы из него так или иначе вытянем…

– Идём, дядя, – сказала решительно Нуйруз, вытирая с глаз слёзы. – У меня тоже появилось к нему много вопросов, ответы на которые я хочу услышать.

Нуйруз вошла в палатку сначала одна. Её дядя Шавкат остался на улице у входа. Хакиму было достаточно одного взгляда, чтобы сделать вывод, что женщина на этот раз пришла не лечить зубы, а с другой целью. И он без труда догадался, с какой именно.

– Ну что ж, садись, – прикинувшись непонимающим, указал ей обеими руками на кресло Хаким. – Я, конечно, на сегодня работу закончил, но для тебя сделаю исключение.

– Лечить зуб будем позже или в другой раз, – сказала Нуйруз.

– Ты, наверное, пришла не одна, – улыбнулся, глядя на неё, Хаким. – Я даже могу предположить, что рядом у палатки стоит твой дядя.

Нуйруз округлила глаза, поразившись проницательности лекаря.

– Да, – пролепетала она, теряя решительный настрой. – А… а откуда ты знаешь?

– Я опытный в таких делах человек, – ещё шире улыбнулся Хаким и, слегка повысив голос, позвал: – Эй, уважаемый дядя Шавкат, не топчись там на улице! Я ждал вас обоих, так что заходи, говорить будем.

Шавкат зашёл и бестолково уставился на лекаря. Он, как и племянница, был поражён его проницательностью. Но Хаким удивил их ещё больше, когда сказал:

– Что, хотите узнать подробности о кончине матери Нуйруз, так называемой юродивой Айганши?

Дядя и племянница переглянулись. Они были настолько растеряны, что все мысли, с которыми они пришли, вылетели из их голов.

– Вот видите две скамейки, берите их и усаживайтесь, – беря инициативу в свои руки, предложил Хаким. – Разговор долгим будет, и уповаю на то, что он принесёт положительные результаты и вам, и мне.

– Хорошо, так и поступим, – сказал Шавкат, оправившись от потрясения. – Но для начала откройся нам, кто ты. Уж точно не зубной лекарь, я правильно понимаю?

– Я тот, кто исполняет личные, самые ответственные поручения хана Хивы, – ошарашил их неожиданным признанием Хаким. – И зубы лечить я тоже умею. Не заговаривать, а именно лечить.

– Тогда ты появился здесь не случайно, я правильно понимаю? – спросил Шавкат, чувствуя себя как не в своей тарелке.

– Конечно, нет, – не стал отрицать очевидного Хаким. – Я прибыл сюда из Хивы, чтобы исполнить одно очень щепетильное поручение моего повелителя.

– И ты нам скажешь, чего поручил он тебе? – спросила Нуйруз.

– Наблюдать за Иреком и защищать его от опасностей, – ухмыльнулся Хаким.

Дядя и племянница снова переглянулись.

– Значит… хан полагает, что Иреку может угрожать какая-то опасность? – поморщился Шавкат. – А мы тут считаем, что это он несёт всем опасность вокруг.

– Великий хан всё об этом знает, но… – Хаким пожал плечами. – Но мне велено быть не телохранителем чокнутого кайсака, слишком много чести, а тем, кто в любой день будет готов убить Ирека или привезти его в Хиву живым.

Поражённые его ответом дядя и племянница снова переглянулись.

– И-и-и… почему ты открываешься перед нами и говоришь то, о чём должен молчать? – прищурился Шавкат. – Мы же можем пойти к атаману и донести ему на тебя.

– Нет, вы этого не сделаете, – хмыкнул Хаким. – Ни к чему это вам. Тем более что Нуйруз остро нуждается в помощи, которую оказать ей могу только я.

– Ты? – опешила женщина. – Но почему ты решил, что я нуждаюсь в помощи?

– Всё очень просто, – пожал плечами Хаким. – Проживая в ауле, я сумел найти доводы для юродивой Айганши, вняв которым, она прониклась ко мне доверием и рассказала много чего интересного.

– И? Что именно? – напрягся Шавкат.

И Хаким пошёл ва-банк, рассказывая ему и его племяннице много чего как правдивого, так и вымышленного.

– Во-первых, я догадался, что Айганша никакая не юродивая, а вполне нормальная женщина, – сказал он, улыбаясь. – Юродивой она только прикидывалась, чтобы свободно, не привлекая к себе ничьего внимания, проживать в ауле и делать то, что задумала.

– А она чего-то задумала? – спросила Нуйруз.

– Когда кайсаки украли тебя, твоя матушка узнала, куда тебя увезли, и пошла следом, притворившись юродивой, – „охотно“ стал отвечать на её вопрос Хаким. – Потеряв единственную любимую дочь, она решила отомстить похитителям и жестоко наказать их.

Выслушав его, Нуйруз нервно дёрнулась.

– Айганша стала смертельным врагом рода Ирека, – продолжил Хаким. – К своей цели она шла упорно и хладнокровно и много чего добилась.

– И чего? – хриплым от волнения голосом поинтересовался Шавкат. – Чего она добилась?

– Она убила родственника Ирека Садыка, выпустив в него стрелу из лука, – ответил Хаким. – А самого Ирека она сделала евнухом, не способным тешиться в постели с женщинами и иметь потомство.

Эта сногсшибательная новость не поглотила, а проглотила дядю с племянницей.

– Послушай, а ты не брешешь? – сузил недоверчиво глаза Шавкат.

Хаким пожал плечами.

– Об этом мне рассказала сама Айганша незадолго до своей смерти, – сказал он. – А ещё она мне сказала, что собиралась убить его, но не стала. Ей захотелось чтобы жил он и мучился от осознания своего бессилия хотя бы до тех пор, пока её внук, сын бия Саида и Нуйруз, вырастет и тогда…

– Хорошо, хватит, – остановила его Нуйруз. – Ты только поведай, почему решил, что я нуждаюсь в твоей помощи? Если знаешь в какой, то скажи.

– Что ж, слушай, – вздохнул Хаким. – Айганша как-то обмолвилась при своей жизни, что ты собиралась отвезти своего сына в Хиву и показать его хану. У тебя будто бы есть завещание, в котором бий Саид признавал твоего сына своим и делал его своим наследником. А везти сына в Хиву очень опасно. Дорога дальняя, и Ирек может перехватить вас в пути. Тогда он обезглавит вас обоих, это тебе и мне понятно.

– Почему ты так решил? – тяжело дыша, поинтересовалась Нуйруз. – Ирек давно знает, что у него есть младший брат, но не проявлял ни к нему, ни ко мне никакого интереса.

– Не проявлял, а теперь проявляет, – развёл руками Хаким. – Ирек настолько проникся ко мне доверием, что отправил меня искать тебя и твоего сына. На твои поиски он отвёл мне неделю. И вот я перед тобой, а ты передо мной. Из чего вытекает, что я нашёл тебя.

– Если ты собираешься везти мою племянницу к Иреку… – Шавкат не договорил, а выразительно коснулся ладонью рукоятки шашки.

– Да, я собираюсь отвезти Нуйруз и её сына, но не к Иреку, а в Хиву, – не обратив на его жест внимания, продолжил Хаким. – Если вы согласны, то будьте готовы. Через десять дней из Оренбурга в Хиву пойдёт караван, и вы уедете с ним.

– А как же Ирек? – поинтересовалась начавшая ему доверять Нуйруз. – Он же может…

– Ничего он не может, – ухмыльнулся Хаким. – Вы уедете в Хиву без меня и без него. Он пока останется здесь, а я останусь с ним.

– Но почему ты решил помочь Нуйруз и мальчику уехать в Хиву? – сузил глаза Шавкат. – Великий хивинский хан, как я понял, не давал тебе такого поручения?

– Да, не давал, – не стал отрицать Хаким. – Но мой повелитель желает сместить Ирека с „трона“ главы рода и сейчас ломает голову, кого бы на его место поставить. Появление законного наследника бия Саида сразу же подтолкнёт хана к правильному выбору. А я за то, что проявил смекалку, получу благосклонность повелителя, может быть, ещё какую-никакую награду и повышение по службе.

– А теперь скажи, можно ли тебе верить? – уже проникшись к нему полным доверием, спросила Нуйруз. – Ты же не…

– Клянусь Всевышним, что я предлагаю вам свою помощь искренне, – кивнул Хаким. – А теперь, если вы мне поверили, давайте обсудим, как будем действовать дальше. Но сначала… – Он указал Нуйруз на пустующее кресло: – А сейчас садись сюда, я зуб тебе полечу…

Присматривать и ухаживать за девушкой, а также вести домашнее хозяйство Чернобровины снова пригласили Ракилю Ишмухаметову. Добрая женщина уже работала у них, ухаживая за тяжелобольной Агриппиной Ивановной до её смерти, и сегодня, как только Чернобровины обратились к ней за помощью, она сразу же охотно согласилась.

– Ну и мне собираться пора, – вздохнул озабоченно Пантелей Исаевич. – До Никольского путь не близок, а уговаривать бабая Насыра больших трудов стоит.

– К атаману за помощью обратись, – напомнил Матвей. – Он на бабая влияние имеет. Если тебя Насыр может не послушать, то просьбе Вакиля откажет едва ли.

– Эй, сродственники, да будя вам рассусоливать, – вмешался в разговор Севостьян. – Для какого ляду ехать в эдакую далищу? Я вот тут маленько подумал, покумекал и прозрел, что за Верунькой наша кондуровская целительница Кадрия вполне позаботиться могёт. Она вон за Тамарой после родов ухаживала и тебя, Пантелей, к жизни зараз возвернула. А уж сколько людей она от хворей избавила, не счесть! Да и живёт рядышком… Из Кондуровки ведь до Жёлтого рукой подать.

– А что, прав ты! – неожиданно согласился с доводами зятя Пантелей Исаевич. – Толковая она, целительница ваша. Только вот согласится ли она в Жёлтый ехать? Тут хоть и недалече, но всё одно ехать надо!

– Да куда ж она денется, – улыбнулся Севостьян. – Вот ежели прямо сейчас выехать, то утречком рано её и привезём. Она ведь Верочку хорошо знает. Мало того, в одном посёлке проживаем, она ещё из утробы матушки её на свет божий принимала.

– На том и порешим, – сказал Пантелей Исаевич. – Едем в Кондуровку за Кадриёй прямо сейчас. Сегодня привезти её в Жёлтый ужо не поспеем, а вот с утреца раннего будет в самый раз.

– Да и Настёна моя порадуется, что девушка нашлась, – ухмыльнулся Севостьян. – А ещё шибче, что я перед ней предстану, пущай кайсацкой стрелой раненный, зато с башкой целой, к плечам приткнутой зараз!

Ирек внимательно выслушал оправдания Кудайбергена и едва сдержался, чтобы не отхлыстать его камчой.

– Ты снова не оправдал моих надежд, – процедил он сквозь зубы. – Тебе стоило всего лишь привезти ко мне незаметно девушку, а ты… а ты снова упустил её!

– Сам не знаю, как всё вышло, повелитель, – отвечал с опущенной повинной головой Кудайберген. – Всё хорошо изначально складывалось. Сабиржана удалось уговорить девушку везти, и время выбрали подходящее, лил проливной дождь… Не попадись у нас на пути эти шайтаны Чернобровины, всё хорошо сложилось бы.

– Чернобровины… снова Чернобровины… – процедил сквозь сжатые зубы Ирек. – Как бельмо у меня на глазу, эта проклятая семейка. А откуда они взялись там, в лесу, да ещё под проливным дождём? Им-то чего дома не сиделось в такую непогоду?

– Не сиделось вот, – пожал плечами Кудайберген. – Я заметил их, когда мы дорогу, ведущую из Кондуровки в Жёлтый, переезжали через лес. А они, вот они… по этой самой дороге и ехали. Изначально я подумал, что они не заметили нас, ведь дождь рекой с небес лил. Но они нас углядели и в преследование пустились. – Собираясь лгать, он облизнул губы и продолжил: – Я ведь сначала отбиться пытался. Одного из ружья из седла вышиб, второго стрелой в плечо ранил. А тут Матвей Чернобровин с шашкой на меня ринулся. Я саблю выхватил и вдруг… вижу, к нему на подмогу ещё двое верховых спешат. Ну, мне ничего не оставалось, как разворачивать коня и в степь мчаться. Пока мои преследователи у телеги с Сабиржаном задержались, мне удалось оторваться от них, тем и спастись.

– Ладно, верю тебе, – решил больше не наседать на преданного ему, как собака, слугу Ирек. – Сейчас начинай готовить переезд аула подальше в степь. Пока тебя не было, я разговаривал со стариками, и они знают, куда ехать.

Довольный, что остался цел и избежал избиения, Кудайберген кивнул и развернулся к выходу из юрты.

– Пленниц за собой не потащим, – остановил его голос Ирека. – Старуха уже в яме, сбросьте к ней вниз и Тамару. Затем яму закопать… Завалить землёй всю полностью, доверха.

– Всё сделаю, повелитель, – кивнул, обернувшись, Кудайберген, внутренне содрогнувшись от чудовищного приказа повелителя.

– И вот ещё… – закончил Ирек, – эти Чернобровины вывели меня из себя. А потому я решил… Сначала мы спалим дотла Жёлтый, а уж потом на обратном пути спалим Никольск. Мы сполна воспользуемся возможностью, которая нам выпадает из-за головотяпства казаков. Покуда собранное ими войско будет рыскать по степи, нас разыскивая, мы им нанесём страшный удар в спину, уничтожив их посёлки!

Рано утром Вера неожиданно открыла глаза и повела ими вправо-влево. Она вдруг увидела озабоченное лицо склонившейся над ней женщины. Та позвала кого-то.

– Матвей Пантелеевич, подойдите, пожалуйста!

Её голос, певучий и мягкий, не был знаком Вере. И вдруг… Женщина куда-то исчезла, и перед ней возникло лицо Матвея Чернобровина.

– Вера…

– Матвей?

Она хотела приподняться, но не смогла, не было сил.

– Мочи нет, – прошептала она, силясь улыбнуться.

– Лежи, не поднимайся, – сказал Матвей и поправил на ней одеяло. Его рука коснулась её щеки. Почувствовав прикосновение, она вздрогнула.

Матвей посмотрел на лицо любимой, на её бархатистые чёрные брови, на длинные дрожащие ресницы, на голубые увлажнённые слезами глаза.

– Вот я и встретилась с тобой, любимый мой…

Матвей судорожно вздохнул и промолчал.

– Ты хвораешь, Вера, ты шибко простудилась, – наконец сказал он дрожащим голосом. – Ты сейчас не трать силы на разговоры со мной.

– Матвей, родной, ты приехал, – прошептала счастливая Вера. – А мне столько пришлось пережить. Но я ждала тебя, тосковала по тебе…

Вера увидела, как на лицо Матвея легла тень. У неё защемило сердце, а голос дрогнул:

– Т-ты не рад мне?

Матвей вздохнул.

– Ты лежи, лечись и выздоравливай, – сказал он. – Давай опосля поговорим, когда я приеду.

Вера заплакала. Слёзы ручейками вытекали из её прекрасных глаз, и она их не вытирала.

– Ты уезжаешь, Матвей, и я снова остаюсь одна?

– Я вынужден уехать, но не надолго, – попытался он успокоить её. – Но я скоро вернусь…

Вера закрыла лицо ладошками и зарыдала. Матвей, сдерживаясь, боясь сам прослезиться, гладил её по голове.

– Не плачь, любимая, не плачь, – твердил он дрожащим от слёз голосом. – Сейчас нельзя тебе расстраиваться, так фельдшер сказал… А он знает, что говорит, хорошо знает.

Вера всхлипнула и посмотрела на него раскрасневшимися от слёз глазами.

– Ты говоришь, что скоро приедешь, а куда ты уезжаешь? Я боюсь, что в твоё отсутствие приедут мама с братьями, и… Я не смогу жить без тебя, Матвей, любимый!

Матвей растроганно снова провёл ладонью по её голове.

– Вера, не надо слёзы проливать. Ты же любишь меня, так жди, когда я приеду. А в моё отсутствие больше о здоровье своём думай.

Вера закрыла глаза.

– Поезжай, а я ждать тебя буду…

Она вытерла слёзы и о чём-то задумалась. А потом открыла глаза и сказала:

– Ты только не забывай меня там, где будешь.

Вера снова закрыла ладошками глаза и тихо заплакала. Матвей склонился над ней, с нежностью поцеловал в щёчку и…

У выхода из горницы он снова остановился, обернулся, смахнул ладонями с глаз слёзы и вышел из избы.

Согласно существовавшим в Оренбургском казачьем войске традициям проводы на службу были шумными и длительными. Две недели все родственники и знакомые казака пировали, ходили друг к другу в гости. В день отправки гости собирались за столом в доме казака. „Походный“ сидел в красном углу. Рядом с ним отец и мать. Все пили и желали казаку благополучной службы. После застолья родители благословляли и напутствовали сына. Все выходили на улицу и песнями провожали „походного“ в дальнюю дорогу. И начиналась у казака новая жизнь в боях, сражениях и напряжённых учениях, прерываемых лишь праздниками, которых в русской армии насчитывалось двадцать девять.

На этот раз сборы в поход решено было провести скромные, „нетрадиционные“. Ещё после большого круга, когда атаманы собрались на совет, решили они на нём избежать излишней пышности. Своё решение они мотивировали тем, что в поход на киргизов собирают не новичков, а казаков опытных, бывалых, уже не единожды понюхавших пороха на службе Отечеству и царю-батюшке. Ни недельных застолий и возлияний быть не должно, ибо поход предстоял не против армии иноземного государства, а „супротив оборванцев кайсаков“ с „наказательной“ целью.

Однако построение и осмотр собранного войска на плацу представляли собой волнующее зрелище.

Для участия в походе в Жёлтый съехались казаки из ближайших посёлков, расположенных вдоль реки Сакмары. Из станицы Воздвиженка приехало пятьдесят казаков, из посёлка Никитино – тридцать, из посёлка Шишма – сорок, из Кондуровки и Черноречки – пятьдесят. Атаман Жёлтого выставил для участия в походе тоже пятьдесят казаков. В конечном итоге собралось ни много ни мало двести двадцать сабель.

– Неплохо, очень неплохо, – одобрил, глядя на стоявших рядами на плацу, одетых в форму и державших под уздцы коней казаков, жёлтинский атаман Алтунин. – Уже тех, кого я вижу, достаточно разгромить узкоглазых соседей к чёртовой матери!

– Но это ещё не всё, – сказал стоявший с ним рядом атаман кондуровских казаков Минай Петрович Плетнёв. – Посёлки и станицы, стоящие вдоль Урала, выставят столько же. Они уже ждут нас в Алабайтале.

– Тогда в чём дело, Петрович? – посмотрел на него Алтунин. – Ты старший над всеми, кто перед тобой назначен, вот и командуй. И вот что ещё… – он посмотрел на выстроившихся на плацу казаков и громко, чтобы все слышали, обратился к ним с напутственным словом:

– На тот берег Урала перейдёте, так не забывайте, кто вы есть, братцы! Мы казаки, а не кайсаки! А потому… стариков, женщин и детишек киргизских не забижать! Только мужиков ихних ловите и рубите, но только тех, кто сопротивляться станет и оружие в руки возьмёт!

– А с пленными что делать будем, Трофим Никодимович? – выкрикнул кто-то из жёлтинских казаков. – С кайсаками-мужиками, оно понятно, сплеча рубить не жалеючи! А стариков, баб и детишек раскосых куда девать? Можа, в Хиву опосля свести да в рабство всех разом продать? Они эдак с нами поступают, а мы…

– И мыслить не сметь! – не дав договорить шутнику, резко отреагировал на его выкрик атаман Алтунин. – Не могём мы себя на весь мир ославить позорной людской торговлей! Кайсаки могут, а мы нет! Они ведь хоть и не эдакие, как мы, но всё ж люди, а не бараны! Зарубите это на носах своих, братцы!

Как только он замолчал, слово взял атаман кондуровцев Плетнёв.

– Слухайте меня, казаки! – заговорил он громоподобным голосом. – Те, кто меня знает, тот знает! А для тех, кто не знает, я атаман кондуровских казаков Матвей Петрович Плетнёв. Вами всеми, кого я зрю, поставлен командовать на время похода! Так что прошу любить и жаловать! Подчинения буду требовать строго, ровно как прописано в уставе! А теперь все марш на молебен и в поход! Православные, ступайте к часовне, магометяне, к мечети! Время пошло.

После положенного перед походом молебна казаки снова вернулись на плац. Атаман Плетнёв разрешил желтинцам быстро попрощаться с родственниками. А их вышли провожать не только близкие, а почти все жители посёлка.

– Эй, сынок! – услышал Матвей голос отца и тут же отыскал взглядом его самого.

– Ты что, уже вернулся из Кондуровки, папа.

– А как же, разве я отпустил бы тебя без своего родительского благословения, – сказал Пантелей Исаевич.

– Ну что ж, благословляй, – снял с головы фуражку Матвей.

– Ты это… – замялся старик. – Там, в походе, братьям Веры не сообщай, что нашлась сестрица иха и что у нас она хворая. Мне эдак лекарша кондуровская Кадрия наказала. Девушке никаких волнений переживать сейчас не можно, а вот кады поправится, тогда и объявим им об том.

– Хорошо, папа, не скажу я им ничего, – вздохнул Матвей. – Ну, мне пора… Казаки вон уже на плацу выстраиваются.

– Да, пора, – сказал Пантелей Исаевич. – Гляди ты там, осторожнее, сынок… Один ты у меня, о том помни. А теперь давай, на колени падай. Жаль вот, матушки с нами нет, а то б…

Он замолчал, вздохнул и забормотал над головой сына благословляющую в поход родительскую оберегательную молитву.

Выехав из Жёлтого, казаки сразу же поскакали в сторону Алабайтала. Там их поджидал сборный отряд, состоящий из казаков, проживавших в посёлках, расположенных по правому берегу Урала.

Ехали походным порядком. День выдался безветренным и знойным. Матвей, время от времени оглядываясь назад, видел лица казаков, и они казались ему пасмурными, потными и запыленными. В их глазах он не видел того задора, каковым они блестели в Жёлтом во время построения на плацу. Но сейчас Матвей думал не о походе, а о Вере, которая…

„Какой же я негодяй, – думал он, вспоминая разговор с девушкой перед походом. – Как я поговорил с ней? Сухо, колюче, пренебрежительно, как с какой-то прохожей, а не с любимой девушкой. И что в тот момент на меня нашло? Люблю ли я её? Да, люблю, больше жизни люблю. А она меня? Эдак же шибко любит, это точно. Я должен был поговорить с нею ласково, нежно… Я должен был утешить её, как-то обнадёжить, а я…“

Матвей был настолько погружён в горестные размышления и удручён ими, что не заметил, как к нему подъехал кондуровский атаман Минай Плетнёв.

– Об чём думаешь, Матвей? – поинтересовался Плетнёв. – Как сейчас нас встретят или о походе, предстоящем за Урал?

Услышав обращённый к себе вопрос, Матвей встрепенулся, увидел ехавшего рядом атамана и вздохнул.

– Думаю я не о том, как нас встретят, – сказал он. – Встретят нас хорошо, однозначно. А вот поход не сулит нам успеха. Всё попусту… Покатаемся по степи, отведём душу и в обрат поскачем.

– А может быть, объяснишь откель мысли эдакие в твоей голове? – заинтересовался Плетнёв. – Очень хочу твоё мнение выслухать и обмыслить.

– А что объяснять-то, – пожал плечами Матвей. – Ирек – враг матёрый, к тому же хитрый. И поход нам никакой пользы не принесёт. Мы приедем в аул, а там уже никого не будет.

– Ты эдак считаешь? – посмотрел на него с прищуром атаман.

Матвей ухмыльнулся.

– В прошлый раз, когда кайсаки сестру мою умыкнули, мы почти сразу спохватились и пустились в погоню за ними, – заговорил он, мрачнея от тягостных воспоминаний. – Нагнали мы их в тот самый час, когда они только-только с похищенными девушками Урал переплыли. Нам бы вслед за ними переплыть, да Трофим Никодимович засумлевался и не пустил нас на вражью сторону.

– И-и-и… для чего ты мне это говоришь? – вскинул брови атаман Плетнёв.

– А для того, что в прошлый раз мы запоздало перешли Урал, доскакали до аула, но в нём уже никого не было, – ответил Матвей. Кайсаков мы нашли, но одних только стариков, женщин и детей и то уже далеко в степи.

– Ты полагаешь, что и на этот раз нас ждёт то же самое? – нахмурился атаман.

– Да, будет эдак же, – ухмыльнулся Матвей. – Но на этот раз мы не только аула, но и ни одного киргизина поблизости с тем местом, где он был, тоже не отыщем.

– Полагаешь, что кайсаки уже знают про наш поход? – спросил атаман, легонько подстегнув плетью начавшего отставать коня.

– Я не только полагаю, я знаю, что это так, – хмыкнул Матвей. – Они знают про прошедший круг, про принятые на нём решения, особливо об том, что мы в поход на них идти собрались.

– И-и-и… откуда они могли про то проведать? – заинтересовался Плетнёв.

– Откуда-откуда, „от верблюда“, – вспомнив про Сабиржана, скривился Матвей. – Нашлась в посёлке нашем одна подлюга, которая передавала киргизам обо всём, что в Жёлтом происходило, да и во всей округе.

– Дык почто ты сразу обо всём не поведал? – вытаращил глаза атаман. – Тогда, быть может, мы и поход бы этот отменили.

Матвей пожал плечами.

– Вот потому и не поведал, – вздохнул он. – Покуда есть хоть маленькая надежда найти и ослободить мою сестру Тамару и мать Веры Зинаиду, в поход идти надо. А заодно и показать кайсакам, что мы не намерены боля терпеть набеги ихние. И ещё они увидеть должны, что мы сильнее их и боле не позволим к нам соваться.

Мимика на лице атамана Плетнёва изменилась в мгновение ока.

– Ты, Матвей, широко и глубоко мыслишь, – сказал он с уважением. – Уже, можно сказать, вполне до атамановой должности дотягиваешь.

– Дотягиваю не дотягиваю, не мне решать, а казакам нашим, – смущённый похвалой, отозвался Матвей. – А, по моему мнению, рано мне атаманствовать, нос не дорос. Сейчас Трофим Никодимович вполне на своём месте, а жизнь опосля покажет, кого выбирать, когда он должность с себя сложит и на отдых уйти соизволит…

Кудайберген сварил над очагом в котелке мясо и принёс его в крытую повозку Иреку.

– Залазь, вместе кушать будем, – пригласил его повелитель. – Обговорить есть чего и решение принять приемлемое.

– Наблюдатель прискакал, – сказал Кудайберген, опередив его вопрос. – Он сказал, что казаки в Алабайтал все съехались. Уже, наверное, через Урал на наш берег переправляются.

– Хорошо, сколько их? – сузил заинтересованно глаза Ирек. – Какое им удалось собрать войско, чтобы на нас в поход идти?

– Войско они собрали большое, очень большое, – ответил Кудайберген, доставая из котелка бараньи рёбра и выкладывая их на поднос. – Пять сотен, не меньше…

– Ого! – округлил глаза Ирек. – Знать, сильно меня казаки боятся, если собрали такую большую силу!

– Не только боятся, но и ненавидят, – поддакнул Кудайберген, разрезая мясо ножом на ломтики. – Но нам их бояться нечего. Наши старики, женщины и дети уже далеко, у наших соседей… Не знаю, решатся ли сунуться казаки на их земли?

– Нет, не сунутся, – покачал головой Ирек. – Помыкаются по степи, и всё на том.

– Пока они по степи нас искать будут, мы у Никольска Урал перейдём, – жуя мясо, сказал Кудайберген и посмотрел на Ирека. – Если ты не передумал, повелитель?

– Нет, я не передумал, – тоже обгрызая баранье рёбрышко, ответил Ирек. – Только мы не у Никольска переходить реку будем. Там казаки, которые в поход не пошли, нашего возможного нападения дожидаться будут. И пусть дожидаются, а мы другим путём на казачьи земли пойдём.

Выслушав его, Кудайберген пришёл в замешательство и даже перестал жевать мясо.

– Другим? Это каким? – спросил он.

– Тем, где нас не ждут, – отпив несколько глотков мясного бульона, ответил Ирек. – Там, по Уралу, выше Никольска, ещё поселения казачьи есть, которым мы давно уже не докучали. Вот между Ильинкой и Подгорным мы через Урал и перейдём. А там, по степи, пойдём прямиком на Жёлтый уже по землям казачьим.

– Тогда у нас на пути Кондуровка окажется, – задумался Кудайберген.

– Да, окажется, – согласился с ним Ирек, отправляя пальцами в рот ломтик мяса. – Но её мы незаметно обойдём. Нам Жёлтый спалить надо.

– А Никольск тоже не тронем? – поинтересовался с надеждой Кудайберген.

– Никольск мы тоже спалим, – ухмыльнулся Ирек. – Только на обратном пути. Так же внезапно, как и на Жёлтый, на Никольск нападём, подожжём со всех сторон и за Урал, обратно на наш берег вернёмся. Вот тогда казаки поймут, что с нами тягаться себе дороже, а не поймут…

Они не договорили. Послышался стук копыт, и ещё один наблюдатель осадил коня у повозки. Отложив еду, Кудайберген откинул полог.

– Говори, – крикнул он прискакавшему кайсаку.

– Казаки переправились через Урал, – сказал он. – Сейчас они мчатся по степи и, наверное, скоро здесь будут.

– Хорошо, – сказал Ирек, выходя из повозки и обводя взглядом обедающих кайсаков.

Его взгляд остановился на яме, и он позвал Кудайбергена.

– Почему ты ещё не закопал её? – спросил Ирек. – Почему ты не исполнил моего повеления?

– Прости, повелитель, замешкался, – смутился Кудайберген.

– А пленницы уже в ней? – морща лоб, поинтересовался Ирек. – Если скажешь нет, я сброшу тебя вниз и вместе с ними закопаю.

– Там они, обе, – ответил Кудайберген. – Может быть, их сначала умертвить, а потом закопать?

– Нет, закапывайте обеих живыми, – осклабился и сузил мстительно глаза Ирек. – Это моя воля! Это моё желание! А ты выполняй и не задавай вопросов. Сам знаешь, я не люблю повторять два раза свои приказы!

Как и следовало ожидать, собравшиеся у паромной переправы Алабайтала казаки встретили желтинцев и примкнувших к ним других казаков с распростёртыми объятиями. Встретились, пообнимались, те, кто не был знаком, познакомились, и, не откладывая предстоящих дел в долгий ящик, атаманы принялись обсуждать предстоящий поход на вражий берег. Каждый из атаманов высказал своё предложение, которые все остальные взяли для себя на заметку.

В конце взял слово атаман алабайтальцев Равиль Халитов.

– Нас вместе получается пять сотен, – сказал он. – А по имеющимся у нас сведениям, людей у Ирека чуть больше пяти десятков. Да мы их одними шапками закидаем!

– Чтобы их закидать шапками, кайсаков надо будет ещё найти, – не выдержав, возразил Матвей. – Да, их меньше нас во много раз и они не хуже нас это понимают. Я вот чего опасаюсь, братцы, а вдруг они, зная, что мы идём на них большим войском, как-то попытаются изгольнуться?

– Изгольнуться? Это как? – заинтересовались атаманы.

– А вот так, – поморщился Матвей. – Зная, что большое войско перешло на их берег, они отправят детей, женщин и стариков далеко в степь, а сами тайно переправятся на наш берег и по посёлкам нашим ударят.

– Кто ещё считает, что возможно такое? – обвёл взглядом лица атаманов Равиль Халитов.

Мало кто из присутствующих подняли руки.

– Так ведь мы не всех казаков в поход забрали, – не совсем уверенно возразил атаман гирьяльских казаков Пётр Дроздов. – Большинство дома остались и ко всему готовые.

– Дело говорит Пётр, – оживились другие атаманы. – У Ирека людей мало, и, ежели даже он ускользнёт от нас, всё одно на наши посёлки нападать не осмелится.

– На большие посёлки, могёт быть, и не осмелится, а на малые вполне, – пожал плечами Матвей. – Он же на Кондуровку осмелился напасть, а посёлок он немаленький. Кто там не был, у атамана поинтересуйтесь. Он вот, со мной рядом, походом нашим командует, Минаем Петровичем зовут.

Атаманы заговорили все разом. К ним присоединились и казаки. Над поляной у переправы завис такой гул, что трудно было разобрать, кто и о чём спорит.

Матвей, видя, что происходит, почувствовал себя виновным во всей возникшей неразберихе. И тогда он поднял вверх руку и, перекрикивая всех остальных, заговорил:

– Я только высказал своё мнение, браты! Но оно может быть неправильным! Мы собрались на кайсаков в поход, значит, не спорить надо, а реку переходить! Что мы делаем правильно, а что нет, уже скоро само собой всплывёт наружу! Но главной цели своим походом мы всё одно добьёмся! Киргизы уразумеют, что с нами тягаться себе дороже, и… надолго присмиреют!

Пока он говорил, казаки, слушая его, присмирели тоже. А когда он замолчал, послышались одобрительные выкрики.

– Эй, Матвей! – окружили его атаманы. – А может быть, мы назначим тебя походом верховодить?

– Нет, это вы уже промеж себя решайте, кому на время похода атаманить, – смущённо отказался Матвей. – Я больше горазд шашкой махать, а не войском верховодить.

Атаманы не стали настаивать. Посовещавшись, они выбрали руководить походом кондуровского атамана Миная Плетнёва, казаки одобрили выбор атаманов. Облечённый всеобщим доверием и властью, теперь уже походный атаман Минай Петрович отдал команду к началу похода.

Кайсаки закапывали яму старательно и усердно. Носить откуда-то из степи землю не было времени, и потому они копали рядом другую яму, а землю из неё перекидывали в первую.

Ирек сначала наблюдал за их работой, затем отвлёкся на разговор с Кудайбергеном, и они уединились в крытой повозке.

– Как закопают яму, сразу едем, – сказал Ирек, посмотрев на брата. – Ночь в лесу переночуем, а с утра дальше поскачем.

– Повозку с собой возьмём? – поинтересовался Кудайберген.

– Не хотелось бы, но придётся, – поморщился Ирек. – Ящики с факелами и с продуктами к сёдлам не прикрепишь.

– А Жёлтый как палить будем? – задал вопрос Кудайберген, который не давал ему покоя. – Посёлок большой, а нас мало.

– Нас хватит на то, чтобы сжечь его дотла, – осклабился Ирек. – Подъедем ночью, зажжём факелы и с четырёх сторон подпалим. Загорятся избы, и тушить их людей не хватит. А если ещё ветерок подует, то весь посёлок одним большим костром запылает на горе казакам, а нам на радость. Ну а сейчас…

Он откинул полог, увидел, что кайсаки закончили засыпать яму, и сошёл с повозки. Оценив проделанную работу, бий удовлетворённо вздохнул и распорядился:

– Лопаты унести подальше в степь и хорошо спрятать. Затем немного отдохнуть, перекусить, если кто хочет, а потом по коням и в поход. Провести в сёдлах нам много времени придётся, так что готовьтесь к длительному переходу…

Тамара была настолько измучена и ослаблена избиениями и издевательствами своего мучителя, что впала в состояние полного безразличия к происходящему. Предполагая, что её несут к месту казни, она восприняла это как неизбежное и даже не пыталась сопротивляться.

„Уж лучше так, чем жить в мучениях, – думала она. – Смерть придёт в любом своём обличье, меня заберёт, и… муки закончатся и всё исчезнет… Никогда бы не подумала раньше, что буду мечтать о смерти как об избавлении и совсем её не бояться…“

Ударившись о дно ямы, в которую сбросили её кайсаки, она почувствовала боль во всём теле, перехватило дыхание, но… сознания она не лишилась, хотя была в полушаге от этого. С трудом приподняв голову, Тамара осмотрелась. Она знала о существовании в ауле этой страшной ямы, в которой кайсаки держали узников, но самой бывать в ней не приходилось.

„Значит, сегодня меня не убьют, – подумала она с безразличием. – А жаль… уж лучше бы было умереть сегодня. Не хочу больше жить… совсем не хочу… И родилась я, видать, не для счастья, а горе мыкать. И ждать какого-то чуда я тоже не хочу. Незачем жить, когда на что-то хорошее совсем не осталось надежды…“

Так думала несчастная Тамара, лёжа на дне ямы, до тех пор, пока на нее сверху не стала сыпаться земля. Сначала ей показалось, что это ей чудится и она без сознания, но, когда сыпавшаяся сверху земля стала тяжелеть, засыпая её тело, девушка встряхнулась.

– Боже, – прошептала она испуганно, – супостаты хоронят меня заживо, засыпая землёй!

Более страшной смерти, чем та, которая к ней приближалась, Тамара даже представить себе не могла.

„Но почему Ирек так убивает меня? – вспыхнула в голове ужасная мысль. – Почему этот зверь сначала не убил меня, а решил закопать живой? Господи, за что он так люто меня ненавидит? Что я ему эдакого сделала?“

Откуда-то от стены послышался слабый протяжный стон. Несмотря на сыпавшуюся сверху землю, Тамара его услышала. С трудом выбравшись из-под наваленного на неё и с каждым мгновением увеличивающегося холмика, она переползла туда, откуда доносился стон. Наткнувшись на распростёртое тело, Тамара содрогнулась.

„Это же Зинаида! – обожгла голову очередная ужасающая мысль. – Зинаида Самойлова, мать Веры! Нас же с ней обеих похитили кайсаки и в аул свой проклятущий привезли…“

– Тётя Зина! Тётя Зина! – затормошила её Тамара. – Тётя Зина, ты меня слышишь? Очнись?

– А-а-а, – пробормотала женщина, и Тамара сразу же поняла, что она не в себе.

– Тётя Зина…

И вдруг… словно молния пронзила Тамару и в голове грянул гром. Вместе с этими явлениями в ней вдруг пробудилась жажда к жизни. Ноющее, жгучее, неутолимое желание выжить во что бы то ни стало перевернуло все внутренности, всколыхнуло мозг.

– Жить! Я должна выжить! – прошептала Тамара в исступлении. – Я должна! Должна! Должна!

И эти мысли придали ей сил, а в голове в одно мгновение возник план, что надо делать для своего спасения.

– Тётя Зина, вставай! – обратилась она к женщине, которая едва ли поняла обращённое к себе требование.

Она лишь открыла глаза и снова закрыла их.

– Тётя Зина, вставай! – повторила Тамара, пытаясь приподнять её, чтобы поставить на ноги.

А земля всё сыпалась и сыпалась сверху и уже доходила ей до пояса. Тело Зинаиды было уже засыпано, и лишь её голова виднелась на поверхности быстро растущей кучи.

Затратив неимоверные усилия, Тамаре всё же удалось поставить соседку на ноги и придавить её собой к стене, чтобы женщина не осела на ослабевших ногах.

Неожиданно в голове созрела мысль, что надо топтаться на месте.

„Земля будет уплотняться под ногами, и я, опираясь на неё, буду подниматься всё выше и выше, – лихорадочно думала она. – Иначе меня с головой засыпет, сдавит со всех сторон, я лишусь возможности двигаться, и тогда ужасная смерть поглотит меня. А я не хочу быть заживо похороненной… Не хочу! Не хочу! Не хочу!“

Земля всё сыпалась и сыпалась сверху, а Тамара с упорством топталась и топталась на месте, поднимаясь всё выше и выше, вытягивая с собой бессознательную Зинаиду Самойлову, пока не упёрлась головой в перекрытие над ямой.

Собранное казаками войско переменным аллюром двигалось через степь к аулу кайсаков. Казаки были готовы нанести неугомонным степнякам сокрушительный удар. Они ехали строем, посматривая по сторонам, зорко обозревая чужую, как им казалось, безлюдную территорию.

Полусотня жёлтинских казаков ехала в походной колонне первой. Матвей двигался в первом ряду. Возглавлял колонну кондуровский атаман Минай Плетнёв с суровым и непроницаемым лицом. Всем было ведомо, что он очень серьёзно относится к походу.

– Во дела, – услышал Матвей голос ехавшего сзади него молодого казака Василия Науменко, – вроде степь как степь, такая же, как на нашем берегу, а на деле… Я себя чувствую, будто по аду кромешному еду. И солнце какое-то другое, и трава какая-то не эдакая, как у нас…

– Э-э-эх, ты ещё настоящей вражеской земли не зрил, стригунок, – пробубнил за спиной голос его дяди Науменко Авдея. – А я вот повидал эдакой землицы на государевой службе. Там всё чужое – и земля, и вода, и воздух тоже. Там всё враждой и злобой лютой пропитано… Даже жратва безвкусная и цветы не пахнут.

