В книгу известного воронежского журналиста и писателя, мастера остросюжетного жанра Валерия Барабашова вошли два его детективных романа «Душегуб» и «Операция „Пепел“». В первом из них – в сельской местности орудует местный «Чикатило». Бывший зэк с тюремным погонялом Реут, водитель грузовика, снова взялся за старое. Разъезжая по делам, приглашает в кабину молодых женщин, насилует их и убивает… Во втором – скорый поезд «Русь» идет по обычному расписанию. Тем временем на его борту одно ЧП сменяет другое: убиты две проводницы, на свободе оказываются заключенные из спецвагона, два наркомана выбрасывают из кабины локомотивную бригаду и сами ведут поезд, а террористы задумали жуткое – взрыв во встречных поездах…
v 1.0 – создание fb2 – (odinstep)
© Барабашов В.М., 2025
© ООО «Издательство „Вече“», оформление, 2025
Ворота колонии закрылись за Реутом с протяжным ржавым скрипом. Николай постоял рядом с ними, покурил, чувствуя на себе взгляд охранника (тот наблюдал за ним в небольшое окошко), заново привыкая к воле, к воздуху свободы, к тем забытым уже мелочам бытия, на которые обычный гражданин не обращает внимания, а бывший теперь зэк – в первую очередь. Колония с ее высоким бетонным забором и колючей проволокой, вышками и собаками, со строгим режимом и непроходящей тоской обитателей была сейчас за спиной Реута, и он даже с некоторым любопытством оглядывал ее внешние очертания, тот же забор и проволоку, крыши зданий, какие хорошо изучил за четыре года отсидки, вышки, прислушивался к стукам, идущим из-за железа ворот. Впрочем, звуков особых не было: прогудел мотор машины, прошаркали по асфальту двора чьи-то торопливые шаги, лязгнул засов. Жизнь колонии, скрытая от посторонних глаз, но хорошо знакомая Реуту, шла размеренно, по давно заведенному распорядку. Сейчас, в этот момент, зэки сидели в столовой, угрюмо хлебали привычную баланду, а между столами прохаживались контролеры, зорко поглядывая по сторонам. Реут на обед не остался, не захотел, тюремная еда обрыдла, комом стояла в горле, думать о ней просто не хотелось. Он решил, что перехватит на вокзале каких-нибудь пирожков, попьет лимонаду или этой химии с иностранными наклейками, перебьется. Очень уж хотелось за ворота. А к вечеру он в любом случае будет дома: поезд из Придонска до Бабурина, родного его райцентра, идет часов пять, не больше, ну и до Придонска тут на электричке минут сорок…
Покурив, Реут неторопливо пошагал по грязной улице, огибавшей колонию, невольно прижимаясь к стене-забору. С утра прошел сильный дождь, асфальт был в лужах, тротуара в этом месте улицы не наблюдалось, и Николаю пришлось вышагивать по грязной и скользкой обочине. Дорогу к вокзалу он спросил у встречного мужика, тот, хмуро глянув на него, сразу признал в нем бывшего заключенного, неприязненно ткнул в ту сторону, куда Реуту надо было идти. Возможно, этому мужику уже приходилось отвечать именно на этот вопрос: жил, наверное, где-нибудь неподалеку от колонии, часто ходил этой грязной улицей, встречал выпущенных на свободу грабителей, убийц и насильников, отсидевших положенное, устремлявшихся теперь к железнодорожному вокзалу с тем, чтобы поскорее уехать из опостылевшего города, забыть о потерянных годах жизни и никогда сюда не возвращаться.
Так или примерно так думал каждый, за кем закрывались ворота колонии, но часто случалось, что не проходило и полгода, как ворота для иных снова гостеприимно распахивались, снова этот человек натягивал на себя тюремную робу – таких на памяти Реута было несколько.
Сам же Николай возвращаться сюда не собирался. И личный опыт, и опыт других лихих людей, с кем он делил тяготы отсидки, убедили его в том, что можно совершать преступления, которые никогда не будут раскрыты. Во всяком случае, в этом его убеждали. Надо только все делать с умом и холодным расчетом, а главное – не оставлять следов и свидетелей, не жалеть их. Если бы он тогда, четыре года назад, не пожалел красотку, не отпустил ее из своей машины…
Пожалел. Поверил, что она никому ничего не расскажет, – ведь сама же, стерва, напросилась в кабину, сама просила выпить и растелешилась, можно сказать, сама. А потом… Потом, на допросах и очных ставках, заявила следователю, что Реутов Николай Владимирович, который подвозил ее до Бабурино, взял ее силой, всячески унижал и измывался над ее женским и человеческим достоинством, требовал извращенного секса.
Судья, как всякая женщина, была на стороне этой стервы, Светланы Дольниковой, медсестры их райбольницы, сочувствовала ей, особо не прислушивалась к тому, что говорил в свое оправдание Реутов. А ведь было смягчающее его вину обстоятельство: они договорились с Дольниковой побаловаться за деньги, он обещал ей двести рублей, и она исполнила все его прихоти. Но потом, не заплатив, он просто выпихнул ее из кабины и уехал.
Дольникова написала заявление в милицию, и Реутова на следующий день взяли.
Вспомнив сейчас обстоятельства дела, Николай невольно скрипнул зубами, злобно выругался. Хотя ругался он и по другой причине: нога скользнула на какой-то твердой кочке, и он едва не упал. Не хватало еще растянуться в этой дорожной холодной грязи, тогда вообще был бы черт знает на кого похож. Надо внимательнее смотреть себе под ноги. Не лето, середина ноября, самая слякотная, пакостная пора – низкое серое небо, то ли дождь, то ли снег сверху сыплется, ветер, холод…
Да, надо было с этой Дольниковой как-то по-другому поступить. Пообещать ей, что деньги вскорости отдаст, всучить «аванс» – полсотня у него была. И вообще, помягче с ней обойтись, поласковее, похитрее. Но кто же знал, что она побежит в ментовку?! Хотя, конечно, можно было предположить, что обманутая и обиженная деваха попытается как-то ему отомстить. Однако в машине она ничего ему не говорила, а крикнула потом, когда он вытолкнул ее из кабины: «Скотина! Ты об этом пожалеешь!..» Ну, это же обычные слова, обычные угрозы. Так бы любая сказала на месте Дольниковой. В самом деле, двести рублей для медсестры – деньги. Может быть, это ее зарплата, во всяком случае, хороший приработок. Но давать деньги этой случайно севшей в его грузовик девахе Реут не собирался, он просто хотел, чтобы она не сопротивлялась, не мешала ему.
Просчитался он, просчитался. Не на ту напал, увы.
За полчаса удовольствий – четыре года колонии строгого режима. Многовато. Слишком дорогая цена. Суд, конечно, мог и построже наказать, отмотать ему по насильнической статье на полную катушку, но помог Реуту его адвокат, совершенно справедливо говоривший на заседаниях суда об этой стерве Дольниковой – с какой целью села она в машину подзащитного и как себя вела.
Дольникова, однако, стояла на своем: она попросила Реутова просто подвезти ее до Бабурина, ни о каких деньгах за сексуальные услуги речь не шла, повода к приставаниям она не давала. Он изнасиловал ее, причем в извращенной форме. Вот и все.
Не иначе, Дольникову кто-то подучил, как вести себя на суде. Она отрицала очевидные вещи, ни в чем порочащем ее не сознавалась, врала. Судья это чувствовала. И снизила-таки Реуту срок. А так бы ворота колонии закрылись за ним еще года через три.
– С-с-с-су-ука! – прошипел Реут, до мельчайших подробностей вспомнив сейчас тот поздний, такой же слякотный осенний вечер, когда он возвращался с грузом из областного центра домой, одинокую фигурку женщины на развилке дорог, ее отчаянно машущую руку. Так же моросил дождь, «дворники» на стекле его бортового ЗИЛа работали вовсю, мягко гудела печка. В кабине было тепло, играла музыка, ехал Реут с комфортом. Тепло и своеобразный шоферский уют его слегка расслабили, захотелось чего-то большего. Со стен кабины на него смотрели фотографии красоток, принявших самые завлекательные позы, они возбуждали в нем повышенный ток крови. «…Ах, какая женщина-а, мне б таку-ую…» – томно пел по радио также страдающий от одиночества самец, и Реут был с ним в этот момент полностью солидарен.
И вот она стоит на обочине, машет рукой, просится к нему в кабину. Как не взять?!
Голубенький плащ, белая вязаная шапочка, колготки на озябших круглых коленях, туфли на толстой подошве, белая же сумка в руках, серые смешливые глаза, ярко крашенные губы – это и была Светлана Дольникова.
Она залезла в кабину, захлопнула дверцу, ахнула радостно:
– Боже, какая теплынь! Едешь как король. А я тут уже минут сорок стою. Машины – как провалились куда-то. Или не останавливаются. Вот козлы! Видят же: контактная девушка, одна на дороге, замерзла… Брр-р-р… Слушай, дай закурить, а? До костей пробрало. В капрончике же.
Реут подал ей пачку «Стюардессы», завороженно смотрел на толстые губы девушки, на то, как они ловко и умело справляются с зажженной уже сигаретой, на красивый маникюр, а фантазия рисовала уже нечто иное.
Тронув машину, Реут как бы по делу полез в бардачок, ненароком тронул локтем мягкие колени девушки, и она не отодвинулась, не проявила никакого неудовольствия по этому поводу. Он понял, что пассажирка его – человек без особых комплексов, в самом деле легко идущая на контакт, с нею можно не церемониться, смело заводить любовную игру.
Николай назвался, спросил и ее имя, прибавил в кабине тепла. Ехал неспешно, прикидывая в уме, что минут через десять – пятнадцать можно будет остановиться в молодом сосняке за Богодуховкой. Там машину с дороги не видно и не помешает никто. Лишь бы Светочка эта не возражала.
Светочка и не возражала.
Они удивительно быстро нашли общий язык. Уже через пять минут, когда в кабине стало жарко, она расстегнула плащ, откинулась в вольной позе к спинке сиденья, блаженно произнесла:
– Ну, Ташкент. Натопил ты, Коля.
– Стараюсь. Для тебя. – Он смело положил правую руку на ее колени, попытался раздвинуть их. Она зажала его ладонь.
– Деньги нужны, Светик? – прямо спросил он. Она помедлила.
– Сколько дашь?
– Пятьдесят. В рублевом исчислении.
– Фи-и…
– Сто?
– Не-а. Что я тебе – путанка солдатская, что ли?
– Сто пятьдесят?
– Уже теплее.
– Ладно, двести.
– Накинь еще полсотенку.
– Нет больше, Светик. Дал бы, честное слово!
– О’кей. На нет и суда нет.
Она раскрыла колени, полулегла, и пальцы Реута зашевелились, заработали, заскользили по капрону. Капрон, конечно же, мешал, но Реут не торопился, оглаживал и ощупывал то, что было под ним, испытывая при этом нарастающее наслаждение. Одной рукой он вел грузовик на небольшой скорости, а другая занималась своим, не менее важным и ответственным делом.
Светочка тихо постанывала, нежная работа мужской руки и ей доставляла радость, она сама уже подняла джинсовую юбочку, оголила живот, как бы приглашая своего дарителя наслаждения быть посмелее и не стесняться. Реут, впрочем, и не стеснялся. Поглядывая на дорогу, хорошо освещенную сильным светом фар, он правой рукой стягивал со Светочки белье, постепенно обнажая белую рогулину ее согнутых в коленях ног, жадно вдыхая аромат молодой женской плоти.
– Я чистая, Коля. Я сегодня утром купалась, – подбадривала Светочка, не открывая глаз, давая ему возможность видеть то, что он хотел видеть, не мешая ему. В кабине от отраженного света фар и включенных приборов было довольно светло. Реут любовался видом женского интима, ухоженностью лобка, но больше все же доверялся своим пальцам, трогающим заветную струну любовной арфы, чувствуя, что находит ее точно и мелодию играет верную. От избытка чувств и переполнившей ее страсти Светочка и сама уже проявила инициативу, потянула вниз замок на брюках Реута. Теперь мелодию любви они играли в две руки, слаженно и вкусно, вводя друг друга в состояние, близкое к помешательству.
ЗИЛ выделывал на дороге если не кренделя, то слаломистские зигзаги, это было опасно, и у Реута хватило ума свернуть на обочину, остановить машину. До Богодуховки оставалось километра четыре, но терпения уже не было.
Затормозив, он схватил голову Светочки, притянул ее к своим коленям и уже через минуту почувствовал, как радостно и бурно освобождается от томления его плоть, как поет тело и торжествует душа. Ликование это было легко объяснимо: победа над женщиной оказалась такой простой, примитивной. Стоило лишь пообещать ей денег, приголубить.
Светочка, войдя в экстаз, требовала и для себя сладкого завершения их любовного дуэта. Она извивалась, стонала, ловила руки Реута, целовала их. Вскрикивала:
– Коля! Коленька!.. Ну что же ты?! Сделай и мне, я тебя прошу! Я тебя умоляю! Я сейчас умру!
Она повернулась к нему белой своей рогулиной, надвигалась и надвигалась жарко дышащим вулканчиком любви, а он, перегоревший, получивший свое, остывающий и уже равнодушный к этой похотливой бабенке, наоборот, отодвигался в угол кабины, похохатывал:
– Да ты что, Светик? На дороге стоим, машина вон встречная идет. Погоди, успокойся. Отъедем сейчас… соснячок впереди…
– Я не хочу успокаиваться, Коля! Я тебя умоляю, родненький! Ну сделай же что-нибудь!
«Родненький» сбрасывал с себя ее руки, по-прежнему вжимаясь в угол кабины, с некоторым даже страхом смотрел на извивающуюся в любовных судорогах женщину, немного жалея, что связался с этой дурочкой – у нее явно не все дома. Оголодавшая кошка, а не баба. Сейчас подерет всего, чего доброго.
Реут выскочил из кабины, постоял возле машины, покурил. Светочка выла в кабине, проклинала его на чем свет стоит, что-то там швыряла.
Потом стихла, стала одеваться.
Минут пять спустя постучала в стекло согнутым пальчиком:
– Эй! Поехали!
Реут залез в кабину, завел мотор.
– Ну, успокоилась? – вполне дружелюбно и сочувственно спросил он.
Светочка промолчала. Но он чувствовал, что она все еще накалена, что готова взорваться в любой момент, наговорить кучу гадостей. Лучше ее не трогать.
В Бабурине, у железнодорожного переезда, она уронила глухо, с неприязнью:
– Останови. Мне здесь близко. И деньги давай.
– Какие деньги? – он сделал непонимающее лицо.
– Двести рублей. Как договаривались.
– Ну… Ты понимаешь, Света, у меня сейчас нет. Я…
– Мразь! – отчетливо и с такой ненавистью произнесла она, что Реут невольно поежился. – И меня измучил, и денег теперь не даешь. Подонок!
– Я отдам, я… – Реут неожиданно для себя ударил пассажирку. Он никому не прощал оскорблений.
Светочка охнула, схватилась за лицо, рывком открыла дверцу, спрыгнула на землю. Крикнула:
– Ты об этом пожалеешь, тварь!
И – пропала, растворилась в темени.
А Реут поехал домой. Вернее, поставил сначала ЗИЛ на базе райпотребсоюза, где и шоферил, а потом уже пошлепал ночными улицами Бабурина в дом сожительницы Галины, к которой прибился на жительство сразу после службы в армии. Галина, разведенка, имевшая восьмилетнюю дочку, работала на той же базе товароведом, «пожалела» рослого дембеля, приголубила, оставила у себя жить. Дом у нее был большой, места хватало. Справляли как-то на базе Новый год, коллективно дружно выпили и закусили, почти всю ночь протанцевали под магнитофон. А потом Реут напросился Галине в провожатые…
Утром Галина похвалила его ночные старания:
– А ты молодец, Реутов. Где так научился?
– На курсы ходил. Платные, – буркнул он, стараясь не смотреть Галине в лицо. Утром она была совсем не такой, как вчера, казалась еще старше.
Галина затормошила его, повернулась на бок, требуя, чтобы и он лег так же, снова потешил ее.
Скрипнула дверь спальни, вошла девочка – в розовом коротком платьице, с лентами в руках. Галина с Реутом замерли, не разъединяя тел, притворились, что спят. Но девочка, видно, слышала их голоса, сказала капризно:
– Мама, завяжи мне бантики, у меня не получается. – Галина лежа выполнила просьбу дочери, легонько подтолкнула ее к двери:
– Иди, мы еще поспим.
– Это мой новый папа, да? – спросила девочка.
– Катька, ну какая же ты вредина! – в сердцах произнесла Галина. – Мы еще сами ничего не решили, а ты уже лезешь с расспросами.
– Как же вы не решили, если вы вместе спите! – резонно и с большим удивлением отвечала девочка Катя.
Этим же утром Галина с Реутом договорились: поживем так, без регистрации. А там видно будет.
Зарегистрировались они год спустя, но оставили каждый свою фамилию. Реут не захотел удочерять девочку Катю, а Галина не стала переделывать документы на то имущество, которое имела на момент нового замужества. Так спокойнее.
…В вагоне электрички народу было немного – середина дня, все, кому надо было уехать в город, уехали утром, а сейчас на сиденьях разместились по три-четыре человека, которые, надо думать, никуда особенно не спешили.
Против Реута разместились две молоденькие девицы. На попутчика они не обращали никакого внимания, вполголоса обсуждали какие-то свои проблемы (Николай понял, что это студентки техникума), время от времени заразительно смеялись. Зато он обсмотрел их как только мог. Вид здоровой юности, аппетитные круглые коленки, нежные лица снова напомнили ему, кто он такой, куда и откуда едет, за что сидел. Обида и злоба на Дольникову не прошла за все эти минувшие годы, наоборот, усилилась, а душа Реута ожесточилась. Он знал, что будет мстить теперь всему женскому полу, что обязательно отомстит и Светочке Дольниковой, но так, чтобы снова не угодить за решетку, чтобы она только в последний миг своей жизни поняла, за что наказана и не успела бы никуда об этом сообщить.
«Пожалеешь и ты, шлюха драная, – думал он, хмуро оглядывая девиц-попутчиц. – И вообще весь ваш бабий клан пожалеет. Вы еще вспомните Колю Реута и содрогнетесь в ужасе, сики потные. Когда в глаза вам будет смотреть смерть, когда из вас будет выходить последний вздох… А для тебя, Светочка, я придумаю что-нибудь из ряда вон. То, что вообще еще в голову никому не приходило. Жди!»
Девушки что-то почувствовали, что-то им не понравилось в облике этого угрюмого молодого мужчины с короткой стрижкой и с татуировкой на руках (они наконец-то и на него обратили внимание) – очень уж тяжел был его пронзительный, ненавидящий взгляд, очень уж говорящими были его темно-карие, почти черные глаза.
Студентки поднялись, пересели на другие места, в середине вагона, а Реут лишь усмехнулся про себя. Что ж, для начала неплохо, начало обнадеживающее. Эти сикуши одного взгляда его испугались, а что бы они чувствовали, ощутив у себя на шее удавку или увидев остро заточенную финку…
Погодите, фемины, вы это еще почувствуете.
Галина встретила его довольно сухо. На лай собаки выглянула в окно, потом вышла на крыльцо, смотрела, как Реут идет по двору, придерживала рукой полы теплого домашнего халата. За минувшие четыре года Галина растолстела и подурнела. Годы брали свое: или «убивалась» по своему мужу-тюремщику, или просто ела без меры – кто ее знает.
Николай подошел к крыльцу, снизу вверх смотрел на жену, на ее толстые голые ноги, на пышную грудь и обвисший подбородок.
– Ну что молчишь-то? Язык от радости проглотил? – грубовато спросила Галина, убирая с лица прядь серых прямых волос. – Здравствуй хоть бы сказал.
– Здравствуй. – Он судорожно проглотил комок в горле, стоял не двигаясь.
– Что ж не сообщил? Я бы встретила.
– А чего сообщать?! Приехал вот. Ты же знала примерно дату освобождения.
– Знала. Ладно, заходи, холодно стоять.
Он поднялся на крыльцо, Галина ткнулась ему в плечо, коротко и ненатурально как-то всплакнула. Реут погладил ее по спине, вдыхал забытый уже запах волос, прижимал к себе раздобревшее мягкое тело. Никаких особых чувств к этой женщине он не испытывал, молодой любовный угар давно прошел, осталась, наверное, привычка, понимание того, что пришел он все-таки к жене, к женщине, с которой прожил в обшей сложности семь лет, которая ждала его из тюрьмы и теперь, несмотря на позор, не гонит прочь. А то, что сурово встречает – что ж, не героем с войны явился муженек в ее дом, а с отсидки, да еще по такой позорной и оскорбительной для любой жены статье, какая тут радость?! Зовет в дом – и за это спасибо. А другая бы спустила собаку и от ворот поворот, иди куда хочешь.
Нет, Галина – баба верная, даже приезжала к нему в колонию на свидание, харч привозила, спрашивала о житье-бытье, помогала морально. Хотя в первый год очень сердилась, не могла простить Реуту Светку Дольникову. Но когда он рассказал ей подробности, Галина малость успокоилась. А потом и в колонию заявилась, свидания добилась.
Реут вошел в дом, огляделся. Мало что тут изменилось: те же обои, что и четыре года назад, те же шторы-занавески. Только батареи парового отопления в другой цвет покрашены да новая «стенка» в зале появилась. Ну и ковров, пожалуй, прибавилось. Ковры были слабостью Галины.
– Садись, рассказывай. – Она и сама села в кресло у телевизора, смотрела на него испытующе, внимательно. Что-то в ней было новое, незнакомое, Реут даже встревожился. Но Галина просто привыкала к новому положению вещей, прислушивалась к себе, не зная, видно, как поступить окончательно. Можно, конечно, и принять на первых порах, поговорить, а потом…
– А что рассказывать, Галюсь? – дернул он плечом. – Одно и то же каждый день: подъем ни свет ни заря, бесконечные построения, проверки… Работы в зоне почти нет, маялись мы от безделья и безденежья. Сидеть сейчас тяжко, жратва сама знаешь какая.
– Ну, не на курорте был.
– Да я что, я понимаю, – уныло соглашался он, как бы нащупывая ее настроение, желая понять ход мыслей Галины. Хорошо понимал, что она вполне может сказать через пятнадцать – двадцать минут: «Ну, Коля, поговорили мы с тобой… Спасибо, что пришел проведать, не забыл… А теперь выметайся. Жить мне с тобою дальше не с руки, опозорил ты меня дальше некуда. Какая может быть с насильником жизнь?!»
– Про Светку что ж не спрашиваешь?
– А чего про нее спрашивать? – Реут поднял на Галину удивленные глаза. – С ней что-то случилось?
– Чего с этой телкой распутной может случиться?! – усмехнулась Галина. – Замужем была, ребенка нажила. Теперь снова одна. Там же, в больнице, работает.
– Ну и бог с ней. – Реут вздохнул, опустил голову. Говорить о Дольниковой он не хотел. Тем более выказывать какие-то намерения в ее отношении. Никто не должен знать его мыслей, никто! Даже собственная жена! Вон как настороженно встречает его, как чужого. Вполне возможно, что ее свояк, Юрка Малыгин, который служит в их райотделе милиции, предупредил: ты, мол, Галина, только мигни, если что, мы твоего рецидивиста скрутим в бараний рог в один момент. Теперь за ним во все глаза следить будем.
– Кто же у нее? – нейтрально спросил Николай, чтобы поддержать разговор. – Ребенок-то. Мальчишка или девка?
– Девчонка. Три года уже. Видела как-то их на улице.
– Здоровается Светка?
– Нет, отвернулась.
– Бог с ней, – повторил Реут. – Хотя сучек таких… – он скрипнул зубами, потемнел лицом.
– Ты ее не трогай, Коля, не вздумай! – заволновалась Галина. – За тобой теперь сильный погляд будет. Что с ней случится – с тебя первого спросят.
– Что я, маленький, не понимаю?! – Реут стал нервно закуривать. – Пусть живет, пацанку свою ростит. Мне снова на зону идти западло, хватит. Но я тебе, Галюсь, и тогда, и сейчас говорю: ни за что она меня посадила. Дал бы денег за ее блядские штучки, и все было бы тип-топ. А так… – Он тяжело вздохнул, провел рукой по стриженым волосам. – В баню бы сходить, попариться. Спал и видел: полок, веничек, пивка бидончик… Ах!
– А чего ходить, я же ванну поставила.
Галина засуетилась, повела его в пристрой – большую комнату, обложенную внутри кафелем, где на зависть любой женщине стояла просторная круглая какая-то ванна. Да и сама комната удивляла размерами. Тут стояла и стиральная машина, и стол для глажки белья, и шкафчик, и даже трюмо.
– Ну, Галюсь, ты даешь, – не сдержался от похвалы Реут. – Тут у тебя танцевать можно. Дорого стало – пристроить-то?
– А, один раз живем, – легко махнула она рукой. – Раздевайся, сейчас я тебе воду нагрею. Это быстро.
…Накупавшись, Реут, розовый и посвежевший, чинно сидел за столом, попивал водочку и уминал домашнюю закуску. Галина, подпершись кулаком, смотрела, как он ест, подкладывала ему куски послаще, вздыхала каким-то своим мыслям. Говорили они мало, все было понятно, а тратить слова попусту им обоим не хотелось.
Пришла с каких-то вечерних курсов Катя. Реут поначалу и не узнал падчерицу. За четыре года она выросла, превратилась в девушку. Красотой Катя не блистала, наоборот, стала больше походить на мать: такая же скуластая, с крупными чертами лица, вся из углов и резких движений. Совсем портили Катю крупные несуразные веснушки, они прямо-таки лезли на нос и щеки, портили девушку окончательно. Катя по этому поводу явно комплексовала, все старалась сесть так, чтобы отчиму открывалась меньшая часть ее лица, чтобы на него падала от абажура тень. Наверное, Галина провела с дочерью какую-то подготовительную беседу, потому что Катя ничуть не удивилась, когда увидела Реута за столом, сказала вежливо:
– Здравствуйте.
– Здравствуй, Катюша.
Он хотел встать, поцеловать ее в щеку, но не посмел. И девочка уже большая, да и сказала она свое «Здравствуйте» холодно, отчужденно. Кажется, отношения их придется строить заново. До отсидки Катя уже стала называть его папой, он сам настаивал на этом, а теперь вот… Да, бывший зэк, насильник, от этого никуда не денешься, ярлык на девушку явно подействовал.
– Как дела? – спросил он, и Катя односложно ответила:
– Хорошо.
– В каком же ты классе?
– В восьмом.
– Да-а, большая ты у нас, Катюха, большая стала. Вон вымахала, мать догоняешь. Нравится учиться?
– Нравится.
– Кем же после школы будешь?
– Мамой.
– Кем-кем?!
– Ну я же сказала. – Катя улыбнулась, озорно глянула на Реута, ушла в свою комнату.
Он непонимающе смотрел на Галину.
– Это она так, блефует, – сказала та. – Нервничает. Веснушки эти какими только мазями не выводила. Переживает. Никто, говорит, из ребят на меня даже не смотрит. Возраст, дружить с парнем, наверное, хочется.
– Это все пройдет, – уверенно заявил Реут. – Я пацаном тоже конопатым был. А сейчас куда все делось.
– Вот и я ей про то же… – Галина переменила тему. – Работать, Коля, куда пойдешь? Снова к нам?
– Если возьмут.
– Возьмут. Я говорила уже с Гавриловым. Мы новый ЗИЛ купили, шофер нужен.
– Это из-за тебя берут. Шоферов навалом.
– Ну, может, и так. Какая тебе разница?! Сейчас с работой сам знаешь как. Без блата никуда.
– Должник я твой большой теперь, Галина Ивановна. Из тюрьмы приняла, грехи простила, на работу устраиваешь.
– Муж ты мне, Коля. За чужого чего бы я хлопотала?
…В постели Галина неожиданно молодо потянулась, обвила шею Реута горячими руками.
– Ой, я уже и забыла мужика-то, Коля. Четыре года прошло, господи. Там, в колонии, мне ведь не разрешили оставаться с ночевкой, помнишь?.. А ты как без бабы обходился?
– Да обходился, – не стал распространяться Николай. Да и что бы он ей рассказал? О мужеложстве? О зоновских «машках»?.. Но он, конечно, догадался, почему она спрашивает именно об этом. Помнила же, наверное: мужской силушки у Реута – на пятерых. А таким, как он, на зоне особенно тяжело.
Он ничего ей не сказал. Зачем бабе знать о всяких тюремных гадостях? Что было – быльем поросло. Самому вспоминать неприятно.
– Обними меня, – попросила Галина. – Поласкай, если не разучился. А я так по мужику соскучилась.
– Вообще по мужику? Или все же по мне?
– По тебе, по тебе! – Она льнула к нему большими своими грудями. – А ты что-то… Не испортили тебя там, Николай? Дай-ка проверю. Ха-ха-ха…
– Да что проверять! – Он принял ее игру. – Помогла бы чуток. Ты бы… как Моника попробовала, а, Галюсь? Уважь!
Галина брезгливо фыркнула:
– Еще чего! Начитался там, на зоне, про чужие похождения.
Помолчала, сказала с прежним, примирительным смешком:
– Да и ты не Клинтон. Чего ради стараться-то? Новое платье все равно не купишь. Ха-ха-ха…
Любовь у них получилась в этот раз какой-то пресной, без огня и фантазий, оба остались недовольны. Галина казнила себя потихоньку – это она, она виновата, засушила их первую после долгой разлуки встречу, вела себя неправильно. Но стояла перед глазами проклятая эта Дольникова (а ведь смазливая бабенка, ничего не скажешь!), которая отняла у нее мужа и тогда, в машине, и еще на четыре года. Да и он, конечно, хорош жеребец, рассупонился, кинулся на первую встречную…
Чтобы растопить ледок отчуждения, Галина выложила главный свой козырь:
– Коль, а я ведь машину купила!
– Да?! А какую?
– «Жигули» шестой модели, какую ты хотел. И цвет твой – «Пицунда» называется, «морская волна».
Реут вскочил с постели.
– Вот это да! Молодец! Покажи, где стоит.
– В гараже, где же еще?
– Идем глянем.
– Прямо сейчас? Среди ночи? До утра не можешь подождать?!
– Да, невтерпеж. Идем.
– Погоди. – Она стала рядом с ним, прижалась, обхватив его за талию. – Скажи: любишь? Хотел к нам с Катькой вернуться?
– Конечно, – ответил он на второй ее вопрос. А про любовь говорить не хотелось. Точнее, врать. Какая к черту любовь? Ему – двадцать девять, ей – на двенадцать лет больше. Толстая, жирная баба, чужой ребенок… Все здесь, в этом доме, для него чужое, а своего нет, не заработал.
Как был, в трусах и майке, сунув ноги в сапоги, Реут пошлепал по мокрому двору в гараж. Галина, накинув пальто, поспешила за ним, позвякивая ключами. Сердце ее царапала обиженная кошка: «Не сказал ничего, не любит, значит. А я-то, дура, расстаралась, машину купила, сюрприз приготовила к его освобождению».
Красавица «Лада» стояла перед ними как на выставке: новенькая, сверкающая свежей краской и никелированными частями. И даже с номерами.
Вот это тачка!
Реут обошел машину, погладил ее, открыл дверцу, сел на водительское место. Галина подала ему ключ зажигания, он завел мотор, послушал. Вырвалось невольное:
– Класс! Как часики.
– Кто же пригонял? – спросил он минуту спустя.
– Юрка Малыгин, кто же еще. Хотела наших кого-нибудь попросить, а потом подумала, что номера еще получать, то да се, двух мужиков просить… А это свояк, в милиции работает, ты же помнишь. Ну, он все и сделал.
– А записала на кого?
– На себя, на кого же?! Тебя не было… и вообще, – прибавила Галина через неловкую какую-то паузу.
«Ну, вообще так вообще, – мрачно подумал Реут. – Будем ездить, ладно. А чё? Тачка классная, пригодится. Сама Галина в ней ни бум-бум, Катька маленькая еще, никто тут, кроме меня, и не справится с „жигулем“».
…Дня через два наведался к ним и сам Малыгин, капитан милиции. Руки Реуту не подал, поздоровался издали, от порога, потоптался, ожидая от свояченицы Галины приглашения. Та не заставила себя ждать, позвала Малыгина в зал, к круглому, под розовым абажуром столу, на котором в мгновение ока появилось вино и закуска.
– Юра, ты бы китель снял, у нас жарко, – предложила она. Но Малыгин избавляться от мундира не захотел, на рубашке у него погон не было, а он желал, чтобы бывший зэк и одновременно родственник видел перед собой милицейские звездочки постоянно. Для профилактики.
Реут все это хорошо понял, внутренне усмехнулся, но вида не подал, что малость оскорбился поведением гостя, старался вести себя естественно. Понимал, что Малыгин против того, чтобы он, безродный зэк, жил тут, с его свояченицей, состоятельной дамой и примерной матерью, но что поделать – прикипели они отчего-то друг к другу, Галина и Николай, вон и отсидка их не разлучила, придется мириться с этим обстоятельством, сидеть с Реутом за одним столом.
Они не чокаясь выпили, и тут же капитан Малыгин завел разговор о работе Николая.
– Вопрос решен, Юра, – перебила его Галина. – Коля вернется к нам, в райпотребсоюз, я договорилась.
– Ну хорошо, тебе виднее, – бухтел Малыгин, наливаясь уже бурой алкогольной краской. – У вас так у вас. Главное, чтобы при деле был. Я, конечно, не участковый, не мое это дело, бегать и спрашивать, где кто работает или… гм… бабки незаконно сшибает. Я так, по-родственному… Налей-ка еще, Галина Ивановна. Уж больно мягкая водочка, сама в горло катится…
Выпив, поучал Реута:
– Ты о Галине подумай, Николай, сколько она для тебя сделала. Золото ведь, а не баба. Ты на все готовое пришел, из тюряги тебя ждала, тачку какую купила! Эх! Живи не хочу. А переживала за тебя!..
– Ладно, Юра, что ж теперь, – вступилась Галина, понимая, что солдафонская эта прямота – нож в сердце Николая. – Не маленький он, в самом деле. Научен теперь. Снова туда кому охота?
– Да я так, по долгу службы, – помягчел Малыгин. – Да и чего нам реверансы друг перед дружкой делать? Я пекусь, Галя, чтобы у вас все хорошо было… Ладно, налей еще по пузатенькой…
Зиму Реут прожил-проработал тише воды ниже травы. Гонял на своем бело-голубом ЗИЛе по всей бабуринской округе, не раз бывал в областном центре, возил все, что и нужно и можно было увезти на мощном и послушном грузовике. В райпотребсоюзе и у соседей он слыл надежным человеком, который охотно откликался на просьбы, ни в чем никому не отказывал. Галина нарадоваться не могла на своего муженька – значит, не ошиблась она, отсидка пошла Николаю на пользу. Конечно, ничего такого она в глаза Реуту не говорила, но думать – думала.
И дома все у них было хорошо. Николай души не чаял в «жигуленке», возился с ним в свободное время, все чего-то подкручивал и регулировал, а потом ехал на трассу, проверял работу двигателя, того или иного узла. И с Катькой у них наладились отношения, Николай взялся обучать ее шоферскому искусству, в выходные они уезжали куда-нибудь покататься, благо накатанных полевых дорог вокруг Бабурина было полным-полно, сельская все же местность, да и прилегающее к райцентру асфальтовое шоссе по выходным практически пустовало.
Папой Реутова Катька звать не стала, обращалась к нему в шутливой форме, на французский манер – Николя. Галина поначалу осерчала на дочь – что еще за «Николя»?! Называй отчима по имени-отчеству, в конце концов, или «дядя Коля», но девчонка упрямилась, сказала, что так звать – слишком официально и глупо, а Николя – весело и интересно. К тому же и сам «Николя» не возаржал. Игривость падчерицы ему импонировала, с конопатой Катькой в перспективе, кажется, намечались какие-то необычные отношения, цветочек подрастал и готов был вот-вот распуститься, и отчего бы не сорвать его первым? Надо только делать все по уму, чтобы Галина ничего не заподозрила, чтобы семейная их жизнь не нарушалась и не мешала ему исполнять главное: мстить феминам.
С середины февраля день резко стал прибавляться, заблистало солнце, в воздухе хоть и отдаленно, но запахло весной.
Реут любил одиночные прогулки на «жигулях». Говорил, что поехал проверить приемистость двигателя, работу карбюратора или тормозов, – да мало ли что можно наговорить женщине-товароведу, далекой от проблем автомобилистов. Галина охотно верила «Николя», охотно же отпускала его в эти одиночные поездки. Пусть катается. Машина для того и куплена, чтобы на ней ездить. Но где бы Реутов ни катался, а вернется он домой, к ней. «Жигули», она это хорошо понимала, привязали Николая к ее дому крепче веревки, голова его забита всякими трамблерами, датчиками, клапанами и коромыслами и черт знает чем еще. И это хорошо. Пусть возится со всем этим хозяйством, регулирует и подтягивает, и сам катается, и Катьку учит ездить. Нормальная семья, нормальные отношения. Правда, Николай отчего-то охладел к ней, Галине, спать ушел в боковуху, но иногда она сама ходит проведать его. Николай принимает ее без особой радости, супружеский долг исполняет механически, но она на него не в обиде. Может, поутихла уже в Реутове молодая страсть, может, тюрьма на него подействовала. Не это теперь главное. Главное – мужик в доме. Опора и надежда. У Николая – золотые руки, самого черного труда он не гнушался, все в их доме работает-функционирует, звать со стороны никого не приходится. Не разбирается Николай разве только в электронике, в тех же телевизорах (а их в доме Галины три), но телевизоры не так часто и ломаются, вызвать мастера не проблема. А что касается всяческих железяк, газовых нагревателей, труб, электричества – тут Реутов и профессионалов за пояс заткнет, к нему даже мастера советоваться приходят, не говоря уже про автолюбителей: Николай спец на весь райцентр, в любой машине разберется. Его даже звали на работу в Бабуринскую автомастерскую, но он отказался, мол, люблю свой шоферский труд, ездить люблю, а копаться с утра до ночи в чужих грязных железяках… нет, это не по мне.
Пусть ездит, раз нравится. Каждый должен в жизни заниматься своим делом, согласно думала Галина, тогда от человека польза будет – и ему самому, и другим людям. Что бы там ни говорили, а большое значение имеет тот факт, с каким настроением человек живет и трудится на земле.
Так, по-матерински заботливо, рассуждала про себя Галина, и иногда у нее возникало чувство, что Николай вовсе ей не муж, а сын, старший брат Катьки, и чувство это ее забавляло. Понятно, сказывалась разница в возрасте, двенадцать лет – это не шутка, это даже ненормальность, по нынешним временам девчонка и в двенадцать лет может стать матерью, так что теоретически… Но чего теперь расстраиваться по этому поводу – живут и такие пары. Был бы мир в доме, согласие. «Главней всего – погода в доме», – поет Лариска Долина, обнимая своего генерала-пьяницу, и она, конечно, права. Ей, Галине, достался простой шофер, да еще бывший зэк, но любовь их тоже проверена серьезным испытанием: он, Николай, не бросил свою Галюсю, не побежал к какой-нибудь шлюшонке вроде Светки Дольниковой, а вернулся в семью. А то, что почти спать с нею перестал…
Галина вздыхала в этом месте своих невеселых бабьих дум и переключала мозги на что-нибудь другое. Постель все же не главное, был бы мужик при деле. Все остальное – мелочи.
Перезимовали они мирно. Каждый занимался своим делом: Катька училась в школе и на вечерних курсах кройки и шитья, Галина возилась на работе с товарами, поставщиками и покупателями, а Реут – со своим ЗИЛ-130, «жигулями» цвета «морская волна» и тайными планами.
Осуществлять их он начал по весне, в первых числах марта, в канун Международного женского дня.
…Было седьмое число. Как водится, предпраздничный день, короткая рабочая смена, предпраздничная же суета. Женщины на автобазе райпотребсоюза, да и в самой конторе, разодеты и накрашены в пух и прах, мужики озабочены, сорят комплиментами и выразительными взглядами, все слегка возбуждены.
Реут давно уже положил глаз на одну конторскую бабенку, Татьяну Жмыхову. Вертлявая, певунья и хохотушка, разведенка и местная секс-бомбочка. Что еще пожелать мужику в женский день?
Николай осторожно, очень осторожно подъехал к Жмыховой. Вроде бы по делу – накладные там, сопроводительные акты на груз. А между делом – руку Татьяны тронет, в глаза глянет. При случае до работы подвезет или на холодильник – «случайно в ту сторону едет». Потом Таньку в лесополосу повез – взял да и свернул с дороги. Татьяна молчала, только усмехалась понимающе. А когда он заглушил двигатель, спросила спокойно:
– Ну, насиловать будешь, Николай? Или как?
– Что ты, Танюш. По согласию. Я ученый.
– А ученый – так давай крути баранку снова на дорогу. И скажи спасибо, что я Галине твоей ничего не стану говорить.
– Дак… о чем говорить-то? – Реут сглотнул комок в горле, старался все обернуть в шутку. Он испугался, если честно сказать. Очень уж необычно повела себя Жмыхова, он ее боялся. И сразу колонию вспомнил.
Молчком, злобствуя в душе, вырулил Реут из лесополосы, довез Татьяну до бензозаправки, как она и просила, а дальше их пути разошлись. Расстались они холодно, но все же без претензий друг к другу. Реут только и сделал, что свернул с дороги, а Жмыхова простила ему – не раз выручал ее Николай со своим грузовиком. А мужчин все же надо понимать.
«Ладно, иди, – зло думал Реут, глядя Жмыховой вслед. – Не пара я тебе, судимый. Ты молодая, красивая, свободная. А мы бы поладили, голубушка. Я бы к тебе не с пустыми руками пришел. Половину нажитого с Галиной поделили бы, по закону положено. Тачку бы я у нее в любом случае отсудил…»
Нос воротит. Западло ей с бывшим зэком якшаться.
Стерва.
Все бабы стервы.
Ну ладно, раз Реут плохой, раз недостоин… Получит ваше бабье отродье подарочек к 8 Марта, получит.
Настройтесь.
…Девицу эту на дороге было хорошо видно. Уже смеркалось, синие тени легли по обеим сторонам шоссе, обочина оставалась еще в снегу, но проплешины активно наступали на нее, отчего обочина выглядела пестрой, как лоскутное одеяло.
Девица подняла руку, просила ее подвезти, и Реут охотно притормозил. Вокруг не было ни души, никто не видел, как она садилась в его «жигули», не знал, что она ему сказала. Впрочем, сказала она обычное:
– Вы не в сторону Подлесного?
Подлесное – это село в пяти километрах от Бабурина, для машины такое расстояние пустяк, десять минут хода.
– Туда садись, – буркнул Реут, самолично захлопывая за пассажиркой правую дверцу и нажимая кнопку. Пассажирка попалась покладистая, дисциплинированная, без претензий. Другая забеспокоилась бы или хотя бы поинтересовалась: а зачем вы, дядя, кнопку-то нажимаете? И он бы ответил, мол, замок с этой стороны плохо закрывается, вывалишься еще, а мне отвечать.
Но эта ничего не спросила, рада была, что ее везут, что стояла на шоссе совсем недолго и через четверть часа будет дома. Охотно рассказывала, что зовут ее Лена Пастухова, что работает она официанткой в кафе «Виктория», где Реут, кстати, бывал, что их, женщин, отпустили сегодня пораньше в честь праздника.
– Правильно, конечно, – поддакивал Реут, поглядывая по сторонам – где удобнее свернуть. Время от времени он бросал взгляд и на свою пассажирку: нежное юное лицо, светлый пушок над потешно вздернутой верхней губой, блестящие карие глаза и русая челка из-под кокетливо повязанного платочка, поношенное пальтецо, дешевый перстенек на тонком пальчике – обычная сельская девчонка, каких тысячи. Но именно ей, этой молоденькой официанточке, придется сейчас умереть, заплатить своей жизнью за обиды и унижения, нанесенные ему, Реутову Николаю, злыми и мстительными феминами, и ничего тут уже нельзя изменить.
Девчонка разговорилась, доверчиво посматривала на Реута, рассказывала смешную историю из короткой своей восемнадцатилетней жизни, а он слушал ее внимательно, кивал и поощрительно улыбался – давай, мол, продолжай дальше, интересно.
Неожиданно он свернул с шоссе, покатил в поле, к дальней лесополосе и скирдам соломы, и девица, оглянувшись по сторонам, обеспокоенно спросила: куда это они едут? Он ответил, что вон в той крайней скирде у него кое-что припрятано, надо забрать. Это недолго – положат в багажник и поедут назад, к шоссе.
– Ну а Тамара Васильевна что? – спросил Реут, возвращая Лену к ее рассказу, и девушка, с меньшей, правда, живостью, вернулась к своему повествованию.
Объехав скирд, спрятавшись от глаз (с дороги их теперь не было видно), Реут заглушил двигатель, повернулся к юной фемине, сказал ровно, без угрожающих интонаций:
– Жить хочешь, Лена?
Девушка вздрогнула, на нежном ее лице отразилась целая буря чувств, карие глаза испуганно и непонимающе смотрели на Реута.
– Вы… вы… – только и смогла она сказать севшим враз голоском.
– Да не «вы», а мы, – хладнокровно поправил он ее. – Мы с тобой сделаем сейчас то, что делают мужчина с женщиной. Без шума и ненужных слез. Ты взрослый человек, совершеннолетняя, вправе распоряжаться своей… – Реут не нашел нужного слова, сам толком не знал, что именно он имел в виду.
Прибавил заботливо:
– Ты когда-нибудь этим занималась? Умеешь?
Она судорожно кивнула, опустила глаза.
– Один раз. Парень у нас в Подлесном… Витя… Обещал жениться. Я уступила.
– Ну вот и хорошо. Теперь мне уступи. Я жениться на тебе не буду, я женатый, а жена у меня больная, понимаешь?.. Ты уж не обижайся. Я мужчина, мне надо. И такого персика, как ты, у меня никогда не было. Уважь дядю.
Девушку трясло.
– Хорошо, я согласна. А вы… вы не убьете меня?
Реут делано засмеялся.
– Ну зачем мне тебя убивать? Раз мы поладили и если ты дашь слово, что будешь молчать…
Она торопливо кивнула.
– Я это, насчет «хочешь жить», просто так сказал. Попугать, – продолжал Реут. – Иначе ты бы себя по-другому вела, а?
– Я не знаю.
– Ну ладно, не знаешь – и не надо. Раздевайся, Ленок. Давай-ка я пока разложу вот это сиденье, нам удобно будет. А ты раздевайся. В машине тепло, я натопил специально, знаю, вы, женщины, тепло любите. Ты не стесняйся, Ленок. Колготки снимай, трусики. Сисечки покажи. Ну и что, что маленькие. У кого какие. Я тебе тоже кое-что покажу, у меня, правда, побольше. Мне повезло, ага. Да и тебе сейчас будет хорошо, вот увидишь.
Лена сняла пальтишко и шерстяной свитерок, потом джинсовую юбочку, аккуратно повесила ее на спинку сиденья, потом мгновенно стянула с себя колготки и трусики, оставшись в одной короткой комбинации. Страх ее не прошел, девушка дрожала с головы до голых теперь пят, на Реута старалась не смотреть.
Он, поиграв мячиками грудей, взгромоздился на свою жертву, взял ее не торопясь, по-хозяйски, наслаждаясь и молодым послушным телом, и ее беспомощной покорностью. Он растягивал удовольствие, заставлял юную фемину поворачиваться так и эдак, садиться на себя, охать при этом и стонать. Девушка безропотно выполняла все его прихоти, время от времени жалобно повторяя: «Только не убивайте меня, пожалуйста! Я никому ничего не скажу. И делаю все, что вы мне говорите… Пожалуйста!»