– А я вот хоть и не в дальней загранице, а на земле кайсацкой, но чувствую себя, будто сам здесь, а душа там, дома, осталась, – проговорил вздыхая, молодой казак. – Там всё своё, родное, а здесь…

Дядька снова принялся что-то объяснять необстреленному племяннику, а Матвей, жмуря запорошенные пылью глаза и вглядываясь в мелькавшую впереди спину атамана Плетнёва, переключился на размышления, что их может ожидать впереди.

Ближе к вечеру, когда зной стал спадать, казаки оживились, послышались выкрики и плоские шутки. Голоса ломались, захлёстывали друг друга, и смысл выкрикиваемых слов разобрать было сложно. Но по тому, что по колонне стал пробегать хохот, можно было судить, что настроение в войске растёт, а не падает.

Атаман Плетнёв придержал коня, обернулся и взмахом руки позвал Матвея.

– Чую, в ауле мы уже никого не застанем, – сказал он, посмотрев на молодого казака. – Ты был прав, говоря об этом ещё перед походом.

– Я не был уверен в этом, а только предполагал, – поморщился Матвей. – Но-о-о… следовало ожидать, что эдак и будет.

– Тогда совет твой хочу послухать, как быть, ежели мы в пустой аул приедем?

Матвей пожал плечами.

– А какой тут совет можно дать, – сказал он. – Огромная она, степь кайсацкая… И искать в ней киргизов смысла нет. Невесть сколько дней по ней попусту кружить можно, их разыскивая. Но-о-о… я уже тебе раз обмолвился и повторить могу, что не напрасно мы здесь объявились. Кайсаки теперь надолго затаятся, уяснив, что больше спуску мы им не дадим!

– И всё одно меня это мало веселит, – задумчиво буркнул атаман. – Я на больший успех рассчитывал. Мыслил, трёпку киргизам показную по их заслугам устроить, а видишь, как получиться могёт… Запросто так, зазря на кайсацкую сторону смыкаемся.

– Аул уже скоро, – привстав на стременах, сказал Матвей. – Вот доедем, а там ясно станет, зазря мы в поход снарядились или не зазря.

Атаман вздохнул, кивнул, выпрямился на стременах, расправил грудь, набрал в неё побольше воздуха и что было сил крикнул:

– А ну, поддайте прыти, казаки! До аула уже рукой подать, а там зараз отдых и ужин!

– А девки нас там не ждут, атаман? – выкрикнул из колонны какой-то шутник.

– Какие у кайсаков девки, вы знаете, – отшутился атаман. – Кому невдомёк, напоминаю… кайсацкие красавицы всегда грязные и вонючие! Ежели сыщете таковых, могёте забавляться, возражать и перечить не стану.

Рано утром, как только на небосклоне засеребрилась полоска зари, возглавляемый Иреком отряд кайсаков выехал на берег Урала между посёлками Ильинка и Подгорный. Кони тяжело дышали, спотыкались, а бока подёрнулись мылом.

Бий поднятием руки остановил отряд.

– Прямо сейчас переправляться не будем, – сказал он, видя плачевное состояние животных. – Всем отдых и в первую очередь коням. Затем, когда они остынут, напоить и накормить их. – Он посмотрел на Кудайбергена: – А сейчас, пока отдыхают и готовят ужин, идём с тобой к берегу, осмотримся и выберем место для переправы. Следующим утром переправляться будем…

Дышать становилось трудно. Закопавшие яму кайсаки старательно её притоптали, чем затруднили и без того скудный доступ воздуха. Если Тамара, хоть и с трудом, но могла как-то дышать благодаря образовавшейся у её лица пустоте, то Зинаида Самойлова дышала с трудом, с хрипом. Ей явно не хватало воздуха.

„Что же делать? Что же делать? – спрашивала саму себя Тамара. – Выбраться отсюда самостоятельно я не могу, земля сдавила меня со всех сторон так плотно, что даже шевельнуть руками, тем более ногами нет возможности. Всё идёт к тому, что мы задохнёмся в этой могиле вместе с Зинаидой… Сначала она, а потом я… Может быть, наоборот, но от этого не легче. Господи, как страшно умирать, тем более заживо похороненной…“

Несмотря ни на что, желания умирать страшной смертью у девушки не было, но к этому всё шло. Острая нехватка воздуха чувствовалась всё ощутимее, а Зинаида Самойлова, к которой она была прижата всем телом, хрипела уже с надрывом. И вдруг…

Казаки прискакали в покинутый кайсаками аул, когда уже начало темнеть.

– Ну вот, мы и до вражьего логова добрались, – сказал уныло атаман Плетнёв, осматриваясь. – Только вот врагов я чего-то здесь не наблюдаю.

– А никто и не сумлевался, что эдак и будет, – сказал никольский казак Рафис Уряшев, возглавивший односельчан вместо решившего не принимать участия в походе атамана Вакиля Уразова.

– А почто ты за всех говоришь? – посмотрел на него Плетнёв. – Почто ты сейчас сомнения свои высказываешь?

– И не только сейчас, – нахмурился Уряшев. – Я ещё до начала похода эти соображения высказывал, только меня не слухали.

– А твой атаман сотник Уразов эдак же рассуждает? – спросил Матвей. – И почему он сам не приехал со своими казаками, а тебя вместо себя прислал?

– Ногу он повредил нечаянно, – вздохнул Уряшев. – На коня взбирается с трудом и то с чьей-то помощью. Вот ему бабай Насыр строго-настрого ехать не велел. И Вакиль меня за себя послал. Он ещё сказал, что скорее кайсаков в Никольском дождётся, чем вы за всё время похода их в степи бескрайней сыщете.

Плетнёв свёл к переносице брови и уже собирался наброситься с упрёками на казака, но Матвей вступился за Уряшева.

– Знаю я никольского атамана Вакиля Уразова, как самого себя знаю, – сказал он. – Достойный, правильный атаман, и грешить на него не следует. А раз в походе участвовать не стал, знать, были у него на то существенные причины. Сам не смог, за себя людей прислал, дык какие могут быть на него обиды?

– Ладно, не прав я, – поморщился атаман Плетнёв, признавая, что переборщил, и обратился к казакам: – Оглядеть тут всё вокруг. Лошадей накормите и напоите. Сами поешьте, выставляйте караул и все на отдых. С утреца поисками кайсаков займёмся!

Сойдя с сёдел, казаки разошлись вокруг с осмотром.

Плетнёв собрал всех атаманов на совет и ужин. Пригласил он и Матвея.

Тот передал коня казакам, вызвавшимся пасти лошадей в ночное время, и вдруг…

– Мать твою перемать, да чтоб тебя за ногу да об пол! – услышал он чьё-то ругательство со стороны. – Надо же, в яму угодил, чуть ноги не переломал! Да откель она здесь? Какого рожна и для какого ляду выкопана?..

Долго отдыхать кайсакам Ирек не позволил. Сначала он с Кудайбергеном обследовал берег, нашёл подходящее для переправы место, после чего собрал вокруг себя всё своё воинство и распорядился:

– Вязать плот будем, чтобы повозку на другой берег переправить. Чуть ниже, у поворота реки, много брёвен сухих половодьем нанесло. Вот из них плот арканами вязать все будете. Да делать всё быстро, чтоб к вечеру готов был.

Так и случилось. С половиной отряда Ирек переправился на другой берег, а вторая половина, которую возглавил Кудайберген, осталась у спущенного на воду плота. На него затолкали телегу, надёжно закрепили её и… перетащили через реку трос, связанный из нескольких вожжей. Один конец привязали к плоту, а второй закрепили за сёдла двух лошадей на другом берегу. И когда всё к переправе было готово, Кудайберген помахал рукой, давая знак, что можно начинать. Ирек его понял и…

По его приказу кайсаки подстегнули лошадей, и они потянули через реку плот, упираясь копытами в землю. Трос натянулся как струна, но вожжи выдержали. Подталкиваемый людьми Кудайбергена, он медленно отчалил от берега и, слегка отклоняемый течением вниз, медленно поплыл к противоположному берегу.

Благодаря слабому течению плот с повозкой благополучно перетянули через реку, после чего Кудайберген со второй половиной отряда переплыл через Урал.

– А теперь по сёдлам, – распорядился Ирек, довольный первым достигнутым успехом. – Если у нас всё складывается хорошо с самого начала, значит, Всевышний помогает нам. Уже скоро нас ждёт ещё больший успех, а казаки о своём походе крепко пожалеют!

Матвей подошёл к вырытой кайсаками яме и присел на её краю.

– Эй, кто там съярашился, отзовись! – крикнул он.

– Да я это, казак Василий Науменко, – отозвался молодой жёлтинский казак. – Сам не ведаю, как получилось. Вокруг тьма кромешная, а я вот отошёл по нужде малой и не заметил её.

– Щас я извлеку его оттуда, – подошёл к яме его дядя Авдей с арканом в руках. – Вот завсегда передо мной был, бедолага, а чуть в сторонку отошёл и враз в беду вляпался. Ежели бы не его отец, брат мой старший, ни за что не взял бы этого раздолбая в поход. А ну-ка…

– Обожди, пущай покуда ещё в яме посидит, – остановил его Матвей, беря за руку. – Будем считать, что он не зря туда провалился.

– Как это? – опешил казак. – Что, пущай до утра там отсиживается?

– Нет, только чуток ещё, – уточнил Матвей. – Мне тут мысль в голову пришла толковая. Сейчас я проверять её буду, а племянник твой мне подсобит.

– А делать-то чего? – выкрикнул из ямы юноша.

– Покуда сиди там и помалкивай, – ответил ему Матвей. – Чуток потерпи, и я найду тебе дело.

Он очень хорошо знал яму, в которой кайсаки некоторое время содержали его и Ивана Лоскутова. Но сейчас она завалена землёй, а вместо неё кайсаки выкопали рядом другую. Но зачем?

– Принеси лампу, – обратился он к Науменко Авдею. – Ничего не видно, а мне свет нужен.

Матвей тщательно обследовал заваленную землёй яму, которая совсем недавно была тюрьмой для узников кайсаков, и в задумчивости остановился. К нему подошли заинтригованные его действиями атаманы.

– Эй, Матвей, объясни, чего ищешь? – поинтересовался Плетнёв. – Может, тебе помочь в твоих поисках?

– Вот здесь была яма, – сказал Матвей, указывая на ее место. – В ней кайсаки содержали своих пленников. А сейчас этой ямы нет. Почему-то они её закопали.

– А рядом яму для чего выкопали? – спросил кто-то из атаманов.

– Кабы знать, – пожал плечами Матвей. – Похоже на то, что, закапывая первую яму, они перекидывали в неё землю из второй. А для чего они это делали, никак не пойму.

– А может, спрятали в первой яме чего-то? – предположил ещё кто-то из атаманов. – Чтобы не тащить что-то с собой, они взяли это добро и закопали.

– Поглядеть бы чего, – вздохнул заинтригованно ещё кто-то.

– Какого рожна сейчас увидим в темь эдакую, – сказал атаман Плетнёв. – Давайте утра дождёмся, а там видать будет.

– С наступлением утра другие дела появятся, – буркнул Матвей. – Я собираюсь прямо сейчас стенку продолбить между двумя ямами. Толщина её плёвая, в один локоть всего, не больше… Даже лопат не надо, можно шашками расковырять проём.

– Запретить тебе не могу, ковыряй, ежели хочешь, – пожал плечами атаман Плетнёв. – Кликни нас, ежели чего найдёшь. А ежели умаешься, тоже зови, так и быть, придём и подмогнём…

После короткой передышки, устроенной после переправы через реку, отряд кайсаков двинулся по заранее обдуманному маршруту. Во время скачки по степи Ирек то и дело прикрывал ладонью глаза, вглядываясь вдаль. Кудайберген скакал с ним рядом и тоже смотрел вперёд.

Скакавшие следом кайсаки изредка перекидывались друг с другом короткими фразами, и в глухих, тревожных голосах слышался ропот. Волнение всадников передалось даже лошадям, и они, похрапывая, стали спотыкаться, сбиваясь с хода. Из всего отряда лишь Ирек казался спокойным, а его лицо выглядело сурово и непроницаемо.

Кудайберген подстегнул плёткой начавшего отставать коня, приблизился к Иреку и крикнул:

– Повелитель, воины проголодались… Время уже за полдень, а мы не сделали ни одной остановки.

– Ничего, потерпят, – огрызнулся Ирек.

– Они могут потерпеть, а вот кони… Они уже выбились из сил, – крикнул Кудайберген. – Если их сейчас не напоить, не накормить и не дать время на отдых, то…

– Хорошо, выбираем место для отдыха, – нехотя согласился Ирек. – Только…

Он собрался ещё что-то сказать, но передумал, и фраза осталась невысказанной.

– У-у-ух, земля-то будто камень, – посетовал Науменко Василий. – Перед походом-то шашку наточил, бриться было можно… А эту вот землицу ковыряю с трудом.

– Ничего, – тоже орудуя шашкой, ковырял твёрдую степную землю Матвей, – кайсаки, хоть и лопатами, вон какую яму глубокую выкопали, а нам остаётся только маленько попотеть и расковырять эту стенку шашками.

На то, чтобы попотеть, пришлось затратить немало времени, и вот… шашка Матвея провалилась в стену по самую рукоятку.

– Во, ужо будто в песок речной влезла! – обрадовался Василий, лезвие шашки которого тоже прошло сквозь твёрдый пласт. – Теперь только ковыряй да ковыряй… Теперь комками землица отваливаться будет, только поспевай!

Работали усердно, как бы соревнуясь друг с другом. Молодой казак Науменко даже пыхтел от натуги, изо всех сил пытаясь опередить Матвея, но…

– Чёрт, что это? – задержав уже занесённую шашку на уровне лица, прошептал Матвей. – Что это за… Во что это я чуть не воткнул шашку?

– Где? – спросил Василий, тоже прекращая работу и беря в руку стоявшую на земле лампу. – А ну-ка…

Они глазам своим не поверили, увидев при тусклом свете спину, показавшуюся в выдолбленном проёме.

Науменко поднёс лампу ближе, а Матвей прикоснулся рукой к чьему-то телу, и… результат оказался совсем уж неожиданным. Спина вдруг дёрнулась, прогнулась, и… кто-то едва не вывалился под ноги казакам, но застрял в тесном проёме.

– А ну, подсоби! – вскричал вне себя Матвей, принимаясь осыпать шашкой края проёма. – Сдаётся мне, что мы сейчас на захоронение, устроенное кайсаками, наткнулись. Давай-ка подналяжем, Васька! Уж очень поглядеть хочется, кому тут киргизы устроили могилу.

Казаки осторожно расширили проём и так же осторожно извлекли из него тело. Его они уложили на дно ямы у своих ног и, поднеся ближе лампу, осветили лицо.

– Ух ты! Да это же Зинаида Самойлова?! – вскричал Матвей потрясённо, узнав лицо несостоявшейся тёщи. – Но почему она здесь, в яме погребённая? Неужели Ирек замучил её пытками до смерти и…

Он не договорил, так как из проёма выпало ещё одно тело. Стоявшие на коленях перед Зинаидой казаки развернулись, подхватили его и положили рядом. А когда осветили лицо выпавшей женщины, Матвей ужаснулся и задрожал.

– Тамара! Сестрёнка! – прошептал он осипшим голосом, шмыгнул носом и принялся осторожно дрожащими пальцами освобождать лицо сестры от налипшей земли.

Дождавшись в лесу наступления полночи, Ирек приказал кайсакам разобрать из ящика факелы, одновременно предупредив:

– Мы не за пленниками сюда приехали и не за добычей! Мы приехали сжечь дотла этот шайтанский посёлок и сразу же уйти в степь. Во время нападения можете убивать всех, кто на пути попадётся, но в избы и во дворы не врываться… В бой с теми, кто будет выбегать из своих горящих изб, не вступать.

До околицы Жёлтого доехали тихо никем не замеченными. Зажгли по два факела, пришпорили коней и… рассыпались по улицам спящего посёлка, поджигая без разбора камышовые крыши изб.

В посёлке началась паника. Большинство жителей выбегали из объятых пламенем изб и метались по дворам в полной растерянности. Кто-то пытался спасать свои горящие избы, заливая их из вёдер водой, но… огнём за считаные минуты было объято больше половины посёлка и бороться с таким пожаром было не под силу.

– Все, все из избы вон! – закричал Пантелей Исаевич, хватая ружьё, патронташ, со стены сдёргивая шашку и спеша на улицу. – Севостьян, зять, девку Веру не позабудьте!

Выстрелом из ружья он уложил кайсака, бросившего факел на крышу его избы и не успевшего выехать со двора на улицу. Перезарядив ружьё, старый казак распахнул двери сараев, отвязал лошадей, коров, освободил от цепи собаку. Вторым выстрелом он уложил ещё одного кайсака, видимо, вернувшегося за соплеменником.

Со всех концов горящего посёлка тоже послышались выстрелы, но… по всей видимости, запоздалые. Сделав дело, кайсаки покинули горящий посёлок и умчались в степь, отлично понимая, что погони за ними не будет.

Севостьян Елисеев вынес из горящей избы Веру и стал бестолково озираться по сторонам, не зная, что делать.

К нему, тяжело дыша, подошёл Пантелей Исаевич.

– Клади девку в телегу, – сказал он. – Сам тоже где-нибудь притулись.

– Эй, ты чего, Исаевич, ополоумел, что ль? – вскричал возмущённо Севостьян. – У тебя вон изба горит, а ты посиделки устраиваешь.

– А что я сделаю, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Ты погляди вон вокруг… Почитай весь посёлок огнём объят. Помогать тушить спешить не к кому, и, стало быть, ко мне никто не поспешит. Так что остаётся?

– Как что? – воскликнул Севостьян и, посмотрев на пылавшую избу, сник. – Хотя… хотя ничего уже не спасти, хоть расстарайся…

– Вот и я об этом же, – снова вздохнул Пантелей Исаевич. – Слава Хосподу, что сами покуда целы, а всё остальное… – Он махнул рукой и шмыгнул носом. – Как ни пыжься, гибнущего добра уже никому не спасти, хоть тресни.

– А дальше как жить теперь собираешься, Исаевич? – изумился Севостьян.

– Как все будут, так и мы, – ответил Пантелей Исаевич. – В сарай или в баню поселимся, ежели их огонь обойдёт. А сгорят, дык на дворе шалаш поставим и в него поселимся.

– Нет, негоже эдак, – помотал головой Севостьян. – Мы вас с Настей к себе в Кондуровку заберём. Мест хватит, потеснимся.

– Ну уж нет, – помотал головой Пантелей Исаевич. – Я никуда со своего двора не съеду.

– Так сейчас… сейчас что делать собираешься? – снова возмутился Севостьян. – Сиднем сидеть и томиться, как щи в чугунке, среди углей в печке?

– Дык не сиди, а подсоби кому-нибудь, коли не терпится, – буркнул дрожащим голосом Пантелей Исаевич. – Сейчас твоя помощь всем нужна, токо вот тебя на всех не хватит.

Над посёлком послышались запоздалые звуки набата, но они звучали неизвестно для кого. Люди и без его звона знали, какая ужасная беда пришла в их гибнущий посёлок, видя собственными глазами, как гибнут птица, скот и превращаются в тлен домашние хозяйства.

Ирек не принимал участия в нападении на спящий посёлок. Он ограничился ожиданием своих „опричников“ за околицей, сидя у повозки на коне. С сосредоточенным лицом бий наблюдал, как загораются одна за другой избы казаков, чувствуя, как с каждым следующим пожаром полыхают внутри радость, восхищение и растёт гордость за содеянное. Удовлетворение и восторг распирали его грудь. Ирек считал себя величайшим стратегом, выигравшим большое сражение, и вершителем судеб. Ему было наплевать на жертвы, которые были неизбежны как среди кайсаков, так и тем более среди казаков. Главная цель достигнута – Жёлтого больше нет. Важно другое: никто из соплеменников не решался так наказать заклятых врагов, называющихся казаками, а он решился и смог! А что последует за этим, его сейчас не волновало. Сейчас он думал о другом. В эти минуты восторга бий обдумывал, как внезапно напасть попутно на Никольск и тоже спалить этот давно уже раздражавший его посёлок. Ну, а затем…

„А затем я явлюсь на свою землю победителем, – думал он. – И заставлю уважать себя всех соседей, которых я уже переплюнул своим дерзким и удачным походом на врагов!“

Первым прискакал с несколькими всадниками Кудайберген. Он осадил коня в нескольких шагах от Ирека, затем спрыгнул с седла и, встав на одно колено, доложил:

– Жёлтый в огне, повелитель! Всё получилось так, как вы и предвидели. К утру от посёлка останутся лишь зола и дымящиеся руины, больше ничего.

– Хорошо, я доволен, – кивнул Ирек. – Сейчас съедутся все наши воины, и возвращаемся за Урал, через Никольск.

– Повелитель, а может быть, Никольск на этот раз объедем? – предложил Кудайберген. – Воины измотаны, кони тоже… Всем сейчас большой отдых нужен.

– Чего-о-о? – привстал в стременах Ирек. – О каком ещё отдыхе ты мелешь? Отдыхать в дороге будем, во время переезда через степь. Пока казаки в смятении и горюют по своим сгоревшим избам, они не смогут броситься за нами в погоню! А Никольск… Те, кто там остался, сейчас не ожидают нашего приезда. Так вот, пока никто не знает об уничтожении Жёлтого и все чувствуют себя спокойно, мы спалим Никольск и за Урал уйдём.

Казаки, позабыв обо всём, кроме караульной службы и выпаса лошадей, собрались толпой вокруг Матвея и братьев Самойловых, пытавшихся привести в чувство Тамару и Зинаиду. Казаков было много, столько же было даваемых ими советов, но не помогал ни один из них. И так до утра. Тамара дышала более-менее ровно, и было понятно, что она хоть и в беспамятстве, но жива. А вот Зинаида…

Она то начинала дышать очень тяжело, с хрипом и надрывом, а то дыхание её замедлялось, затем делалось неслышным и доходило до того, что исчезало совсем. Только суетящиеся рядом сыновья начинали рыдать, оплакивать мать, Зинаида, будто спохватившись, снова начинала дышать всё так же тяжело, надрывно и с хрипом.

– И что же делать? – перешёптывались атаманы и казаки. – До утра дотянут ли?

На этот вопрос никто не мог дать вразумительного ответа.

– Никольск отсель ближе всего, – заговорил казак Уряшев. – А там проживает бабай Насыр. Ежели отвезти к нему страдалиц прямо сейчас, ещё живыми, он выходит обеих.

– Тогда надо везти, больше ничего не остаётся, – вздохнул атаман Плетнёв. – Не будем же мы рядышком сидеть и ждать, когда их обеих Хосподь приберёт.

– Так и надо поступить, прав Минай Петрович, – поддержал его мнение атаман алабайтальцев Равиль Халитов. – Нам надо с утра начинать степь чесать и кайсаков из неё вычёсывать, а тут…

Он посмотрел на лежавших с закрытыми глазами Тамару и Зинаиду, пожал плечами и развёл руками.

– А пущай желтинцы своей полусотней прямо сейчас в Никольск едут! – предложил негромким выкриком кто-то из атаманов. – С нас не убудет. У нас и так войско большущее и без их участия управимся.

– А что, все эдак мыслят – и атаманы, и казаки? – обвёл войско долгим взглядом атаман Плетнёв. – Голосовать есть надобность?

Общим одобрительным гулом казаки дали понять, что все согласны с его мнением, и он посмотрел на стоявшего с угрюмым лицом Матвея.

– Слыхал мнение наше всеобщее?

– Да, слыхал, – кивнул тот.

– Тогда собирайтесь и скачите в Никольск, ежели тебе всё понятно, – вздохнул Плетнёв. – Нас и без вас шибко много, а вам до Никольска ещё без передряг доехать надо и женщин довезти. Кайсаки, они ведь какие хитрющие… Могут и в лесу затаиться, покуда мы их здесь, по степи, ищем-рыщем.

– Мы тоже с желтинцами в Никольск хотим матушку сопровождать, – подошли к атаману братья Самойловы. – Отпусти, Минай Петрович, Христом Богом умоляем.

– Поезжайте, – дозволил Плетнёв. – Я и сам собирался предложить вам ехать с ними.

Коня одного из братьев впрягли в телегу, он сам устроился на передке, взял в руки вожжи, и вдруг… Тамара открыла глаза.

– П-пить, – прошептала она, водя глазами туда-сюда. – Ради Христа, дайте мне водицы.

– Сейчас… сейчас, сестрёнка! – всполошился Матвей, склоняясь над ней. – Сейчас чайком сладеньким тебя напоим…

Кто-то из казаков подал кружку с тёплым чаем, а ещё кто-то положил в неё кусочек сахара.

– Вот попей, сестрица, – сказал Матвей, поднося к её пересохшим, растрескавшимся губам кружку. – Зараз полегчает, слово моё верное…

Осторожно, мелкими глоточками Тамара отпила немного чая, затем глубоко вздохнула и закрыла глаза. Матвей снова склонился над ней.

– Скажи, сестрица, за что Ирек убил вас, а потом похоронил? – задыхаясь от душившего его волнения, спросил Матвей. – Он что, не ведал, что закапывают вас живыми?

Зависла длительная пауза. Тамара набиралась сил, чтобы ответить на его вопрос, а казаки, стоявшие вокруг плотной толпой, замерли, дожидаясь ответа.

– Он нас не убивал, а только мучил и истязал, – тяжело дыша, шептала Тамара. – Ирек нас намеренно живыми закопал из-за того, что он всех вас люто ненавидит… – Она перевела дыхание и продолжила: – А ещё он какую-то ловушку для вас готовит… Какую, я не расслышала, но…

Силы оставили её, глаза закрылись, и Тамара провалилась в беспамятство, так и не закончив фразы.

– Казаки, сестра моя сказала, что её и Самойлову Зинаиду этот демон Ирек живыми приказал в яму закопать! – срывающимся от ярости голосом объявил казакам Матвей. – А ещё она начала, но не досказала…

Он замолчал и сам не смог досказать той фразы, которую услышал от сестры. Над поляной возник такой яростный ор, что Матвей махнул рукой сидевшим в сёдлах жёлтинским казакам и как только смог громко крикнул:

– Едем!

Расположившись лагерем у речки, кайсаки перекусили, накормили и напоили коней. Затем они продолжили свой путь через степь в направлении посёлка Никольский. Наступило тёплое летнее утро. Свежий воздух бил в лицо, легко дышалось, и отдохнувшие сытые кони легко мчались вперёд, без подшпориваний и понуканий. Но вскоре, когда начал разгораться день, кони стали уставать, потеть и сбиваться с ровного хода.

Всадники, изнемогая от жары и от волнений, вызванных ожиданием предстоящего столкновения с никольскими казаками, тоже начали потеть и смахивать пот с увлажнявшихся от выделений лиц. Рукава промокли и прилипали к рукам. Промокли от пота и тела, к которым, создавая неудобство, стала прилипать одежда.

До дороги, ведущей от Орска на Оренбург и пролегающей мимо Никольска, оставалось рукой подать, но Ирек вдруг потянул за уздечку и остановил коня.

– Отдыхнем до вечера, – объявил он, сходя на землю в небольшой рощице, через которую протекал родник. – Всем поесть, напоить лошадей и подготовиться к бою. Действуем, как и в Жёлтом, зажигаем у околицы факелы и мчимся через посёлок, поджигая все избы, попадающиеся на пути.

– Повелитель, в Жёлтом мы оставили семь воинов, – осторожно напомнил Кудайберген. – Наше нападение на Никольск может оказаться менее успешным, а потери более значительными.

– О каких потерях ты говоришь? – возмутился Ирек. – Мужчина – это воин! И жизнь его зависит от успехов в битвах! А если воин это воин, он обязан уметь защитить себя и противостоять врагу! У нас сейчас удобный случай нанести значительный урон нашим врагам и спалить ещё один вражеский посёлок, и я, не задумываясь, воспользуюсь им.

Видя, что повелитель начинает злиться, Кудайберген был вынужден промолчать и с тяжёлым сердцем согласиться с его мнением.

В эту ночь поселковый атаман Алтунин задержался в своей канцелярии. От ушедших в поход на кайсацкий берег казаков не было никаких вестей, и он очень переживал за них. Не желая идти домой, он остался сидеть в кабинете и дожидаться, когда домочадцы улягутся спать. Но и здесь ему не сиделось.

Атаман вышел, немного постоял на крыльце, сходил в карцер, проверил бдительность стороживших Сабиржана Бакиева охранников, и… не возжелав разговаривать с этим мерзавцем, снова вернулся в кабинет.

Пожар начался поздно ночью, когда атаман задремал, сидя в полной темноте за столом. Открыв глаза, он увидел отблески огня, отразившиеся в окнах, и, не понимая, что происходит, выбежал на улицу. Крутя головой, Алтунин сначала увидел возгорания в дальнем углу посёлка, в ногайцах, где проживали большей частью выходцы из Ногайской степи. И почти в тот же миг пожар вспыхнул в другом, противоположном конце посёлка. А затем, пока атаман протирал кулаками вытаращенные глаза, огонь бушевал уже в центре Жёлтого, превращаясь в смерч невероятной силы и упорства.

Люди выбегали из пылающих изб кто в чём. Полусонные, освещаемые отблесками пламени, они метались из стороны в сторону, ничего не понимая и не зная, где искать укрытия. И началась суматоха. Потерявшие волю, а с ней возможность отдавать отчёт своим действиям, превратившиеся в обезумевшее стадо желтинцы с малыми детьми на руках побежали в ту сторону посёлка, откуда на них двигалась подгоняемая ветром стена огня.

– Казаки, бабы, в сторону яра бегите! – закричал Трофим Никодимович, пытаясь докричаться до мечущихся людей и указать им путь, где следовало искать спасение, так как пожар ещё не добрался до южной окраины.

Но обезумевшая толпа бушевала, орала и металась по пылающей улице. И вдруг люди шарахнулись куда-то в клубы дыма и наступила тишина, только было слышно, как гудит со всех сторон огонь. Пожар разрастался, пламя огня перекидывалось с одной избы на другую, отовсюду слышались оглушительный треск, свист, завывания.

Скрываемые густой дымовой завесой люди появились вновь. Натолкнувшись на стену бушующего огня, они хлынули обратно и метнулись в другую, противоположную сторону, сметая друг друга, перепрыгивая через упавших и растерявшихся.

Почувствовав слабость в ногах и головокружение, атаман присел на ступеньки крыльца пока ещё не тронутой пожаром канцелярии и, задыхаясь от едкого дыма, обхватил руками ничего не соображающую голову.

– Конец… конец всему, конец света… – простонал он. – Откель, уж не с небес ли свалилась на нас напасть такая? За что карает нас Хосподь? За что, Хосподи?!

Пожар в посёлке не застал Хакима врасплох, но ужаснул его своей нелепостью.

– Ты совсем сошёл с ума, Ирек! – прошептал он, стоя у палатки и с тревогой наблюдая, как вспыхивают одна за другой избы казаков.

Поняв, что напавшие кайсаки собираются спалить весь посёлок, он стал спешно собираться к отъезду из Жёлтого. В то время, когда узбек побросал в повозку всё самое необходимое и стал впрягать в неё занервничавшую лошадь, у базарной площади появились несколько кайсаков с факелами в руках. Один из них, видимо, заметив его, подскакал ближе и, вздыбив коня, крикнул:

– Сворачивайся и убирайся отсюда, пока не поздно! Ещё чуть промедлишь и сгоришь вместе с казаками!

В предупреждавшем его кайсаке Хаким сразу же узнал Кудайбергена и тут же крикнул:

– Зачем вы всё это проделываете? Вы что, с ума сошли?

– Если кто и сошёл с ума, то это не я, а Ирек! – выкрикнул в ответ Кудайберген. – Если не сгоришь, то в сторону Никольска поезжай. Мы отсюда прямо туда помчимся!

Пришпорив коня, взмахнув рукой с зажатым в ней факелом, он поскакал в ту сторону посёлка, в которой ещё не горели избы, а Хаким продолжил спешно готовить свой „экипаж“ к отъезду.

Усевшись в повозку, он взял в руки вожжи, подстегнул лошадь и поехал к выходу с базарной площади в тот момент, когда стали загораться избы вокруг центра посёлка. Он ясно понимал, что через короткий промежуток времени в центре образуется самое пекло пожара, и он, если даже не загорится, то просто запечётся живьём.

На улицах людей уже не было: оставив горящие избы, они убежали на окраины посёлка. Те, кто задержался у своих объятых огнём жилищ, оказались в огненном капкане.

Огонь надвигался стеной со всех сторон. Он шёл кольцом от окраин к центру посёлка, поглощая избы и надворные постройки. Ему было где разгуляться. Стены изб разваливались, крыши проваливались. Жар от огня был невыносимым, и, казалось, из огненной западни уже никому не выбраться. Но стоять на месте и дожидаться жуткой смерти тоже не было выходом.

Так думал Хаким, вращая головой и решая, в какую сторону ему пробиваться, пытаясь вырваться из огненного кольца. Прорываться по центральной улице хоть вперёд, хоть назад было равносильно самоубийству. Сплошной огонь бушевал с обеих сторон и неумолимо приближался к центру.

Хаким с трудом удерживал храпящую от страха лошадь. И вдруг… он увидел поселкового атамана, который шёл по улице сам не зная куда. Понимал он или не понимал, куда несут его ноги, но… они несли его к пока ещё не объятой огнём часовне.

Открылась дверь, и на крыльцо выбежал батюшка.

– Трофим Никодимович! Трофим Никодимович, сюда! – закричал он, призывно махая рукой.

Ничего не соображая и едва ли слыша его, атаман продолжил путь в неизвестность, даже не взглянув в сторону батюшки. Но уже вскоре его ноги подкосились, и он упал, уткнувшись в землю лицом.

„Нет, я не хочу жариться в этом аду, – подумал с озлоблением Хаким. – Я приехал сюда не умирать, а выполнять волю повелителя. А пожар… Я выберусь из этого пекла… А не смогу… Нет-нет, я смогу… Я обязательно отсюда выберусь!“

Увидев проулок, в котором пожар бушевал пока ещё не так сильно, Хаким двинулся в его направлении, потянув за собой пытавшуюся вырваться, бесившуюся от страха лошадь.

Небольшая роща, в которой укрылся отряд кайсаков для отдыха перед нападением на Никольск, находилась рядом с посёлком. Проезжая по дороге из Орска в Оренбург или в обратном направлении, едва ли можно было бы подумать, что здесь может укрыться отряд всадников, устроив в ней удобную засаду.

Разъезд из трёх всадников, проезжая мимо рощи, не удостоил её даже мимолётным взглядом. О том, что в ней укрылись кайсаки, казаки даже не подозревали. Враг, если бы он вдруг и появился, то только со стороны Урала, переправившись через реку. Вот там, на берегу реки никольцы и ожидали возможное вторжение кайсаков, но только не со стороны степи, на своей территории. И потому казачий разъезд с беспечностью ехал по дороге, проезжая мимо рощи и не обращая на неё внимания. Так бы они и проехали мимо, если бы…

– Ну и жара, – посетовал молодой казак Ильдар Хусаинов и потряс пустой фляжкой. – И вода закончилась, а у меня всё внутри пересохло.

– А ты терпи, – буркнул пожилой казак, Ханиф Сафиуллин, млея от жары. – Ужо вечер скоро и нас сменят, а там…

– Фу, а ведь правда пить страсть как охота, – потряс пустой фляжкой старший патруля Мансур Нигматуллин. – Придётся в посёлок завернуть, к колодцу, чтобы фляжки заполнить.

– А если атаман прознает, что мы от объезда чуток отклонились? – засомневался Сафиуллин. – Как он нас отблагодарит за усердие, как считаешь?

– Считаю, что разнесёт по первое число, – вздохнул Сафиуллин. – Для него служба – это наипервейшее дело, а всё остальное…

Он махнул рукой, посмотрел в сторону, и… увидев рощицу, широко улыбнулся.

– Эй, а чего бошки ломать, браты? – сказал он. – Вон роща рядом, а в ней родник. А водица в нём студёная. Может, завернём туда, как мыслите? Вдоволь напьёмся, фляжки наполним, да и тела увлажним водицей студёной?

– Нет, эдак не пойдёт, – помотал головой Нигматуллин. – За водой вон Ильдарку пошлём. Он фляжки из родника наполнит. А тела свои потные вечером в баньке помоем. Я своей супруге наказал истопить её к моему возвращению из дозора.

Он и Сафиуллин передали молодому казаку свои фляжки, и он поскакал к рощице за водой. Маясь от жары, казаки лениво наблюдали, как юноша подъехал к роще, и вдруг… Он резко развернул коня и, разгоняя его плёткой, во всю прыть помчался обратно.

– Чего это с ним? – встревожился Нигматуллин. – Чего это Ильдарка выкрутасничает?

– Сам не пойму, – отозвался не менее встревоженный Сафиуллин. – Чего он там узрил? Чего эдак спужало его?

Появление из рощи отряда кайсаков дало ответ на все их вопросы и сомнения. А когда Ильдар Хусаинов, взмахнув руками, вылетел из седла, Сафиуллин и Нигматуллин скинули с плеч ружья и, не целясь, навскидку, выстрелили в сторону быстро приближавшихся к дороге кайсаков.

Кайсаки, укрывшись в роще, тоже заметили казачий разъезд, ехавший по дороге. Об остановившихся напротив всадниках незамедлительно доложили Иреку.

– Что-то мне не нравится их остановка, повелитель, – сказал Кудайберген, вместе с ним наблюдая за казаками. – Не пойму, они просто так стоят или что-то почуяли?

– Сам не пойму, – огрызнулся Ирек, наблюдая за патрульными. – Ступай и распорядись, чтобы все наши воины приготовились… Мы должны быть готовы выступить в любую минуту.

Ирек, весь в напряжении, долго наблюдал за казаками из кустов. Встретиться с казачьим разъездом не входило в его замыслы, а быть ими обнаруженными тем более. Казаки, заметив его отряд, сразу же поднимут тревогу и лишат его преимущества внезапности перед нападением на Никольск. И тогда никольские казаки быстро организуются и дадут отпор, а это никак не устраивало Ирека. Все его планы сразу порушатся, и… будет лучше сразу, без боя, уйти на другой берег. Но так поступить он не мог. Нелепая случайность могла больно ударить по его самолюбию и поставить перед выбором – нападать или тихо уходить. Но Ирек не собирался делать выбор. Он был полон решимости сжечь Никольск и не собирался отступать от задуманного.

Подошёл Кудайберген.

– Воины готовы и ждут вашего приказа, – сказал он, тоже глядя в сторону стоявших на дороге казаков. – Что делать скажешь, повелитель?

– Быть наготове и ждать моего приказа, – сказал Ирек, даже не взглянув на него. – Этот казачий разъезд сводит на нет всё мною задуманное. Пусть воины разберут оставшиеся факелы и будут готовы к немедленному нападению на посёлок.

Кудайберген отошёл к ожидавшим воли повелителя кайсакам, а Ирек… Он даже пригнулся, увидев, как один из казаков, за которыми он наблюдал очень внимательно, вдруг пришпорил коня и поскакал в направлении рощи.

„Ну вот, случилось то, что не должно было, – подумал Ирек, с раздражением сжимая зубы. – Если он подскачет к роще, то нам ничего не останется, как…“

Казак подскакал к роще и, заметив притаившихся в ней кайсаков, стал спешно разворачивать коня.

– Догнать и убить его! – скомандовал Ирек, вскакивая в седло своего коня. – Убить и тех двоих, кто на дороге! Не дать им возможности вперёд нас доскакать до посёлка и… немедленно приступить к поджогу этого шайтанова поселения!

Выстрелив одновременно, Ханиф Сафиуллин и Мансур Нигматуллин увидели, что только один кайсак выпал из седла. Но перезаряжать ружья времени не было. Встав перед выбором геройски погибнуть или скакать в посёлок, чтобы немедленно объявить тревогу, они, не договариваясь, пришпорили коней.

Весь путь до околицы посёлка преследуемые кайсаками казаки то и дело оборачивались. Бешеный галоп, которым они мчались, не помогал оторваться от преследователей. Кайсаки буквально наступали им на пятки. Но неожиданно, когда они ворвались на окраину посёлка, преследователи вдруг придержали коней и стали вытаскивать из-за спин прикреплённые ремнями факелы.

Атаман никольских казаков Вакиль Уразов сидел в своём дворе за столом под навесом и пил чай. Он старался вести себя спокойно, чтобы не расстраивать жену и детей.

Как в самом Никольске, так и вокруг всё выглядело спокойно и ничего не вызывало опасений. Кайсаки не появлялись, и об участниках похода за Урал тоже не было никаких вестей. Атаман не сомневался, что сам поход проходит благополучно, собранное войско в поисках кайсаков прочёсывает степь, но… что кайсаков не найдут, Вакиль Уразов тоже не сомневался.

„Не найдут так не найдут, – думал он о походе и об его участниках. – Зато жути наведут на распоясавшихся кайсаков. Совсем они не успокоятся, даже уповать на это не стоит, но хотя бы присмиреют на чуток и то ладно…“

Атаман посмотрел на распухшую ногу и сокрушённо вздохнул.