– Ну что ты заладила! – ласково, расслабленно отвечал Реут. – Я же сказал… А теперь вот так давай, Ленок, вот так… Как Моника умеешь?
«Как Моника» кареглазая эта официанточка не умела, она в глухой своей деревушке мало что слышала про эту заокеанскую супердиву, и Реут взялся обучать эту неумеху, но ученица попалась, надо сказать, никудышная – стеснительная и брезгливая. Реут быстро разочаровался в ее способностях, снова велел занять позу наездницы и в таком положении вскоре разрядился. Потом наказал Лене поухаживать за ним, и она, по-крестьянски основательно, все сделала душистым своим платочком как надо. Касания тонких, прозрачных почти, пальчиков молоденькой фемины были удивительно приятны, хотелось чувствовать это бесконечно долго, наслаждаться и повторять заново. Но Реут знал, что конец его кайфу близок, что это удовольствие повторять ему с кареглазой официанточкой не придется, несмотря на все ее горячие и искренние заверения молчать. Рисковать он не собирался.
– Ладно, Ленок, одевайся, – уже буднично распорядился он. – Ты молодец. Старалась.
– Я же для вас…
Реут смотрел, как торопливо она одевалась, сказал потом, что ему нужно в туалет, а чтобы она не сбежала, он свяжет ей руки.
Ленок не возражала, покорно завела руки за спину…
– Ну, с праздничком! – В следующую минуту он набросил ей на шею кусок крепкой бельевой веревки, отрезанной в ванной комнате Галины, рванул на себя.
Тело скоро обмякло, безжизненно легло ему на колени.
Реут удостоверился, что девушка мертва, закрыл ее карие, наполненные слезами и ужасом глаза, сел за руль.
В лесополосе он наскоро вырыл лопаткой неглубокую ямку, положил несчастную фемину лицом вниз, присыпал тело землей, листьями, ветками – всем, что подвернулось под руки.
Так пропала без вести Лена Пастухова, так Реут начал свой страшный отсчет жертв…
Слухи в Бабурине распространяются быстро. Уже на третий день весь райцентр знал: пропала Лена Пастухова, официантка кафе «Виктория». Ушла с работы, направилась к шоссе, чтобы на попутной машине уехать домой, и… исчезла.
И восьмого марта, у себя дома, и в последующие дни, на работе, Реут с невыразимым наслаждением прислушивался к разговорам о пропавшей официантке. Всматривался в лица женщин, видел в их глазах тревогу и смятение. Давненько их никто так не пугал. Бабурино хоть и большой, с крупным железнодорожным узлом, населенный пункт, и народу в нем живет предостаточно, а все-таки жизнь здесь тихая, размеренная, спокойная. Где-то там, в огромных городах, где толкутся на улицах миллионы людей, кого-то убивали и грабили, насиловали и жгли в машинах. А тут, в Бабурине, – тишь и благодать. Конечно, и мошенников, и хулиганья своего тоже хватает, и «жигули» от автостанции у одного коммерсанта угнали, но в остальном…
Женщины спокойно ходили по улицам и ездили на попутках.
Не сообщали друг другу жуткое, оглядываясь по сторонам: «А ты слышала?..»
Без страха смотрели в лица встречных мужчин. Чаще улыбались.
В считаные дни многое изменилось. В местной газете появилось сообщение о Елене Пастуховой, напечатали и ее фотографию. Милиция просила сообщить любую информацию о пропавшей девушке.
Никто ничего не знал. Сообщать было нечего. Никто даже не подозревал, что труп девушки лежит не так уж и далеко от Бабурина. И если бы кому-нибудь пришло в голову прочесать ту лесополосу у дальних скирд…
Никто, кроме Реута, не знал о местонахождении останков Лены Пастуховой.
И дома, и на работе он вел себя осторожно, особого интереса к разговорам о пропавшей официантке не проявлял, ахал и возмущался плохой работой милиции, как все: и за что они только деньги получают?!
Почувствовал вдруг, какую власть он имеет над душами ненавистных фемин. А ведь это только начало. Пришли на память Джек-потрошитель, Чикатило и украинский «коллега» Оноприенко, державший в страхе целую республику. Книг Реут не читал, а в газетах прежде всего искал криминальный раздел, вглядывался в фотографии убийц, насильников и их жертв, вчитывался в подробности преступлений, смаковал их в душе. Кровь его при этом тихонько и горячо закипала, ему даже чудилось, что на шее и спине, на загривке встает дыбом шерсть, в какие-то мгновения он чувствовал себя зверем, волком, охотившимся за овцами, и это сравнение ему самому нравилось. Волков боятся и ненавидят, за ними охотятся н убивают, но четвероногий собрат по духу все же глуп, лишен разума, подчиняется только животным инстинктам и чувству голода. Он никогда не убивает ради убийства и потому не знает о кайфе, который испытывает его двуногий собрат, умеющий рассчитывать и планировать свои действия, скрывать следы преступления, наслаждаться видом умирающей жертвы. О-о, это так прекрасно!
И это поднимает его в глазах тех, кто и сам занимается подобными делами, чей авторитет в среде себе подобных достигается кровавым ремеслом, жестокостью, изуверством. Реут тайно теперь мечтал о громкой славе в криминальном мире, хорошо понимая, что до поры до времени надо крепко держать язык за зубами, ни с кем и никогда не делиться даже намеками о причастности к убийствам, носить это в себе. Хладнокровие, холодный расчет – хороший помощник в любых начинаниях, а ведь ему предстоит особое и долгое дело. Лишить человека жизни – шаг запредельный, но он уже имеет опыт, все получилось легко и быстро, жертва не сопротивлялась, у него в памяти осталась ее овечья покорность и безысходность. Но и тут все получилось хорошо потому, что он, Реут, предусмотрел поведение жертвы, обманул фемину, дал ей надежду. А ради надежды человек пойдет на все.
Окрыленный первым успехом, Реут исподволь готовился к новому преступлению. Собственно, подготовка эта ни в чем особенном не проявлялась. Он ездил на своем ЗИЛе, выполнял порученную ему работу, но при этом зорко поглядывал вокруг, искал взглядом ту, которая смело бы села к нему в кабину, а уж он не сплоховал бы и в этот раз.
Реут знал, что его «крыша» – естественность поведения. Он жил и работал как все, постоянно был у кого-нибудь на глазах: у жены, ее дочери Катьки, у начальства, у экспедиторов, грузополучателей, гаишников. Он и стремился к тому, чтобы общаться с кем-либо, думал о будущем, об алиби, о возможных вопросах следователей. И это у него получалось. Нужный контроль чужих глаз он обеспечивал. При необходимости многие могли бы подтвердить, что видели Реута в такое-то время там-то и там-то… И лишь на шоссе, следуя из пункта «А» в пункт «Б», он оставался один на один со своими мыслями и планами. И тут уж властвовал Случай.
Зуд первого успешного убийства, похоронившего надежду следствия отыскать Елену Пастухову, не давал Реуту покоя. Он чувствовал, что скоро сделает это еще раз, что новая его жертва должна отправиться на небеса в ближайшее время – нельзя было давать феминам забывать о карающей руке. Каждая из них должна постоянно помнить, что ее может постичь участь официантки Пастуховой, что где-то рядом с ними, в одном городе живет безжалостный и неглупый человек, неизвестно за что лишающий жизни молодых и красивых женщин. Впрочем, откуда им, феминам, знать, где живет их палач? Он может приезжать и из другого города, он может являться к ним на летающей тарелке, спускаться с неба на парашюте. Они должны лишь помнить, что он есть, что он где-то поблизости, что он может появиться в любую минуту. И пусть они ломают головы над причинами его расправ, это не так уж и важно, почему он убивает их. Пусть думают, что он не нашел понимания у их сестры, что они к нему были и остаются равнодушными…
Да, ни одна из красивых женщин никогда не обращала на него, Реута, внимания. Он был и остается для них неинтересным. Тем более теперь, имея судимость. Конечно, у красивой фемины своя философия – подороже продать красоту, удачно выйти замуж, свить теплое и уютное гнездышко. Понятно, он ничего красавице дать не может. Нет денег, нет возможности заработать их в большом количестве. На ЗИЛе богачом не станешь. Но почему так несправедлива к нему жизнь? Его сверстник имеет все, что пожелает, в том числе и красивых женщин, а он должен жить с ненавистной старой бабой, время от времени тешить ее, мучиться при этом, сознавать, что есть молодые и милые сердцу лапушки, которые… Ах, да что попусту рассуждать, только расстраиваться! Все равно ничего не изменишь. Но можно взять красоту силой, хотя бы один раз, хотя бы на несколько мгновений жизни, а потом… Да что потом! Потом надо ложиться на дно и тихонечко сопеть в две дырки, наблюдая за суетой сыщиков. И молить Бога, чтобы он не подсказал им верный путь.
…Реут знал эту девушку, и она знала его. Таня Глухова, продавщица гастронома, что рядом с железнодорожным вокзалом. В гастроном этот он наведывался не раз, там всегда была хорошая фирменная водка, не какой-нибудь самопал, от которого можно загнуться. Знал, как и многие покупатели, имя продавщицы винно-водочного отдела, а она помнила его в лицо. Возможно, помнила и его ЗИЛ, на котором он приезжал и ставил машину напротив магазина. Во всяком случае, совершенно спокойно остановила его на окраине Бабурина, села к нему в кабину:
– Привет, начальник. Ты не в Песковатку, случайно? Я на автобус опоздала, а ждать следующий долго, почти два часа. Подбросишь?
У Реута дрогнуло сердце. Рыба сама шла в сети.
– Ну садись, довезу, – ответил он как бы в некотором раздумье. – Я, правда, через Солонцы хотел ехать.
– Да там крюк два километра, всего-то! Для такой большой машины и мастера вождения!.. – Глухова улыбнулась. – Довези, будь другом. Бензин за мой счет.
– А работа? – повел он с ней игру, выруливая на шоссе.
– О работе твоей буду с благодарностью думать и вспоминать.
– Так же, как и я о твоей, – распускал хвост Реут. – Приду домой с пузырем, налью и думаю: «Ну, за Татьяну, красавицу нашу и спасительницу, дай ей Бог здоровья и хорошего мужа!»
Посмеялись.
– Слушай, а как тебя зовут? – запросто спросила Глухова. – В лицо-то я тебя хорошо знаю, грузовик этот сто раз видела.
– Николай Реутов. В райпотребсоюзе работаю. Мотаюсь вот с утра до ночи… А у вас же в Песковатке есть магазин, – переменил он тему разговора. – Чего дома не работаешь?
– Да там Машку Кургузову дрыном не вышибешь из-за прилавка, – махнула Татьяна рукой. – Сколько себя помню, она всегда в нашем магазине работала. Девчонкой еще была, соплюшкой, конфеты у нее покупала. Ириски любила, «Кис-кис» называются. Помнишь такие?
– Нет, – покачал головой Реут. – Сигареты «Дружок», маленькая такая пачка, помню.
– А, ну кому что!
Смех у Татьяны звонкий, заливистый, она так хорошо смеялась! Да и сама – писаная красавица. Сейчас Реут мог сознаться себе, что в гастроном у железнодорожного вокзала заезжал не только за хорошей водкой, но и полюбоваться на Татьяну. Конечно, он пытался заговаривать с ней, предлагал свои, шоферские, услуги, но она, как правило, отказывалась. Еще бы – в ее знакомых ходили и парни с иномарками. Но вот ему сегодня повезло: она опоздала на автобус, на иномарке что-то никто ее не повез – и сидит сейчас голубушка в его ЗИЛе, да еще и хохочет. Что еще желать?!
Ах, несчастная ты фемина! И жаль такую красоту губить, да что делать-то?! По согласию ничего не получится, а насилие Татьяна ни за что не простит.
Они свернули с шоссе, ЗИЛ бежал по мерзлому, хорошо накатанному гравию, сосняком, и Реут уже прикидывал: где? Где остановиться, чтобы не было видно машину?
Решил, что надо рулить к реке, Хопру. Прошлым летом он тут рыбачил, знает местечко, где можно надежно укрыться, там никто их не увидит.
– Ты куда это, Николай? – строго спросила Татьяна. Голубые ее глаза требовательно смотрели на него, высокий чистый лоб хмурился, руки тревожно перебирали ремешок черной кожаной сумочки.
– Сейчас, Тань, я мигом. Колесо тут прошлый раз приглядел, бросил кто-то, а мне пригодится, я на нем еще поезжу. Резина ничего, мне сгодится. Что ж таким добром раскидываться?! Пусть в запаске лежит. Зимой, конечно, на нем не поедешь, а летом ничего, летом можно.
Он говорил и говорил, занимая ее внимание, не давая вставить слово, отвлекал и тратил время. ЗИЛ между тем выкатил на самый берег Хопра, обдирая ветви разросшихся и голых сейчас ив, полез носом в самые заросли и затих. Снега на берегу уже не было, весна делала свое дело, но лед на Хопре стоял еще крепко, ходить по нему было можно.
Грозная тишина и тревога обрушились на Татьяну. Она забеспокоилась, спросила:
– Ну что ж колесо не ищешь?
– Успею, – хмыкнул Реут. – Поговорим вот.
– И по дороге бы поговорили… Ты чего хочешь-то, Николай?
Глухова нервничала. Красивое ее лицо с ярко-красными губами вмиг изменилось, стало бледным, глаза потемнели, излучали… нет, не страх, она еще не успела понять и испугаться, не знала, что ей грозит. Она решила, что молодой этот шоферюга просто обнаглел, завез ее в эти кусты… да понятно, у мужиков одно на уме.
– Поговорим, Танюш, – хрипло повторил Реут. Голос его был похож сейчас на рык. – Ты что же думаешь… я просто так к тебе в магазин шастаю? Водки сейчас море разливанное, где угодно можно купить.
Он попытался обнять ее, но Татьяна резко вырвалась из его лап, стала шарить по дверце, ища ручку. Но ручки не было. Открыть дверцу изнутри было нельзя, Реут позаботился об этом.
– О-о, да я вижу, ты парень серьезный. – И Глухова заговорила другим голосом – суровым, бескомпромиссным. – И с тобой надо говорить на другом языке. А ну, открой дверь! Чего тут ручки поснимал?
– Танюш, я же с тобой по-хорошему хочу, понимаешь? Ну давай поладим разок, а? Только разок. Пойми мужика: полгода к тебе в магазин ходил, любовался, покой потерял. Замуж ты за меня не пойдешь, знаю – не нравлюсь я бабам, не урод, но и не красавец. Но хоть разок радость в жизни испытать. Не убудет же тебя. Вон, смотри, сколько у тебя всего, на троих.
– Что-о? – заорала Татьяна. – Ты в своем уме?!
– В своем, в своем, не беспокойся. В психбольницу меня не упекут… Серьезно тебя прошу…
– Открой дверь! Наглец! Да тебе знаешь что за это будет? Если посмеешь меня хоть пальцем тронуть…
– Все я знаю, Танюш. Потому и просил, предлагал тебе по-хорошему. А ты в бутылку полезла. Жаль.
Из кармана рабочей куртки, висящей у него за спиной, в углу кабины, Реут вытащил финку, спросил бесстрастно:
– Жить хочешь?
– Неужели… неужели ты посмеешь? – Татьяна вжалась в свой угол, отодвинулась от Реута, подняла руки с зажатой в них сумочкой, защищая грудь и часть лица. Сейчас он видел лишь ее глаза, и в них по-прежнему не было настоящего страха, а только ненависть и отчаяние. Она находилась в клетке и вырваться из нее не могла.
– Брось нож, придурок! – велела она. – И езжай к дороге. В Песковатку можешь меня не везти, я сама дойду, тут уже близко. И не бойся, я никому ничего говорить не буду. Не все бабы в милицию жаловаться бегают, знаю. Говорила кое с кем.
– Разденься, Танюш, Богом тебя прошу. Не доводи до греха! – говорил он плачуще. – Ничего плохого тебе не сделаю, только разденься.
– Открой машину! Я тебя тоже по-хорошему предупреждаю. Сказала, что в милицию не пойду, – значит, не пойду. Но чтобы потом и духа твоего в магазине у нас никогда не было, понял? Ублюдок.
Рукояткой ножа Реут ударил Татьяну в подбородок. Она охнула, уронила сумочку, заплакала. Но через мгновение вытерла слезы ладонями, стала расстегивать дубленку.
– Ладно, бери, ешь, – зло говорила она. – Раз тебе невтерпеж, раз ты на такое решился, нож на женщину поднял. Но дай и ты слово, что никому ничего не скажешь. Если узнает мой парень… Я даже представить себе не могу, что он с тобой сделает!
– Я – это могила, Танюш, – как можно увереннее произнес Реут. – Уж кому-кому, а мне язык за зубами ой как крепко держать надо. Я же сидел. И за это самое.
– Сволочь ты. – Татьяна продолжала раздеваться. – И зачем таких выпускают? Ты же зверь.
– Зверь. И сволочь, – согласился Реут. – Но как иначе такую, как ты, трахнуть, Танюш? Ты пойми. Ведь ни за что тебя не уговорить, ни за какие деньги.
Она не ответила. Молча сняла нижнее белье, подняла юбку.
– Хватит?
– Все снимай, Танюш, все! В кабине тепло, не замерзнешь. Да и я не дам. – Реута трясло – тело Глуховой просто лишило его дара речи. Он, конечно, и предполагал, что оно роскошно и идеально сложено, но одно дело предполагать, а другое – видеть. Белое, налитое здоровьем и жизненной силой, в идеальных пропорциях… Есть настоящие фемины в русских селеньях, есть!
Сейчас на Татьяне ничего не было. Она, закрыв глаза, отстраненно полулежала перед Реутом, подложив под голову свою одежду, а он рассматривал ее, гладил большие сочные груди, пышные тугие бедра. Какую же прелесть сотворил Бог! И есть ли на земле что-нибудь прекраснее женщины?!
– Быстрее! – скомандовала Татьяна. – Мне холодно.
И добавила вскоре, скрипнув зубами:
– Тварь! Ах, какая же ты тварь!
Тварь разумно промолчал, торопливо спустил штаны, погрузился в блаженство. Кидая задом, шептал ей в лицо:
– Какая ты… Какая ты…
На скуле Глуховой синел уже кровоподтек, Реут тихонько, бережно дул на него, успокаивал:
– Это ничего, Танюш, это пройдет. Ты прости меня, ладно? Погорячился. Да и ты тоже хороша – обзываться стала, оскорблять. А разве можно обижать мужчину, который тебя боготворит? Ты же думаешь, что я просто так говорю, а я в самом деле…
– Подонок ты, а не мужчина. Быстрей, я сказала!
– Ну не торопись, лапушка, дай насладиться. Когда еще подфартит?! Не часто такое бывает… не часто… О-о-ох!
Реут затих, лежал на Глуховой, отдыхал, и Татьяна взялась спихивать его.
Села, стала одеваться.
– Послушай, Реутов, а не ты ли девочку эту… как ее… Пастухову, в неизвестность отправил? Идет же разговор, что она, вот как и я, села на дороге в попутку.
– Я, – просто сказал Реут. – С праздником вас всех поздравил. Ты же помнишь, седьмого марта она пропала. А ты как про это узнала? В газете прочитала, да?
– А-а-а-а-а! – что было сил закричала Глухова, стала биться в дверцу, закрывалась от Реута одеждой, пряталась от его безжалостного лютого взгляда. Она только сейчас ощутила холод смерти, поняла, что он сказал правду насчет Пастуховой, что и ее, Татьяну, ждет та же участь. – Помогите-е-е! Люди-и-и!
Но кто бы сейчас мог услышать ее на глухом берегу, в зарослях ив, вдали и от шоссе, и от грунтовой дороги, ведущей в ее родную Песковатку?!
Реут схватил ее за горло, стал душить. Татьяна отчаянно сопротивлялась, все норовила поцарапать ему лицо, но Реут довольно ловко и легко уворачивался от ее острых крашеных ногтей – его руки были гораздо длиннее. Тогда она стала плеваться – это добавило ему сил и злобы. Реут теперь не только душил ее, а стал бить женщину головой о дверцу, надавил мощным коленом на грудь, хрустнуло ребро.
Силы, конечно, были неравными, Реут весил более восьмидесяти килограммов, и сопротивление Глуховой скоро было сломлено. От очередного удара о дверцу она потеряла сознание, обмякла, и он осторожно опустил ее – вдруг притворяется? Люди такого склада характера способны на все, борются за жизнь до конца.
Глухова не шевелилась.
– Нет, руки им надо связывать, так спокойнее, – подумал вслух Реут. – Вишь, чуть не поцарапала.
Из кармана все той же куртки он достал кусок веревки, обмотал шею Глуховой, стянул.
Контрольный выстрел.
Потом вышел из кабины, огляделся. День почти кончился, Хопер белел перед ним широкой мерзлой лентой среди рыжих берегов, тихо потрескивал лед. Весна делала незримую свою работу. Еще пару недель, и лед тронется, пойдет вниз. В первую неделю апреля Хопер, как правило, сбрасывает с себя ледяной панцирь, и тогда сюда, на эти вот берега, устремляются рыбаки из близлежащих сел, из Бабурина, да и из областного центра тоже. Знают эти места многие, рыба здесь водится.
Реут спустился к реке, осторожно пошел по льду. Скоро нашел то, что было ему нужно, – полузамерзшую прорубь. Ножом разбил тонкий лед – теперь Глухова как раз пройдет в эту прямоугольную дыру. Да, в самый раз.
Он тащил ее по льду за чудесные каштановые волосы. Под весом двух тел лед стал потрескивать, но Реут знал, что не провалится, что дотащит Татьяну до проруби.
– Ну, Танюш, извини, – сказал Реут на прощание и спихнул труп Глуховой в прорубь, ногами вперед. – Сволочь я, конечно. Но что делать? Ты бы меня обязательно засадила, это как пить дать.
Тело все же зацепилось за края, плечи никак не проходили в дыру, и Реут ногой толкал его. Волосы Татьяны разметались по льду, мешали, Реут наступал на них… но скоро все было кончено. Хопер протестующе всплеснул, обдал ноги Реута черной водой, а в следующее мгновение принял белое тело несчастной и умолк.
В кабине Реут внимательно осмотрел вещи Глуховой. Взял из кошелька деньги (55 рублей), подержал в руках дубленку. Жаль, хорошая вещь, новая. Но брать ее с собой нельзя – вещдок. Дубленку на Глуховой видели многие, родственники опознают ее в любой момент. Не продашь.
Углубившись в прибрежный лес, Реут облил горку одежды бензином и поджег.
Все. Нет больше молодой красивой фемины Татьяны Глуховой, и нет ее одежды. Пропал человек. Без вести. Аминь.
Не зажигая света, Реут вернулся на шоссе, и только там включил фары.
ЗИЛ он поставит сегодня дома, директор автохозяйства за это не ругает. Ну, вернулся водитель поздно из командировки, до базы далеко, машина постоит у дома, ничего страшного. Тем более что завтра рано выезжать. В новый рейс. Кажется, в соседний район, Галина делала заявку. Но поедет Жмыхова.
Ну что ж, Жмыхову он свозит без всяких происшествий. Теперь надо пожить тихо-тихо. Как еще повернется дело с убийством Глуховой? Надо было, пожалуй, ее прикопать, а не бросать в Хопер.
Земля мерзлая, долго надо было возиться. Сойдет и так. Река тоже умеет хранить тайны.
Труп Татьяны Глуховой прибило к берегу талой водой в начале апреля. Хопер под Песковаткой разлился широко, привольно, затопил пойменные луга, часть прибрежного леса, даже до дач добрался. Там-то, у дач, и заметили плывущее обнаженное тело женщины.
У одного из дачников была уже спущена лодка, трое неробких мужиков сели в нее, погребли к трупу. Бережно втащили его в посудину, доставили на берег, где собралась уже небольшая толпа. Прибежали и местные жители, песковатские; один из них, Майданов, пьяница и забулдыга, пригляделся к лицу утопленницы, воскликнул:
– Дак это, кажись, Танька Глухова! Точно. Она же с месяц как пропала… А ну-ка, Витек, сгоняй за Натальей, ее матерью. Пущай глянет… Да она это, Танька!
Витек, вихрастый резвый парнишка, восседавший на мопеде, рад был такому ответственному поручению, дернул ногой, завел своего железного конька-горбунка и помчался в гору, к селу, оставляя за собой сизый, пышный хвост дыма.
Толпа между тем со страхом и состраданием разглядывала лицо девушки – ему досталось от речных обитателей больше всего. Начисто был съеден нос, обкусаны уши и подбородок. Живыми и оттого жуткими оставались открытые глаза, в них страшно было заглянуть. На шее синел, отчетливо был виден след от веревки – Глухову явно задушили, а потом уже бросили в прорубь или в полынью, это стало ясно всем, никакими особыми криминалистическими знаниями владеть тут было не надо. На теле девушки виднелись глубокие царапины или порезы, но в целом холодная вода хорошо сохранила его.
– Такую красоту сгубили, сволочи! – в сердцах сказал дачник, хозяин лодки, а другой, сбегав к себе в домик, принес кусок черной полиэтиленовой пленки, накрыл труп.
– Чего глазеть! – сурово сказал он. – Детишки вон сбегаются. Эксперты пусть смотрят.
Со стороны села донесся к берегу жуткий протяжный вой – кричала женщина. Скоро все увидели ее – мать Татьяны, не переставая кричать, бежала к реке – простоволосая, в наспех накинутой на плечи куртке, в спадающих с ног домашних тапочках. Видно, Витек с ходу ляпнул ей про дочку, неразумный подросток никак не подготовил женщину к страшному известию, и Наталья Глухова подхватилась в чем была, хорошо еще, что куртку накинула – холодно же, апрель только начался.
За Глуховой бежали еще несколько женщин, дети, а впереди всех катил на дымящем своем мопеде Витек, отбиваясь ногой от привязавшегося лающего пса.
– Танюшка-а… Дочушка-а! – голосила на весь белый свет Наталья, подбегая к черному полиэтиленовому бугорку, сдергивая с тела дочери пленку, падая ей на грудь. – Да кто же это сделал, ягодка моя?! За что же тебя лишили жизни, кровинушка родненькая-а-а-а… Господи-и! Да что же ты сидишь там, на небесах, и позволяешь такое? Дочушка-а-а…
Заголосили и подбежавшие бабы, дружный отчаянный рев сотрясал серый апрельский день. Не выдержали, захлюпали носами и дачники, выловившие труп, поспешно отворачивались, утирали слезы. Жаль, конечно, такую молоденькую и красивую девушку.
С Глуховой началась истерика, она выла и царапала землю, билась головой о холодную грудь дочери, и Наталью взялись оттаскивать от трупа, успокаивать.
Голос Натальи вдруг осекся, она будто захлебнулась криком, закашлялась, глаза ее неподвижно уставились в одну точку, она немо, беззвучно разводила руками, словно отгоняя кого-то от тела Татьяны, пытаясь что-то сказать, но у нее это никак уже не получалось.
– Да накройте Таньку-то! – крикнула одна из баб. – Матери такое смотреть!.. Милицию зовите!
Труп снова укутали пленкой, безвольно падающую с ног Наталью повели под руки в село, а она ничего уже не понимала, мычала нечто нечленораздельное, и можно было понять только одно слово: «Найдите!.. Найдите!..»
Все тот же вихрастый Витек помчался теперь к главе сельской администрации, чтобы он позвонил и вызвал следователей, а оставшиеся у трупа стояли молча, изредка бросая друг другу малозначащие фразы:
– Какой же это гад руку на девку поднял?
– М-да, жизнь… Работала, жила, кому мешала?
– А раздевать зачем было?
– Глумились, не иначе.
– Вот так и пропадают…
– О-хо-хо-о… Казнить таких на площади.
– Поймай сначала…
Михаил Сидорчук, опер по особо тяжким делам, невысокий, с бравыми казацкими усами подполковник милиции, труп Татьяны Глуховой увидел уже в морге. Приехали они туда со старшим следователем областной прокуратуры Поповым, спустились в полуподвал здания, где размещалось это печальное заведение, некоторое время, привыкая, стояли в удушливом, с низким потолком помещении, слушая пояснения эксперта. Эксперт, сухощавый, в очках с толстыми линзами дядька, говорил вполне равнодушным голосом, он давно привык к чужой смерти, давно не боялся ее вида, но к работе относился добросовестно и давал сейчас сыщику и следователю прокуратуры нужную профессиональную информацию. Информация эта звучала несколько по-научному: «…На шее, как вы видите, отчетливая незамкнутая странгуляционная борозда… Это асфиксия, удушение, конечно… Установлены кровоизлияния в мягких тканях левого рожка подъязычной кости… Кровоизлияние и здесь, в затылочной области… Разрывы девственной плевы…» Но она давала ясную картину преступления. Убийца (или убийцы) сначала изнасиловал свою жертву, а потом задушил. И – концы в воду, в буквальном смысле.
– А вот эти царапины, на плечах и бедрах, отчего могут быть, Валерий Николаевич? – спросил Попов. – Жертва сопротивлялась, как вы думаете?
– Это либо следы волочения, убийца мог тащить жертву по земле, либо поцарапал об лед, когда заталкивал ее в прорубь. Есть еще значительный кровоподтек в области черепа. Это мог быть удар о твердый предмет либо удар тяжелым предметом по голове. Зверья хватает, – добавил эксперт уже неофициально и накрыл труп простыней.
Сыщик и следователь прокуратуры молча с ним согласились: да, убийца (или убийцы) в человеческом обличье – зверь, но зверь осторожный, хитрый и расчетливый. Преступление совершено несколько недель назад, «горячих» следов нет, предстоит рутинная и скрупулезная работа: выявление прижизненных связей Татьяны Глуховой, опрос многочисленных свидетелей. Но среди них может не оказаться ни одного, кто мог бы как-то помочь следствию.
Сидорчук и Попов, все еще под впечатлением увиденного в морге, пересекли центральную площадь Бабурина, вошли в двухэтажное небольшое здание, которое занимала межрайонная прокуратура, расположились в отведенном им кабинете заместителя прокурора. Позвали следователя Есина, который вел дело Глуховой, почитали бумаги в тощей пока папке: протоколы осмотра места происшествия, заключения экспертов, протокол допроса матери Татьяны и свидетелей, обнаруживших труп. Все это в целом Сидорчук и Попов уже знали, но Есин в их отсутствие вызвал и допросил еще одного важного свидетеля – парня Глуховой, Владимира Колычева. Колычев давал путаные и неточные показания, на вопросы Есина отвечал уклончиво, и он решил его задержать.
– Где он сейчас? – спросил Попов.
– Здесь, в прокуратуре.
– Вы ему объявили уже о задержании?
– Нет, как раз собирался.
– Хорошо, пригласите его сюда.
Перекрестный допрос силами двух следователей и опера-важняка – испытание для подозреваемых серьезное, далеко не каждый из них это испытание выдерживает, но это в том случае, если человек виновен и нервы у него не из проволоки. Невиновный же ведет себя естественно, на вопросы отвечает уверенно, сбить его, запутать сложно.
Колычев, 28 лет, местный торгаш, владелец трех бронированных ларьков на улицах Бабурина, автомобиля «Ниссан», в прошлом судимый (имел два года условно за коллективную пьяную драку и нанесение тяжких побоев), симпатий к себе не вызывал и чисто внешне. Что-то отталкивающее, настораживающее было во всей его манере держать себя, вести с собеседником разговор. Толстенькие мягкие руки Колычева не знали покоя: мяли кепочку, клали ее на стол, потом на колени, что-то в ней поправляли, снова мяли. И так же беспокойно смотрели на собеседника глаза, поймать его прямой и открытый взгляд практически не удавалось. Хозяин иномарки и трех торговых точек нервничал, явно не знал, как себя вести, взгляд его перескакивал с лица Сидорчука на тощую папочку дела Глуховой, потом на ручку Есина, бегающую по листку бумаги, затем на склоненную голову следователя Попова.
– Как давно вы были знакомы с Татьяной Глуховой? – спросил тот.
– Давно. – Колычев кашлянул, успокаивая себя, покосился на графин с водой, но напиться не попросил: следователи, конечно, сочтут, что он тянет время, обдумывает ответы. Продолжал: – Как она стала работать в гастрономе… Мы познакомились. Я часто заезжал за ней… гм.
– Куда вы ее возили?
– Катались. Домой еще возил, в Песковатку.
– Кто это может подтвердить?
Колычев дернул плечом.
– Ну, ее мать, наверное. Я не знаю. Мы не прятались, многие нас видели.
– В день гибели Татьяны вы с ней встречались?
– А когда она погибла?
Следователи переглянулись: вопрос был поставлен грамотно.
– Дату мы пытаемся установить. Возможно, она была убита в тот же самый день, когда не пришла домой. Или позже. Если ее где-нибудь прятали. Вы обязаны нам помочь, Колычев.
– Я ничего не знаю.
– Скажите: какие у вас были отношения с Глуховой? – спросил Сидорчук. – Насколько нам известно, вы считались чуть ли не женихом и невестой. Это так?
– Ну… она нравилась мне, да, я этого не отрицаю. Но о женитьбе я лично речь не заводил. Это ее подруги так нас называли, хотели, чтобы Танька… Татьяна вышла за меня.
– Вы с ней ссорились?
Колычев подумал.
– Да, на женский день… или после… я точно не помню.
– Придется вспомнить. Это очень важно. – Сказал эти слова Попов. Парень, наверное, уяснил, что среди допрашивающих его этот человек главный, следователь-важняк из областной прокуратуры, и потому ухо с ним надо держать востро.
Колычев опустил глаза. Признаваться в том, что Татьяна Глухова отказала ему в любовных притязаниях на женский день, когда он явился к ней в магазин с цветами и духами, а потом отвез в Песковатку, было нельзя. Ссоры у них как таковой не было. В машине, уже за городом, он просто положил ей руку на бедро, а она мягко улыбнулась, сказала:
– Не надо, Володя.
– Почему?
– Ну… поженимся, тогда. Я себя для мужа берегу.
– Что ж, береги. Хм.
Он не сказал ей ни одного грубого слова, даже поцеловал на прощание в щеку, и она ушла, не зная о том, что он решил с ней больше не встречаться. Пока. Пусть подумает. Чего ради катать ее на «Ниссане», дарить цветы и коробки с конфетами?! Подумаешь, недотрога! Сейчас это не модно.
Но как скажешь об этом следователям? Татьяну, по слухам, убил сексуальный маньяк, и стоит ему, Колычеву, признаться, что и он хотел от Глуховой то же самое…
Нет-нет, они сразу же ухватятся за него. Начнут выворачивать душу, копаться в подробностях их отношений, в его прошлом. А прошлое – судимость. Пусть и условная. В тот раз, несколько лет назад, они с корешами по пьянке избили одного пожилого гражданина, который не дал им закурить, в этот же раз его подозревают в убийстве Глуховой. Правда, пока не говорят об этом в лоб, не предъявляют обвинения. Но сам факт вызова в милицию и этот перекрестный допрос… чего тут непонятного?!
Вдруг, вопреки своим мыслям, Колычев выжал из себя:
– Мы не то что поссорились… Я просто не стал с ней встречаться. Я хотел с ней жить… как с женой. А она отказала.
– Из-за этого и произошла ваша размолвка?
– В общем, да. Сейчас все парни живут со своими девчонками. А Таня… Короче, я не стал к ней ездить, и все решили, что мы поссорились.
– А с Еленой Пастуховой ты был знаком? – Сидорчук задал этот вопрос намеренно резко, неожиданно, сбивая спокойный тон разговора, стремясь внести в душу подозреваемого сумятицу.
– Где ее труп? – сейчас же подхватил Есин.
– Говорите быстро, Колычев, не раздумывайте! – потребовал и Попов.
Колычев уронил кожаную свою фуражечку, тонкие нервные губы парня затряслись.
– Да вы что-о? – растерянно протянул он. – И ту на меня вешаете? Да я…
– Вы отвечайте на вопросы! Пастухову Елену знали?
– Да, знал. Кто ж Ленку из «Виктории» в Бабурино не знал?! Мы там с парнями часто обедали.
– Где ее труп? – повторил свой вопрос Есин.
– Не знаю. Я ее не убивал.
– А кто?
– Понятия не имею.
– Должен иметь. Мы знаем твое окружение.
– Мне ничего не известно.
– Врешь!
– Не вру. Зачем мне врать? Я Ленку не трогал, даже на тачке своей никогда не катал.
– Глухову зачем убил? Из-за отказа сожительствовать?
– Да не убивал я ее! – Колычев неожиданно для всех, в том числе и для самого себя, заплакал. Выглядело это нелепо и непонятно: упитанный такой парняга, кровь с молоком, а ведет себя как хилая нервная барышня. Как это понимать?
– Посиди в коридоре, – распорядился Есин. – Мы тебя позовем. И не вздумай бежать – найдем.
– Да чего бегать-то, зачем? – совсем по-детски всхлипывал Колычев, размазывая по щекам обильные слезы. – Я же ничего не сделал. И если у меня судимость…
– Иди, – сурово повторил следователь. – И подумай пока. Может, вспомнишь что-нибудь важное.
Когда Колычев вышел, все трое некоторое время молчали.
– Или притворяется, разыгрывает тут с этими слезами, или в самом деле не виноват, – ни к кому конкретно не обращаясь, проговорил Попов.
– В любом случае тип еще тот, – возразил Есин. – И я имею право три дня его подержать. Рыльце у него в пуху, это как пить дать. Признался же он, что склонял Глухову к сожительству. Сильный ход, что нам признался в этом. В искренность играет. Дожимать надо, нервы у него не ахти, сознается.
– Версия, конечно, серьезная. – Сидорчук полистал дело. – И теоретически Колычев может быть насильником Глуховой. Обиделся на девушку, разозлился… Это он сейчас ягненка из себя разыгрывает, а там, в машине, один на один с женщиной… С другой стороны, он мог нам действительно рассказать все искренне, как было. Что-то я в его виновность не верю. Но из числа подозреваемых исключать Колычева нельзя, это бесспорно, Есин тут прав.
– Ладно, пусть три дня посидит, – решил Попов. – Проверим его алиби, опросим свидетелей. Может, что и прояснится. Михаил, нацель своих ребят на отработку связей Колычева.
– Хорошо, Сергей Александрович. Мы, собственно, по этому направлению и идем. Колычев – не один, тут, в Бабурино, еще есть несколько ухарей, в прошлом судимых, в том числе и по насильственной статье.
…Оставшись в кабинете один, Сидорчук набрал номер полковника Савушкина, начальника управления уголовного розыска областного УВД, доложил:
– Юрий Николаевич, по Глуховой отрабатываем несколько версий. Перспективных, на мой взгляд, несколько, но…
– Понятно, Миша, – перебил Савушкин. – Хуторянскую надо посылать?
– В данный момент, наверное, рановато. Вряд ли убийца, если он здешний, пойдет на новое преступление. Мы ни от кого не скрываемся, многие в Бабурино знают, что здесь работает следственно-оперативная бригада из области. Так что…
– Пожалуй, – в раздумье протянул Савушкин. – Но это при условии, что убийца – бабуринский.
– Он где-то здесь, рядом.
– Чувствуешь, Миша?
– Да. Кружит, стервятник… Или часто бывает здесь.
– Значит, на чем-то ездит?
– Наверняка. Либо на своей машине, либо на казенной.
– А если просто – командированный, залетный?
– Может быть. Но о чужих здесь речь как-то не идет. Мы уже опросили многих, никаких подозрительных, чужаков не замечено.
– Значит, кто-то из местных.
– Скорей всего.
– Тогда шерстите там всех подряд. Бывших судимых – в первую очередь.
– Разумеется, Юрий Николаевич.
– А Людмилу давай попозже введем, если ничего не будет проясняться. Недели через две-три. Приедешь, доложишь.
– Понял.
Сидорчук положил трубку, посидел, потирая лоб. Вспомнил, что надо бы поесть, – выпил в семь утра чаю и съел бутерброд е вареной колбасой. А сейчас уже пять вечера.
«Надо в кафе зайти, в „Викторию“, – подумал сыщик. – Заодно и поговорить там о Пастуховой, спросить о Колычеве. Может, потянется оттуда какая-нибудь ниточка к Глуховой. Кажется, что дела эти, о Глуховой и Пастуховой, придется объединять. Один почерк просматривается».
Дела прокуратура объединила. И следователи, и оперативники были теперь убеждены, что за двумя смертями молодых девушек стоит одно и то же лицо или группа лиц, похищающая и убивающая женщин определенного возраста и непременно привлекательных.
Изнурительные, многочасовые опросы свидетелей, знавших Пастухову и Глухову, продолжались. А свидетелей этих были десятки – официантки кафе «Виктория», продавцы и кассиры гастронома у железнодорожного вокзала, родственники, друзья и подруги убитых, соседи, приятели того же Колычева, граждане, бывшие в заключении и проживающие в данной местности, водители автобусов, курсирующих по району… словом, все, кто знал девушек и мог сказать о них что-нибудь полезное для следствия.
Дело пухло, росло число страниц в папках, но существенных подвижек в поиске убийцы (или убийц) не было.
Закончился апрель, расцвел нежной зеленью и украсил прихоперскую землю май, а жители Бабурина, в первую очередь женщины, содрогнулись в ужасе: убили Римму Гришину, несовершеннолетнюю девушку, единственную дочь у несчастной матери…
О том, что в Бабурине работает большая группа сыщиков из областного центра, Реут хорошо знал. Сыщики подняли на ноги и местную милицию, перешерстили весь уголовный мир Бабурина, цепляли и его, Реутова. Но ему повезло: Николая допрашивал, а точнее сказать, добросовестно задавал вопросы и записывал ответы молоденький лейтенант, только что, видно, соскочивший со студенческой скамьи юридического факультета, и обеспокоенный в первую очередь технической стороной дела – грамотностью протокола. Беседа их в одном из кабинетов автохозяйства проходила вполне мирно и допрос мало чем напоминала. Лейтенант, как журналист, вежливо спрашивал:
– Николай Владимирович, что вы можете сказать по поводу гибели Татьяны Глуховой?
– А чё я могу сказать? Я ничего не знаю.
– Ну, может быть, вы что-то слышали, владеете какой-нибудь интересующей нас информацией. Вы же понимаете, о чем я говорю?
– Понимаю. Но милиции ничем помочь не могу.
– Когда вы узнали о гибели Глуховой?
– Да когда… Как все заговорили об этом случае, так я и узнал. И в местной газете сообщение было.
– Вы с Глуховой были знакомы?
– Я в магазине, где она работала, был, конечно, водку покупал. Так, смутно ее помню, имени не знал, не знакомился. Мне-то она зачем? Я женатый, семья, дочка у нас.
– Значит, не были знакомы?
– Нет.
Лейтенант старательно записал в протокол слова Реута, продолжал:
– Вы понимаете, почему я вас допрашиваю?
– Догадываюсь. Сидел я.
– Правильно. Тогда давайте уточним, где вы были в день гибели гражданки Глуховой. – Он назвал дату.
Реут подумал, потянул время, хотя ответ у него был давно уже готов, он обеспечивал ему если не железное, то вполне надежное алиби: в тот день, шестнадцатого марта, он был в командировке в областном центре, вернулся из поездки поздно, машину поставил у дома, жена и дочь могут это подтвердить. Да и соседи тоже. Все эти подробности Реут не спешил выкладывать следователю, они могли бы его насторожить – почему это он, Реутов, так хорошо помнит тот день? Прошло ведь уже три с лишним недели…
Но подробности все же пригодились, ибо лейтенант, желая проверить показания Реутова, затребовал у начальства автохозяйства путевые листы некоторых шоферов за шестнадцатое марта. И вот тогда Реут, «напрягая» память, и рассказал следователю свой рабочий день чуть ли не по минутам. Все у него хорошо сходилось. Теоретически он, Реутов, не мог быть в месте предполагаемого убийства, а, по мнению экспертов, это был район села Рождественское или Петровское, откуда, предположительно, и переместилось тело Глуховой до Песковатки в подледном путешествии. Учитывалась при этом скорость течения Хопра, расстояние. Эксперты были убеждены, что тело сбросили в прорубь недалеко от Песковатки, максимум в двадцати километрах от села, следовательно, убийца находился с восточной стороны Бабурина, а Реутов въезжал в него с запада, по междугороднему шоссе, вечером. Единственное, чего не знал следователь, так это то, что Реут сам поставил в путевом листе время выезда из Придонска, сместив его почти на три часа, а около двух из них потратил на Глухову.
– Ну так что, Николай Владимирович, может быть, подскажете адресок? – Лейтенант просительно заглянул в глаза Реуту. – Не для протокола, а? Негодяев же надо найти. А вы тут живете, народ знаете. Определенной, конечно, категории народ.
– Как я могу напраслину на человека возводить?! – Реут прикинулся оскорбленным. – Вы же убийство расследуете, не что-нибудь.
– Я знаю, вы родственник Юрия Малыгина, – следователь зашел с другой стороны. – Он, кстати, о вас хорошо отзывался, мы беседовали с ним.
– А чего он про меня плохого может сказать? Сидел, да, по глупости. Я деваху не насиловал, сама, можно сказать, напросилась. А потом и заявила.
– Подробности в деле несколько иные, там деньги еще фигурируют, Николай Владимирович.
– Фигурируют, да. Отдал бы – и мы бы сейчас с вами не беседовали, товарищ лейтенант.
– А раз судьба свела, поговорим откровенно. – Следователь умел поворачивать разговор в свою пользу. – Назовите два-три имени: кто, хотя бы теоретически, мог убить Глухову? Это вас ни к чему не обязывает, Николай Владимирович, так сказать, маленькая услуга милиции за доброе к вам отношение. Как человека, не постороннего органам, родственника сотрудника РОВД, сознательного гражданина и прочее.
Лейтенант смотрел в лицо Реута своими улыбчивыми васильковыми глазами. Молодость, наверное, и неопытность позволяли ему быть наивным и прямым, он явно не хотел уходить от Реутова ни с чем, ему обязательно нужно было потом, с важным видом или хотя бы со значительностью в голосе доложить Сидорчуку: «Товарищ подполковник, Реутов чист, я проверил. Но я расколол его на два-три имени, ребята интересные, можно поработать».
Реут прекрасно все это понял, неторопливо полез в карман куртки за сигаретами и зажигалкой, предложил закурить и лейтенанту. Тот отрицательно помотал головой:
– Спасибо, не курю. Запах, знаете ли, жена не выносит. Да я и сам как-то не пристрастился, не тянет.
– Давно женился? – запросто спросил Реут, заботливо теперь пуская дым в сторону.
– Уже полгода.
– Уже!.. Молодец. Срок, конечно, значительный. А как звать-то тебя, лейтенант?
– Я же представлялся: Сергей Макашов.
– Не родственник тому генералу?
Макашов улыбнулся:
– Нет, однофамилец. Хотя вы не первый, кто задает этот вопрос, и это, знаете ли, мне мешает. Сразу у человека возникают параллели…
«Какие там параллели, – иронично думал Реут. – Тот Макашов – волкодав, еврейский ненавистник, а ты цыпленок с коротким хвостиком».
– Сережа, только давай без протокола, идет? Я тебе назову несколько фамилий, знаю ребят. Трое сидели, один на ходку давно уже просится… Но чтобы…
– Николай Владимирович, ни о чем не беспокойтесь! – Макашов схватился за шариковую ручку. – Все останется между нами, я только фамилии запишу. Милиция ни одного своего агента еще не продала, вы должны это знать.
«Уже агент, ну-ну». В душе Реут был доволен таким поворотом дела.