„Надо же, как подвела меня нога, – подумал он. – И в поход не поехал, и по двору еле передвигаюсь. Бабай Насыр сказал, что ещё долго она донимать меня болями будет. Хвала Всевышнему, что хотя бы кость цела, а вот растяжение… Ничего не поделаешь, придётся терпеть и ждать, когда бабай её вылечит…“

Несмотря на неудобства, вызванные неожиданной „хворью“, деятельный Вакиль отнюдь не устранился от управления посёлком. Он продолжал оставаться на своём посту, обзаведясь двумя помощниками. Самой тяжёлой обязанностью для молодых казаков было помочь ему сесть в седло и сойти с него. Всё остальное он делал сам, как можно дальше оставаясь верхом на коне.

Забот у Вакиля как у поселкового атамана всегда хватало. А в эти дни, как ему казалось, даже прибавилось. Он по нескольку раз на дню объезжал посёлок, наведывался на речной берег, где выставил пятерых казаков наблюдать за кайсацкой стороной, и всякий раз, хотя всё было благополучно, ему казалось, что чего-то он недоделал, недоглядел, а с души так и не сползала теребившая его смутная, ничем не объяснимая тревога.

„Ну что меня так гложет? – думал атаман, допивая чай и отставляя бокал. – Всю голову изломал, но никак не пойму причину тревоги! Может быть, совесть мучает за то, что сам в поход не поехал? Что теперь про меня другие атаманы думают? Кто-то поверит, что я ногу повредил, а кто-то… Много людей недоверчивых, которые ни во что не поверят, покуда собственными глазами на увидят. А я…“

Прозвучавшие с окраины посёлка, со стороны дороги на город два выстрела в одно мгновение отвлекли его внимание. Позабыв о больной ноге, Вакиль вскочил из-за стола, и тут же боль напомнила о себе. Кривясь и закусив нижнюю губу, он с трудом, сильно хромая, пошагал к крыльцу. Увидев выбежавшую из избы жену, он остановился.

– Агдалия! – крикнул он. – Быстро вынеси мне ружьё, патронташ и саблю!

Кивнув и не задавая вопросов, супруга вернулась в избу, и в это же мгновение во дворе появились помощники атамана.

– Коня мне ведите, братцы! – крикнул Вакиль. – Сами тоже в сёдла полезайте. Нутром чую, что кайсаки к нам в гости пожаловали. Поспешим встречать их, как они того заслуживают!

Полусотня жёлтинских казаков ехала по степи обычным строем, по три всадника. Телега, везшая Тамару и Зинаиду Самойлову, ехала впереди строя, а Матвей скакал впереди нее, но изредка разворачивал коня и скакал рядом, поглядывая на сестру.

Казаки ехали молча, всматриваясь в окружающую их со всех сторон степь, но кайсаков видно не было. Напряжение нарастало.

Во второй половине дня отряд подъехал к реке и остановился на берегу.

– Здесь переправляться будем, – сказал Матвей, всматриваясь в сторону другого берега.

– А как же с мамой и Тамарой быть? – поинтересовались братья Самойловы. – Как мы их едва живых за Урал переправлять будем?

– На рыбачьих лодках, – ответил Матвей. – Больше никак, телеги по воде не плавают.

– А где же лодки взять? – тоже вглядываясь в сторону другого берега, засомневались братья. – Ни одной не видно.

– Должны быть, – сказал Матвей, хмуря лоб. Он тоже не видел ни одной лодки. – На этом месте никольские казаки частенько рыбной ловлей занимаются. Мне доподлинно известно место сие.

Он повернул голову, посмотрел на спешившихся казаков и покачал головой.

– Эй, браты, а чего вы расслабились? – спросил он. – Нам на другой берег переправляться надо, там и передохнём.

– А разве в нас дело? – загудели казаки. – Кони вон с ночи по степи скакали не пившими и не жравшими. Вон в мыле все… Им никак не можно прямо сейчас разгорячёнными в водицу студёную входить без нужды крайней. Мало ли чего.

– Хорошо, будь по-вашему, чуток отдохнём, – был вынужден согласиться Матвей. – Но кони пусть под сёдлами остаются. Как только остынут, так сразу на берег другой. Сами в Никольске отдыхать будем и трапезничать.

Отыскав глазами молодого казака Василия Науменко, Матвей подозвал его.

– Чего звал, Матвей Пантелеевич? – спросил Василий, приближаясь.

– Ты плаваешь хорошо? – ошарашил его своим вопросом Матвей.

Василий пожал плечами.

– Ня знай, – сказал он. – Нашу Сакмару без потуг переплываю.

– А Урал переплыть смогёшь? – ещё больше озадачил его Матвей.

– Смогу, надо полагать, – ответил юноша. – А что Урал? Эдакая же река, как и Сакмара… Ну-у-у… разве чуток поширше.

– Тогда раздевайся и на тот берег поплывёшь, – распорядился Матвей. – Покуда мы здесь задерживаемся, ты там лодки рыбачьи поищешь… Ежели найдёшь, то садись в неё и сюда греби.

– Это чтоб женщин переправить? – догадавшись, просветлел лицом Василий.

– Именно так, – кивнул Матвей. – Справишься?

– Справится, – ответил вместо молодого казака его дядя Авдей. – Я с ним тоже поплыву. Васька парень расторопный и шебутной. А я, чтоб он в какую беду не вляпался, приглядывать за ним должон.

– Что ж, плывите оба, – вздохнул Матвей. – Прежде чем мы все переправляться начнём, я должен знать доподлинно, найдёте ли вы там лодки…

Как только один из казаков из остановившегося на дороге патруля поскакал к роще, Ирек, скрипнув зубами, выругался. Он понял, что его расчёты на внезапность нападения на Никольск не оправдались. Оставалось только одно – немедленно атаковать посёлок и, пока казаки очухаются, успеть поджечь хотя бы крайние избы, не углубляясь в центр.

Сразив стрелой успевшего подскакать к роще казака, Ирек, раздражённым выкриком отдал приказ к атаке.

– На дороге остановка, поджигаем факелы и мчимся к посёлку, – отдал он следующее распоряжение приблизившемуся к нему на полном скаку Кудайбергену. – В посёлок не углубляться! Поджигаем крайние избы и мчимся к Уралу!

– А может, сразу к Уралу? – прокричал Кудайберген. – Казаки в Никольске уже услышали выстрелы. Они быстро соберутся и встретят нас ураганом пуль.

Выехав на дорогу, Ирек осадил коня и глянул на своё изрядно поредевшее за время противостояния с казаками войско. По-хорошему в сложившейся ситуации было бы лучше отменить нападение на Никольск и уходить к реке, чтобы сохранить тех, кто пока ещё остался, но… Как всегда, его природное упрямство взяло верх над благоразумием, и тогда…

– Поджигайте факелы и нападайте на Никольск! – крикнул он, исподлобья глядя на пасмурные лица кайсаков. – Повторяю, поджигаем только крайние избы и уходим! А теперь вперёд, во имя Аллаха!

Атаман Вакиль Уразов, пустив коня в галоп, мчался по поселковой улице, здоровой ногой пришпоривая коня. Он спешил на окраину, с которой один за другим звучали ружейные выстрелы. Зазвучал набат, и его монотонное звучание ещё больше подгоняло Вакиля.

– Успеть бы… успеть бы… – твердил себе под нос одну и ту же фразу атаман и очень сожалел, что у коня нет крыльев, чтобы он не скакал к месту нападения кайсаков, а летел.

Казаки, проживавшие на окраине посёлка, вдоль большой дороги, оказались настолько бдительными и предусмотрительными, что ожидали возможное нападение кайсаков и днём, и ночью. Очень хорошо помня недавнее вторжение степняков в Никольск и не желая повторения наглого „приезда“ „непрошеных гостей“ в свой посёлок, они всё время пребывали настороже и были готовы в любой момент вступить с ними в схватку.

И настороженность никольцев не оказалась чрезмерной и принесла свои плоды. Как только кайсаки зажгли факелы и двинулись к поселковой окраине, они тут же были встречены выстрелами из ружей. Сначала из сёдел выпали два воина, потом ещё два, и… уже восемь кайсаков погибло, не успев даже подъехать к казачьим избам.

Ирек был вне себя. Его замыслы прямо на глазах превращались в прах. На его глазах атака на посёлок превращалась в бойню, в которой гибли отнюдь не казаки, а его люди, кайсаки. Казаки вели огонь отовсюду. Прицельно, метко они выбивали из сёдел вражеских всадников, тут же перезаряжали ружья и продолжали вести по ним стрельбу. А когда появился верхом на коне сам атаман посёлка с двумя или тремя десятками конных казаков, Ирек окончательно уяснил, что его план, касающийся поджога ненавистного посёлка, окончательно провален. Тогда он подозвал Кудайбергена и передал ему приказ для всех оставшихся в живых воинов бросать факелы и пробиваться к речному берегу.

Жёлтинские казаки, услышав хлопки выстрелов со стороны Никольска, насторожились и прислушались.

– Дядя, там что, стреляют или мне послышалось? – обернулся и спросил уже стоявший по колени в реке Василий Науменко.

– А чёрт его знает, – ответил ему Авдей, уже зашедший по щиколотку в реку. – Пушки, они гремят пошибче, их пальбу ни с чем не спутаешь, а вот ружья…

– Все в сёдла! – скомандовал Матвей, сам взбираясь в седло. – За реку ма-а-арш! Чую, никольцам требуется наша подмога!

Казакам дважды отдавать команду не потребовалось. Они дружно вскочили в сёдла и…

– Братья Самойловы, а также дядя и племянник Науменко остаётесь с женщинами, – распорядился Матвей. – Покуда мы переправляемся и подсобляем никольцам лупить кайсаков, вы ломаете бошки, как переправить на другой берег женщин. Ежели до нашей победы управитесь, будете молодцы, а не управитесь, мы возвернёмся и подсобим.

Он махнул рукой, казаки подъехали к кромке воды, как вдруг…

Атаман Уразов был немало удивлён, когда увидел, что кайсаки, побросав горящие факелы, во всю прыть пустились наутёк.

„И это после того, как они малым числом нагло заявились к нам в посёлок со своими требованиями? – недоумевал атаман, преследуя мчавшихся к Уралу во всю прыть, на какую были способны их кони, кайсаков. – А ведь их число ещё немалое. Мы всего лишь застрелили их с десяток или чуть больше, а они… Неужели они так испугались нас?“

Кайсаков трудно было догнать. Их отдохнувшие в рощице кони, к тому же ещё пришпориваемые седоками, мчались как ветер. Но и разгорячённые погоней казаки наступали им на пятки. Казалось, ещё немного, ещё чуть-чуть и кайсаки остановят коней, развернутся, выхватят сабли и…

Но надежды атамана на предстоящую схватку со степняками не оправдались. Спасая свои жизни, паникующие кайсаки думали только об одном, как доскакать целыми до реки, с ходу, без остановок переправиться через неё, и… оказавшись на своём берегу, избежать уничтожения. Ирек и остатки разгромленного его войска были уверены, что казаки не будут переправляться вслед за ними на другой берег и даже не войдут в воду, но…

Расстояние между кайсаками и преследовавшими их казаками неумолимо сокращалось. Стрелять в спины врагов казаки не могли, стволы их ружей были разряжены, и при бешеном темпе скачки снова зарядить их было невозможно. Оставалось только настигнуть кайсаков и порубить их, но…

Домчавшись до берега Урала, степняки с ходу вошли в реку и стали спешно переправляться на другой берег. Разгорячённые казаки ринулись к воде следом за ними, но Вакиль, неожиданно для всех, взмахом руки остановил их. Казаки окружили его, и послышались возмущённые выкрики.

– Спрашиваете, почему я остановил вас? – ухмыльнулся атаман. – А потому, чтобы спасти жизни ваши. Если бы мы их сейчас, здесь, на нашем берегу настигли и в схватку вступили бы с ними, то я ни за что не стал бы останавливать вас, так как бой был бы на равных! А так…

Он сделал паузу, вздохнул и закончил:

– Кайсаки первыми переправятся через Урал и выйдут на берег. А там они развернутся и нападут на нас, не дав выйти из реки. А вы подумайте, как будете себя чувствовать, когда под ногами лошадей вода и проваливаются в песок их копыта? У кайсаков будет большое преимущество перед вами, и хоть мы их и постреляли немного, но, чтобы дать нам отпор, их числа ещё достаточно.

– Так что же делать, Вакиль? – выслушав его, приуныли казаки.

– А ничего, – ответил им атаман. – Они уже нами наказаны. Едва ноги унесли те, кто в живых остались. И пускай они сейчас молятся Аллаху, чтобы не попасться на глаза нашему казачьему войску, которое их сейчас по степи ищет. А найдут их казаки…

Чего-то увидев, он привстал в стременах, во все глаза всматриваясь в противоположный берег. Заинтригованные казаки, тоже вытаращив глаза стали смотреть на кайсачий берег, на котором…

– Во, даже помолиться не успели шайтаны и попросить у Всевышнего сниспослать им спасение, – хмыкнул атаман, видя жёлтинских казаков, выезжавших на берег из леса. – Видать, Всевышний совсем отвернулся от Ирека и не позволил спастись на своём берегу как ему самому, так и его собакам. Не знаю, как вы, браты, но я считаю, что сейчас их изрубят в куски… Теперь преимущество не на их стороне, а на стороне тех казаков, которые сейчас из леса на берег выезжают.

Увидев кайсаков, на полном скаку въезжавших в реку, жёлтинские казаки по приказу Матвея быстро вернулись в прибрежный лес, где не так давно прятались возглавляемые Иреком степняки, приезжавшие отвлекать внимание никольских казаков, и затаились.

– Ну что, может, выедем к ним навстречу? – перешёптывались казаки. – Не позволим супостатам ступить на свою землю.

– Я вам выеду, торопыги, – прикрикнул на них Матвей. – Поставили меня над собой на время похода, вот и слухайте, что приказывать буду.

В ответ молчание. Казаки не стали с ним спорить, почувствовав атаманский дух, исходящий от молодого Чернобровина.

– А я так скажу, браты, – продолжил Матвей. – Никольские казаки в нашей подмоге покуда не нуждаются, сами зрите. Они загнали кайсаков в реку, а мы их здесь всех зараз и встретим. Пущай на берег из воды выползают, а там поглядим, что с ними делать. Зарядите ружья, у кого не заряжены, и ждите команды моей. Что повелю, то и делать будете!

И снова на его слова не последовало ни единой едкой реплики, и молчание казаков Матвей воспринял как одобрение своим действиям. И ещё понял он, что пользуется не только доверием, но и уважением земляков, многие из которых его старше, а это многого стоило.

Переплыв реку и обратив внимание, что преследователи остались на своём берегу и даже не помочили в реке копыта своих лошадей, кайсаки почувствовали себя спокойнее и увереннее. Сойдя из сёдел, они начали разуваться, выливать из сапог воду и вдруг…

– Вперёд! – крикнул Матвей, и казаки с ружьями наизготовку выехали из леса.

Не ожидавшие их появления, кайсаки замерли. Видя в их руках огнестрельное оружие и решительные лица, степняки, в ожидании смерти, упали на колени и опустили головы.

– Не стрелять! – приказал казакам Матвей и обратился к кайсакам: – Если вы прямо сейчас бросите оружие, мы будем считать, что вы сдаётесь, и оставим вас живыми. Ну а если предпочитаете подохнуть, так подыхайте, врагов нам не жалко!

Кайсаки медлили, и невозможно было угадать, поняли ли они обращение атамана, говорившего на русском языке, или предпочитали умереть при оружии как воины.

– Что-то непонятно мне, однако, они что, все хотят подохнуть? – услышал Матвей прозвучавший из-за спины удивлённый голос. – А что? Давайте исполним их пожелания и одним залпом всех зараз положим!

– Нет, негоже эдак! – крикнул Матвей, не оборачиваясь, и, обращаясь к кайсакам, снова крикнул: – Так вы сдаётесь или нет, черти раскосые?

– В бой! – закричал Ирек с перекошенным яростью лицом. – Если мы не одолеем казаков, то все здесь поляжем!

Свою команду он прокричал на киргизском языке, и большинство казаков не поняли смысла выкрикиваемых им фраз. Но кайсаки хорошо поняли его приказ, и в одно мгновение вскочили в сёдла. Выхватывая из ножен сабли, они двинулись на казаков.

Ирек тоже попытался вскочить в седло, но его конь, чего-то испугавшись, шарахнулся в сторону, и он упал на песок. Матвей решил не пользоваться своим преимуществом и одним выстрелом застрелить своего злейшего врага. Он отбросил ружьё, выхватил из ножен саблю и, пришпорив коня, поспешил к встававшему на ноги кайсаку.

Глядя на него, казаки тоже посчитали для себя зазорным стрелять в степняков, вооружённых саблями. Последовав примеру своего атамана, они тоже отбросили ружья, выхватили шашки и пришпорили коней.

Так как численность кайсаков и казаков была приблизительно равной, на речном берегу завязался равный сабельный бой.

Подскакав к Иреку, Матвей спрыгнул с коня и встал перед ним, готовясь ринуться в атаку.

– Ну вот, сейчас мы и поквитаемся друг с другом, – прорычал скалясь Ирек. – Как жаль, что я не натянул на твою башку раньше, когда ты был в моих руках, верблюжью шапочку, шири! Ты давно бы уже был моим безмозглым псом, а не размахивал бы сейчас передо мной своей шашечкой!

– Знать, не судьба мне было стать твоим безмозглым рабом, собака! – огрызнулся Матвей. – А сейчас ты расплатишься своей башкой за всё зло, которое причинил мне и моей семье! А твою башку я отвезу в Жёлтый и покажу людям! Пусть полюбуются и порадуются, глядя на неё!

– Ха, а радоваться там поди уже некому! – осклабился Ирек. – Я сжёг Жёлтый, пока вы меня по степи разыскивали!

– Что-о-о?! – вскричал поражённый его словами Матвей, а Ирек тут же воспользовался его замешательством.

Лезвие его сабли описало дугу слева направо, а потом в обратную сторону. Матвей едва успел отпрянуть, потому и уцелел.

– Зря ты сейчас не застрелил меня, раб! – вскричал Ирек, сделав короткую паузу. – Хотя мог… А теперь честность твоя тебе же боком и вылезет! Это не ты мою, а я отрублю твою башку бесшабашную!

Лезвие его сабли снова пронеслось слева направо, уже над голово, успевшего присесть Матвея, и он понял, что враг, с саблей которого он скрестил свою шашку, очень опытный боец. Малейшая оплошность – и Ирек изрубит его на куски.

Предводитель кайсаков наступал, и клинок его сабли свистел то перед лицом, то над головой Матвея. Он отступал сначала на шаг, потом на два. Затем, выбрав момент, он сделал выпад вперёд и воткнул клинок в левое плечо немного зазевавшегося кайсака. Но и Ирек нанёс молниеносный рубящий удар слева направо, лишь слегка поцарапав горло Матвея, но не разрубив его.

Осмыслив, что едва остался жив и с головой на плечах, Матвей стал действовать ещё более осторожно и точнее рассчитывать атаки. К тому же обильно вытекающая кровь из раненого плеча ослабила Ирека. На его лице выступил пот, и он стал дышать всё тяжелее и тяжелее.

– Ну что, пора на заклание, баран киргизский! – закричал Матвей, поддразнивая выбивающегося из сил противника, и честолюбивый Ирек снова ринулся в атаку.

Сберегая силы, Матвей, изматывая истекающего кровью и на глазах слабеющего противника, ловко уклонялся и увиливал от размашистых, но уже бесполезных взмахов кайсака. Когда клинок сабли Ирека снова пронёсся мимо, Матвей прыгнул вперёд и воткнул клинок в его правое плечо. Руки Ирека опустились. Матвей замахнулся шашкой для последнего, завершающего удара и вдруг…

Кудайберген во время боя с казаками заметил, что повелителю приходится туго, уклонился от боя, и поспешил к нему на выручку. Подстегнув коня, он направил его прямо на Матвея и сбил его с ног грудью животного.

– Повелитель, садись и уезжай! – закричал Кудайберген, отдавая коня Иреку. – А я…

Он замахнулся саблей, желая зарубить вскакивавшего с земли Матвея, но… Чернобровин успел увернуться и отразить удар. Пока Ирек взбирался на коня, Кудайберген ещё дважды пытался зарубить Матвея, но… В тот момент, когда повелитель, едва держась в седле, пришпорил коня и поскакал в сторону леса, казак, с которым Кудайберген не завершил схватку и поспешил на помощь к Иреку, сам подъехал к нему и сильным ударом разрубил шашкой его голову на две половины до самых плеч.

Переведя дух, Матвей осмотрелся. Кайсаки, кто уцелел после жёсткой рубки, пытались скрыться, но казаки быстро останавливали их сабельными ударами. А вот Ирек…

„Ему, похоже, удалось вырваться и уйти, – подумал Матвей с досадой, поднимая с земли своё ружьё, патронташ и ища глазами своего коня. – Ну, ничего, я знаю, в какую сторону ты поскачешь…“

Отыскав коня, стоящего в стороне от боя у кромки воды, он вскочил в седло, пришпорил и помчался в ту сторону, в которой скрылся Ирек.

Весть о пожаре в Жёлтом в ту же ночь разнеслась по ближайшим посёлкам. Зарево от охваченного огнём посёлка было видно в Кондуровке, в Черноречке, в Новогафарово и Шишме.

Прорвавшиеся сквозь огонь, бегущие из Жёлтого люди собрались на берегу реки Сакмары и сквозь рыдания пересказывали друг другу подробности катастрофы. Кто-то рассказал о страшной гибели на плацу атамана Алтунина. Весть о том, что он принял мученическую смерть в огне, угнетающе подействовала на и без того переживавших страшное горе людей. А ещё рассказывали очевидцы уверенно и подробно о гибели того или иного жителя Жёлтого.

Пантелей Исаевич Чернобровин полулежал на земле, упорно всматриваясь в сторону горящего посёлка.

– Вот и всё… теперь мы всего лишённые голодранцы. Ни кола, ни двора, ни лошади, ни скотины, – беспрестанно повторял он, тяжело вздыхая.

– Ничего, Исаевич, ещё отстроишься, – успокаивал его, сидя рядом, Севостьян. – Покуда у нас в Кондуровке поживёте, а уж потом… я всю свою родню соберу немалую, и всё тебе здесь заново отстроим.

Пантелей Исаевич посмотрел на него тупым, злым взглядом.

– Я же тебе уже втолковывал, что из Жёлтого ни ногой, – сказал он. – В шалаше, в палатке, в погребе жить буду, но со своего двора никуда!

– Хотишь жить в погребе, так живи, упрямец чёртов! – вдруг строго проговорил осуждающе Севостьян. – Это других людей понять можно… Тех, у кого не только ни кола, ни двора не осталось, а у кого ещё и притулиться теперь негде.

Вера, чтобы как-то отвлечь старика от горестных мыслей о беде, которая так неожиданно свалилась на них, попросила:

– Не надрывай себя, дядя Пантелей, – и, переведя взгляд на Севостьяна, сказала: – У всех сейчас одна беда, общая…

Хотя она хотела казаться бодрой, но таковой не выглядела.

Прошёл час, два… засеребрился рассвет, наступало утро, которое не несло с собой ничего радостного. Люди стали разговорчивее. Говорили разное, но всё это было тревожное, страшное.

К Чернобровину подошёл пожилой казак Сидор Андреев. Всегда ухоженный, аккуратный, сейчас Андреев поразил Пантелея Исаевича своим видом: растрепанный, борода всклочена, фуражка небрежно нахлобучена, штаны смяты и прожжённые в нескольких местах, в руке клюка.

„Наверное, я не лучше выгляжу, – подумал он. – Да и чёрт с ним… Сейчас на кого ни глянь, так…“

– Как ты? – спросил Андреев, присаживаясь с ним рядом. – Вижу, жив, а это главное.

– Чего тебе, Сидор? – посмотрел на него Пантелей Исаевич. – Своей беды мало, пришёл ещё моей взаймы попросить? Дела мои, как и твои, как и всех погорельцев, чернее сажи. А тебя и я рад тоже живым наблюдать.

– Надо о людях позаботиться, – чуток прокашлявшись, заговорил Андреев. – Атамана теперь у нас нет, царствие ему небесное. Мы же с тобой в совете старейшин состоим, вот и должны…

– Чего? Чего я должен? – вспылил Пантелей Исаевич. – Я голодранец, как и ты, наверное… Чего с меня взять? Чего мы кому-то должны и чем обязаны?

Андреев проигнорировал его возмущение и продолжил:

– Руководить кому-то надо… Люди без ничего остались. Нам бы покумекать, как их накормить, Исаевич.

– Послухай, уважаемый, – встрял в разговор Севостьян. – Ты только погляди, хворый Пантелей Исаевич. Сердце его донимает, щемит и давит. Ты уж лучше сам займись тем, чего задумал, а помощники найдутся, только кликни.

– Что ж, я только осведомиться хотел, – вздохнул Андреев. – Посёлок вон догорает, и ничего уже не спасти, а жить-то надо…

Пантелей Исаевич присел и закрыл лицо ладонями. Он плакал. Плакал он молча и шептал:

– О Хосподи, Хосподи… Не уберёг ты нас сердешных, знать, на то воля твоя, нам неведомая… Подсоби-ка нам, Владыка, из беды лютой выкрутиться… Избавь всех нас от горя и страданий…

– Всё, хватит причитать, Исаевич, – тихо, но строго одёрнул убитого горем старика Севостьян. – Ты оставайся-ка покуда здесь, с Верой и Кадриёй, а я пойду Сидору подсоблять. Гляжу, ходит вон он среди погорельцев как неприкаянный и не могёт найти себе помощников.

– А можа, к избе моей сходим, а? – с надеждой в голосе спросил Пантелей Исаевич. – Может, хоть сараюшки там уцелели, Сева? Идём глянем, а?

– Нет, ничего там не уцелело, – вздохнул сочувственно зять. – Вон каким жаром от посёлка веет. То, что не сгорело зараз, теперь вон дымит и тлеет. Никак сейчас не войти на пожарище, хоть задавись, Исаевич.

– Что ж, тогда ступай, подсобляй Сидору, коли собрался, – всхлипнул Пантелей Исаевич. – А я…

Он взял из рук Кадрии протянутый ею бокал с лекарственной настойкой, залпом её выпил, закрыл лицо руками, и по его затрясшимся плечам сразу же стало понятно, что он снова погрузился в пучину свалившегося на него страшного горя.

Ирек хорошо знал степь и так же хорошо ориентировался на её бескрайних просторах, переходящих местами в небольшие пролески. Но и увязавшийся за ним казак не хуже его знал степь и так же хорошо ориентировался на её просторах. Чтобы оторваться от погони, Иреку приходилось прибегать к всяческим ухищрениям, но ему не удавалось избавиться от преследователя, и расстояние между ним и казаком неумолимо сокращалось.

Конь Кудайбергена под ним, чувствуя на себе чужака, а не хозяина, бежал беспокойно, озирался по сторонам, то ослабляя, то натягивая поводья, к чему-то прислушивался, чутко навостряя уши и всхрапывая. И участок степи, по которой он скакал, казался неподвижным и молчаливо-настороженным. Но это не пугало Ирека. Он знал, что на его берегу Урала на десятки вёрст нет ни одного поселения. И ещё он знал одно местечко в пролегающем через степь большом овраге, где его никто не найдёт. Оставалось только доехать до спасительного оврага…

С каждой верстой всё больше давали о себе знать колотые ранения шашкой казака в плечи. От большой потери крови кружилась голова, плохо слушались руки, и… его сознание жгла одна мысль: доехать бы до оврага и затеряться в нём. Всё его тело было напряжено, каждый мускул и нерв натянуты. Когда конь, всё шарахаясь от чего-то, начинал взбрыкивать и храпеть, ему с трудом удавалось удержаться в седле и успокоить животное.

Чем дальше Ирек углублялся в степь, тем конь, видимо, начиная привыкать к седоку, вёл себя спокойнее. Пугливые шараханья из стороны в сторону понемногу прекратились.

Вскоре конь стал уставать, а до спасительного оврага было ещё вёрст двадцать, если не больше. Ирек остановился, привстал в стременах, осмотрелся и прислушался. Погони не было видно и тем более слышно. И вдруг…

Что-то вжикнуло где-то рядом, затем, вдалеке, где-то сзади, послышался приглушённый хлопок – бух! Через короткий промежуток времени снова вжик и бух. И ещё раз, тоже после короткого промежутка времени – вжик и бух.

„По мне стреляют! – озлобленно подумал Ирек. – Палят откуда-то издалека… Ну ничего… Жаль, что ответить нечем, а то…“

Он подстегнул коня и помчался в степь, стараясь как можно дальше отдалиться от преследователя и больше не становиться для него мишенью.

Конь устал и сбавил ход. Увлечённый погоней Матвей даже не думал о том, что его Кайсак хоть и молодой, выносливый конь, но и он может устать от длительной, бешеной, изнурительной скачки по степи.

Казак запоздало помчался в погоню за улизнувшим от его сабельного удара кайсаком и клял себя, что своевременно не зарубил его.

„Надо же, я упустил этого супостата, – думал он с отчаянием. – Этот аспид, как он мне сам признался, со своими собаками спалили Жёлтый! А может быть, он сказал это так, чтобы разозлить меня? А для чего, я и так был зол!“

Конь устал ещё больше. Он стал всё чаще спотыкаться, на губах показалась пена, и… Матвей понял, что если не даст ему передышки, то вскоре Кайсак падёт. Матвей отпустил ему поводья, склонился над лукой седла и погладил коня по взмыленной и горячей шее.

– Как же так, друг мой верный, – заговорил он. – Ты же знаешь, что нам нельзя упустить этого негодяя! Он же сжёг Жёлтый и не должен уйти от возмездия!

Конь всхрапнул, будто поняв его, но ходу не прибавил. Наоборот, он перешёл с рыси на шаг и побрёл с опущенной головой, как старая, доживавшая свой век кляча.

„А конь у Ирека хороший, – подумал с досадой Матвей. – Может быть, он тоже, как и мой Кайсак, рожденный от одной лошади? Уже полдня пытаюсь догнать супостата, а никак не получается. Мой Кайсак летит как ветер, но и… Если мой конь устал, выходит, и его тоже? И что, не бегом же мне бежать по степи за Иреком? Мой Кайсак отдохнёт и его конь тоже. Так что же получается, этот изверг уйдёт от меня, если я как-то не остановлю его?“

Остановившись у степного ручейка, Матвей дал коню возможность попить водицы, а сам… Всмотревшись вдаль, он увидел, что, как и он, ненавистный кайсак не едет, а стоит на месте. И тогда он скинул с плеча ружьё…

Ирек, отрываясь от преследователя, проскакал ещё около версты, и вдруг… конь внезапно сбился с ноги, стал сокращать бег, начал трясти и подбрасывать его в седле так, как за всё время бешеной скачки не тряс его и не подбрасывал. Придя в бешенство, Ирек с силой хлестнул его плетью, но… конь лишь задрожал и остановился.

Крепко выругавшись, он сошёл с седла и поморщился от резкой боли в раненых плечах, в глазах потемнело. С минуту он стоял с закрытыми глазами, дожидаясь, когда утихнет боль, затем облизал пересохшие губы и осмотрел коня, который, потряхивая головой, судорожно скалил зубы.

Ирек снова выругался, обнаружив кровоточащую рану на правой половине крупа животного. О том, что он сможет продолжить свой путь верхом, нечего было и думать. Идти пешком было далеко, да и стрелявший в него преследователь быстро его догонит, если не отказался от преследования. Поддавшись панике, Ирек покрутил туда-сюда головой и вдруг…

Он увидел телегу, ехавшую через степь по бездорожью в нескольких десятках шагов от него. Лошадь бежала не спеша. Видимо, управлявший ею возница никуда не торопился и ехал по степи, сокращая дорогу. Сразу же сообразив, что надо делать, Ирек поспешил ему наперерез. Возница потянул за вожжи и остановил лошадь, когда он, с саблей в руке, встал у него на пути.

– А-а-а… э-э-э… – привстал в телеге старик, явно не ожидавший увидеть человека на своём пути. – Я это, э-э-э… Я это, домой еду, могу подвезти, куда укажешь…

– Мне лошадь твоя нужна, а на ней я сам, куда мне надо, доеду, – сказал Ирек полным угрозы голосом. – Слазь с телеги, выпрягай её, да поторопись…

– Дык как же это? – оправившись от неожиданности, возмутился старик. – Это моя лошадь, а ты на своей поди сюды приехал, кайсак?

Ирек указал саблей на прилёгшего на землю, выбившегося из сил, раненого коня Кудайбергена.

– Вон она, забирай, – сказал он. – А мне свою выпрягай, если жизнь дорога. У меня мало времени тебя упрашивать.

С понурым видом старик сошёл с телеги и стал выпрягать лошадь. Он знал, что с кайсаками шутки плохи, и решил выполнить его требование.

Морщась от боли в плечах, Ирек наблюдал, как старик выпрягает из телеги лошадь и делает это не спеша, как будто тянет время. Тогда он посмотрел в сторону, откуда приехал сам, и… увидев приближающегося казака, занервничал.

– А ну, отойди, – сказал он, выхватил из руки старика уздечку и не без труда стал взбираться на его лошадь.

Раненые плечи ослабили руки, но он, кряхтя и чертыхаясь, взобрался на неё. То, что лошадь без седла, его не заботило. Он с детства ездил на неоседланных лошадях. Пришпорив отобранную лошадь каблуками и подстегнув камчой, Ирек с места в галоп продолжил свою скачку, спасаясь от настырного преследователя.

Видя, что Кайсак отдышался и немного восстановил силы, Матвей незамедлительно вскочил в седло. И с конём вдруг случилось неожиданное. Будто чувствуя вину перед хозяином за вынужденную остановку, Кайсак как бы обрадовался седоку у себя на спине и помчался в ту сторону, в которую направил его Матвей, потянув за уздечку.

За несколько минут Матвей домчался до стоявшей в степи телеги и осадил коня перед плачущим сидевшим на ней стариком. Увидев остановившегося перед ним всадника, старик перестал проливать слёзы и со страхом посмотрел на Матвея.

– Ты кто, казак? – спросил он, размазывая кулаками по лицу слёзы.

– Почему спрашиваешь? – ухмыльнулся Матвей. – Разве я на кайсака похож?

– Нет, не похож, – вздохнул старик. – Кайсак только что здесь был… Отобрал у меня лошадку, вскочил на неё и был таков. А я вот теперь…

Он жалобно всхлипнул и развёл руками.

– А на того коня, который под седлом на взгорке лежит, ты глядел? – спросил Матвей.

– Да, но только отсель, от телеги, – всхлипнул несчастный старик. – Мне и отсель видно, что раненый он и никудышный. Я же не могу его в телегу запрячь и везти воз.

– Да, сейчас не могёшь, – вздохнул Матвей. – А животина хорошая. Я за ним уже больше полдня скачу и угнаться не могу. Раз ты своего коня лишился, поразмышляй, как этого домой доставить и вылечить… Ему цены не будет, ежели на ноги поставить смогёшь и рану его вылечить.

– Дык на чём я его домой доставлю? – зарыдал старик. – Не на себе же потащу?

– Сам кумекай как, – сердито буркнул Матвей. – Тебе решать, как быть, с конём или безлошадным остаться. А мне укажи, в каком направлении ограбивший тебя кайсак поскакал. Я что-то отсюда его совсем не вижу.

Старик пожал плечами.

– Да кто его знает, – сказал он и махнул рукой в восточную сторону. – Туда, кажись… Я ведь сам здесь, на кайсацкой стороне впервой… Ездил вон верблюжонка прикупить, да аула ихнего не нашёл. Вот домой, в Алабайтал возвращаюсь, да заблудился в местности незнакомой, а тут…

– Ладно, прощай, старик, – заторопился Матвей. – Я с тобой тут долго рассусоливаю. Кого увижу, попрошу тебе помочь, а сейчас…

Он легонько пришпорил коня каблуками сапог и поскакал в ту сторону, в которую указал ему несчастный старик, а тот… Старик проводил его долгим взглядом и присел возле коня Кудайбергена, ощупывая и осматривая его рану.

Шавкат Гумеров привёз племянницу к своему брату в Шишму уже поздно вечером.

В посёлке было тихо, а на душе прохладно, и эта тишина удивила Нуйруз. Она давно уже не была здесь, и ей показалось, что за время её отсутствия посёлок сжался, уменьшился в размерах, а избы сделались маленькими и сонными, будто игрушечными.

Когда они остановились у ворот, распахнулась калитка, и из неё выбежал встречать гостей девятилетний мальчик, сынишка Нуйруз. Она так и замерла, увидев мальчугана. Сердце в груди бешено заколотилось, перехватило дыхание, а глаза увлажнились. Бий Саид ещё при жизни спрятал сынишку ещё маленьким ребёнком в Шишме у дяди Нуйруз, и с тех пор она наблюдала за ним только тайно, издали, чтобы о его местонахождении не узнал этот демон, ненавистный старший брат её сына Ирек. А сейчас она увидела его рядом, перед собой, и почувствовала себя едва живой от нахлынувшего счастья.

– Дядя Шавкат приехал! – закричал звонким голоском мальчуган. – А с ним тётя… – Он замешкался, не зная, как назвать женщину.

У Нуйруз сжалось сердце от горечи, сдавило виски, к горлу подкатил ком, рот заполнила горькая вязкая слюна, а глаза увлажнились.

– Давай напои и накорми коня, сорванец, – любовно сказал Шавкат, потрепав мальчика по голове. – Управишься или подсобить?

– Управлюсь, управлюсь, дядя Шавкат! – закричал довольный оказанным доверием мальчуган. – Вот только…

– Я тебе подсоблю, – улыбнулась Нуйруз, сходя с телеги. – А заодно и познакомимся.

Она осталась с мальчиком подсоблять ему, а Шавкат подошёл к крыльцу, на который уже вышел его брат Закир. Братья пожали друг другу руки.

– Вижу, наша племянница забирать сына приехала? – предположил Закир. – Что за нужда приспичила? Живёт у меня мальчонка и пусть себе живёт. Мои дети уже все выросли, а Исмагильчик…

– Нуйруз его мать, а он её сын, – вздохнул Шавкат. – Не жить же им век рядышком и не знать мальчугану, кто его мать.

Братья вошли в избу и расположились в горнице.

– Так что она задумала, говори! – со злой иронией поинтересовался Закир. – Уж не в Хиву ли ехать?

Шавкат посмотрел на брата, пожал плечами и промолчал.

– Знаю я, всё знаю, – ухмыльнулся Закир. – Мы с тобой об этом никогда не разговаривали, но… я знаю и про завещание бия Саида, которое хранится у меня и ещё много о чём. Я бия Саида хорошо знал, но это не важно. Ты мне скажи, почему именно сейчас Нуйруз в Хиву засобиралась? Ей что, уже не угрожает никакая опасность?

– Угрожает, ещё как угрожает, – стал отвечать на его вопрос Шавкат. – И чтобы избежать её, Нуйруз решила пуститься в дальнее путешествие. Она боится, что рано или поздно Ирек доберётся до неё и её сына… и тогда ничего их не спасёт.

Закир встал и прошёлся по горнице, затем снова вернулся за стол.

– А с кем она собирается ехать в Хиву, ты не знаешь? – посмотрев на брата, спросил он.

– Как же, знаю, – вздохнул Шавкат. – И тебе собирался рассказать о своей встрече с этим человеком.

– Вот как?! – поморщился Закир. – Прямо умираю от любопытства узнать, что он тебе рассказал и как вообще ты с ним сошёлся?

– Он искал Нуйруз по поручению Ирека, – ответил Шавкат. – И нашёл её этот хитрющий узбек.

– Узбек? – удивился Закир. – Что-то я не понимаю, что может быть общего между Иреком и каким-то узбеком?

– А сейчас всё поймёшь, когда меня выслушаешь, – вздохнул Шавкат.

Он замолчал, с минуту подумал, а потом начал свой рассказ…

Помогая сынишке, Нуйруз украдкой наблюдала за ним, не зная, с чего завести с мальчиком разговор. Она не знала, каким он рос, как воспитывался, что интересовало его последние три года и чем он увлекался. Наблюдая за ним, Нуйруз только приметила, что мальчик очень похож на Ирека, и это открытие немного разочаровало её.

„И что? – думала она, успокаивая саму себя. – А на кого ещё он должен быть похож? Он сын своего отца. Ирек похож на бия Саида, и Исмагил тоже очень на него похож. Хорошо, что Ирек не видит сейчас своего сходства с моим сыном… Даже страшно подумать, что взбрело бы в дурную голову этого кайсака, если бы он…“

– Тётя, ну чего ты копаешься? – услышала она обращённый к себе вопрос сына и тут же отвлеклась от своих размышлений.