Нагнав на лицо вид напряженной работы мысли, он говорил:
– Тут, в Бабурино, Петра Слепокурова потрясите. Он по старой сто второй сидел, за убийство. Где-то у станции живет. Потом Сашка Чугунов, Чугун. Этот шоферит, на КаМАЗе катается по всей области, до девок охоч, знаю. Сидел за угоны машин. Еще Серегу Широкова, тезку твоего, лейтенант, можешь проверить. Этот скользкий как угорь. Частным извозом занимается, мотается по округе. Хотя, я слышал, у него сейчас машина в ремонте, стукнулся, что ли, занесло на дороге.
– Проверим, проверим! – мотал стриженой головой Макашов, радостно черкая у себя в блокноте. – Вчера сломался, сегодня починился… Еще кто?
– Еще один ухарь не в Бабурино живет, тут недалеко, на Солонцах. Он работал у нас в автохозяйстве, сейчас в каком-то АО деньги зашибает. Генка Юрин. Этот за поножовщину сидел, этому человека пришить – раз плюнуть.
Так-так.
Макашов захлопнул блокнот, бережно положил его в плоский, потертого вида дипломат с желтыми хилыми замочками, довольно глянул на Реута:
– В общем, Николай Владимирович, как я понял, все четверо имеют отношение к шоферской работе. Для нас это важно.
– Ну… наверное. – Реут вдруг сообразил, что отчасти уже выдал себя, что дал сыщикам вполне определенное направление поиска убийцы Татьяны Глуховой. Стал неловко, неуклюже поправлять положение:
– Глухову, конечно, могли и на мотоцикле увезти, и на лошадке. А то и волоком к Хопру оттащить. Мало ли!..
– Ну, волоком!.. На мотоцикле! Зимой какой дурак ездить станет?
– У меня сосед, Хрипушин, у него «Урал» с коляской, он всю зиму гоняет. Рыбак. Но он старый, конечно, какое там с бабами возиться.
– Но, может, все-таки и его записать? – Макашов снова потянулся к своему дипломату, щелкнул уже замочком.
Реут засмеялся:
– Так всех наших мужиков тебе придется переписать, Сережа. Хрипушину под семьдесят, забыл уже, наверное, как это делается. Молодых надо трясти, это их рук дело. Может, и залетные какие. Подхватили Глухову на дороге, в «Мерседес» или БМВ посадили, а потом и… – он не закончил фразу, выразительно глянул на сыщика.
Макашов поднялся, подал Реуту руку, сказал на прощание с прежней просительной интонацией:
– Николай Владимирович, если все же услышите что-нибудь конкретное… Ну, вы понимаете. Можно передать через Малыгина, он меня найдет. Чувствую, что дело это затянется, следов пока никаких.
Реут пожал плечами:
– Да вряд ли я что услышу! Что тут услышишь? Но, понятное дело, дам знать. Может, и через Юрку.
– Хорошо, спасибо. А это мы сегодня же раскрутим, – Макашов постучал согнутым пальцем по крышке дипломата. – За это мы вам благодарны.
– Да ладно, чего там!
Реут махнул рукой и вышел. В свою дезу он, разумеется, нисколько не верил, даже не думал, что милиция станет заниматься этими парнями, которых он назвал; подумал, что пацан этот, Макашов, просто хитрит, дурачка из себя разыгрывает, а на самом деле щупал его, Реута, выспрашивал его о вполне конкретных вещах. Но, удивительное дело, спустя небольшое время он узнал от Малыгина (встретил того возле райпотребсоюза), что против двоих из названных им, Реутовым, возбуждены уголовные дела по подозрению в убийстве Глуховой, они задержаны и находятся в следственном изоляторе.
«Отлично! – думал Реут, обрадованный этой новостью. – Возитесь с ними, допрашивайте…»
Он стоял на ремонте, никуда не ездил, все бабуринские новости знал.
Не знал лишь, что все его показания, данные Макашову, тщательно проверяются. Но у Реутова в самом деле было надежное алиби – поездка в областной центр.
У Катьки проснулся шоферский талант, девчонку одолела жажда движения, управления послушным и быстроходным автомобилем, и теперь в каждый выходной, а то и в свободный светлый вечер она ныла:
– Николя-а-а, поедем покатаемся, а-а?
– Уроки сделала?
– Сделала.
– Ну, если мать не против…
Галина не возражала, наоборот. Она хотела, чтобы дочка научилась ездить на машине, чтобы у нее были права и чтобы она хоть немного разбиралась в технике. Галина и сама поначалу вознамерилась было сесть за руль, мало ли куда понадобилось бы съездить самой, не просить же каждый раз Николая, но «Жигули» Галину не слушались совершенно, машина глохла или выла, бросалась из стороны в сторону, как сумасшедшая. Хозяйка со всеми шоферскими премудростями явно не справлялась, не чувствовала автомобиль, не могла сосредоточиться на выполнении сразу нескольких взаимосвязанных дел: нажимать на нужные педали, переключать скорость, вращать баранку да еще следить за приборами.
Затею эту – получить права – Галина скоро оставила, а вот увлечение Катьки всячески поощряла – мало ли как жизнь повернется, пусть учится, пригодится. Лишних знаний не бывает.
…Кататься Реут с Катькой поехали второго мая. День выдался на славу: тихий, солнечный, теплый, почти летний. На стекле машины, как и положено, у них красовалась буква «У», оба пристегнуты ремнями, сосредоточены и серьезны. Катька за рулем уже не новичок, машину ведет плавно, без рывков и шараханий по дороге. Рука у нее твердая. Ноги, правда, не доставали до педалей, но Реут передвинул сиденье, все стало нормально.
Ехали они сейчас небыстро. Голос Вики Цыгановой распевал:
Реут тихонько подпевал ей, время от времени поглядывал на свою ученицу, поучал:
– Вот подъем, машине на прямой передаче тяжело, скорость мала, переключи на третью. Обгонять здесь нельзя, из-за бугра ничего не видно, а навстречу может выскочить какой-нибудь придурок, и тогда нам каюк. Скорости тоже плавно переключай, рычаг не дергай, а вот так…
Он клал свою руку поверх Катькиной руки, помогал ей перевести набалдашник рычага в нужное положение, руку потом не убирал, шевелил пальцами, играл.
– Ну, Николя-а-а, – тянула Катька. – Ты мне мешаешь.
– Я тебя учу, – в тон ей отвечал он, и оба они хорошо понимали, что к чему, намотали уже на мамкиных «Жигулях» не одну сотню километров, лучше узнали друг друга. Игра им обоим нравилась. Шестнадцатилетняя Катька поняла вдруг, что отчим проявляет к ней какое-то особое внимание, а Реут увидел к тому времени в падчерице молоденькую и притягательную женщину. То, что она была конопата и походила на мать, унаследовала ее грубые черты, его заботило мало – Катька компенсировала свой вид дурнушки живостью характера, общительностью и склонностью к авантюрам. Реут понял и отметил эту черту падчерицы сразу, как только она села за руль и немного освоилась. Говорила уже в третью поездку: «А давай этот грузовик обгоним, Николя?..»; «И чего мы за этим „Запорожцем“ тащимся?»; «А хочешь, я того, на белой „Тойоте“, завлеку, пусть нас догоняет?»
– Ты сначала ездить как следует научись! – сердился Реут, исподтишка оглядывая Катьку. Она здорово изменилась за эту зиму: пополнела, грудь и бедра налились, распирали тесные уже джинсы и голубой свитерок, нецелованные губы розовели свежим бантиком, время от времени открывая чудесные сахарные зубы. «Эх, достанется кому-то ягода-малина!» – вздыхал про себя Реут, прикидывая, как бы половчее, естественнее и незаметнее для сообразительной девчонки перейти от заурядного лапанья ее руки к более решительным действиям. О насилии и даже о грубом, прямолинейном его поведении и речи быть не могло, все должно получиться само собой. Надо зародить в девчонке какие-то новые мысли и чувства, не те, которые она испытывала по отношению к нему как к мужу своей матери, намекнуть ей, внушить, что вовсе не обязательно придерживаться каких-то правил, ведь он и Катька, в общем-то, чужие люди, никаким кровным родством не связанные, а значит, могут позволить себе нечто большее в своих отношениях, переступить некую грань.
Словами Реут не смог бы все так гладко высказать, как думал, в обиходе у него были простые расхожие слова и фразы, часто сдобренные нецензурщиной. А на юную душу надо было воздействовать тонко, с какими-либо комплиментами и обещаниями, постепенно открыть перед ней мир запретов и притягательных наслаждений, в который она, конечно же, уже стремилась и который хотела познать. И Реут решил, что начнет эту кропотливую и рутинную для мужчины работу, которая может и не принести ему никакого успеха, наоборот, он потерпит фиаско, Катька нажалуется матери, а Галина, в свою очередь, может повернуть очень круто. Но Реут почувствовал главное, что придало ему смелости: Катька не прочь пофлиртовать с ним, познать то, что еще не познала, не предполагая, разумеется, чем все это кончится. Реут чувствовал также, что Катька доверяет ему, она убеждена, что ничего плохого отчим ей не сделает, что все их словесные шалости не что иное, как игра, настроение, а это позволительно. Это раскрепощало их обоих, снимало с отношений некую официальщину и строгую субординацию: я – дочка, пусть и не родная, а ты – отец, и по возрасту, и по морали. Но разница в годах у них была всего тринадцать лет.
– Слушай, Кэт, давай-ка нынче махнем в Николаевский, – предложил Реут, когда они выехали за город, на шоссе. – Каких-то сорок километров!.. Там кафе хорошее, перекусим, я тебя мороженым угощу. Хочешь?
– Ты решил за мной поухаживать, Николя? – Катька произнесла эту фразу нараспев, кокетливо заглянула в зеркало заднего вида, послюнявила палец и подправила брови. – И теперь будешь звать так, да? Кэт? Я тебе нравлюсь?.. Ха-ха-ха…
«Авантюристка, конечно, – улыбнулся своим мыслям Реут. – Сопля зеленая, а лезет напролом».
– Нравишься, да, – взял он ее игривый тон. – Ты похорошела, расцвела в последнее время. Пацаны, небось, заглядываются?
– Не-а! – сказала она легко. – Ну их. Я для них все еще гадкий утенок. А ты меня дома тоже Кэт будешь звать? Или Катрин? Мне так больше нравится. Катрин… Кэт… Ха-ха-ха…
– Нет, дома я тебя по-прежнему буду звать Катей.
– Чтобы мама не догадалась ни о чем, да?
– А о чем ей догадываться?
– Ну мало ли! Что мы с тобой катаемся и ты меня за руку берешь и Катрин называешь. Что далеко повез и мороженым в кафе угощаешь.
– А что тут такого? Ты же не будешь ей говорить ничего лишнего? Ты хочешь других отношений? Равнодушия, разговоров сквозь зубы…
Катрин сморщила узкий свой лобик, дунула на челку, переключила скорость.
– Нет, я ничего, Николя. У нас с тобой нормальные отношения, зачем их менять? Я так, просто… Посмотрим, как ты себя дальше будешь вести. Но женщина многое может простить мужчине.
«Французских фильмов дурочка насмотрелась, – думал Реут. – Но это хорошо. Французы мне помогут».
Сорок километров до Николаевского, райцентра в соседней уже, Волгоградской области, они одолели минут за пятьдесят, Реут все же не позволял Катьке-Катрин ехать быстро, к машине надо привыкнуть, быть готовым ко всяким дорожным неожиданностям.
«Жигули» они поставили напротив кафе, ели шашлыки и мороженое, негромко разговаривали. Игривое настроение Катьку не покинуло.
– Николя, а ты правду говоришь, что я… ну, что я сейчас по-другому смотрюсь?
– Правду. Ты у нас теперь как аленький цветочек.
Она вынула из сумочки круглое зеркальце, рассматривала свои нос, губы и щеки. Хмурила лоб:
– Врешь ты все, Николя. Как была я уродиной, так и осталась. И никто меня из школы не провожает, даже не оглядывается… А хочешь, Николя, я тебе тайну открою?
– Давай.
– Только ты дай слово, что смеяться не будешь и никому не станешь рассказывать.
– Кому же я буду рассказывать? Твоей матери, что ли?
– Тем более, маме нельзя! Это такая жгучая девичья тайна, что ты! Это только тебе можно доверить, Николя.
– Почему?
– Ты мужчина, а мужчины, я думаю, надежные друзья. Не болтливые. У нас в школе девчонки болтушки все ужасные… – Она вздохнула, убрала зеркальце.
– Так что у тебя за тайна, Кэт?
Катька опустила глаза, тыкала ложечкой в комок мороженого на блюдце. Воздела потом глаза к потолку, протянула томно и загадочно:
– Нет, это тебе тоже не надо знать. Это тебя касается.
– Вот как! Подслушала что-нибудь? Или подсмотрела? – Реут внутренне напрягся: что, действительно, могла знать о нем эта конопатая пройдоха?
Неожиданно она покраснела, шлепнула его по руке:
– Да ну тебя! Поехали!.. Но… возьми в дорогу чего-нибудь выпить, а?
– Выпить? Или попить? – уточнил он.
– Я же сказала: вы-пить. Какой ты непонятливый, Николя. Что-нибудь легкого, белого вина или лучше шампанского.
– Тебе?
Катька засмеялась, повела плечиком.
– А чего ты так испугался? Я уже пила. «Советское шампанское». У нас в школе дискотека была, ну, мы скинулись, купили… Я и выпила стакан всего. А потом все девчонки наши с парнями по углам попрятались, а я, как дура, домой пошла. И никто мне про то, что я цветочком стала, не говорил. Один ты говоришь, Николя. Ты меня обманываешь, я знаю.
– Ты поменьше в зеркало свое смотрись, – посоветовал Реут. – Человек не может определить, красивый он или нет. Это ему другие говорят. Вот ты и слушай меня. Ты же мне веришь?
Она помотала головой, отвернулась, не очень, видимо, веря в то, что он говорил.
– Хорошо, иди к машине, я сейчас.
Реут купил у бармена бутылку шампанского, пошел к машине; Катька сидела на правом, пассажирском сиденье и… курила!
– Ну ты даешь! – не смог он удержаться от изумленного возгласа. – Уже и куришь?!
– Да я так, папочка, балуюсь. Ты матери ничего не говори, ладно? Она расстроится, кричать будет.
– Да уж не буду. У тебя тайна за тайной.
Едва выехали на шоссе, Катька весьма умело свернула бутылке ее серебристую головку, слегка при этом облившись шипучей пеной, потом припала к горлышку, изрядно хлебнула.
– Ну вот, – сказала она в следующую минуту. – А то тоска какая-то. Теперь веселее.
Снова забила пробку, кинула бутылку на заднее сиденье, откинулась на спинке, полулегла. Сказала:
– Вот теперь кайф. Но не полный. Музыки нет. Киркорова поставить?
– Как хочешь. – Реут с интересом наблюдал за Катькой.
– Да ну его. Я лучше Цоя поставлю.
– Ставь Цоя.
Уже заметно стемнело, Реут включил ближний свет, ехали они не торопясь.
Почувствовал вдруг на своем бедре руку Катьки. Повернул к ней голову – она смотрела на него спокойно, по-взрослому.
– Знаешь, какая моя тайна, Николя?
– Ну?
– Я за тобой подглядывала, когда ты купался в ванной. У тебя дверь не закрыта была. Ты специально так оставил?
– Ну… – Он взял ее теплые мягкие пальцы в свою руку, сжал. – Как ты могла так подумать?! Просто, видно, открылась.
– Врешь ты. – Она отвечала на его пожатия. – Я знаю, ты маму не любишь. Ты с ней не спишь. Ты на меня та-ак иногда посмотришь!.. Я уже большая, я все понимаю. На меня из парней никто так не смотрит.
– И что же ты… что ты видела там, в ванной? – спросил Реут как можно равнодушнее: пусть, пусть она сама делает первые шаги. – Разве тебе это было интересно?
– Мне теперь это снится, Николя. Ты, наверное, хороший мужчина… Ты мне снишься. Я, наверное, влюбилась в тебя, Николя. Только ты не говори маме, ладно? Она меня прибьет.
– Ладно, – пообещал Реут. – Не скажу.
Больше за всю обратную дорогу они не обмолвились ни словом. Каждый по-своему переживал и обдумывал ситуацию. И каждый ждал инициативы другого. Но ее в этот раз не последовало – надо было привыкнуть к новому положению вещей. Реут же дал себе слово: действий никаких предпринимать в отношении Катьки не будет. Но стоило это ему сейчас больших усилий – сердце бешено колотилось в груди, мучила плоть.
А Катька сделала вид, что задремала.
Но ждала. И тоже мучилась. Реут это видел.
Дома, в гараже, он допил шампанское, повозился с мотором, помыл машину. Нужно было отвлечься, успокоиться. И ничем не выдать себя: Галина – человек наблюдательный. Хорошо бы она не стала расспрашивать Катьку.
Но дома было все в порядке. Катрин-Кэт спала уже у себя в комнате, а Галина, лежа на диване в зале, смотрела телевизор.
– Как покатались? – спросила она, не оборачиваясь.
– Нормально.
– Получается у нее?
– Получается. Лихачить уже начала.
– А ты не разрешай. Разобьетесь еще.
– Да ну, скажешь!
– Есть будешь?
– Нет, мы с ней шашлыки в кафе ели.
– Ну хорошо, я тогда не буду вставать. Катерина тоже отказалась, тоже про шашлыки сказала. А лихачить ты ей не позволяй, Коля. Ума-то еще нет, машину плохо знает.
– Конечно. Не переживай. Разбиваться я не собираюсь.
Для работы на территории Бабуринского и прилегающих к нему районов группе Сидорчука отвели в РОВД тихий угловой кабинет. Здесь оперативники могли пообщаться, возвращаясь из поездок, здесь, практически в штабе по поимке неизвестного насильника-убийцы, разрабатывались планы его обнаружения и захвата, тут по крупицам собиралась информация о тех, кто мог быть этим безжалостным преступником.
В этом кабинете слушались доклады рядового оперсостава.
Лейтенант Макашов докладывал Сидорчуку:
– Товарищ подполковник, Реутова я по вашему указанию допросил. У него на день исчезновения Глуховой железное алиби: ездил в Придонск, вернулся домой поздно вечером. Записи в путевом листе соответствуют показаниям подозреваемого и подтверждаются механиком. Что касается Глуховой, то она ушла с работы в шестнадцать ноль-ноль, отпросилась по личным делам, ей нужно было посетить врача.
– Посещала?
– Да.
– Хорошо. Нужно еще проверить соответствие записей в путевом листе и фактическое время убытия Реутова из Придонска. Где он там был, вы уточнили?
– Конечно. На базе облпотребсоюза. Вез из Придонска сантехнику. Машина с грузом ночевала у дома Реутова, это подтвердила его жена. Склад уже был закрыт, а жена его работает в райпотребсоюзе, она и разрешила ночевку грузовика во дворе дома. Там собака, высокий забор, в общем, охрана надежная.
– Поезжайте в Придонск, лейтенант, установите фактическое время пребывания Реутова на базе облпотребсоюза. Это важно.
– Есть.
Сидорчук помолчал, полистал странички допроса Реута, спросил Макашова:
– Какое он на вас произвел впечатление?
– Нормальный мужик, товарищ подполковник. Очень открытый, контактный. Согласился помогать нам, назвал вот этих людей. – Лейтенант ткнул пальцем в столбик фамилий, записанных в блокнот. – И родственник его, Малыгин, наш сотрудник, дает Реутову хорошую характеристику. Он довольно часто с ним встречается, бывает у Реутова дома. Его жена, Галина, свояченица Малыгина. Поездки Реутова в основном однодневные, практически он у родни на глазах. Малыгин уверен, что с прошлым Реутов завязал. Он теперь баб… простите, товарищ подполковник, женщин за километр обходит.
– Возможно, это и так, – высказал свое мнение Сидорчук. – Но в поездках Реутов сам себе хозяин, его никто на трассе не контролирует – по десять – двенадцать часов. А за это время многое можно натворить: и в командировку съездить, и жертву на тот свет отправить.
Макашов благоразумно промолчал, хотя ему хотелось сейчас защитить Реутова, сказать, что «вот вы бы с ним поговорили, Михаил Васильевич, посмотрели на него. У вас было бы другое мнение».
Но начальник есть начальник, к мнению руководителя группы необходимо прислушиваться и с ним считаться. К тому же перед Макашовым сидел сейчас зубр областного угрозыска, раскрывший десятки громких преступлений, у него была своя логика, а главное, огромный опыт, лейтенант это понимал.
– Версию «убийца среди бывших зэков» мы обязаны отработать особенно тщательно, – просто сказал Сидорчук, закуривая и закрывая папочку с протоколом допроса Реутова. – Конечно, Глухову мог убить и новичок, залетный гастролер, кто угодно. Но эта публика, – он коснулся пальцами папочки, – особенно изощренна и опасна. Он себе и алиби обеспечит, и все мелочи обдумает. Опыт.
– Я понимаю, Михаил Васильевич.
– А раз понимаешь, давай сейчас на поезд и поезжай в Придонск, на базу облпотребсоюза. Поспрашивай там тех, с кем Реутов контактировал в день исчезновения Глуховой, документы посмотри. Когда прибыл, кто грузил, что грузил, когда Реутов уехал. А мы тут пока другими делами займемся.
…Сидорчук не стал, разумеется, говорить Макашову, какими именно делами собирался он заниматься в отсутствие лейтенанта. Тому вовсе не обязательно было об этом знать. Тем более что речь шла о сугубо оперативной, секретной работе, о действиях старшего лейтенанта милиции Хуторянской, которая, выполняя роль «случайной пассажирки», дней десять уже каталась с интересующими уголовный розыск водителями по дорогам, прилегающим к Бабурину.
Обставлялось это просто: за нужной машиной увязывался неприметный «жигуленок», Хуторянскую высаживали где-нибудь на дороге, в населенном пункте или на перекрестке магистралей, она голосовала, просила подвезти.
Ничего существенного за эти дни не произошло. Интересующие уголовный розыск водители вели себя вполне прилично, никто из согласившихся подвезти симпатичную девушку не позволил себе ничего лишнего, не заставил старлея милиции выхватывать из-под куртки «макаров». Хуторянская, безусловно, сумела бы за себя постоять, девушка она была боевая, не из робкого десятка. Да и знала: в полукилометре за ней катит опергруппа, которая прекрасно слышит разговоры в кабине грузовика или легковушки – на правой лодыжке Людмилы закреплен скотчем миниатюрный радиопередатчик.
Конечно, опергруппа знала, куда именно едет нынче Реутов: диспетчер автохозяйства, предупрежденный майором Елецких (именно он сидел за рулем серенького «жигуленка») об ответственности за разглашение тайны, дала соответствующую справку. И даже прокомментировала:
– В Хоперске ему надо быть к десяти, мы там закупаем сахар. Погрузка займет часа полтора, не больше, грузчики местные, не наши, Реутов едет один. Задержки в пути бывают, конечно: двигатель забарахлит, колесо спустит. Но у него хорошая машина, новая. И шофер он хороший, грузовик у него редко ломается. А час-другой водитель в пути может потерять, движение на трассах напряженное, скорость ограничена, ГАИ, или как она там сейчас называется… ГИБДД, ага, шоферов трясут. Так что на поездку, как правило, день и уходит, мы рабочий день водителя так и планируем. Рано утром уехал, к ночи должен быть дома.
– Спасибо, – поблагодарил Елецких диспетчера. – Все понятно.
Оперативники, не светясь, потихоньку проводили Реутова до Хоперска, издали понаблюдали за погрузкой мешков с сахаром, а на обратном пути высадили Хуторянскую у села Ильменское, на его окраине.
Хуторянская, завидев ЗИЛ Реутова, отчаянно замахала рукой – подвези, ради Бога! Уморилась стоять, а день уже к вечеру катится.
В руках Людмилы – небольшая дорожная сумка, сама она в легкой кожаной куртке, в джинсах и кедах – обычный вид современной женщины, налегке отправившейся в недалекое путешествие.
– В Бабурино, шеф, а? – снизу, с асфальта, она просительно заглядывала в лицо Реута. – Подвези, пожалуйста! Все ноги уже простояла.
– Садись, – кивнул он, окидывая наметанным взглядом ладную фигуру молодухи, ее блестящие каштановые волосы, стянутые на затылке обыкновенным резиновым кольцом, полные чувственные губы. Молодуха была что надо, к тому же контактная, разговорчивая. Едва села, заполнив кабину ароматом хороших духов, сразу же стала рассказывать:
– Сколько «Жигулей» этих, «Волг» проскочило – никто не взял. Что за народ! Сами едут, а ты стой.
– Такую-то красавицу и не взять?! – он сделал ей осторожный комплимент, прощупывал почву.
– Я, конечно, не всех останавливала, – призналась Людмила. – К черным не просилась, там, где в кабине трое-четверо, тоже не лезла, мужики нынче разные. А где баба сидит, те не останавливают, они мужьям не разрешают. Зато черные сами из машины выскакивают: «Паж-жалуста, барышня! Садись, дарагая! Мягко будэшь ехать, можешь па-алежать, у меня кабина – как гастиница». Ха-ха-ха… Нашли дурочку. «Па-алежать». Сам лежи!
– А что не железной дорогой поехала? – спросил Реут, внимательно поглядывая в зеркала заднего вида.
– Так это сначала надо в Хоперск ехать. А чего ради? Тут вышла на дорогу, махнула рукой… Добрая душа все равно остановится. И может, даже денег не возьмет. Откуда у бедной одинокой женщины деньги?!
– Не работаешь, что ли?
– А то! Где у нас в Ильменском работать? На почте около года сидела, марки на конверты клеила да бандероли заворачивала. Да и то, пока Анька Кожухова в декрете была. А вышла она, и меня – фьють, на улицу.
– А в Бабурино зачем?
– Да все за тем же, работу искать. У меня дядя там на железной дороге, диспетчером работает, обещал кассиром на вокзал устроить, кто-то у них там на пенсию собирается. Вот еду, может, повезет… Слушай, у тебя курить можно?
– Кури.
– А ты? Могу угостить. На вот пачку, за работу.
– Гм. Давай. – Реут повертел дешевенькие сигареты в руке, зубами вытащил одну. Сгодятся и такие, ладно.
Хуторянская закурила сама, поднесла огонек зажигалки к лицу Реута. Он склонил голову, зачмокал губами и вдруг в оттопырившейся куртке пассажирки увидел коричневую рукоятку «макарова». Это было мгновение, секунда, сама пассажирка ничего не заметила, но Реуту было достаточно, чтобы его мысль заработала с необыкновенной энергией.
«Кто это? Шмара, имеющая ствол на всякий случай? Или крутая какая? А где-то рядом ее кореша. Проследили, как я грузил сахар, сели на хвост…» – лихорадочно думал он.
Реут снова глянул в зеркало заднего вида на левой стороне кабины. Вроде бы ничего подозрительного. Где-то далеко позади тащился голубой, как и его ЗИЛ, «газон». Он не отставал, но и не обгонял. Да и с ЗИЛом ему пободаться, в случае чего, будет сложно. Впрочем, деваха эта и села к нему, Реуту, в кабину, чтобы «газону» не бодаться. Ишь, как заговаривает зубы, отвлекает его внимание, в совместное курево втянула, сигареты подарила. Просто так, что ли?! Ха-ха! Либо ждет сигнала с этого «газона», либо условленного места. Где-нибудь ждут ее подельники. А она, как только их увидит, сейчас же пушечку свою из кармана выхватит и ему в нос: «Хенде хох! Сидеть и не шевелиться: жить хочешь? Выходи из кабины и ложись на землю. Руки за голову. Ты ничего не видел…»
Вот сучара, а! Надо же, кого в кабину посадил. Сам промышляет, а тут, оказывается, и за ним охота. Конечно, полный грузовик сахара – это большие деньги. Один мешок сейчас за шестьсот рублей можно толкнуть, а их тут…
Да, «газон» не отстает. Конечно, налегке, двигатель мощный, бегает машина быстро. И сидит там бригада «ух». «Газон» под тентом, мешки перегрузят быстро, а его, Реута, свяжут. Хорошо бы в живых оставили. А то эта деваха кокнет, как только он притормозит… Или баллончиком в глаза брызнет.
Реут зябко повел плечами, искоса глянул на пассажирку. Хуторянская сидела в свободной позе, беззаботно рассуждала:
– Конечно, хорошо бы в Бабурино устроиться. Крупный железнодорожный узел, райцентр. Квартиру бы я нашла, дядя обещал. Да и у них пожить можно, дом большой.
– А где он живет? – на всякий случай спросил Реут. Он решил проверить пассажирку.
– А на Привокзальной. Номер дома я не помню, сорок второй, кажется, он сразу за продмагом, еще крыша у него под черепицей и петух на трубе из белой жести. Может, видел?
– Черт его знает! У нас петухи, считай, на каждой трубе, и у меня есть. Мода какая-то, все понаставили.
Голубой «газон» из зеркала пропал, свернул с асфальта, запылил по проселочной дороге слева, Реут хорошо его видел и малость успокоился. Значит, он не из шайки этой, с «макаровым». Что ж, хорошо. Можно осмотреться и подумать. На дороге они сейчас практически одни, далеко впереди катил «жигуленок» неопределенной какой-то масти, встречных почти не было. Солнце светило уже справа, по-вечернему низко висело над землей, освещало кабину ровным золотистым светом. Вдоль шоссе, справа и слева, под стать заходящему солнцу, желтели громадные поля подсолнуха, вид земли был нарядный, радовал глаз.
«Почему она с пушкой? – мучительно размышлял Реут. – Зачем она ей? И кто она такая, в самом деле?»
Хуторянская сидела спокойно; казалось, что пассажирка увлечена дорожной картиной, не обращала какого-либо особого внимания на него, водителя, но Реут звериным своим чувством ощущал, что она все-таки напряжена не меньше его, что ее тоже что-то беспокоит. Однако ни словом, ни каким-либо действием она не проявила этого беспокойства, не выказала его, но он теперь наверняка знал, что она села к нему в кабину не случайно, что от пассажирки можно ждать чего угодно. Из любезной и болтливой она в один момент может превратиться в агрессивную и опасную. Но он знал ее тайну, знал, что она вооружена, и, что бы теперь ни случилось, он успеет помешать ей, элемент внезапности уже не сработает, она не застанет его врасплох. Неужели он, здоровый молодой мужик, не справится с женщиной?! Еще как справится. Пусть только она попробует выдернуть дурацкую свою пушку. Тотчас получит удар в голову или в шею, отлетит к дверце. И бить ее надо так, чтобы она потеряла сознание и больше уже не мешала ему. Если она с сообщниками и те где-то поджидают их на дороге, то он, Реут, просто так им в руки не дастся. У него в руках мощный и тяжелогруженый ЗИЛ, его так просто не остановишь, это грозное оружие в руках умелого шофера. К тому же у него будет теперь и пистолет этой красотки, а с «макаром» он, Реут, обращаться умеет.
Да, у нее может быть и газовый баллончик, это тоже коварное оружие, но все равно он теперь знает, что красотка эта – себе на уме, что-то задумала и воспользоваться преимуществом, внезапностью не успеет. Он будет исподтишка следить за ней, караулить каждое ее движение. Да и нож под рукой – вон, в кармане куртки.
Реут по-прежнему вел с пассажиркой ничего не значащий разговор о погоде и подсолнухах, улыбался, шутил, но боковое его зрение все фиксировало и сообщало мозгу: деваха заметно нервничает, тоже зачем-то поглядывает в зеркало заднего вида, что справа от нее, иногда отвечает невпопад, переспрашивает. Туга на ухо, что ли? Да нет, просто думает о чем-то, их разговору значения, как и он, не придает, болтает просто так. Улыбка ее натянута, фальшива, она явно играет общительную и благодарную попутчицу, но играет плохо, неуверенно, словно опасается переиграть и выглядеть оттого неправдоподобно.
– А что это у вас тут ручки нет? – спросила Хуторянская, не придав этому факту какого-либо особого значения, а Реут от ее вопроса похолодел. «Да она из ментовки, не иначе! – обожгла его догадка. – Кто еще может спросить об отсутствующей на дверце ручке?!»
– Она там, в бардачке, – как можно спокойнее отвечал он. – Соскочила. Пружинка там такая есть, защелкивает ее. Потерялась. Я стеклоподъемник на днях чинил, стекло что-то не поднималось, вот пружинка и прыгнула куда-то. Завтра в гараже спрошу у ребят или у механика.
Пассажирку это объяснение, кажется, удовлетворило…
Знала бы Хуторянская, как она себя выдала! Сразу бы поняла, что ничего нужного из ее поездки уже не выйдет, что уже через час она будет вынуждена рассказывать Елецких и Сидорчуку – о поведении Реутова ничего плохого она сообщить не может…
А он миновал поставленный для него капкан.
Сначала желторотый лейтенантик, Макашов, подъезжал, теперь эта… Люда. Или ее по-другому как-то зовут? Впрочем, какая разница?! Главное, что он понял, с кем имеет дело, увидел оружие, опасность для себя. Значит, предпринимать ничего не будет. А так бы, конечно…
Реут бросил быстрый взгляд на бедра Хуторянской – ладные они у нее, аппетитные. И грудь торчит, хорошая грудь, большая. Не то что у иных, инфантильных девиц, прыщи, а не груди, не за что ухватиться.
Да, повезло ему нынче, повезло. Пушку увидел, понял, что к чему. Во всяком случае, предположил, как могут события развернуться. Может, конечно, она и не из ментовки и не охотится за ним, а едет по каким-нибудь другим делам, но то, что девка у него в кабине не из простых, это он знал.
– Если что нужно будет там, в Бабурине, Люда, найдите меня в автохозяйстве райпотребсоюза. Вещи перевезти, если устроитесь, или дяде вашему транспорт будет нужен…
– Спасибо. Но что наперед говорить, Николай? Надо сначала работу найти, а вещи… Хорошо, я буду иметь в виду, позвоню. Вдруг наше знакомство пригодится. Если я кассиром устроюсь на железную дорогу… Понятно, да?
Он кивнул, внутренне перевел дух – показалось Бабурино. Теперь уже ничего не должно было бы случиться.
– Вас к вокзалу, Люда?
Она рассеянно глянула на него:
– Если можно. Я была здесь один раз, плохо ориентируюсь.
Они расстались друзьями. Хуторянская подала руку, ласково улыбнулась Реуту, а он на лишнее мгновение задержал ее пальцы, что любой бы женщине сказало: а ты мне нравишься…
«Если она из ментовки, то лучшего алиби мне не надо, – подумал Реут, едва Хуторянская скрылась в вокзальной двери. – Подвозил оперативницу, или кто там она есть, трепался с ней всю дорогу. Она запомнила меня, я запомнил ее. Сейчас у меня в запасе примерно полчаса, а больше и не надо. Успею».
Перед глазами его стояла Римма Гришина – юная красавица с Багряной улицы, по которой Реут ездил не раз и знал ее как свои пять пальцев. Знал и дом, где живут Гришины, Римма и ее мать, железнодорожница. Сейчас мать Риммы должна быть на работе, в эту неделю она трудится на станции во вторую смену, вернется домой после полуночи, когда дело будет сделано…
Машину Реут поставил у магазина «Продукты» на соседней улице. Кузов его ЗИЛа надежно укутан брезентом, никто, конечно, не знал, что там, под ним. Да и светло возле магазина, на столбе светит яркая большая лампочка, и магазин еще работает. Кто рискнет подойти на глазах у всех к грузовику? К тому же водитель оставил включенные подфарники, давая знать, что он где-то здесь, поблизости, вошел вот в магазин, купить сигарет или водки.
И в магазине Реут потолкался минуту-другую, купил копченой скумбрии, что-то вдруг остро захотелось рыбки, пару бутылок пива. Подумал, купил еще, вспомнил, что и Галина любит пиво, вот они с ней и посидят за столом. Пошутил с продавщицей, спросил, почем сахар… Словом, память о себе на этот час оставил, пригодится.
Быстро сунул покупки в кабину, захлопнул ее, покурил, сдерживая сердце, – очень рискованную он задумал расправу, очень! Дерзкую и наглую. Но в нем уже проснулся азарт охотника, близость опасности щекотала нервы; понимание того, что его ищут, ломают головы над тем, как схватить насильника-убийцу на месте преступления или хотя бы выйти на его след, придало ему сил. В то же время, если у него все хорошо получится, тень подозрения падет на кого-то другого, на тех, с кем Римма Гришина общалась, кто проявлял к ней знаки внимания. Реут жил неподалеку от Гришиных, на параллельной улице, не раз видел девушку – писаную, конечно, красавицу, над которой мать просто дрожала. Сокровище было, действительно, еще то. Где-нибудь в областном центре и тем более в Москве Римме цены бы не было за ее фигуру и внешность. Длинные, ниже плеч, пушистые русые волосы, синие-синие глаза, великолепная улыбка… Конфетка, а не девушка. Ей бы на подиуме ходить, в кино сниматься или, на худой конец, стать фотомоделью. А она пропадает тут, в захолустье, в замызганном российском райцентре, на пыльной улице с безликими одноэтажными домами, которые сами себя веселят жестяными петухами, среди скучных людей и серой, однообразной жизни. В этом году Римма закончила школу, куда-то, говорят, собиралась поступать, но мать была против, чтобы она далеко уезжала от дома, и Римма согласилась на железнодорожный техникум.
Взгляд Реута скользнул по серой коробке телефона-автомата, висящего на стене магазина. В голову ему тут же пришла хорошая идея, он шагнул к телефону, набрал номер Малыгина, сказал:
– Юра, привет, это я, Николай. Слушай, у меня есть сообщение для милиции, ты там передай, если кого это заинтересует… Да, думаю, в угрозыск. Я недавно из Хоперска приехал, сахар привез. По пути одна дамочка в кабину напросилась, я ее сюда, в Бабурино, привез. У нее пушка, понял? Ну, случайно увидел, она нагнулась, а под курткой – рукоять… Ну, что я, «макарова» не видел? В общем, вы соображайте сами, она у вокзала сошла, сказала, что дядю пойдет искать, он у нее на железной дороге работает. Назвалась она Людмилой, а приметы такие… – Реут добросовестно перечислил приметы Хуторянской.
– Понял, Николай, спасибо! – бодро ответил на том конце провода Малыгин. – Я сейчас ребятам из уголовки скажу, пусть подсуетятся, кто-нибудь подскочит к вокзалу.
«Вот так, господа легавые!» Возбуждение Реута усиливалось с каждой минутой, будто внутри раскручивалась пружина, заставляла его делать то, что он делал в данный момент: прячась в тени домов, быстро шел на соседнюю улицу, где, ничего не ведая, не чувствуя опасности, сидела взаперти красивая молодая девушка, что-то вязала и поглядывала на экран телевизора.
Калитка была заперта, Реут перемахнул через невысокий забор, оказался во дворе дома, где, он это тоже знал, на веранде есть вторая дверь, выходящая в сад и огород, и она, эта дверь, может быть не закрыта.
Так и оказалось.
На цыпочках он осторожно прошел по скрипучим доскам пола веранды, тихонько потянул дверь кухни с тусклой голой лампочкой под потолком, пригляделся. В горницу, или зал, по-современному, вела еще одна дверь, она была открыта, и Реут сразу же увидел Римму. Девушка сидела к нему спиной, покачивала голой ногой, закинутой на другую ногу, была увлечена каким-то телеконцертом, где парень, нарядившись женщиной, пел за нее известную песенку, поднимал подол черного пышного платья, а потом ринулся в зал и накрыл этим подолом какого-то мужика.
Смеясь над проделками пародиста, Римма, заслышав шаги, повернула голову, увидела Реута, вскочила в испуге:
– Вы… что? Вы как сюда попали?
– А через дверь, Римуль. Через веранду. Она же открыта у тебя. Я стучал с улицы, но ты не слышала, смотришь вот…
Приближаясь, Реут не сводил с девушки настороженного взгляда, стерег каждое ее движение. Острые спицы в руках умелого человека – хорошее оружие, он это понимал, но Римма явно не подумала об этом, на ее лице вместе с растерянностью жило и недоумение: что нужно этому человеку, который знал ее имя, которого она, помнится, видела где-то на улице… или нет-нет, он же приходил к ним в дом, ремонтировал по просьбе матери их отопительный котел, возился тут со сваркой.
– Но… мамы нет дома, она на работе, вы что-то… хотели, да?
– Я знаю, Римуль… Мама мне не нужна. Ты вот что… жить хочешь? И не тяни, говори быстро, у меня мало времени.
– Да-а… Но денег у нас нет, мама давно не получала зарплату, а я только… школу закончила, я…
– Мне не нужны деньги, Римуль. – В руках Реута блеснул нож. – Ты разденься, Римуль, ляг там, в спаленке у себя. Ну, живо!
Девушка, как завороженная, смотрела на нож, медленно, спиной, отступала к спаленке, села уже на кровать с пышной старинной периной, доставшейся ей от бабушки, и высокой горкой подушек.
– Давай по-хорошему, красавица. – Реут шел за ней следом. – Я ничего плохого тебе не сделаю, поняла? Малость побалуемся, и все. Ты мне покоя не даешь, спать из-за тебя перестал. Раздевайся, быстрее!
Она потянула поясок, халат аккуратно повесила на никелированную грядушку, сняла лифчик и трусы. Легла.
В спаленке был полумрак, свет сюда падал из зала, но белое тело девушки Реут хорошо видел и осязал. Тело Риммы Гришиной одуряюще-вкусно пахло молодостью, незнакомым каким-то ароматом, благоухало свежестью и чистотой. И лишь сердечко девушки колотилось так, что Реут снисходительно посоветовал:
– Да что ты, дуреха, так испугалась? Ничего страшного не будет. Удовольствие получишь. Расслабься. Была когда-нибудь с парнем?
– Н-нет… Но один мужчина… так же вот, как вы… Он пальцами… Я вырвалась, убежала. И никому ничего не сказала, мне было стыдно и страшно. Он убить пригрозил, если скажу.
– И я убью. Запомни это. Если вякнешь кому… Мне все равно. А тебе не жить… Сейчас же ты по согласию, так?
Римма заплакала, замотала головой.
– Да. Да. Только не убивайте. Я согласна, я сама вас позвала, мы с вами договорились о встрече… И я специально дверь в сад не закрыла.
– Вот правильно, молодец. – Реут кайфовал. – И бояться тебе нечего, раз по согласию… Ты подушки-то убери из-под головы, они мешают. Вот так, моя хорошая, вот так. Лежи спокойно. А лучше – подыграй, чего так-то! Вот. А раз я у тебя не первый, я у тебя второй, как этот парняга сейчас пел, ага? И чего нам с тобой пальцами, зачем? Так же лучше, чувствуешь? Природа все предусмотрела, зачем нам с тобой всякими извращениями заниматься?! Хорошо, лапушка, хорошо. Работай, моя сладкая, работай!
Реут жарко нашептывал эту любовную чушь в самое ухо девушки, гладил ее сочные, спелые уже груди, целовал плечи, заставлял отвечать на его торопливые и грубые толчки. Он дурел от шелка и запаха ее кожи, от удовольствия, которое получал, и жалел лишь о том, что скоро, очень скоро все это кончится, надо будет уходить, бежать к машине, быстро ехать на склад, чтобы, возможно, разгрузиться, быть на глазах людей, которые потом обеспечат ему алиби своими показаниями…
В следующую минуту, застегиваясь, Реут велел и Римме:
– Поднимись, оденься. Я тебя свяжу, полежишь в коридоре. Скажешь матери, когда она с работы придет, что двое, в масках, залезли к вам, деньги требовали. Вы же платки вяжете, на рынке ими торгуете, вот они и решили… Поняла?
Римма послушно, затравленно кивала.
– Я поняла, я маме ничего не скажу про вас…
– Ну вот и умница. А сейчас повернись, руки за спину.
Бельевой веревкой, найденной на кухне, Реут связал девушку. Другим концом задушил ее, повалив на пол, нетерпеливо наблюдая, как уходит из юной и прекрасной фемины жизнь.
А жизнь из нее ушла, сомнения в этом не было.
Выключив в доме свет, Реут все тем же путем, через дверь веранды, вернулся на улицу, бегом преодолел те несколько сот метров, что отделяли дом Гришиных от его ЗИЛа, и уже через несколько минут сидел в кабине. Темнота, мелкий накрапывающий дождь помогли ему – никто не встретился на пути, никто его не видел у дома Гришиных.
Он глянул на часы – в кабине ЗИЛа он отсутствовал сорок три минуты.
Чуть больше, чем планировал.
Ничего, эти три четверти часа можно свалить на двигатель – не заводился. Или засорился бензонасос. Или… Он что-нибудь придумает, это несложно.
Как-то незаметно, без особой спешки пришло на прихоперскую землю лето. Отцвели майские белокипенные сады, растянулись дни, тепло нежило зеленые нарядные поля, и в этой неге блаженствовало и наслаждалось жизнью все живое.
Реут стоял на ремонте. Ничего страшного с его ЗИЛом не случилось, но в одну из поездок, не рассчитав радиус разворота, смял левое крыло, зацепился, сдавая назад, за бетонную тумбу у склада.
Механик автохозяйства ругал его не особенно, сказал, мол, сам изуродовал машину, сам и чини.
Пришлось снимать крыло, править, грунтовать и красить. Нужного колера краски не нашлось, и Реут решил покрасить всю кабину в новый цвет, который чем-то напоминал «морскую волну» его «жигуленка».
Этим он и занимался уже несколько дней, являясь на работу к девяти утра, а то и позже, – отсыпался. Водитель, машина которого в ремонте, сам себе голова.
И нынче Реут проснулся около восьми, услышав стук двери – Галина ушла на работу. Он знал, что на столе их с Катькой ожидает завтрак – бутерброды, чай или кофе, сосиски со свежесваренной вермишелью. Катька часто вставала и после него, спала до одиннадцати, потом валялась в постели, смотрела телевизор в своей комнате – Галина купила ей небольшой цветной «Samsung».
Реут полежал, позевал, размышляя, чем именно он будет сегодня заниматься. Крыло после грунтовки подсыхало, красить можно было только завтра, но занятия на машине, конечно же, найдутся. Надо снять с кабины зеркала, облицовку радиатора, заклеить бумагой стекла, смазать солидолом никелированные части. Словом, приготовить кабину к покраске. А потом его ЗИЛ снова будет выглядеть новым, привлекательным, в такие машины пассажиры садятся охотнее.
Он подумал о пассажирке с «макаровым», Людмиле, которую вез из Ильменского и которая обратила внимание на отсутствующую на правой дверце ручку, решил, что нужно как-то по-иному блокировать своих «клиенток», но ничего путного придумать не смог. К тому же эта Людмила была единственной, кто заметил, что ручки нет, она в живых и осталась. При случае, когда Малыгин заскочил к нему в гараж долить тосола в свой допотопный «Москвич», Реут мимоходом, с самым равнодушным видом поинтересовался: как, мол, ту девицу, что он вез, нашли?
Малыгин поморщился, махнул рукой, сказал неопределенно:
– Все там нормально. Парни наши разобрались.
Этот ответ окончательно убедил Реута, что ему фантастически повезло в тот день: явно, он вез человека из правоохранительных органов, в этом теперь не было у него никакого сомнения, как и в том, что его активно ищут.
Чувствуя себя, видимо, обязанным (Реут не раз его выручал), Малыгин сообщил:
– Римму Гришину в доме задушили, слышал?
– Да, мне Галина рассказала. Польстился кто-то на деньги, они с матерью, говорят, бизнесом занимались, платки вязали.
– Платки не тронули, кто-то, наверное, спугнул убийцу.
– Он один, что ли, был?
– Предположительно, двое. Но это так, рабочая версия. Парни из угрозыска на ушах стоят, ищут. Из области целая бригада приехала.
– Я знаю. Меня ведь допрашивали. Наверное, и в этот раз поволокут. – Реут усмехнулся. – Я теперь стал все записывать: где был, когда приехал, когда уехал, кого и куда вез.
Малыгин, слушая работу двигателя своего «Москвича», махнул рукой:
– У тебя все чисто на этот день.
– А ты откуда знаешь? – Реут внутренне напрягся. – Ты же во вневедомственной охране.
– Я не родня тебе, что ли? Спросили у меня, я спросил Галину… Надо думать, тебя сразу же и проверили, раз на подозрении. Но это хорошо, Николай, раз проверили, спи спокойно. Но ты… это… держи язык за зубами, я тебе ничего не говорил. Понял?
Реут закивал, переменил тему разговора:
– Клапан у тебя какой-то подстукивает. Давай, если хочешь, я перетяну, приезжай в воскресенье.
– Ладно, я подумаю. Ездить пока можно, стук несильный.
– Ездить можно, да.
Сейчас, вспоминая этот разговор, Реут тихо торжествовал: ему все-таки удалось ввести ментов в заблуждение, алиби он себе обеспечил железное. В самом деле, весь его рабочий день на виду: убыл в Хоперск во столько-то, грузился, выехал во столько-то. Вез некую Людмилу с «макаровым», стукнул на нее в РОВД. Чем не помощник милиции?! Потом постоял у продмага, поехал к складу, разгрузился. Никто точно не сможет сказать, во сколько именно он подъехал к складу, погрешности в показаниях людей все равно будут, а эти «погрешности» и съедят те самые сорок три минуты…
Да Малыгин это уже и подтвердил, сам не зная, какую информационную услугу оказал своему родственничку.
Теперь можно перевести дух.
Особенно после новой «беседы» с лейтенантом Макашовым. Тот, оказывается, не поленился съездить в Придонск, на базу облпотребсоюза, уточнял там время убытия-прибытия, но Реут легко справился с его вопросами. Сказал, что около трех часов потратил в городе на поиск автозапчастей для ЗИЛа и «жигуленка», побывал в нескольких магазинах и на авторынке «Северный». Да еще хороший большой торт покупал, Галина велела, у Катькиной подружки был день рождения.
Макашов, кажется, удовлетворился ответами, попросил его, Реута, как водится, подписать каждую страничку протокола, для того чтобы ловить его на неточностях в будущем. Потом спросил о недавней поездке в Хоперск за сахаром. В этот раз он вопросов задавал немного: знал, наверное, кого вез Реутов в кабине, во сколько заехал на склад под разгрузку.
Да, милиция шла за ним по пятам. Но все же наступить Реуту на пятки им пока не удавалось.
Убийство же Риммы Гришиной уводило сыщиков в неизвестность.
Он, Реут, хорошо все продумал и организовал. Молодец.
В приоткрытой двери Реут увидел вдруг Катьку. Она, розовая со сна, в короткой, выше колен, комбинации, стояла по ту сторону дверного проема, смотрела на него, улыбаясь, озорно, игриво прищурившись.
– Николя-а, ты почему не работаешь? – нараспев спросила она. – И кто же будет кормить свою любимую дочку Катрин?
Она открыла дверь пошире – из окна, из-за ее спины, хлынул в комнату яркий солнечный свет, комбинация насквозь теперь просвечивалась, и Реут отлично видел ладное тело Катьки. На ней ничего больше не было, девчонка наверняка знала, догадывалась, что «светится» в лучах солнца, но не торопилась уходить из дверного проема, как бы намеренно давая «Николя» разглядеть себя получше. И он не торопился прикрыться хотя бы простыней – в доме было душно – лежал в одних трусах, широко раскинув ноги, и Катька охотно оглядывала его стройную мускулистую фигуру.
– Я на ремонте, Кэт, – сказал Реут. – Сейчас пойду на работу, так что голодная смерть любимой дочке не грозит.
Она подошла, села к нему на постель.
– А знаешь, Николя, мне сегодня та-акой сон снился… о-о…
Она сладко и протяжно потянулась, выгнула, как кошка, спину, комбинашка ее совсем задралась, обнажив толстые бедра и нежные округлости ягодиц, и Реут не на шутку заволновался. Катька сама лезла к нему в постель, бесстыдно и безоглядно, и он не знал, что делать. Овладеть падчерицей ему ничего не стоило, но она по-прежнему не делала решительных шагов, а лишь дразнила его, «заводила».
– И что же ты видела во сне? – хрипло спросил он, чувствуя, что владеть ему собой с каждой минутой все труднее.
Она провела пальчиком по волосатой его ноге.
– Вроде мы с тобой, Николя, на речке купались, на Хопре. – Катька с интересом следила за его реакцией, страдальческим выражением лица. – И знаешь, в таком месте, где никого больше нет. Только ты и я. И как эти, нумизматы, голые.
– Нумизматы, кажется, старые монеты собирают, – неуверенно поправил он. – А голых как-то по-другому называют… А, вспомнил: нудисты!
– Ну хорошо, мы нудистами были. – Она продолжала водить пальчиком, забираясь по ноге все выше. – Только ты – голый, а я – обнаженная. Чувствуешь разницу?
Не выдержав ее прикосновений, он хмыкнул, спустил ноги с диванчика, сел, прикрывая пятерней бугор под трусами.
– Слышь, Катерина, где ты этой премудрости набралась? «Голый», «обнаженная»… Книжки, наверное, такие читаешь?
– Мне все это снится, Николя. – Она легонько прижалась к нему горячим плечом. – Почти каждый день. Но я никому, кроме тебя, не могу об этом рассказать, понимаешь? Снишься же ты! Как я могу кому-то об этом рассказывать?! И не собираюсь, вот. Что бы мне еще ни приснилось. Или…
Теперь она смотрела ему прямо в глаза. Глаза ее кричали: «Это правда, Николя! Я буду молчать, что б со мной ни случилось. И никто никогда ничего не узнает. Ну что я могу с собой поделать, если я уже взрослая, тело мое созрело, мне так хочется ласки и внимания мужчины, а ты такой ладный, сильный… Николя! Ты умеешь ухаживать за женщинами, я знаю…»
«Не делай этого, Николай, не надо! – вопил кто-то другой в душе Реута. – Девчонка потеряла разум, а потом она все расскажет матери и… Ты не торопись, это не уйдет. Повяжи ее чем-нибудь. Возьми себе в помощницы, что ли. Ехали с дочкой по делам, подвезли кого-нибудь из молодых бабенок, а потом… С девчонкой в кабине – кто подумает о плохом?»
– Николя, ты же говорил, что любишь меня. – Катыка ерошила его волосы теплыми своими пальчиками, прижималась. – Помнишь тогда, в машине? Когда мы ездили в Николаевский?
– Это ты говорила, что влюбилась в меня.
– А ты разве нет?! Я тебе не нравлюсь, да? А что же ты меня цветочком называл? Николя-а-а…
Она повисла на нем, обмякла.
– Я целоваться хочу, Николя. И чтобы ты погладил меня, посмотрел… Обними меня! Ну, пожалуйста! И больше ничего не надо делать, ладно? Хочешь на меня посмотреть?
В мгновение ока она скинула с себя комбинацию, стояла теперь перед ним во всей своей юной нетронутой красе.
«Зараза, что делает, а! Что делает». Реут вмиг вспотел, не решался протянуть руки, исполнить то, чего хотелось Катьке.
– Но… твоя мать, – выдавил он. – Вдруг узнает? Она же… она мешает нам, поняла?
Катька, казалось, ничего не слышала, хотя и мотала головой, была настойчива, взяла его за пальцы, потянула к своей груди. Грудки у нее были маленькие, далеко еще не оформившиеся, с острыми сосками.
От блаженства Катька прикрыла глаза, откинула голову, повторяла полушепотом:
– Вот, значит, это как… Вот, значит, чего хотят женщины… И в книжках так пишут, да-а… Гладь еще, Николя, гладь! Мне так хорошо, приятно-о… А мама не узнает, я же сказала тебе! И чего она мешает? Ее же нет дома!
Он опустил ладони на талию Катьки, на бедра, коснулся курчавого лобка, и она тотчас открыла глаза, шлепнула его по рукам:
– Нельзя! Я просила тебя только целовать и гладить.
– Да ты разве не понимаешь, дурочка? До такого состояния человека довела, а теперь… Ты погляди, что ты со мной сделала!
Она глянула на его оттопырившиеся трусы, схватила вдруг комбинацию и со смехом выбежала из комнаты.
Реут ринулся за ней в спаленку, но дверь перед самым его носом захлопнулась, щелкнула задвижка.
Он скрипнул зубами, сел у двери на корточки. Взывал:
– Катя! Катюша, открой, деточка, слышишь?
Из-за двери донесся насмешливый хохоток:
– Нельзя, папочка, что ты! Я переодеваюсь. А как можно мужчине входить к молоденькой девушке в такой момент?!
Через минуту-другую Катька вышла как ни в чем не бывало: в строгом летнем платье, со строгими глазами. Осуждающе глянула на Реута:
– Папочка, почему ты не одет? Это неприлично – ходить по дому в одних трусах. Ты не находишь?!
Он стоял перед ней с глупо и смешно открытым ртом.
– Я… Я…
– Ты. Ты, – соглашалась с ним Катька. – Оденься и будем завтракать. Маман оставила еду на столе, я видела. А потом ты поедешь на работу, ремонтировать свой грузовик. Я все правильно говорю?
– И ведешь себя правильно, – в тон сказал Реут. Он ушел к себе, натягивал штаны. Желваки играли на его заострившихся скулах. Если бы кто знал, какого усилия стоило ему сдерживать себя в этот момент!
«Ладно, за тебя кто-то заплатит, сопля зеленая, садистка, – мрачно думал он, умываясь, не в силах унять в себе бешеную страсть. – И заплатит сегодня же».
– Мы кататься поедем, Николя? – спросила Катька уже за столом, уписывая за обе щеки бутерброды с сыром, которые она очень любила. – Смотри, день какой!
– Сегодня не получится, Кэт. Работы много, я поздно вернусь. Давай в субботу, а?
– В субботу маман на рынок собиралась. Мне туфли нужны, старые… ну, у них каблуки сломались. Свозишь нас?
– Конечно, о чем речь.
– А кататься когда?
– В воскресенье, к вечеру. С утра огород, ты же знаешь. Полить надо, прополка.
– Да зна-аю… – протянула Катька и совсем поскучнела. Работать на огороде она не любила, а если сказать точнее, то терпеть не могла эту проклятую тяпку и сорняки.
Повозившись часа полтора-два с мотором ЗИЛа, Реут закрыл бокс, сел в «жигуленок» и укатил. Механику сказал, что поехал за пульверизатором к своему знакомому, завтра надо красить кабину, грунтовка уже подсохла. Механик, лысый, с вечно сонным лицом мужичок, махнул рукой – делай как знаешь.
Реут в самом деле заехал к знакомому парню, но того не оказалось дома, калитка в железных воротах была заперта. Соседская старуха, сидевшая на скамейке у своего дома, сказала, что «Васька токо што ушел, а куда – Бог ево знает».
– Ты скажи ему, что Реутов Николай заезжал, я к вечеру еще приеду, – велел он бабке. – Нужен он мне.
– Ладно, ладно, – затрясла та сухой маленькой головой в белом платочке. – Скажу, мне не чижало.
Теперь до вечера он был свободен. Подумал, что именно будет говорить ментам о проведенном нынче дне: стоял на ремонте, искал хороший пульверизатор, съездил на реку искупаться. Практически везде были люди, которые видели его и могут это подтвердить. Во всяком случае, он постарается попасться нужным его будущим свидетелям на глаза, об алиби он теперь должен думать постоянно.
А теперь – в путь. В поселок Николаевский, в Волгоградскую область, на охоту. Реут знал, что оттуда на попутных машинах (и на автобусах, конечно) люди едут в Бабурино, к железной дороге. Автобус ходит редко, два раза в день, и многим ждать его невтерпеж.
«Жигуленок», отрада души и бессловесный раб, в какие-то полчаса перенес его на окраину Николаевского, где Реут и устроился на обочине шоссе, подняв капот и сделав вид, что ремонтируется. Место это, у водокачки, он выбрал не случайно: в центр поселка ехать было незачем; те, кому надо в Бабурино, приходят именно сюда, здесь и голосуют проезжающим машинам. Из кабины ЗИЛа он наблюдал эту картину не раз. Бывало, и сам подвозил, когда приезжал сюда, в Николаевский, по делам райпотребсоюза. К тому же у водокачки – безлюдье, нет случайных, слишком наблюдательных глаз. А человек потом может сказать: да, я видел, как женщина села в «Жигули» цвета «морская волна» шестой модели и уехала в сторону Бабурина.
Ждать ему пришлось около часу. Стояла жара, воздух был сухой, раскаленный. Хорошо, что он догадался взять с собой воды – глотал из пластиковой бутылки каждые пять минут.
Подошла какая-то невзрачная колченогая бабенка с затертой матерчатой сумкой в руках, спросила, не подвезет ли он ее до поворота на хутор Дубравки. Реут оглядел бабенку с головы до ног, поморщился – сажать такую кикимору в машину с новыми, «под леопарда», чехлами?! Да от нее несет фермой, коровами, неделю потом запах из салона не выветрится.
– Нет, – сказал он. – Я поломался, видишь? – И кивнул на поднятый капот.
Женщина ушла. Скоро ей, правда, повезло – подобрала катившая мимо «Газель» с синим пыльным тентом.
А вскоре появилась та, которую Реут так нетерпеливо ждал: молоденькая дама с собачкой. Катила сумку на колесиках, а собачка, белая нарядная болонка, бежала рядом, привязанная к ручке тележки за длинный кожаный поводок.
Сердце Реута дрогнуло – пора действовать! Потенциальной его пассажирке на вид можно было дать лет двадцать, может, чуть больше. Легкие, кремового цвета брючки обтягивали ее пухленькие бедра, выгодно подчеркивали талию, крепкая высокая грудь распирала белую блузку, на шее посверкивала золотая цепочка. Часть лица девушки скрывали большие противосолнечные очки, глаз за ними не было видно, но искусно накрашенные губы растянулись в приветливую белозубую улыбку, когда Реут подошел и спросил: куда это такая милая собачка собралась ехать?
Болонка подняла на Реута острую мордочку и настороженно тявкнула. А девушка засмеялась:
– Нам надо в Бабурино, к поезду. Подвезете?
– Как раз туда и еду. Садитесь.
Они быстро договорились о цене, Реут намеренно запросил таксу пониже, чтобы не отпугнуть пассажирку, положил ее сумку-тележку в багажник, а перед болонкой распахнул заднюю дверцу:
– Прыгай, волкодав!
Болонка отчего-то заупрямилась, забираться в машину не хотела, и девушка взяла ее на руки, села.
– Путешествуете на пару? – спросил Реут, трогая машину и бросая по сторонам внимательные взгляды. Успокоился – на дороге и возле водокачки никого не было, никто не сидел и у близлежащих домов. Окраина поселка как бы вымерла.
– К маме в гости приезжала, – сказала девушка. – Лекарства привозила. У нее ноги больные, еле ходит. Хотела проводить меня, да я ее отговорила – аж с другого конца сюда идти, с Приовражной. А Барсика не с кем дома было оставить, вот я и прикатила с ним в гости.
– А куда едете, если не секрет? – полюбопытствовал Реут, чтобы завязать непринужденный дорожный разговор и как-то расположить к себе пассажирку.
– Да какой секрет! В Москву еду. Живу там. Поступала в свое время в институт имени Плеханова, может, слышали?
– Да нет. – Реут повел плечами. – Не приходилось. В Москве я один раз был, проездом, еще пацаном.
– Ну как же! – с жаром воскликнула пассажирка. – Плехановка – это знаменитый институт, оттуда многие видные экономисты вышли!
– А вы тоже знаменитый экономист?
Она смутилась, но ненадолго.
– Нет. Я по конкурсу не прошла, баллов не набрала. А потом на работу там устроилась, замуж вышла. Я ваша коллега, водитель. Троллейбусы по Садовому кольцу гоняю.
– Сложно по Москве ездить?
– Сложно. Транспорта много и с каждым годом все больше. Пробки, столкновения, конфликты с гаишниками. Но у меня с милицией конфликтов не бывает. Если правила соблюдаешь, то они не придираются.
– Да женщины вообще аккуратно ездят, – Реут сделал коллеге комплимент, разглядывая в зеркало заднего вида ее гладко причесанную русую голову. Она по-прежнему сидела в очках, смотрела на дорогу, положив руки на спинку переднего сиденья. Реут увидел на одном из ее пальцев кольцо, спросил:
– Муж тоже, наверное, в троллейбусном депо работает?
– А как вы догадались?
– Ну, это просто. Приехала девушка из российской глубинки в столицу, поступать в вуз. Не поступила, а уезжать назад не хочется, в Николаевском жить скучно. Познакомилась с парнем, они понравились друг другу, он помог ей устроиться на работу к себе в депо, сначала ей общежитие дали, а потом… Колечко. Обручальное.
Девушка похлопала в ладошки:
– Ай да Шерлок Холмс! Вы, случайно, не из милиции?
– Нет. Но друзья у меня там есть. Кстати, меня зовут Николай. А вас?
– Оксана.
– А вашего волкодава, значит, Барсик?
– Ага. – Она затормошила болонку, снова положила его к себе на колени, чмокнула в черную пуговку носа. – Притих что-то, дрожит. Чужая, видно… Вообще-то он у нас в машине ездит, у мужа есть старенькая «Ауди», но бегает хорошо.
– У иномарок ресурс большой, не то что у наших.
– У вас приличная машина, новая. Я посмотрела. Давно купили?
– Года два. Новая, конечно, ездить можно. Но расходов и на новую будь здоров: бензин, техобслуживание. Вот езжу, подрабатываю. Сюда, в Николаевский, людей привез, теперь вот вам понадобился.
– Да, жить сейчас тяжело, – вздохнула Оксана. – Дорого все. В Москве особенно. Говорят, у нас самый дорогой в мире город, представляете? Приходится каждую копейку считать…
Реут слушал, кивал, соглашался: конечно, здесь, в сельской местности, жить проще, огород выручает, зато вы, москвичи, культурно живете, метро там у вас, театры… Машину не гнал, присматривался уже к лесу, что справа, – именно туда и планировал свернуть, приглядел место.
На дороге – ни впереди, ни сзади – никого.
Отлично!
Сбавил скорость, крутанул руль вправо, покатил по едва приметной колее к лесу.
– Вы куда это, Николай? – Пассажирка обеспокоенно завертела головой, сняла очки. Встревоженные ее глаза Реут хорошо сейчас видел в зеркале.
– Оксана, ты извини… живот прихватило, спасу нет. Сейчас, на минутку… Пойми как водитель водителя.
Пока Реут говорил эти и другие слова, «жигуленок» вбежал уже под кроны берез, с дороги машину теперь не было видно.
– Я сейчас, я быстро.
Реут заглушил двигатель, повернулся к пассажирке:
– Ну вот, а теперь давай поговорим. Москву свою хочешь еще увидеть?
Оксана вскипела:
– Что еще за вопрос?! Давай-ка, Николай, или как там тебя зовут на самом деле, разворачивай к шоссе. Я опаздываю на поезд.
– Я же у тебя спросил, Оксана: жить хочешь?
– Разумеется!
– Тогда делай, что я скажу.
– Например?
– Разденься.
– А-а, понятно. А вот этого не хочешь? – Она сунула ему под нос кукиш.
Реут рванул из ее рук болонку, сдавил ей горло. Болонка отчаянно вырывалась, царапалась, но он держал ее крепко.
– Пусти! Бандит! Что ты делаешь?! Ему больно! – Девушка была вне себя. Стала хвататься за ручки дверцы, чтобы выскочить, но никак не находила нужную ей – ее просто не было. Тогда она стала вырывать несчастного своего Барсика из рук мучителя, но Реут держал болонку как в тисках, у собачонки уже вывалился наружу посиневший язык и стекленели глаза. Реут смеялся, уворачивался от крашеных ногтей Оксаны, берег лицо – не хватало еще, чтобы она подрала его, оправдывайся потом дома, перед женой и той же Катькой: бабы быстренько сообразят, что к чему.
– Смотри, смотри на свою псину, – злорадно говорил он. – И с тобой то же сделаю, если прыти не убавишь. И не надейся, убежать тебе все равно не удастся.
– Сволочь! Мразь! – Оксана, зажав лицо ладонями, забилась в угол.
– Разденься, – бесстрастно проговорил Реут. – Давай по-хорошему. Никто же не узнает.
– Нет!.. Нет!.. Как ты смеешь, ублюдок? У меня есть муж, я…
Он схватил ее за шею железными своими пальцами. Оксана придушенно вскрикнула, вцепилась ему в волосы, отжимала его руки. Сила в ней чувствовалась, смертельная опасность удесятерила ее, и все же, все же… Женщина боролась с опытным мужиком, убийцей. Тот, казалось, предвидел все ее движения.
– Тебе же хуже будет, дура! – шипел Реут, бешено глядя ей в лицо расширившимися зрачками. – Пусти руки! Разденься, я сказал! Ну!
– Гад!.. Гад!.. Ты специально ждал… кого-нибудь…
– Ждал, да. Ты мне понравилась. И тебе не повезло. Но еще не все потеряно, у тебя есть шанс. Подумай. Каких-то полчаса удовольствий… И ты сама, чего отказываешься?.. Потом я тебя бесплатно к поезду отвезу, поняла?
– Нет!.. Пусти, мне больно! Ты ответишь за это, мразь!
– Ну, раз так…
Он еще сильнее сжал ее горло, Оксана захрипела и на какое-то время потеряла сознание. Тогда Реут вышел из машины, открыл заднюю правую дверцу, положил свою жертву на сиденье и стал стягивать с нее брюки. Взгромоздился на полузадушенную фемину, подумал вдруг о Катьке: «Вот видишь, что ты наделала!»
Оксана пришла в себя, закричала, стала сталкивать Реута, и тогда он снова даванул. Скоро все было кончено.
Оксана не подавала признаков жизни. Он приложил ухо к ее груди – сердце девушки еле-еле билось.
– Поцарапала-таки, стерва! – зло бормотнул Реут, чувствуя легкую боль на щеке. Глянул в зеркало – так и есть, царапина, внушительная алая полоса. Придется что-то придумывать, говорить, мол, в гараже зацепился за краник… или, лучше, за хомутик на патрубке, это бывает.
Здесь же, в двух шагах от машины, Реут выкопал живой еще жертве неглубокую яму. Раздел Оксану догола, полюбовался ее ладным белым телом, положил его в яму.
Через несколько минут от могилы и следа не осталось. Разровнял землю, присыпал прошлогодними листьями бугорок, потоптался на нем. Кто тут теперь чего найдет?
Поковырялся в сумке пассажирки – ничего особенного: косметичка, мыльница и полотенце, белье, домашний халат и тапочки, банки с вареньем, свернутая газета… Паспорт, четыреста тридцать рублей денег, записная книжка с московскими адресами и номерами телефонов.
Кто ими теперь воспользуется?
Пропала без вести еще одна невинная душа, Оксана Григорьевна Иванченко, двадцати двух лет от роду, замужняя, уроженка поселка Николаевский Волгоградской области, москвичка.
Выезжая снова на шоссе, Реут прикинул, где ему ловчее выбросить или утопить сумку с вещами. Вспомнил, что впереди, слева, есть болотце, пересохшая речонка. Там он сумку и утопит.
Еще подумал, что, кажется, земля шевелилась в том месте, где он закопал Оксану.
Вернуться? Застраховать себя?
Нет, не вернулся. Из могил никому еще не удавалось восставать. Он положил фемину лицом вниз, она задохнется в любом случае, даже если и придет в себя. И земли сверху достаточно. Тяжело.
Нет-нет, не стоит ему беспокоиться. Давайте-ка, лошадки, поднажмем. Надо же к Ваське, за пульверизатором. За алиби. Два с половиной часа, которые он, Реут, потерял, не такое уже большое время. Главное, никто не видел, как эта девка с собачкой садилась в его «жигуль». И кинутся ее искать не скоро. Муж думает, что она у матери, а мать знает, что Оксана уехала в Москву.
Веселей, лошадки! Шоссе ровное, гладкое, отчего не прижать под 100? Дело сделано. Трепещите, фемины! Это дело – не последнее. Не одна из вас еще канет в безвестность!
Катька-Катрин подарку – белоснежной нарядной болонке – очень обрадовалась.
– Ой, какая собачка-а, – пропела она. – Ты где взял ее, Николя?
– А на дороге. Еду – смотрю, сидит. Бросил, наверное, кто-нибудь. Сейчас многие собак и кошек в городе бросают. Кормить надо, ухаживать.
– Ой, ну как можно такую прелесть выбрасывать?! Ты смотри, какие у нее глазки – просто бусинки.
– Это кобелек, Катюша. – Реут чуть не брякнул «Барсик», но вовремя спохватился.
– От нее и пахнет так хорошо, – Катька потянула носом. – Женские какие-то духи… точно!
– И женщины собак выбрасывают, – гнул свою линию Николай. – Мало ли, поигралась дамочка да и выбросила. Надоела. Или гадить в квартире стала.
– Ладно, пусть у меня живет. Я ее приучу. – Катька чмокнула болонку в черный нос. – А дрожит, а дрожит… Ну что ты, лапушка, успокойся. Теперь ты у меня будешь жить, не бойся ничего. Я тебя не буду выбрасывать. Ты меня охранять будешь, поняла? Будешь у меня на коврике перед диваном спать… Ой, Николя, а у нее тут на ошейнике написано что-то.
– Где? – Реут напрягся, рванул болонку к себе.
– Тише ты, Николя, тише!.. Вот, видишь?
На ошейнике, на медной бляшке, значилось: «БАРСИК.О. И-ко. 926—12–34».
– Ну, это надо снять, – сказал Реут. – Выбросили – значит выбросили. Нечего…
– А может, позвонить, Николя? – спросила Катька. – Это ж телефон, наверное.
– Слушай, я ее сейчас возьму и… – У Реута ходили по скулам желваки. – Привез тебе – играйся, раз нравится. А нет…
– Хорошо-хорошо, чего ты так разволновался, Николя? – Катька тронула его за руку. – Я просто так, подумала… И правда что: раз бросили, кому она нужна, эта собачка?! А мне она нравится. Пойдем, Барсик, я тебя покормлю.
– Погоди, – Реут снял с болонки ошейник. – Пусть так бегает. Зачем этому Барсику какой-то телефон? Звонить-то он не умеет, слава богу.
Катька кивнула, засмеялась. Шутка отчима ей понравилась. Представила вдруг, как Барсик пушистой белой лапой накручивает диск телефона, и залилась пуще прежнего. В шестнадцать лет девушки так смешливы и жизнерадостны: покажи ей пальчик, пошевели перед конопатым носом – до вечера будет смеяться.
– Ты назови пса как-нибудь по-другому, – мрачно посоветовал Реут – он уже пожалел, что привез болонку. – Пусть забудет ту хозяйку. У него ведь новая жизнь начинается.
– Ладно, я подумаю, Николя, – легко отвечала Катька-Катрин. – Может, и назову.
Ей запомнилась тревога в глазах отчима. Отчего бы это? Нашел на дороге собачку, привез ей в подарок…
– Пошли, Барсик, пошли. Сейчас я дам тебе что-нибудь вкусненькое. В холодильнике у мамы полно всякой еды.
Оксану Иванченко хватились быстро: муж встречал поезд, которым она должна была приехать в Москву, уже через час он позвонил в Николаевский, мать Оксаны вызвали на переговорный пункт, с той случилась истерика, когда она узнала о пропавшей дочери, а еще через час ее допрашивал участковый. Правда, по милицейским правилам пропавшую без вести начинают искать через три дня, но участковый знал об убийствах молодых женщин – имел контакты с Бабуринским РОВД – и сейчас же сообщил об этом дежурному. Тот незамедлительно передал информацию в уголовный розыск, и через пять минут Сидорчук читал сообщение. Конечно, формально сыщик имел право просто принять к сведению эту информацию: девушка пропала в соседней области, пропала только вчера, могла вдруг и объявиться в Москве (села на другой поезд, потому муж и не встретил ее), но чутье подсказало подполковнику, что надо действовать, причем быстро. Тот (или те), кого они ищут, вполне мог выехать в Николаевский, для автомобиля сорок километров – пустяк, зато зона преступлений расширяется, а следовательно, усложняются поиски. Сейчас, в мыслях, Сидорчук как бы становился на место маньяка, думал за него, проигрывал в воображении варианты преступлений. Да, поездка в соседнюю область – ход хороший, ниточка в Бабурино как бы обрывалась, пропавшей без вести должны будут заниматься другие люди, из волгоградской милиции, но, пока раскрутится тяжеловесный маховик розыска, время уйдет, следы остынут. Вполне может быть, что они, опергруппа Сидорчука, зря потратят время в Николаевском, ничего интересного, связанного с «их» преступником, они не узнают, но Сидорчук уже об этом не думал: он, майор Елецких и лейтенант Макашов катили на «жигуленке» в нужный им поселок.
По дороге Макашов рассказывал о своей поездке в Придонск, на базу облпотребсоюза, где очень скрупулезно допросил нескольких кладовщиков и конторских, оформляющих документы на грузы, в частности сантехнику, которую вез Реутов. Удалось более или менее точно установить время убытия его ЗИЛа – четырнадцать часов, о минутах речь, разумеется, не шла, никто их не помнил, не обращал на это внимания. Охранник на воротах (ему отчего-то запомнился голубой ЗИЛ, доверху нагруженный унитазами, раковинами, смывными бачками и трубами) тоже назвал приблизительное время, записей на воротах не ведется, главное, были бы в порядке накладные…
– Но Реутов не отрицает того, что пробыл в городе еще часа два – два с половиной, Михаил Васильевич, – докладывал Макашов. – Он рассказывал, что по пути заезжал в несколько магазинов, искал запчасти. Магазинов этих в том районе, на Юго-Западе, несколько: на проспекте Патриотов, на Девятого Января, на Южно-Моравской. Все эти магазины, которые он называл, я объехал, спрашивал у продавцов о покупателе с такими-то приметами, показывал фотографию. Практически никто ничего не помнит. Покупателей хоть и немного сейчас в магазинах, но в памяти ни у кого Реутов не остался.
– А вы спрашивали у него, что именно он покупал? – уточнил Сидорчук. Он сидел на правом переднем сиденье, вполуоборот к Макашову.
– Спрашивал, Михаил Васильевич. Мелочовку он искал: какие-то сальники, сайлент-блоки для «Жигулей», лампочки. Все это можно в руках унести.
– Вот слова «какие-то», Сережа, употреблять не надо. – Сидорчук сидел хмурый, усталый. Второй месяц он (да и вся его группа) практически безвылазно сидит в Бабуринском районе, за это время опросили сотни людей, исписали горы бумаги, против четырех подозреваемых возбудили уголовные дела, но расследование вперед не двигалось. Доказать вину этим четырем вряд ли удастся, и Сидорчук, и следователь прокуратуры Попов это понимали, но оба они все же надеялись, что в процессе допросов удастся выловить нечто существенное, повезет ухватить некую ниточку, которая и выведет их на маньяка. Все в группе хорошо теперь понимали, что действует одиночка, хитрый и расчетливый преступник, обдумывающий каждый свой шаг, обеспечивающий себе надежное алиби. Им, этим хитромудрым убийцей, мог быть любой из шести серьезно подозреваемых людей (к четырем фамилиям, какие Реутов назвал Макашову, приплюсовали и самого Реутова, и того же Колычева, несостоявшегося жениха Глуховой), но у тех, кто находился сейчас в СИЗО, были самые железные алиби, а Реутов, как выяснилось, активно помогал милиции – и фамилии сообщал, и о «макарове» Хуторянской стукнул…
– Приблизительности наше дело не терпит, – продолжал Сидорчук. – Сыщику надо быть педантом. Если вы допрашивали Реутова, то надо совершенно четко знать: какие именно детали, где и у кого он покупал. Это очень важно! Честный человек хоть на десяти допросах назовет одно и то же. А преступник, искусственно создающий себе алиби, все равно ошибется.
– Виноват, товарищ подполковник. Не учел. – Сидорчук помолчал.
– Жаль, время упущено. Продавцы, конечно, что теперь могут вспомнить?! А вот по факту гибели Риммы Гришиной у нас, мне кажется, есть шанс, с Реутовым надо поработать.
– У него в этот день просто железобетонное алиби, Михаил Васильевич, – подал голос Елецких. Он вел машину легко, мастерски, время от времени поглядывал в зеркала заднего вида. Шоссе на Николаевской трассе было сейчас пустынным, выходной день. Профессиональные водители, наверное, отдыхали, автолюбителей встречалось мало, одни они, сыщики, мчались сейчас в неизвестность, не знали покоя.
– Мы с Сережей буквально по минутам просчитали его рабочий день, – продолжал Елецких. – Все сходится. В доме Гришиных он не мог быть, не успевал. С Хуторянской они расстались в восемнадцать тридцать, через пятнадцать – двадцать минут он, Реутов, звонил Малыгину про «макаров», потом заехал в магазин, купил рыбу и пиво, по его показаниям, закусывал в кабине, потом поехал на базу райпотребсоюза, точнее на склад, под разгрузку. Его появление там в девятнадцать пятьдесят подтверждают завскладом и грузчики.
– Сколько, вы говорите, он потратил времени на магазин?
– Он показал, что сначала закусывал минут пятнадцать, потом возился со шлангом топливного насоса: тот потерся на сгибе, подсасывал воздух, двигатель работал плохо.
– От магазина до дома Гришиных далеко?
– Нет, около десяти минут хода.
– Десять минут туда, десять минут обратно… – думал вслух Сидорчук. – Если идти быстро или даже бежать, время можно сократить вдвое. Несколько минут требуется, чтобы убить человека, в данном случае задушить.
– Гришина была еще и изнасилована, – напомнил Елецких. – А для этого время тоже требуется.
– Да-да, конечно. – Сидорчук что-то напряженно обдумывал.
– Нет, это какая-то фантастика получается, товарищ подполковник! – горячился Макашов. – Не мог Реутов в какие-то считаные минуты все это сделать! Быть в одно время и у магазина, и в доме Гришиных, и звонить в это же время в милицию!
– Теоретически не мог, Сережа, – согласился Сидорчук. – А практически… Хотя и практически, получается, не мог. М-да-а… Значит, изнасиловал и убил Римму Гришину кто-то другой. Да.
Неказистого вида их «жигуленок» тем временем вбежал в поселок Николаевский, миновал окраину, водокачку, покатил в центр, к зданию администрации, где ждал придонских сыщиков участковый, капитан Харин.
Милиционеры сразу взялись за дело.
– Оксана Иванченко ушла из дома примерно в половине первого дня, – докладывал Харин, вертя в пальцах карандаш. Сидел он на стуле как-то очень прямо, словно оберегал недавно сшитую форму, которую он, надо думать, любил и гордился ею: выглядела она на Харине ловко, элегантно. И сам он был чисто выбрит и аккуратно подстрижен. Все это говорило о том, что здешний участковый придавал большое значение своему внешнему виду, относился к службе очень серьезно. – Мать ее не провожала, больна ногами. На чем уехала Оксана, никто из опрошенных мною не видел. Уезжала она, вероятнее всего, с окраины Николаевского, от водокачки – там обычно садятся на попутные машины. Но сесть в машину она, конечно, могла и здесь, в центре – кому как повезет. Люди не хотят ждать автобуса, особенно те, кто стремится в Бабурино, к поезду.
– О машинах, какие побывали здесь вчера, что-нибудь можете сказать, капитан? – спросил Сидорчук. Тот со вздохом пожал плечами.
– Что можно сказать? Кому придет в голову записывать номера машин, которые подвозят попутчиков? Живая ведь жизнь: поднял руку, сел, поехал… Машин у нас бывает много, за всеми не уследишь, да и нужды в этом нет. Сейчас, разумеется, придется восстанавливать кое-что, спрашивать людей. Но я бы все же не торопился, товарищ подполковник. Хотя бы сутки еще подождать: а вдруг Иванченко объявится там, в Москве? Найдется?
– Может, и найдется. – Сидорчук, глядя в окно, на сонную, разомлевшую в жаре поселковую площадь с низкорослым бронзовым Лениным, барабанил пальцами по крышке стола, за которым сидел, думал. – Но у нас своя ситуация. И если мы подарим эти сутки нашему Чикатило… Остынут следы, капитан, вы это понимаете не хуже меня. Версию нужно отработать. Машины, которые были здесь, в поселке, вчера, придется поискать. Мне с вашим начальством надо договариваться?
Харин отрицательно помотал головой:
– Нет, я уже доложил в свой райотдел. Там все знают. А мать Оксаны с ума сходит. Твердит одно: «Убили мою дочушку, убили…» Мороз по коже, ее крик до сих пор у меня в ушах стоит.
– Так что насчет машин? С чего начнем?
– Я наших поселковых водителей уже допросил, Михаил Васильевич. – Харин положил перед Сидорчуком список. – Никто ничего не видел. В кафе вон напротив нас, – капитан кивнул на окно, – я тоже побывал, спрашивал. Там многие приезжие останавливаются. Молодежь катается, девушек своих мороженым угощает или чем покрепче. Приезжают и бабуринские. Дорога тут хорошая, вы по ней ехали, транспорта не так уж и много, можно прокатиться с ветерком.
– Работники кафе кого-нибудь запомнили?
– Да не то, чтобы кого-то специально запоминали, товарищ подполковник. Опять же, повторяю, нужды не было. Если б знать, где соломку подстилать… Там парень есть, бармен, мой, можно сказать, помощник, у него память приличная, особенно на транспорт, сам «Опель» имеет, так что…
– Идемте, поговорим с ним!
Милиционеры пересекли площадь, вспугнув стайку жирных голубей, вошли в кафе с игривым названием «Ку-ка-ре-ку!», сели за стол у стены, подальше от входа, заказали себе по пиву и бутерброды. Харин позвал к столу бармена – широкоплечего рослого парня с красной бабочкой на белоснежной рубашке, представил его оперативникам, назвав его Женей. Женя сел на предложенный ему стул. Сидорчук спрашивал, Макашов записывал ответы бармена.
Парень действительно оказался наблюдательным, хорошо помнил марки и даже некоторые номера машин, в том числе бабуринских. В самом деле, сюда, в кафе, часто наведываются бабуринские донжуаны – и недалеко, и кухня у них, в «Ку-ка-ре-ку!», хорошая.
– Женя, вы называйте машины подряд, какие помните, а мы будем мотать на ус, – решил Сидорчук.
Бармен, сморщив лоб, стал называть:
– «Мерс» часто ездит, черный, двести тридцатый, парня зовут Лева, его девчонку Лиза… Красная «Тойота», водитель Чибис, не знаю, фамилия у него такая или кличка… «Жигуль» белый, «семерка», мятое правое крыло, хозяин Витек Хрусталев, этот с двумя качками приезжает, снимают наших девок… Как-то был зеленый «жигуль», шестая модель, точнее, «морская волна». Мужик был в годах, за тридцать, а его пассия совсем соплюшка, лет шестнадцать-семнадцать, но девка уже сформировавшаяся, в теле…
– Почему обратил внимание на эту пару, Женя?
– Потому и обратил, что он ей в отцы годится.
– Номер машины не запомнил?
– Н-нет… последние цифры ваши, придонские: «36».
– А как выглядел этот мужчина?
Бармен с поразительной точностью описал приметы Реута.
– Он еще потом вернулся, купил у меня бутылку шампанского, сдачу не взял. Запомнился, короче.
Оперы переглянулись.
– Фотография с собой? – спросил Сидорчук у Макашова.
– Так точно.
Лейтенант разложил на столе снимки нескольких подозреваемых: Колычева, Слепокурова, Чугунова, Юрина, Реутова.
– Вот этот. – Бармен безошибочно выбрал снимок Реута. – Он, да.
– Вчера эта машина была здесь? Вспомните, Женя, это чрезвычайно важно!
Лица сыщиков напряглись.
– Нет, не видел. – Бармен покачал головой.
– М-да-а… Что ж, Женя, спасибо.
Бармен ушел, оперативники сидели некоторое время молча, с удрученными глазами: зря, выходит, приехали? Харин сказал:
– Я понял. Я потолкую кое с кем насчет «морской волны». Он ведь мог и не заезжать сюда, в центр.
– Именно! Мог взять Иванченко на окраине Николаевского, мог уже где-то на дороге посадить. Поработайте, капитан. Убито уже несколько женщин, маньяк где-то здесь, по нашей земле ходит. Точнее, ездит.
– Сделаю, Михаил Васильевич. – От Харина исходила сама надежность и исполнительность. – Может, это и наш какой негодяй действует.
– Не иначе, эта сволочь уверовал в свою неуловимость. А мы его все равно найдем!
Сидорчук поднялся, за ним встали и остальные.
– Давайте, капитан, съездим к матери Оксаны Иванченко, побеседуем. Может быть, она вспомнит что-то новое.
– Я в нашу районную газету объявление дам, – говорил Харин, шагая рядом с Сидорчуком. – Тираж газеты, правда, небольшой, но чем черт не шутит, может, кто и отзовется. С кем-то Оксана уехала! Не инопланетяне же ее уволокли!
– Я проверил корешки железнодорожных билетов на бабуринском вокзале, – доложил Елецких. – Фамилии Иванченко на московский поезд не значится. Она вообще не доехала до Бабурина, так я думаю.
– Не доехала, конечно. Либо ее где-нибудь держат взаперти, либо труп надежно спрятан, – согласился Сидорчук.
…Сразу же по возвращении из Николаевского Сидорчук велел привезти в райотдел Бабурина Реутова. Был уже вечер, шла по телевизору программа «Время», сыщики чертовски устали, беседуя со множеством людей в поселке, но ковать железо надо было не откладывая – ради чего тогда было затевать эту поездку?!
Реута привезли Елецких с Макашовым. Выглядел он спокойным, пока везли, успел взять себя в руки, понял, что будут допрашивать, что сыщики узнали что-то новое. Сел напротив Сидорчука, как и было ему указано, спросил нейтрально:
– А что случилось? Чего это вы меня дернули на ночь глядя? Я уже спать ложиться собирался.
– Вопросы будем задавать мы.
Сидорчук кивнул Елецких – поехали!
Начался перекрестный допрос, шел он в быстром темпе, Макашов едва успевал записывать.
– Какая у вас машина?
– ЗИЛ-130, бортовой.
– Я имею в виду личный автомобиль.
– А… «Жигули», шестая модель. Но она записана на жену.
– Цвет?
– «Морская волна».
– Зачем вчера, примерно в середине дня, вы ездили в поселок Николаевский?
– Вчера я никуда из Бабурина не выезжал. Есть люди, которые это подтвердят.
– А когда вы там были?
– Ну… недели три назад.
– Зачем вы туда ездили?
– Я обучаю дочку водить машину.
– Вы с ней посещали кафе?
– Да, посещали. Мы там перекусили, потом уехали.
– Вы знакомы с Оксаной Иванченко?
– А кто это?
– Отвечайте на вопрос!
– Нет, не знаком. Впервые слышу это имя.
– Вы врете, Реутов. Вчера вы везли ее из Николаевского в Бабурино к поезду, около двух часов дня. У нас есть свидетели, которые видели, как она садилась в вашу машину «жигули».
– Я вчера, как и сегодня, стоял на ремонте. Красил кабину ЗИЛа.
– Куда вы дели труп Иванченко? Отвечайте быстро!
– Ни о каком трупе Иванченко мне неизвестно. Ваши свидетели могли видеть машину, похожую на мою. Вчера я… с утра был в гараже, разговаривал с механиком, потом поехал искать пульверизатор, краску, это могут подтвердить те, с кем я общался в течение дня.
– Назовите этих людей, мы проверим.
Реут назвал. Он чувствовал, что ведет себя правильно, что у сыщиков только подозрения, больше ничего. Никто в Николаевском не видел, как Оксана садилась к нему в машину.
– За что вы убили Римму Гришину?
– Я не убивал. Вы же это хорошо знаете! Я был в Хоперске! Я могу отчитаться за этот день поминутно! Вы меня уже достали своими допросами и подозрениями. Если я сидел…
– Отвечайте на вопрос!
– А что отвечать? Я никого не убивал. И не собирался. Мне в тюрьму или под вышак идти неохота. Не надо на меня чужие дела вешать. Я их на себя брать не собираюсь.
– Еще раз спрашиваем: где труп Оксаны Иванченко?
– Не знаю. Я вчера, повторяю, из Бабурина не выезжал.
– Мы обязательно проверим.
– Проверяйте. Жену спросите, дочку, механика Василия Гриднева, его соседку, Бориса Крылова, я у него краску занял…
– Вашу машину вчера видели в Николаевском!
– Этого не может быть. Жена не ездит, ключи от машины у меня. Просто спутали, «морской волны» полно. Пусть тот человек, который меня там видел, скажет это вот здесь, при мне.
– Скажет, придет время. Но лучше будет, если вы сознаетесь. И добровольно покажете место захоронения Иванченко. Это облегчит приговор.
– Да не знаю я никакой Оксаны Иванченко, что вы, в самом деле!
– Не кричите! Говорите как есть.
– Вы не на того наехали, товарищ подполковник. Все ходите вокруг меня, ходите… Я же говорил вашему лейтенанту, вон Макашову, что в мыслях даже ничего такого нет, помогал вам. А вы…
– Значит, вы утверждаете, что не подвозили Иванченко?
– Нет, не подвозил. Не мог ее никуда подвозить. Я не был вчера в Николаевском.
– Что ж, примем к сведению. Посидите пока у нас, подумайте. А мы проверим ваши показания. Подпишите протокол.
Реут не стал ничего читать, подписал каждую страницу протокола, сказал:
– Зря вы на меня время тратите. Я этих баб теперь за километр обхожу. Была охота жизнь из-за них гробить.
А сам подумал: «Ладно, три дня посижу. Пусть проверяют. Ничего у них на меня нет. На понт берут, на психику давят. Никто меня там, в Николаевском, не видел. Они бы сразу этого свидетеля сюда приволокли. А его просто нет…»
Но Реут ошибался.
В последние эти месяцы Галина стала просто невыносимой. У нее развивалась болезнь щитовидной железы, рос зоб, болели сердце и голова, вконец расшатались нервы, женщина стала раздражительной, склочной, с ходу «заводилась» по малейшему поводу. Ее все раздражало: и то, что муж с дочерью мало помогают ей по дому, что Николай поставил в гараж немытую машину, что Катька не проявляет интереса к дальнейшей учебе, что плохо растут огурцы, что на работе замучили проверками из облпотребсоюза, а милиция снова интересуется Реутовым…
По этому поводу, едва только Реут вернулся домой после трехдневной отсидки, Галина учинила ему настоящий допрос – с криками, с оскорблениями и слезами.
– Ты, кобель, что: за старое взялся? – наступала она. – Снова на зону захотел? Мало показалось?
– Да не виноват я, Галюся. – Реут пытался направить разговор в шутливое русло. – Не одного меня трясут, есть еще мужики, тоже в КПЗ сидели. Кого отпустили, как меня, а кто еще там кукарекает.
– Плевать мне на других! – орала Галина. – За себя отвечай!
– Я и отвечаю. Никакого отношения к этим пропажам девок и убийствам я не имею. Я же тебе слово дал, когда вернулся. И как ты могла подумать?!
– Как могла!.. А чего же мне думать, если ты по-прежнему норовишь любую юбку в кабину затащить! Ты думаешь, мне не говорят ничего?! Ты думаешь, я не знаю, как ты с Танькой Жмыховой по кустам раскатывал?!
– Да по каким кустам?! Ехала она со мной, да. А в лесополосу я свернул, чтобы колесо взять, кто-то запаску обронил или бросил, а я припрятал.