– А ты говори, что делать, – сказала она. – Лошадь из телеги мы выпрягли, напоили её, корм задали. Если что ещё надо сделать, так скажи.

– Ладно, всё, отдыхай, – сказал мальчик, присаживаясь на пенёк, стоявший поблизости, и указал ей на другой. – Ты сказала, что тебя Нуйруз зовут, а кто ты нам, дальняя родственница?

Его вопрос смутил Нуйруз, и она сразу не нашлась с ответом. Но думала она не долго и, пожимая плечами, сказала:

– Давай я отвечу на этот твой вопрос чуть позже. Сначала ты мне ответь на мой. Ты с кем здесь живёшь, с папой и мамой или… с кем-то ещё?

Мальчик округлил глаза.

– Как это с кем? – сказал он. – А разве дядя Шавкат не говорил тебе, что я живу здесь у дедушки и бабушки? Своих родителей я не помню. Папа казаком был и погиб уже давно в бою с кайсаками. А мама… – Он пожал плечиками и продолжил: – А мама моя где-то далеко живёт, в другом государстве. Так мне дедушка с бабушкой рассказывали. Скоро она приехать за мной должна, а когда я не знаю. Но когда приедет, то с нами в Шишме жить останется.

– А как зовут твою маму, тебе дедушка с бабушкой говорили? – осторожно поинтересовалась Нуйруз, пытаясь выведать у ребёнка, известно ли ему что-нибудь о ней.

– Дедушка и бабушка сказали, что мою маму зовут Наиля, – ответил мальчик. – Живёт она в большом красивом городе, в большом дворце. Если мама не приедет за мной до тех пор, когда я выросту, тогда я сам сяду верхом на коня и поеду к ней. Погляжу на неё, порадуюсь, заберу с собой и в Шишму с ней вернусь.

Рассуждения сынишки поразили Нуйруз, но она решила пока ещё не откровенничать с ним, а отложить серьёзный разговор на другой день. А всё, что она должна будет сказать ему, ей предстояло ещё обдумать, чтобы не испугать мальчика своим признанием. Но… сначала она не знала, как начать с ним разговор, а теперь не знала, как его закончить на сегодня и перенести на завтра.

На выручку, сама не зная того, пришла „бабушка“ Раиса. Она вышла на крыльцо и позвала Нуйруз и мальчика ужинать.

– Да-а-а… – выслушав брата, сказал Закир, – очень непонятный человек этот зубодрал. И как вам в головы пришло поверить чужаку, невесть откуда появившемуся в посёлке?

– Был бы ты с нами рядом, поверил бы и ты, – поморщился Шавкат. – Этот узбек был настолько убедительным, что усомниться в его словах было невозможно.

– По тебе вижу, что ты и сейчас веришь ему как себе, – вздохнул Закир. – А Нуйруз как? Вера в его посулы не выветрилась из её головы после того, как вы с ним расстались?

Шавкат пожал плечами.

– Нет, не выветрилась, а ещё больше укрепилась, – сказал он. – Но караван в Хиву, в котором Хаким обещал ей и её сынишке место, отправится из Сеитовой слободы только через пять дней.

Братья помолчали.

– А отговорить её ты не пытался? – первым прервал молчание Закир, задав брату вопрос. – Ведь негоже ехать с бухты-барахты в эдакую далищу. Ещё не известно, примет её хан или не примет? И что с ними станется, ежели нет?

– Говорили мы с ней об этом, долго калякали, – вздохнул и развёл руками Шавкат. – Да на мои увещевания у Нуйруз ещё больше возражений было и все такие, что не попрёшь супротив.

– Да ну? А ну обскажи, – поинтересовался Закир.

– А что обсказывать, – пожал плечами Шавкат. – Ирек её ищет, и от этого не уйти. Узбека он за ней послал? Послал. Он её сыскал? Сыскал. Значит, прячься от него не прячься, всё одно найдёт. А ежели найдёт…

Он снова пожал плечами и развёл руками.

– Хорошо, всё эдак обстоит, как ты говоришь, – поморщился Закир. – Но как можно ехать в Хиву, в эдакую далищу, не зная с кем? Об узбеке мы знаем то, что он сам о себе говорил. И послал ли его за Иреком хан или визирь, мы тоже знаем только с его слов. А вдруг всё не эдак обстоит, как он вам наплёл? Вдруг привезёт он Нуйруз с сынишкой в Хиву, а там они не ко двору придутся? Продадут их в рабство, и уже никогда их оттуда не вызволишь.

– Да, я согласен с тобой, брат, – вздохнул Шавкат. – Да её разве переубедишь?

– Не переубедить её и не надо, – морща лоб, высказал своё мнение Закир. – Хотит ехать в Хиву, так пусть себе едет и письма бия Саида к хану везёт. Но мальчика я с ней не отпущу. Я его так запрячу, что никто, ни один шайтан его не отыщет.

Шавкат вскинул брови.

– И что? Даже мне не скажешь где? – удивился он.

– Прости, брат, не скажу, – покачал головой Закир. – О том, куда я его поселю, никто знать не должен.

Разговор братьев продлился до полночи. Затем они, так ни о чём и не договорившись, вышли на крыльцо.

– Так что мне сказать Нуйруз, ежели интересоваться станет о нашем разговоре с тобой? – спросил Шавкат, посмотрев на брата.

– Ничего не говори, я сам ей всё скажу, – ответил Закир, вглядываясь куда-то вдаль. – Сейчас пусть отдыхает, а завтра…

Он замолчал на полуслове, и лицо его сделалось тревожным. Шавкат приподнял лампу, которую держал в руке, и, увидев лицо брата, встревожился тоже.

– Эй, чего ты там увидел? – обеспокоенно спросил он.

– А ты сам погляди, – буркнул Закир. – Зарево какое-то вдалеке вижу… Весь небосклон над Жёлтым освещён. Уж не горит ли чего в посёлке твоём?

– Чего-о-о? – вытаращил глаза Шавкат и, тоже разглядев зарево, всполошился: – О Всевышний, так это…

Сбежав с крыльца, он поспешил к дремлющей под навесом лошади, а Закир поспешил следом за братом помогать ему со сборами к незамедлительному отъезду.

Весь запылённый, уставший, неузнаваемый, Матвей Чернобровин, едва удерживаясь в седле, ехал по степи в направлении Жёлтого. Конь устал не меньше своего седока. Подгонять его Матвей не решался. Оставшихся сил коню хватало лишь на то, чтобы медленно плестись по степи с опущенной головой с пеной у рта и потухшим взглядом.

Измотанные, выбившиеся из сил, они плелись под нещадно палящим солнцем, окутанные, как одеялом, роем мух и слепней. Вокруг, на много вёрст, не было даже мелкого ручейка, ни деревьев, ни кустов.

Казак изнывал от горестного чувства моральной неудовлетворённости. Об усталости Матвей не думал, о еде тоже. Усталость вытеснила и заглушила в нём чувство голода, а вот жажда… Она сжигала внутренности и раздирала их. Но ещё больше усугубляло его сознание давящее чувство вины за то, что он упустил злобного жестокого врага, которого мечтал настичь и наказать так, как тот того заслуживал. Много зла и горя причинил Ирек его семье, ему самому и ещё, как он сам похвастался перед стычкой, спалил дотла посёлок Жёлтый. Матвей не сомневался, что кайсак так и поступил, и жажда мести терзала душу. Но Ирек ушёл, ужом выскользнул из-под носа, и этого Матвей никак не мог себе простить.

Кайсак будто растворился в степи. Нигде он не мог найти своего злейшего врага. И тогда Матвей понял, что попусту теряет время, разыскивая Ирека на кайсацкой стороне.

„Надо возвращаться, – подумал тогда казак с щемящим сердцем. – Не найти мне его здесь, хоть тресни от натуги. Степь очень большая и бескрайняя, и никто не знает, где искать его…“

Матвей переплыл с конём через Урал ниже Алабайтала. На своём берегу они с конём переночевали, отдохнули и, как только наступило утро, углубились в степь.

Но поиски и на своём берегу принесли разочарование. Никаких следов пребывания Ирека в степи Матвей, как ни старался, не обнаружил. Однако он не сдавался. В своих затянувшихся поисках он доехал до огромного оврага и тут, на его краю, впервые усомнился в своих возможностях найти беглеца.

Этот овраг с давних времён пользовался дурной славой. Лабиринт глубоких распадков и оврагов с крутыми склонами, с неожиданными ответвлениями. Природа как будто умышленно создала этот овраг как идеальное место для засады в почти ровной степи. Казаки предпочитали обходить и объезжать его стороной, а вот кайсаки чувствовали себя в нём свободно и вольготно. Тут легко мог укрыться большой конный отряд, и отыскать его было бы сложно. Степняки часто использовали его как место для засад перед нападениями на проезжавших по степи купцов, на караваны. Совершив грабёж, они тут же возвращались в распадок и исчезали для преследователей. И в этом лабиринте искать и преследовать их было бессмысленно.

Вот в этом овраге, как посчитал Матвей, и скрылся преследуемый им кайсак Ирек. Длина оврага была больше десятка вёрст, а ответвлений не счесть. И в каком из них затаился кайсак, даже предположить было невозможно.

Окончательно уяснив, что в овраг даже не стоит соваться, тем более одному, Матвей был вынужден смириться с постигшей его неудачей. И тогда он повернул едва державшегося от усталости коня и в отвратительном настроении поехал в сторону Жёлтого.

Хивинец Хаким по независящим от него обстоятельствам попал в очень сложную для себя ситуацию. Что может быть хуже, чем не выполнить повеление хана? И теперь, когда все его планы рухнули, Хаким задумался над тем, как предстанет перед повелителем Хивы, что ему скажет и какому будет подвергнут наказанию.

„Казнить, может быть, меня и не казнят, – думал он. – Но подвергнут жесточайшей порке вне сомнений. А потом меня лишат всех привилегий, а это… а это будет похуже смерти“.

То, что случилось, не поддавалось никакому осмыслению. Хаким считал, что сделал всё, чтобы внедриться в аул Ирека и вызвать его расположение. И всё складывалось очень хорошо. Удача сопутствовала Хакиму повсюду. Он приблизился к Иреку настолько, что считал себя хозяином положения. Ирек казался ему щенком, игрушкой в своих руках, и он мог, если бы захотел повелитель Хивы, убить его в любую минуту. Но-о-о… хан Хивы не хотел смерти кайсака. Сначала Хаким не понимал почему. „Может быть, отдаёт дань дружбе с отцом Ирека?“ – думал он. Но нет, повелитель никогда не был сентиментальным, и дружба с покойным бием Саидом едва ли вызывала в нём какие-то чувства благодарности. Может быть, покойный бий и вызывал какое-то расположение к себе повелителя Хивы при жизни, но… умер бий, и хан тут же забыл о нём. Однако Ирека он почему-то не трогал… Даже тогда, когда тот ночью тайно уезжал из Хивы, визирь по приказу хана приказал выпустить его.

Хаким вздохнул, провёл по лицу ладонями и снова вернулся к своим размышлениям.

„И вдруг хан повелел доставить Ирека в Хиву живым? – подумал Хаким. – Даже в голове не сразу укладывается такая неожиданная блажь повелителя. Но любое повеление хана для всех его подданных закон! И я должен не раздумывать, для чего Ирек понадобился повелителю живым, а расшибиться, но исполнить его волю…“

И он добросовестно делал всё, от себя зависящее, чтобы в любой час исполнить прихоть повелителя. Он даже придумал, как можно будет легко живым доставить Ирека к хану, когда тот пожелает. В этом ему помогла, сама не ведая того, юродивая Айганши. Старуха, мстя Иреку за грех его отца, лишила его своими настойками мужской силы. И тогда Хаким решил использовать внезапно свалившуюся на него удачу. Он решил внушить Иреку, что есть возможность исцелить его потенцию, но для этого надо будет ехать в Хиву. Хаким собрался убедить кайсака, что там якобы живёт лекарь, способный вернуть ему мужскую силу. Он был уверен, что ему удастся вывезти Ирека в Хиву, не прибегая к насилию, но… своим неожиданным нападением на Жёлтый и на Никольск Ирек свёл все его потуги на нет.

Хаким подстегнул перешедшую с бега на шаг коня легонько кнутом, а когда тот снова перешёл на лёгкий бег, вернулся к своим безрадостным мыслям.

„Всё, всё пошло не так, как я задумал, – размышлял он, кривясь от досады. – Ирек сжёг Жёлтый и едва не спалил Никольск. Но там его постигла неудача. Наткнувшись на решительный отпор никольских казаков, он поспешил уйти на свой, кайсацкий берег Урала. Но там его постигла ещё большая неудача. За рекой он неожиданно встретился с жёлтинскими казаками. Завязался бой. Жёлтинцы порубили половину отряда Ирека, а вторую половину взяли в плен. Сам Ирек, как оказалось, сбежал. Среди убитых его не оказалось и среди взятых в плен тоже. Тогда где же он? Где его искать? Возможно ли его найти или невозможно?“

Под личиной зубного лекаря Хаким решился заехать в Никольск и попытаться выяснить всё, что ему неизвестно. Но, кроме того, что убитых в бою кайсаков бросили на речном берегу и не стали хоронить, ему удалось выяснить, что пленных привели в Никольск и заперли в большом амбаре. А потом в посёлок пришла весть, что кайсаки сожгли Жёлтый. Жёлтинские казаки сразу же пришли в ярость и едва не порубили пленных. Кайсаков спас никольский атаман, взяв их под свою защиту. Страсти накалились до кипения. Жёлтинцы едва не вступили в бой с никольцами. Атаману Уразову с большим трудом удалось их урезонить. До схватки дело не дошло, но жёлтинцы тут же уехали крепко сердитыми и обиженными.

Окончательно уяснив, что Ирека ему не найти, как ни старайся, Хакиму ничего не оставалось, как уезжать из Никольска. Да и зубы лечить никто к нему не шёл. Как оказалось, в посёлке проживал свой лекарь, бабай Насыр, который лечил любые хвори, включая и зубные немочи.

Не зная, как быть и куда теперь ехать, Хаким просто выехал из посёлка, свернул на большую дорогу и поехал в направлении Оренбурга.

„О Всевышний, – думал он уныло, – пошли мне какой-то знак или намёк, чтобы я смог определиться, что же теперь делать? Ирек, даже если он остался жив, то он так сейчас запрятался, что найти его едва ли возможно. А без него в Хиву хоть не возвращайся. То, что там меня ждёт, я уже знаю. Но там у меня семья, жёны, дети… И что с ними будет, если я попаду в немилость к повелителю и буду жестоко наказан, если не казнён?“

И вдруг… пришедшая в голову спасительная мысль встряхнула его.

„Но у меня есть какой-никакой козырь, способный задобрить повелителя, – подумал он. – Нуйруз и её сын! Я не знаю, насколько хан будет рад их видеть, если я привезу их к нему вместо Ирека, но всё же… А вдруг он обрадуется, их увидев?“

Хоть и мизерная, но надежда спасти свою жизнь и репутацию немного взбодрила Хакима. Но радовался он недолго. Со всех сторон обдумав вариант, который сначала показался ему спасительным, Хаким пришёл к выводу, что он заведомо проигрышный.

„Ну и что в том положительного, если я доставлю женщину с ребёнком к повелителю? – подумал он. – Хан не давал мне такого приказа. Если бы я привёз Ирека и женщину с ребёнком в довесок, тогда бы можно было бы рассчитывать на его благосклонность. Если бы повелитель счёл, что я поступил правильно, то, возможно, и похвалил бы меня за усердие. А если нет, то он просто не удостоил бы меня своим вниманием. А в отсутствие Ирека хан может воспринять моё усердие как оскорбление и тогда… Тогда мне останется только мечтать о порке с цепями на руках и ногах, сидя в ожидании смертной казни в темнице. Да и нет надежды, что Нуйруз спаслась во время пожара, а мне сейчас соваться в Жёлтый равносильно самоубийству. Казаки в ярости. Они могут подумать, что это я навёл кайсаков на их посёлок, и тогда…“

Мысли в его голове спутались. Хаким потряс ею, но просветление не пришло. И тогда он решил никуда не сворачивать с дороги, а ехать по ней до Оренбурга. Ну а там, не заезжая в город, свернуть в сторону Сеитовой слободы, ибо больше ему ехать было некуда.

Матвей остановил коня в двух верстах от Жёлтого у небольшой степной речушки Чертанки. Он не смог заставить себя увидеть в руинах родной посёлок, заранее не подготовившись. Здесь он родился и вырос, а сейчас… сейчас его нет.

Почувствовав воду, Кайсак понёсся галопом к реке, будто не устал совсем и только что не волочил от усталости ноги. У берега конь замедлил бег и пошёл лёгкой рысью, будто вытанцовывал какой-то замысловатый танец всеми четырьмя ногами.

– Ишь ты, ожил! – ухмыльнулся Матвей. – Э-э-эх, мне бы твои конячьи заботы…

На речном берегу он натянул уздечку. Конь недовольно затанцевал под ним, раздувая ноздри и всхрапывая.

– Обожди, хоть седло с тебя скину, – сказал Матвей, сходя с коня и глядя в его большие навыкате умные глаза. – Потерпи чуток, и вместе в воду войдём… Мне тоже надо чуток охладиться.

Он снял с Кайсака седло, уздечку и легонько шлёпнул его по крупу. Жеребец фыркнул, выкатил глаза и оскалил зубы. Затем он сразу не пошёл в воду, а повалился на землю и, всхрапывая от удовольствия, начал перекатываться через спину с боку на бок.

– Хватит дурачиться, пей, купайся, – сказал Матвей, раздеваясь. – Быстро освежаемся и… – Он тяжело вздохнул: – И в Жёлтый едем.

Он подошёл к кромке воды и потянулся, не решаясь сразу войти в речку. Крепкий, мускулистый, с широкой грудью, помеченной отметинами, оставшимися после пыток кайсаками, с широкой спиной, украшенной рубцом на правой лопатке от сабельного удара…

Матвей вошёл по колени в воду и хотел постоять ещё с минуту, чтобы привыкнуть к прохладе, и вдруг… вскочивший с земли Кайсак бросился в воду, окатив его фонтаном брызг.

– Вот чёрт! – вскрикнул Матвей, содрогнувшись от окатившего его фонтана, и, вытянув перед собой руки, нырнул в речку. Вынырнув, он посмотрел на резвившегося в воде коня и, вздохнув, повторил: – Э-э-эх, мне бы твои заботы…

Минут тридцать спустя, вволю накупавшись и напившись, они продолжили свой путь в Жёлтый, до которого было уже рукой подать.

Нуйруз сидела в телеге, на ворохе сена, поджав под себя ноги, с закрытым платком лицом, спиной к вознице и тихо плакала. Управлявший лошадью мужчина, сосед Гумеровых, несколько раз пытался завести с ней разговор, но Нуйруз его не слышала. Её голова была занята другими мыслями, в которые она была погружена вся без остатка.

Нуйруз вспоминала день, когда дядя Шавкат привёз её из Жёлтого в Шишму к своему старшему брату и её второму дяде Закиру. С теплотой в душе она вспомнила сынишку Исмагила, как он выбежал встречать их со двора, такой радостный и счастливый. Она вспомнила, как помогала мальчику выпрягать из телеги, а затем кормить и поить коня дяди Шавката. И так счастлива она была в тот вечер, что не высказать в словах. Ей очень долго приходилось жить вдали от сына в целях его безопасности. Нуйруз приходилось изредка, издали наблюдать за ребёнком. А когда Шавкат привёз её в Шишму, она была уверена, что всё, все разлуки позади. Она больше никогда не расстанется с Исмагильчиком. Нуйруз уже мысленно представляла, как приедет с караваном в Хиву, встретится с повелителем, представит ему сына, и всё. Жизнь её и Исмагила наполнится счастьем. Она была уверена, что всё будет именно так, как рисовало её воображение. Но мечты мечтами, а жизнь есть жизнь. Уже на другой день, рано утром, когда она встала, вышла во двор и, не увидев коня и телеги дяди Шавката, забеспокоилась.

Из избы вышла супруга дяди Закира Дания Гумерова, пятидесятилетняя женщина, и пожелала ей доброго утра.

– Доброе, доброе, – улыбнулась ей приветливо Нуйруз. – А что, дядя Шавкат уже уехал?

– Уехал, уехал, – кивнула утвердительно добрая женщина. – Они с Закиром до полуночи сидели в горнице и разговаривали. Вы уже спали с Исмагильчиком. А затем они на двор вышли и увидели вдалеке зарево пожара над Жёлтым. Шавкат спешно запряг лошадь в телегу и уехал.

– Что-о-о? О каком пожаре ты говоришь, тётя Дания? – изумилась Нуйруз.

– О том, который весь посёлок спалил, – вздохнула женщина. – Нынче утром, когда я коровок в табун провожала, так об пожаре жёлтинском все только и судачили.

Поражённая страшной новостью, Нуйруз некоторое время стояла сама не своя, а потом, немного придя в себя, спросила:

– А дядя Закир с ним тоже уехал или в избе он, спит ещё?

– Не-е-ет, он тоже уехал спозаранку, – ответила Дания. – Я коров встала доить, и он встал. Запряг в повозку лошадь, посадил Исмагильчика, и они съехали со двора.

Выслушав её, Нуйруз почувствовала себя так, как будто находилась в эпицентре пожара. А затем её обдало ледяным холодом. Сердце в груди сжалось от плохого предчувствия, и она покачнулась на ногах.

– А-а-а… куда поехал дядя Закир и почему взял Исмагильчика с собой? – спросила она дрожащим от волнения голосом. – Уж не в Жёлтый ли, тётя Дания?

– Нет, не думаю, – пожала плечами женщина. – Они часто куда-то ездят, то в степь, то в лес, то на речку… Закир никогда не говорит мне куда едет, а я и не спрашиваю. У нас, у женщин, свои дела, а у мужчин свои.

Нуйруз весь день дожидалась возвращения дяди Закира и своего Исмагильчика, но они не возвращались. Не вернулись они ни вечером, ни ночью. Нуйруз провела всю ночь без сна, в слезах, и какие только мысли не лезли ей в голову…

Утром следующего дня она вышла из избы и подошла к воротам. Женщина стояла у калитки, глотая слёзы и видя, как со всех дворов выезжали гружёные телеги, выстраивались в обоз и куда-то уезжали. Затем выстраивался следующий обоз и снова уезжал в неизвестном направлении. Но Нуйруз не интересовало, что происходит на улицах посёлка. Она думала только о сыне, только о нём, и ничего другое её не заботило.

– Весь посёлок выгорел, ничего не осталось, – услышала она голос тёти Дании, вздрогнула от неожиданности и резко обернулась.

Нуйруз не слышала, как подошла женщина, и поморщилась, её увидев.

– Кто что в возы собирают люди и погорельцам везут, – вздохнула тётя Дания, вставая у калитки с ней рядом. – Наши сыновья уже с ночи телеги досками загрузили и в Жёлтый повезли. Сейчас всего лишившимся людям любая помощь надобна, ведь ничегошеньки ни у кого не осталось.

Нуйруз промолчала. Ей не хотелось сейчас видеть рядом с собой супругу дяди Закира. Она хотела стоять у калитки одна и ждать возвращения сына, но…

– А ты Исмагильчика-то не жди, не изводись и не майся зазря, касатушка, – вздохнув, заговорила тётя Дания. – Увёз его Закир, далеко увёз. Сказал, уезжая, что только через неделю в обрат воротится.

Будто молнией вонзились её слова в голову Нуйруз. Она едва устояла на подкосившихся ногах и то лишь благодаря тому, что держалась руками за калитку.

– Что? Что ты сказала, тётя? – спросила она охрипшим от потрясения голосом. – Дядя Закир увёз моего мальчика?

– Да, увёз, – вздохнула женщина и развела руками. – Не захотел он, чтоб ты мальчонку в Хиву за собой тащила, в далищу эдакую. Я слыхала, как он ночью с Шавкатом об том судачили, ещё до того, как зарево пожара над Жёлтым заприметили.

– Но почему он так поступил? – вскричала возмущённо Нуйруз, и из её глаз брызнули слёзы. – Почему он посмел разлучить меня с моим сыном?

Тётя Дания пожала плечами.

– Закир говорил Шавкату, что не отпустит мальчика с тобой, – заговорила она, как только Нуйруз замолчала, вытирая кончиками платка ручейками вытекающие из глаз слёзы. – Путь неблизкий, много сабарманов в степях злодействуют. Нападут, разграбят караван и вас с Исмагильчиком то ли убьют, то ли продадут в рабство…

– Нет, неправда! – вскричала Нуйруз. – Караваны хорошо охраняются!

Женщина снова пожала плечами.

– А я-то чего, – вздохнула она. – Разве я могу встревать, когда мужчины разговаривают. Но я полагаю, что прав был Закир, сумлеваясь. Он говорил, что ещё неведомо, как вас хан встретит, ежели до Хивы целёхонькими доберётесь. То ли выслухает и приголубит, то ли поганой метлой гнать со двора велит. И чего вы делать станете, оказавшись одни-одинёшеньки на чужбине без денег и без помощи среди чужих людей?

Её слова будто протрезвили Нуйруз. До неё вдруг дошла правота мыслей дяди Закира, и она промолчала. Куда-то исчезли все доводы для возражений, будто их и не было.

– Сосед наш Сабир Утяшев нынче в полдень в Сеитову слободу едет, – вновь заговорила тётя Дания. – Закир вчерась утром с ним калякал и просил его взять тебя с собой, если ты ехать захотишь. А мне он велел передать тебе об том, что я сказала. И свёрточки для тебя какие-то оставил, ежели с собой взять пожелаешь…

Отвлекшись от воспоминаний, Нуйруз вытерла с глаз слёзы и подумала:

„Прав был дядя Закир, очень прав, не пустив со мной Исмагильчика. Какая неизвестность ждёт меня впереди, я знать не знаю. И путь до Хивы долгий, опасностями полный. И как меня примет хан, я не знаю… Ведь не по его приглашению я еду, а сама по себе… А здесь Исмагильчик под хорошим, надёжным присмотром остаётся, а я…“

Отвлекшись от своих мыслей и немного взбодрившись, Нуйруз обернулась, посмотрела на спину возницы и крикнула:

– Сколько ещё вёрст до слободы, дядя Сабир?

– Сейчас мы в самый раз на середине пути, – улыбнулся ей возница, полуобернувшись. – Уже скоро постоялый двор проезжать будем, остановимся покушаем… А ужинать уже в слободе будем.

Матвей остановил коня, привстал в стременах и втянул ноздрями воздух. Запах гари проник до гортани. Он несколько минут смотрел на родной посёлок, и вид руин, в которые превратился Жёлтый, бросал его в озноб, а глаза увлажнились.

Посёлок представлял собой страшное зрелище. Он выглядел безжизненным чёрным полем, над которым пронёсся огненный смерч, который смёл избы, надворные постройки и плетни. На тех местах, где совсем недавно стояли избы, остались лишь каменные печи с трубами, не сгоревшие в адском пламени, но сильно закопченные и растрескавшиеся.

Матвей был в отчаянии. Всё это время он надеялся, что Ирек солгал про то, что сжёг Жёлтый, чтобы разбудить в нём ярость, а на деле…

Превращённый пожаром в пепелище поселок всё же не казался умершим и погребённым. Всюду копошились люди, очищая свои участки от золы и мусора. На ехавшего верхом на коне всадника никто не обращал внимания. Не слышно было ржания лошадей, мычания коров, лая собак.

„Аж жуть берёт, – думал Матвей, поворачивая голову то влево, то вправо. Я будто в какой-то другой, чужой мир попал…“

Пришпорив коня, он помчался по улице, ведущей к избе, точнее, не по самой улице, а по захламлённому участку и…

Отца он увидел издалека, и на сердце сразу полегчало.

Пантелей Исаевич сидел в чудом сохранившейся телеге, свесив ноги. Услышав стук копыт, он приподнял голову, увидел сына и снова опустил её. Матвей въехал в свой неузнаваемый двор, спрыгнул с седла и подбежал к отцу.

– Как ты, папа? – спросил он, приобняв его за шею и прижав к груди. – Живым вижу и то хорошо… А я чего только не передумал, покуда рыскал по степи.

– Гляжу, немного ты нарыскал, по степи гоняя, – снова приподняв голову, посмотрел на него Пантелей Исаевич. – Для кайсака степь – дом родной…

– Как сквозь землю провалился Ирек, собака, – вздохнул Матвей. – Сначала всё время на виду был, а потом вдруг исчез… Как я только не искал его, вражину, а он… будто в воздухе растворился, сучий сын.

– Обдурил он тебя, киргизин треклятый, и затаился где-то, – без присущего ему сарказма высказался Пантелей Исаевич. – Да и пропади он пропадом супостат кайсацкий. Ирек теперь нет никто и звать его никак. Всех мужиков из орды своей сгубил и сам без ничего остался.

– Да-а-а, Ирек остался один и без ничего, – согласился с отцом Матвей. – Но от этого как-то на душе не легче. Он должен был понести наказание за всё по заслугам и подохнуть от моей руки. А оно вон как вышло… Ему будто шайтаны ихние подсобили уйти от возмездия.

– Ничего, сломит он себе ещё башку, ежели кто другой ему хребтину не сломит, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Ему ещё воздастся за все те беды, которые он нам, казакам, да и своим кайсакам причинил. А что лично нас, Чернобровиных касаемо… А нам вон избу новую гондобить надо. Лету уже скоро конец придёт, а там и осень маненько в подспорье. Ежели поднатужимся, поднапряжёмся, то к зиме зараз отстроить избу поспеем.

Матвей покрутил головой и осмотрелся. Затем посмотрел на отца и замялся, будучи не в силах задать тревоживший его вопрос. Но старый казак сразу догадался, о чём собирается спросить его сын, и ухмыльнулся.

– Что, о зазнобушке своей печёшься? – сказал он. – Дык жива она и здорова, не сумлевайся. Кады пожар начался и я понял, что уже ничего не спасти, дык сараи пооткрывал и всю скотину на волюшку повыпускал. Да вот зазря лошадку отпустил. Дык они, задрав хвосты, все бегом со двора.

– Папа, я не о скотине, о Вере обспросить тебя мыслил, – насупился Матвей.

– Дык и я об том, – поморщился Пантелей Исаевич. – У зятя нашего лошадь тоже вместе с нашей скотиной со двора умчалась. Дак вот Севостьян, пошли ему Хосподи жизнь долгую, усадил меня, зазнобу твою и Кадрию, лекарку кондуровскую, в телегу, сам впрягся в неё заместо лошади и… без чьей-то подмоги всех нас к реке и вывез. Тем и спас нас всех от смерти лютой в геенне огненной.

– А сейчас где они? – округлил глаза Матвей. – Что-то я ни зятя, ни Веры, ни Кадрии поблизости не наблюдаю.

– Дык нет их здесь, вот и не наблюдаешь, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Ещё нынче спозаранку обоз из Кондуровки прибыл. Еду для погорельцев привезли всяческой да и материалу строительного… А в обозе том тётка твоя, сестра моя Настаська пожаловала. Увидела всех нас живыми и целёхонькими, дык сама от радости чуток с душой не распрощалась.

У Матвея отлегло от сердца.

– Знать, Севостьян, Вера и Кадрия в Кондуровку уехали?

– Да, все уехали, – кивнул Пантелей Исаевич. – И меня чуток с собой не уволокли. Кое-как отбрыкался…

– Да? А почему ты остался? – вскинул брови Матвей. – Двор сгоревший сторожить?

– Сгоревший, да не пустой, – огрызнулся Пантелей Исаевич. – Вот телега осталась, на которой я сижу, а ещё коровушка, кормилица наша, Ватажка… Уцелела она… В огне не сгинула, а вчерась к вечеру сама на двор пришла.

Словно в подтверждение его слов из чудом сохранившегося у ворот сарайчика послышалось протяжное мычание, а из проёма двери высунулась лошадиная морда. Лошадь тихим ржанием поприветствовала коня Матвея, и Кайсак, навострив уши, тоже ответил ей тихим ржанием.

– Да-да, и лошадка моя сохранилась, – улыбнулся Пантелей Исаевич. – Тоже давеча сама домой возвернулась, красавица моя. Вот я её и коровушку в сараюшку покуда поместил. Сам не знаю, как уцелела она во время эдакого пожара…

– Что ж, я рад, что все уцелели вы, – тоже улыбнулся Матвей. – А сейчас по посёлку проскачу. Погляжу, не вернулись ли казаки, мною у Никольска оставленные. Я ведь как за Иреком в погоню ускакал, так в обрат в Никольск не возвращался.

– Не спеши, угомонись, – остановил его Пантелей Исаевич. – Ещё вчерась вечером возвернулись они и ко мне заглядывали.

– Что-о-о? – округлил глаза Матвей. – Они уже вернулись и в Никольске не задержались?

– Нет, не задержались, – поморщился Пантелей Исаевич. – Разлаялись они с никольцами в пух и прах. Вот и поспешили в Жёлтый, не задерживаясь, прознав, что сожгли нас киргизы окаянные.

– А ещё что поведали они, папа? – заинтересовался Матвей. – Чем закончился бой с кайсаками, не сказывали?

– Как же не сказывали, всё как было обсказали, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Порубили они кайсаков на ихнем берегу в твоё отсутствие, покуда ты за Иреком по степи мыкался. Половину отряда порубили они насмерть, а вторая половина в плен сдалась.

– А у наших потери есть? – спросил Матвей. – Киргизы ведь тоже не деревяшками рубились?

– Нет, мертвяков среди наших нет, эдак они мне сказывали, – успокоил его отец. – А раненых достаточно, но из сёдел никто из них не выпал до самого Жёлтого. И Тамару с Зинаидой никольцы на свой берег переправили на лодках и к бабаю Насыру на лечение отвезли. Всё бы хорошо, да вот…

– Чего „вот“? – поморщился Матвей. – Почему промеж нашими и никольцами кошка чёрная пробежала?

– Сообщение в Никольск привезли, что кайсаки спалили посёлок наш, – вздохнул, отвечая, Пантелей Исаевич. – И тогда взъярились наши казаки и хотели изрубить кайсаков пленных. Да вот никольский атаман за них вступился. Негоже, сказал, пленных рубать. Все обозлились и едва друг дружку не стали рубить, да вовремя опомнились. Наши мириться с никольцами не стали и сразу в Жёлтый на рысях подались.

– Ну и ну, – вздохнул Матвей огорчённо. – Столько всего враз стряслось и навалилось на мою головушку, что зараз не осмыслить и не переварить. А ещё… съел бы я чего-нибудь, папа, да первача выпить стакан не отказался бы… Больше суток в седле… Умаялся не пивши и не жравши.

– Тогда ступай смахни хлам с крышки погребки, – сказал Пантелей Исаевич. – Опосля спустись и глянь, не сохранилось ли там чего… Ежели что отыщешь, вытаскивай, ну, а ежели нет, то…

Он пожал плечами и развёл руками.

Оказавшись в Сеитовой слободе, Нуйруз сначала растерялась. Она почувствовала себя несчастной и одинокой среди чужих людей.

„О Аллах, а что же будет со мной в Хиве? – думала она, содрогаясь. – Если здесь я чувствую себя одинокой и несчастной, то что же будет со мной там?“

Ещё раз поблагодарив в мыслях предусмотрительного дядю Закира, что он спрятал от неё сына и не позволил взять с собой, Нуйруз встряхнулась, взяла себя в руки и, вспомнив наставления зубодрала Хакима, поискала глазами караван-сарай.

Караван-сарай расположился в самом центре посёлка, на базарной площади. Большое двухэтажное здание, окружённое конюшнями со всех сторон и подсобными помещениями. Это было место проживания для приезжих купцов и их прислуги. Комнаты никогда не пустовали. Одни купцы приезжали, другие уезжали, а были и такие, которые по каким-то причинам задерживались и проживали длительное время.

Таким „долгожителем“ караван-сарая был караван-баши Усман. Вот именно к нему приехала Нуйруз с рекомендацией от Хакима. Прикрыв лицо платком, она вошла в помещение караван-сарая и в нерешительности остановилась.

Вышедший из-за закутка одетый в богатый халат мужчина исподлобья посмотрел на неё.

– Чего надо? – спросил он.

– Мне бы караван-баши Усмана увидеть, – ответила тихо Нуйруз. – Дело у меня к нему неотложное.

– У тебя к нему дело? – удивился мужчина. – Какое может быть у тебя к уважаемому человеку дело, женщина?

– Меня Хаким к нему послал, – сказала Нуйруз. – Скажи об этом уважаемому Усману.

– Тебя к нему послал Хаким? – округлил глаза мужчина, и тут же вся спесь сползла с него.

Нуйруз промолчала.

– Его сейчас нет здесь, – заговорил с ней любезно мужчина, позабыв, что перед ним женщина. – Но уважаемый Усман ничего не говорил, уходя, что его может спрашивать женщина от уважаемого Хакима.

– Я подожду его, – вздохнула Нуйруз.

– Да-да, конечно, – засуетился мужчина. – Я сейчас проведу тебя в комнату, где ты можешь ждать его. А может, приказать принести тебе чай и чего-нибудь покушать?

– Нет, я не голодна, – отказалась Нуйруз. – Я просто тихо посижу и подожду караван-баши Усмана.

В Сеитову слободу Ирек приехал в полубессознательном состоянии. Его знобило, трясло, лицо вытянулось и приняло землистый оттенок. Он едва держался на лошади, тоже смертельно уставшей и едва переставлявшей ноги. Ужасно болели плечи, руки не слушались, а голова…

Сначала Иреку везло. Ему удалось поменять раненого коня, а затем посчастливилось оторваться от преследовавшего его казака Чернобровина и переплыть через Урал. Доехав до спасительного оврага, он укрылся в нём и передохнул. Но расслабиться полностью не получилось. Вскоре к оврагу подъехал и настырный преследователь. Ирек, скрипя зубами, наблюдал за ним из укрытия и очень сожалел, что не мог напасть на ненавистного казака. Руки болели всё сильнее и мучительнее, и он был не в состоянии даже вытащить из ножен саблю.

Ирек испытал облегчение, когда казак, так и не обнаружив его укрытия, уехал. Повезло и в том, что отобранная в степи у старика лошадка вела себя смирно. Решив не рисковать, ведь Чернобровин мог поджидать его где-то дальше, он решил переждать ночь тут же в укрытии. Благо рядом имелся ручеёк, из которого он вдоволь напился сам и напоил лошадь.

Наступившая ночь принесла ему массу неудобств. Вечером ему удалось немного поспать, а ночью… Ирек проснулся от жуткого холода, от которого тряслось, как в лихорадке, всё его тело. Раскалывалась голова и потрескались губы. Ирек понял, что у него жар. Тело не только трясло, но и знобило. А раненые плечи уже не просто болели, они пылали, охваченные адским огнём. Ирек заставил себя встать и встряхнуться.

„Надо ехать, пока прохладно, – подумал он. – Поспать до утра всё равно не придётся, боли в руках не дадут. Да и слабость, меня корёжащая… Может случиться и такое, что к утру совсем обессилю…“

Кое-как взобравшись на лошадь, он поехал на ней по дну оврага и выехал из него рано утром недалеко от Жёлтого. Выехав, кайсак осмотрелся. Увидев большой обоз, состоящий из гружёных повозок, следовавший в направлении Жёлтого, Ирек тут же, не мешкая, вернулся в овраг.

„Стройматериалы везут, – со злорадством подумал он, наблюдая за проезжающим мимо обозом. – Помогают друг другу в беде казаки… Э-э-эх, жаль, что я сейчас один, без своих людей, а то бы…“

Он содрогнулся, вдруг осознав, что потерял всё. Людей, власть, всё-всё потерял и превратился в изгоя. Раненый, больной, немощный… Ему даже ехать было некуда. Ни один род теперь не примет его и не возьмёт под свою защиту. Он теперь никому не нужен! Мало того что он изгой, к тому же ещё нищий беспомощный калека…

– О Всевышний, почему ты покинул меня? – прошептал Ирек, провожая обоз долгим взглядом. – Я же всегда чтил и почитал тебя, Великий Аллах! Но почему ты отвернулся от меня?»

Весь путь до Сеитовой слободы он ехал, как в тумане. Поднялось солнце, снова стало жарко, и Ирек перестал соображать. Одна мысль, засевшая в его сознании, свербела где-то в затылке, без конца напоминая, что надо доехать в Сеитову слободу, и…

Голова заработала, когда он приехал в посёлок. Здесь, в облюбованном восточными купцами месте, всегда останавливались идущие в Оренбург из Хивы и Бухары караваны. Вот с одним из них он собирался уехать куда подальше от Оренбургской губернии, хоть в Хиву, хоть в Бухару. В степи надолго не спрячешься, тем более что он очень болен и, кроме как уехать, больше не знает, как спастись.