– А почему сразу не взял?
– Некогда было, спешил.
– Спе-е-е-ши-и-ил… Кинуть колесо в кузов – секундное дело.
– Кузов брезентом был затянут, некуда было кидать.
Галина подошла к Реуту, оглянулась на прикрытую дверь в комнату дочери, прошипела в самые глаза:
– А что, если те девки, которые без вести пропали да убитую в Хопре нашли, – твоих рук дело?
– Милиция разбиралась, выпустила. У тебя что, крыша поехала? На мужа такое наговаривать?
– А может, я и не наговариваю, тогда как?
– Иди заяви, дай показания. Факты приведи, вещественные доказательства отнеси, если они у тебя есть.
– Есть!
У Реута оборвалось сердце. Что за черт, откуда у Галины могут быть какие-то доказательства? Вещи? Он же ничего не брал у убитых девушек, разве только деньги.
– Врешь! – прошипел и он. – Оговариваешь меня, не пойму только, за что. Что я тебе сделал?
– Чего мне тебя оговаривать?! Цепочку золотую у тебя в куртке нашла. Откуда она? Я у Катьки спрашивала, она не знает ничего.
«Цепочка!» – перед глазами Реута тотчас возникла Оксана Иванченко, дама с собачкой. Цепочку с Оксаны он рванул уже в последний момент, когда клал ее в могилу, машинально сунул в карман куртки да и забыл про нее. Значит, Галина шарит у него в одежде, что-то все ищет, в чем-то подозревает. Конечно, и она наслышана о пропадающих в округе женщинах, и у нее, так же как и у ментов, возникло подозрение – сидел же Реутов за изнасилование, как не подумать?! А тут золотая цепочка в кармане…
– Нашел я эту цепочку, – глухо, отводя глаза, сказал Реут. – Потерял кто-то. Ты же видела, замочек у нее сломанный.
– Нашел? Где? Когда?
– Ты еще спроси: кто потерял? И тогда все твои вопросы будут на месте, как в протоколе. А нашел в Придонске, на базе облпотребсоюза, на складе, когда загружался. Кто-то из баб-кладовщиц обронил, а я не стал спрашивать, сунул в карман. Думал, сгодится Катерине. И забыл. А ты как ее нашла?
Галина недобро усмехнулась:
– Карманы взялась чинить дорогому муженьку. Ты же вечно ключи в них таскаешь, рвешь. Смотрю – дыра, а за подкладкой – цепочка.
– Почему сразу не спросила? Ждала чего-то, поскандалить захотелось? Дай ее сюда, я замочек отремонтирую. – Реут сбавил тон, говорил с Галиной вполне уже нормально, миролюбиво, учитывал агрессивное настроение жены, которое не сулило ему ничего хорошего. Цепочку Оксаны ему надо было выманить у жены во что бы то ни стало, вещицу эту вполне может опознать мать убитой или ее муж, а это серьезная улика.
Но Галина повела себя принципиально, уперлась, можно сказать. Сказала:
– Пусть она у меня полежит. Да я, кстати, тоже не помню, куда ее положила. Может, на работе, в сейфе.
Она повернулась, ушла к себе в комнату, а Реут завалился на диван, тревожно и глубоко задумался. Превратить сейчас собственную жену во врага было бы не только глупо, но и опасно. Если она скажет в милиции… Но почему она не сделала это сразу? Сомневается? Хотела в чем-то убедиться? Хотела, чтобы он ей признался? Ха-ха!
«Галюся нервничает по другому поводу, – решил он. – Я не стал с ней спать, ей кто-то все время докладывает о моих заигрываниях с молодыми бабами. И сука, эта Жмыхова, доложилась». А если бы он посмел хотя бы за колено ее взять!.. Посадила бы, это как пить дать. Подойти вот к ней завтра и сказать в глаза… Нет, не надо этого делать. Лучше всего промолчать, сделать вид, что ничего не случилось. Пусть думает что хочет.
Так размышлял Реут, прикидывая, как ловчее и естественнее замириться с Галиной, потушить это ее постоянное раздражение, снять с себя подозрения. А потом и цепочку забрать. Оставлять ее в руках Галины нельзя, она теперь во власти настроений и плохого самочувствия, а это для женщины плохие советчики.
Ночью, крадучись, Реут пошел в спальню Галины, сел на ее кровати, стал гладить голые плечи жены. Галина вздрогнула, открыла глаза, спросила шепотом:
– Ты, что ли, Николай?
– Я. А кто ж еще?!
Он лег рядом, изображал соскучившегося и любящего супруга, нес всякую любовную чепуху, и Галина поверила его словам, отозвалась на ласки.
– Я чего один-то стал спать, – исповедовался Реут. – Ты какая-то злая стала, нервная. Шипишь, как горячая сковорода. Чуть что – на дыбы. Кому это понравится? Ты думаешь, мы, мужики, бесчувственные, да? А мы, хочешь знать, тоньше вас, баб. Вам-то чего – лежи да сопи в две дырки. А мне, к примеру, настрой нужен, ласка, слово доброе. Это ведь не «Жигули» завести. Повернул ключик – и загудел мотор, замолотил.
Галина прыснула:
– Ой-ой, несчастненький! Хватит придуриваться. Тебе-то ключик поворачивать? Да он у тебя всегда повернутый, так, видно, и ходишь с оттопыренными штанами, на каждую юбку оглядываешься.
Разохотившаяся Галина заставила Реута снова исполнить супружеский долг, и он исполнил его без особого рвения, и она это почувствовала, но хулить не стала – погода в доме и для нее имела первостатейный смысл.
Лежа у него на плече, жаловалась:
– Операцию мне предлагают делать, Коля. Зоб, видишь, какой стал, дышать трудно, сердце то и дело заходится. А я боюсь под нож ложиться: то ли поднимешься потом, то ли нет.
– Да чего бояться-то?! Хуже не сделают. Давай в Придонск тебя свезу, в областную больницу. Я слышал, там эти операции хорошо делают.
– Да как сейчас огород бросишь, вас с Катькой?! Я уже думала про это. Осенью тогда уж, ближе к зиме. Уберемся вот… И как не нервничать?! Тут болит все, а языки со всех сторон: а ты слышала, Галя, твой-то… С молодыми…
– Что «с молодыми»? Что? Кто чего видел-то?
– Кто тебя увидит? Уехал на целый день…
– Я же у вас у всех на глазах! – с сердцем рубанул он. – Когда уехал, где был и что делал, когда приехал…
– Тише ты, не кричи, Катьку разбудишь.
– А ты глупости не говори. Надоело! Менты постоянно цепляются, у тебя какие-то подозрения. Сказано же, нашел цепочку. На полу в складе валялась. Ну что, надо было шумнуть: эй, чья вещица?.. Взял, думал Катерине отдать… Ты это, дай-ка я гляну, можно замочек сделать?
Галина помолчала.
– Потом поищу. Не помню, куда положила. И чего ты так беспокоишься за нее?
– Ты же затеяла про нее разговор, не я. Я про цепочку и думать забыл.
– Ладно, давай спать, вставать скоро.
– Я к себе пойду.
– Иди. И мне свободней.
«Не верит она мне, не верит. – Реут не спал до самого рассвета, мучился в тревожных думах. Курил одну сигарету за другой, вздыхал. – На крючке меня решила держать, это точно. Чуть что – цепочку на стол ментам или шепнет тому же Юрке Малыгину, по-родственному: мол, проверьте там по своим каналам… Конечно, тешить Галину да в рот ей заглядывать, под каблуком у нее жить – и все будет хорошо. А чуть дернешься… Да-а-а… Силки!»
Зря он второй раз про цепочку спросил, зря. Она теперь это хорошо запомнила, навсегда. Надо было просто выкрасть.
Но если Галина действительно припрятала цепочку у себя на работе… Значит, что-то замыслила, так? Ждет момента?
Реут поднялся, распахнул окно, сел на подоконник. Утро только начиналось, небо постепенно розовело, сад за окном благоухал, наполнялся живым трепетным светом. Попробовала голос какая-то пичуга, но сразу же смолкла – то ли еще не проснулась как следует, то ли испугалась собственного одинокого голоса.
«Взяла бы Галюся да и улетела на небеса со своими болячками. – Реут грел себя тайными мыслями. – А чего? Больная, старая. Пожила, хватит. Мы бы с Катериной не пропали…»
С Катериной… Катрин, Кэт… А что, если… Если серьезно и осторожно поговорить с Катькой? Задурить девчонке голову, подать мысль. От матери им обоим житья не стало, у нее неизлечимая болезнь, да и возраст…
Долго придется ждать.
Реут скрипнул зубами. Как это он оплошал? Как забыл про цепочку?.. Да разве все предусмотришь? Надо же! Дырявый карман, заботливая жена. Теперь только пикни, Галина так «позаботится»! А если менты раскрутят все его убийства… Не жить – это однозначно. Или гнить пожизненно в каменном мешке.
«Это ей, Галюсе, не жить! – решил он. – И чем быстрее она отправится на небо, тем лучше».
Кататься с Катькой они поехали в этот раз в сторону Борисоглебска. В Николаевский ездить было нельзя, Реут это понимал, их «Жигули» там обязательно засекут. И можно совершенно случайно нарваться на какого-нибудь свидетеля, который что-нибудь да видел. Береженого Бог бережет.
Катька была весела, рулила лихо, и нынче Реут почти не делал ей замечаний. К тому же они не выехали еще на магистральное шоссе, катили по внутренней, районного масштаба, дороге, здесь можно было и придавить под 100.
– Хотел тебе подарок сделать, Кэт, – говорил Реут обиженным голосом. – Цепочку золотую нашел, а маман твоя забрала. Шарит, понимаешь, по карманам.
Катька тотчас подхватила:
– Я с ней сто раз уже из-за этого ругалась. В сумочке у меня все чего-то ищет, белье смотрит. Что за дурь! Она просто невыносимая стала. Просто ужас! Чуть что – кричит, ругается. В психушку ей надо.
– Ну, в психушку не в психушку, а лечиться надо, – согласился Реут, обдумывая, как ловчее перейти к главному. – И как мы дальше жить с нею будем, не знаю… Жили бы с тобой вдвоем, Кэт! Не ругались бы, чего нам ругаться? Я бы из тебя классного шофера сделал.
Катька наморщила лобик.
– А маман куда?
– Куда ее денешь! Это я так говорю, теоретически. Жили бы, мол, вдвоем, никто бы нам не мешал…
Катька некоторое время сосредоточенно думала. Потом притормозила, свернула на обочину, остановила машину.
Повернулась к Реуту, положила ему руки на плечи, спросила очень серьезно:
– А ты бы на мне женился, Николя?
– Конечно! – быстро ответил он. – Но пока твоя мать жива, об этом нам и думать нельзя.
Она вздохнула, переложила руки на руль, повторила глухим эхом:
– Пока жива…
– Давай покурим, – запросто предложил Реут. – Чего нам теперь друг от друга прятаться?!
Он подал ей сигарету, которую держал в уголке пачки, внимательно смотрел, как Катька затянулась, помотала головой.
– Травкой угостил, Николя, да? Я курила, знаю. Вкус этот. Только крепче.
– Кури, кури. Машину я поведу. Нам лучше вернуться. Темнеет уже.
– А может, и хорошо, что темнеет. Не так видно.
– Ты о чем это, Кэт?
– Да так…
Она откинулась вместе со спинкой сиденья, полулежала сейчас, глядя на Реута расширившимися мутными зрачками.
– Ты правда на мне женишься? Не врешь?
– Да, если буду свободен. Я тебя люблю, Кэт. Но нас и в этом случае, моей свободы, зарегистрируют только тогда, когда тебе будет восемнадцать лет.
– Могут и раньше зарегистрировать. Если я буду беременна.
– Ты уже и об этом думаешь?
– Ага. Я уже взрослая, Николя, я тебе говорила. А чего ты боишься?
– За совращение малолетних…
– А-а… – Катька засмеялась. – А кто кого совращает, Николя? Я такая дрянь, если бы ты только знал! Ха-ха-ха…
– Ты хорошая, нормальная девочка, не наговаривай на себя. Просто ты внушила себе, что…
– Нет, я – дрянь, дрянь! Я же лучше знаю! У меня такие жуткие мысли иногда возникают… Обними меня, а?
Катька перебралась к «Николя» на колени, обвила его шею руками, отдалась поцелуям. Оказалось, что целоваться она мастерица, и Реут просто задыхался от ее умопомрачительных по длительности засосов. У него тоже теперь кружилась голова, он с большим трудом удерживал себя от решительного шага и, совсем как благовоспитанная девица, повторял:
– Нет… Нет, нам нельзя, Кэт. Пусти!
Одурманенная наркотиком, Катька требовала, однако, смелости с его стороны, извивалась в руках Реута, будто загулявшая кошка, тянула с закрытыми глазами сладострастное:
– Ну, Николя-а… Николя…
– Нельзя, – повторил он. – Я женат на твоей матери.
Она выпрямилась, пересела на свое место, поправила волосы. Сказала:
– Хочешь, я убью ее?
«Хочу! Хочу!» – пела подлая душа Реута, но язык не выдал его мысли. Реут стал урезонивать разошедшуюся девчонку:
– Ты с ума сошла, что ли? На родную мать руку хочешь поднять?
– Она достала меня! Она мне мешает! – завизжала Катька. – Меня ее замечания бесят, понимаешь? То не так делаю, то… Почему в техникум не стала поступать, почему на работу не устраиваешься, почему… По кочану! Вот!
Она выскочила из машины, постояла на свежем воздухе, глотая злые, неестественные слезы, потом открыла дверцу, села на заднее сиденье.
– У тебя еще такая сигаретка есть, Николя?
В полусумраке машины снова загорелся огонек зажигалки, осветил конопатое, перекошенное лицо Катьки, ее подрагивающие пальцы.
– Я ее отравлю, – решительно сказала она. – Поехали!
Серьезно напуганный вызовами в милицию, понимая, что его контролируют, Реут все лето исправно тянул шоферскую лямку. Старался при этом постоянно находиться на глазах других людей, рассчитывал, что суматоха вокруг убитых и пропавших без вести девушек уляжется сама собой, что важняки-оперы из областного центра вернутся в свое управление, и тогда… Впрочем, ни о каких планах речь не шла, он – не киллер, выполняющий заказы в отведенные сроки, у него свои счеты с прекрасной половиной человечества, расправы над провинившимися перед ним феминами можно перенести и на осень-зиму, а то и на следующий год. Куда спешить? Главное, поддерживать себя в форме, не забывать обидчиц, а те пусть помнят, что рядом с ними – безжалостный и неуловимый убийца, карающий юных женщин бог знает за что.
Реут подумал о Светлане Дольниковой – с нее начались его неприятности. Она, конечно, заслуживала казни в первую очередь, но делать этого было нельзя: первый, на кого падет подозрение, будет он, Реутов, к нему первому придут из угрозыска…
Да, Дольникову трогать нельзя. Пусть живет. Пока. А там видно будет.
И Нину Рудневу, случайную свою пассажирку, убивать в тот августовский теплый вечер он не собирался.
Ехал себе и ехал. Из Борисоглебска. Вез… а ничего не вез, возвращался домой порожняком. Не было груза.
Солнце уходило уже на покой, небо было багровым, словно в крови, Реуту пришло в голову почему-то именно это сравнение.
Фемина напросилась к нему в кабину у самого моста через Хопер. До моста ее, видно, кто-то подбросил, и девица стояла теперь на шоссе, голосовала.
Реут, давший себе слово повременить, проехал мимо девицы, не остановился. Не надо искушать себя. Время – лучшее алиби. К тому же можно опять нарваться на даму с наганом, и чего в этом хорошего? В любом деле должна быть выгода, хоть на пачку сигарет подзаработать.
В зеркало, что слева на кабине, он видел удаляющуюся фигурку девицы: легкий белый берет на голове, красная матерчатая курточка, брючки. Сумка на плече. Обычная российская фемина, у каких ни денег, ни черта.
Пусть постоит, может, кто-нибудь и подберет ее.
Стоит, ага. Машин нет. День кончается, все уже дома.
Фигурка в зеркале все меньше и меньше. Девица эта полночи может простоять. И чего ей приспичило ехать на ночь глядя?
Неожиданно для себя Реут затормозил, развернул ЗИЛ, покатил обратно. Пожалел, что ли, девицу?
– Эй, тебе куда? – крикнул он через дорогу, не выходя из кабины.
– Мне в ту сторону, езжай! – она махнула рукой.
Реут снова развернул грузовик, распахнул дверцу:
– Садись!
Она забралась в кабину, спросила:
– Чего это ты? Проехал же мимо в первый раз, не остановился.
– А может, это не я ехал?
– Да ты, ты. Что я, машину не запомнила, что ли? Ты один на дороге был.
– Ишь, наблюдательная какая. Из милиции, что ли?
– Какая там милиция. Учительница я, первоклашек вот с первого сентября уму-разуму учить буду.
– Ну-ну. – Реут протянул ладонь: – Николай. К учительницам отношусь с почтением.
– Нина Андреевна.
– Пожалел тебя, Нина Андреевна, вот и вернулся. Думаю, стоит одна, на дороге, ночь надвигается… А тут, бывает, разбойники шастают. Не слыхала? Женщины, говорят, пропадают.
– Слышала. Это не только тут, у нас, по всей области. Через день люди куда-то деваются.
– Откуда едешь, Нина Андреевна?
– Из больницы.
– Чем хворала, если не секрет?
– Секрет.
– Понятно. А куда везти?
– До поворота на Рождественское, ладно? А там я дойду, там недалеко.
– В Бутово, что ли?
– В Бутово. Бабушку проведаю. Гостинцев вот ей везу, пряников, конфет.
Реут помолчал.
– Рынок сейчас, знаешь ведь?
– Знаю. Денег нет, Николай, на последние вот гостинцев купила. Потому и на попутках еду, на автобус не осталось. Да и припоздала я.
– Можно и не деньгами расплатиться.
Он свернул с шоссе на площадку отдыха. Просторная асфальтированная площадка сейчас пустовала, мрачные, разросшиеся дубы обступали ее с трех сторон, ЗИЛ почти потерялся на их фоне, с шоссе его почти не было видно. Да и кому придет в голову что-то там выяснять? Ехал человек, решил отдохнуть, поспать или поесть… обычное дело.
– Ну так что, Нина Андреевна?
– Я же сказала: денег у меня ни копейки!
– И я сказал: можно и без денег. – Реут как бы между прочим взял из бардачка финку, повертел ее в руках, почистил ноготь, налипла краска, когда красил кабину.
– Вон ты зачем вернулся… – Учительница подергала свою дверцу – та не открывалась. С минуту посидела, размышляя: что же делать? Парень этот, кажется, не из тех, что просто шутят.
– Мне нельзя, – сказала она. – Я не могу.
– Почему?
– Ну… я аборт сделала.
– А не врешь?.. А ну, покажи!
– Что показать?
– Ну, белье. Я же не маленький, понимаю, что к чему.
– Ты с ума сошел, Николай! Я перед мужем и то стесняюсь… Да ты что?!
– Перед мужем можешь и стесняться, а я другое дело. Я же не шучу, Нина Андреевна, ты это понимаешь? – Реут осторожно, едва прикасаясь, провел лезвием финки по горлу учительницы.
Он зажег в кабине свет, смотрел, как побледневшая пассажирка снимала с себя одежду. Отвернув голову, показала ему тампон.
– Крови-то нет, – сказал он.
– Я вакуумным способом делала, это почти бескровно.
– Ладно, оденься. Это муж тебя на рогачи усадил?
– Это не твое дело, Николай. Поехали!
– Ну, чего спешить? Раз уж затеяли… Давай тогда как Моника. Умеешь?
– Моника?! А, понятно! – Учительница нервно засмеялась. – Слушай, выпусти, я в туалет хочу.
– Потом. Удерешь еще.
– Куда я тут, в лесу, удеру? И сумку оставлю, там вещи, документы. Открой дверцу!
– Зачем мне твои пряники?! Я же сказал: потом. Давай, действуй! Не буди во мне зверя, не надо. Если меня разозлить… о, тебе плохо будет, Нина Андреевна! Давай лучше по-хорошему. Ты же жить хочешь? Муж ждет, бабушка…
– Свет выключи, – покорно велела она.
Выплюнула потом содержимое изо рта, забилась в рвотных конвульсиях, закричала:
– Открой дверь, идиот! Сейчас все тут у тебя уделаю!
Реут выскочил из кабины, открыл снаружи ее дверцу, смотрел, как его жертва отбежала к заднему борту, ее выворачивало.
– Ну, гад, – расслышал он. – Тебе это так не пройдет. Номер машины я запомнила, а Витя тебя в один день разыщет…
Он не стал больше ждать. Подошел сзади, рукояткой ножа что было силы ударил фемину в голову, в затылок. Она, жалобно вскрикнув, упала замертво.
– Запомнила номер? – торжествующе спросил он. – Хорошо запомнила? Тварь!
Оставаться далее на площадке было опасно, на ночевку мог свернуть какой-нибудь дальнобойщик, и Реут поволок бесчувственную пассажирку в кабину. Он прекрасно знал этот участок дороги, сразу же подумал о реке, о знакомом съезде к Хопру, и уже через десять минут был на месте.
Ночь тем временем вступала в свои права, темень и тишина властвовали уже над землей, рекой и ее заросшими берегами, но еще можно было различить контуры и грузовика, тупо глядящего круглыми своими фарами на все происходящее, и верхушки деревьев, обступивших воду, и саму реку.
Реут раздел труп учительницы, положил его у самой воды, стал раздеваться и сам. Копать могилу он не захотел, вода лучше, надежнее хранит тайны. Пропала вот без вести и эта фемина, что поделаешь! Судьба!
Он вдруг вспомнил ее злой голос там, у заднего борта машины, где она считывала и запоминала ее номер. Конечно, принципиальная эта училка ни за что бы его не простила.
Злоба залила разум, Реут в два прыжка очутился у кабины ЗИЛа, выхватил из бардачка финку, вернулся к телу несчастной, присел на корточки… Через мгновение на его ладони лежала мягкая девичья грудь. Потом вторая.
– Это мы твоему Вите пошлем. – Размахнувшись, он одну за другой швырнул груди в Хопер. – Лови, муженек!
Обняв труп за шею, весь в крови, Реут поплыл на середину реки и, почувствовав фарватер, течение, разомкнул руки. Обезображенное тело сразу же ушло на дно…
Вернувшись на берег, Реут оделся, покопался при свете зажженных фар в сумке своей жертвы. Учительница и вправду была в больнице: тапочки, простыня, полотенце, упаковка тампонов… А вот и гостинец бабушке – кулек с пряниками, дешевые конфеты.
С паспортной фотографии на Реута смотрело симпатичное женское лицо, Нина Андреевна носила фамилию Руднева, постоянно проживала в Алферовке, там, надо думать, и учительствовала.
Паспорт и справки Рудневой Реут сжег, в сумку с барахлом насыпал песка, застегнул молнию и, выбрав обрывистое местечко, спихнул сумку в воду.
Уже на ходу, выехав на шоссе, жевал мягкие душистые пряники, а конфеты не трогал – вез Катьке, она любила «Клубничные».
Отрезанные женские груди обнаружил в Хопре инспектор территориального рыбнадзора Покотилин. Мчался по реке на быстроходной казанке, поглядывал по сторонам, досадовал на то, что мотор его лодки шумный, браконьеры слышат его за многие километры. С одной стороны, это было хорошо – сам звук лодки государственного охранника пугал лихих людишек, а с другой – плохо: подобраться неслышно к таким людишкам не было никакой возможности. Покотилину приходилось хитрить и маневрировать: то в засаде в камышах сидеть, то тихо, по течению, спускаться вниз, к тем местам, где водились рыба и браконьеры.
Утренний Хопер был хорош: река пахла свежо и вкусно, берега кутались еще в курчавые остатки тумана, там и тут всплескивала, играла и кормилась рыба.
Мелькнуло за бортом что-то белое, странное – то ли брюшко мертвой рыбы, то ли кусок теста… Инспектор повернул рукоятку газа, сбавил скорость, развернул лодку – что-то насторожило его в этом предмете.
Описав на реке дугу, Покотилин нагнал этот странно-белый предмет и едва не лишился чувств: равнодушный Хопер нес на гладкой своей спине женскую грудь. Покотилин отчетливо теперь видел торчащий коричневый сосок.
– Господи-и, да что же это?!
Крепкий еще, нестарый мужик схватился за сердце.
Покотилин решил сначала, что увидел плывущий женский труп, подрулил поближе, но через мгновение убедился, что молочная железа плыла сама по себе. Он беспомощно и растерянно оглянулся, самое бы время увидеть кого-нибудь из тех же браконьеров, но река в этот час была пустынна. Минуту спустя Покотилин увидел метрах в тридцати и вторую грудь…
Скинув брезентовый, гулкий и сковывающий движения плащ, Покотилин перегнулся через борт, осторожно подцепил дрожащей пятерней женскую гордость и красу, со страхом и недоумением смотрел на грудь. Лодку тем временем несколько снесло вниз, пришлось снова запускать мотор, вылавливать вторую грудь.
Сейчас обе они лежали на дне казанки, а гроза местных браконьеров, шокированный находкой, все еще не мог принять решения, сообразить, что же ему делать.
– Что творят мерзавцы, а! – вырвалось наконец из груди инспектора. – До чего человек пал! Да какой это человек – зверь! Это ж надо!..
Неожиданно фантазия нарисовала Покотилину жуткую картину, он допустил мысль, что изуверы могли резать и живую еще женщину, за что-то пытали ее, отсекли вот груди, а потом и саму убили.
Инспектору сделалось нехорошо, он вдруг подумал о своей семье, жене и дочери, о братьях Грибановых из их Воскресеновки. Оба они были судимы в прошлом за тяжкие преступления, оба постоянно хулиганили здесь, на реке, ловили рыбу запрещенными снастями, и он, Покотилин, первый для братьев враг, уже не раз имел с ними серьезные стычки. На днях отнял у них сеть с жуткими крючьями, пригрозил братьям милицией и крупным денежным штрафом. Правда, с актом не спешил, тянул время сознательно – может, одумаются братья? Да и опасно было с ними связываться, чего греха таить!
Перенесясь мыслями в свою семью, Покотилин снова оделся по форме – в плащ и фуражку с кокардой, положил рядом с собой двустволку со взведенными курками. Решил, что женские груди просто так рядом с его лодкой появиться не могли, их бросили в воду специально, в тот момент, когда он, инспектор, объезжал вверенный ему участок реки, чтобы напугать его и предупредить. Братья Грибановы, эти отпетые урки, могли пойти на все.
Картины, одна страшнее другой, заставили Покотилина гнать казанку во всю прыть; очень скоро инспектор был уже у причала, в родной Воскресеновке. Он бросил лодку и с ружьем наперевес побежал к себе домой.
Жена возилась на огороде, видна была только ее согнутая спина. Покатилин еще от калитки крикнул:
– Настя?! Она где?
Жена разогнула спину, встревоженно глянула на По-котилина:
– Да ушла… только что. Ей же нынче к семи. Что с тобой, Андрей? На тебе лица нет.
Покотилин бессильно опустился на скамейку у крыльца.
– Там… в лодке… Надо в милицию сообщить.
– Ты что… убил кого, а? – Женщина стала столбом, поднеся уголок фартука ко рту. Глаза ее замерли.
– Нет, не я. Женщину какую-то убили. Я в Хопре груди нашел.
– Как… груди? Чьи? Что ты говоришь, Андрей Максимыч? Бог с тобой!
Жена подошла, села рядом с Покотилиным, молча смотрела на него. В напрягшемся лице женщины жил страх.
В районном хозмаге Катька купила отраву для мышей. С продавщицей не советовалась, ничего не спрашивала, старалась, чтобы на нее не обращали внимания. Сама шарила по полкам с химикалиями, читала инструкции по применению, прикидывала, что лучше взять. Насколько она поняла из инструкций на упаковках, человека можно было отравить чем угодно: и средством от колорадского жука, и дихлофосом, и даже безобидной подкормкой для цветов. Все зависело от дозы.
Катька выбрала пачечку «Антимышина», на которой хвостатая тварь была изображена вверх лапками. Она знала, что мать на зиму в погреб засыпает вперемешку с зерном примерно такое же средство, оно вполне эффективное, а по весне выкидывает пару-тройку дохлых мышей.
Значит, это то, что надо.
Конопатая стервочка живо представила последние дни и даже часы своей раздраженной родительницы, то, как она, Кэт, вместе с «Николя» рыдает у постели маман, а та, уже отходя в мир иной, просит его:
– Не бросай Катюшу, Коля, позаботься о ней. У нее же никого больше нет на всем белом свете. Малыгин – он дальний родственник, какая на него надежда?!
Катька и «Николя» горячо заверяли маман, что все будет хорошо, они станут поддерживать друг друга, не пропадут в этой растреклятой жизни, пусть она ни о чем не беспокоится и отходит со спокойной душой.
Потом, после похорон, они с «Николя» останутся вдвоем, соседи будут считать, что они живут по-прежнему как отчим и приемная дочка, и никому не придет в голову, что они ведут себя как-то иначе.
А год-полтора спустя, когда уже беременность нельзя будет скрывать, они объявят себя мужем и женой. А что тут особенного: молоденькая жена и зрелый, повидавший жизнь мужчина. Ничего, что он был судим, с кем не бывает! Жизнь прожить – не поле перейти. Маман так говорила, а она, Катька, запомнила.
Жаль только, не будет, наверное, шумной свадьбы и белого платья с фатой. Неудобно с животом, да и «Николя» может не захотеть, он даже обручального кольца не носит, а уж сколько они с маман живут!
Дома, еще раз прочитав инструкцию к применению яда (одна упаковка на килограмм зерна), Катька решила, что просто растворит порошок в кружке теплой воды и выльет содержимое в термос с чаем, который маман берет с собой на работу. Но термос потом надо будет спрятать… Значит, надо в этот день, ближе к обеду, под каким-нибудь благовидным предлогом зайти к маман в контору, подождать, пока она возьмется пить чай, а когда ей станет плохо и коллеги-женщины забегают, вызывая врачей, она, Катька, незаметно спрячет термос в припасенную сумку. И тоже станет бегать по кабинету и коридору, кричать и призывать взрослых: «Ну, сделайте же что-нибудь, она умирает! Мама-а-а-а!»
Маман, конечно, ничего уже не поможет. Яд сильный, спасения от него нет. Конечно, потом, когда ее разрежут и установят причину смерти, у следователей возникнут самые разные вопросы и подозрения. Но кто подумает на нее, родную дочь?! Да, женщину отравили, это докажет экспертиза, но кто это сделал? Почему? Кому это надо? Скорей всего, кому-то из сотрудников райпотребсоюза, с кем маман решала производственные вопросы и кому стала поперек горла.
Теперь, дома, Катька старалась с матерью не собачиться, пообещала даже, что пойдет на курсы шоферов – машину она уже водит хорошо, и отчего бы со временем не ездить на каком-нибудь пикапчике и возить булочки или пирожные по магазинам?! Есть же женщины-водители. Осенью, в октябре, ей исполнится семнадцать лет, через год – она вполне совершеннолетний, самостоятельный человек, вправе принимать решения.
Маман только вздыхала. Что это за специальность для девушки – шофер?! Так, баловство. Не женское это дело. На машине ведь не только кататься надо, но и ухаживать за ней, ремонтировать. А сломается чего в дороге? Но Катьку поддержал отчим, сказал, что ремонтировать будет он сам, пусть она только ездит. Шоферские права и навыки вождения пригодятся, машину хорошо познает, а потом можно будет поступить в автодорожный техникум, стать квалифицированным специалистом.
Маман отступила. Муж оказывает сильное влияние на дочку, что поделаешь! Они так дружны, он так охотно учит ее шоферскому ремеслу… Пусть. В самом деле знания пригодятся. Она же сама хотела, чтобы Катька научилась ездить на машине.
Как бы в благодарность за эту поддержку, Кэт поделилась с «Николя» своими тайными планами в отношении маман. И про «Антимышин» сказала.
Он повертел упаковку в руках, хмыкнул:
– Тебе надо хорошенько все обдумать, Кэт. Термос с чаем – это годится, но ты можешь не успеть похитить его. Запах может выдать. Она просто чай пить не станет. И еще на меня подумает. А зачем мне это надо? Это ты все затеяла. Надо придумать какой-нибудь «несчастный случай», поняла? Это просто. Например, маман твою убило током – был неисправный утюг. Или она сознание в ванне потеряла, водой захлебнулась. А дома никого не было, одна купалась. Да и не одна: купается человек, а потом что-то затих. Посмотрели, а он мертвый.
Катька хмурилась, молчала.
– Сейчас надо цепочку у нее взять, – продолжал Реут. – Она спрятала ее у себя на работе, в сейфе. И лучше тебя, Кэт, никто это не сделает, поняла? Подсуетись. Ты же часто бываешь у нее в кабинете, к тебе привыкли, не обращают особого внимания. Бывало, что ты одна оставалась в комнате?
– Да, было. Сколько раз.
– Ну вот. Тебе легче. И насчет термоса как раз потренируешься. Оглядись там хорошенько – куда сумку поставить, как термос в нее положить. Такие дела готовить надо, Кэт. Скажешь маман, что ты, может быть, и ее делом станешь заниматься, хочешь познакомиться с бухгалтерскими документами… Ну, короче, наплетешь, подумай. Ты в их кабинете должна стать своей.
Катька в точности исполнила советы «Николя». Зачастила на работу к маман, часами просиживала в ее кабинете, освоила электронные счетные машинки, листала документы. Галина нарадоваться не могла на дочь – наконец-то за ум взялась. Но Катька терпеливо ждала удобного случая. И вот, оставшись в кабинете одна, пошарила в небольшом сейфе (мать оставила ключ в дверце) и нашла цепочку. А потом, сославшись на головную боль, ушла. Галина пропажу вещицы не заметила.
– Ну ты молодец у меня! – похвалил подельницу Реут. – Лихо сработала! И запомни: если мать хватится цепочки и станет тебя допрашивать – все отрицай. Не видела, не брала, не знаю. Пусть думает на кого хочет. Их там, в кабинете, сколько человек?
– Трое. Все женщины.
– Ну вот. Пусть ищут. Ха-ха-ха… – Он довольно потер руки. Такую улику Кэт снова вернула ему в руки. Ай да девка, ай да молодец! – Я цепочку отремонтирую, потом будешь ее носить, поняла? Потом. Потерпи.
– Николя… Ты утюг… сделаешь? Я же не знаю, как.
– Утюг? А!.. Не спеши, я скажу. Лучше в ванной… Надо подумать. Чтобы было похоже на несчастный случай.
Катька согласно хлопнула длинными своими ресницами и на минутку прижалась к «Николя». Скоро он будет ее, очень скоро!
… – Значит, снова он объявился! – расстроенно проговорил Савушкин, выслушав сообщение Сидорчука: в Хопре, у Воскресеновки, найдены отчлененные молочные железы неизвестной женщины. Нашел их рыбинспектор Покотилин, сообщил в милицию, межрайонная прокуратура возбудила новое уголовное дело, местные сыщики уже взялись за поиски трупа.
– Установили, кто из женщин находится в розыске?
– Установили, Юрий Николаевич. Мы взяли три района, прилегающие к Бабурино. Пропала одна восьмидесятилетняя женщина, у нее плохо было с памятью, ушла из дома в середине августа, до сих пор сведений о ней нет. В Хоперске искали пятнадцатилетнюю Олю Крупину, нашли: без спроса уехала с подружкой к ее родителям на дачу. В Алферовке пропала учительница Руднева…
– Когда?
– В конце августа. Или двадцать пятого, или двадцать шестого числа, я уточню, Юрий Николаевич. Вышла из больницы в Борисоглебске, отправилась на автостанцию и – пропала.
– Больше недели прошло. – Савушкин схватил сразу две трубки трезвонивших телефонов, кому-то ответил, снова обратился к Сидорчуку:
– Миша, бросай все дела, бери ребят, Хуторянскую со Славой Елецких, с Поповым из прокуратуры связывайся – езжайте! Надо немедленно и быстро действовать! Быстро! Это он, он опять, объявился. Выждал несколько месяцев и за старое взялся. Возможно, почувствовал, что расследование зашло в тупик, что мы малость подрастерялись, затянули поиски.
– Мы ни на день работу не прекращали, Юрий Николаевич! – с некоторой обидой в голосе проговорил Сидорчук. – Десятки подозреваемых уже проверили, на телевидение, в газеты портреты погибших и пропавших без вести давали, сотни свидетелей опросили! Вся наша группа без выходных все лето пахала!
– Знаю, Миша, знаю. Но вся область взбудоражена, женщины напуганы, начальство гневается. Убийство за убийством! На каждом совещании генерал меня первого спрашивает: «Когда? Когда поймаете этого маньяка?»
– Мы сегодня же выедем в Воскресеновку, Юрий Николаевич. Допросим рыбинспектора, пошерстим там, на реке, поищем труп погибшей. Поднимем всех на ноги.
– Да, Миша, мерзавца этого надо найти как можно скорее! Обнаглел, сволочь. И руки ему оборвать.
Сидорчук молча кивнул и вышел. Лично он оторвал бы неуловимому этому убийце не только руки, но и голову. Уже много месяцев этот подонок держит в страхе несколько районов области, на его поиски брошены десятки опытных оперативников, задействованы лучшие силы уголовного розыска. Но результата на данный день нет. Маньяк все еще разгуливал на свободе и продолжал вершить свои черные дела.
Катька, у которой была хорошая память на цифры, решила позвонить бывшей хозяйке Барсика, любопытство распирало ее. Да и делать особенно дома было нечего: мать и отчим на работе, сидеть одной скучно, возиться с Барсиком надоело.
Она отправилась на почту, вошла в кабинку и накрутила номер.
Ответил какой-то больной мужской голос:
– Алло! Слушаю вас, говорите.
– Почему вы выбросили Барсика? – с ходу спросила Катька, не здороваясь и не представляясь. – Он что – гадил у вас в квартире? А он такой хороший.
– Это кто говорит? Откуда вы звоните? – закричал мужчина. – Почему вы спрашиваете про Барсика? А Оксана где?
– Какая… Оксана? – машинально повторила Катька.
– Моя жена, Оксана Иванченко! Она пропала вместе с Барсиком… Она гостила у своей матери и должна была приехать поездом из Бабурина. Что вы молчите?! Алло!.. Это из милиции? Вы нашли Оксану?!
Катька в ужасе бросила трубку.
Она сразу же вспомнила, как нервничал Николя, когда она показала ему надпись на ошейнике болонки, как он торопливо срывал с нее этот ошейник и потом куда-то его дел.
Значит, собачка принадлежала какой-то Оксане из Москвы, и Николя… Но, может быть, он не соврал ей? Действительно нашел собачку на дороге, привез ей, Катрин, в подарок?! А она накрутила у себя в голове целую детективную историю!
Но как ей в таком случае быть?
Спросить у Николя напрямую?
Он убил эту Оксану из Москвы, он.
Но в таком случае он может убить и ее, Катьку. Если узнает, что она звонила в Москву, что запомнила номер телефона, что догадалась обо всем.
Нет, не надо сейчас ничего говорить ему, не нужно пугать. Когда-нибудь потом… когда он женится на ней… когда… ну, это, решится с матерью… А то ведь Николя, чего доброго, откажется помогать ей, Катрин, надуется. Уж она теперь знает его, он обидчивый и мстительный. С ним надо вести себя ласково, не обижать, и тогда Николя сделает все как надо.
Потерпи, Катрин, потерпи. И помолчи. Так нужно.
Реут чувствовал, понимал, что кольцо вокруг него сжимается. Понимал и то, что, будучи разоблаченным, не сможет уже рассчитывать на какое-либо снисхождение к себе: слишком много было на его совести грехов, да и руки в буквальном смысле оставались по локоть в крови. Единственно, на что он возлагал надежды, так это на свою предусмотрительность, она, возможно, выручит его. Все ведь раскладывал по полочкам, не оставлял следов, сколько уже месяцев водит сыщиков за нос. Жалел сейчас, что бросил трупы Рудневой и Глуховой в Хопер, земля тайны хранит надежнее, пропавшие без вести не дают о себе знать. А река вот – хранитель, оказывается, ненадежный.
Задним числом Реут пожурил себя за эмоции, которым поддался при убийстве Глуховой и Рудневой, они его подвели, заставили теперь сожалеть о сделанном. Надо было предусмотреть, что труп может всплыть, что отсеченные груди учительницы кто-то может найти.
Слухи о настырной и массированной работе милиции до него, конечно же, доходили. Взбудораженный райцентр только об этом и говорил – об убийствах и пропажах молодых женщин, о жутком маньяке, которого никак не могут поймать. Во многих номерах районной газеты печаталась информация о преступлениях, телевидение показывало портреты погибших, призывало население помочь в розыске пропавших. Все знакомые Реуту урки давно уже и по несколько раз побывали на допросах, четверо подозреваемых сидели под замком, показания их проверялись и перепроверялись. Со дня на день Реут ждал и своего ареста, знал точно, что в этот раз милиция не ошибется, что из-за решетки ему уже не выбраться.
И Малыгин, свояк, смотрел теперь на него как-то по-особенному. Перестал любезничать, не обращался по поводу ремонта, на вопросы отвечал уклончиво. Заехал как-то к Галине по делам, руки ему, Реуту, не подал, а только кивнул и глянул при этом в глаза – протяжно, изучающе, тяжело. Взгляд этот многое Реуту сказал.
Механик автохозяйства Гриднев, с которым у Реута были хорошие отношения и которому он помогал красть запчасти, доверительно шепнул при случае, мол, менты снова по твою душу приходили, Николай, поднимали путевые листы за конкретные числа, расспрашивали. В частности, очень интересовались его поездкой в Борисоглебск двадцать шестого августа – грузом, временем прибытия и убытия, отметками в листе. Но с этим было все в порядке: механик разрешал Реуту самому ставить время, подписывал путевки не глядя. И получалось все хорошо: да, он, Реутов, ездил в Борисоглебск двадцать шестого августа, ездил один, вернулся в гараж в положенное время. И какое он имеет отношение к погибшей на дороге Рудневой?
И все же на душе у Реута было тревожно. Он ездил на ЗИЛе и «Жигулях» по земным дорогам, по городу с двадцатитысячным населением, его машины видели десятки людей, и менты настойчиво сейчас ищут этих людей, которые, в общем-то, не придавали особого какого-то значения проехавшему или стоявшему автомобилю. Но милиция все это связывала в одну логическую цепочку. Сопоставляла и уточняла. И эти сопоставления могут сложиться не в его пользу.
За ним скоро придут. Он это знал. И решил, что даст последнюю гастроль. Самую жестокую и кровавую. Пусть его хорошенько запомнят фемины всей округи. И пусть еще не раз содрогнутся в ужасе их сердца!
… – Я не сомневаюсь, что Рудневу убил Реутов, Михаил Васильевич, – докладывал свои соображения майор Елецких на очередном оперативном совещании. – Мы с Людмилой Хуторянской съездили в Борисоглебск, в больнице нашли врача, которая ее оперировала, медсестру. Одна из них оказалась родственницей Рудневой, она буквально по минутам расписала нам тот день, двадцать шестого августа. Из больницы Руднева ушла в четыре часа дня, сказала, что поедет к бабушке в Бутово, поедет на попутках, так как на автобус у нее нет денег. По нашим подсчетам, на Тамбовской трассе она могла быть уже через полчаса максимум, кто-то ее подвез, а там, где-то в районе моста через Хопер, она села в машину Реутова. По времени все совпадает идеально. Мы прошлой ночью, в гараже, осмотрели грузовик Реутова.
– Ну и?.. – спросил Сидорчук.
– Улик никаких не обнаружено. Если бы сохранилась одежда Рудневой, можно было провести экспертизу на микрочастицы, а так…
– В том-то и дело, что ни одежды, ни трупа Рудневой. – Сидорчук закурил новую сигарету, поднял глаза на оперативника: продолжайте!
– И все же кое-что интересное мы обнаружили, Михаил Васильевич! – Елецких переглянулся с молчаливо сидевшей Хуторянской. – В кабине ЗИЛа ручка на правой дверце легко и просто снимается, фиксируется гвоздем. То есть снять ее или надеть – секундное дело.
– А когда ты ехала с ним, Люда, ручки вообще не было, так?
– Так, Михаил Васильевич. Он, видно, учел этот прокол, тем более что я спросила его об этом.
– Ну, это он может объяснить очень просто: дескать, держится ручка, и ладно. Нашел гвоздь, что попалось под руку, закрепил, что еще?.. Ладно, поехали дальше. Макашов, у тебя что?
Лейтенант поднялся, одернул китель, держал перед собой листок с записями, докладывал:
– Товарищ подполковник, я еще раз проанализировал стоянку Реутова у магазина в тот вечер, когда погибла Римма Гришина. Вскрывается интересная картина.
– Ну-ну, вскрывай, – улыбнулся Сидорчук: лейтенант очень уж торжественно говорил. Заулыбались и остальные оперативники.
– Нет, я серьезно! – Макашов немного растерялся, не догадываясь о причинах улыбок на лицах коллег. – Я опросил многих: продавщицу, всех, кто проживает поблизости от магазина, кто видел грузовик Реутова в тот вечер. Люди такие нашлись. Вот: гражданин Кублицкий ехал мимо грузовика на велосипеде, ему надо было на смену, в котельную, к восьми. А он выехал из дома пораньше, на полчаса. В это время и видел грузовик у магазина. А по показаниям Реутова, его ЗИЛ в это время уже разгружали на складе райпотребсоюза!
– А что там говорят? О времени разгрузки?
– Кладовщица, которая принимала груз, точно времени не помнит, Михаил Васильевич. Часов у нее не было, а на вопрос о времени Реутов вроде бы ей сказал: «Где-то около семи». Я думаю, он специально так сказал.
– Надо думать. Дальше?
– Машину Реутова видели у магазина две женщины, они шли с почты, с переговорного пункта. У них время назначено было в девятнадцать ноль-ноль, соединили их с сестрой через пятнадцать минут, еще плюс пять минут переговоров и десять на то, чтобы дойти от почты до магазина. Словом, у магазина они были примерно в девятнадцать двадцать пять – машина Реутова стояла!
– А что, эти женщины знают его грузовик?
– Да, одной из них он как-то привозил уголь. Она машину запомнила. Еще один свидетель, Михаил Васильевич: в доме номер одиннадцать, прямо напротив магазина, живет бывший военный, отставник, гражданин Вязников. Он утверждает, что шофер оставлял свой ЗИЛ примерно на час, может, чуть меньше. Он куда-то отлучался!
– А почему он это запомнил? Какое ему дело до грузовика, стоявшего у магазина?
– Да, в общем, никакого. Но человек сидел у открытого окна, смотрел на улицу. Грузовик он хорошо видел: на столбе горела лампочка. А время, когда Реутов снова появился у машины, запомнилось Вязникову само собой – как раз закончились областные теленовости, передавали прогноз погоды.
– Ваша версия, лейтенант?
– Реутов привез Хуторянскую на вокзал, приехал к магазину, зашел в него, купил рыбу и пиво, поболтал минуту с продавщицей, позвонил Малыгину о «макарове» Хуторянской. Потом, закрыв кабину, быстро пошел, может быть, и побежал… к дому Гришиных. Изнасиловал и задушил Римму, бегом же вернулся к машине. Поехал на склад, соврал кладовщице время, стал разгружаться. Все.
Сидорчук покачал головой. Сказал:
– Что ж, версия достаточно смелая. Поразмышляем. Капитан Есин, прошу вас.
Есин тоже встал.