«Деньги у меня есть, – подумал Ирек. – Чтобы заплатить за место в караване и вылечить раненые плечи, хватит, ещё останется… У меня достаточно денег, чтобы какое-то время жить безбедно в Бухаре. А там… Я найду способы, как раздобыть ещё денег, когда верну себе здоровье…»

Кривясь и гримасничая от боли, он с трудом заставил не слушавшуюся правую руку приподняться, просунуться за пазуху, во внутренний карман, и вдруг… Ирек едва не закричал от жуткого разочарования. Мешочка с деньгами в потайном кармане халата не оказалось. И, что самое ужасное, он не имел понятия, как и где его потерял.

Приехав в Сеитову слободу, Хаким остановил лошадь у караван-сарая и, передав её вместе с телегой подоспевшему слуге, вошёл в здание. Как только он переступил порог, перед ним появился управляющий и с поклоном заговорил:

– О-о-о… я рад снова видеть вас в стенах нашего караван-сарая, уважаемый…

– Я тоже рад тебя видеть, уважаемый, – не дав ему договорить, перебил Хаким. – Я хочу знать, здесь ли караван-баши Усман? Если здесь, то немедленно проводи меня к нему.

– Но-о-о… нет его, ещё с утра ушёл, – со слащавой улыбкой ответил управляющий.

– А куда он ушёл? – спросил Хаким. – Где искать его?

– Уходя, уважаемый караван-баши Усман не поставил меня в известность, куда ведут его дела, – ещё шире заулыбался управляющий. – Он даже не сказал, когда вернётся обратно.

– Хорошо, приготовь мне комнату для сна и отдыха, – распорядился Хаким, вкладывая ему в руку золотую монету. – А я пойду прогуляюсь по базару и поищу караван-баши.

Он развернулся, намереваясь выйти на улицу, но управляющий остановил его.

– Уважаемый, гм-м-м… – замялся он, а когда Хаким обернулся, поправился: – Увидите караван-баши Усмана, пожалуйста, передайте ему, что здесь его дожидается женщина. Я поместил её временно в одну из комнат и…

– Что за женщина? – насторожился Хаким. – Кто она? Местная или приезжая?

– Приезжая, уважаемый, гм-м-м… – снова замялся управляющий. – Да вы её должны знать. Она от вашего имени к уважаемому караван-баши приехала.

Брови Хакима взметнулись вверх. Он сначала не понял, о ком ведёт речь этот слащавый человек. Но удивление длилось недолго, и узбек тут же распорядился:

– Давай веди её сюда. Я немедленно хочу её увидеть.

Ирек едва не завыл от отчаяния, не обнаружив при себе денег. Едва владея руками, он прощупал все складки своего некогда богатого, но теперь замызганного халата, но заветного мешочка так и не нашёл. А денег в нём было немало и всё в золотых червонцах. Это были последние крохи от огромного богатства, которым бий когда-то обладал. Лишившись их, Ирек вдруг понял, что теперь он нищий бродяга, и надежды куда-то уехать растаяли, как утренний туман.

«И что же теперь делать? – думал он, тяжело дыша. – Где взять денег, чтобы заплатить за место в караване? Я настолько немощен и слаб, что даже ограбить никого не могу».

Изнывая от жалости к самому себе, он посмотрел на стоявшую рядом лошадь и задумался.

«А не продать ли мне эту конягу? – подумал он. – Сколько за неё можно выручить?»

Существующие цены на лошадей он знал. Не раз приходилось продавать коней на базарах. Хороший конь, на котором перед людьми показаться не стыдно, стоил в среднем сто пятьдесят рублей. Если постараться, можно было продать и дороже. Лошадь для повозки стоила сто рублей. Ломовая, рабочая – где-то рублей семьдесят. Ну а кляча на мясо – рублей двадцать, не больше.

Решив не гадать, за сколько можно продать теперь уже «свою» лошадку, Ирек пошёл на базар.

Хаким привёл Нуйруз в чайхану, и они уселись за свободный столик в углу. К ним тут же подошёл официант – худой, чернявый, с бритой головой и с тюбетейкой на макушке. Бегающие глазки, широчайшая приторная улыбка… Весь его вид говорил о том, что он в любую секунду готов услужить посетителям.

– Есть хочешь? – спросил Хаким, посмотрев на Нуйруз.

Она ничего не ответила и пожала плечами.

– Чая, – сделал заказ Хаким, посмотрев на официанта, затем на Нуйруз: – Два чая.

– Понимаю. Сию минуточку, – кивнул официант. – Два чая и… может быть, выпечку с чаем пожелаете? Есть свежие печеньки, пряники, пирожные… Пирожные только что…

– А бульона мясного нет? – тихо спросила Нуйруз. – Я очень хочу кушать, а сладкое мне в рот сейчас не полезет.

– Пожалуйста, пожалуйста, – закивал официант. – И бульон есть, и мясо принесу, если пожелаете.

– Мне тоже, – сказал Хаким. – И бульон, и мясо неси. Я тоже немало проголодался.

– Понимаю. Сию минуту.

Официант ушёл, а Хаким посмотрел на Нуйруз.

– Почему ты одна, а где мальчик? – спросил он. – Как я помню, ты с сыном в Хиву ехать собиралась.

– Собиралась, да не собралась, – вздохнула Нуйруз. – Мои родственники посчитали, что везти туда мальчика очень далеко и опасно. И ещё они засомневались, как встретит нас хан. Вот и спрятали от меня сына, а мне…

Она всхлипнула и замолчала.

– Понимаю, – вздохнул сочувственно Хаким. – Теперь ты собираешься ехать к повелителю одна.

– Да, собираюсь, – всхлипнула Нуйруз. – Ты меня возьмёшь в Хиву, не откажешь?

– Не откажу, возьму, – ответил Хаким. – Я человек слова. Если обещал, то…

Он собирался сказать что-то ещё, но подошёл официант с подносом, на котором принёс заказанные блюда. Выставив их на столик, он отошёл, и в это время в чайхану вошёл мужчина в богатом халате и белоснежной чалме. Мужчина покрутил головой, увидел Хакима и поспешил к столику. Брюзгливый, с синеватым мясистым носом, он уселся рядом с Нуйруз и налёг грудью на стол, оглядывая чайхану.

– Здравствуй, уважаемый Хаким. Уж чего-чего, а тебя я не ожидал здесь сейчас увидеть. – Он покосился на притихшую Нуйруз. – А это прилично, что ты сидишь за одним столиком в людном месте с…

– Я поступаю так, как считаю нужным, – оборвал его на полуслове Хаким. – И ещё…

Увидев изменившееся лицо Нуйруз, он осёкся и замолчал. Женщина спешно замотала лицо платком и уткнулась им в стол, сложив перед собой руки.

Лицо караван-баши вытянулось. Он явно не понимал, что происходит. Хаким резко обернулся. Увидев вошедшего в чайхану Ирека, он вытаращил глаза и замер, наблюдая за ним. Кайсака было трудно узнать, настолько он изменился. Но узбек узнал его.

Ирек встал у стойки, выпил два бокала чая, и… не расплатившись, вдруг поспешил к выходу.

– Женщину отведёшь в караван-сарай и поселишь её в отдельной комнате, – распорядился Хаким, посмотрев на сидевшего с вытаращенными глазами караван-баши. – Обращайся с ней как с госпожой. Послезавтра она едет в Хиву вместе с нами.

Пробегая мимо официанта, он сунул ему монету, оплачивая еду, и поспешил к выходу, оставив за столиком сидевшего с вытянутым лицом караван-баши и уткнувшуюся лицом в сложенные перед собой руки Нуйруз.

Ирек, оказавшись на базаре, с трудом протиснулся к площадке, где продавали лошадей. Торговля шла бойко. Выставленных животных было много. Рыжие, пегие, серые и даже пятнистые. Все красивые, статные… Тут и стройные беговые красавцы-рысаки, с гордой осанкой и выгнутыми шеями. Тут же мускулистые тяжеловозы. Лошадка, на которой приехал Ирек и решил выставить на продажу, по сравнению с ними казалась жалкой клячей. Увидев кайсаков, торговавших лошадьми и верблюдами, он и вовсе потерял интерес к торговле, побоявшись быть узнанным.

«Дожил, – думал Ирек, пробираясь сквозь толпу обратно к выходу с базарной площади. – Боюсь быть узнанным своими же. Хотя какие они теперь свои? Наших среди них нет… Наших вообще больше нет, а эти… Кто-то из них может меня узнать, и кто знает, какой приказ, касающийся меня, они получили от своих султанов? Хорошо, если не заметить или не узнать. Хуже всего, если им приказано связать меня и доставить в свой аул или отрубить где-нибудь в степи голову?»

Выйдя за ворота, Ирек остановился. Плечи горели огнём, кружилась голова. Очень хотелось пить, но он не знал, где можно утолить жажду. Колодца поблизости он не заметил, а если бы и обнаружил, не смог бы вытащить из него ведро с водой.

Увидев в конце базара навес, Ирек напрягся.

«Что это, там тоже продают лошадей? – заинтересовался он. – Люди у навеса все с лошадями… Только вот почему они там толпятся?»

Приблизившись, он увидел человека с засученными рукавами и в стороне от него большие деревянные чаны, забитые лошадиным мясом – солониной. Далее, под дырявой крышей, висели шкуры – пегие, гнедые, вороные…

К нему подошёл невысокий мужчина лет сорока, врезался в мякоть лошадки пальцами и что есть силы провёл ими вдоль хребта. Лошадка не шелохнулась. Только лёгкая дрожь пробежала по её телу да навострились уши.

– Не старая, – сказал мужчина и начал осматривать лошадку ещё тщательнее. Он посмотрел копыта, грудь, зубы, отвернул гриву и поинтересовался: – Сколько?

– Чего сколько? – не сразу понял его вопрос Ирек.

– Ты же на забой привёл лошадь, кайсак? – сузил глаза мужчина. – Даю двадцать пять рублей, оставляй лошадь и проваливай. По рукам?

Ирек стушевался. Ему стало жаль лошадку.

– Двадцать пять мало, – сказал он глухим, чужим голосом. – Пятьдесят давай и по рукам вдарим.

– Ты чего, очумел? – округлил глаза мужчина. – Здесь не продают лошадей, а забивают их на мясо. Я тебе красную цену даю, двадцать пять рублей и то потому, что лошадь молодая и не хворая. Так что, по рукам?

Ирек задумался. Хорошего коня он, конечно же, не продал бы. Кайсак без коня никто, не человек. Ну а когда есть хороший конь, а не эта лошадка, которая рядом…

Он снова посмотрел на орудовавшего ножом коновала, к которому как раз подвели очередную жертву для забоя. Лошадь хромала, видимо, у неё была повреждена нога, но мясника это ничуть не смутило. С каменным лицом он ухватил ее за ухо, пригнул голову к земле и со всего размаху всадил остриё широкого ножа между ушей. Лошадь вздыбилась, выбросила вперёд ноги и замертво грохнулась на землю. Коновал склонился над ней и резанул ножом по горлу.

Отвратительное действие поразило Ирека. Он поморщился и посмотрел на стоявшего рядом мужчину.

– Согласен за двадцать пять рублей, по рукам.

Взяв деньги, Ирек отошёл в сторону. Не успел он убрать в карман халата деньги, как его окружили несколько человек.

– Эй, кайсак, продай саблю, – обратился один из них. – Десять рублей даю.

«Вот погань, ишь чего захотел!» – в тревоге подумал Ирек, а вслух возразил:

– Эта сабля не продаётся.

– Не продаётся? А почему? – поинтересовался другой незнакомец. – Зачем тебе, оборванцу, такая сабля? Тебе и простая, ржавая сгодится вполне.

«И впрямь, зачем мне сейчас сабля? – подумал Ирек. – Она очень дорогая, по специальному заказу на Востоке выкована, а деньги мне сейчас нужнее. Мне бы только до Бухары добраться, а там…»

– Хорошо, я продам вам саблю, – сказал он. – Но только не за десять рублей, а за пятьдесят.

Дружный хохот незнакомцев дал ему понять, что они восприняли его предложение как дурацкую шутку.

– Эй, кайсак, ты так шуткуешь? – выкрикнул кто-то. – Мы тоже кое-чего в оружии смыслим. Сам одет как бродяга, а цену заламываешь ого-го какую.

– Моя сабля с ажурной вырезкой из сварочного булата, – сказал Ирек, пятясь. – Ей цена сто рублей, не меньше. Да ещё ножны пятьдесят рублей стоят. И вам я саблю не навязываю: не хотите – не покупайте.

– Хорошо, вот тебе тридцать рублей и по рукам, – сказал один из незнакомцев, доставая из кармана деньги. – Дороже ты её не продашь, если даже цена ей сто рублей и больше. Так что, тебя устраивает моё предложение?

Ирек снова задумался. Сабля – единственная дорогая вещь, которая пока ещё у него оставалась. Но, с другой стороны, ему не на что купить место в караване. Про еду он даже не думал, а вот пить…

– Хорошо, давай пятьдесят рублей и забирай саблю вместе с ножнами, – сказал он незнакомцу. – Тебе нужна моя сабля, а мне нужны деньги. Торговаться не буду, да или нет, тебе решать.

На удивление Ирека, незнакомец не стал торговаться. Он достал из кармана кошелёк и отсчитал требуемую сумму.

Оставшись без лошади и без сабли, кайсак почувствовал себя словно голым.

«Но у меня появились деньги! – попытался приободрить он себя. – Их немного, но хватит, чтобы добраться в караване до Бухары. А там я найду чем заняться… Бухара – город большой и очень богатый. Там я…»

Вновь напомнила о себе жажда и страшная, режущая боль в плечах. Раны уже не кровоточили. Они покрылись корками, которые трескались, и из трещин сочился дурно пахнущий гной. Раны надо было лечить. Ирек понимал это, но за лечение тоже надо было платить, а хватит ли у него на это денег?

«Надо найти амбулаторию и спросить у доктора, сколько он возьмёт за обработку ран, – подумал он. – Амбулатория должна быть где-то здесь, в центре слободы, у базара… Надо только поискать её…»

Где искать амбулаторию, ему подсказал первый встречный старичок. Ирек пошёл в её направлении, чувствуя, что голова кружится всё сильнее и сильнее. Проходя мимо чайханы, он решил утолить жажду. Ему было жаль затратить даже несколько копеек, но ходить по слободе и искать колодец не было ни времени, ни сил. А стучаться во дворы и просить попить он не мог – не позволяла всё ещё не утраченная невзгодами гордость.

Войдя в чайхану, Ирек проследовал к буфетной стойке, остановился и, облокачиваясь на неё, прохрипел:

– Чай… Налей мне чаю…

– Сейчас, – посмотрел на него с подозрением официант. – А-а-а… покушать не желаешь?

– Я сказал чаю, – прохрипел Ирек. – Чаю холодного подай, чтобы утолить жажду.

– Хорошо, я дам тебе чаю хоть ведро, – сказал официант. – А у тебя деньги есть, чтобы заплатить за него?

– Есть, заплачу, – промычал хрипло Ирек, ещё больше облокачиваясь на прилавок, чтобы не упасть.

Официант недоверчиво покачал головой, но чай в бокал налил. Ирек выпил всё, без остатка.

– Ещё, – прохрипел он, ставя бокал на прилавок.

Официант налил, и Ирек залпом выпил.

– Давай расплачивайся, – потребовал тот.

– Сейчас…

Ирек сделал попытку сунуть руку за пазуху, чтобы достать деньги, но не смог поднять её. Руки плетьми свисали по бокам вниз – как правая, так и левая. Голова закружилась ещё больше, и он, теряя ориентацию, метнулся к выходу.

Официант поспешил за ним.

– Эй, эй, кайсак, а кто за чай платить будет? – крикнул он ему в спину. – Я сейчас позову…

Оказавшись на улице, Ирек сделал ещё пару шагов и упал, уткнувшись лицом в землю, а официант разочарованно махнул рукой и вернулся в чайхану.

Увидев вошедшего в чайхану Ирека, Хаким обомлел. О такой нежданно-негаданно свалившейся на него удаче он и мечтать не смел. Узбек не верил своим глазам, рассматривая кайсака.

Ирек выглядел ужасно. От того самоуверенного наглеца, каким его знал Хаким, ничего не осталось. Изменившийся до неузнаваемости кайсак – грязный, ссутулившийся, с повисшими, как высохшие плети, руками – походил не на хозяина степи, а на нищего бродягу с серым землистым лицом.

От созерцания Ирека душа Хакима возликовала, а сердце… Оно так зашлось и заколыхалось волнительно внутри, как у юноши перед первым свиданием. По тому, что Нуйруз занервничала и спрятала лицо, Хаким утвердился в своём мнении, что не ошибся, и поспешил к выходу из чайханы.

Ирека долго искать не пришлось. Он лежал без чувств в десятке шагов от чайханы, а вокруг него уже собралась толпа зевак. Люди смотрели на скорчившегося на земле кайсака, но никто не спешил помогать ему. Хаким протиснулся к нему сквозь плотную толпу, присел рядом на корточки и осторожно коснулся его плеча.

– Ирек, ты меня слышишь? – спросил он.

Кайсак издал горлом мучительный, протяжный стон, но глаз не открыл и его не увидел.

– Всё понятно, – прошептал Хаким, выпрямляясь на ногах и обводя взглядом толпу. – Уважаемые, кто поможет донести несчастного до амбулатории?

Его просьба прозвучала как пустой звук. Однако толпа пришла в движение, и люди стали расходиться.

– По рублю плачу каждому, кто перенесёт его в амбулаторию! – повысил голос Хаким, доставая деньги, заработанные на лечении зубов в Жёлтом.

На этот раз желающие нашлись быстро. Хаким отобрал из них четверых самых крепких, и они быстро перенесли стонущего в беспамятстве Ирека в амбулаторию.

– Стойте, стойте, стойте! Куда вы? – встал у них на пути доктор, расставив руки. – Выносите этого бродягу обратно! У меня не ночлежка, а амбулатория для лечения порядочных людей!

Не желая спорить, Хаким достал из мешочка золотую монету с изображением хана Хивы и показал её несговорчивому доктору, глаза которого сразу же засияли алчным огнём.

– Этого хватит, чтобы бродяга, которого мы принесли, вдруг превратился в «порядочного правоверного»? – спросил он.

– Д-да, – закивал доктор. – Заносите его сюда, на кушетку… Я незамедлительно осмотрю его.

Принесшие Ирека люди положили его на кушетку и, получив оплату за свой труд, сразу же вышли из амбулатории. Доктор, положив монету в карман, с помощью санитара приступил к осмотру.

С Ирека с трудом сняли дурно пахнущий халат с грязными затвердевшими пятнами у плеч, и… стоявший в стороне Хаким брезгливо поморщился, видя, как от плеч оторвались прилипшие к одежде корки, из-под которых хлынули фонтанчики гноя.

– Ай-яй-яй, – покачал головой доктор. – Этот, гм-м-м… этот кайсак очень серьёзно ранен в оба плеча. А сейчас его раны превратились в гнойники и… насколько они глубоки, я пока не знаю…

– Ты можешь спасти его? – поняв, о чём не решается сказать доктор, задал вопрос Хаким. – И вообще, его можно спасти от смерти?

Доктор неуверенно пожал плечами.

– Сейчас точно сказать не берусь, – вздохнул он. – На мой взгляд, проще отрубить обе руки этому бродяге, чем…

Встретившись с полным осуждения взглядом Хакима, он осёкся и развёл руками. Узбек достал из кошелька ещё три золотые монеты и, видя, как вытянулось лицо доктора, положил одну из них на стол.

– Это плата за то, что ты, отодвинув все свои дела, будешь лечить только этого кайсака, – сказал он.

Хаким положил рядом с первой ещё одну монету.

– А это плата за то, что ты сделаешь всё, чтобы облегчить страдания кайсака, отмоешь его и хорошо оденешь, – сказал он, с холодной усмешкой наблюдая, как доктор, нервничая, принялся облизывать языком губы.

Третью монету Хаким только продемонстрировал доктору и убрал обратно в кошель.

– Эту монету ты получишь послезавтра утром, – сказал он. – Когда я приду за этим человеком, сочту его состояние удовлетворительным и способным выдержать дальний переезд.

Не находя слов для возражений, доктор кивнул, а Хаким развернулся и покинул амбулаторию.

Оплакав и схоронив погибших, желтинцы принялись наводить порядок на участках, на которых прежде стояли их избы. Казаки со всех поселений, как ближних, так и дальних, привозили им строительные материалы и мастеровых для восстановления посёлка. Работа закипела. Со всех сторон слышались стук молотков и топоров, визжание пил, и… новые избы стали расти как грибы на лесных полянах после проливных дождей. И вдруг…

Спустя дней десять после трагедии в Жёлтый неожиданно приехала комиссия Губернского правления оренбургских киргизов, созданная «для управления дипломатическими и торговыми сношениями с казахскими ханствами и государствами Средней Азии». Комиссия соединяла в себе функции губернского правления, Палаты судов гражданского и уголовного, нижнего земского суда и в некотором роде казначейства. Комиссия была подведомственна пограничной и дипломатической канцелярии оренбургского военного губернатора, а через него – Азиатскому департаменту МИД.

Комиссия приехала в составе двух человек. Возглавлял её подъесаул Шагимардан Кочуров, а второй – следователь Анохин Антон Савельевич. На плацу установили две большие палатки, и… в одной из них расположился подъесаул Кочуров, а в другой – следователь Анохин.

Свою работу члены комиссии начали с того, что обошли посёлок, внесли в бумаги какие-то зарисовки и записи, после чего расселись по палаткам и…

Пантелей Исаевич прибыл на беседу к подъесаулу Кочурову одним из первых. До встречи с ним тот успел опросить лишь двух человек.

Кочуров встретил Чернобровина как старого знакомого. Когда Пантелей Исаевич вошёл в палатку, он вышел из-за стола, пожал старику руку и указал на пустующий табурет.

– Ох, и досталось вашему посёлку, слов нет, – сказал подъесаул, возвращаясь за стол. – Никогда не видел ничего подобного.

– Молод ещё, вот и не видел, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Я во много раз дольше прожил и то подобного не наблюдал. Подчистую весь посёлок спалили черти окаянные как в восемьсот двенадцатом французы Москву. Вы вот запоздало приехали, мы уже весь мусор от пепелища оставшийся в степь повывезли.

– Тогда расскажи мне о посёлке вашем, – попросил подъесаул. – Прежде чем подсчитать размеры помощи, я должен знать всё о Жёлтом. Ну… хотя бы со слов жителей.

– Да-а-а, документы поди вместе с канцелярией сгорели, – поморщился Пантелей Исаевич. – А в войсковой канцелярии разве никаких бумаг о посёлке нашем не сыскать? Мы же не сами по себе жили тут поживали, верно мыслю?

– А ты расскажи, что сам помнишь, а я запишу, – улыбнулся Кочуров. – А потом с другими стариками потолкую и запишу, чего они вспомнят. Вернувшись в Оренбург, я сопоставлю воспоминания ваши с имеющимися документами и составлю отчёт. Это моя обязанность, не взыщи.

Выслушав его, Пантелей Исаевич задумался. Думал он долго, тщательно перебирая в памяти всё, что знал о родном посёлке от отца. А потом, когда подъесаул начал терять терпение, почесал скрытый бородой подбородок и заговорил:

– Посёлок наш, кажись, ещё в 1742 году основали как форпост. В тот же год ещё Пречистенскую и Воздвиженскую крепостицы основали, а ещё Никитинский редут и редут Кондуровский. Почто Жёлтый Жёлтым нарекли, мне невдомёк… Отец сказывал, что по яру нашему жёлтому, который весь из жёлтой глины состоит.

– Да, я знаю, что такое форпост, – сделав на бумаге запись, отложил перо подъесаул. – Это передовое полевое военное укрепление для ведения главным образом оборонительного боя.

– Так оно и есть, – кивнул утвердительно Пантелей Исаевич. – Как отец рассказывал, форпост Жёлтый тогда был обнесён земельным рвом, валом, укреплённый деревянными заклотами, частоколом то бишь и плетнём. По углам пушки установили и вышку наблюдательную воздвигли. А с тыльной стороны построили избы для жилья…

– Заселили солдатами ландмилицкого драгунского Шишминского и Алексеевского полков, прибывших с прежней Закамской укреплённой линии, – блеснул своей осведомлённостью есаул. – А через некоторое время форпост в редут перестроили. А это более серьёзное укрепление, усиленное фортификационными сооружениями, оружием и численностью гарнизона.

– Ну вот, сам всё знаешь, а чего из меня выпытываешь? – поморщился старик.

– То, что я знаю, то знаю, – хмыкнул подъесаул. – А я вот хочу послушать, чего знаешь ты. Пойми, меня всё интересует. По приезде в Оренбург я должен буду составлять большой отчёт, а потому…

– Как войско Оренбургское создали, – не дав ему договорить, продолжил Пантелей Исаевич, – так солдат Жёлтого редута в казаки зачислили. Там и деда моего, и дедов покойного атамана Алтунина, Сидора Андреева и других. Став казаками, они привилегии получили и обязались нести постоянную сторожевую пограничную службу с одновременным занятием земледелием и скотоводством.

– И как у служивых людей, бывших солдат, получалось скотоводством заниматься? – заинтересовался подъесаул. – Дело-то это непривычное для них было.

– Сначала через пень-колоду, – ухмыльнулся Пантелей Исаевич. – Это мы теперь люди привычные. А их, как в казаки из солдат перевели, земли выдали из собственности войска, паи казачьим дворам выделились в зависимости от числа душ в семье. Да вот сельское хозяйство не развивалось. Казачья пограничная служба много времени отнимала. Участие в походах, в схватках с кайсаками… Они ведь всегда лихом промышляли, скот угоняли, людей воровали, которых в Хиву проклятущую везли и там в рабство продавали…

Пока подъесаул Кочуров разговаривал по душам со стариком Чернобровиным, в соседней палатке следователь Антон Анохин, худосочный человек с серыми глазами, обстоятельно вносил в протокол показания казаков, участников похода на кайсацкую сторону. Причем он записывал только то, что считал нужным. Когда кто-нибудь из «свидетелей» хотел что-то уточнить, его нетерпеливо останавливали монотонным высказыванием:

– Это не столь важно и никакой пользы расследованию не несёт.

Следователь Анохин был послушным и старательным служакой-исполнителем. Он никогда не проявлял инициативы в поисках правды в своих расследованиях, не стремился отделять «зёрна от плевел» и всегда делал так, как хотело начальство, и потому заслужил репутацию «исполнительного и безупречного» служащего, которому можно поручить дело любой сложности.

Вот и перед поездкой в Жёлтый следователь Анохин получил чёткое указание найти крайнего в случившемся инциденте, и он старательно его искал.

Объектом для обвинения он выбрал Матвея Чернобровина. Казак больше всех подходил на роль смутьяна, и всё своё расследование Анохин строил на том, чтобы обличить Матвея во всех смертных грехах и очередной раз получить похвалу начальства. Возможное повышение по службе тоже пришлось бы весьма кстати. И потому Анохин даже не задумывался над тем, прав он или не прав, строя огульное обвинение на пустом месте. Он считал, что с Чернобровина не убудет. Он же возглавлял участвовавший в незаконном походе отряд жёлтинских казаков, вот пусть за это и отвечает.

Папка с протоколами пухла прямо на глазах, и это радовало следователя. Он понял, что может писать всё что угодно. Казаки всё равно не читали его «сочинения» и послушно ставили подписи в тех местах протоколов, которые он обозначал галочкой. Но… казус всё же случился, когда по его вызову для дачи показаний явился поселковый кузнец Григорий Рытов.

Сначала всё шло гладко. Следователь задавал вопросы, а Рытов отвечал. Анохин старательно записывал его ответы, но не так, как говорил казак, а выворачивал так, как считал нужным. И вот документ был готов к подписанию, Анохин пометил место, где нужно поставить подпись, но Рытов оказался на удивление грамотным и проявил характер. Прежде чем поставить подпись, казак принялся читать протокол.

– Эй, уважаемый, – прочитав «свои показания», написанные рукой следователя, изменился в лице казак. – Ты чего здесь намазюкал? Ни одного слова правды в твоей писульке нет! Ты чего шельмуешь, подлюга, а?

Так и не поставив подпись в документе, Рытов разорвал его на мелкие кусочки.

Анохин вытаращил глаза и покраснел до корней волос.

– Да как ты смеешь?! – прошептал он. – Ты разорвал государственный документ, и ты за это ответишь, мерзавец!

– Надо будет, отвечу, – помрачнел раздосадованный кузнец. – Ты кому служишь, курва? Государству Россейскому или кайсакам? Почто вывернул все мои слова наизнанку и нацарапал того, об чём я и не мыслил? Ты чьи интересы блюдёшь, прохвост?

– Прошу не учить меня тому, чего сам не знаешь! – взвизгнул Анохин, найдя выход из незавидной ситуации в наступлении.

Рытов окончательно вышел из себя.

– Я тебе говорил, что поход на кайсацкий берег – это не выдумка Матвея Чернобровина, а решение большого круга! – взревел он. – А ты чего написал? Будто Чернобровин всячески баламутил казаков и путём уговоров подбил их на незаконные действия. Это какие незаконные? Самих себя защищать незаконно нынче?

– Потише… потише… – забеспокоился Анохин, испугавшись, что их передрягу услышит в соседней палатке подъесаул Кочуров. – Ты нарушаешь работу комиссии, и твои действия можно расценивать как…

– Расценивай как хотишь, перевёртыш! – продолжал перепалку на повышенных тонах возмущённый до глубины души кузнец. – Я вот сейчас выйду и скажу казакам, чтоб не шли к тебе на дачу показаний, крохобор! А ещё…

Анохин и глазом не успел моргнуть, как казак схватил со стола папку с протоколами и пунцовый от гнева вышел из палатки.

Отвечая на вопросы подъесаула, Пантелей Исаевич рассказал, что Жёлтый посёлок многонациональный. Что ещё в 1768 году у редута, за речкой Чертанкой, на западной стороне, были поселены ногайцы из-под Казани, так называемые салтанаульские татары. Не забыл упомянуть про переселённых из-под Самары мордовских семей, которые обосновались между ногайцами и редутом. А ещё Пантелей Исаевич вспомнил и рассказал об участии жёлтинских и кондуровских казаков в восстании Емельяна Пугачёва.

– Отец рассказывал, будто наши, жёлтинские казаки и кондуровцы, вступили в отряд Афанасия Тимофеевича Соколова-Хлопуши, – рассказывал он. – А чуток позже под руководством самого Емельяна Ивановича принимали участие в штурме крепостей Верхнеозернинской и Ильинской…

– Я тоже наслышан об этом, – усмехнулся подъесаул. – Как наслышан и о том, что Пугачёва там постигли неудачи и он вернулся в Бёрды под Оренбург.

– Да-а-а, наломали тогда дров наши предки, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Только беды накликали на свои же головушки. Всех наказали, никого не обошли, как жёлтинцев, так и кондуровцев. Привилегий лишили, а ещё…

Он замолчал и в сердцах махнул рукой.

– Ничего, привилегии всем вернули, – усмехнулся Кочуров. – По Указу государя Павла Первого, как мне помнится.

– Да, так и было, – согласился Пантелей Исаевич. – Несмотря на все беды, редут расширялся и заселялся всё новыми поселенцами. А когда линию пограничную упразднили, Жёлтый наш из редута стал отрядным посёлком Оренбургского казачьего войска. Так-то вот.

Сделав запись, Кочуров поднял глаза на Чернобровина:

– А сколько в посёлке изб и дворов до пожара было, не помнишь?

– Это в самый раз я хорошо помню, – усмехнулся Пантелей Исаевич. – Я же в совете стариков состою.

– Тогда рассказывай, я слушаю, – сказал подъесаул, обмакнув перо в чернильницу.

Пантелей Исаевич закрыл один глаз, а другой прищурил, погружаясь в воспоминания и вращая указательным пальцем то вправо, то влево, будто передвигая костяшки на счётах.

– Две сотни дворов у нас числилось и ещё четыре, – спустя некоторое время заговорил он. – А население, дай Бог памяти, одна тыща и четыре сотни душ. К сему числу прибавь ещё шешнадцать. Как сейчас помню, семь сотен и ешо семьдесят девять казаков… Остальные бабы и дети. А ещё часовня была в наличии и две мечети. Казаки все военнообязанные и несли службу в казачьих полках государевой армии. А ещё…

Внимание подъесаула и Чернобровина отвлекли возмущённые крики, доносящиеся с улицы. И вдруг… крики смолкли, откинулся полог, и в палатку вбежал с пепельным лицом следователь Анохин.

За строительство избы Чернобровины взялись основательно. Сначала очистили весь участок от золы и прочего мусора, оставшегося после пожара, затем стали завозить брёвна и доски.

Строительными материалами погорельцев снабжали соседи, жители других казачьих посёлков. Большие обозы с брёвнами и досками приходили каждый день. Только выгрузят обоз из Шишмы, на подходе уже из Кондуровки. Выгрузят кондуровский обоз, уже подъезжает из Черноречки или Новогафарова. Обозы шли и из уральских поселений: из Никольска, Верхне-Озёрной станицы, из Алабайтала, Гирьяла и других поселений. Отовсюду съехались мастеровые, специалисты по строительству изб, бань и других построек. Посёлок возрождался на глазах. Все знали, что уже наступает осень, а там и зима не за горами. И потому трудились не покладая рук с раннего утра до самых сумерек.

В строительстве избы Чернобровиным активно подсоблял зять Севостьян Елисеев. Он организовал в помощь всех своих многочисленных родственников из Кондуровки и Черноречки. Всего за неделю они навезли брёвен, досок и приступили к строительству.

– Хороший лес, крепкий, выдержанный, – нахваливал Пантелей Исаевич. – Просушенный, не подгнивший…

– А что, ты сумлевался? Мыслил брату своей жены так себе, гнилушки доставлю? – обижался Севостьян. – Лес строительный… брёвнышки одна к одной, не так себе! Мой дядька его загодя заготовил, чтоб сыну избу в Черноречке ставить. Так сын его подождёт, ещё год-другой с батькой поживёт, не разладится.

В день начала работы комиссии Пантелей Исаевич ушёл по вызову к подъесаулу Кочурову, оставив Матвея наблюдать за строительством. Но под словом «наблюдать» старый казак подразумевал работать и подсказывать строителям, к какому месту ту или иную деталь приладить и чтоб ровно, «не скосить где ненароком».

Мастеровые из семейства Елисеевых работали старательно и сноровисто. Избу ставили из брёвен листвянки, которые укладывали горизонтальными рядами – венцами. На углах брёвна врубались с остатком в обло. Венцов уложили на два ряда больше, и изба получилась выше прежней. Длина стен тоже увеличилась. Брёвна опускались одно на другое, между ними укладывался утеплитель из пакли и шерсти, что увеличивало надёжность и плотность швов между ними.

В самый разгар строительства во двор забежал мальчонка Ильнур Давлетшин и, разыскав Матвея, крикнул:

– Атаман! Там, на плацу Гришка Рытов бушует! Меня за тобой послали, покуда он из городских проверяющих подковы гнуть не начал!

Исполнив поручение, мальчик тут же убежал, а Матвей, оставив работу, стал отряхиваться от опилок, собираясь идти на плац.

– Давай, поспешай, атаман! – воскликнул Севостьян, приближаясь. – Аж душу радует, как тебя тут почитают. Глядишь, и впрямь атаманом тебя выберут заместо Трофима Никодимовича, царствие ему небесное.

– Нет, в атаманах я не потяну, – вздохнул Матвей. – Годами не вышел над великовозрастными казаками главенствовать. Но… покуда я по просьбе казаков погибшего Никодимовича замещаю, должен соответствовать оказанному доверию.

– Давай-давай, ступай, соответствуй, мы и без тебя управимся, – хмыкнул Севостьян. – Я вон сколько на ваш двор мастеровых нагнал! Они не только без вас с отцом, но и без меня вполне управятся.

Вбежавший в палатку подъесаула следователь был сам не свой. Не обратив внимания на старика Чернобровина, он закричал:

– Шагимардан Абдулвагапович, милейший, осмеливаюсь доложить, что смутьян объявился! Работать мне мешает, во всяческих грехах немыслимых обвиняет! Я требую незамедлительно арестовать его, иначе…

Подъесаул, отложив перо и отодвинув стопку исписанных бумаг, посмотрел на него вопросительно. В это время с папкой в руках в палатку вошёл возмутитель спокойствия поселковый кузнец Григорий Рытов.

– А вот он и сам, – указал на него рукой, брызжа слюной, следователь. – И папка моя с протоколами допросов при нём!

– Что ж, давайте разбираться, – вздохнул Кочуров, указывая вошедшим на две свободные табуретки. – Садитесь…

Следователь и Рытов сели.

– Ну чего же ты, казак лихой, свирепствуешь? – посмотрел на кузнеца подъесаул. – Следователь вот жалуется, что ты бузишь беспричинно, работать ему мешаешь и непристойно себя ведёшь.

– А что я? – пожал могучими плечами Рытов. – Ежели он следователь, то пущай сам ведёт себя подобающе. Приехал вон какой важный, холёный, будто из золотой утробы на свет божий вылупился. А сам жульничает и пишет в документы то, чего я ему и словом не обмолвился.

– Не понял? – округлил глаза Кочуров и перевёл полный недоумения взгляд на следователя: – Может, ты объяснишь, о чём ведёт речь этот казак, Антон Савельевич?

– Я допросил его по всем существующим правилам, – заговорил следователь. – Записал его показания в протокол и передал документ ему на подпись. А он взял и разорвал его в мелкие клочки! Это не слыхано! Это возмутительно, Шагимардан Абдулвагапович!

– Ты вывернул все мои слова наизнанку, аспид, и всю эту выдуманную хреновину написал! – тут же заговорил кузнец. – Я тебе сказал, что в поход на киргизов мы пошли по решению большого круга, а ты все мои слова переиначил и записал так, будто я сказал, что Матвей Чернобровин подлыми уговорами казаков за Урал идти подбил! Ещё понаписал много чего такого, чтоб Матюху во всём виновным выставить, а не кайсаков подлючих, которые посёлок наш сожгли!

Подъесаул покосился на опустившего голову Пантелея Исаевича и перевёл взгляд на кузнеца.

– А ты уверен, что следователь записал твои показания не так, как ты ему говорил? – спросил он.

– Это я-то? – округлил глаза Рытов. – Да я сам его писанину читал! Я грамотный, читать, писать могу, ежели знать хотите!

– А почему ты папку с другими документами забрал? – сузил глаза Кочуров.

– Затем, что знать хочу, чего он от имени других казаков понаписал, – ответил кузнец. – Ежели мои показания изгольнул и вывернул, знать, и с другими казаками поступил эдак же, с коими до меня калякал.

Следователь попытался возмутиться и что-то сказать, но подъесаул остановил его поднятием руки.

– А папку с документами ты для чего забрал? – переспросил он, глядя на казака. – Ты не имел права этого делать, слышишь?

– Слышу, не глухой покуда, – озлобленно буркнул Рытов. – Хочу созвать всех, кто показания следователю дал, зачитать им их протоколы и всех опосля выслухать! И ежели этот аспид бесстыжий с ними эдак же, как и со мной, сжульничал…

Он не договорил, а сжал пудовые кулаки, увидев которые, следователь сник, опустил голову и ссутулился. И его поведение не ускользнуло от внимания Кочурова.

– А ты как считаешь, – обратился он к казаку, – Матвей Чернобровин хороший человек?

– Хто? Я? – опешил Рытов. – Да не то слово хороший! Он, по моему разумению, сто сот стоит! Мы уже промеж себя с казаками калякали в атаманы его двигать на выборах, а этот ваш упырь всех дохлых собак на него свешивает. Так вопрос у меня к вам, господа из комиссии, вы что, правду искать к нам приехали или громить в угоду кайсакам и чтобы помощи нам не выплачивать?

Кочуров не успел ответить на его вопрос, как откинулся полог и в палатку вошёл Матвей Чернобровин. Он обвёл взглядом присутствующих и, остановив его на Рытове, нахмурился.

– Я прослышал, что ты бузишь, Гришка? – спросил он, сводя к переносице брови. – Может, объяснишь, почто быза на тебя накатила?

– Да вот, объясняю уже, Матвей Пантелеевич, – увидев его, стушевался и поубавил тон огромный казак… – Я вот тут…

– Всё, мы уже друг друга поняли, Матвей Пантелеевич, – обратился к Чернобровину подъесаул Кочуров. – Недоразумение я улажу и расследование проведу лично.

– Тогда мы можем идти? – встал с места Пантелей Исаевич. – Или как, кому-то ещё задержаться?

Кочуров протянул ему руку и обратился к Рытову:

– Папку с документами верни и с Пантелеем Исаевичем можете быть свободны.

Он посмотрел на сосредоточенное лицо Матвея.

– А тебя, атаман, я попрошу остаться, – сказал он. – Подожди чуток на улице, пока я со следователем переговорю, а потом поговорим с тобой, обсудим дела поселковые.

– Но-о-о… я не атаман, – попытался уточнить Матвей. – Я только временно…

– Тебя уже считают атаманом, как мне стало известно, – улыбнулся ему Кочуров. – Но это и всё остальное мы чуток позже обсудим.

Казаки вышли, а подъесаул внимательно посмотрел на следователя.

– Вот что, Антон Савельевич, – заговорил он, – мне нравится ваша аккуратность, исполнительность, но… вам не кажется, что в этом случае вы перегибаете палку?

– Упаси боже, Шагимардан Абдулвагапович, что вы говорите?! – с искренним испугом воскликнул следователь и на его щеках выступили пунцовые пятна. – Я всегда добиваюсь только истины. И потому – вы знаете, как настроены в комиссии и в войсковом правлении ко всему, что произошло здесь. Им необходим виновный во всём происшедшем, и я…

– Хорошо, хорошо, Антон Савельевич, но во избежание бучи я сам займусь расследованием случившегося, – сказал подъесаул, морщась. – Вам известно, что я имею на это право. Здесь нельзя действовать нахраписто, так, как вы начали. Казаки лишились всего, они озлоблены и… не надо подносить спичку к фитилю в бочке с порохом. Иначе может очень громко бабахнуть.

– Но-о-о… я в поступке казака усматриваю не личное оскорбление, а оскорбление нас, членов комиссии! – возмутился следователь.

– Хорошо, пусть так, в чём-то я соглашусь с вами, – вздохнул подъесаул. – Но мне хотелось бы, Антон Савельевич, чтобы вы глубже почувствовали, с кем имеете дело. Вы же приехали не обвинять казаков, а выискивать причину, заставившую их созвать большой круг, на котором было принято решение о походе, и защитить их, тем более что они сильно пострадали от набега киргизов, спаливших их посёлок.

Караван добирался до Хивы пятьдесят пять дней. Гружённые железом и изделиями из железа верблюды шли медленно. А от Оренбурга до Хивы было ни много ни мало целых 1250 вёрст. И плестись по жаре по 25 вёрст в день для Хакима было пыткой. Если бы не Ирек, который ехал в крытой повозке под присмотром лекаря, он давно бы уже пришпорил коня и доскакал до Хивы недели за две, но… он не мог оставить кайсака без присмотра и не мог кому-то поручить присматривать за ним.

Не желая разговаривать с Иреком, Хаким поручил караванному лекарю не только лечить кайсака, но и держать его в полубессознательном состоянии, пока они не уедут подальше от Оренбурга. А когда они отъехали на значительное расстояние от города, узбек, страдая от скуки, выбрав подходящий, с его точки зрения, случай, сам забрался в повозку, выставив лекаря «за дверь».

Ирек впервые за время пути открыл глаза и, приподняв голову, осмотрелся.

– Где я? – спросил он, сначала не узнав сидевшего с ним рядом богато одетого человека.

– Ты в повозке, – ответил ему Хаким. – Едешь в составе каравана в Хиву.

– Еду в Хиву? – На лице Ирека отразилось удивление.

– А что в этом удивительного, – улыбнулся Хаким. – Ты наломал столько дров, что осмыслить невозможно. И я спасаю тебе жизнь, увозя подальше от Оренбурга и всего казачьего войска, для которого ты стал такой большой занозой, которую оставалось только удалить из задницы.

– Мой отряд разбили казаки, – стал вспоминать Ирек. – Я едва ушёл от преследования, приехал в Сеитову слободу и…

Он замолчал, так как не мог вспомнить, что с ним случилось.

– Там ты продал заготовителям мяса на убой свою лошадь, – стал напоминать ему Хаким. – Затем продал и саблю. Ты лишился сознания у чайханы. Я подобрал тебя и перенёс в амбулаторию. Там доктор промыл от гноя и прочистил твои раны в плечах и спас твои руки от удаления.

– Я чуть рук не лишился? – ужаснулся Ирек и повёл глазами сначала вправо, затем влево. Убедившись, что руки, хоть и замотаны бинтами, но при нём, облегчённо вздохнул.

– До Хивы ещё долго ехать, – ухмыльнулся Хаким. – Караванный лекарь хороший специалист, и, как он меня заверил, к концу пути ты уже будешь владеть своими руками.

– Он меня вылечит? – усомнился Ирек.

– Заверил, что вылечит, – кивнул Хаким. – А он зря слов на ветер не бросает.

К Иреку с трудом возвращалась память. А Хаким не мешал ему своими вопросами и молча ждал, когда он заговорит первым.

– Ты узбек Хаким? – неуверенно выдавил из себя Ирек. – Я сейчас тебя вижу перед собой или мне мерещится?

– Нет, не мерещится, я это, – улыбнулся Хаким.

– А почему ты везёшь меня в Хиву? – спросил обеспокоенно Ирек. – Нам же обоим нельзя туда, ты же знаешь.

– А ты куда собирался, пробравшись в Сеитову слободу? – не ответив на его вопрос, в свою очередь поинтересовался Хаким. – Поселиться в слободе или… или ещё куда-то скрыться мылился?

– Я хотел уехать в Бухару, – признался Ирек. – Купить себе место в караване и уехать в эмират на какое-то время.

– Сомневаюсь, что тех денег, которые я нашёл в твоей одежде, хватило бы заплатить за место в караване, уходящем в Бухару, – покачал головой Хаким. – Тем более что в Бухару ехать дальше, чем в Хиву. А в наш караван я тебя бесплатно устроил. И кормить, и лечить тебя будут всю дорогу тоже бесплатно. А деньги твои у меня. Я тебе их верну, как только скажешь.

– Но нам нельзя в Хиву? – начиная нервничать, снова высказал свои сомнения Ирек. – Ты же изгой, а теперь и я изгой. Что с нами будет, если мы объявимся в Хиве?

– Нет, я уже не изгой, – улыбнулся Хаким. – До меня дошла весть, что повелитель смилостивился, простил мне мою оплошность и дозволяет вернуться. А вот ты… – Хаким вздохнул и пожал плечами: – А вот ты теперь изгой самый настоящий. Все твои соседи кайсаки озлоблены на тебя. Султаны считают, что ты погубил род, лишив его мужчин. А ещё много кто из них зарятся на принадлежащие тебе земли. Так что тебя ждёт бесславный конец. В лучшем случае тебе отрубят голову, а в худшем… в худшем тебя захватят и продадут в рабство.

– И ты считаешь, что хан простит обиду, которую я причинил ему? – с надеждой спросил Ирек. – Он что, способен на такое благородство?

Хаким снова пожал плечами и уклонился от щекотливой темы.

– Повелитель на многое способен, – сказал он. – Но-о-о… давай об этом в другой раз поговорим. До Хивы нам ехать ещё очень долго, и у нас будет много времени всё обдумать и обсудить. А сейчас я ухожу и зову лекаря. Теперь его очередь заняться тобой, а мне не велено переутомлять тебя долгими разговорами.

Спустя месяц, проведённый в пути, Ирек стал чувствовать себя увереннее. Общее состояние намного улучшилось, раны в плечах затянулись и превратились в шрамы. Боли, хоть и не исчезли совсем, но стали терпимее. Возвращалась сила в руках… По требованию лекаря Ирек на больших стоянках делал физические упражнения и чувствовал сам, что его организм восстанавливается и уже скоро придёт в норму.

Хаким не оставлял его без внимания ни на минуту. Он всё чаще и подолгу беседовал с Иреком, убаюкивая все его сомнения относительно своего будущего. Хаким убеждал сомневающегося кайсака в том, что он, хоть и обидел хана, уехав из Хивы и проигнорировав аудиенцию с повелителем, но это только обида, а не тяжкое оскорбление, не подлежащее прощению.

– Ты же знаешь, что хан очень уважал твоего отца, бия Саида, – твердил Хаким время от времени. – А повелитель хоть и обидчив, но и отходчив. Захоти он полюбоваться твоей головой, она давно была бы уже перед ним на подносе. А раз ты всё ещё жив, то… Придёшь к нему, упадёшь в ноги, покаешься, попросишь прощения, и… и ты его получишь.

Наблюдая за выздоровлением Ирека, Хаким совсем потерял интерес к Нуйруз, которая ехала в Хиву с этим же караваном. Задания доставить её к повелителю он не получал, значит, и заботиться об её безопасности он считал для себя излишним, хотя… когда Нуйруз увидела Ирека в чайхане Сеитовой слободы, она запаниковала и ехать в Хиву категорически отказалась. Сам не зная почему, но Хаким поспешил убедить её, что за всё время пути Ирек не узнает об её присутствии в караване.

– У тебя, как у истинной мусульманки, всегда будет закрыто лицо чадрой, – говорил он. – Ирек никогда тебя не узнает, даже если вы вдруг встретитесь случайно. И ещё… по законам шариата мужчине непозволительно заговаривать с женщинами, с теми, с которыми они не знакомы. К тому же Ирек болен, очень болен, и ему ни до кого нет дела. Он будет озабочен только своим здоровьем и тем, что его ожидает в Хиве при встрече с повелителем…

Ещё почти три недели ехали по степи без каких-то происшествий. Только вот коней пришлось перевести на кормление овсом. Степь заканчивалась, начиналась пустыня, и встретить зелёные поляны становилось невозможно. Да и с водой дела обстояли не лучше. Ручейки и речушки остались в степи, а в пустыне приходилось пользоваться водой из колодцев, которые всё реже и реже встречались на пути каравана. В отличие от лошадей верблюды легко переносили отсутствие травы и воды. Им было достаточно колючих растений, которые не ели лошади, а они поедали с большим удовольствием. И без воды они обходились легко. Два, а то и три дня могли не пить, не чувствуя при том никакого дискомфорта.

С приближением границы Хорезмского государства Ирек всё больше становился замкнутым и понурым. Он не отказывался вступать в разговоры, которые ему навязывал Хаким, но на его вопросы предпочитал не отвечать, а больше слушать.

Все эти странности в его поведении замечались узбеком, однако он поставил перед собой задачу привезти кайсака в Хиву, не применяя к нему насилия. Хаким боялся, что повелитель вдруг устроит бию тёплый приём, и тогда… за неприемлемое отношение к сыну своего друга он может быть подвергнут наказанию. Но такое едва ли может случиться. Ирек слишком разозлил хана, и повелитель вряд ли простит его. И ещё опасался Хаким, что если Ирека заковать в кандалы, то он может впасть в депрессию и снова захворать от нервного потрясения. А он должен доставить его к повелителю живым и психически здоровым. Хану может не понравиться плачевный вид кайсака, и он может рассердиться.

Но время шло, граница Хорезмского государства приближалась, и Хаким чувствовал, что «чистосердечная» беседа с Иреком всё же вот-вот состоится. И он угадал: тяжёлый разговор случился, когда закончился пятьдесят третий день пути и до Хивы оставалось пятьдесят вёрст…

Оставшись наедине с визирем, хан вдруг испытал приступ раздражения. Ему захотелось обругать его, сорвать на нём клокочущую внутри ярость. И он обругал бы его и даже ударил, но… нашёл в себе силы сдержаться. Ему не хотелось настраивать против себя человека, которому доверял всецело как самому себе.

Визирь безошибочно уловил настроение повелителя и, предугадав причину его отвратительного настроения, позвонил колокольчиком. Распахнулась дверь, и в зал сразу же вошёл слуга, принеся на большом подносе чайник со свежезаваренным чаем.

Хан выпил пиалу, и… злость стала проходить.

– Я уже снарядил большой отряд воинов и отправил его к неплательщикам податей, – сказал визирь. – Я приказал строго их наказывать и забирать у них вдвое больше, чем они задолжали.

– Туго с деньгами, очень туго, – посетовал хан. – Казна почти пуста. Мозги наперекосяк, и что делать, не знаю.

– Совет собирать надо, и пусть «умы государственные» свои предложения внесут, как казну наполнить, – вкрадчивым голосом посоветовал визирь. – А мы их выслушаем, а там и решим, что делать.

Хан выпил ещё пиалу чая и подобрел.

– Хорошо, так и сделаем, – согласился он. – А теперь мне скажи, почему караван из Оренбурга всё ещё в пути? Я сгораю от нетерпения сына бия Саида, этого придурковатого Ирека увидеть.

Визирь был готов к ответу и на этот вопрос. Хан знал, что визирь за подсказкой в карман не полезет, и ждал, что изворотливый Ислам-Ходжа ответит ему сейчас.

Визирь снова налил в пиалу хана чаю, потом, убедившись, что гнев повелителя улетучился, налил чая и себе. Они молча выпили.

– Хороший чай, душистый, – похвалил хан. – Где ты берёшь такой?

– Эту душистую добавку купцы из Индии привезли, – ответил визирь. – Я сначала её слугам испробовать дал. Пили, нахваливали, не оторвёшь. Вот теперь с вами пьём, повелитель, и обоим нам нравится.

– Передай добавку эту поварам моим, – вздохнул хан. – Пусть каждый день в мой чай добавляют.

– Я сам собирался, но не посмел без вашего дозволения, – улыбнулся визирь.

– Хорошо, а теперь отвечай на мой вопрос, – сказал хан, – который я тебе задал, а ты не ответил.

– Караван дня через два прибудет, – ответил визирь. – На верблюдах груз тяжёлый, много железа навьючено, вот и медленно идут.

– А Ирека они не потеряли в пути? – снова задал вопрос хан, борясь с накатившей на него дремотой.

– Хаким привезёт, – улыбнулся визирь. – Он вдребезги расшибётся, но волю вашу выполнит.

Караван остановился на ночлег у небольшого колодца. Погонщики стали кормить, поить верблюдов и лошадей. Несколько воинов разложили костры, подвесили над ними котлы и стали помогать женщинам готовить пищу. Ещё часть воинов принялась устанавливать для Хакима и караван-баши палатки, остальные рассредоточились вокруг для охраны лагеря.

Во время ужина Хаким и Ирек сидели рядом. Они не разговаривали. Им уже нечего было обсуждать и обговаривать, всё обдумали и обговорили за два долгих месяца, проведённых в пути. Хаким с аппетитом ел приготовленную женщинами наваристую похлёбку, а сам косился на Ирека. Кайсак тоже ел. Он вяло хлебал ложкой похлёбку, а его лицо, в отблесках костра, казалось угрюмо-сосредоточенным.

Сытно поужинав и выпив чай, Хаким встал и пошёл к своей палатке. Ирек тоже встал и пошёл следом за ним. У входа в палатку Хаким остановился и развернулся.

– Стоп, а ты куда? – спросил он, глядя на остановившегося Ирека. – Тебе место отведено в повозке, которую я купил в Сеитовой слободе именно для тебя.

– Хорошая повозка, я доволен, – ухмыльнулся Ирек. – Я вот поговорить с тобой захотел о том, о чём мы все два месяца, проведённые в пути, не обговаривали ни разу.

– Да? – сделал вид, что очень удивился, Хаким. – Тогда прошу, заходи, обсудим то, что не обсудили ещё.

Ирек зашёл в палатку, а Хаким, вытерев платочком губы и руки, отбросил его и вошёл следом. В палатке он зажёг керосиновую лампу, указал гостю на табуретку, а сам уселся на раскладной топчан, на котором проводил все ночи во время длительного перехода.

– Что ж, говори, чего собирался, – сказал он, посмотрев на Ирека. – Только давай сегодня не будем затягивать разговор. Я очень устал и хочу…

– Я не намерен ехать в Хиву, – сказал Ирек, не дав ему закончить фразы. – А тебя я прошу отстать от меня со своими заботами и не мешать мне уехать туда, куда я захочу.

– И? Куда же ты собираешься ехать и на чём? – ухмыльнулся Хаким.

– Куда и в какую сторону я собираюсь ехать, тебе знать не обязательно, – огрызнулся Ирек. – А поеду я на коне, которого дашь мне ты… Мне очень понравился твой конь, и ты мне его подаришь.

– Из твоих слов я делаю вывод, что ты собираешься меня ограбить? – рассмеялся Хаким. – И это твоя благодарность за то, что я подобрал тебя в слободе жалким нищим оборванцем, пристроил тебя в караване и спас от смерти?

– Ничего бы этого ты не сделал, узбек, если бы я не был тебе нужен, – тут же возразил Ирек. – Я долго думал и понял, для чего я тебе понадобился.

– Да? И для чего? – искренне удивился Хаким.

– А для того, чтобы передать меня хану, – буркнул Ирек. – Взамен на твоё прощение повелитель Хивы, видимо, поставил перед тобой условие. Он позволит тебе вернуться в город, но только в том случае, если ты меня к нему привезёшь.

– Действительно, неплохо бы было, – усмехнулся Хаким. – Я бы так и поступил, если бы повелитель предложил бы мне такую сделку. Но, к твоему сожалению, я никогда изгоем не был. И в твой аул я приехал не из-за того, что мне податься было некуда, а по прямому указанию хана Хивы.

Глаза у Ирека полезли на лоб, и он не поверил ему.

– Ты хочешь сказать, что всё это время… – Кайсак замолчал, с трудом проглотив заполнившую рот вязкую слюну. Он тяжело дышал, а лицо и шея взмокли от выступившего пота.

– Да, ты был прав, когда говорил, что великий хан никогда и никому не прощает причинённых ему оскорблений, – заговорил с усмешкой Хаким. – Он не прощает даже мелких, пустячных обид. Но ты своим поспешным отъездом не просто обидел повелителя, а оскорбил его. Пренебрежение аудиенцией повелителя страшное оскорбление и карается смертью.

– А тебя он отправил за мной в наказание, что ты за взятку выпустил меня ночью из города? – предположил Ирек.

– Нет, великий визирь уже заранее знал, что ты собираешься тайно покинуть Хиву, – вздохнул Хаким. – И мне была поручена роль взяточника-стражника, чтобы я выпустил тебя ночью за ворота. Если бы ты в ту ночь остался и явился бы на аудиенцию к хану, то ничего бы этого не было. Но ты совершил большую ошибку, уехав из Хивы.

– Но-о-о… если хан послал тебя за мной или за моей головой, то почему ты так долго не исполнял его волю? – задал вопрос Ирек. – Почему ты тянул, а не обезглавил меня?

– Потому что повелитель, через визиря, велел мне сразу тебя не трогать, – вздохнул Хаким. – Мне было велено войти к тебе в доверие и наблюдать за тобой. Чем вызвана эта прихоть повелителя, я не знаю. Предполагаю, что хан ждал, что ты одумаешься и приползёшь к нему с мольбой о прощении. Может, так, а может, и не так… Я не могу обдумывать или обсуждать приказов великих особ. Моё дело исполнять их волю, что я и делаю.

– Значит, ты получил приказ привезти меня к хану живым? – осклабился Ирек. – Потому ты меня выходил и везёшь сейчас в Хиву?

– Да, это ты правильно понял, – кивнул Хаким. – И… если ты хочешь приехать в Хиву не связанным, а свободным, то продолжай вести себя смирно и не испытывай судьбу.

– Ну нет, я так не согласен, – покачал головой Ирек и вскочил с места. – Я не собираюсь добровольно, под твоим присмотром являться к хану, чтобы потом лишиться головы под топором палача.

Он метнулся в сторону, схватил лежавшую на скамейке саблю Хакима и выдернул её из ножен.

– А теперь слушай меня, узбек, – заговорил он хриплым от волнения голосом. – Сейчас ты разденешься и отдашь мне свою одежду… Ещё ты отдашь мне мешочек с золотом, который всегда носишь при себе. А потом я свяжу тебя, заткну рот кляпом и ускачу на твоём коне. Я вполне могу обходиться без седла и…

– Одежду возьми вон, в моём дорожном сундуке, – указал рукой на сундук за топчаном Хаким и бросил на столик туго набитый золотыми монетами кожаный мешочек. – А вот связывать меня нет необходимости. Тебе всё равно никуда не уйти и не скрыться, даже не пытайся.

– Да? А я вот попытаюсь, мне терять нечего! – прохрипел простуженно Ирек. – Пожалуй, ты прав… Зачем мне тебя связывать и оставлять живым? Я лучше отрублю твою голову. Ты думаешь, что загнал меня в угол и у меня нет выбора? Ошибаешься, выбор у меня есть. Сначала я зарублю тебя, а потом, если не смогу прорваться из лагеря, то погибну как воин!

Взяв саблю наизготовку, он двинулся на ненавистного узбека.

Хаким без труда увернулся от первого удара Ирека и отскочил в сторону. Кайсак снова замахнулся саблей и вдруг…

В палатку вбежали пять воинов из охраны каравана.

– Хватит, вяжите его! – скомандовал Хаким.

Ирек обезумел, но не от страха, а от возможности быть связанным. Он замахал саблей и попытался зарубить ближайшего воина, но… его быстро обезоружили, выбив из рук саблю, а затем… Ирека сбили с ног, и на него посыпались тяжёлые удары ног.

– Стойте! – крикнул на воинов Хаким. – Запинаете до смерти! Вяжите кайсака, он мне живой нужен!

Через минуту Ирек был связан. Окровавленного, бледного, его перенесли в повозку, уложили в неё и выставили рядом охрану.

Строительство избы Чернобровины закончили в конце сентября, как и большинство желтинцев. Изба получилась большая, просторная.

– Не было б счастья, да несчастье помогло, – восторгался Пантелей Исаевич, часами стоя во дворе и разглядывая своё новое жилище. – Ни в сказке сказать, ни пером описать! Не изба, а терем!

– Э-э-эх, сараи не успели отстроить, дров на зиму запасти, – не слишком-то разделял радость отца Матвей. – Изба-то большая, красивая, но сама себя отапливать не будет.

– Ничего, Севостьян обещал дров и сена привезти, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Золотой человек наш зять, душевный. Если бы не он, не видать нам сейчас избы. Только благодаря ему и его родственникам-умельцам мы сейчас любуемся дивом-дивным. Не изба, а хоромы, ей-богу!

– Да вот только пепелище от избы Бакиевых оставшееся всю картину портит, – ухмыльнулся Матвей. – Будто в воду канули соседи наши.

– Ну нет их и нет, – пожал плечами Пантелей Исаевич. – Сабирка, видать, в кутузке сгорел. Он же сидел там, когда пожар бушевал, на замок запертый.

– Интересно, а куда его папашка Дамир подевался? – покосился на отца Матвей. – Ты его, случаем, не видел после пожара, папа?

– На кой сдался мне аспид этот, – брезгливо поморщился Пантелей Исаевич. – Я как до пожара его не видел, так и после. Слыхал, говорил кто-то, что он ещё до пожара посадил всё своё семейство и куда-то из посёлка отбыл. Чую, загодя знал, вражина, что кайсаки палить посёлок собрались, вот и убрался втихаря в известном ему одному направлении.

Они помолчали, думая каждый о своём.

– Ты, когда в Кондуровку ездил вчерась, с Тамарой разговаривал? – обратился к сыну Пантелей Исаевич. – Как она, в себе или сызнова чудит, как прежде бывало?

– Да так… – пожал плечами Матвей. – Как с прошлого раза, ещё после первого похищения я её перестал понимать, так и сейчас не понимаю. Только сейчас она не нервничает и не бузит, как бывалочи. Молчит всё больше. Тётка Настя говорит, что во всём ей подсобляет, но… сынишку, от кайсака Ирека прижитого, зрить не желает.

– О-о-ох, хо-хо-хо-хо, – вздохнул Пантелей Исаевич и покачал головой, – как с ней быть дальше, прям не знаю. Изба теперь большущая, места на всех хватит, а вот будет ли счастье в ней для нас, никто не знает. Замуж Тамару, красавицу нашу, едва ли кто возьмёт, и, стало быть, она вместе с нами проживать станет. А вот с сынишкой как быть, ежели она его на дух не переносит?

– Вот и я об племяннике башку ломаю, – поморщился Матвей. – Не примет его Тамарка ни сердцем, ни душой. Она настолько Ирека ненавидит, что на мальчонку всю ненависть свою перекинула. В её глазах сын Ирека это всё одно, что сам Ирек. А о том, что Ромка и её сын тоже, она и знать не хотит.

– Ромка? Гм-м-м… А кто этим именем мальца нарёк? – поинтересовался Пантелей Исаевич. – Уж не Анастасия ли, сестра моя досужая?

– Нет, та женщина в Кондуровке, у которой мальчонка покуда живёт сейчас, – вздохнул Матвей. – Имя ему при крещении дадут, а пока…

Он пожал плечами.

– Ладно, обмозгуем это, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Мальчонку окрестить надо, а как? Мать его признавать не хотит, отец басурманин… С батюшкой надо потолковать на сей счёт и послухать, какой он совет даст.

Пантелей Исаевич постоял немного и снова ошарашил сына своим, как всегда неожиданным, каверзным вопросом:

– Постой, а ты жениться подумываешь, сынок? Долго собираешься бобылём ходить? Я ведь ещё не известно сколь протяну, а внуков понянькать хочется… Сердце нет-нет да напоминает о себе, и кто знает, когда оно совсем остановится…

– Жениться не напасть, как бы женатым не пропасть, – поморщился Матвей. – Я ещё не так давно жениться пытался, да не вышло. А теперь нет у меня желания семьёй обзаводиться. Было, да сплыло.

– А это ведь как сказать, – хитровато прищурился Пантелей Исаевич. – А на Вере Самойловой женился бы?

Матвей с непониманием посмотрел на отца. Что-то в его словах показалось ему недосказанным.

– Эй, о чём это ты, папа? – спросил он заинтересованно. – Ты же знаешь, как Зинаида, матушка её, к сватовству нашему отнеслась. Ладно, сами ушли, а то б взашей выставила.

– Э-э-эх, давно это было, – покачал головой Пантелей Исаевич. – А вот позавчерась, когда ты в атамановой избе делами занимался, Севостьян, зятёк наш, заезжал. Так, дощечек привёз, тёсу, чтобы крыши накрыть сарайные.

– И что? – ещё больше заинтересовался Матвей. – Кроме как доски, он ещё вести какие-то о Вере привёз, я верно мыслю?

Прежде чем ответить на его вопрос, Пантелей Исаевич некоторое время молчал, переминаясь с ноги на ногу. И он добился своего, вызвал у сына сильнейший интерес.

– Дык чего ты молчишь, папа? – воскликнул Матвей. – С Верой что-то случилось? Может, Зинаида жениха, ей угодного, дочке присмотрела?

– В себя пришла Зинка, – не стал больше интриговать сына Пантелей Исаевич. – Сыновья ей рассказали, что ты спас её, вместе с сестрой из земли выкопав. Так она… она теперь белугой ревёт и себя на чём свет клянёт, что от ворот поворот нам дала. Теперь она из ноги ломит и хотит видеть только тебя зятем.

Почувствовав, как все внутренности обдало жаром, Матвей даже не нашёлся, что сказать.

– Так что, как считаешь, может, ещё разок съездим в Кондуровку со сватовством? – снова прищурился отец. – Я полагаю, что Зинка ещё благодарить станет, что мы сызнова сватать её дочку пришли.

– Обожди, дай всё обмыслить, – сказал Матвей, едва удержавшись от желания тут же согласиться. – Столько всего навалилось зараз, что все мозги наперекосяк.

– Что ж, приводи свои мозги в порядок, – хмыкнул Пантелей Исаевич, без труда догадавшись, что творится внутри у сына. – Ежели что, то со сватовством поспешать надо. Уже скоро выборы атамана… А там условие одно очень важное. Атаман должон быть женатым или, на худой конец, хотя бы помолвленным.

Никогда прежде Ирек не чувствовал себя таким несчастным и жалким ничтожеством, каким казался себе сейчас, лёжа на грязной подстилке в тюремной камере, в мрачном подвале. Не хотелось думать, что сейчас он не гроза степи, не всесильный наследник бия Саида, а жалкое существо. Обидно было так думать, но…

Время шло, и Ирек постепенно привыкал к своему положению. Он устал перебирать в памяти свою жизнь, выискивая причины, приведшие его к падению.

К хану Хивы его пока не водили, хотя за две недели, проведённые в тюремной камере в подземелье, к нему возвратились силы, исчезла слабость, и он стал чувствовать себя вполне сносно. Большую часть дня в заточении узник проводил в одиночестве, а вечером открывалась дверь, входил охранник, ставил на пол глиняный кувшин с противно пахнущей водой, рядом клал сухую лепёшку и уходил.

Не зная, как унять, заглушить терзавшие его тоску и тревогу, Ирек пытался не думать ни о чём. Но-о-о… ничего не получалось. Он корил себя за то, что за то время, пока караван следовал по степи, он не попытался бежать и скрыться на её бескрайних просторах. Если бы тогда он попытался бежать и у него бы получилось, то сейчас не сидел бы в мрачной камере, дожидаясь не ханской милости, а наказания в виде казни. Тогда он добрался бы до Каспия, а оттуда куда-нибудь далеко, в Китай или Индию… Как бы это было бы замечательно.

Ирек понимал, что, когда его приведут к хану, что-то доказывать жестокому повелителю Хивы будет сложно. Бегство из Хивы, затем попытка убить Хакима не давали ему никаких надежд на спасение, но… всё же маленькая, ничтожная надежда теплилась внутри, и он как дитя жил в ожидании чуда.

Нуйруз провела бессонную ночь, ожидая наступления утра. На первую половину дня повелитель Хивы назначил ей аудиенцию и…

Весь путь от Оренбурга до Хивы женщина терзалась в сомнениях. Она не знала, правильно ли поступила, предприняв такое длительное путешествие, не будучи уверенной, примет ли её хан вообще и соблаговолит ли выслушать. Документы, написанные собственноручно покойным бием Саидом, в которых он признавал её сына своим, грели ей душу. Но и сомнениям было где разгуляться в её голове. Хивинский хан, хоть и считался передовым монархом, но был и жестоким деспотом. В том, что он ей поможет, надежды было мало. Нуйруз уповала на былую дружбу повелителя Хивы с бием Саидом, а ещё на то, что считавший себя наследником бия Ирек привезён в столицу Хорезмского государства связанным, как опасный преступник.

Хаким позаботился о ней, поселив в комнате караван-сарая и оплатив проживание за месяц. Ещё он оставил ей денег, которых, если не шиковать, могло хватить более чем на месяц. На другой день Нуйруз пошла на базар и приоделась, посчитав непозволительным появиться на глаза хана в той одежде, в которой приехала.

С наступлением утра она привела себя в порядок и присела в ожидании посланца повелителя Хивы, который, как сказал ей Хаким, придёт за ней в караван-сарай и отведёт во дворец.

Так и случилось, провожатый пришёл за ней и, проведя по кишащим людьми улицам, привёл во дворец. Оставив её перед входом в тронный зал, он тут же удалился.

В ожидании приёма Нуйруз ёрзала на диванчике, будто он был нашпигован иголками. Коридор перед тронным залом был пуст, не считая стоявших у входа по бокам двух стражников. Но она не замечала их и всё перебирала и перебирала в голове слова, которые скажет хану.

И вдруг…

Двери в тронный зал распахнулись, и вышедший из них глашатай сказал:

– Заходи.

Нуйруз вошла и, увидев великолепие зала, обомлела.

Великий хан Хорезма Мухаммад Рахим Бахадур II встретил её, сидя со скучающим видом на троне, а рядом стоял его визирь Ислам-Ходжа.

Увидев её, хан поморщился, распрямился и спросил:

– Ты и есть ты самая Нуйруз, которая приехала в Хиву ко мне с просьбой о помощи?

– Да, это я, великий государь, – ответила Нуйруз, становясь на колени и кланяясь. – Я…

– Не утруждай себя и меня пояснениями, кто ты есть, – сказал хан, перебив её на полуслове. – Я наслышан, что ты наложница моего покойного друга бия Саида. Так же я ознакомился с теми документами, которые написал Саид. И теперь я спрашиваю тебя, женщина: для чего ты приехала в Хиву? Если что-то просить, то проси. Я исполню твою просьбу, если она не будет выходить за рамки разумного.

Изнемогая под тяжёлым взглядом повелителя, Нуйруз кое-как собралась с мыслями и заговорила:

– Покойный бий Саид является отцом моего сына, великий хан. Он никогда не любил своего другого сына Ирека и написал завещание, в котором признал моего сына своим и признал его своим преемником и наследником.

– И что? – ухмыльнулся хан. – У меня гарем, полный женщин, и из них только четыре являются моими жёнами. Согласно законам шариата, только от этих четырёх женщин сыновья могут претендовать на престол после моей смерти, а все остальные… От наложниц у меня тоже есть дети, но они не могут быть моими наследниками.

– Но великий хан! – всплеснула руками Нуйруз. – Бий Саид знал, что делал, когда писал завещание! Он написал его ещё задолго до своей смерти.

– Значит, он уже выжил из ума, когда писал его, – сурово сдвинул к переносице брови повелитель Хивы. – Я вот что скажу тебе, женщина неразумная… Я правитель этой страны и не могу идти против законов шариата. Иначе что подумают обо мне мои подданные? Я уже сказал и повторяю ещё раз, ты не была женой бия Саида, а была его наложницей. И потому твой сын, хоть и признанный бием Саидом, не имеет права быть его наследником. Да и чего печёшься ты? Рода, над которым главенствовал бий Саид, больше нет. Его погубил Ирек. А то, что от него осталось, вместе с людьми и землями поделят другие роды кайсаков, и справедливость восторжествует сама собой, без моего вмешательства.

У Нуйруз потемнело в глазах. Она вдруг поняла, что хан вовсе не собирается ей помогать и лучше немедленно удалиться, чтобы не вызвать в нём гнева.

– Ты меня услышала, я не могу тебе помочь в твоих замыслах, – видя её смятение, сказал хан мягче. – Я наслышан, что тебе пришлось провести много времени в пути, но ты не понимала, что делала.

Он повернул голову в сторону стоявшего рядом визиря:

– Когда из Хивы уходит ближайший караван в Оренбург?

– Через неделю, повелитель, – ответил вельможа.

– Найди в нём место для этой несчастной, – распорядился хан, указав рукой на окаменевшую от обрушившегося на неё горя Нуйруз. – Распорядись, чтобы её ничем не обременяли в пути и не обижали. Пока караван следует до Оренбурга, она под моей защитой и покровительством.

Из подземной тюрьмы-зиндана Ирека вывели под удары барабанов. Под проклятия толпы его повели от тюрьмы к дворцовой площади Хивы.

– Велик Аллах! – гудела толпа.

– Велика милость Аллаха!

– Велика милость повелителя Мухаммада!

Трубачи в центре процессии трубили в гигантские трубы-карнаи что было мочи. За ними следовали барабанщики, далее десяток стражников и два палача в красных чалмах и с широкими, сверкающими ножами у поясов.

Ирек шёл позади палачей, подталкиваемый стражниками. Перед тем как вывести из тюрьмы, на него надели белую рубаху и сцепили за спиной руки металлическими кандалами. Он шагал, бросая в стороны злые взгляды, и что-то выкрикивал, но его слова тонули в гуле толпы и грохоте труб и барабанов.

– Это вражеский шпион и осквернитель веры! – выскакивали из общего гула отдельные резкие выкрики. – Этот кайсак персидский соглядай! Он оскорбил своими лживыми высказываниями нашего повелителя!

Площадь перед дворцом была заполнена до отказа. И хотя казни на ней проводились часто, но зрелище очередного обезглавливания преступника никто пропускать не хотел.

У ворот дворца стражники стали кругом, в центре которого оказались Ирек и два палача. Трубачи затрубили, а барабанщики громче ударили в барабаны.

В эти минуты Ирек не думал ни о чём. Он очень хорошо понимал, для чего его вывели из тюрьмы и куда ведут. Но он не впал в отчаяние. Мысли о приближающейся страшной кончине заглушили все остальные, но не вызвали эмоций.

И вот… трубы и барабаны смолкли. Вместо них послышались выкрики глашатаев, громко оскорблявших того, над кем будет совершена казнь. Глашатаи несколько раз прокляли предателя веры кайсака, продавшего душу шайтанам и осмелившегося оскорбить своими грязными оговорами великого правителя Хорезма. Затем снова затрубили трубачи, и загремели барабаны.

Под их оглушительные звуки Ирека поставили на колени, палачи взяли в руки свои широкие ножи, и заполнившая площадь толпа замерла в ожидании. Стало так тихо, что, казалось, слышно гудение мух, летавших повсюду над людскими головами.

Ударил барабан. Один из палачей подошёл к Иреку, закинул ему голову назад, зажал её между колен и обнажил шею. С ножом в руке подошёл второй палач и, привлекая внимание толпы, крикнул:

– Я смерть твоя!

После его выкрика снова завыли трубы и застучали барабаны. Толпа в исступлении завыла. Палач под сумасшедшие звуки труб и барабанов, не обращая внимания на дикий вой толпы, поднёс к горлу Ирека нож и сделал движение, после которого голова должна была отделиться от туловища, но… это было обманное движение.

Палач под разочарованный вой толпы отвёл нож от шеи дрожавшего от жуткого страха Ирека, и в это время распахнулись дворцовые ворота. Появившиеся двое слуг расстелили ковровую дорожку, и тут… в окружении свиты на неё взошёл хан Хивы Мухаммад Рахим II.

В белой чалме, украшенной множеством драгоценных камней, в расшитой золотыми нитями парче, с кривой саблей в золотых ножнах у пояса, хан вышел из ворот, остановился на середине дорожки и что-то сказал остановившемуся на шаг сзади визирю. Тот в свою очередь подал знак глашатаю, и тот громко провозгласил вину приговорённого. Когда он замолчал, палач замахнулся для удара ножом и вдруг…

– Во имя Всевышнего, милостивого и великого, я дарую жизнь этому преступнику! – сказал хан, после чего развернулся и в зависшей над площадью тишине пошагал за ворота, обратно к своему дворцу.

Сватовство состоялось в середине ноября. К этому дню изба уже была отстроена полностью. Надворные постройки, баня, погребка… даже забором новым обнесли всё подворье. Зять Севостьян привёз дров на зиму, сена тоже понавёз. Всё бы хорошо, но-о-о… чего-то не хватало. Матвей знал чего, но помалкивал, а Пантелей Исаевич…

– Ну что, мёртвых похоронили, посёлок плохо ли, хорошо ли, но отстраивается. Все избы пущай не до конца выстроены, но уже под крышами и зиму прожить в них уже можно. Стало быть…

– Да понял я, папа, на что намекаешь ты, – не дав ему договорить, сказал Матвей. – Это ты про сватовство сказать собрался, так ведь?

– Ну-у-у… так, а ты что, против? – прищурился отец. – Я тебе ясно даю понять, что дела все переделаны, зимовать готовы, так что…

Он замолчал и развёл руками.

– И-и-и… когда сватать ехать мыслишь? – спросил Матвей. – По тебе вижу, что ты без меня всё обмыслил и порешил.

– Нет, без тебя никак нельзя, – пожал плечами Пантелей Исаевич. – Как же будем девку сватать, ежели ты вдруг заартачишься и ехать не захотишь? Тут это… «без тебя тебя женили» не прокатит, не получится.

– Хорошо, когда едем? – вздохнул Матвей.

– Завтра Севостьян приедет, Анастасию с собой прихватит, вот с ними и обговорим день сватовства, – улыбнулся Пантелей Исаевич. – Мыслю, через недельку в самый раз… А чего мудрить и оттягивать? Любишь её? Знаю, любишь. И она по тебе сохнет, по ней видно. Так надо ли тянуть, как считаешь?

– Считаю, что нет, – улыбнулся Матвей ответно, чувствуя, как заколотилось внутри бешено сердце. – Ладно, ждём приезда Севостьяна и тётки Насти, а там с ними всё и порешаем.

Хаким привёз Нуйруз к месту сбора готовящегося к переходу на Оренбург каравана. Он подвёл её к караван-баши, представил и сказал:

– Эта женщина в Оренбург с вами едет. Такова воля повелителя. Великий хан велел передать, что до приезда в город она находится под его высочайшим покровительством. А ещё хан велел заботами её не обременять и не обижать ничем. За всё лично головой отвечаешь, запомни!

Затем он отвёл Нуйруз в сторону и посмотрел на её потерянное лицо.

– Ну что, добилась, чего хотела? – спросил он.

– Сам знаешь, что нет, – ответила Нуйруз дрожащим от слёз голосом. – Я никак не ожидала такой встречи.

– Повелитель человек непредсказуемый, – сказал сочувственно Хаким. – Все свои действия он считает правильными и разумными, так что… давай не будем говорить об его достоинствах и недостатках здесь, на хорезмской земле. Если наш разговор, не приведи Всевышний, кто-то подслушает, то… в лучшем случае ты станешь рабыней, а я лишусь головы.

– Что ж, прощай, – вздохнула Нуйруз. – Спасибо за ту помощь, которую ты оказывал мне. Ну, а в том, что у меня не получилось, так я тебя не виню.