– Михаил Васильевич, мне буквально час назад позвонил Харин, из Николаевского. Он нашел какую-то колхозницу, Варвару Дубикову, которая видела «Жигули» Реутова в тот день, когда пропала Оксана Иванченко. Он, Реутов, отказался подвезти Дубикову до хутора Дубравки, она обещала ему заплатить, но…
– Почему так долго он искал свидетельницу? – заволновался Сидорчук. – Это же очень важно!
– Я у Харина тоже об этом спросил, он ответил, что еле-еле разыскал эту Дубикову, полрайона опросил, в газету свою объявление давал, по радио обращался. Мол, всех, кто видел такого-то числа «Жигули» шестой модели цвета «морская волна», кто был в этот день в поселке… Ну, пока до хутора все это донеслось… Короче, только вчера Харин разыскал Дубикову, сам поехал к ней с фотографией Реутова, она его опознала. Побрезговал, говорит, меня везти, а шабашил, ждал пассажиров. Но кого он повез, она не видела, уехала на «Газели».
– Вот это уже серьезно! – Сидорчук не скрывал своей радости. – Это улика! Ведь Реутов убеждал нас, что никуда в тот день не ездил, стоял на ремонте, пульверизатор, краску искал…
Сидорчук порывисто встал, давая понять, что совещание на этом закончено, что пора действовать.
– Сегодня же мы его задержим. Погулял, мерзавец, хватит. Слава, позвони в автохозяйство райпотребсоюза, узнай, где сейчас Реутов.
– Есть! – Елецких взялся за телефон.
Этим утром, дождавшись, когда Галина уйдет на работу, Реут сказал Катьке:
– Маман твою в воскресенье порешим, поняла? Она же по выходным купается? Ну вот. Возьмешь этот баллончик, он с газом, зайдешь к ней в ванную под каким-нибудь предлогом…
– Я скажу, что расческу тут забыла. – Катька быстро соображала, что к чему.
– Да, зайдешь за расческой – а ты ее специально там положи, – подойдешь к ней поближе, на метр-полтора, и брызнешь в лицо, надавишь вот сюда. Потом крикнешь: «Папа, маме плохо!» Остальное – моя забота. В отключке она будет пять-шесть минут, успеем… Все поняла?
Катька кивнула.
– Потом я слиняю, меня дома не было, – продолжал Реут. – Приду попозже, когда скорая там появится, милиция. Ты вызовешь врачей, сбегаешь к телефону-автомату, что возле газетного киоска. Когда они приедут – реви что есть силы, плачь, волосы на себе рви. Баллончик сразу мне отдашь, ванную мы проветрим, чтобы запаха никакого не было. Вода нос и глотку своей маман промоет, тоже следов никаких не останется. Кто чего докажет? Несчастный случай: плохо стало с сердцем, потеряла сознание, захлебнулась.
Катька стучала зубами.
– Значит, в… воскресенье, – с трудом выговорила она. – А у нее день рождения, я… я подарок ей купила, гамаши. Может… может, потом когда-нибудь, Николя?
– Я же сказал: в воскресенье! Чего тянуть? Решили – значит, надо делать. Какая ей разница? А трусишь – не берись. Нечего было языком молоть. Сама кашу заварила. Я тебе только помогаю. Будешь делать?
Катька мотнула головой, у нее перехватило дыхание.
В воскресенье…
Сентябрь стоял тихий, солнечный и теплый. Отбушевала тридцатиградусная жара, лето выдалось засушливым, знойным, дождей почти не было, и с огородом пришлось повозиться. Галину, как всегда, все раздражало, все ей было не так: приходилось канителиться с водой, с поливом, а это работа и работа. К огороду из-за жары были привязаны все трое, всем «маман» находила занятия дотемна, все уставали и злились друг на друга…
Ничего, скоро все это кончится. Огородом, конечно, придется заниматься и потом, в сельской местности без него не выжить, но нельзя же отдаваться ему с такой фанатичностью, как это делает Галина, и так мордовать семью! Ни Катька, ни он, Реут, работать в паре с «маман» не могут, она обязательно начнет поучать: как держать шланг или лопату, как сворачивать пленку, как ходить по огороду.
Сейчас же в его ушах зазвучал визгливый, вечно раздраженный голос Галины, и Реут невольно скрипнул зубами. В психушке ей место, в Орловке, среди буйных, за железными дверями с глазком, как в тюряге.
Собака бешеная! Разве только не кусается.
Ладно, два дня потерпим, ничего.
В воскресенье Галюся искупается последний раз в своей любимой просторной ванне. Только бы Катька не дрогнула. А он сделает все как надо: нагнет голову Галины, «маман» похлебает водички и успокоится навсегда.
ЗИЛ бежал между тем по рыжим стриженым полям не торопясь – Реут возвращался из Воскресеновки, куда отвозил по слезной просьбе Гриднева, механика гаража, отремонтированный кузов «Запорожца» для отца-инвалида и где наслушался жутких рассказов о плавающих в Хопре женских грудях. Чего только не выдумают досужие бабьи языки! Но одно было правдой: страх докатился и сюда, в глубинное это село. И здесь перепуганные теперь фемины ходили по улицам с оглядкой, а с наступлением сумерек прятались по домам.
– А вы как думали? – громко хохотнул Реут. – Для того и щука в реке…
Поля кончились, ЗИЛ дважды, у Байчурова и Мазурки, пересек железнодорожное полотно, легко катил по довольно узкому и разбитому асфальту. До Бабурина оставалось чуть более двадцати километров. Полчаса хода, и вот он, родной гараж, ждущий его механик, магарыч за поездку, тары-бары под звон стаканов. Домой он спешить не будет, явится к ночи и сразу завалится спать. С Галиной ни о чем больше не хотелось говорить, все разговоры кончились, амба.
За Песковаткой потянулся знакомый лесок. Вон там, справа, – поворот к Хопру, лужайка, где он «толковал» с Татьяной Глуховой и где она нашла свой последний приют.
Не надо было совать ее в прорубь, не надо. Закопал бы в землю, пропал человек, и все. А вода движется, что-то такое может и рассказать.
С обочины дороги ему махали две девчонки лет по четырнадцать. Одна худенькая, с куцыми косичками, другая поплотнее, побольше, в красном берете. Обе в курточках поверх платьиц, с велосипедами в руках. Путешественницы. И что-то у них с техникой – вон у одной цепь повисла.
У Реута знакомо заныло в груди. Феминки-то… совсем юные, нецелованные. Ручки-ножки тоненькие, и грудки вон еле обозначились, но губки у обеих алые, как бантики. Ах вы мои хорошие! И откуда же вы взялись на дороге, и куда вас несет со своими велосипедами?! Не доедете же, лапушки, если никто не помешает, если удастся заманить вас в кабину!
Реут затормозил, вышел из машины, спросил участливо:
– Ну что, обломались?
– Дядя, у вас не найдется ключа на семнадцать? – спросила та, повыше росточком, в красном берете. – Видите, цепь у Юльки соскочила, педали прокручиваются.
– Да ключ найдется, отчего не найтись… Тебя-то как зовут?
– Оля.
– Ну, давайте глянем, что тут у вас стряслось.
Перевернув велосипед вверх колесами, Реут вник в поломку, понял, что на дороге сделать ничего не удастся. Потянул время, стал расспрашивать девчонок:
– А вы куда ехали-то?
– В Самодуровку, на дачу. Вон, Юлькина мать велела помидоров набрать.
– М-да, красавицы, придется вам возвращаться. Втулку разбирали? – спросил он молчавшую до сих пор Юльку.
– Да, папа все время с ней возится, это его велосипед. Он дал мне с Олей съездить.
Застрекотал поблизости моторчик мопеда, Реут оглянулся, стал к дороге спиной, пряча лицо, взялся крутить педали, делая вид, что очень занят велосипедом, помощью незадачливым этим путешественницам, и ему некогда даже глянуть на того, кто ехал мимо. А ехал мимо еще один дачник, который вез что-то на багажнике красного своего мопеда, и дорожная эта сценка – стоящий грузовик, водитель, решивший помочь юным велосипедисткам, – сама собой осталась в его памяти.
Когда стрекот мопеда удалился, стих, Реут авторитетно заявил девчонкам:
– Тут, на дороге, ничего мы не сделаем. Надо втулку менять, а где ее взять? Придется вам возвращаться.
– А как же мы доедем, дядя? – Оля, кажется, готова была расплакаться. – Далеко же, тут километров пятнадцать до Бабурина.
– Ну, не пятнадцать, меньше. Могу подвезти, что же делать. Давайте погрузим велосипеды в кузов и поедем.
Он сам залез в кузов, принял из рук девчонок велосипеды, путешественницы запрыгнули в кабину, и они тронулись в путь.
«Жлоба этого, на мопеде, не обгоняй, не надо, – сказал себе Реут. – Свидетель».
«Маяк» передавал знакомую мелодию, пел нежный Юлиан.
– Можно мы погромче сделаем? – спросила Оля.
– Конечно. Знаешь, какую ручку крутить?
– Знаю.
Реут с уважением глянул на смышленую девочку. И в велосипеде она соображает, и рукоятку громкости на приемнике быстро нашла. Молодец, Красная Шапочка. Только вот волей судьбы угодила в лапы Волка. Как в сказке.
Он усмехнулся. В самом деле – судьба. За поворотом начинался лесной массив, в него Реут и свернул. Девочки забеспокоились…
Механик автохозяйства, напуганный визитом оперативников, их решительными лицами, поначалу довольно бестолково отвечал на вопросы:
– Ну… уехал Реутов, утром. Я сейчас точно не помню, куда именно, шоферов у меня много, всех не упомнишь.
– Быстрее соображайте! – приказал Сидорчук. – Дорог каждый час, если не минута… Где он в данный момент может быть?
– Он… в Воскресеновку поехал… Понимаете, так получилось, но моему отцу, инвалиду войны, ремонтировали здесь, в Бабурино, кузов «Запорожца», и я…
– Понятно. Он повез кузов в Воскресеновку, так?
– Так. Но вы не подумайте, я все оплачу, документы будут в порядке, я просто не успел…
– Где мы его можем встретить? – перебил Сидорчук. – В самой Воскресеновке?
Механик глянул на часы.
– Едет уже назад. Где-то в районе Мазурки или Песковатки. А что случилось, товарищ следователь? Что он натворил?
– Дай Бог, чтобы он не успел еще что-либо натворить! – с сердцем сказала Хуторянская, садясь в машину вслед за Елецких и Сидорчуком.
«Жигуленок» рванул с места, помчался вдоль железной дороги, туда, где полчаса назад некий дачник, кативший на мопеде, видел ЗИЛ с голубой кабиной и двух девчонок с велосипедами.
… – Дядя, куда вы нас везете? – спросила Оля, когда деревья обступили грузовик со всех сторон.
Реут заглушил двигатель.
– Девочки, вы жить хотите? Ты, Оля?
Та кивнула, лицо ее с большущими серыми глазами сделалось бледным.
А Юля заплакала.
– Что мы должны делать?
– Ты, Юленька, полезай в кузов и полежи там, я потом позову. А чтобы ты не убежала, я тебя свяжу, поняла?
Девчонка, хлюпая носом, безропотно подчинилась, дала себя связать. Оля так же смирно сидела в кабине.
– Ты знаешь, чем мужчина занимается с женщиной в постели? – спросил ее Реут, захлопнув дверцы.
– Знаю.
– Тогда раздевайся.
– А вы нас потом не убьете?
– А зачем, что ты?! Я вас довезу до переезда, там вы дойдете. Только никому ни слова, поняла? Вам самим будет стыдно, никто на вас не женится, ребята будут от вас отворачиваться. Да и у меня могут быть неприятности. Зачем нам это надо, правда?
Девочка судорожно кивнула.
– Мы никому не расскажем, честное слово!
– Ну вот и молодец. Раздевайся, не стесняйся. Ты же меня не боишься, так?
– Н-нет… н-не боюсь… я просто… – Девчонку била нервная дрожь.
Она ойкнула, когда Реут грубо, торопливо вошел в нее, лежала с закрытыми глазами, из-под длинных пушистых ресниц одна за другой скатывались слезы.
«Феминка эта – совсем еще ребенок, – думал Реут. – Тела никакого. А та, другая, совсем скелетик. Не кормят их родители, что ли?..»
Потом он велел Оле одеться и задушил ее тут же, в кабине.
Вторую девчонку задушил в кузове, трогать ее не стал, не возбудился – уж больно худа и мала. Как только что из больницы.
Легкие трупики отнес в первую попавшуюся на глаза яму, присыпал прошлогодней листвой, завалил ветками. Показалось, что кто-то из девчонок шевельнулся. Снова разгреб листву, стал бить финкой во вздрагивающие, но безмолвные тела – чтобы уже наверняка, чтобы юные эти феминки никогда больше не поднялись.
Велосипеды оттащил в кусты боярышника и бросил.
Красной Шапочки и ее подружки больше не было.
Дачника на красном мопеде оперативники встретили у железнодорожного переезда, на выезде из Бабурина.
– Мы из милиции, – торопливо сказал Сидорчук, махнув удостоверением. – Вы откуда едете?
– Из Самодуровки, с дачи.
– Вы не видели, случайно, ЗИЛ-130 с голубой кабиной?
– Видел. Он на дороге стоял, две девчонки возле него с велосипедами… что-то у них сломалось, водитель им помогал, я так понял.
– Где?!
Все четверо – Сидорчук, Елецких, Хуторянская и Макашов – выскочили из «жигуленка». – Где конкретно вы видели грузовик?
– Ну как вам объяснить… Вы же не местные, не из райотдела, я так понял? Я там знаю многих…
– Мы из Придонска, из уголовного розыска.
– А… Тогда езжайте прямо, никуда не сворачивайте. Он стоял недалеко от высоковольтной линии. Видел я его минут тридцать назад, может, чуть больше. Пока доехал, да останавливался еще, вон корзина чуть не упала.
– Макашов, запиши его адрес! – приказал Сидорчук.
Через минуту-другую лейтенант сидел уже в машине, а «жигуленок» несся на пределе своих возможностей по асфальту.
Хуторянская, взволнованно тиская руки, молила Всевышнего:
– Только бы успеть!.. Это он, Реутов!.. Только бы успеть!
ЗИЛ с голубой кабиной неторопливо катил им навстречу, они встретили его километрах в шести от Бабурина.
– Становись поперек дороги, Слава! Все из машины! – сухо отдавал распоряжения Сидорчук. И первым выхватил «макаров».
Увидев зажженные фары «жигуленка», людей с оружием возле него, Реут все понял.
– Ну вот и отгулялся, кобелек, – сказал он самому себе. – По мою душу явились, не иначе. И как это они успели? Не иначе, тот жлоб с мопедом донес. Сука. Как сердце чувствовало.
Подумал: «Долбануть, что ли, их тачку? Помирать, так с музыкой. На чем они будут догонять?»
И нога уже даванула педаль газа, и ЗИЛ тупо-послушно понесся вперед.
«А может, это не меня ищут? Проверяют другие машины… мало ли…»
Да и пушки у них, палить станут, это однозначно.
Тормози, Колян, тормози! Не лезь под пулю. Жизнь-то – она одна.
Реут остановился, открыл дверцу – что, мол, случилось, господа хорошие? – и его тотчас выдернули из кабины, вмиг скрутили за спиной руки, щелкнули наручники. Среди задержавших его узнал Хуторянскую, успел улыбнуться ей: «Вы, оказывается, мент, уважаемая? То-то с пушкой раскатываете».
– Где девочки? – вне себя закричала Людмила. – Куда ты их дел?
– Какие девочки? – Он сделал вполне правдоподобное изумленное лицо.
– С велосипедами! Ну! – Елецких крутанул руку Реута, тот взвыл, но решил так просто не сдаваться:
– Откуда я знаю? Поехали, наверное, дальше. Я им цепь подтянул, и они поехали.
Оперативники переглянулись. Могло, конечно, быть и так, как говорил Реутов.
– Надо проехать, посмотреть. – Хуторянская переживала больше всех. – В Самодуровку, на дачи съездить, поискать девчонок.
«Точно, этот, с мопедом, стукнул», – покорно и вполне уже равнодушно думал Реут, понимая, что капкан захлопнулся, что его не отпустят. Он попух, его вычислили и едва ли не взяли с поличным в момент убийства…
…В тот день он ничего оперативникам не сказал и ни в чем не признался.
Трупы девочек нашли через двое суток – целым подразделением прочесывали лес, два милиционера наткнулись на засыпанную ветками и листвой яму, над которой роились зеленые большие мухи.
Реуту устроили очную ставку с владельцем мопеда.
В кабине ЗИЛа обнаружили нож со следами крови. Взяли с сиденья старое одеяло, служащее чехлом, – на исследование.
Привезли из какого-то хутора Дубравки женщину – она, увидев Реута, уверенно сказала: «Он. Я просила его подвезти, но он, видать, побрезговал, не схотел. Других ждал».
В гараже, в ржавой банке из-под селедки, среди гаек, шплинтов, шурупов и прочей шоферской мелочи, сыщики нашли золотую цепочку с разорванным замочком. Мать Оксаны Иванченко признала ее: «Оксанина это цепка, я ей покупала, она еще замужем не была». Признала она и Барсика: «Ее, Оксанина, собака, она ее везде за собой водила… Вишь, и меня Барсик узнал…»
И Реутов заговорил.
Показал, где захоронил Оксану Иванченко и Лену Пастухову, где казнил учительницу Рудневу и Татьяну Глухову, подробно рассказал, как лишил жизни Гришину и четырнадцатилетних Олю Подрезову и Юлю Федотову. Единственно, о чем Реут не стал исповедоваться следствию, так это о его планах в отношении жены, Галины. Ничего же с ней не случилось, не успели они с Катькой… Кэт… Интересно, как она, конопатая бестия, поступит? Тоже станет давать против него показания?
Недели полторы спустя, когда Реутов был уже пойман и давал признательные показания, Бабурино потрясла новая весть: Катя, дочка Галины Логиновой, из райпотребсоюза, бросилась под поезд.
Судили-рядили об этом на всех углах.
Кто-то говорил: от позора – мать жила с убийцей.
Кто-то плел про несчастную любовь – с девицами это случается, накладывают на себя руки.
Кто-то пустил слух: была наркоманкой, вколола лишнего…
Не понимала ничего и Галина.
В день смерти дочери нашла на кухонном столе записку:
«МАМА!
Прости меня. Я перед тобой очень виновата. Я – такая дрянь, если б ты знала!.. Прощай!
КАТЯ».
Записку эту Галина не стала никому показывать. Зачем? Дочку все равно не вернешь, а досужих бабьих сплетен и так хватает.
Пусть для Катюши земля будет пухом.
И будь ты проклят, Коля Реутов!
Чернобородый, могучего телосложения, с холодным, безжалостным даже взглядом черных выразительных глаз, в военном камуфляже и легкомысленной спортивной шапочке, которая нарушала, в общем-то, весь его воинственный вид, но тем не менее была удобным повседневным атрибутом на голове, слегка заикаясь от полученной еще под Первомайским контузии, Султан Мурдаев напористо и хмуро говорил боевикам – молодым, внимательно слушающим его парням, одетым кто во что горазд:
– Вы заметны, вам в поезда садиться нельзя. Русские сейчас, после взрывов домов в Москве и Волгодонске, навострили уши, сплошь и рядом проверяют «лиц кавказской национальности». Они ждут удара, они хорошо помнят о том, что сказал о них наш командир Басаев. Мы держим их в напряжении и еще долго будем держать. Но в Москву пока соваться не будем, там вся милиция и ФСБ стоят на ушах. Зачем нам лезть на рожон? Ни к чему. Мы сделаем по-другому. Мы ударим там, где нас ждут меньше, подальше от Москвы. И ударим на железной дороге. Там будет больше жертв. Главное, чтобы взрыв прогремел 21 апреля, в годовщину гибели Джохара. Это будет салют в честь его памяти, это будет справедливая месть тем, кто лишил жизни любимого генерала…
Султан помолчал, с трудом справляясь с волнением. По израненному его лицу с розовыми, поджившими уже шрамами, большинство из которых надежно скрывала пышная курчавая борода, прошла нервная судорога. Вспоминать о первом президенте Ичкерии ему было больно. Он искренне любил Дудаева, был его сторонником, преданным бойцом армии свободной Чечни, и после известия о гибели генерала долгое время не мог прийти в себя – ведь они все так оберегали его, просили Аллаха уберечь президента от пули «неверных».
Не уберегли.
Свалился с неба самолет-убийца, ракетой смешал с землею «Ниву» генерала и всех, кто был в этот момент рядом с ним. Жене Дудаева, Алле, чудом удалось спастись – отошла в сторону, а то бы…
Очень переживал Мурдаев. После тяжелого ранения Султан долгое время лечился за границей, у него слегка нарушена речь, но не настолько, чтобы «неверные» не смогли понять, что Султан и его преданные бойцы поклялись – публично, во всеуслышание! – отомстить за смерть Дудаева, продолжить его благородное и справедливое дело за освобождение Ичкерии от российского ига.
Русские еще очень пожалеют о том, что убили Джохара.
Они, истинные чеченские патриоты, не дадут им забыть генерала Дудаева.
«Неверные», так жестоко поступившие с национальной гордостью Чечни, будут помнить его всегда!
Так хочет Аллах.
Нынешняя армия «непримиримых», истинных патриотов Ичкерии, которую возглавляет Шамиль Басаев, – сплошь фанаты своего дела. У многих на войне с Россией погибли родственники, все они остались без крова, потеряли нажитое. И больше им терять, кроме жизни, нечего.
Они в большинстве своем жаждали справедливой и кровавой мести. «Неверные» должны почувствовать, что такое гнев пусть и небольшого, но гордого народа!
Пусть и они знают, как ноют незаживающие раны, отчего сами собой текут по лицу слезы, когда смотришь на разрушенный Грозный, на порушенные Самашки, на воронку от ракеты у селения Гехи-Чу, где провел последние мгновения жизни генерал Дудаев – национальный и любимый герой чеченского народа.
Сейчас перед командиром специального диверсионного подразделения подполковником армии Дудаева Султаном Мурдаевым – трое из наиболее преданных и подготовленных боевиков: Ваха, Имран и Михаил – молодые, с решительными лицами мужчины. Они внимательно, согласно кивая, слушали своего наставника-командира. Они были согласны с ним во всем. Да, годовщину смерти Джохара Дудаева обязательно надо отметить так, чтобы это запомнилось. Чтобы Россия вздрогнула от ужаса. Чтобы стон умирающих достиг равнодушных и прочных с виду стен древнего российского Кремля…
Все трое диверсантов – примерно одного возраста – около тридцати. Они проверены в боях и под Первомайским и Кизляром, на улицах Грозного и под Шатоем, в Аргуне и в тех же Самашках, во многих тайных операциях, в которых погибло немало «неверных» – прежде всего солдат и офицеров Российской армии. За годы войны они, эти трое, из робких юношей, руки которых не умели держать автомат, превратились в возмужалых, уверенных в себе бойцов. Они многое теперь умеют, это настоящие воины. Каждый из них обучен воевать и в одиночку, и в составе подразделения. Это воины-универсалы. Они умеют стрелять из всех видов стрелкового оружия, умеют водить автомобиль и бронетранспортер, на «ты» с любой самой хитрой миной, справятся со «Стингером», из «подручного материала» готовы изготовить взрывное устройство.
Но в этот раз никакого «подручного материала» им не потребуется. Они получат настоящий тротил. Или пластит. И надежные детонаторы. Срыва в этот раз не будет. Проблема лишь в доставке бомбы к месту назначения…
Но об этом как раз и идет речь на совещании-инструктаже, который проводит подполковник Султан Мурдаев.
Он внимательно вглядывается в лица своих подчиненных, пытается найти в их глазах хотя бы тень сомнения или страха. Если он, Мурдаев, это заметит – кандидатура на операцию будет заменена. Операция «Пепел», которую разработали в штабе Басаева, очень ответственна, ее нельзя провалить ни под каким предлогом.
Провал просто исключается.
В случае провала полетит голова самого Мурдаева. Не нашел нужных, высококвалифицированных исполнителей акции, недостаточно профессионально инструктировал их и обучал, не предусмотрел то, что должен был предусмотреть. Важен, разумеется, конечный результат – взрыв, который унесет сотни жизней. Буденновск со своими ста тридцатью жертвами должен померкнуть на фоне того, что произойдет в…
Впрочем, Мурдаев не спешил открывать перед подчиненными карты. Группа, которую он пошлет в самое сердце России, должна пройти сейчас все чистилища. Ни у кого не должно быть никаких сомнений относительно этих молодых бойцов. И прежде всего они сами должны быть готовы ко всему. Даже к смерти. Война с Россией продолжается. Пусть политики подписывают договоры, обнимаются и хлопают друг друга по плечам. Они в свое время затеяли эту войну, раскрутили машину ненависти двух народов, позволили убить около ста тысяч ни в чем не повинных людей и теперь думают, что войну можно остановить росчерком пера и фужером прохладного шампанского!
Конечно, по справедливости наказать бы надо все тех же политиков. Но как их достанешь за той же пусть и древней, но вполне надежной Кремлевской стеной?!
Их может достать только собственный народ – дошедший до отчаяния, недовольный проводимыми в стране реформами, дружно поднявшийся на защиту своих элементарных человеческих и социальных прав.
И эти трое – Ваха, Имран и Михаил – должны подлить масла в костер недовольства.
Конечно, это программа-максимум, о ней бойцам не говорится ничего. Программа эта, возможно, на многие годы. А перед этими тремя – задача попроще и доступней для понимания: надо отомстить за смерть Джохара.
Мурдаев слушает толковые ответы своих боевиков по устройству бомб, по-прежнему внимательно, очень внимательно всматривается в их лица, ловит интонации голосов. По ним тоже можно кое-что понять. Боится ли человек? Готов ли выполнить рискованное, разумеется, даже смертельно опасное задание? Хватит ли у него хладнокровия и выдержки, не поедет ли крыша от сознания того, что заложенная тобой лично или под твоим руководством бомба отправит на тот свет сотни людей?
Это всё непростые вопросы.
В открытом бою под Первомайским или теми же Самашками враг хорошо был виден и без бинокля. Враг был вооружен и тоже мог убить. Здесь же предстояло идти против простых смертных. Которые, в общем-то, ни в чем не виноваты. Разве только в том, что живут в России. И в данный момент окажутся на месте проведения теракта. Жаль.
Впрочем, кому «жаль»? Ему, Мурдаеву? Нет. Русские же не пожалели его дом в пригороде Грозного, не пожалели двоюродного брата и его жену, не пожалели Дудаева…
Это «жаль» выскочило просто так, машинально. Жаль, что невинные люди пострадают, что ли?.. Аллах его знает!
Не будут, не должны жалеть «неверных» и эти трое.
Ваха и Имран были в свое время ранены. Михаил Полуянов несколько месяцев просидел в плену у своих, у русских, но сумел бежать, обхитрил охрану наскоро сооруженного фильтрационного лагеря. Честь ему и хвала. Настоящий воин должен найти выход из любой ситуации. Тем более боец армии свободной Ичкерии!
Хорошо, что все трое внешне неприметны, не бросаются в глаза. Да, черноголовы, да, черноглазы, но поодиночке могут сойти за кого угодно, не обязательно за чеченцев: и за азербайджанца, едущего в поезде по своим торговым или иным делам; и за мирного ингуша, решившего навестить родственников в глубине России; и даже за брюнета-европейца, отправившегося в путешествие по железной дороге.
Документы (паспорта) у всех троих надежные. Надежнее некуда: фамилии и имена хоть и вымышленные, но проверку даже российских спецслужб выдержат – никто из троих в розыске не значится, по картотекам и спискам граждан Чечни они проведены официально. Словом, ксивы что надо, сработаны по высшему разряду. Как и должно быть. Ведь на задание отправляются не какие-нибудь там самодеятельные террористы, но бойцы армии «непримиримых», народные мстители. К тому же спецы высокой квалификации. Их подлинные имена долго еще будут держаться в секрете. Как и их дела. Не скоро еще чеченский народ узнает имена тех, кто наказывал «неверных» где только можно: в поездах и на автомагистралях, в самолетах и бронетранспортерах, в московских троллейбусах и автобусах, на вокзалах и в спящих домах… Конечно, бульварные газетки и продажные эти электронные СМИ списывают на них, «чеченских бандитов», много лишнего, чего они и не совершали, но да простит им Аллах неправду! У них своя работа – кормить читателя и зрителя сенсациями, пугать его день и ночь. Но, может, это и к лучшему: страх – хорошее оружие, большое психологическое подспорье для них же, боевиков. Напуганный человек и ведет себя соответственно – лишь бы самому в случае чего уцелеть. При виде вооруженного человека отвернется, сделает вид, что ничего не видит и не понимает, что его «хата с краю». И потом не станет давать нужные операм и следствию показания.
Но это, разумеется, экстремальная ситуация. Вахе, Имрану и Михаилу, возможно, и не придется действовать в похожих условиях. Они, наоборот, должны оставаться незаметными до самого последнего момента, до закладки взрывного устройства. А за оружие им придется взяться лишь в самых крайних обстоятельствах, когда уже не будет иного способа сохранить свою жизнь. Все трое будут действовать самостоятельно – тихо, скрытно, незаметно. Адрес, точнее район, где им предстоит действовать, ему, Мурдаеву, конечно же, известен. Это уральский регион, Уральская железная дорога. Города: Прикамск, Малахит, Тюмень. Города – крупнейшие; первые два имеют уже давно за миллион жителей. Потеряться там – раз плюнуть. Если тем более стремиться к этому. Легализоваться всем троим предстоит как можно быстрее, стремясь избегать гостиниц, контактов с милицией и тамошними чекистами. Нужно снять частное жилье, не скупясь при этом на расходы, желательно поблизости от железной дороги и в частном секторе, где проживают железнодорожники, войти в доверие к какой-нибудь проводнице Марье или даже к начальнику поезда местного формирования, сообщить об этом условной телеграммой сюда, в центр, встретить курьера-женщину, которая привезет в чемоданчике или потертой сумке (челнок с виду, не иначе) взрывчатку, а другая женщина или паренек – детонаторы. Впрочем, и то и другое может быть направлено на Урал и раньше, загодя, так сказать, но при условии, что кто-то из троих все же закрепится на месте, даст об этом знать. Помощницы эти могут при необходимости остаться там, где-нибудь поблизости. Женщина есть женщина, она вызывает меньше подозрений…
А ночью двадцать первого апреля сразу в трех поездах должны прогреметь взрывы. Должны! Или хотя бы один, общий, во встречных поездах.
Три исполнителя – это своего рода запас прочности, страховка операции. Пусть только один из этих троих парней успешно внедрится, войдет в доверие к русским, найдет пути к тому, чтобы наверняка, со стопроцентной гарантией, заложить бомбу в поезд, – и это будет успехом, выполнением задания.
Бомбу лучше всего заложить в головном вагоне.
Как вариант, можно заложить взрывчатку под рельсы.
Но требования остаются прежними: взрыв должен прогреметь в ночь на 21 апреля. И чтобы было максимальное количество жертв.
Два взрыва, одновременно, в двух пассажирских поездах.
Ночью.
На скоростном перегоне.
Или на мосту через реку…
– Это сложно, Султан, – сказал Ваха, внимательно, как и все остальные, слушающий Мурдаева. – Мосты охраняются, заложить фугасы под четный и нечетный пути, с двух сторон… Большой риск. Можем обнаружить себя. Замысел сорвется.
– Конечно, нужно взрывать вагоны, – подал голос Имран. – Со спящими, да. Получится то, что надо.
– Тогда кому-то из нас надо быть в поезде, чтобы… это… получилось, – сказал Полуянов. Голос у него густой, солидный, совсем как у известного генерала Лебедя. Из-за голоса Михаила не хотели даже зачислять в группу, примета как-никак, но, во-первых, он был русским, в прошлом заканчивал железнодорожный техникум и кое в чем разбирался, а во-вторых, довольно искусно мог модулировать своим баритоном и, когда надо, говорил «нормальным» голосом. Спецы из разведки посоветовали все же Мурдаеву оставить Михаила в составе группы – железнодорожники быстрее найдут общий язык. А мотивы появления его в любом русском городе можно придумать вполне подходящие – ищет, мол, работу. А кто на далеком Урале знает о том, что Михаил Полуянов, по кличке Полуян, воевал наемником на стороне дудаевцев?
Ваха был опытнейшим пиротехником, руки у него золотые, в своем взрывном деле он был просто ас.
Ну, а Имран… этот мог с любым войти в контакт, язык у него очень хорошо подвешен, соображал он, что называется, мгновенно. К тому же смел, находчив, активен. И – бесстрашен. Именно Имран мог быть тем, кого называют «камикадзе», и Мурдаев держал в голове этот беспроигрышный, с точки зрения момента взрыва, вариант. Приказать Имрану погибнуть он не имел права, да и язык бы никогда не повернулся сказать ему: «Умри вместе с неверными». Но подвести его к этой мысли было можно. Должна была создаться ситуация. А на современной железной дороге ситуация не заставит себя долго ждать. Поезда опаздывают, выбиваются из графика, подолгу стоят на перегонах или у входных сигналов перед станциями. И заведенные на нужное время часы замкнут контакты детонатора совсем не тогда, когда этого бы хотелось…
Сигнал взрывному устройству в нужный момент может подать лишь живой человек, который будет находиться в поезде. И это был бы идеальный вариант.
Такой человек мог бы, в принципе, отыскаться и среди пассажиров. И он не должен, разумеется, знать, что произойдет, если он откроет врученную ему «добрым парнем» сумку, достанет оттуда бутылку водки и выпьет за здоровье щедрого попутчика, который только и попросил, что довезти его сумку до какого-то там Кунгура и вручить ее Варваре Васильевне, то бишь матери, которая уже обо всем предупреждена по телефону и обязательно выйдет встречать поезд.
Это был вариант размещения бомбы в поезде. А вариантов таких прорабатывались десятки. Выбрать подходящий предстояло им троим там, на месте. Возможно, придется соединить усилия. Съехаться в один город, держать военный совет. Старшим группы назначался Ваха.
– Времени у вас мало, – сказал в заключение Мурдаев. – Чуть больше месяца. Если точно, то сорок три дня. За это время надо успеть многое. Добраться в свои города, устроиться с жильем, осмотреться. Найти – купить! – тех людей, которые станут вам помогать. Изучить работу железнодорожников, понять, что к чему. Завести нужные знакомства. Выбрать поезд, время и место акции.
– Да, времени мало, – вздохнул Полуян. – Придется покрутиться.
– Времени в обрез, – согласился Султан. – Но я тут ничем уже помочь не могу. Пока сформировали вашу группу, пока определили место проведения акции…
– Может, просто взрывчатку послать во встречных поездах, Султан? – сказал Имран, и глаза его горели сейчас отчаянной какой-то решимостью. – Устройство, конечно, должно быть при этом радиоуправляемым. Или… – Он судорожно сглотнул комок в горле. – Или кому-то забраться в грузовой поезд. Забраться же в него проще: проводников нет, билеты не спрашивают, документы не проверяют. Тем более ночью.
У Мурдаева екнуло сердце: вот оно! Предчувствие не обмануло его с Имраном. Этот парень способен на все!
– Ну… это, вообще-то, оригинальный вариант, – проговорил он задумчиво. – Но ты же понимаешь, Имран, что исполнить акцию в таком случае может только… истинный патриот… это же…
Султан не договорил, но и так было ясно, что пойти на это мог только смертник. Причем добровольный.
– Я доложу в штабе насчет грузового поезда и радиоуправляемой бомбы, – сказал он, поднимаясь. – Мысль интересная. И может быть, в самом деле наиболее безопасный вариант… Гм. Подумаем. Возможно, что кому-то из вас этот вариант и будет поручен. Я сообщу. А на сегодня хватит. Отдыхайте. Я и сам что-то того…
Мурдаев встал, потянулся мощным телом, хрустнули хрящи. Глянул на большие наручные часы, за окно, уже почерневшее от мгновенно накативших сумерек. Быстро же, однако, пролетело время! Почти пять часов. Занятия, инструктаж, разговоры… Дело, короче.
Они вышли из приземистого, под крашеной железной крышей дома на окраине Грозного. Постояли во дворе, покурили. Подышали свежим мартовским воздухом, прикинули, во что одеваться, отправляясь на Урал: климат-то там несколько другой.
– Шамиль не случайно назвал эту операцию «Пепел», – сказал Мурдаев. – Пепел, пепелище… – вот что вы должны оставить там, на месте. Поезд ли, вокзал – все равно. Это будет лучшая расплата «неверных» за ту воронку от ракеты у Гехи-Чу. Верно говорю?
Диверсанты лишь молча и согласно покивали. Живое превращать в пепел предстояло им…
Станция Волчанск на Уральской железной дороге – глухая дыра. Даже можно сказать, дырища, каких в нынешней России по-прежнему тьма-тьмущая.
Белый, с зеленой замшелой крышей домик дежурного, несколько приземистых, со вросшими в землю окнами бараков, пара общественных сортиров с полуоторванными дверями, ларек с пепси-колой и сигаретами, бездомные собаки, на глазах у публики играющие свадьбы, спящий обмочившийся бомж, надтреснутый женский голос, объявляющий о прибытии поездов, два-три пассажира, дожидающихся своего состава… – это и есть станция Волчанск.
«Приличные» поезда здесь не останавливаются. С грохотом и пылью, сотрясая землю, несутся мимо ухоженные скорые и фирменные, на чисто вымытых боках которых – горделивые надписи: «Кама», «Малахит», «Байкал», «Русь»…
«Русь» на Транссибирской магистрали – главный, конечно, поезд. Он пересекает страну с запада на восток и с востока на запад, идет из конца в конец, из Москвы до Владивостока, неделю – без передышки, днем и ночью, меняя лишь в оборотных депо локомотивы и их бригады. К этому поезду на всей магистрали отношение особое: он как символ уверенной и стабильной жизни России, ее надежда на лучшие времена, на по-прежнему прочные экономические связи Центра с Дальним Востоком.
Дорогая, очень дорогая сейчас в России жизнь, на поездах ездить стали гораздо меньше (не говоря уже про самолеты) и даже этот главный наш экспресс за номером 1 стал ходить через день. Нет пассажиров, дорогие билеты, невыгодно гонять пустые составы.
Те, кто мчится в скором или фирменном поезде, и те, кто с тоской глазеет с деревянного перрона станции на заоконную вагонную жизнь, стоят на разных социальных ступенях бытия. У этих, на перроне, нет денег, чтобы прокатиться в таком вот шикарном поезде хотя бы один перегон, полежать на мягкой вагонной полке и тем более посидеть в вагоне-ресторане, небрежно поглядывая в окно на проносящиеся мимо российские пейзажи.
Эти, на перроне, тихо завидуют тем, кто летит мимо них, стараясь не смотреть им, «верхним», в глаза, не показать тоски и глухой, спрятанной на дне души злобы. Зависть, ненависть, злоба – сестренки-тройняшки, живущие в каждом человеке, эти черные сестренки помалкивают до поры до времени, но при благоприятных условиях, как сорняки на огороде, сейчас же заявят о себе.
Стоит только бросить кому-то неосторожное, взвинчивающее нервы слово.
Или перебрать спиртного.
Или просто не справиться с раздражением, не подавить в себе очень далекого предка, дать вырваться наружу кручине, разъедающей душу, и черные сестренки окажутся в ту же минуту рядом, и возьмут вас под руки и поведут неведомо куда, нашептывая в самые уши: «А чем ты хуже других? А почему тебе нельзя иметь то, что имеют другие? А отчего ты ничего не хочешь предпринять? Так и проживешь всю жизнь в нищете, на этой вот вонючей, забытой Богом станции, среди убогих, забитых бытом людей, в безденежье, с полупустым желудком, с этими вот беспородными собаками, алкашами и бомжами, в одном из бараков, бегая по утрам в общественный нужник и подглядывая в прорезанную финкой дыру за женщинами…»
Их, этих комплексующих неимущих, на перроне сегодня трое: Жеребчик, Де Билл и Ханурик. Трое бездельников, трое современных молодых людей, которых ни родители, не нынешний строй не приучили к честному труду и способности отвечать за свои поступки. Они хотят иметь – и больше ничего.
У Жеребчика «предки» работают тут же, на станции. Папаша – монтер пути, запойный пьяница, дебошир и матерщинник. Мать – уборщица, следит за чистотой в помещении станции и зала ожидания, а также и здесь, на перроне. Живут они втроем в одном из бараков, в дощатом, пришибленном временем сооружении, полном серых злых обывателей, клопов и тараканов. Пьяные драки, ругань и даже поножовщина – дело тут привычное, бытовое, к этому давно все привыкли, на мелкие разборки внимания никто не обращает, легкие ножевые ранения лечат самостоятельно, а убийств на станции и в прилегающем к ней поселке с названием Волки пока что не было.
И то хорошо.
Жеребчик – низкорослый, как монгольская лошадь, коротко стриженный, с широкой грудью и кривоватыми ногами. Это хорошо заметно, когда он надевает любимые свои джинсы, сильно потертые на коленях и ягодицах, потертую же кожаную куртку черного цвета да вязаную шапчонку с иностранными, конечно, буквами: «Adidas». Жеребчик мечтает о новых джинсах – с заклепками, цепочками на карманах и молнией на гульфике, то есть ширинке. Но самая большая его мечта – мотоцикл, «Ява» или японская «Хонда» с мощным мотором и водяным охлаждением. На таком мотоцикле можно кататься и втроем, в любую погоду, даже в такой вот холодный мартовский день, какой накрыл сейчас и станцию Волчанск, и поселок Волки, и невысокие Уральские горы с зеленой щетинкой хвойных лесов. Да, был бы мотоцикл, и они, все трое, не стояли бы сейчас на этом ненавистном деревянном перроне, не глазели бы на мчавшиеся мимо поезда, пили из красивых бутылок вино, улыбались, обнимали женщин, курили дорогие сигареты или просто стояли у окон, равнодушно поглядывая на сельских этих парней…
Конечно, картинки в окнах мелькали как в кино – очень быстро, не всё и разглядишь с перрона, но всё же разглядеть можно многое.
Частенько горел впереди, за станцией, желтый выходной сигнал светофора, тогда машинисты сбрасывали скорость, кино замедлялось, и рассмотреть заоконную вагонную жизнь можно было получше. Как-то им троим повезло увидеть любовную сцену: двое в купе, совсем голые, тешили друг друга ласками, и Де Билл даже застучал в окно, захохотал, как сумасшедший, и там, в купе, к окну метнулась белая женская фигура и задернула занавеску…
Возбудился этой сценой и Жеребчик. Он совсем не случайно получил у приятелей эту весьма намекающую кличку… Поселковые холостые бабенки наперебой зазывали Жеребчика к себе, даже ссорились из-за него, но парень лишь посмеивался – всем хватит, эка проблема!
Жениться Жеребчик пока что не собирался – зачем? Женщин у него навалом, а осенью все равно в армию, чего спешить? Да и куда ее, жену, приводить? В барак, к родителям? А идти в примаки к какой-нибудь разведенке с дитем Жеребчик совсем не собирался. Надо было найти какой-то выход, заработать денег, да побольше, чтоб хватило и на мотоцикл, и на какую-нибудь халупу в том же поселке – многие там жилье продавали, было из чего выбирать.
Де Билл призывной возраст пережил, в армию его не брали: заболел в свое время туберкулезом, лечился плохо, недисциплинированно, в больнице пил, а порошки выбрасывал в унитаз. Вернулся домой с «агромадной» туберкуломой, то есть с шишкой в одном из легких, из какой в любой момент, как из тлеющего кострища, мог снова разгореться активный процесс, и тогда… Впрочем, Де Билл об этом не думал, в целом он чувствовал себя вполне удовлетворительно, лечиться не спешил, оттягивал тем призыв в армию. Был убежден, что его сейчас же отправят в Чечню или Таджикистан, где непременно убьют.
Де Билл высок ростом, худ, с изможденным, усеянным прыщами лицом. Прыщи он постоянно давил немытыми руками с черными дужками грязи под ногтями, потом тиснул у сеструхи никелированные щипчики и круглое зеркальце, орудует теперь с помощью этих инструментов.
Кличку свою он получил в честь американского президента, с которым родился в один день. Поначалу его в поселке звали просто Билл, потом кто-то из острословов, заметивший некоторые психические отклонения от нормы, добавил приставку «де», а Жеребчик с Хануриком убедили приятеля, что с приставкой кликуха звучит благороднее, как у какого-нибудь французского маркиза.
Де Билл не спорил.
Постоянной работы у него не было, идти на железку и вкалывать монтером пути, как это делал всю жизнь папаня Жеребчика, он не хотел, да и никто из троих профессию путейца за человеческую не считал. От такой непосильной работы по укладке и ремонту железнодорожного полотна не то что люди, а и кони дохнут, пусть на путях вкалывают идиоты, а они, умеющие красиво рассуждать о жизни, знающие, конечно, какая она может быть сладкой у тех, у кого есть деньги, найдут себе что-нибудь получше.
Де Билл подрабатывал в поселковом магазине, где его сеструха была продавщицей: помогал ей при нужде ворочать мешки с сахаром и мукой, разгружать ящики и коробки. Тем и жил. Но однажды подал хорошую идею приятелям, которая всем троим пришлась по душе. А идея состояла в том, что хорошо бы открыть на всех троих шашлычную в поселке (каких-то два километра от станции), торговать шашлыками и на перроне: кое-какие местные поезда тут, в Волчанске, все же останавливались.
Все трое этой идеей загорелись и готовы были ее осуществить хоть сегодня, но мешала самая малость – отсутствие денег, то есть стартового капитала. Под шашлычную нужно было помещение, мангалы, мясо, дровишки. Дровишки, правда, в Волчанске не проблема, иди в лес и руби, а вот помещение и мясо…
Им хотелось, чтобы в шашлычной с позаимствованным уже звучным названием «Белые клыки» были и напитки, разные там пепси и фанты. И чтобы со временем шашлычная превратилась в небольшой ресторанчик. Ни столовой, ни буфетов (даже на станции) в Волчанске-Волках не было, и ресторанчик бы пришелся его жителям кстати. Клиенты бы нашлись – свои, приезжие, командированные в леспромхоз, молодежь…
Другую идею – где добыть деньги – подал Ханурик. Ну, кликуха эта – слабый, хилый человек – Ханурику совсем не подходила. Дали ее ему давно, еще пацаном, с тех пор многое переменилось. Пил он крепко по-прежнему, да, но вольная теперь жизнь на свежем воздухе после отсидки неподалеку, в пермских лагерях, за злостное пьяное хулиганство с причинением пострадавшему тяжких телесных повреждений пошла ему на пользу. Ханурик мордой покруглел за последние эти полгода, как вернулся, и в теле прибавил. Он вполне мог бы вернуться к прежней своей профессии – тем же монтером пути, что и отец Жеребчика, в одной бригаде они и вкалывали. Но после отсидки Ханурик стал другим, физическую работу теперь презирал, горбатиться на железке стало для него западло, бабки, говорил он, надо зарабатывать иным способом. Стоит только мозгой пошевелить.
Жеребчик с Де Биллом даже рты пораскрывали, когда Ханурик стал перечислять эти способы – он о них в тюряге и на зоне наслушался. И все казались легкими, доступными. Правда, осуществить их можно было в основном в большом городе: квартирные кражи, угон тачек, махинации с зелеными, то бишь с американскими долларами. Но какие в Волчанске могут быть махинации?! Тут эти самые зеленые и в глаза никто не видел. Свои-то, деревянные, и то по полгода в руках не держат, а уж про доллары никто и не мечтает. Тогда-то Ханурик и предложил план…
Обсуждали его на квартире Жеребчика.