– Хоть на том спасибо, прощай, – кивнул Хаким и протянул ей мешочек с деньгами. – Здесь немного, но это лучше, чем ничего. В пути тебе деньги не пригодятся, но когда вернёшься домой…

Нуйруз взяла кошелёк, быстро спрятала его в складках одежды, и, когда Хаким собрался уже уходить, она остановила его вопросом:

– Послушай, а с Иреком что сталось? Я слышала, что хан остановил казнь и помиловал его в последний момент.

– Это ещё раз подтверждает, что повелитель человек непредсказуемый, – шёпотом ответил он. – Да, хан остановил казнь в тот момент, когда голова Ирека должна была отделиться от его туловища. Что с ним будет дальше, я не знаю. Да и никто не знает. Но он никогда больше не вернётся в свою степь и никогда не станет её хозяином.

После несостоявшейся казни Ирека снова вернули в подземную тюрьму, в его камеру. Он был в смятении. Ирек понимал, что ему сохранили жизнь, но не понимал почему. В том, что хан не просто так отменил казнь, он не сомневался. Оставалось только догадываться, что ещё, более страшное, приготовил ему повелитель Хорезма.

Неделю спустя рано утром дверь камеры распахнулась, вошли стражники, связали ему за спиной руки и вывели из подземелья на улицу. Его провели прежним маршрутом до дворцовой площади и постучали в ворота. Ворота открылись, его ввели сначала во двор, затем во дворец, провели по коридорам и остановили перед входом в тронный зал. А потом распахнулись двери, его ввели в зал, вывели на середину и тычком в шею поставили на колени.

Открыв глаза, которые закрыл, когда его ставили на колени, Ирек увидел сидящего на троне хана Мухаммада. Повелитель Хивы был одет так же, как выходил на площадь отменять казнь, но на этот раз его хмурое лицо и тяжёлый взгляд не сулили ничего хорошего.

– Вот и настал час нашей встречи с тобой, грязный кайсак, – заговорил он грозным голосом. – Если ты ждал после отмены казни от меня помилования, то знай: твои надежды несбыточны. Ты оскорбил меня, и… не будем обсуждать как, ты сам знаешь. Там, у себя в степи, ты осмелился считать себя мне равным, а это ещё более тяжкое оскорбление супротив того, которое ты совершил раньше, когда приезжал в Хиву. А теперь ты здесь стоишь передо мной на коленях и ждёшь пощады. Что ж, я готов тебя выслушать до того, как приму в отношении тебя своё решение. Если есть что сказать, говори, я слушаю.

По тону, каковым говорил с ним хан, Ирек понял, что никакие просьбы и мольбы о пощаде не тронут жёсткое сердце повелителя Хорезма. И то решение, которое он выскажет, им уже принято. И тогда он решил промолчать. Бывший бий хотел встать с колен на ноги, но стоявшие по бокам стражники не позволили. Тогда он гордо вскинул голову и расправил плечи.

– Вижу, гордыня переполняет тебя и сейчас, кайсак, – осклабился хан, и его глаза, как показалось Иреку, блеснули металлическим блеском. – И меня удивляет, как у такого мудрого человека, каковым был твой отец, мог родиться безмозглый верблюд, сам по себе ничего не значащий, но переполняемый гордыней.

Хан выпрямился на троне и расправил плечи.

– Так знай свою судьбу, кайсак, – продолжил он. – Я сохранил твою никчёмную жизнь, но проживать её ты будешь в цепях в темнице. И знай ещё… ты будешь до самой смерти завидовать рабам, ибо станешь худшим из них и будешь лишён того, чего не лишены они.

Высказав свою волю, повелитель махнул рукой, стражники подхватили под руки завывшего от отчаяния Ирека и поволокли его к выходу из тронного зала, так как идти сам он уже не мог – перестали слушаться ноги.

Разодетая так, как обычно рядятся свахи, Анастасия Елисеева пришла на двор старшего сына Зинаиды Самойловой. Она подошла к крыльцу, молча уселась на верхнюю приступку и стала дожидаться, когда на неё обратят внимание.

Ждать пришлось недолго. Вскоре из избы вышла Зинаида и окинула её оценивающим взглядом:

– Что ж, заходи, покалякаем, соседка. Вижу, по делу пришла, а не так, лясы точить попусту, в наряды свахи вырядившись.

Анастасия встала, и они вошли в избу.

– Ну, так чего, снова Матвея сватать явилась? – поинтересовалась, щурясь, Зинаида. – Хотишь вызнать, как я к этому отнесусь?

– Да, хочу, – не стала отрицать очевидного Анастасия. – Сохнет он по дочке твоей, места себе не находит.

– А моя-то Верунька как сохнет, вся вон не в себе, – вздохнула Зинаида. – Что говорю, будто не слышит. Маненько оттаяла, когда меня из Никольска сыночки живой привезли, а опосля будто сызнова в себя ушла.

– А может, сведём их и оженим? – осмелилась предложить Анастасия. – Матвей ведь не только тебя, но и дочку твою спас. Пусть создают семью, живут и радуются. Тем более что ты Матвею своей и жизнью дочки обязана. Или уже запамятовала, соседка?

– Ничего я не запамятовала, – буркнула Зинаида. – Я не ведаю, кем ты меня считаешь, но я добро помню. Я уже не раз покаялась, что в прошлый раз всё сватовство ваше испоганила. А Матвей ваш… Сокол ясный ваш Матвей, вот кто он.

– Тогда чего обсуждать и обмусоливать? – вскинула брови Анастасия. – Раз нам уже всё понятно, так давай сватовство зараз и обсудим.

– А что, давай, – просияла Зинаида. – Я только сейчас… – она повернула голову в сторону двери и громко позвала сноху: – Эй, Валюша, а ну-ка стол нам накрой, касатушка! Ко мне соседка по делу пожаловала и… без чаю нам никак не обойтись!

Сватать Веру Самойлову в Кондуровку Чернобровины выехали рано утром.

День казался тихим, безветренным, но к полудню, когда они уже подъезжали к посёлку, ноябрьская погода вдруг заявила о себе во всей красе. Колючий снег с дождём обрушился с небес на землю, и всё вокруг сразу же сделалось хмурым, промозглым и неприветливым.

Собираясь на сватовство, Чернобровины принарядились: папахи с кокардами, лихо сдвинутые набекрень, крытые добротным сукном полушубки. На ногах начищенные до блеска сапоги.

– У-у-ух, и непогодка, мать её ети, – поёжился Пантелей Исаевич. – А когда в прошлый раз сватать ездили, тепло было и вольготно…

– И крёстный с нами был, да нет его, – вздохнул Матвей. – Сгорел страдалец, царство ему небесное.

– И Трофим Никодимович был с нами, да и его нет сейчас, – вздохнул, вспомнив атамана, Пантелей Исаевич. – Ну, ничего, всем погибшим в пожарище царство небесное, а живым жизни долгой и счастливой – вот пожелание моё.

Приехав в Кондуровку, Матвей натянул вожжи у ворот избы Елисеевых. Там уже стояли три повозки. Лошадь Пантелея Исаевича, запряжённая в телегу, выдохнула ноздрями две струи пара и, закусив удила, закрутила головой.

Стоявшие на крыльце Елисеевы, увидев подъехавших родственников, обрадованно замахали приветственно руками.

– Ну вот, а ты сетовал, что мало нас будет, – хмыкнул Матвей, посмотрев на отца. – Гляди, Анастасия с Севостьяном, два его брата с жёнами… Ты, я… Да нас целая артель набирается!

– Ну что, приехали?! – воскликнул Севостьян, застёгивая на ходу полушубок и отворяя ворота. – А чего вдвоём? Что, больше привезти было некого на такое дело ответственное?

– Да нам одного тебя достаточно будет, горлопан, – огрызнулся Пантелей Исаевич, у которого с приездом в Кондуровку и вовсе пропало настроение.

– Да ты не шибко-то горюй! – прикрикнул на него Севостьян. – Нынче сватовство другим будет, не как в прошлый раз. Зинка сейчас норов свой поумерила, как шёлковая стала, на себя непохожая. Дни и ночи слёзы льёт горькие и, окромя Матвея, никого видеть в зятьях не желает!

В избе старшего сына Зинаиды Самойловой всё было готово к приёму сватов. Собрались родственники из Черноречки и Кондуровки. В переднем углу накрыли стол, а расставленные на нём кушанья с неизменным угощением – водкой прикрыли белоснежными полотенцами. Вера в горнице не присутствовала. Она сидела принаряженная в ожидании в другой половине избы.

Зинаида вся на нервах расхаживала из угла в угол, не обращая внимания на присутствующих родственников, и вдруг, когда она в бессчетный раз выглянула в окно, вся выпрямилась и воскликнула:

– Приехали… Уже приехали и на двор заходят…

Спешно вытирая платочком с глаз слёзы, она поспешила встречать гостей, а следом за ней оба её сына и их жёны…

– Ну что ж, благослови нас Боже, благостное дело делать едем! – перекрестился Севостьян, и следом за ним перекрестились все сваты. – Братан, выдай-ка плясовую на гармошке, пущай все вокруг видят, как мы сватать Зинкину дочку сызнова едем!

Рассевшись в повозки, сваты отъехали от ворот Елисеевых и поехали сватать невесту. До дома Самойловых было недалеко, всего лишь рукой подать, но… По существовавшим обычаям к дому невесты сватам нужно было ехать обязательно на лошадях, даже если он стоял по соседству.

Вот так, подбадривая друг друга задорными прибаутками, под весёлые мелодии гармони, на которой наяривал младший брат Севостьяна, сваты проехали по улице под ободрительные восклицания собравшихся зевак. Зинаида вместе с сыновьями и их жёнами вышла встречать сватов на крыльцо.

– Добро пожаловать в избу, гости дорогие! – заговорила она, всхлипнув. – Очень… очень рады всех вас видеть!

Пантелей Исаевич, приблизившись к крыльцу, чинно поздоровался за руку с её сыновьями, не обошёл рукопожатием и женщин. Казаки очень редко здоровались за руку с женщинами, но нынче случай был другой, особливый.

Войдя в избу, все перекрестились, сняли верхнюю одежду, разулись и, переступая порог горницы, снова трижды перекрестились, глядя на висевшие в переднем углу образа. Затем сваты поздоровались с собравшимися родственниками Самойловых, которых собралось немалое число.

В избе зависло неловкое молчание. Назначенный главным сватом Севостьян, обычно всегда энергичный и говорливый, на этот раз как будто воды в рот набрал. Он подыскивал слова, как начать разговор о сватовстве, но в голову лезли только воспоминания о прошлом конфузе, и мысли путались. Пантелей Исаевич стоял с ним рядом, тоже робея. Ему казалось, что стоит только заикнуться о своих намерениях, как Зинаида тотчас выставит их на посмешище или, чего доброго, затопает ногами и поднимет бучу. Но всё случилось иначе, не так, как ожидали сваты и родственники Самойловых.

Зинаида вдруг вышла на середину горницы, встала перед Матвеем на колени и, проливая горькие слёзы, навзрыд заговорила:

– Ты прости, прости меня, Матюша, сынок! Прости за то, что в прошлый раз вас эдак непотребно встретила и опосля выпроводила! Так ведь в тот раз я сама не своя была и сама не ведаю, каким местом думала! А ты… а ты… а ты ведь спас меня, не побрезговал. Едва живую из ямы выкопал, в кою кайсаки меня с сестрой твоей заживо погребли! Ежели бы не ты, Матюша… Ежели бы не ты, то… то не стояла бы я сейчас живая, а…

Она обхватила ноги растерявшегося Матвея руками и, целуя голенища его сапог, затряслась от рыданий.

– Ну вот, теперь уже всё ясно, – прошептал в ухо поражённому увиденным Пантелею Исаевичу Севостьян. – На Зинку, видать, озарение накатило. Мотай на ус. Ежели вдруг после женитьбы она вдруг вздумает в жизнь молодых нос свой совать, дык мы её, лярву, сызнова в землю закопаем, чтоб дурь вся из еёных мозгов вышла и в земельку впиталась.

С помощью растерявшегося Матвея, встав на ноги, Зинаида обвела сватов взглядом, вытерла платочком слёзы и громко сказала:

– Ну, так чего вы в нашу избу пожаловали, люди добрые? А ну, не молчите, сказывайте напрямки.

Севостьян от неожиданности поперхнулся, закашлялся, а лицо его раскрасилось и покрылось испариной. Он заморгал и невнятно вымолвил:

– Дык ведь мы это… Вот всей гурьбой пришли… ну… как сказать-то…

– Как есть, так и говори, – улыбнулась Зинаида.

Севостьян тупо уставился на жену Анастасию, ожидая, что она выручит его из затруднительного положения. Но та тоже стояла сама не своя. Такой свою своенравную соседку она видела впервые и не знала, насколько искренне её гостеприимство.

– Что ж, ежели вам сказать нечего, гости дорогие, знать, говорить буду я, – объявила, разведя руки, Зинаида. – Ежели мимо шли да в гости заглянули, то давайте чаю попьём и оставайтесь гостями. Ну, а ежели сватать дочку мою пришли, так дело другое. Будем с вами разговор вести как со сватами!

Севостьян взбодрился, одёрнул на себе китель, и в его глазах заискрились весёлые, озорные огоньки. Стали разглаживаться морщины и на озабоченном лице Пантелея Исаевича. И все в избе поняли, что пришло время заводить разговор о сватовстве.

– Что ж, раз всем ведомо с чем и зачем явились мы, – вдруг заговорила, возвращаясь к обязанностям свахи, Анастасия с подобающей событию торжественностью, – знать, и в недопонимание играть нечего. Мы вот купца в избу вашу привели распригожего! Прослышал он, будто товар здесь у вас распрекрасный имеется, вот и давай из ноги ломить, что обладать им страсть как хотит! Так что, покажите нам товар ваш, а мы купца на обозрение выставим. А там и обговаривать начнём, что и как, может, и сойдёмся?

– Может, и сойдёмся, – улыбнулась Зинаида, глядя на вытянувшегося в струнку купца и позвала дочь: – Вера! Выходи в горницу, доченька, пущай сватья на тебя полюбуются, покуда мы Матвея разглядываем.

В горницу вошла вся пунцовая от смущения девушка и остановилась посредине.

– Вот она, товар наш, – с любовью посмотрела на девушку Зинаида. – И купец ваш хо-о-орош! А храбрый, а красивый, а удалой, а пригожий! Он будет создаваемой семье надёжной опорой!

– Ну, смотри, – обратилась Анастасия к Матвею, беря за руку Веру и ставя её перед ним. – Может, зря нахваливают, чтоб быстрее с рук сбыть?

– Нет, не зря, – помотал головой Матвей. – Она ещё лучше и краше, чем говорят про неё.

После тщательного осмотра с различными церемониями Зинаида увела дочь обратно в другую половину, где не замедлила спросить:

– Люб ли он тебе, доченька?

– Люб, больше жизни люб, – залилась слезами, обнимая мать, счастливая девушка. – Я жить без него не могу ни дня, ни часа, ни минутки!

Анастасия, усердствуя в роли свахи, тоже увела жениха-племянника из горницы на крыльцо и спросила то же самое. Получив от него «тот же самый» ответ, она вернулась в горницу и сообщила его на ухо матери невесты. Зинаида в свою очередь шепнула ей на ухо, что и Вера любит Матвея.

С крыльца в горницу вернулся жених, а минутой позже вошла невеста. Анастасия поставила их рядом, перед ними расстелили цветастый платок. С другой стороны встал Пантелей Исаевич с иконой в руках.

– Ну, кладите три земных поклона отцу, – обращаясь к молодым, скомандовала Анастасия.

Матвей и Вера трижды поклонились, и Пантелей Исаевич благословил их. Молодые приложились к иконе и поцеловали отца. Далее Пантелей Исаевич, согласно обычаю, должен был передать икону жене, но так как её уже рядом не было, вернул свахе. Его сменила Зинаида, мать Веры, и повторилось то же самое.

Потом сваха дала в руки Матвея чекушку водки, а Вере Зинаида рюмочку.

– Ну, теперь наливайте вина в рюмку, – скомандовала Анастасия.

Вера подставила рюмку, а Матвей налил в неё водки.

– А теперь подносишь свёкру, – сказала Анастасия.

Вера поднесла рюмку Пантелею Исаевичу. Тот покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Сначала выпейте сами, покажите нам дорожку, поздравьте друг дружку с началом дела, чтобы Хосподь дал кончить скорее.

Обескураженная Вера поднесла рюмку Матвею.

– Кому подносишь? – спросила у неё Зинаида.

– Чернобровину Матвею Пантелеевичу, – пролепетала девушка.

– От кого берёшь? – спросил у сына Пантелей Исаевич.

– От Веры Карповны, – тоже назвал невесту по имени и отчеству Матвей.

– Тогда пейте на здоровье! – воскликнула Анастасия и обратилась к девушке: – А ты кланяйся ему, красавица!

Вера послушно поклонилась в пояс своему будущему мужу. Матвей ответил ей тем же и выпил половину рюмки. Затем он, кланяясь, поднёс недопитую рюмку Вере. Она тоже ответила поклоном на поклон и выпила то, что оставалось в рюмке.

– Ну, теперь поцелуйте друг дружку! – распорядилась сваха.

Матвей и Вера трижды поцеловались, и Анастасия забрала у них бутылку и рюмку.

Затем уже по распоряжению Зинаиды её снохи принесли на подносах полотенца и платки – невестины дары.

– Ну, возьми, Вера Карповна, платочек да подай его Матвею Пантелеевичу, – сказала Анастасия.

Вера покорно взяла с подноса платочек и протянула его Матвею. Он взял платочек, обтёр им своё лицо и поцеловал девушку.

После этого Анастасия снова дала Матвею чекушку и рюмку. Он налил в неё водку, а Вера подала её Пантелею Исаевичу, и оба поклонились ему. Тот сделал глоток и поморщился:

– У-у-ух как горько!

Матвей и Вера, строго помня наказ свахи, поцеловались и покланялись.

Пантелей Исаевич выпил рюмку до дна, и ему поднесли дар. Он взял полотенце, провёл им по губам сына и будущей снохи. Они трижды поцеловались. Потом Пантелей Исаевич провёл полотенцем по своим губам и по губам сына, и они поцеловались. Затем Пантелей Исаевич провёл полотенцем по своим губам и губам Веры, после чего молодые снова поцеловались.

Ну а потом всё повторилось с родственниками с жениховой стороны.

Церемония длилась больше часа, невеста наделила всех дарами, кого полотенцем, кого платком или косынкой, и каждый что-то клал на дары.

Когда всё это закончилось, жениха и невесту увели в другую половину дома и оставили одних, а гости…

– Что ж, давайте сходиться-рядиться! – прокричал Севостьян и набожно перекрестился. – Господи, благослови и вразуми!

– Господи, благослови и вразуми, – как эхо повторили его слова присутствующие и тоже перекрестились.

– А ну, столы на середину! – скомандовала Зинаида. – Сегодня, сейчас, сватов чествовать будем и в наипервейшую очередь спасителя моего разлюбезного. А ещё, как и где свадьбу проводить, будем обговаривать! Полагаю, что все со мной согласные в том, что сватовство состоялось и свадьбе быть!

От Рождества Христова до Великого поста – самое счастливое время для русской православной кухни, ведь наступает самый долгий мясоед.

Мясоед – это время, когда разрешены скоромные продукты: молоко и его производные, яйца, рыба и, конечно, мясо. Зимой этот период может быть короче или длиннее, зависит от начала Великого поста, который мог начаться уже в феврале, а мог и в конце марта.

Зимний мясоед всегда был совершенно особенным, и не только из-за своей длины. Дело в том, что именно в это время православные могли есть мясо. Так как весною и летом ни птицу, ни скотину не забивали, давали нагуляться на солнышке и на траве, бесплатном подножном корме. Так что в летние месяцы если не постились, то питались молоком, яйцами, иногда рыбой. Осенью – ещё было много заготовленного корма, да и хранить мясо было сложно – слишком тепло. А вот зимой запасы сена истощались, а морозы наступали – поэтому в избах православных делались большие мясные заготовки. Мясо морозилось, варилась тушёнка, а если наступала долгая оттепель, то хозяйки делали солонину.

Вообще дни, когда разрешалось хорошо покушать, были редки. В году было около двухсот постных дней: это четыре поста плюс постные среды и пятницы. И все эти ограничения обычно соблюдались. Именно поэтому проголодавшиеся православные так ждали зимний мясоед. В это время работы особенной не было, все собирались у тёплых печей, ходили в гости, пекли пироги и играли свадьбы…

К свадьбе как Чернобровины, так и Самойловы готовились тщательно. Ещё во время сватовства между Пантелеем Исаевичем и Зинаидой был заключён словесный договор, в котором затронулась тема о «кладке», о подарках жениха невесте и её родне. Решено было, что «кладка» составит сто рублей серебром, кроме того, невесте суконную на меху шубу, шерстяное платье, шёлковую кофту, шаль, башмаки и мыло. А вот то, что, согласно обычаю, жених был обязан подарить сапоги деду невесты, платок её бабушке, не обсуждалось, так как у Вари давно уже не было ни дедушек, ни бабушек. Кроме того, обязали жениха выставить четыре ведра сивухи, ведро красного вина, полпуда мёду, по десять фунтов кишмишу и орехов. В список запрашиваемого не забыли включить модные ботинки с калошами и вуаль для невесты.

Переговоры при сватовстве закончились «пропоем», на котором Матвей угощал гостей невесты спиртным и закусками.

А затем…

В избе Самойловых все обряды до свадьбы носили прощальный характер. В избу приходили подружки Веры и подсобляли ей шить приданое. Сама девушка о приданом отдельно не спрашивала, понимая, что всё заготовленное матерью сгорело во время пожара в избе, и потому была вынуждена довольствоваться тем, чем выручат многочисленные родственники.

У оренбургских казаков приданое играло большую роль, даже более значительную, чем «кладка» – подарки жениха. Это был один из немаловажных мотивов в выборе невесты и содержал всевозможные части женского туалета. Поэтому каждая заботливая мать с детства начинала готовить дочери приданое – покупать холст на полотенца, запасаться чулками, скатертями. Так и Зинаида запасла дочери одних только скатертей пятьдесят штук, много платьев, шубу, перину, пять подушек, три стёганых одеяла, и… всё приготовленное прахом пошло, сгорело в пожаре. Но… и Чернобровины шибко пострадали от пожара, лишившись всего, и потому во время сговора все сваты и родственники Самойловых обходили эту тему.

Весь период после сговора до свадьбы назывался девичник. Почти каждый день к невесте сходились её подруги, кондуровские девушки, и пели ей прощальные песни. Вечерами устраивались посиделки. На них приходили и парни. Изредка наведывался и жених.

В эти дни Матвею приходилось туго. Он был вынужден разрываться между Кондуровкой и Жёлтым. Днём он атаманствовал в родном посёлке, так как с должности исполняющего обязанности атамана его никто не отстранял, а ближе к вечеру спешил на девичник в Кондуровку.

Как-то вечером, после того как Матвей забежал домой, наспех перекусил и умчался в Кондуровку, задержавшиеся за столом Пантелей Исаевич, его зять Севостьян и сестра Анастасия, приехавшие в гости, налили себе ещё по рюмке самогона, выпили и продолжили разговор, касающийся свадебной подготовки.

– У-у-ух, я уже и сам не рад, что эту свадьбу затеял, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Гляжу вон на сыночка и себя поедом ем, что поторопил его. Могли бы и подождать ещё годочек.

– Куда ещё ждать-то? – возразила Анастасия. – Годов-то ему уже сколько? Давно пора было семьёй обзавестись. А сейчас, раз всё сладилось, остаётся только свадьбу отгулять и всё на том.

– Легко сказать, свадьбу отгулять, – ухмыльнулся Пантелей Исаевич. – Только вот на какие шиши, позвольте спросить? У меня осталась кубышка припрятанная, пожаром не тронутая, но денег в ней… боюсь, что не хватит.

– Как это не хватит, об чём ты? – возмутился Севостьян. – Чего горюешься зазря, Исаевич? Тебе вон помощь из войсковой казны как погорельцу на строительство избы немалую выдали. А избу мы тебе за так поставили. Корова у тебя сохранилась, лошадь тоже… Сараюхи и баню тоже поставили. Так куда же помощь тратить, ежели не на свадьбу?

– Боюсь, и тех денег не хватит, – вздохнул Пантелей Исаевич. – Ведь немалые затраты ждут нас. Столы накрыть, водки купить, да ещё за невесту аж сто рублёв серебром выплатить надо. Ну, соберусь, наскребу всё что есть, потрачу, а опосля на что жить, кто мне скажет?

– Кто? – округлил глаза Севостьян. – Да я тебе и скажу, только слухай! Неужто ты мыслишь, что мы тебя в беде, без помощи оставим?

– Не оставите, знаю, – снова вздохнул Пантелей Исаевич. – Но я не таков, чтоб деньги просить… И в долг жить тоже не желаю. Э-э-эх, зря я Матвея с женитьбой поторопил… Я ведь…

– А ну помолчи, братишка, не плачься! – свела к переносице брови Анастасия. – Ты давай не горюйся, а жить дальше себя настраивай. Да, нет у нас с тобой близких и богатых родственников, согласна. Много было, да все на погосте лежат. А мы с тобой…

– Эй, Настя, а почему только вы, а я? – снова возмутился Севостьян, беря в руку бутылку. – Пусть ваша семья поредела и уменьшилась, а моя? У меня, как и у Зинки, половина Кондуровки и Черноречки родственников! За Зинку молвить не стану, а вот за себя скажу! Моя родня дружная, вся меня почитает и уважает! Своих денег хватать не будет, дык я у них попрошу, мне не зазорно. Тебе все свои отдам, Исаевич, а сам за их счёт жить буду, так-то вот!

Анастасия с одобрением глянула на разливавшего по рюмкам самогон мужа, а затем перевела взгляд на брата.

– Так что не ломай головушку, Пантелей, выкрутимся, – сказала она и спросила: – А Марусю ты на свадьбу пригласил, не запамятовал?

– А то как же, конечно, её пригласил с мужем вместе, – морща лоб, ответил Пантелей Исаевич. – На другой день после сватовства письмецо отписал ей и отправил. Приедет или нет, судить не берусь. У нас здесь зима, снег, а у них там, на Кубани… – он пожал плечами и закончил: – А у них там хто его знает…

Они выпили ещё по рюмке самогона и…

– Не пойму, как всё выглядеть будет, – уже в который раз вздохнул Пантелей Исаевич. – Жених из Жёлтого, невеста из Кондуровки… В толк не возьму, как праздновать? На дворе зима, а не лето, столы не накроешь…

– Во, опять двадцать пять, – поморщился Севостьян. – Подумаешь, невеста в Кондуровке живёт… Как будто за тридевять земель. А вот Маруська ваша, вспомни, в какой далище живёт? И как свадьбу её играли, вспомни?

– Изначально в Жёлтом отгуляли, а опосля они там, на Кубани, продолжили, – вспомнив, прослезилась Анастасия. – Ладно, будя себя накручивать. Всё обговорили и по полкам разложили уже… И теперь только о хорошем думать надо, а не слёзы лить.

– Да нет, что обговаривали, я всё помню и со всем согласный, – поморщился Пантелей Исаевич. – Только не совсем ясно мне, как всё выглядеть будет. Венчаться молодые в Кондуровке будут, в церкви вашей, так как наша часовня сгорела и её ещё не отстроили. А опосля как? Сюда, в Жёлтый ехать, в избе жениха свадьбу начинать… Это я тоже помню. А вдруг мороз крепкий вдарит и метель, не приведи Хосподи, налетит?

– Предлагали тебе в избе нашей отгулять, – буркнула Анастасия. – Так ведь нет… ты же как бык упёрся. Ну а теперь-то что? Поглядим, что будет. Венчаться только в Кондуровке, больше негде, а опосля в Жёлтый двинем. Гуляем здесь три дня, а опосля в Кондуровку, в обрат вертаем продолжать гульбу у невесты. Долго рядились при сватовстве и обговорили, что и как, до обоюдного согласия.

– Ну ладно, как будет, эдак и будет, – согласился с сестрой и её мужем Пантелей Исаевич. – А теперь давайте ещё по одной жахнем и будя… Чему быть, того не миновать. Только об одном мечтаю, чтоб торжество гладко прошло и никакая беда нас не потрепала и никаким боком не коснулась…

Старшая дочь Пантелея Исаевича Рекунова Мария в сопровождении мужа и ещё пятерых кубанских казаков приехали в Жёлтый за два дня до свадьбы.

– Ну и ну, – развёл руками Пантелей Исаевич, увидев подъезжающие к воротам двое саней с крытым верхом и троих верховых, осадивших коней у ворот. – Энто хто? Уж не гости ли с Кубани пожаловали?

– Эй, уважаемый! – окликнул его казак через ворота. – Здесь ли Чернобровины проживают?

– Здесь! – выкрикнул Пантелей Исаевич, шагая к воротам.

– Так ты Пантелей Исаевич? – ухмыльнулся казак, заламывая на затылок папаху. – А меня узнаёшь?

– Тебя нет, – ответил Пантелей Исаевич, останавливаясь и глядя на него. – И тех, кто с тобой рядом, не признаю тоже. А по тому, что вы одеты в бурки и глядитесь не по-нашенски, сдаётся мне, что с Кубани вы пожаловали?

– Да, папа, мы с Кубани, – послышался из саней голос старшей дочери Марии. – А разговариваешь ты с зятем своим, мужем моим Ефимом Мартыновичем!

– Да ну? – развёл руками Пантелей Исаевич и, просияв от радости, закричал: – Надо же?! Ну надо же?! Письмо-то я вам отписал с приглашением на свадьбу, но то, что вы приедете, никак не ждал.

– А мы вот собрались и приехали, – отворяя ворота, крикнул в ответ зять. – Как ошалелые гнали, чтоб поспеть ко времени!

– Поспели, слава Хосподу, поспели, – обнимаясь и целуясь с подошедшей дочерью, сказал Пантелей Исаевич. – Дык что ж, загоняйте сани на двор, кормите-поите лошадок, и… всех в избу прошу пожаловать! Я сейчас Ракилю попрошу самовар поставить и баньку истопить. Умаялись, поди, с дороги и изголодались.

Побывав в медвежьих объятиях зятя и познакомившись с приехавшими с ним казаками, Пантелей Исаевич вытер рукавом шубейки выступившие на глазах слёзы и указал рукой на избу:

– Ну, заходите?

– А изба у тебя новая, большущая, – одобрил Ефим. – Мы тут через посёлок сейчас ехали, и… не только твоя, все избы новые стоят! А мы мыслили разруху здесь увидеть.

– Дык отстроились мы, слава Хосподу, – перекрестился Пантелей Исаевич. – Всем миром строились, благо из соседних посёлков казаки нам шибко подсобляли. И брёвна, и доски обозами везли… Вот и поспели к зиме, как сам наблюдаешь.

– Ладно, обо всём позже, в избе покалякаем, – сказал Ефим. – Сейчас покажи, куда коней поставить да гостинцы выгрузить. Баню тоже покажи, мы её сами истопим.

– Ну а я покуда в избу пойду, – сказала Мария. – В тепло хочу, озябла я… Вроде как и морозы не шибкие, но… маленько, но пробирают.

Свалившиеся на него предсвадебные заботы не угнетали Матвея, а наоборот, стимулировали его жизнь и поведение. С приближением дня свадьбы он чувствовал себя всё увереннее и много раз пытался представить, как будет выглядеть в церкви во время венчания рядом со своей красавицей-невестой.

Ёрзая от нетерпения в седле, Матвей ехал после посиделок из Кондуровки в Жёлтый тёмной ночью. Страшно не было, а вот чувство опасности было ему знакомо. Но в этот вечер все мысли притупились, кроме одной – о любимой и обожаемой Вере, которая уже скоро станет его любимой женой.

Так он доехал до своего подворья, въехал через калитку во двор и… с удивлением замер, увидев двое чужих саней.

«А это ещё кто?» – подумал Матвей и, оставив коня, поспешил в избу, ожидая всё, чего угодно, но только не… Увидев сидевших за столом кубанских казаков и среди них старшую сестру Марию, он вытаращил глаза и остановился, переступив порог горницы.

– Ну, чего же ты, сынок, проходи, – сказал Пантелей Исаевич с ухмылкой. – Гляди, сестра твоя старшая с зятем и другими казаками к тебе на свадьбу приехали. Проходи к столу, уважь гостей уважаемых, из дальнего далека к нам приехавших!

– Мария? Ты? – прошептал Матвей, приближаясь к сестре. – Ты приехала?

– А как же я могла не приехать на свадьбу братика, – сказала Мария, вставая и распахивая объятия. – Я просто не могла пропустить такое событие!

– Шуряк, а со мной не хочешь обняться? – встал из-за стола и распахнул руки для объятий муж Марии Ефим Рекунов. – Я ведь тоже тебя поздравить приехал с Кубани из станицы Радужной.

– Как же не обняться, зять! – воскликнул, приходя в себя, Матвей. – Ежели бы не твои казаки, приезжавшие в прошлый раз, то… едва ли бы мы с тобой сегодня встретились.

Ефим Рекунов и Матвей обнялись. Зять представил прибывших с ним казаков и…

– Что-то среди них я не вижу тех, кто меня и мою сестру выручал, – вздохнул Матвей. – Мне бы хотелось…

– При деле они, – перебил его Ефим. – Раз со мной не приехали, знать, другим заняты. А тебе что, нас мало? Да мы впятером…

– Всё, будя, – развёл зарождавшуюся распалку Пантелей Исаевич. – Кто приехал, тому и рады. А сейчас… А сейчас обсудим, как гулянку гулять будем. Три дня али дольше?

– Мы в самый раз через три дня в обрат уезжаем, – выслушав его, заговорил Ефим. – Путь до станицы нашей долог и опасностей полон, коих не счесть. У вас тут затишье, понимаем. Вы кайсаков, соседей своих, в стойло загнали, а в степи их ещё полным-полно. Мы к вам большим отрядом выехали да в каждом постоялом дворе попутно по пять человек оставляли, чтоб опосля, на пути обратном, в засаду степняков не влететь. Так вот не могём мы дольше чем на четыре дня задержаться, а потому дня через три в обрат двинем.

– А может, сопроводить вас? – вскинул брови Матвей и тут же поправился: – Ну, не вас, а сестру мою, Марьюшку! На большой отряд ни один степняк покуситься не посмеет.

– А что, разумно, – не стал отказываться Ефим. – Тем более…

Он покосился на жену, будто давая ей слово. И Мария, поняв сделанную мужем паузу, заговорила:

– Мальчонку Тамаринова я хочу с собой забрать, – сказала она. – Мы вот с Ефимом поговорили, прочитав твоё письмо, папа, раз мальчонка сестрой признаваться не хочет, так не быть же ему сиротой гольным при родственниках и среди чужих людей жить. А у нас он родным будет. У нас с Ефимом уже пятеро сыновей, вот и шестому местечко в избе нашей и в душах наших отыщется. Пусть кайсак беспутный отец мальчонки, но половина крови в нём наша, Чернобровиных, так нечего от него отбрыкиваться. Так порешили мы с мужем, и… ежели Тамара не одумается, поедет он с нами на Кубань.

Пантелей Исаевич, выслушав дочь, покосился на сына. Слова Марии прозвучали для него и Матвея неожиданным откровением.

– Ну и? Что скажешь, атаман без пяти минут? – спросил он.

Матвей пожал плечами.

– А что сказать, – вздохнул он. – Мария нас очень даже выручит, ежели заберёт мальчонку с собой. Сейчас он будто кутёк беспородный. Тамара зрить его не могёт. Ромка ей Ирека напоминает, хотя никаким боком не похож на него. Для Тамары Ирек будто тягун болотный, стало быть, и сынишку она воспринимает эдаким же татем. Я всё голову ломал, как быть с мальцом, и не находил как. А решение Маруси снимет нам головную боль, так получается?

В избе вдруг зависла тяжёлая пауза. Первым её прервал и заговорил Матвей.

– Папа, а правильно ли мы поступим, отдав мальчонку Марусе? – неожиданно засомневался он. – А вдруг Тамара одумается-таки и обратит на Ромашку любовь свою родительскую?

– Если бы захотела одуматься, то давно одумалась бы, – огрызнулся Пантелей Исаевич. – Но она по-прежнему стоит на своём. И мы мальчонку вырастить не могём. У тебя своя семья будет, а он… Я его тоже взрастить не смогу, здоровьем слаб и век мой не долог. Хочет забрать его Маруся, и это правильно, эдакое моё мнение. У них он человеком вырастит, а у нас…

Он вздохнул и махнул рукой.

– Слышу, вы возражать не станете, – выслушав брата и отца, заговорила Мария. – У нас он сыном расти будет, во всём равным всем остальным детям моим. А Тамара… Ежели она одумается, то я настаивать не буду, а не одумается…

– А ежели… – снова попытался вставить какую-то фразу Матвей.

– Цыц, не базлай чего не попадя, – оборвал его Пантелей Исаевич. – Мария дело говорит. Не примет его Тамара, и нам он, как ни крути, ни тем, ни сем придётся, дык как тогда быть прикажешь?

Матвей пожал плечами и промолчал.

– Я потолкую с Тамарой, – заговорила Мария. – Ежели сестра не отдаст мне мальца, тогда пусть сама растит и воспитывает. Ну а ежели отдаст…

– Решено, с собой его заберёшь, – буркнул Пантелей Исаевич и перевёл разговор на другую тему: – А теперь давайте о свадьбе потолкуем. Мы вас не ждали, а вы, слава Хосподу, приехали. Знать, и участие ваше нам как свет в окошке. Давайте Матвея изначально исправно оженим, а обо всём остальном опосля покалякаем.

Свадьба началась с соблюдением всех казачьих традиций.

Ещё с вечера в избе Самойловых провели обряд расплетения косы. Собравшиеся родственницы, распевая грустные песни, расплетали косу Веры по очереди – каждая по прядке. Косу расплели полностью, и Зинаида накрыла ей голову шалью. И с этого момента Вера навсегда потеряла право заплетать косу – символ девичества. Затем её отвели в баню, которую истопила мать, а мыла невесту её близкая подруга. Этот обряд носил как очистительный, так и обережный смысл. Матвей тоже накануне свадьбы вымылся в бане, но только один, как того требовали традиции.

В день свадьбы утром родственники и подруги наряжали плачущую невесту. Надевая на неё свадебный наряд, пели грустную песню, под которую рыдали все присутствующие женщины. В отличие от всех Вере плакать не хотелось. Да, она волновалась, но… хоть и приходилось плакать, выдавливая из себя слёзы, но так требовал обычай.

Веру одевали во всё новое. Свою старую тельную рубашку она разорвала от ворота до пола и бросила её, что символизировало разрыв с девичьей жизнью. Потом, перекрестясь, надела по очереди все предметы венчального костюма: рубашку, чулки, юбку, кофту. Последними Вера обула купленные женихом ботинки, положив в правый серебряную монету, а в левый несколько щепоток мака (чтобы хлеб водился). На голову ей прикололи венок из искусственных цветов и фату, под которой подобрали сзади волосы, чтобы не рассыпались по плечам. Как только она была готова к выданью, перед Верой встала Зинаида с заплаканными глазами и иконой в руках.

– Слушайся, дочка, свёкра, мужа, сестёр его и всю родню, – сказала она в качестве напутствия и… зарыдала, обняв Веру и будучи не в силах что-то ещё добавить.

В то время, когда в Кондуровке собирали к венчанию невесту, в Жёлтом от ворот подворья Чернобровиных отъехал свадебный поезд. Пятеро саней везли по паре резвых лошадок, а в санях царило предсвадебное веселье. Дружки, шаферы, сваты веселились вовсю, подогревая настроение весёлыми шутками, прибаутками и малыми порциями самогона.

Матвей с отцом ехал в первых санях. Он был весел, опьянён предстоящим событием, но внешне радости не выказывал. Казак был занят тем, что старательно обдумывал своё поведение, чтобы не дай бог не сделать что-то не так и стать всеобщим посмешищем.

В Кондуровке к свадебному поезду присоединилось ещё двое саней Севостьяна Елисеева и его братьев, и увеличившийся в размерах обоз к невестиным воротам подъехал в полном составе. У ворот возницы придержали лошадок, так как увидели встречающих родственников невесты с мётлами и палками в руках, что означало, что приехавшим просто так не войти на «охраняемую территорию». Тогда Севостьян вытащил из сумки заранее приготовленную бутылку водки и отдал охранявшим ворота караульным. Те её взяли и тот же час распили с присутствующими, после чего всем прибывшим было разрешено войти на двор.

Матвей с отцом, сойдя с саней, вошли через калитку на двор и направились к крыльцу. И в это время перед крыльцом родственники невесты расстелили ковёр, и тут же вперёд выступили две свахи. Сыпя шутки и прибаутки, они налили четыре рюмки водки и подали свахам от жениха. Все четыре свахи выпили, поздоровались, обнялись, расцеловались и завели приехавших гостей в избу.

Переступив порог, «гости» перекрестились и сняли верхнюю одежду. Изба оказалась полна народу, но приезжие вошли в горницу, хоть и втиснулись в неё с трудом. Встречавшие их девушки запели песню дружке: «Уж ты дружечка ли, друженька…». А потом спели песню шаферам: «У большого у боярина…»

За исполнение песен девушкам собрали немного денег, и… пока приезжие не сели за стол, маленькие ребята быстро заняли вокруг него скамейки и принялись продавать невестину косу.

Косу выкупал дружка. Он дал каждому мальчугану по копейке, и они, радуясь полученному, ушли из-за стола. На скамейки тут же расселись девушки и стали предлагать выкупить у них невесту. И её, не скупясь, выкупили за кусок пирога, десяток конфет и пригоршню орехов.

Когда выкуп закончился, дружка попросил теплеца и зажёг на божнице свечу. Все, молясь, стали усаживаться за стол, за которым поместились с трудом. А дружка…

– Эй, а ведь голубь без голубки гнезда не вьёт! – прокричал он. – Так и наш новобрачный князь без княгини сидеть не могёт!

И тогда, после его слов, вывели невесту.

– Сватушка, свахонька и весь православный мир! – закричал Севостьян. – Благословите своих чад милых во божий Храм ехать, под злат венец стать и Закон Божий принять!

– Бог благословит, – всхлипнув, сказала Зинаида и встала посреди горницы. Напротив неё встали рядом Матвей и Вера.

К Зинаиде протиснулся и встал с ней рядом крёстный Веры, заменив умершего отца девушки. Он взял в руки икону, а Зинаида – каравай хлеба. Матвей и Вера помолились на икону, три раза поклонились вместе в пояс и три раза в землю. Затем они оба наклонили головы. Крёстный поставил икону им на головы:

– Благословение Господне на вас. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Матвей и Вера поцеловали икону и вновь наклонили головы. На этот раз крёстный снова благословил их, но уже не иконой, а хлебом. Затем точно так же благословила их Зинаида.

Когда благословение было получено, Матвей взял Веру за руку, вывел из горницы, надел на неё шубу, оделся сам и вывел её на улицу. Все родственники поспешили одеваться и выбегать на улицу вслед за молодыми. А Матвей подвёл Веру к саням, усадил её в них с подоспевшими свахами, а сам уселся в другие сани рядом с тысяцким. Возницы подстегнули лошадок, и под выкрикиваемые поздравления толпящихся у ворот зевак свадебный поезд поехал в сторону поселковой церкви.

Как ни отговаривали Марию муж и отец ехать в Кондуровку на венчание Матвея, она упорно стояла на своём.

– Вот эдакая она у меня, с характером, – в конце концов, развёл руками Ефим. – Упрямая до невозможности. Как упрётся, так хоть что ей говори, так всё одно на своём стоять будет.

– Маша, ты бы здесь осталась, – пытался увещевать дочь Пантелей Исаевич. – Утомишься только от всего, что там происходить будет. Полна изба народу, притулиться негде будет. Да и… – Он собрался было сказать в довесок, что всё одно она ничего не увидит, как Мария, перебив его, сама сказала то, что не успел он.

– Чего не увижу, то услышу, – сказала она, поморщившись. – Я давно уже слепая и ушами не только слышу, но и вижу. Так что не отговаривайте меня, муженёк и папочка. Я сказала, что поеду, значит, поеду.

Настояв на своём, Мария поехала вместе со всеми в Кондуровку в свадебном поезде.

С мужем под руку, красивая, нарядная, она вошла в избу, сняла роскошную шубу и встала в стороне.

– Здесь постой, в уголочке, – сказал ей на ухо Ефим. – Я буду рядом, тебя собой прикрывать, чтоб не придавил никто.

– Хорошо, – сказала Мария. – Я тихо постою и послушаю. Только…

– Чего «только»? – спросил Ефим. – Может, поставить тебе табуретку?

– Нет, не надо, я на ногах постою, – отказалась Мария. – Я хочу просить тебя узнать, нет ли среди гостей сестры моей Тамары?

– Во как?! – округлил глаза Ефим. – Ты что, прямо сейчас, здесь с ней калякать об её сынишке мыслишь?

– Покуда не знаю, – пожала плечами Мария. – Сейчас я хочу только знать, здесь ли она. Папа говорил, что на сватовстве она не присутствовала, и… меня интересует, придёт ли она нынче на свадьбу или нет.

Ефим отошёл, с кем-то переговорил и тут же вернулся.

– Я тут потолковал с твоей тёткой Анастасией, и она сказала мне, что Тамара, не заходя сюда, собирается идти сразу в церковь на венчание, – сообщил он. – Так что делать мыслишь? Может, и тебя прямо сейчас в церковь отвести?

– Нет, не надо, – вздохнула Мария. – Давай постоим, и я послушаю, а ты поглядишь на начало свадьбы. Не зря же столько вёрст проехали, чтобы поглядеть на торжество свадебное.

Она недолго стояла в сторонке, за широкой спиной мужа, слушая процесс выкупа невесты и все сопутствующие обряду выкупа церемонии, предшествующие венчанию. Но уже скоро у Марии разболелась голова от непривычного шума, духоты и чрезмерного тепла, исходящего от раскаленной, как в бане, добела печки.

– Ефим, выведи меня на крыльцо, – тронув мужа за плечо, попросила она. – Что-то мне не по себе и головушка закружилась.

– Может, тебя это, к родственникам, к тётке твоей отвести? – поинтересовался обеспокоенно Ефим. – Здесь ещё не известно сколько всё продлится, а там…

– Нет, я немного постою на крылечке, а потом и на венчание пойду, – отказалась Мария.

Зная жену и то, что с ней спорить бессмысленно, Ефим помог Марии облачиться в шубу и вывел её на крыльцо.

– А ты ступай в избу и за меня не беспокойся, – сказала Мария. – Мне уже лучше, и я одна постою.

– Ты уверена, что эдак будет лучше? – засомневался Ефим. – А вдруг…

– Всё, ступай, – поморщилась Мария. – Я же сказала, что со мной всё хорошо, и я здесь одна постою.

Бормоча что-то себе под нос, недовольный Ефим вернулся в избу, а Мария… Она глубоко вздохнула и выдохнула. По голосам, доносящимся со стороны, женщина поняла, что она не одна на улице. За воротами в ожидании выхода из избы молодых собиралось много людей. Они переговаривались, препирались и всячески веселили друг друга, чтобы не скучно было томиться в ожидании и не мёрзнуть, пусть на слабеньком, но всё же морозце.

Послышался хруст снега, и Мария замерла, прислушиваясь. Она поняла, что кто-то идёт через двор к крыльцу. «Наверное, кто-то из припозднившихся, – подумала Мария. – Наверное, кто-то из подружек невесты».

Незнакомка взошла на крыльцо и, не входя в избу, остановилась.

«Смотрит на меня, – подумала Мария. – Наверное…»

И вдруг её осенило. Мария поняла, кто взошёл на крыльцо и смотрит на неё, не входя в избу.

– Здравствуй, Тамара, – сказала она.

– К-как ты узнала, что это я? – послышался полный изумления вопрос Тамары. – Т-ты же…

Она замолчала, а Мария продолжила:

– Да, я слепая, ничего глазками не вижу, сестрёнка. Но я за много лет слепоты научилась распознавать, кто передо мной. Не знаю, как это у меня получается, но… получается. И я к этому привыкла.

– Никогда бы не подумала, что ты приедешь на свадьбу, – справившись с изумлением, заговорила ровно Тамара. – То уехала и провалилась, а теперь вот зачастила…

Уловив раздражение в её голосе, Мария не стала отвечать младшей сестре в том же духе, а заговорила насколько могла мягко и доверительно:

– И прошлый раз, и в этот я приехала потому, что был достаточный для поездок повод. Какой, ты знаешь. Когда ты будешь выходить замуж и приглашение мне пришлёшь, я тоже приеду, обещаю.

– Я? Замуж? – опешила Тамара, и тут же её удивление сменилось раздражением: – Ты что, издеваешься эдак? Ты же знаешь, что замуж меня никто не позовёт никогда! Я растоптана, обесчещена… Моя жизнь превратилась в муку, и после всего, что со мной случилось дважды, ты считаешь, что кто-то захотит видеть меня своей женой?

Теперь пришла в замешательство Мария. Она расслышала и прочувствовала всю мучительную боль, с каковой высказалась младшая сестра, и… сразу не нашлась что ей ответить.

– Что, сказать нечего? – усмехнулась с горечью Тамара. – Правильно, разве можно тебе меня понять? Ты вон уехала в даль далёкую и отгородилась от всего невидимой стеной. У тебя всё хорошо, ежели не считать, что ты зрения лишилась. А я? Почто со мной стряслось то, что стряслось? Да и я готова ослепнуть и оглохнуть вдобавок, чем жить в позоре, в каковом живу! Матвею вон тоже счастье привалило, женится братец, счастья и благополучия желаю ему. А как же я? Почему я ни с чем осталась за все муки, мною принятые?

– Как же это ни с чем, – пожала плечами Мария и, не подумав, сказала то, о чём почти сразу же пожалела: – А сын? Ты про сынишку своего вспомни! Пусть забеременела ты от своего мучителя, будучи им изнасилованной, но…

– Если ты ещё раз заикнёшься про этого ублюдка, я перестану считать тебя своей сестрой! – резко высказалась Тамара, так её и не дослушав. – Заруби себе на носу, Маша, я не сынишку родила, а демона из себя вытолкнула. Ребёнок, сын или дочка, должны быть в счастливом браке, Господом Богом на небесах благословлённом, зачатыми, а ублюдки зачинаются при насилии! И не должны они жить, не должны, слышишь! Только в аду, только там им место, откуда они вылазят, а не среди людей!

– Постой, сестра, не горячись, – попыталась исправить невольную оплошность Мария. – Я тебя понимаю, ты ненавидишь ребёнка из-за его отца, похитителя, насильника и убийцы. Но он мальчик, тобою рождённый, и твой сын. В нём наполовину твоя кровь, наша кровь, Чернобровиных. И он не виноват в том, кто его отец. Главное, ты прими его, возлюби и тебе за это воздастся!

– Нет, не могу я его принять, не могу, как вы все это не поймёте! – огрызнулась Тамара. – Удавить, задушить, растерзать… вот на это я способна. И… так и будет, если это ублюдок окажется в моих руках и если только я смогу до него дотянуться.

– Постой, не говори так, это страшный грех о ребёночке так говорить! – ужаснулась Мария. – Не хочешь принимать его, так не принимай, Бог тебе судья, сестра. Но не говори больше так о младенце, как только что говорила.

– Что ж, если ты такую заботу о нём проявляешь, так забирай, увози его в свою далёкую станицу, – бросила раздражённо Тамара. – Если он будет где-то рядом, то я за себя не ручаюсь. Совершу два греха смертных, страшных. Сначала я убью ублюдка, а затем руки на себя наложу. Не веришь, не верь, но… как я говорю, эдак и будет.

Не известно, сколько ещё времени длился бы между сёстрами этот тяжёлый разговор, но дверь вдруг распахнулась и из избы на крыльцо стали выходить люди.

Когда все расселись по саням, дружки взяли икону и три раза обошли весь огромный поезд кругом.

– Бояре, бояре – по местам! – кричали они. – Как ясные соколы по гнёздам! Все ли сели, всё ли взяли? Мир православный, благословите!

Под песню «Уж ты дружка ли, друженька…» свадебный поезд стронулся с места и поехал в направлении церкви.

Невеста ехала в санях в сопровождении старшего дружки и двух свах со стороны жениха. А Матвей в сопровождении своего дружки и поддружьев поехал на других санях, отдельно от невесты.

У церкви поезд остановился. Под поздравительные выкрики ликующей толпы молодых ввели в храм в торжественной процессии. При входе с них сняли шубы, головные уборы и…

Когда жених и невеста перед лицом самого Господа и перед всей церковью дали слово, что они имеют твёрдое и непринуждённое намерение соединиться друг с другом и не давали ранее подобных обещаний, батюшка начал совершать таинство брака.

Таинственное священнодействие венчания началось с прославления Царства Святой Троицы. После этих молитв наступили важнейшие минуты венчания. Возложение венцов и слова батюшки «Господи наш, славою и честью венчай их» запечатлели церемонию. Церковь, благословляя брак, провозгласила венчающихся родоначальниками новой христианской семьи.

За молитвами батюшки и возложением венцов последовало чтение Евангелия.

После евангельского чтения была произнесена особая молитва, в которой батюшка молился Господу о том, чтобы он сохранил сочетавшихся в мире и единомыслии, чтобы брак их сохранил честным, ложе их сподобил нескверным, сожительство непорочным и сподобил их дожить до старости при исполнении от чистого сердца заповедей Его.

Затем была принесена чаша с красным вином, или, вернее, чаша общения, и батюшка благословил её на взаимное общение мужа и жены. Отныне всё у них должно было быть общее – и радость, и горе, и счастье, и несчастье. Вино при венчании раздаётся в знак радости и веселья.

Батюшка трижды обвёл новобрачных вокруг аналоя – круг, символизирующий вечность. Затем он снял венец с головы Матвея, дал ему поцеловать образок Спасителя на венце и сказал, выражая в своих словах пожелание жениху и всех благ в жизни. Так же он обратился к невесте.

Батюшка испросил новобрачным от Бога благословение на новую жизнь в мире и правде. Затем он прочитал молитву на разрешение венцов и…

По окончании браковенчания батюшка отслужил благодарственный молебен Господу Богу, после которого совершил отпуст, называя имена святых, покровительствующих новобрачным. После отпуста новобрачным провозгласили многолетие…

После венчания Вера ехала от церкви в санях с двумя своими близкими подругами и ещё с матерью Зинаидой и свахой. На всех пальцах обеих рук свахи были нанизаны кольца. Во время поезда она и Зинаида закрывали молодую полотенцем, чтобы нечистый глаз не испортил её. За санями Веры, в других санях ехал Матвей, а позади него тянулись в несколько рядов вершники. Один из них, он держал на длинном шесте вместо знамени полосатую плахту (юбку).

Отъехав от церкви, свадебный поезд прокатился по главной улице посёлка Кондуровка. Затем, выехав за околицу, продолжил свой путь в Жёлтый, в дом молодого мужа. Веру укрыли в санях для длительного переезда тёплым тулупом, а на ноги, прямо на ботинки, натянули огромные безразмерные валенки.

При въезде во двор Чернобровиных приглашённые на пир гости-казаки палили из ружей, так как считалось, что ружейный гром отпугивал нечистую силу. Перед крыльцом молодожёнов осыпали отборной пшеницей, чтобы будущая жизнь их была в полном достатке.

Уже в избе молодой жене заплели две косы и покрыли голову бабьим головным убором. Затем Пантелей Исаевич с Анастасией благословили их, провели ещё несколько полагающихся второстепенных обрядов, и гости стали рассаживаться за столы. Начинался свадебный пир, который обещал затянуться не на один день, а минимум на неделю.

Гостей на свадьбу ожидалось много, потому в горнице избы Чернобровиных установили два больших стола, которые соединили ещё одним столом, за который усадили молодожёнов под божницей.

Пантелей Исаевич лично сам рассаживал гостей за столы и, то ли намеренно, то ли так получилось, но родне невесты, которых приехало аж пятнадцать человек, достались места у правой половины стола, стоявшего справа, а родне Чернобровиных – места напротив.

– Ты нас разделил, чтобы не разодрались, Пантелеевич? – с усмешкой пошутил Севостьян. – Ежели так, то зря беспокоишься, передраться и разлаяться мы могём, выйдя из-за столов на улицу!

Ещё до первой топки, пока гости сидели чинно и покладисто, Севостьян пожелал молодожёнам счастья, долголетия, богатства, и… лукаво подморгнув им, крикнул:

– Горько! Горько!

Матвей встал, провёл тыльной стороной ладони по губам и неловко поцеловал тоже вставшую пунцовую от смущения Веру в губы.

И тут сидевшие за столами родственники и гости оживились. В избе стало шумно сразу после «первой разливки». А когда приложились к стопкам в третий раз…

– Сватья и гости дорогие, давайте выпьем за молодых! – закричала слегка захмелевшая Анастасия. – Чтоб сейчас, за столом сидючи, им «горько» было, а в жизни сладко! Горько! Горько!

Все встали и выпили.

Садясь на свои места, женщины затянули свадебную песню, а казаки дружно подхватили.

– Горько! Горько! – стали кричать всё чаще и чаще подвыпившие гости, и Матвей, наверное, в сотый раз, с большим удовольствием поцеловал млеющую от счастья красавицу-жену.

Затем выпили ещё, а потом ещё, и… пока гости держались на ногах, Севостьян поставил на поднос распечатанную бутылку водки, рюмку и подозвал жену. Поняв его с полуслова, Анастасия взяла в руки каравай и встала по одну сторону молодых, а Севостьян – по другую.

– Ну, разлюбезные сватья и гости, – обратился он к пирующим громким голосом. – Наш князь молодой с молодой княгинюшкой ждут подарочки от вас, как по традициям положено! Принимаются любые дары, хоть вещами, хоть деньгами! Вещи в сундук, а деньги в казну семейную! И для живности сараи готовы! Так что извлекайте дары, с собой принесённые, и дарите молодым!

Зинаида Самойлова первой вышла из-за стола и подошла к молодым. Севостьян налил ей в рюмку водки, а Анастасия отломила кусочек от каравая.

– Так вот, – громко заговорила Зинаида, – каков мой зять смел да удал, я уже знаю и жизнью ему своей обязана. И вот хочу пожелать, чтоб на выборах, которые уже скоро состоятся, его атаманом выбрали. Из него получится настоящий атаман, я знаю! А дочка моя верной и любящей женой ему будет, а за это я ручаюсь. Так вот, дарю я им на этой свадьбе двести рублей! А ещё коровушку-двухлетку с телёночком! А ещё…

Она в течение ещё нескольких минут перечисляла дары значимостью поменьше, но всегда необходимые в семейной жизни.

Молодые повалились в ноги щедрой родительнице. Прослезившись и расцеловав их, Зинаида отошла в сторону.

Подошёл Пантелей Исаевич.

– И я бы животину подарил, да нет её у меня, – заговорил он, доставая из кармана кожаный мешочек. – Сгорела моя животина, в огне погибла, акромя лошадки и коровки. Но я подарю молодым нашим что смогу, а это сто пятьдесят рублёв серебром. И желаю, чтобы детки наши в любви и согласии жили, а денежки с умом на семью свою потратили.

Один за другим стали дарить подарки близкие родственники. Начали родственники невесты. Кто-то, мало говоря, просто клал на поднос деньги и тихо извещал, что дарит ещё, кроме выложенной суммы, а кто-то громко выкрикивал:

– Два червонца и ярочку с двумя ягнятами!

– Двадцать пять целковых и новёхонький медный самовар!

– Отрез на форму казачью!

– Шаль пуховую и одеяло верблюжье!

Когда родня Самойловых закончила дарить подарки, пришла очередь родни Чернобровиных.

– Мы с Настенькой двести рублей дарим! – объявил Севостьян, налив себе из бутылки рюмку водки, выпив и снова налив, протянул рюмку жене. – А ещё мы дарим молодым телёночка-бычка, тёлочку-девочку и жеребёночка, тоже девочку!

Под бурные аплодисменты гостей он налил в рюмку ещё водки, выпил и…

– А ещё… – Не договорив, он махнул кому-то рукой, и в горницу вошла девушка с деревянной коробкой в руках. Она передала её Севостьяну и тут же удалилась.

– А ещё мы дарим вам… – интригуя всех, продолжил Севостьян, снимая с коробки крышку и доставая из него щенка с синей ленточкой вместо ошейника.

– А ещё дарим вам верного сторожа хозяйства вашего, – продолжил Севостьян, глядя на вытянувшееся лицо Веры. – Это сынок геройски погибшего при защите избы вашей Стерегуна, стража вашего верного, жизнь свою за вас отдавшего. Успел он, однако, огулять мою Боярыню перед своей геройской погибелью.

У Зинаиды, у Веры, да и у большинства присутствующих на глазах выступили слёзы. И снова присутствующие разразились бурей аплодисментов.

– Но и это ещё не всё! – объявил Севостьян, доставая из ящика ещё одного кутёнка, с розовой ленточкой на шее. – Это сестрёнка мальчика, уже подаренного. Сейчас, покуда они ещё щенята, то просто забавлять вас будут задором своим. А когда они вырастут, то… никому не позавидую, кто решится покуситься на добро ваше и тайно проникнуть на двор!

Вставшие со своих мест три брата Севостьяна с жёнами долго дожидались, когда стихнут аплодисменты, а потом объявили молодым, что дарят им по пятьдесят рублей от каждой семьи, козу с двумя козлятами, верблюжонка, гусака с двумя гусынями, селезня с четырьмя уточками и петуха с четырьмя курочками.

После них вышли со своими дарами Ефим и Мария Рекуновы. Ефим выглядел очень эффектно в своей черкеске, а Мария в платье, пошитом на кубанский манер, была настоящей красавицей.

– Увы, – начал издалека Ефим, – в отличие от вас, здесь проживающих, мы проживаем очень далеко от Жёлтого и Кондуровки. А потому не смогли привезти с собой на свадьбу для даров никакой живности. Но мы дарим от себя, от моих братьев и родителей, проживающих на Кубани в станице Радужной, и от казаков, здесь ныне присутствующих, вот что…

Он положил на поднос туго завязанный кожаный мешок. Мешок оказался настолько тяжёлым, что державшая поднос Анастасия едва не выронила его из рук.

– В нём четыре сотни серебром, – сказал Ефим, с удовольствием обозревая вытянувшиеся лица присутствующих. Он взял со стола стакан, заполнил его до краёв водкой и одним махом осушил до дня.

– Но это ещё не всё, – подмигнув вытаращившему глаза Севостьяну, Ефим подал рукой кому-то знак, и в горницу вошли три казака-кубанца. Один держал в руках вложенную в ножны саблю великолепной работы, другой – не менее великолепный кинжал, а в руках третьего все увидели новенький дальнобойный штуцер.

– Ты мужчина, Матвей, значит, тебе должно принадлежать достойного настоящего мужчины и казака оружие! – объявил Ефим, и его голос прозвучал как гром в погружённой в тишину горнице.

– Сабля и кинжал изготовлены из булатной стали ручной работы. Они ранее принадлежали одному из наших злейших врагов, богатому и влиятельному, но ныне покойному черкесскому князю. Это оружие – трофей, добытый лично мною в поединке с князем. И я считаю за честь подарить его тебе вместе со штуцером, оружием настоящего мужчины!

– А это тебе, красавица-сноха, – положила на руки Анастасии новенькую изящную шубку, сшитую из меха горностая, Мария. – Я не увижу, как она сидит на тебе, но уверена, что ты будешь выглядеть в ней настоящей царицей!

Дары продолжались, но то, что дарили остальные гости, уже вызывало мало интереса после даров казаков, приехавших с Кубани.

И вот, когда дары закончились, сватья и гости, выпив ещё водки, оживились.

– Эй, гармонист, а ну, сбацай нам чего-нибудь весёленькое! – крикнул Севостьян. – По всем пирующим вижу, что закисают они. Пущай встряхнутся и от души попляшут, чтобы свадьба наша не превращалась в поминки!

Гармонист растянул меха своей тальянки и заиграл плясовую, как наказывали.

– А ну, казаки, а ну, бабы, не засиделись ли вы за столом?! – крикнула призывно Анастасия, первой пускаясь в пляс. – Водки и еды ещё вдосталь, давайте протрясёмся малёха, повеселимся, а опосля за столы вернёмся и продолжим наш пир!

Казачки повскакивали со своих мест и пустились в пляс, стуча по полу каблуками и кружа над головами платочками. Казаки, раздвинув столы, расширили площадку для танцев и тоже пустились в пляс.

Вдоволь наплясавшись, гости стали рассаживаться за столы на свои места. Зазвенели стаканы, зазвучали поздравления, и уже за столами всё вновь ожило, заговорило, заклокотало.

– О-ох, я ужасно устала, – прошептала на ухо Матвея Вера. – Голова гудит… Сейчас легла бы на кровать, вытянула бы ноги и подремала бы чуток.

– Э-э-э, нет, не получится, – в ответ прошептал ей на ухо Матвей. – Это ещё только первый день к концу подходит. А гулять ещё неделю будут, никак не меньше. То здесь, в Жёлтом, то в Кондуровке. А мы при всём этом присутствовать должны.

Вера повернула голову, посмотрела на окна и обомлела.

– Ой Господи, этого ещё не хватало, – простонала она. – На дворе людей, наверное, видимо-невидимо. Ты только глянь, Матюша, сколько лиц за окошками на нас таращатся!

– Не обращай внимания, пусть себе таращатся, – ухмыльнулся Матвей. – Пусть любуются и радуются люди. У нас же свадьба, а не похороны.

И снова ударила плясовую гармошка, снова заскрипели полы под ударами ног. На этот раз гармонист выдавал барыньку, и люди кинулись в безудержный пляс, не жалея ног. В это время к молодым подошёл дружка.

– Ну что, пора вам опочивать идти, – сказал он. – Здесь пущай хоть до утра пьют, едят и пляшут, а ваше время пришло. Наступает ваша первая брачная ночь, которую вы проведёте так, как… – он запнулся, махнул рукой и добавил: – Ну, чего я вас учу. Как провести ее, вы и без меня знаете.

Мария сидела за столом среди пирующих и слушала, как поют, пляшут и веселятся на свадьбе люди. Ей было грустно от того, что она не могла видеть, как всё происходит. И вдруг… кто-то тихо подошёл к ней сзади и тронул за плечо. Прикосновение было лёгким, едва ощутимым и… не мужской рукой, а женской, и Мария обернулась, подумав, что это рука Тамары и сестра о чём-то хочет с ней поговорить.

– Я это, племяшка, – вместо голоса Тамары она услышала шёпот склонившейся над ней тётки Анастасии. – Идём-ка выйдем в сени, Маша… дело у меня к тебе есть неотложное.

Заинтригованная Мария с её помощью вышла из-за стола и ведомая Анастасией сквозь толпу пляшущих и веселящихся гостей вышла в прихожую.

– Давай шубку твою наденем, головушку укроем платком, – сказала Анастасия. – Дело того стоит, и чтоб нас не слышал никто.

С её помощью, с зарождающейся в сердце тревогой, Мария облачилась в шубу, накинула на голову тёплый пуховый платок, и они вышли в сени.

– Как быть не знаю, совет нужон твой, – спешно заговорила Анастасия. – Там, из Кондуровки, муж кормилицы нашей, Кузьма с сестрой своей пожаловал. Так вот они робёночка Тамаринова сюда привезли.

– Как это? – опешила Мария. – Уже ночь наступает, и… что, они не могли ещё два дня подождать? Ты же с ними договаривалась, Настя?

– Вот тебе истинный крест договаривалась, – перекрестилась тётка. – И заплатила, и приплатила даже. А видишь, как получилось… Кто ж мог подумать-то…

– Да что стряслось-то, говори? – занервничала Мария.

– А то стряслось, что кормилица Ромашки захворала шибко, – стала отвечать на её вопрос Анастасия. – Как Кузьма сказывал, жаром вся пышет, сердешная. Уж полдня в забытьи лежит.

– О Господи, – перекрестилась растерянно Мария. – И что, мальца деть больше было некуда, кроме как в Жёлтый везти? Ну… хотя бы до утра пристроить, что было некуда?

– В том-то и дело, что было куда, – вздохнув, посетовала Анастасия. – Ко мне хотя бы завёз или к родне своей на ночку пристроил. Беда в том, что туповатый Кузьма мужик. Вбил себе в башку пустую, что мне из рук в руки мальчонку передать должон, запряг конягу и вот он уже тут как тут.

– И-и-и… где же они? – занервничала Мария.

– В бане покуда, – ответила Анастасия. – Больше некуда было поместить. Там тепло, не жарко. Хотела сначала Тамарке про дитё сообщить, да передумала и к тебе обратиться решила. Тамара-то вон полоумная стала после двух похищений, и кто его знает, какой крендель выкинет, робёночка увидев.

– Да, ты правильно поступила, тётя, – сообщила Мария. – А сейчас в баню меня сведи, к ребёночку. Я на себя заботу о нём теперь беру.

Анастасия привела её в баню, где сидели на полке муж кормилицы Кузьма и его сестра. На руках он держал завёрнутого в тёплое верблюжье одеяло младенца.

– У-у-ух, слава Хосподу, – выдохнул из себя облегчённо казак, увидев входящих Марию и Анастасию. – А я уж чего только не передумал… Мыслил, зазря привёз мальца к матери никудышной.

– Ты всё правильно сделал, что привёз, – сказала Мария, опередив готовящуюся наброситься на него с упрёками тётку. – А теперь в Кондуровку возвращайтесь, мы на вас не в обиде.

– Вставайте и со мной идёмте, – сказала Анастасия, хмуро глянув на Кузьму и его сидевшую с вжатой в плечи головой сестру. – Негоже отпускать вас со свадьбы домой голодными.

– Только о ребёночке там никому ничего не говорите, – сказала Мария, беря у казака себе в руки кулёк с младенцем. – А ты, тётя, где хотишь, а молочка раздобудь. Мальчонка, видать, голодный, и его надо бы покормить.

Мария сидела некоторое время с младенцем на руках на полке и раздумывала над тем, что делать дальше. Она была в растерянности. Женщина не знала, как поступить в неожиданно сложившихся обстоятельствах.

– Нет, Тамару посвящать в то, что мальца привезли, никак нельзя, – шептала она. – Что ей в башку взбредёт, никто не знает. Подымет скандал и всю свадьбу испоганит. Но что-то делать надо… А вот что?

Малыш зашевелился и пискнул.

– О-о-ох, балда бестолковая, – спохватилась Мария. – В бане хоть и не жарко натоплено, но достаточно, чтобы упреть в зимних верхних одеждах.

Она положила младенца на полок, рядом с собой, развернула одеяло и лишь после этого сняла с себя шубу. Младенец, почувствовав свободу, зашевелил ручками и ножками.

– Вот ты каков, кровиночка наша, – ласково прошептала Мария, осторожно касаясь кончиками пальцев его нежного тельца. – А хорошенький! А пригоженький! Настоящим казаком вырастешь! Красивым, сильным и храбрым! Я тебя…

Она перестала нашёптывать, услышав открывшуюся и закрывшуюся дверь предбанника. Кто-то тихо вошёл, и в этом не было сомнений. Затем осторожно открылась дверь бани, и волна холодного воздуха проникла внутрь. Дверь закрылась, и тот, кто вошёл, не проронил ни звука, видимо, стараясь быть неузнанным.

– Тамара, это ты… – прошептала Мария, почувствовав, как бешено заколотилось внутри сердце. – Но для чего ты пришла сейчас, сестрёнка?

– Захотела, вот и пришла, – чужим, незнакомым голосом отозвалась Тамара. – Я сейчас сделаю то, что давно должна была сделать, и уйду… Только не мешай мне, Маша.

– Ты что, пришла убить своего сыночка? – ужаснулась Мария. – Ну? Скажи, что это не так? Скажи, что я ошибаюсь?

– Не сыночка, а ублюдка я пришла убить, – таким же чужим, жутким голосом поправила её младшая сестра. – Он не должен жить и не будет жить. Об этом я тебя уже предупредила.

Мария не видела в эти мгновения лица сестры, но представляла, как оно выглядит. Перекошенный рот, белое как известь лицо и светящиеся красным демоническим огнём глаза.

– Нет, ты не посмеешь сотворить эдакое зло, Тамара! – прошептала Мария, пытаясь закрыть собой лежащее рядом дитя. – Опомнись, сестра! Я…

– Ты не смеешь мне мешать! – истерично взвизгнула Тамара. – Я убью это отродье, даже если мне придётся прежде убить тебя! Не закрывай его собой, Маша, отодвинься! Я не могу позволить жить этому выродку даже вдали от Жёлтого!

Словно почувствовав страшную беду, младенец громко закричал. Но его плач не остановил обезумевшую Тамару, а только подстегнул её. Издав звук, напоминающий рык атакующего хищника, она, занеся над головой большой кухонный нож, ринулась вперёд. Ещё мгновение и случилось бы непоправимое, но… выбросив вперёд обе руки, Марии каким-то образом удалось отразить удар, нацеленный на ребёнка.

– Ах вот ты как, калека слепая! – взвизгнула в ярости Тамара. – Ну, тогда…

Она снова ринулась в атаку, но уже не на визжавшего на полке младенца, а на закрывавшую его собой старшую сестру. Но и на этот раз её попытка претерпела неудачу. Марии удалось перехватить её руку с занесенным ножом.

– Убью! Убью тебя, гадина! – визжала Тамара, налегая правой рукой на нож, изо всей силы стараясь вонзить в голову старшей сестры, а свободной левой, сжав её в кулачок, колотила Марию по лицу. – Я зарежу вас обоих, ублюдка и его защитницу!

Ситуация становилась критической. Если правой рукой Мария как-то прикрывалась от ударов кулачка младшей сестры, а вот левая рука, которой она удерживала с зажатым в ней ножом руку Тамары, занесённым над её головой, стремительно слабела. И вдруг…

Послышался грохот в предбаннике, а затем с таким же грохотом распахнулась дверь в баню. Ворвавшийся с перекошенным лицом Ефим Рекунов схватил Тамару за волосы, выхватил из её руки нож, а её саму с силой швырнул на банный пол.

– Ах ты… – выкрикнул он и занёс ногу, чтобы припечатать к полу корчившуюся у его ног Тамару. Но…

– Не тронь её, Ефим, это моя родная младшая сестра! – остановила его окриком Мария, будто увидев, что собирается сделать муж. – Не в себе она и не мыслит, что творит!

– Ничего себе не мыслит! – буркнул сердито Ефим. – Чуток тебя и младенца не порешила. Да она просто буйная сумасшедшая!

– Свяжи её покрепче и на полок положи, только подальше от меня и младенца, – сказала, снимая с глаз повязку и вытирая слёзы, Мария. – Опосля ступай коней в сани запрягай и готовься ехать в дальнюю дорогу!

Ефим сначала посмотрел на неё полным недоумения взглядом, а потом на скорчившуюся на полу Тамару.

– Когда едем? – спросил он.

– Прямо сейчас, – шмыгнув носом, ответила Мария. – Сейчас младенца помоем, просушим, покормим, а потом попрощаемся и в путь.

– Ты уверена, что прямо сейчас надо уезжать, а не утром? – посмотрел на неё с сомнением Ефим.

– Да, уверена, – взёдохнула Мария. – Ребёночек будет раздражать сестру своим присутствием, и она может сызнова захотеть его убить. И тогда она всю свадьбу испоганит и опозорит всю родню.

– Да, ты права, – согласился с ней Ефим и вышел в предбанник, откуда быстро возвратился с мотком бельевой верёвки. – Сейчас я её так свяжу, что век сама не ослободится.

Он склонился над Тамарой, связал её, переложил с пола на полок и вышел из бани.

– А чего здесь стряслось? – ужаснулась Анастасия, входя в баню.

– Да так, ничего, – ответила Мария, заворачивая младенца в одеяло. – Искупала я ребёночка, а теперь пеленаю и в дорогу готовлю.

– Как в дорогу? В какую дорогу? – обомлела Анастасия и, увидев на полке связанную Тамару, всплеснула руками: – А энто ещё хто?

– Сестра моя младшая, – вздохнула Мария.

– А чего она там делает?

– Лежит, не видишь, что ли?

– Видеть-то я вижу, но почему она связанная? – прошептала Анастасия. – Али чего набедокурить успела, душа бедовая?

– Если бы успела, то сейчас меня и мальчика ты бы мёртвыми застала, – хмыкнула Мария. – Пока ты здесь отсутствовала, сестра моя в баню с ножом пришла и едва нас с Ромочкой не порешила.

– О Господи! – обхватила голову руками потрясённая тётушка. – А я её там, в избе, искала и не нашла. За столом она самую малость посидела, опосля женщинам подсобляла, а потом…

– А потом она проследила за нами, взяла нож и сынишку убивать пришла, – как только замолчала Анастасия, закончила за неё Мария. – Если бы Ефим не заглянул сюда своевременно и не сбросил с меня эту полоумную, то пришла бы ты сейчас к нашим ногам хладным.

– Дык, что ж делать-то теперь? – развела руками Анастасия. – Свадьба только-только началась, первый день токо отгуляли, а тут такое…

– Мы сейчас к себе, на Кубань уедем, – сказала Мария. – Муж мой с казаками уже лошадей в сани запрягают. – Она указала правой рукой на притихшую Тамару. – А её до утра хотя б не развязывайте, буйная она в своём помешательстве. Полагаю, когда мы подальше отъедем и мальчонку увезём, вернётся к ней какое-то здравомыслие, так как сынишки, которого она так люто ненавидит, рядом не будет.

– Но-о-о… как же вы уедете, не попрощавшись? – всхлипнула Анастасия. – Матвея сейчас с женой молодой в опочивальню увели, папа твой, Пантелей Исаевич… Да он с ума сойдёт, когда узнает, что вы уехали ночью, не попрощавшись.

– Ну почему же не попрощавшись, – пожала плечами Мария. – Папу ты позовёшь, с ним я попрощаюсь и с тобой тоже. Матвею сейчас не до нас, пусть женой молодой занимается. – Она ухмыльнулась и закончила: – А с сестрой мы уже попрощались, да так «крепко», что мы с мальцом едва живыми остались.

Анастасия всхлипнула и смахнула с глаз выступившие слёзы.

– А я вот мальчонке молочка козьего принесла, – сказала она. – Даже вскипятила до пенки.

– Это ко времени, – улыбнулась Мария. – Сейчас мы его покормим, и ступай, еды кое-какой собери нам в дорогу. И отца позови для прощания. О том, что здесь стряслось, покуда ему не рассказывай и про мальчонку тоже умолчи. Пусть остаётся в неведении, что мы его с собой забрали, и не расстраивается до времени, покуда опосля всё не всплывёт само собой.

Прощались недолго, но искренне. Ефим Рекунов, обнявшись и расцеловавшись с тестем, затем с Анастасией, забрался на коня и стал ждать, пока попрощается с отцом и тётей его супруга.

– Прощай, папа, – обнявшись и расцеловавшись уже который раз с отцом, всхлипнула Мария. – Ты уж прости, что мы вынуждены прямо сейчас уехать. Мы вот подумали и решили поспешить, покуда погода ясная держится, а ехать нам, ох, как далеко, сам знаешь.

– Знать-то знаю, – вздохнул горестно Пантелей Исаевич. – Погода держится и ещё продержится. А я вот не скумекаю никак, почто именно сейчас, на ночь глядючи отъезжаете? Ну, никак умом не охвачу сею поспешность. Вы будто не уезжаете, а бежите. Дождались бы утра хотя бы… И с Матюшей, и с женой его молодой, и с Тамарой…

Он замолчал и закрутил туда-сюда головой.

– Эй, Настя, а где моя дочка младшая? – задал вопрос сестре старый казак. – Почто я не наблюдаю её с собой рядом?

– Не ищи её, папа, не надо, – сказала, вздохнув, Мария. – Попрощалась я уже с ней. Не захотела она видеть, как я уезжаю, вот и ушла себе. А Матвею завтра и его молодой жене поклон мой передай и скажи на словах, что мы были счастливы хотя бы один день гульнуть на его свадьбе. А теперь прощайте…

Она снова обнялась и расцеловалась с отцом, затем с Анастасией и уселась в сани.

– Ну всё, поехали! – крикнула она в спину казаку-вознице. – Дай Бог нам гладкого пути и всякого благополучия в дальней дороге!

Сани выехали за ворота и исчезли в ночи.

– Ну что, идём заканчивать веселье на сегодня, Настя, – перекрестив вслед уехавших, вздохнул Пантелей Исаевич. – Завтра другой день, и к нему надо готовиться.

– Да, идём, братец, – посмотрев в сторону бани, вздохнула Анастасия. – Гостей не разогнать, дык они до утра пировать будут, покуда под столы не свалятся.

– Ну что, сыночек мой любимый, сейчас мы домой едем, – сказала Мария, коснувшись ладошкой крепко спящего завёрнутого в тёплую бурку младенца. – Здесь ты жил, как кутёк, никому не нужный. А там, куда мы едем сейчас, ты будешь жить счастливым и желанным, как все остальные мои сыновья, братцы твои двоюродные. Ты достоин той жизни, каковую я тебе готовлю. Хоть и не родная я тебе мать, но пуще родной лелеять тебя буду. И выращу тебя достойным казаком, храбрецом и верным служакой батюшке-царю и великому Отечеству нашему!

Склонившись над спящим младенцем, она поцеловала его в пухленькую щёчку, вытерла слёзы и зашептала необходимую для дальнего пути охранительную молитву.