Выпили, конечно, не без этого. Для храбрости, что ли. Во всяком случае, на этом настоял Ханурик. Это он принес с собой две большие бутылки водки, со стуком поставил на стол, велел Жеребчику сообразить чего-нибудь на закусь. Тот пошарил по материнским сусекам (они с отцом были на работе), кое-что выгреб из холодильника.
Разговор пошел смелый, откровенный. Но не сразу. Сначала расслабились, развлеклись: травили анекдоты.
– Ну, будет, потешились, – говорил Ханурик, наливая по новой. – Теперь к делу, господа. Тяните!
Вытянули, похрустели солеными огурцами, пожевали резиновой какой-то колбасы, от которой несло то ли хозяйственным мылом, то ли солидолом, помолчали.
Жеребчик с Де Биллом, способные уже воспринимать самые дикие прожекты-идеи, с ожиданием уставились на Ханурика.
Тот поцвикал зубами, выплюнул нечто, не поддающееся переработке самыми мощными челюстями, спросил загадочно-интригующе:
– Ну что, хотите по-человечески пожить, мужики?
Морда у Ханурика от выпитого раскраснелась, резче обозначились оспины, подбородок с ямочкой залоснился. Маленькие ввалившиеся глаза, казалось, совсем пропали от хищного какого-то прищура, они остро, как заточки, царапали самую душу, лезли в нее беспардонно и нагло. Такой взгляд прожигает насквозь, от него невозможно ни увильнуть, ни сказать неправду, ни даже подумать как-то иначе, по-другому, чем этого хотелось бы сейчас Ханурику, Генке Митяеву. Хотим…
– Конечно, Ген, чего там! – дружно отвечали Жеребчик с Де Биллом. – Для того и базарим.
– Ну что ж… – Ханурик выдержал нужную паузу. – Тогда поклянемся друг другу. На крови.
– Как это?
– А вот так.
Ханурик не торопясь вытащил из-за пазухи финку с наборной ручкой, медленно же завернул рукав куртки и разрезал кожу чуть выше запястья. Под струйку крови подставил стакан с водкой, дождался, пока она покраснела, сурово глянул на Жеребчика: – Ну!
Гот безмолвно, судорожно сглотнув, тоже заголил руку, и Ханурик повторил процедуру – разрезал, подставил стакан, лезвием финки смешал в стакане кровь.
Де Билл побледнел, инстинктивно отодвинулся было от стола, но Ханурик и на него глянул, как уж на лягушку, и тот протянул руку, закрыл глаза.
– Режь! – прошептал белыми губами.
– Слабак ты, оказывается, Борис, слабак! – спокойно произнес Ханурик, разрезая кожу. – Боишься кровицы-то. А тебе такое придется увидеть!.. Там кровушки побольше будет, побольше.
Глаза Де Билл так и не открыл до самого конца процедуры забора.
Ранки они залепили лейкопластырем. Ханурик разлил розовую водку по стаканам, придвинул каждому.
– Ну, братья, пейте.
Выпили.
Жеребчик морщился, острый его кадык ходил по толстой шее вверх-вниз. Выпил без роздыху, сразу.
Де Билл пил с закрытыми глазами. Губы вытер ладонью, с некоторым содроганием посмотрел на нее – она была розовой.
Ханурик же ахнул водку легко, привычно, будто газировку.
Закурил, развалился за столом, попыхал сигаретой. Потом уже, через пару-тройку минут, изрек:
– Ну, слушайте. Кровицу друг дружки мы не зря пили. До гробовой доски теперь повязаны. Понятно говорю? И повязаны смертью. В случае, если кто из нас дрогнет, предаст…
Он взял финку, с размаху всадил ее в столешницу.
– С каждым вот так будет. Я продам – вы меня убейте. Вы продадите – сам приговор исполню. Без суда и следствия. По закону братства. Мучить не буду, зарежу красиво, не больно.
Жеребчик с Де Биллом со страхом смотрели на него. Таким Ханурика они не знали. Пил с ними, гулял, куролесил, да. Парень как парень. Не чувствовалось особенно, что он сидел, что за плечами у него какая-то особенная жизненная школа, что он способен на очень крутые поступки.
Теперь они в этом убедились.
Перед Жеребчиком и Де Биллом сидел законченный и жестокий урка. Оба они почувствовали это шкурой, даже невольно и одновременно вздрогнули, зябко повели плечами.
Поверили в то, что Ханурик любому из них без колебаний и раздумий выпустит кишки. Или перережет горло. Руки у обоих вздрагивали.
– Ладно, салаги, не спешите помирать, – миролюбиво проговорил Ханурик. – Это я вам так, на всякий случай, сказал. Предупредил. Шутить со мной не надо. И вилять хвостом тоже. Решили – значит, идем вместе до конца. А какой он будет, никто сейчас сказать не сможет. А в нашем деле верить друг дружке надо на сто процентов. Даже на двести. Я должен знать, с кем иду на мокруху, должен быть уверен, что за спиной у меня не трус и предатель, а надежный кореш. Усекли?
– Что делать-то будем, Ген? – хрипло спросил Жеребчик. – Кого мочить будем?
– Не кого, а чего… Поезд будем валить.
– Поезд?!
– К-какой еще п-поезд? – от волнения Де Билл стал даже немного заикаться.
– Пассажирский. Выберем вот… какие тут мимо нас бегают. Что побогаче. Скорый, фирменный… Разве вас завидки не берут, что там такие раскормленные хари едут, коньяк пьют, деликатесы кушают, баб трахают… Сами же рассказывали.
– Да, но… Ген…
– Чего «но», Жеребчик? Ты клятву давал? И давал нам двоим – мне и Борьке. А?
– Давал.
– И помалкивай теперь. Хода назад не будет. Поезд свалим такой, чтоб навар был. Разберем рельсы, пустим его под откос. Ночью. Подальше от Волчанска. Я знаю где, присмотрел место. Шоссе там далеко, менты не скоро прискочут. Вертолету тоже сесть негде – горы, лес. Можно и в реку поезд свалить, но в таком случае самим неудобно работать будет. А нам вагоны чистить. Сначала СВ почистим, потом купейные, сколько успеем. Суматоха поднимется, шум-гам. Мы работаем. Берем все лучшее, дорогое – деньги, украшения, вещи. Потом уходим. В лес. Кто нас там ночью запомнит? Может, это пассажиры сами и чистили друг друга! Чё? Неплохо придумал, а?
Жеребчик и Де Билл потрясенно молчали. Вот это план!
– А как же встречные поезда, Ген? – спросил Жеребчик – он был все ж таки сыном железнодорожника, кое в чем соображал.
– Вопрос правильный, – похвалил Ханурик, одобрительно глянув на Жеребчика. – Профессиональный! – он поднял палец вверх. – Но я тоже об этом подумал. Времени у нас особого не будет, да. Минут десять – пятнадцать, и надо линять. Берем фонарики, входим в вагон, смотрим… Встречных пока не будет – перемкнем рельсы, на светофоре загорится красный. Усек? Пока разберутся, что к чему, мы должны сидоры наполнить. Весь поезд нам почистить, конечно, не удастся, но пару-тройку вагонов должны успеть пошмонать.
– Да-а…
– Ну ты даешь, Ген!
– Пока даю идею. К операции готовимся тщательно. Добываем необходимое: маски, инструмент, перемычки… Молчим. Это главное. Кто хоть слово вякнет – не жилец. Гарантирую. В случае чего, я отверчусь. Мало ли что по пьянке ляпнешь!.. Думайте лучше, как работать будем.
– Инструмент можно у моего отца взять, – сказал Жеребчик.
– Не надо, заметно. Я в поселке найду. У самого в сарае ключи валяются, зубодер этот, костыли выдергивать. Тут, на станции, ничего не трогайте. Сразу хватятся.
Ханурик разлил по стаканам остатки водки. Велел Жеребчику никуда не ходить, а ложиться спать – вон смеркается уже, мартовский день кончился. Да и снег пошел. Чего шастать?
Сделал знак Де Биллу – идем, мол, нам по пути. Да и в самом деле оба они жили в поселке. Но, видно, Ханурик собирался этот двухкилометровый путь использовать для каких-то разговоров с Де Биллом, лишние инструкции не помешают.
Ханурик демонстративно выдернул финку из столешницы, попробовал пальцем ее лезвие, подышал на него, а только потом сунул нож во внутренний карман куртки. Кивнул Де Биллу и вышел из комнаты, пинком распахнув туго поддающуюся дверь.
Грохот налетевшего на Волчанск поезда сейчас же заглушил все остальные звуки. Затряслись станционные жилые бараки, зазвенела посуда в шкафу, замелькали вагоны. Поезд был длинный, грузовой, тяжко проседали под его колесными парами шпалы, прогибались рельсы – жутковато было на все это смотреть. Де Билл, которого Ханурик поддерживал заботливо и далее с некоторой опаской – не качнулся бы парень в сторону мчащегося поезда, – подумал вдруг о том, что может быть с этими вагонами, если на такой скорости они соскочат с рельсов и закувыркаются с высокой насыпи… А пассажирский поезд, ночью, когда все спят!
Де Билл дернулся в сторону, и Ханурик тотчас подхватил его под локоть, засмеялся:
– Держись, Борис. И что же вы, молодежь, хилота такая? Выпили на троих какую-то пару пузырей…
Отвел Де Билла от полотна, кивнул на умчавшийся поезд – горел на последнем вагоне малиновый огонек хвостового ограждения:
– Хорошо пошел, а? Быстро! Как фирменный… Кто там чего соображать будет. Как рыба глушеная… Только успевай шмонать.
И заорал пьяно, дико, на всю округу:
Рядовой «вэвэшных» войск Шишигин, он же Фазан, что в переводе с жаргона означает «солдат, прослуживший более половины срока службы», бежать из части решил сразу же, как получил из дома письмо: «Твоя Римма выходит замуж. Если можешь – приезжай. Оля».
Ольга была сводной сестрой Фазана, Римму, его невесту, она, конечно же, знала, знала историю их доармейской любви (они поклялись друг другу в верности и «в случае измены пусть покарает меня рука любящего…») и хотела, чтобы они поженились. Более того, уходя на службу, Фазан, втайне от Риммы, как бы перепоручил ее сестре – приглядывать за невестой и сообщать о любых «колебаниях» Римульки. Так он однажды написал сеструхе в письме, и Ольга аккуратно, примерно раз в месяц, сообщала брательнику, что «колебаний со стороны Римульки пока что не наблюдается, работает она по-прежнему на их хлебозаводе пекарем, печет для маленького их Каменска булочки и батоны, все жители города ее продукцию хвалят и покупают охотно. На дискотеках Римулька появляется очень редко, за минувшую зиму была там раза два, не больше, да и то с подругой, Юлей, ты, Сережа, должен ее помнить».
Фазан помнил, разумеется, эту разбитную девицу, к которой до знакомства с Римулькой и сам не раз прилабунивалея. Потом ее место заняла пекарь с хлебозавода Римма Звягинцева – пухленькая, мяконькая девушка, от которой так хорошо, вкусно пахло горячим хлебом, дешевыми духами и чистым телом. Римулька сразу же, в один вечер, покорила сердце бравого, с гонорком Фазана, предводителя местной шпаны, какой уже числился в военкомате рекрутом и осенью должен был убыть к месту прохождения службы.
Покорила она его просто: после дискотеки, ночью, позвала к себе домой, в пристройку-девичник деревянного добротного дома, где жила с матерью, в темноте спаленки закинула пахнущие хлебом руки на шею Фазана, выдохнула жарко, как духовка:
– Хочешь меня, да? Я же чувствую, Серенький, чувствую! Ну… не стесняйся, не бойся. Тут никого нет, сюда никто не придет. И нас не услышат.
Фазан робостью не отличался, тем более что был сегодня, как, впрочем, и обычно, подшофе, но не очень – так, для настроения, для тонуса. Если бы даже кто-то и появился сейчас здесь, в пристройке, и стал бы на него наезжать, Фазан сумел бы постоять за себя. Как уже говорилось, был он парнем не робкого десятка, не раз и не два участвовал в драках «железнодорожных», то есть молодежи, проживающей поблизости от проходящей через Каменск железной дороги Москва – Владивосток, и «химиков», расконвоированных поселенцев, но все еще зэков. Побоища эти носили локальный характер, «химикам» было не резон мочить этих сосунков, себе дороже, а сосунки, как волчата, пока что оттачивали зубы и когти на этих пришлых ущербных людях, вкалывающих без конвоя на местном горно-обогатительном комбинате.
Фазан, как и многие другие «волчата» Каменска, ходил в шрамах и синяках, но это его нисколько не смущало, наоборот, возвышало в глазах возглавляемой им кодлы «железнодорожных», укрепляло его авторитет.
Словом, Фазан не спасовал и сейчас, в спаленке Римульки.
Отведав пряного, душистого ситного, закусив сладеньким, сдобренным натуральными охами и стонами кормилицы, изведав нечто до того момента незнакомое, Фазан решил вдруг, что Римулька создана для него, именно для него одного, что случайная вроде бы сегодняшняя встреча запланирована где-то там, в небесной канцелярии, и что эту мягкую хлебную деваху он никому не имеет права отдавать.
В новом порыве их молодой нежной страсти он и сказал, задыхаясь от переполнивших его чувств, сжимая Римульку в объятиях:
– Ты только со мной будешь, поняла? Мне никого не надо. Ты… как богиня, поняла?
Конечно, Фазан был слишком молод для таких поспешных выводов, неопытен в амурных делах, и первая, по-настоящему отдавшаяся ему женщина застила, как говорится, белый свет своими ласками и телесами других потенциальных невест стройного этого смазливого малого. Он не знал, да и не скоро еще узнает, что есть женщины и получше Римульки – красивее, образованнее и в любви искуснее, до «богини» ей, конечно, далековато, но ласки свои она дарила вполне искренне и с выдумкой, подогретой увиденным по телеканалу ОРТ после полуночи и у той же Юли по видику.
Вот этой собственной творческой выдумкой она Фазана и взяла.
В свете луны, падающем из окна спаленки, Фазан рассматривал тело свободно лежащей на постели Римульки, просил ее то повернуться, то привстать, то сесть на корточки и распустить волосы…
Она легко и радостно схватывала его желания, умело показывала себя, как сказал бы опытный фотограф, во всех выгодных ракурсах, играла, будто опытная фотомодель (таланты на Руси не перевелись), принимала вполне естественные, но прежде всего эротические, возбуждающие позы, и Фазан буквально лез на стенку. Римулька заводила его и какими-то легкими, воздушными почти касаниями сладких мест, причем делала это бесхитростно-просто, так это казалось со стороны, ласково и со знанием дела, будто хлеб из печи вынимала. Она была старше Фазана на целых два года, то есть Римульке шел уже двадцать первый год, но восемнадцатилетнему рекруту сейчас это было все до фени, два года – это такая мелочь: кто из ослепленных белизной кожи обнаженной пассии думает о ее годах?!
Зов плоти – у-у, это чудовищное испытание для Фазанов и им подобных одногодков; парни и повзрослев ничего с собой поделать иной раз не могут, и, конечно же, не думают в таких вот ситуациях о том, как скажется разница в возрасте потом, спустя годы, не знают, что это будет им обоим мешать, раздражать, портить жизнь.
– Ну что там интересного… что-о? – протяжно и нежно говорила Римулька, с желанием и готовностью подчиняясь рукам Фазана, ставя ноги так, как он просил, переворачиваясь то на живот, то на спину, то нависая над его раскрытым ртом сочными тяжелыми грудями, то вовсе взбираясь на него верхом.
В ту первую ночь она научила его многому – затяжным и нежным поцелуям, новым, будоражащим кровь словам, объятиям, от которых захватывало дух. Она научила его сдерживать своего скакуна у самого финиша, ждать приотставшую в пути «фикочку», «козочку», «манушку», а уже потом, вместе, в один миг нырять в бездонный омут сладкого опустошения, когда тела становятся совсем невесомыми, легкими, и в которых, сливаясь воедино, бьются, как одно, молодые и горячие сердца…
Римулька научила Фазана простой, но мгновенно затянувшей его любви; природой подсказанной ей хитростью и приобретенным уже опытом она звала и звала его в опасную глубину плотских ощущений, и он охотно, ни о чем уже не думая, а только наслаждаясь, шел на этот зов.
Уже на рассвете, приятно измученный, счастливый и оглушенный свалившейся на него любовью, Фазан выпалил:
– Я женюсь на тебе, Римуль, ладно? Ты такая… Ты такая хорошая, ласковая… У меня кружится голова, правда! Я тебя навсегда полюбил, поняла?
Она расслабленно и чуть устало засмеялась: любовь – тяжелая работа, считай, ночную смену отстояла у горячей печи, у мини-пекарни, какую для их завода сделал известный предприниматель Володя Довгань – она как-то видела его по телевизору. И вот Довгань – конечно же он, кто иначе?! – помог им соединиться, найти и полюбить друг друга. Это его хлеб так хорошо, вкусно пахнет!
Римулька потянулась, ноги ее пружинисто напряглись, утренние уже блики заиграли на матово отсвечивающем животе, на батонах белых грудей. Хорошо! Прекрасно видеть это, не говоря уже об обладании, о возможности потрогать, взять в руки, приблизить к ним пылающее свое лицо, вдохнуть аромат любви, вечности жизни…
Фазан все еще не насмотрелся на свою Римульку, все еще – опустошенный до дна – тянулся к ней и восхищенными взглядами, и неспокойными, любящими руками.
– Я старше тебя, Серенький, – спокойно сказала она. – На целых два года. А это имеет значение. Ты скоро уйдешь в армию, забудешь про меня. А я к тому времени буду уже совсем старенькая девушка, и меня никто уже не возьмет замуж.
– Я тебя возьму! Я! – в отчаянии, горячо и искренне воскликнул он. – Ты только дождись меня, Римуль! Ты… Ты пойми: я же не смогу теперь без тебя. Я умру без тебя, понимаешь?
– Не спеши… не надо… – говорила Римулька, погрузившись в какие-то свои мысли, и было не понять, что именно имеет она в виду: то ли смерть «Серенького», которая может наступить от любовного недуга, от недостатка ее женской ласки, то ли предложение о женитьбе, которое он сделал так поспешно в течение этой ночи.
Женская душа – потемки, давно известно.
…Теперь, получив письмо, лежа на втором ярусе узкой солдатской койки в спящей казарме, Фазан в подробностях вспомнил их встречи с Римулькой, их клятвенное обещание друг другу…
Он скрипел зубами и никак не мог уснуть, а время неумолимо двигалось к утру, к побудке. Воспаленный мозг рисовал ему картины одну живописнее другой: вот Римулька раздевается, вот она голая ложится в постель с тем, кого решила назвать своим мужем, вот она со знакомыми стонами отдается ему…
– С-с-с-сука! Убью-у-у! – взвыл он, вскакивая, сбрасывая с себя одеяло, которое, казалось, весило тонну, давило его, мешало дышать, нормально воспринимать действительность.
На соседних койках зашевелились другие солдатики, кое-кто поднял стриженую и немного испуганную голову (не чеченцы ли ворвались в казарму?), недоуменные взоры уставились на сидящего в постели Фазана: «Ты чего? Что-то приснилось?»
«Приснилось, да», – пробормотал он, снова кутаясь в одеяло, укрывшись им с головой.
Но от мыслей не спрячешься и под одеялом, мозг Фазана продолжал работать, строил уже фантастические планы кровавой, но справедливой мести подлой этой твари, раздобревшей у мини-пекарни Довганя, беспечно продолжающей печь в ней батоны и булки, нарушившей клятву, данную защитнику Родины, который служит пусть и в «вэвэшных» войсках. Но она-то, дурочка безмозглая, булка мягкая, не понимает своими куриными мозгами, что внутренние войска сейчас для России важнее армии, что внутренние враги для государства гораздо опаснее «наружных», всяких там НАТО, афганских моджахедов и таджикских сепаратистов. Потому что внутренний враг – то есть преступность, – вот главная опасность для российского народа и государства, а он, Фазан, как раз с этой преступностью и борется. И можно сказать, на самой передней линии фронта: возит в специальных вагонах зэков. Это очень опасно. И она, дурочка мягкая, булка безмозглая, этого не понимает. Мужчина, воюющий на передовой с разными там бандитами, ворами и убийцами, должен быть спокоен, уверен в том, что дома его ждет любимая и любящая женщина со всеми нужными мужчине причиндалами, и эти причиндалы должны принадлежать только ему одному!
Гадина! Змея!
Сказал же: женюсь! Что еще надо?
В этот момент Фазану хотелось отчего-то застать свою милую с новым ее избранником в постели – именно в постели, в пикантной какой-нибудь и откровенной позе…
А-а, понятно. Он хочет, чтобы у него перед глазами было наглядное доказательство ее измены, и это дало бы ему право казнить Римульку.
Да, казнить!
Так он решил, так он теперь и поступит. Он убежит из расположения части с автоматом в руках…
Когда будет в наряде, в карауле.
А лучше, наверно, сбежать из вагона, когда их взвод повезет новую партию зэков привычным маршрутом из Москвы на Урал, в тот же Малахит или Среднеуральск. А все поезда этого, уральского, направления идут через его родной Каменск. Скорые, фирменные останавливаются в Каменске всего на минуту, но он, Фазан, разумеется, не будет спрыгивать из вагона у порога собственного дома, это же глупо! Он незаметно выйдет из «столыпина» где-нибудь на ночном полустанке, а потом вернется в Каменск. Конечно, его хватятся быстро, но все равно у него будет несколько часов, и за это время он, Фазан, сумеет добраться до Римульки и ее хахаля и всадит в них весь автоматный рожок…
Нет, последний патрон, а то и два надо оставить себе.
Он будет лежать с пробитым сердцем рядом со своей Римулькой. Пусть неверной, подлой, но все же любимой, желанной. Ведь никто, в самом деле, не сможет дать ему то, что дала она, не скажет именно тех слов, какие произносили ее такие ласковые нежные губы, не сможет заменить женщину, в объятия которой бросила его сама Любовь.
Он никому не отдаст свою Римульку.
И он вознесется с нею на небеса.
Аминь!
Кинуть подельников, и кинуть по-крупному, Бульбаш задумал давно. Едва стал работать на «золотом» заводе, с тех пор, как стал понимать, что здесь к чему и почем.
В автоцех завода Бульбаш устроился шофером, возил на ЗИЛе-самосвале всякий заводской хлам и поначалу думать не думал о том, что кто-то из местных, костомаровских «авторитетов» положит на него глаз.
Положили. Судя по всему, сначала изучали, приценивались, размышляли. Случайному, непроверенному человеку ответственное дело не доверят, прокол или предательство одного из всей воровской цепочки недопустимы, это ударит по остальным – кто этого не знает!
Примерно через год работы Бульбаша на заводе, в одном из домашних застолий, куда он был приглашен под благовидным предлогом, после третьей или четвертой рюмки, когда физиономии собутыльников уже поплыли в сигаретном дыму и винных парах, пошел за столом вполне откровенный мужской разговор.
Кроме Бульбаша и дальнего его родственника, Рябухи (именно он, Рябуха, парень с изрытым оспой лицом, помог Бульбашу устроиться на завод после возвращения из Чечни, со службы во внутренних войсках)… Так вот, кроме Рябухи сидели за столом еще двое – Настоящий Полковник, он же Олег Николаевич Котляр, и Колун[1], – угрюмый длиннорукий детина с чуть раскосыми глазами, которого Настоящий Полковник называл ласково-уменьшительно – Колюнчик. Возможно, Колуна и сам Полковник побаивался – исходила от этого длиннорукого какая-то физически ощутимая, дьявольская, угрожающая сила, она прямо-таки витала в воздухе, создавала вокруг Колуна мощную ауру, он ходил в ней, как в облаке…
Настоящий же Полковник выглядел вполне респектабельно – и одет прилично, модно, и манерами не обижен. Чувствовалось по всему, что за плечами Полковника минимум факультет журналистики какого-нибудь провинциального областного центра, а то и столичного МГУ, где прошли хорошую школу будущие воротилы российского бизнеса, к примеру Гриша Лернер, ставший мультимиллионером и уехавший в Израиль.
По способу мышления и витиеватости речи Настоящий Полковник мог быть и кандидатом, скажем, технических или химических наук, ибо он глубоко, как выяснилось в процессе застольных бесед, разбирался и в химии, и в технологии производства золота, и мог быть, наверное, главным технологом этого самого Костомаровского «золотого» завода, который вообще-то официально числился в России как «завод по переработке цветных металлов» и существовал с 1991 года.
Рябуха, родня Бульбаша, пахал на заводе плавильщиком с момента открытия предприятия, именно он в числе других – немногих – плавил металл, а потом заливал формы, поставляя государству те самые слитки золота, которые большинство из нас видело лишь по телевизору или мутным фотографиям в газетах. А Рябуха отливал их, держал в руках, философски иногда рассуждая о странной силе и влиянии презренного металла на людей и их судьбы. Сам он поначалу относился к «желтому дьяволу» индифферентно, настраивал себя на спокойствие и равнодушие, волноваться себе не позволял. Тем более что и внешних причин вроде бы не было – зарплату на заводе платили более или менее регулярно, суммы в кассе выдавали приличные: во всяком случае, он, Рябуха, получал раза в три-четыре больше тех же вертухаев, то есть охранников завода, которые не спускали с него глаз и потенциально, конечно, подозревали всех плавильщиков, вообще работников завода, в намерении украсть, утащить и присвоить часть золотого запаса России.
Подозревали, конечно, не без оснований. Ежегодно с завода уплывало до двухсот килограммов золота, то есть несколько десятков слитков, которые и плавил Рябуха.
Но слитки без помощи вертухаев с завода не вынесешь, это тоже все знают, потому Настоящий Полковник вот уже два года берет их в долю, отстегивая своему человеку в комендатуре завода до двух третей выручки от реализации золота.
Дорого, да. Но риск очень велик, далеко не каждый пойдет на него, на заводе постоянно крутятся оперы из МВД и ФСБ, плодят тут, в Костомарове, небольшом их городишке, стукачей, и стукачом может оказаться в цехе или на складе готовой продукции кто угодно – даже твоя родная жена или двоюродный брат, которого ты когда-то обидел словом или не дал на бутылку опохмелиться.
Но это так, антураж истории, среда действия. И Настоящий Полковник (он работал на заводе начальником автоцеха), и плавильщик Рябуха, и Колун, и офицер из комендатуры, а теперь вот и Бульбаш отлично знали расстановку сил на родном их заводе-кормильце, знали кадры, кто чем живет и дышит.
Дышали многие – ветром перемен, волнующими кровь ароматами экономических реформ, которые позволяли, в общем-то, многое. Ветры этих российских перемен начались с путча перепуганных, нерешительных старцев в девяносто первом году, в памятном августе, затем стремительным развалом Советского Союза, всякими там приватизациями-растащиловками народного добра, в каких преуспели и сказочно обогатились вчерашние «убежденные в верности учения Маркса – Энгельса – Ленина» партайгеноссе, взлетевшие в новые руководящие кресла на волнах разгульной и лживой, как выяснилось позже, «демократии»…
Вовсю работали лозунги: «Разрешено все, что не запрещено»; «Каждый человек имеет право быть богатым»; «Обогащайся кто может»; «Экономические реформы – на благо каждого!»
Здесь, в Костомарове, как, впрочем, и по всей России, тоже нашлись ушлые люди. Быть рядом с золотом да не украсть?!
Если начальство там, наверху, ворует миллиардами (вспомни: генеральские дачи, «мерседесы», коррупция высших государственных чиновников, приватизация целых громадных предприятий…), то отчего бы им, костомаровцам, не заняться своим золотым бизнесом и не умыкнуть сотню-другую килограммов сверкающего «тельца» – это же такая мелочь!
Всем жить надо – и начальству, и тем, кто у плавильной печи, или за баранкой самосвала, или в контрольной будке с наганом.
Примерно эти слова говорил Настоящий Полковник своим будущим подельникам, когда организовывал «бригаду», когда осторожно прощупывал каждого кандидата на ту или иную должность в этой «бригаде», когда сулил каждому из новичков вполне приличную и спокойную жизнь. «Главное ведь, как украсть! – философски говаривал он почти как гипнотизер, всматриваясь в глаза своих собеседников, заглядывая им в самую душу. – Красть сразу много не надо. Потихоньку, полегоньку… как пчелка. Много ли она унесет?.. А открой улей – полон меда. Живи не хочу».
Бульбаш – он это почувствовал – вливался в уже сформированную, отработанную воровскую структуру. Во-первых, он знал, что на заводе золото воруют, об этом говорили, это витало в воздухе. Во-вторых, он давно уже догадывался, что Рябуха с кем-то в доле, кому-то помогает: купил вдруг длинную и красивую машину «Ауди-100» – а белоснежная эта красавица потянула аж на четырнадцать тысяч американских долларов!.. В-третьих, хотя отдельные воры и попадались, в том числе и из числа охранников, кражи золота продолжались…
Значит, костяк группы оставался, вел глубоко законспирированный, осторожный и умный образ жизни, в лапы к МВД или ФСБ не спешил, не помогали ни засады, ни активная работа стукачей-осведомителей, ни вполне откровенные угрозы правоохранительных органов «пересажать всю эту золотую костомаровскую мафию».
В тот субботний памятный вечер, когда Бульбаша пригласили в дом к Рябухе и вели с ним откровенный разговор, он понял, что само по себе это приглашение на беседу – опасно. Он понял, что от него хотят, он видел людей, какие предлагали ему вступить в «золотую бригаду», он знал теперь наверняка, чем они занимаются. То есть он владел информацией, которую ему доверили, – теперь он знал!
Но и Настоящий Полковник знал, кому можно доверять. Через своих людей, также побывавших в Чечне, он кое-что проведал о прошлом Бульбаша – чистотой помыслов и сомнениями в их реализации Бульбаш не отличался. Из Чечни он привез и золотишко (ювелирные украшения, найденные в разбитых домах), и доллары. Добычу свою не афишировал, купил подержанный, но вполне приличный «Ниссан-джип», а в остальном вел скромный образ жизни, не выпячивался и не возникал.
Вдвоем с женой на жизнь им вполне, казалось, хватало.
Но Настоящий Полковник знал хорошо, что человек – существо завистливое и ненасытное. Каждый готов владеть тем, что, в общем-то, ему и не нужно.
Правда, виллы в Греции или на Канарских островах Настоящий Полковник Бульбашу не обещал – это ж сколько надо будет отдать этому шоферюге слитков, чтобы вывозить все остальные?!
Разговор у них в ту субботу был вполне конкретный, деловой. И разумеется, откровенный.
Настоящий Полковник спрашивал, Бульбаш отвечал, все остальные – слушали.
– Как живешь, Бульбаш?
– Вы ж знаете, Олег Николаевич, – ничего.
– Ничего – это никак.
– Ну… нормально. Нам с Ленкой хватает.
– Хорошо жить – еще лучше. Слыхал?
– Как же!..
– Догадываешься, зачем позвали?
– Ну… не совсем.
– А о чем подумал?
– Помощь, видно, нужна. Самосвал. Дом кому-то строить? Или как?
– Или как. Дом потом построишь. Себе.
– Да у нас с Ленкой квартира неплохая.
– На двоих-то одна комната? Не смеши, Бульбаш. Гостей негде принять, «Барыню» сплясать…
– Да я на смене так навкалываюсь, что какая там «Барыня»?!
– Ну, это я так, образно. Имею в виду отдых хороший, удобства. Человек должен хорошо жить. Одну ведь жизнь живем.
– Я понимаю.
– Ты парень надежный, Бульбаш. Я к тебе долго присматривался, проверял, если прямо сказать. Контрольные задания тебе давал, ты, возможно, и не догадывался.
– Мое дело баранку крутить, Олег Николаевич. Начальство пусть думает. Вы образованные, умные. И нас потом не обидите, это я тоже понимаю.
– Я и не обижал.
– Помню, спасибо. Я за вами как за каменной стеной.
– Ну-ну. Похвалить начальство тоже иногда надо. Молодец.
Настоящий Полковник разлил по стаканам новую поллитровку, начальственным взглядом велел всем троим поднять посудинки.
Взгляду его молча и беспрекословно подчинились.
Потом разговор возобновился.
– Дровишки бы надо повозить, Бульбаш. Не часто и не много, но рейсы ответственные, сам понимаешь. Дровишки дорогие.
Бульбаш понял – слитки.
– А если откажусь, Олег Николаевич?
– Почему?
– Ну… во-первых, боюсь, поймают; во-вторых, хватит нам с Ленкой, я же говорил. Детей нету, а на двоих… гм.
Бульбаш съежился под пронизывающе-ненавидящим взглядом – Настоящий Полковник буквально ел его глазами.
– Не откажешься, Бульбаш. Нельзя. Такими стрéлками[2] не шутят.
В комнате повисла тягостная, напряженная тишина. Слышно было, как за стеной, у соседей плакал ребенок.
– Я тебе доверился, Бульбаш. Сам понимаешь.
– Понимаю. Подумать можно, Олег Николаевич?
– Конечно, думай. До понедельника. В обед зайдешь ко мне в кабинет, скажешь. Скажешь, что ты согласен.
– Вы так за меня все решили…
– Ты сам за себя давно все решил, Бульбаш. Еще там, возле Самашек. Или в Аргуне. Джипы просто так с неба не сваливаются. Видел я как-то ротного твоего, Рогова. В Москве нос к носу столкнулись, в Лужниках. Я там товаром интересовался. Смотрю – идет твой ротный. В моднющем прикиде, с большой сумкой, с какими челноки возятся. Разговорились. Вспомнили знакомых, тебя вспомнили, Бульбаш. Он о тебе хорошего мнения. Говорит, мол, надежный человек, этот парень не продаст.
– Он что, больше не служит?
– Уволился. Хватит, говорит, навоевался. Контузия, зарплата маленькая, начальство прижимает, всякие операции проводит, типа «Чистые руки». Знаешь про такую?
– Знаю.
– Ну вот, бизнесом твой ротный теперь занимается. Я не стал спрашивать, каким именно, – по роже видно, что процветает. И ты будешь процветать, Бульбаш. Поработай, повози дровишки хотя бы с годик.
– Где тут у нас, в Костомарове, процветать? Все на виду. За джип и то глаза колют. Хорошо, что я его сразу после службы купил, до завода.
– Да, это хорошо, – согласился Настоящий Полковник. – Подозрений меньше. И вообще… А насчет процветания… Да кто тебя заставляет жить тут всю жизнь? Поднакопишь деньжат, слиняешь. Мир большой. Не найдут. Если все по уму сделаешь, меня слушать будешь.
– Я слушаю.
– Ну вот и ладушки. Давайте на сегодня, парни, завяжем с этой пьянкой, голову терять не годится. В понедельник, сами понимаете… впрочем, не будем спешить, подождем.
Уже на пороге, обернувшись, Настоящий Полковник снова глянул на Бульбаша знакомым пронизывающим взглядом:
– Смотри, парень, обо всем хорошо подумай.
– Уже думаю.
– Ну-ну.
Ночью, так и не заснув (даже выпитая водка не брала), Бульбаш откровенничал с женой:
– Слышь, Лен, тут такая петрушка… Разговор был нынче очень важный, – он растолкал жену, заставил ее повернуться к себе лицом.
– Ну что, до утра нельзя подождать? – сонно и недовольно спросила Елена, поднимая с подушки всклокоченную крашеную голову.
– Да вот нельзя, наверное. Заснуть не могу.
– Ты же как лег, сразу и захрапел.
– Ну вот похрапел, а теперь не спится.
Елена села в постели, включила ночник на прикроватной тумбочке, глянула на будильник – час ночи.
Бульбаш, словно боясь, что кто-то может подслушать их разговор, бубнил в самое ухо жены:
– Чурки мне предложили с завода вывозить, поняла? Деньги хорошие обещают. И вообще…
– Что «вообще»?
– Жизнь другую, дура. Не понимаешь, что ли?
– Ты же знаешь, Богдановича только что посадили, Оранина разыскивают… И ты туда же?!
– Лен, ты погоди, не шуми. Все это я помню и знаю. И в каталажку не лезу, кому охота?! Но меня сами позвали…
– Кто?
– Ну… нельзя говорить, Лен. Даже тебе. Ты – женщина, мало ли что случится, пытать станут, бить, насиловать, ты и расскажешь. А мне потом не жить. Знаешь ты этих людей, знаешь. А имен не скажу.
– Ну и чего они тебе предложили? Как платить будут? – Елена окончательно теперь проснулась, слушала мужа с большим интересом.
– Ты насчет оплаты не спеши пока, – отвечал Бульбаш. – Не в этом дело. Люди надежные позвали, с них как с гуся вода. Умеют дело вести. Других берут, а этим хоть бы что.
– Знаешь, как пословица говорит: «Сколько веревочке ни виться…»
– Да погоди ты с этими пословицами! – Бульбаш тоже разволновался, потянулся к сигаретам, закурил. Сел на кровати, свесив волосатые короткие ноги, морщил лоб. Он уже принял решение, но ему хотелось подкрепить его мнением жены, посоветоваться с ней. В житейских вопросах Елена – бывшая учительница географии, бросившая школу, – соображала лучше него, мыслила быстро, почти мгновенно схватывала суть того, до чего Бульбашу добираться бы с полчаса. Откровенно тупым его не назовешь, он тоже знал, чего хотел в этой жизни, и умел поставленных перед собою целей добиваться, но сказывалась нехватка образования (за плечами всего десятилетка да курсы шоферов при местном ДОСААФ, или, как он там сейчас называется – РОСТО), и мыслительный аппарат у него был устроен по-другому, чем у жены. Вдвоем же они кумекали будь здоров: один подавал идеи, а другая тут же решала, как их реализовать. И получалось у них неплохо. Наверное, прежде всего за это и полюбил Бульбаш свою Елену – девицу в общем-то неказистую, тощую и телом нескладную: и грудки так себе, в жменю взять можно, и телес особых не наблюдается, и красотой природа ее не наделила. Но Бульбашу такие вот, худенькие, и нравятся – легка Елена и на подъем, и характер у нее легкий, никогда в бутылку не лезет, и сама она внушала ему всегда, что ее фигура – мирового стандарта, как у какой-то там Моники Дюпрэ, французской фотомодели, – вон, смотри, в газете напечатан ее портрет и размеры.
Бульбаш посмотрел, а потом взял портновский метр и самолично замерил у Елены и грудь, и талию, и бедра. И выходило, что она права – все как у Моники. Может, и все остальное совпадает. С неделю после этого обмера Бульбаш называл жену мадам Дюпрэ и в постели так же старался походить на горячего француза, даже кликуху свою малость поменял и был теперь месье Бульбэ.
– Пословица, конечно, правильная, – продолжал Бульбаш пыхать сигаретой. – Но раз люди с умом взялись… Короче, в понедельник мне ответ давать, поняла? И отказываться нельзя – убьют.
– Как… убьют? – ахнула Елена. – За что?
– А за то самое. За то, что знаю.
– Но ты же… ты же не побежишь в ментовку?!
– Конечно. Но это им все равно. Лишний свидетель. Людей знаю, что задумали, знаю. Как не убивать?!
Елена вскочила с кровати, забегала по комнате. На стенах металась ее длинная, в ночной рубашке, тень.
Побегала, подумала крашеной своей головой, снова прыгнула на кровать.
– Ладно, муженек, ладно. Не будем метать икру. Соглашайся. Веди себя скромно, тихо. Не рассуждай. Не доверяйся никому. Держи язык знаешь где?
– Знаю. В нижней части тела.
– Вот-вот. Там ему самое надежное место. Прикидывайся дурачком…
– Да чего прикидываться, и так дурак. – Бульбаш засмеялся. – Раз в это дело полез.
– Нет, ты прикидывайся, – серьезно говорила Елена. – С дураков спрос меньше. Тебе сказали – ты сделал. Я к тому, что тебя свои же подозревать не будут, понял?
– Ну. А зачем, чтобы не подозревали?
– А затем… – Елена накинула на ноги одеяло. – Здесь, в Костомарове, нам все равно жить не дадут. Я имею в виду так, как мы с тобой хотим. Деньги если будут – как их тратить? Купим квартиру, к примеру, получше, чем эта, сразу подозрения: на какие такие шиши Бульбаши ее приобрели? Сначала – вопросы, потом – допросы. Следить за тобой будут, с кем водишь дружбу, с кем общаешься… Или загребут сразу, бить будут, в прямую кишку горячую воду заливать: мне не говоришь, им скажешь.
– А почему воду-то? – туповато переспросил Бульбаш, не совсем понимая логику жены.
– Ну а что: водку, что ли? – Елена хихикнула. – Это я так, чтобы ты понял. То есть пытать тебя будут. А уж там воду зальют или скипидар… что будет под рукой, то и зальют.
– Ну ты совсем, – протянул Бульбаш и зябко повел плечами. – Тебе бы в ментовке служить.
– А что, таких, как ты, я бы как орешки щелкала! – похвасталась Елена. – Ты отвечать-то на вопросы не умеешь. Думаешь, думаешь, да и ляпнешь. Если б не я…
Бульбаш промолчал. Жена права, конечно. Рябухе вообще-то он однажды помог вывезти с завода слиток – спрятал его в запаску, колесо потом накачал, все честь по чести. И контроль у помощника коменданта, старлея-«вэвэшника», прошел без сучка и задоринки… Правда, сейчас он понял, что его в тот раз, наверное, просто выпустили. Была договоренность, была команда того же Олега Николаевича. Да, скорей всего именно так и было. Потому и позвали его сегодня на стрелку, толковали открыто, в лоб. Или-или. Работаешь с нами (продолжаешь работать) – хорошие бабки получаешь, живешь с кайфом и перспективой на будущее, отказываешься – перо в бок, удавку на шею, перерезанный тормозной шланг, несчастный случай… о-о, это они сумеют!
В капкане, короче. Оказывается, никаких разовых ходок с «дровишками» не получается. Высунулся – тяни дальше. А Бульбашу этого, честно говоря, не хотелось. Ему не хотелось в тюрьму. Долго красть все равно не позволят – найдут. Или свои сдадут. За какую-нибудь провинность, непослушание.
Он и сказал об этом жене.
Елена решила быстро:
– А мы их обхитрим, Бульбаш. Мы их – через коленку, понял мою мысль? Вывезешь «дровишки» и… того. Я тебя буду ждать, мы все приготовим…
Он аж подпрыгнул на мягкой и широкой их кровати.
– Да ты что?
– А что? – спросила она невинно. – Не мы первые так поступаем, не мы последние. Воры у воров и крадут в первую очередь.
Бульбаш похолодел.
– Да они же нас… под землей найдут, Лен! Они же нас…
Она усмехнулась:
– Чего так испугался? Ты же восхищаешься, мол, умные твои начальники. А чем мы с тобой хуже? Надо все продумать, подготовить. Будешь рассказывать мне, покумекаем. Высшее образование я на хрена, спрашивается, получала?!
– Дак это… детишков учить, – возразил Бульбаш. – Географии.
– Их надо прежде всего учить деньги считать, глупый! – она нежно обняла Бульбаша. – А денежки у нас могут быть с тобой о-очень даже приличные. Если они задумали что-то вывезти, то это может быть не один слиток, усек?
– Ну и не полный же самосвал!
– Ага, половину. Подъехал к дому заказчика, свалил… Ха-ха-ха… Ты вот что, Бульбаш. Раза два-три вывезешь, как и договоритесь. Все честь по чести. Чтоб никаких подозрений, понял? А потом… попозже, мы все это и провернем.
– Господи! – взвыл Бульбаш. – Да куда мы с ним, с желтым-то? Куда? И как?
– Я подумаю, подумаю, – успокоила Елена. – Чтоб нам в такой громадной стране, как Россия, да не исчезнуть?! Хотя бы на время?! Чудак ты, Бульбаш. Учиться надо было, ума набираться… Ты вот что: где тот паспорт, который ты на железной дороге нашел?
– Да где, – Бульбаш напряг память. В самом деле, прошлым летом на железнодорожном переезде, пока ждал у закрытого шлагбаума, увидел вдруг красную книжицу: то ли из поезда кто выбросил, то ли просто обронил. Вышел из машины, поднял. Какой-то Андрей Васильевич Кукушкин паспортину свою посеял. Из Ставрополя. Как его угораздило на этом переезде оказаться – один Бог знает. Хотя поезд из Ставрополя ходит как раз через их станцию, Костомарово, могли и воры выкинуть, чем черт не шутит. Пошмонали парня, кошелек, возможно, вытащили, деньги взяли, а паспорт выкинули.
Самое интересное (вообще-то Бульбаш хотел паспорт сдать в милицию) – документ был из Ставрополя выписан, а Андрей Васильевич о-очень походил на самого Бульбаша. И это сейчас же заметила Елена.
– Ну-ка, ну-ка! – сказала она и сравнила фото с «оригиналом». – Да как две капли, Бульбаш. Ты и есть Кукушкин. А? Отложи-ка, пригодится.
Паспорт Кукушкина спрятали и вроде бы про него забыли. Теперь вот Елена про него вспомнила.
– Нам нужен еще один, – решительно сказала она. – На меня. Соображаешь, что к чему?
– Теперь соображаю, да, – кивнул Бульбаш и был за это щедро вознагражден: Елена, скинув ночнушку, превратилась в Монику Дюпрэ, сразу же взяла такой бурный темп, что месье Бульбэ едва поспевал за ней, но все же не сплоховал, и расстонавшаяся мадам осталась вполне довольной и даже несколько притомилась.
Отдохнув и снова приобретя способность спокойно и трезво мыслить, супруги Бульбаши под самое утро твердо и бесповоротно решили: Настоящего Полковника с его компанией – кинуть. Не сразу, а через несколько месяцев, ближе к лету.
Им обоим снились в ту предвыходную ночь хорошие сны: Бульбаш видел себя в новеньком пурпурно-красном «Мерседесе», который катил по берегу какого-то лазурного моря, а Елена перебирала и перебирала алмазы – они так и сверкали, так и слепили ее восхищенные, счастливые глаза.
Спокойно, без сновидений, спал в ту ночь и Настоящий Полковник. Он знал, что люди в его команде верные, что обмануть его еще никому не удавалось. Продавать – да, продавали, а вот нагреть, кинуть… это уж дудки! Это слабо. У него на плечах была хорошая, даже отличная голова. Да и опыт сказывался. Опыт в таком деле сильная штука! Похлеще любого образования.
Султан Мурдаев третий уже, наверное, час сидел, склонившись над большой крупномасштабной картой юга России. Все тут было как на ладони: и автомобильные и железные дороги, и населенные пункты – города, поселки, селения; административные границы; участки, охраняемые милицией и вневойсковыми, казачьими формированиями; реки и озера, безжизненные пески Дагестана; густые, щедрые на грибы и орехи леса вокруг Ставрополя; ростовские степи…
Эту карту, как и сотни других трофеев – оружие, боеприпасы, технику, рации, обмундирование, продовольствие, – бойцы Мурдаева (он командовал тогда разведчиками) взяли еще зимой девяносто пятого года в боях на улицах Грозного, когда они, чеченцы, успешно громили Майкопскую бригаду. Конечно, многое тогда у русских погибло, сгорело в огне, но немало и осталось на поле боя. Возможно, именно эта карта была у начальника штаба полка, который пытался взять железнодорожный вокзал Грозного и площадь Минутка, а может, ею пользовался кто-то из других больших военачальников – во всяком случае, ротному и тем более взводному она не нужна, им хватает и десятиверстки.
Карту взяли в одной из подбитых командирских машин, БМП; из личного состава там оказался лишь тяжелораненый механик-водитель, который вскоре на руках у бойцов Мурдаева скончался, не приходя в сознание, а остальные члены экипажа все были мертвы – их трупы лежали поблизости, в нескольких метрах от машины. Видимо, они после прямого попадания гранаты (а их могло быть и несколько) пытались спастись, оставив загоревшуюся бээмпэшку, но попали под кинжальный огонь засевших в домах бойцов и снайперов.
В полевой сумке мертвого подполковника были и другие карты, подробная схема Грозного. Город был испещрен знакомыми военному человеку значками и символами (а Мурдаев в свое время заканчивал советское общевойсковое училище); символы и значки, надо думать, были нанесены по данным разведки полка, который собирался штурмовать Грозный, и обозначали расположение огневых точек противника, скопления боевиков.
Данные разведки вызвали у Мурдаева улыбку: они были поспешными, майкопцы весьма приблизительно знали обстановку в городе, не предполагали, что их встретит на улицах такой прицельный массированный огонь. Танки и боевые машины пехоты Майкопской бригады горели в ту новогоднюю ночь девяносто пятого, как свечки… да что там свечки – факелы! Горели они и потом, и не только майкопские: многие российские солдаты и офицеры испытали на себе, что значит вооруженное сопротивление «оголтелых бандформирований чеченцев».
Сейчас, четыре года спустя, это уже несколько забылось – были другие бои, другие кровавые сражения, которые шли с переменным успехом, и в конце концов непонятная дикая война в их Ичкерии завершилась.
Так, во всяком случае, думали многие.
Однако война с Россией продолжается. Она лишь изменила формы, стала партизанской. И будет продолжаться до победного конца, то есть до момента отделения Ичкерии от России, до подписания выгодных Чечне документов соглашения или межправительственного договора. Начало уже положено – это Хасавюртовское соглашение о прекращении боевых действий на территории Чечни, которое подписали в свое время, летом девяносто шестого года, генералы Лебедь и Масхадов. Но этого мало. В Москве все еще упрямятся, считают Чечню своей вотчиной, частью России – это не так. Изменилось время, изменились отношения между государствами, политическая ситуация. Россия ослаблена, задергана внутренними экономическими и социальными проблемами, неудачными реформами, кремлевскими разборками, кадровой правительственной чехардой, коррупцией в высших эшелонах власти и армии…
Все это Мурдаев хорошо знал – читал российскую, бесконтрольную теперь, прессу, слушал забугорное радио и смотрел телепередачи через спутниковую антенну – недостатка в информации у него не было. Чеченская «партия войны», в какой он негласно состоял и занимал приличный пост, такую ситуацию в России только приветствовала, как, впрочем, и московские «коллеги»: людям, входящим в эти «партии», война была нужна.
Мурдаев, его наставники по «партии», богатейшие люди Чечни, нажившие на войне с Россией громадные состояния, конечно же, своим бойцам-террористам говорили не всю правду. Там, в штаб-квартире «партии», в одном из фешенебельных, не пострадавших от бомбежек российской авиации особняков, обнесенном высоким кирпичным забором, еще прошлым летом шел в узком кругу приглашенных на совещание откровенный, прямой разговор. Люди, имена которых Мурдаев не назовет никогда и никому, решили, что войну с Россией надо продолжать всеми возможными способами. Еще не остыли стволы автоматов по-боевому настроенных горцев, еще не зажили раны на их телах, не забыты погибшие или покалеченные войной родственники, не восстановлены города и села…
В том фешенебельном особняке с черепичной крышей и высоким кирпичным забором в центральной части Грозного, на стене, у горящего камина, висела такая же, как и лежащая сейчас на столе у Султана Мурдаева, карта юга России. С той лишь разницей, что на ней было меньше всяких военных значков и символов, а тянулись к Москве и Уралу большие красно-синие стрелы. Их рисовал не военный, нет, из военных был на том совещании лишь один подполковник Мурдаев. Хозяин особняка – холеный лобастый господин в домашней одежде и мягких кожаных тапочках – сам провел их жирными короткими фломастерами: красные стрелы вдоль железнодорожной линии по направлению к Москве, а синие – к Уралу. При этом на руках Хозяина вспыхивали большие и красивые перстни. И движения больших тяжелых рук были властными и точными.
– Ударишь сюда, Султан, – сказал Хозяин по-чеченски и рукой с перстнями как бы еще дополнительно втыкал стрелы в названия русских городов. – Возьмешь этот участок железной дороги. Тут тихо, здесь нас не ждут, Урал далеко от Чечни. Найди преданных, проверенных людей, хорошо им заплати. Тайно переправь, пусть там обживутся, осмотрятся… Для отвода глаз и сил напряжение мы будем поддерживать здесь, на этом, ростовском направлении…
Хозяин еще, дополнительно, мазнул фломастером по карте – кроваво-красный след его пополз через Ставрополь, Ростов-на-Дону, Воронеж, Рязань. Жало стрелы уперлось в Москву.
– Надо помочь тем парням, кто отправится на Урал, – продолжал он, – надо пошуметь. Здесь и здесь. – На кружках карты с названиями городов Хозяин нарисовал нечто похожее на кустики с дымком над ними. – Ты, Султан, взорвешь вокзалы. В дни памяти Джохара. Поработай со своими людьми. Может быть, и с теми, кто не сумел взорвать воронежский вокзал. Пусть реабилитируются, докажут, что мы не зря платили им хорошие деньги. А деньги надо отрабатывать.
– Я понял, Хозяин, – Мурдаев склонил голову.
– Мы устроим шум здесь, на юге. Внимание российских спецслужб и милиции будет привлечено к этим городам. Они все кинутся ловить твоих людей в Армавире и Пятигорске, а в это время…
Хозяин особняка снова подошел к карте, внимательно посмотрел на свои хищные стрелы, сказал довольно:
– Да, так. В это же самое время мы устроим им хорошенькое крушение. Джохар будет доволен… У тебя какие вопросы ко мне, Султан?
Мурдаев поднялся с мягкого кресла, почтительно пожал плечами:
– Вопросов нет, Хозяин. Я постараюсь, чтобы ваша воля была выполнена в намеченные сроки.
– Хорошо, Султан, иди, ты свободен. Я уверен, что все у тебя получится. Да поможет нам Аллах!
– Аллах акбар! – отвечал Мурдаев, склонившись и задом отступая к двери каминного зала.
– Джохар акбар![3] – машинально и несколько рассеянно повторил Хозяин, занятый уже какими-то другими мыслями.
…Сейчас, сидя над картой, Мурдаев перебирал и узкие полоски телеграмм-донесений своих бойцов. Все семь зашифрованных текстов, переданных по сотовым телефонам, говорили об одном: Ваха, Имран и Полуян благополучно прибыли на свои места. Заводят нужные знакомства. Оборудуют тайники для приема и хранения взрывчатки. Ждут «апельсины»…
– «Апельсины» скоро приедут, мальчики, – вслух подумал Мурдаев и стал бережно складывать карту, сунул ее в сейф. Положил туда же и бумажные полоски донесений, другие документы, закрыл тяжелую литую дверцу на два оборота.
Во двор полуразбитого российской авиабомбой трехэтажного здания, где до войны был какой-то техникум, а теперь разместилась «коммерческая организация» без вывески, он вышел в сумерках. Водитель белой «Нивы», терпеливо ждавший его, сейчас же запустил двигатель.
Затеряться в большом городе – раз плюнуть. Тем более в городе, далеко отстоящем от линии фронта Россия – Чечня. На Урале. Здесь, в Прикамске, в этом плане пока что тишь да благодать. «Лиц кавказской национальности» в Прикамске немного, да и те смирные, сидят себе на рынке, торгуют хурмой, прошлогодними яблоками да орехами фундук. Разумеется, они передвигаются по городу в разных направлениях, входят в контакт с местными жителями, в основном женского пола, и особо большой новостью для горожан не является тот факт, что какой-нибудь Резо или Георгий после ресторанных щедрых возлияний повезет уральскую нимфу в Мотовилиху или чуть поближе, на улицу Крупской, где по обоюдному согласию они и нырнут в теплую постель и забудутся до утра. Намерзшаяся за долгую зиму уралочка хоть эти несколько ночных часов погреется в постели с посланцем знойного юга, в каждой клетке тела которого – солнце и фрукты, соки жизни. И какая же свободная от иных моральных препон или семейных уз уральская матрона, лишенная теперь отдыха на юге, откажется от возможности погреться на шерстяной груди того же Резо или Георгия?!
Таких матрон в Прикамске попросту нет. Просто не у всех у них есть возможность, а желания – хоть отбавляй!
Надо знать психологию русских женщин, какие в большинстве своем живут сейчас в обиде на государство, на коммунистическую партию, которая бросила их в пасть стоглавого чудовища – рынка – и сделала нищими. А живущая впроголодь женщина, да еще лишенная южных, приморских развлечений, любовных надежд… о-о, она на все согласится! Не посмотрит на национальность своего ухажера, на то, что где-то в далекой Чечне идет кровопролитная война, и сюда, в Прикамск, привозят изуродованные трупы сынов Урала, и, возможно, этот вот ухажер совсем недавно держал в руках автомат Калашникова или острый, как бритва, тесак и орудовал им весьма умело…
Правда, у этой женщины, избранницы Вахи, никого в Чечне не убили – у нее не было детей, а родственники-мужчины давно уже отслужили в армии и вернулись домой живыми и здоровыми.
Женщину, с какой Ваха «случайно» познакомился, звали Ниной, служила она на железной дороге, дежурной по вокзалу станции Прикамск-2, а жила в городском микрорайоне с веселым названием Разгуляй.
Раз-гуляй, два-гуляй…
Интересно.
Возможно, название микрорайона как-то сказывалось и на психологии его жителей, ибо на контакт с Вахой Нина пошла охотно (они «случайно» оказались в одном трамвае, шедшем в Мотовилиху), любезно отозвалась на вопрос «гостя города» об этом самом названии микрорайона, где она жила, рассказала какую-то древнюю историю о разгульном купце, жившем тут еще до революции семнадцатого года, имевшем свое дело… Ну, и сама кое-что присочинила.
Рассказ получился занятным. Нина увлеклась им, по ходу повествования (они уже сошли с трамвая, и с любезного разрешения Нины Ваха шел ее провожать) прибавляла новые детали про купца и его дело, а «гость города» был этим рассказом просто очарован. Правда, вид этого самого Разгуляя оставлял желать лучшего: когда-то это была окраина Прикамска, жили тут «пермяки солены уши», предки Нины, и жили они по существу в бывшей деревне, ставшей потом, при Советах, частью города. Теперь, когда Прикамск разросся, вытянулся вдоль Камы километров на сорок, Разгуляй-деревня и вовсе оказалась в центральной части города. Тут тебе рядом и трамвайная линия, и магистральное шоссе с его автобусами и троллейбусами, в десяти минутах хода – цирк на пригорке, не говоря уже про магазины, кафе, ателье и прочие городские удобства.
Словом, Нина нисколько не страдала от того, что живет не в городской квартире, а в симпатичном частном доме. Наоборот, после шума и грохота родной железной дороги, после сутолоки вокзала очутиться в тишине такого вот крепкого деревянного жилища было просто благом.
Нина – улыбчивое круглое лицо, рыжеватые кудряшки, которые выбивались сейчас из-под вязаной шапочки, современное длинное пальто на синтепоне, довольно поношенные сапожки (она их берегла, выбирала дорогу посуше) – вела Ваху к себе домой. Ваха назвался грузином, сказал, что приехал в их город в командировку, на завод имени Ленина (а в каком бывшем советском городе нет завода имени Ленина?!), ехал сейчас в Мотовилиху, в гостиницу, но вот случайная встреча с женщиной, «которая заставила дрогнуть его горячее сердце и зажгла в груди жаркий огонь», вынудила его прервать трамвайную поездку и выйти в неизвестность…
Нина охотно смеялась шуткам Вахи, игриво заглядывала ему в лицо, ловила каждое его слово: Нине было двадцать девять лет, мужа ей Бог не послал, хотя в жарких девичьих снах она видела его не раз, ласкала его и шептала нежные слова… Словом, она была зрелой и одинокой женщиной, лишенной мужской ласки, но не потерявшей надежду на счастье.
Ваха, прикинув возраст своей избранницы, сказал, что ему тридцать два, это было правдой, все же остальное – легенда, выдумка. Нина, разумеется, не догадывалась, что ее шел провожать чеченский террорист, что он несколько дней внимательно выслеживал ее на вокзале, знает, кем она работает, совершенно случайно подслушал, что она одинока, не замужем, и решил действовать. Именно такая женщина – железнодорожница и одинокая – и была ему нужна.
Конечно, Нина спросила, откуда именно он приехал в их большой, с вечно серым холодным небом город, и Ваха самозабвенно повторял придуманную заранее легенду о вновь крепнущих экономических связях двух некогда братских республик, о том, что вынужден теперь заниматься бизнесом – организовывать оптовую торговлю фруктами, цитрусовыми, что дело это очень хлопотное, нервное, хотя и прибыльное. В прошлом он, Вахтанг, заводской инженер-металлург из грузинского города Рустави, бывал здесь, в Прикамске, на заводе Ленина, в служебных командировках…
Забитая железнодорожным грохотом кудрявая голова Нины плохо соображала в этот момент (да и только ли в этот?). Она была специалистом в своем деле – поезда, расписание, прибытие-убытие, контроль за правильным функционированием служб вокзала – вот из чего состояла ее повседневная работа-жизнь. Она мало знала про завод имени Ленина, слышала, что есть такой в городе, выпускает что-то для космоса или для армии, а уж про грузинский город Рустави, где, оказывается, варят сталь, вообще услышала впервые. Она поверила Вахе, его рассказу. В самом деле, не бежать же сейчас в милицию или в какие другие компетентные органы и спрашивать: а правда ли, что… Глупость, конечно. Ее шел провожать симпатичный молодой человек – очень вежливый, культурный, да к тому же еще и остроумный. Приезжий – он этого и не скрывает. Ну и что с того? Что ее, собственно, должно было насторожить в нем?
Да ничего.
Современной приметой старого Разгуляя были привычные уже городскому глазу бронированные киоски со всякой всячиной – напитками и фруктами, жвачками и сникерсами.
Все киоски в это вечернее время были ярко освещены, зазывали покупателей музыкой, световыми эффектами и, прежде всего, товаром, соперничали друг с другом в рекламе, прямо-таки кричали в уши Вахе и Нине: «Купите вино и фрукты!»; «Генацвале, угости свою дэвушку! Купи ей конфет и фруктов. Она скажет тебе спасибо!»
Конечно, Ваха отозвался на зов рекламы и спросил у Нины разрешения угостить ее.
Она мгновение поколебалась. Но лишь мгновение. Не на улице же она будет есть то, что он купит для нее! Значит, надо приглашать домой…
Ваха сейчас же накупил в броневике-киоске (у него не было только пушки или крупнокалиберного пулемета, а так – вполне надежная огневая точка, дот!): вина, яблок, конфет, копченой колбасы, фанты и кока-колы, круглую коробку икры и овальную сайры… короче, почти все, что могла предложить довольно упитанная личность, обрадованно суетящаяся там, в амбразуре дота.
– Ой, ну зачем вы столько? – смущенно говорила Нина. – Это же все дорого здесь. Можно было проехать одну остановку, к цирку, там дешевле.
– Ну, какие мелочи, Ниночка! – снисходительно-ласково говорил Ваха, нагружая толстую пластиковую сумку покупками. – Ради знакомства, ради дружбы металлургов Рустави и машиностроителей Прикамска!..
Конечно, слово «дружба» – магическое, оно раскрывает любые двери и распахивает самые закоснелые сердца. Несмотря на то, что Россия и Грузия отделились друг от друга, пошли дальше, в двадцать первый век, каждая своей дорогой. Но всё это закидоны заевшихся и обезумевших политиков, а рядовые граждане – грузинский инженер и русская железнодорожница – тут ни при чем. Они шли сейчас одной дорогой.
Чеченскому террористу Вахе нужна была именно такая женщина – одинокая железнодорожница, у какой он мог бы тихо и безбоязненно поселиться, а Нине – наскучило быть одной, ей нужен был мужчина.
Их интересы совпадали.
В доме Нины было тепло и уютно. Бывшая деревня Разгуляй отапливалась, как и полагается городу, батареями, в кранах была горячая и холодная вода, а на телевизоре стоял телефонный аппарат. Нина жила с комфортом.
Предложив гостю тапочки и включив телевизор, она ринулась на кухню – ужин намечался царский!
Разгоряченная, с пылающими щеками, Нина не ходила – летала по дому, застилая в зале стол похрустывающей новой скатертью, расставляя на ней фужеры, рюмки, тарелки…
В домашнем платье, с цветастым фартуком на бедрах, она оказалась довольно хрупкой, с точеной фигурой женщиной, у которой все было тип-топ: рост, пропорции, походка, жесты, смех, контактность. Законтачили они с Вахой сразу, с первых минут знакомства, совсем как пантограф электровоза с проводом: пантограф поднялся над крышей локомотива, поцеловался с проводом, сверкнули искры, и все – ток пошел. Жизнь!
Кудряш, конечно, не знала про намерения Вахи: на террористов, скрывающихся под личиной «грузинских предпринимателей», ее в железнодорожном техникуме не натаскивали, не было в том нужды.
Чеченский террорист между тем чувствовал себя в доме Нины Кудряш вполне комфортно и ни о чем таком особенном не размышлял. Вальяжно развалившись в старом креслице, он поглядывал на бегающую туда-сюда разрумянившуюся хозяйку дома, посмеивался в душе. Старается бабенка, старается. Давно, видно, не было у нее на столе таких яств и гостя мужского пола. Ну-ну.
– Садитесь, Вахтанг! – Ваха назвался этим именем. – Прошу! – торжественно, как на каком-нибудь большом и важном приеме, произнесла Нина. – Не стесняйтесь!
– А я и не стесняюсь, – отвечал террорист, хмыкая про себя: разговор в телевизоре ему нравился, правительственный этот лох, дающий интервью зубастому журналисту, сказать свое мнение об очередном взрыве жилого дома в столице явно побоялся – чего доброго, выгонят с работы, на которой он, видно, еще и не закрепился как следует. И это хорошо, подумал Ваха. Этот чиновник побоялся, другие тоже забоятся. И самой ситуации в Москве, и вообще… Телевизор – это сила, зараза, сообщения действуют на всех оглушающе, картинка разваленного дома шокирует будь здоров! Любой ведь может оказаться на месте этого молодого мужика, которого никак не могут вытащить из-под бетонной плиты. Не говоря уже о трупах.
Вон и Нина стала с открытым ртом, смотрит.
Ваха решил увести ее от печальных мыслей, выключил телевизор. Она сейчас ни о чем постороннем не должна думать, лишняя, волнующая душу и сердце информация этой женщине с истосковавшимся телом не нужна.
И все же он осторожно спросил:
– А как вы, Ниночка, относитесь к нам, нерусским? Вон что про нас говорят.
– Господи, Вахтанг, о чем вы спрашиваете?! – вполне искренне огорчилась Нина – ей тоже не хотелось портить себе праздник. – Русский, нерусский… Мы жили одной семьей, я воспитана в духе интернационализма. Кому в голову могло прийти, что мы доживем до такого… – Она глянула на погасший экран телевизора, зябко повела плечами. – Это ж нелюди какие-то, звери!.. У нас на железной дороге тоже меры стали принимать: милиция стала в поездах ездить, вокзальных работников сотрудники ФСБ, да и наши начальники, инструктировали: чего можно, чего нельзя, на что обращать внимание. В общем, скука. Чего об этом говорить? Какие еще чеченцы сюда поедут?
Ваха разлил по хрустальным рюмкам коньяк.
– Может, с шампанского начнем? – предложил он, задержав руку. – А, Ниночка?
– Это же обычно на Новый год, – неуверенно сказала Кудряш, и по глазам женщины Ваха понял, что ей хотелось выпить именно шампанского.
– А пусть он для нас с вами сейчас и начнется, наш Новый год! – Ваха решительно взялся за бутылку. – Мы сегодня познакомились, сегодня у нас с вами праздник, новый отсчет времени.
Пока Нина что-то лепетала в ответ и сияющими глазами смотрела, как играет в фужерах белоснежная сладкая пена, Ваха думал о том, что она сказала.
Информация была нужная.
Итак, уральские поезда, как и на юге России, стали патрулировать наряды милиции. Есть и переодетые сотрудники. На вокзалах идут инструктажи. Людей учат быть бдительными и осторожными. Надо думать, местное милицейское начальство разрабатывает кое-какие специальные меры. Так-так. Надо будет потом осторожно поспрашивать у Нины, что к чему. Но так, чтобы она не поняла, не насторожилась. Что-то она, дежурная по вокзалу, знать будет. Это должен знать и он, Ваха. А порасспросить эту простенькую бабенку он сумеет, его этому учили.
Что ж, если не получится взорвать поезд, придется поднять на воздух вокзал. Отсюда, со станции Прикамск-2, уходят поезда на три направления: Горнозаводск, Малахит и на Москву. На станции огромное количество путей, масса поездов, пассажирских и грузовых. Тысячи пассажиров. Надо только повнимательнее изучить расписание, уточнить, когда на станцию прибывают сразу несколько пассажирских поездов. Попросить Нину, пусть она принесет расписание домой. Потом попросить ее взять на работу, в комнату дежурного, сумку… Повод он придумает: товарищ уезжает, у него мало времени, он приедет на вокзал прямо с завода, с камерой хранения связываться не хочет…
Не станет Нины, и она никому уже ничего не расскажет.
Шампанское было чудесным – прохладное, сладкое, вкусное!
Коньяк же вскружил голову по-настоящему. Перед глазами Нины поплыло-качнулось улыбающееся лицо Вахи, стол с его яствами, торшер за спиной гостя. Ваха уже сидел рядом с нею, обнимал ее, трогал груди и бедра, и Нина не возражала. Она лишь просила не торопиться…
Он молчком взял ее за руку, повел к постели, в спаленку, небольшую комнату с нарядным тюлем до пола, круглыми часами на старинном комоде и широкой кроватью с панцирной сеткой. Напротив кровати стоял трельяж, они оба, Ваха и Нина, сейчас же отразились во всех трех его зеркалах, это усилило их страсть, еще более взвинтило обоих, и Ваха тут же опрокинул Нину на спину.
Она уже была готова для любви. Ему ничего не пришлось снимать с нее, даже длинный легкий халатик как-то сам собою соскользнул с ее плеч, и Нина предстала перед «гостем города» во всей своей женской стати.
Жизнь расставила на карте новой России суровые реалии: юго-восточное направление железнодорожной сети страны стало, образно говоря, фронтовым. Через Черноземье, обжитые и богатые земли, с юга на Москву и Урал, Поволжье и Сибирь идут составы с грузами и пассажирами, а также поезда из Ростова-на-Дону, Адлера, Харькова… Все они идут через Придонск и крупнейший железнодорожный узел Лиски. Одна из станций магистрали – Колодезная – ворота на Нововоронежскую атомную станцию.
Генерал-майору милиции Белову, начальнику УВДТ, прослужившему на Юго-Восточной более четверти века, схема магистрали, ее узловые точки давно и хорошо известны. Как известны теперь и подлые приемы террористов, их интерес к наиболее уязвимым и опасным, с точки зрения последствия теракта, объектам.
Генералу, конечно, известно больше, чем нам, простым смертным, о тех направлениях, в которых его подчиненные должны проявлять повышенное служебное внимание и рвение, – у него другой уровень информации. Так, разумеется, и должно быть. Хотя мысли о профессиональном долге часто перемежаются другими – житейскими, политическими, и он, генерал, не может сказать о том направлении, в каком движется сейчас гигантский поезд РОССИЯ с его многомиллионным населением.
А мчится поезд пока что в неизведанное.
В тумане.
Увы.
…Оперативный дежурный управления, встретивший Белова у входа, с ладонью у козырька фуражки, доложил, что ночью с поезда Элиста – Москва снята женщина, русская, в сумке которой обнаружен тротил в большом количестве, почти три килограмма. Детонаторы отсутствуют. Женщина, фамилия ее Котова, говорит, что ехала из Ставрополя; на станции Кавказская, ночью, в их купе села некая Луиза, чернявая такая женщина лет тридцати пяти, похожа на чеченку, вообще кавказской внешности. Луиза говорила, что едет к сыну в Москву, он у нее студент, учится на последнем курсе какого-то вуза. Встретит там, в столице, на Павелецком вокзале. Поезд, правда, приходит рано, в половине шестого, но ничего, ради матери можно прийти и пораньше…
– Докладывайте по сути, – строго сказал Белов. Он вошел в комнату дежурного, показал жестом – «продолжайте».
– Под Ростовом этой Луизе стало плохо с сердцем, – рассказывал далее дежурный – низкорослый, с усталым лицом майор в довольно помятом кителе и с проклюнувшейся уже черной щетинкой на щеках и подбородке. – Ее сняла скорая, увезла. А перед этим Луиза слёзно попросила Котову довезти ее сумку до Москвы, передать сыну – он обязательно придет встречать свою мать. При обработке поезда нашим кинологом собачка обнаружила в сумке Луизы взрывчатку…
– Котова где? – сейчас же спросил Белов.
– Сидит у нас на вокзале, в дежурной части. Там же находится в хранилище и сумка Луизы.
– В Москву с этим, элистинским, поехал кто-нибудь?
– Так точно. Два оперативника из линейного отдела, Лисицын и Шкабрин, товарищ генерал. Поездному наряду также было приказано оказать помощь при задержании «сына» Луизы.
– Во сколько элистинский прибыл в Москву?
– В пять тридцать пять утра, товарищ генерал. С опозданием на десять минут.
– Результат? – Белов напрягся.
– К вагону никто не подошел. – Дежурный тянулся в струнку за своим рабочим столом-пультом, но ему это плохо удавалось – мешало брюшко. Белов круто, по-мужски выругался.
– Сумку-то зачем здесь, на вокзале, оставили?! Тротил надо было, разумеется, изъять, положить туда хотя бы кирпич, послать с этой сумкой женщину… Тьфу! Проводницу, наконец, попросить: мол, так и так, кто тут Луизу встречает? Она вот сумку передала. Сын, или кто там должен был прийти, наверняка сумку знает по описаниям, а может, видел ее.
Оперативный дежурный молчал, лицо его бледнело с каждым мгновением.
– Почему меня не поставили в известность?!
– Ну… это было поздно ночью, товарищ генерал, вы спали… И потом, мы же сняли женщину с поезда, изъяли взрывчатку…
– Да, это хорошо, что вы ее сняли, но надо было задержать и того, кому взрывчатка предназначалась! – Белов помрачнел. – Я ведь ждал эту Луизу, или как там ее зовут по-настоящему. Вообще курьера. Ждал, понимаете, Хрипушин?! Не нужно было снимать Котову с поезда, пусть бы она ехала дальше. Надо было объяснить женщине, что к чему… И ехать вместе с ней, с этой сумкой! «Сын», ясное дело, оказался умнее нас, подстраховался, к вагону не подошел. Хотя был рядом, я в этом уверен. Когда же он увидел сержанта в форме, да рядом с ним еще двух оперативников… – Генерал досадливо стукнул кулаком об кулак. – Какой дурак полезет на рожон?! Прямо в руки милиционеров?!
Оперативный дежурный, опустив голову, молчал. Молчали и другие офицеры, стоявшие навытяжку.
– В Ростов, в скорую помощь, хотя бы звонили?
– Так точно, товарищ генерал!
– И что? Во сколько звонили?
– Сразу после задержания Котовой. Я позвонил оперативному дежурному и в Ростов, подполковнику Радченко, объяснил ситуацию. Он связался со скорой, там ему сказали, что Луиза Навруева… она сбежала, товарищ генерал. Полежала с полчаса, ей сделали стимулирующий укол…
– Все ясно, можете не продолжать, – Белов махнул рукой. – Поезд от Ростова до Придонска идет полсуток, не меньше, так? А за это время черт знает куда можно уехать!.. Вы будете наказаны, Хрипушин, и очень серьезно! – бросил генерал.
Белов был вне себя от возмущения. Невысокого роста, плотного телосложения, коротко стриженный, в цивильном костюме, генерал торопливо пошел по лестнице наверх, в свой кабинет, уже на ходу отдавая распоряжения двум своим заместителям – по оперативной работе и по следствию: «Срочно связаться со станцией Кавказская, возможно, Навруева все же застряла там – нет поезда на Грозный»; «Разыскать в Ростове подполковника Радченко…»; «Связаться с Павелецким вокзалом…»
И все же Белов понимал, что террористы из рук милиции выскользнули. У кого-то были еще и детонаторы, кто-то собирался собрать там, в Москве, адскую машину… Какая-то задуманная бандитами операция и была предотвращена, эти три изъятых килограмма тротила уже не взорвутся, не принесут беды, но операция-теракт остановлена лишь наполовину…
А если взрывчатка предназначалась не для Москвы?
Кто в таком случае и куда должен был ее переправить дальше?
Белов взял бразды в свои руки. Уже через три минуты он говорил по телефону со своим коллегой, начальником УВД на Северо-Кавказской дороге, потом позвонил главврачу Ростовской БСМП и в управление ФСБ по Придонской области.
И все же время было упущено. Следы Луизы Навруевой терялись в прошедшей ночи.
…А в дежурной комнате ЛОВД на станции Придонск-1 гражданка Котова Светлана Михайловна, сорокового года рождения, уроженка Ставропольского края, давала новые показания, объясняла, как и при каких обстоятельствах она познакомилась с этой самой Луизой, как та выглядит…
Потом, уже в управлении ФСБ, по ее словам криминалисты лепили фоторобот Навруевой.
В Москве же в этот ранний час один из носильщиков на Павелецком вокзале – неприметный, в форменной одежде мужичонка с тележкой в руках и нагрудной бляхой на синей куртке – звонил по телефону-автомату какому-то Казбеку:
– Слышь, Казбек, это я. Груз не прибыл, я встречал. Никакая баба с черной сумкой не выходила. Я покрутился у тринадцатого вагона, подождал. Там менты возле этого вагона стояли, я к проводнице не стал подходить.
– Куда эта дура делась? – зло сказали на том конце провода. – Мне же позвонили из Ростова… Ты, может, все-таки подойдешь к проводнице, Санек? Так, по-тихому, незаметно. Спроси сначала про кого-нибудь другого… Поезд еще стоит?
– Поезд-то стоит, его сейчас утащат в отстойный парк. Но лезть в лапы ментов я не буду, Казбек. Задницей чую – неспроста они там. Может, и по мою душу явились.
– Я же обещал тебе, Санек, пару сотенных зеленых. Ты их получишь, как только передашь мне сумку.
– Я могу и пару лет схлопотать, Казбек. Менты у вагона не зря крутились, поверь моему опыту. Ты бы видел их физиономии – так глаза и стригут… Ждали они кого-то у тринадцатого, ждали!.. В общем, пока!
Носильщик повесил трубку, удовлетворенно вздохнул, мысленно похвалив себя за осторожность, – двести долларов, конечно, на дороге не валяются, но и совать голову в сомнительное дело… себе дороже.
Он взялся за тележку и быстро покатил ее к третьей платформе, прибывал поезд из Тамбова. Санек (среди коллег он носил вполне заслуженную из-за своей серости кличку – Совок) поспешил в конец состава – там услугами носильщиков пользовались охотнее.
От Волчанска Жеребчик, Де Билл и Ханурик отъехали на электричке несколько остановок в сторону Прикамска, сошли на полустанке с убогим домиком, где сидела одна лишь кассирша и висела белая табличка с черными буквами: «О.П. 1626 км».
Место глухое. Что в одну сторону от «О.П. 1626 км» – низкорослый смешанный лес, что в другую, на десятки километров. И до ближайшей, соседней «О.П.», остановочной площадки, километров двенадцать, не меньше.
То, что надо.
Костыльный тяжеленный лом, большие гаечные ключи – все это завернуто у наших героев в мешковину, особого внимания не привлекает. Лом нес на плече Де Билл, ключи у Ханурика, а Жеребчик тащит сумку с двумя бутылками водки и закусью.
По виду эти трое – то ли геологи, то ли какие-то ремонтники. Может, пути, может, контактной сети… с ходу не понять.
Сегодня Ханурик проводит «разведдень» с заброской инструмента на место будущей акции. Словом, рекогносцировка на местности. В самом деле, надо было серьезно подготовиться, все продумать и просчитать, так просто рельсы не раскрутишь. Поезд должен лечь в удобном месте.
В целом, конечно, Ханурик местность выбрал удачную – глушь, тишина. От этой самой «О.П. 1626 км» до ближайшего населенного пункта – километров семь-восемь. Какой-то лесной поселок. Кто там живет и чем занимается, Ханурик не знал – какая разница?! Когда-то, кажется, был леспромхоз, потом лес вокруг вырубили, поселок бросили на произвол судьбы. Много там бывших зэков, стариков – вряд ли кто из них побежит на выручку пассажирам поезда, потерпевшего крушение. А если и побегут, то – грабить, мародерствовать. Что ж, дело святое. Поезд большой, на всех хватит. Главное, чтобы никто из этих замшелых лесных жителей не увидел их, Ханурика со товарищи, не заложил потом милиции. Сделать это, конечно же, несложно, было бы желание. Потому Ханурик и втолковывает сейчас своим подельникам: работаем быстро и – сматываемся. Поезд надо положить без особого шума, потому он, Ханурик, и выбрал место более или менее пологое, с мягкой травой и невысоким откосом. Не нужно, чтобы вагоны лезли друг на друга, кувыркались с высокой насыпи. Скорость тут, на этом длинном перегоне, поезда держат высокую, под восемьдесят, а то и все сто километров, плюс небольшой уклон да кривая, то есть поворот, и, если раскрутить правый рельс по ходу движения состава и слегка сдвинуть его в сторону – крушение поезда обеспечено. Ханурик это, как бывший путеец, знал преотлично.
Все трое не торопясь идут вдоль путей. Чтобы не вызывать особых подозрений у возможных встречных или у тех, кто может увидеть их из окна вагона, Ханурик надел оранжевый путейский жилет поверх куртки. Жилет этот хранился у него в сарае с давних пор и вот пригодился.
Теперь со стороны можно было лицезреть небольшую бригаду путейских рабочих, обследующих, видно, участок дороги, полотна.
Правда, у них не видно привычного для путейцев инструмента, хотя они и несут что-то похожее на плечах. Наверное, это путевой мастер с рабочими – обходят свои владения, приглядываются к шпалам и рельсам, определяют предстоящий объем работы…
У ближайшего стыка Ханурик остановился, присел, показал рукою на короткий толстый провод, соединяющий концы рельсов.
– Вот наш главный враг, – сказал он, похлопывая по дужке короткого медного провода. – Оторви его – и вон на том светофоре сейчас же загорится запрещающий сигнал. Засуетятся диспетчера, машинист, путейцы…
– А как же быть, Ген? – спросил Де Билл. – Может, проще – рвануть? Найти где-нибудь толовую шашку и…
– А где ты ее возьмешь, эту шашку? – резонно парировал Ханурик. – Да и шум лишний нам ни к чему. Опять же – хвосты, улики. Менты сразу же кинутся вычислять, у кого могла быть взрывчатка, кому и когда те люди дали ее… Да они нас через день найдут. Лишние же свидетели, на хрена нам это надо?! А мы дело по-тихому сделаем; сейчас все обсмотрим, решим, где именно гайки крутанем, где поезд положим. А потом, когда время придет, костылики подергаем, рельсу сдвинем, а вместо этой проволочки подлиннее поставим, я взял. Сечете теперь, что к чему? А?
Жеребчик с Де Биллом секли. Да и что тут не понять – примитивно же все, как раз для таких учеников. Что-что, а пакости делать ума особого не надо, разрушать – не строить. Пакости как раз дебильные делают лучше всего.
Теперь Ханурик объяснял конкретную задачу: надо раскрутить вот эти мощные четыре болта; выдернуть ломом с правой стороны рельса на протяжении нескольких метров штук тридцать костылей; медную короткую перемычку заменить длинным, примерно метровым проводом с оголенными концами…
– А током не шарахнет, Ген? – вежливо спросил Де Билл, опасливо поглядывая на рельсы и загоревшийся на светофоре зеленый свет – приближался поезд.
– Нет, – авторитетно заявил Ханурик. – Ток по рельсам идет небольшой, не ударит. Вот, видишь, берусь. – И он для наглядности положил голую руку на рельс. – Это все равно, что в телефоне – там тоже ток есть, небольшой. Ну, тут, может, побольше…
Ханурик снова поднялся на ноги, осмотрелся – да, место хорошее: уклон, кривая, невысокий откос. Рельс можно сдвинуть на несколько сантиметров… ну, десять, пятнадцать. Главное, нарушить стык, и первая же колесная пара электровоза соскочит с рельса, локомотив потянет вправо, а он потащит за собой весь состав, вагоны.
Они сошли с насыпи – на полном ходу приближался грузовой поезд. Отвернувшись, ждали, пока промчится мимо нефтеналивной состав, – грязные черные цистерны мелькали бесконечно, сотрясая землю, таща за собой пыль и сизый, едкий какой-то дымок, грохот. Мелькало на замазученных боках цистерн: «БЕНЗИН»… «БЕНЗИН»…
– Вот на чем бабки можно делать, – вздохнул Де Билл, когда проскочила последняя цистерна. – Отцепить бы одну, толкануть. Если литр бензина стоит… Ё-мое! А в цистерне тонн пятьдесят!..
– Бери выше, шестьдесят две, – усмехнулся Ханурик. – Сразу бы миллионером стал.
– Я бы «вольву» купил, – сейчас же подхватил Де Билл. – Джинсы новые и кожанку. В кабак бы вас лучший в Прикамске повез…
– Размечтался, – протянул Жеребчик. – Поймай сначала, а потом уже ощипывать будешь.
Они выбрали место посуше, на солнышке, уселись на лежащий на земле телеграфный столб: он подгнил у основания и его, видимо, совсем недавно связисты заменили.
Де Билл разложил снедь, откупорил бутылку с водкой. Подельники взялись за трапезу.
Выпили, закусили. Апрельское солнышко пригревало, разморило всех троих. Было скучно, захотелось похохмить.
Возможность такая скоро представилась.
Зачастили пассажирские поезда – и с той и с другой стороны, как говорят железнодорожники, четные и нечетные.
Пассажиры этих поездов, также скучая, смотрели на развалившихся на земле парней, а те, в свою очередь, – на пассажиров.
– Показал бы ты им, Жеребчик, – лениво произнес Ханурик. – И чего пялятся, как на этих… – Он не нашел сравнения. Подумал и прибавил: – Как на шимпанзе в зоопарке.
Жеребчик не заставил себя долго упрашивать. Как только приблизился очередной поезд, он вскочил, расстегнул ширинку…
В вагонах летящего мимо «Малахита» прореагировали адекватно: в окнах – кто засмеялся, вертя пальцем у виска, кто стыдливо отвернулся, а кто стал звать на зрелище попутчиков.
И все смеялись.
Ханурик с Де Биллом тоже покатывались со смеху.
Поезд проскочил, и Ханурик придумал новый поворот в развлечении: на куске картонки, найденной тут же, у столба, он шариковой ручкой крупно написал: «РАСШИРЕНИЮ НАТО – НЕТ!»
С пьяных патриотов, конечно же, какой спрос? Им море сейчас по колено. А за окнами вагонов – потеха. И смех и слезы. Ну, ребята! Ну, учудили! Такого даже в Москве не придумают. Образно и понятно. Народ говорит. Из самой глубинки России, из глуши. И плакатик, и древко, на котором он висит. Такое не забудешь. Ай да ребята, ай да молодцы! Ха-ха-ха-ха-ха…
Натешившись, «ханурики» взялись за дело – надо было попробовать, как здешние костыли будут слушаться лома, сколько времени требуется на то, чтобы выдернуть хотя бы один.
Де Билл с Жеребчиком тренировались, а Ханурик следил по часам, хронометрировал. Он знал, что интервал движения поездов – шесть минут, что с учетом встречных поездов пауза, окно, для них еще меньше, и потому надо было приспосабливаться.
Да, с одного захода никакой рельс не раскрутишь. Придется повозиться, придется. Но ничего, ночь длинная, успеют. Да ночью и сподручнее. Никто же их издалека не увидит. А сейчас, днем, машинисты (а они все глазастые) заметят их как минимум за несколько километров. И могут, конечно, по своей рации что-нибудь вякнуть диспетчеру: мол, вижу путевых рабочих, работают на рельсах, но ограничения скорости нет. Как быть? А диспетчер ответит, что никаких ремонтных работ на этом участке не планировалось, во всяком случае, он, диспетчер, ничего об этом не знает.
Короче, выдернули Де Билл с Жеребчиком пару-тройку костылей, поняли, что с этим делом они справятся. Не говоря и о четырех гайках с накладками, которые предстояло разъединить, – здесь тоже проблем не будет.
Костыли они вогнали на место, лом и ключи спрятали в лесу и отправились назад, к «О.П. 1626 км». Минут через сорок должна была прийти электричка в сторону Волчанска.
В промчавшемся мимо поезде стоял у окна, в коридоре вагона, один из людей Султана Мурдаева – Полуян. Он ездил в Киров, где была назначена встреча с курьером из Москвы (человек должен был привезти детонаторы), но никто не явился. Инструкция обязывала Михаила вернуться в Прикамск, к Вахе, доложить ситуацию. И ничего самостоятельно не предпринимать.
Полуян так и поступил.
Сел в подошедший «Байкал», стал у окна вагона и катил назад, в Прикамск, размышляя о том, что срыв, неявка курьера, может ударить и их – если курьер в руках ментов и они уже знают, куда и кому вез он детонаторы.
Впрочем, паниковать не нужно. Задержка могла быть вполне объяснимой и естественной – не детские игрушки человек вез, а часть будущего взрывного устройства. Возможно, не стал садиться на этот самый «Байкал», заподозрил что-нибудь, пропустил поезд. Если все нормально – даст о себе знать, приедет завтра-послезавтра. А нет…
Полуян подавил в себе вздох. Чего тут гадать – они знали, на что идут. И за сколько.
Оболтусы эти, на краю насыпи, потешили его, как и других пассажиров, и своим видом, и своим плакатиком. Хохот в коридорчике стоял дружный – повыскакивали пассажиры и из других купе. Кидались к окнам и женщины, а увидев, на чем висит плакатик, кто со смущением в лице, кто с негодованием («Ну вы подумайте только, какие наглецы, а?!») бросались обратно за дверь…
«Вот бы кого взять в помощники, – машинально подумал Михаил. – Публика – что надо».
И никто – ни сам Полуян, ни Жеребчик с Де Биллом и Хануриком не знали, что случай, именно случай, сведет одного из них с чеченским террористом.
Несколько месяцев Бульбаш вел себя на заводе тише воды ниже травы. Он дисциплинированно исполнял все указания своей гениальной супруги, Елены, с ходу врубившейся в воровское дело, не перечил и прямому начальнику, Настоящему Полковнику. Послушание с правильной кормежкой дало «потрясающий результат», как сказал бы мордатый собаковод, воспитывающий на мясных и куриных составляющих породистых лопоухих спаниелей.
Настоящий Полковник был уверен в Бульбаше, как в самом себе. Во всяком случае, так он говорил, а что думал – никто не ведал. Знать это было не положено. Полковник потому и назывался Настоящим, что знал: мысли свои никому доверять нельзя.
Он наблюдал за своим подчиненным пристально и с пристрастием, его люди доносили про каждое слово, сказанное Бульбашом и на заводе, и на стороне – в поселке, в магазине, у подъезда дома.
Но ничего тревожного, настораживающего Настоящему Полковнику не доносили – Бульбаш лишнего не говорил, инструкции и указания соблюдал в точности, в контакт с кем-либо из «посторонних» не вступал. Общался только с женой.
А муж и жена, как известно, – одна сатана.
Недооценил Настоящий Полковник жену Бульбаша, недооценил. Принял ее за легкомысленную и пустую бабенку.
А зря.
Любая советская женщина, прошедшая испытания строящимся коммунизмом, кинуть даже таких опытных воров, какие были под началом Настоящего Полковника, при желании может запросто.
А желания у Елены Бульбаш было через край.
Блеск золота, которое с зимы потихоньку тырил-вывозил с завода ее муж, застил Елене глаза.
По ночам, обвив жаркими ногами Бульбаша, прильнув к нему шелковым животом, волнуя его ядрами тугих грудей, Елена полушепотом (боялась людей Настоящего Полковника, от них можно ждать любой пакости, и в постель могут подслушивающего «жучка» подсунуть) расспрашивала мужа о рейсах, какие он делал, подсчитывала в уме, на какие суммы вывозил он золота.
Выходило – на огромные!
Она подробно, дотошно расспрашивала Бульбаша о самом процессе кражи: кто и что говорил ему, куда он ставил машину, во сколько начиналась загрузка и что именно вез самосвал, как вела себя охрана, когда он проезжал через ворота, кто принимал золото, какие меры предосторожности использовал Настоящий Полковник и все, кто участвовал в цепочке…
Скоро Елена поняла, что Бульбашу доверяют, но не совсем. Часто он даже и не видел золото, не знал, что оно в машине. Догадывался, что нынче – рейс «золотой», а где именно прятали в его самосвале слиток – лишь предполагал.
Технология выглядела так: ему, Бульбашу, давали распоряжение подогнать машину то под отходы в столярный цех, то в литейный, то в механический. При этом, как правило, говорили: «Ну, ты прогуляйся пока…»
По возвращении Бульбаш замечал то новый скат на машине (его-то, справа задний, был полысее), то чьи-то старые резиновые сапоги под сиденьем, либо потревоженную обивку дверцы, или грязную рабочую рукавицу, засунутую под днище самосвала…
Краденое золотишко, как он догадывался, принимало каждый раз новые формы: пластины, прута, куска мыла, гирьки, подковы, какой-нибудь бронзовой втулки… Плавильщик и тот, кто стоял за его спиной, были людьми изобретательными, понимали, что привычный глазу слиток обнаружить охранникам гораздо легче, а какой-нибудь валяющийся в кузове пруток, замасленная втулка, гаечный ключ, монтировка – при умении и соответствующем покрытии, камуфляже, вполне могли мимо внимательного взгляда вертухаев проскочить. Не говоря уже о классически известных тайниках: автомобильном баллоне, специально приваренном под раму ящике, воздушном фильтре, даже фаре!..
В автомобиле, да еще таком большом, громоздком, как ЗИЛ, можно спрятать черта с хвостом и рогами. И вывезти его с завода среди бела дня. Тем более если на воротах стоят свои люди. То есть люди Настоящего Полковника.
– Когда следующий раз повезешь, Бульбаш? – спрашивала Елена. – Они тебе говорят заранее?
– Нет. Прихожу на смену, работаю… Могут к концу дня намекнуть, могут утром… Шеф сам высчитывает, выбирает момент. Но на КПП всегда этот рыжий, старлей.
– Фитиль?
– Он.
– Ты как с ним?..
– Да никак. Он и еще прапор подойдут, проверят путевку, в кузов заглянут, под машину – они ее из ямы смотрят. Прапор настырный, сиденья велит поднимать, капот. Знает, где искать, лучше собаки роет. Но меня выпускают. Хотя прошлый раз ковырнули «втулки», золото заблестело. У меня душа в пятки. Думаю: «Чего это они? Поцапались, что ли, между собой?» Прапор говорит:
«Товарищ старший лейтенант, что это? Гляньте». Тот повертел в руках, бросил назад, в инструментальный ящик: «Бронза это. Пусть едет. Открывай». Я и поехал.
– Ну, прапору они, тоже надо думать, отстегивают, – уверенно предположила Елена.
– Само собой. Как иначе?! Одна шайка.
Елена села в постели, натянув на грудь одеяло, сказала решительно:
– В общем, так, Бульбаш. У меня все готово: паспорт я себе добыла, сумки приготовила, джип наш на ходу. Как только крупного теленочка погрузят тебе – линяем.
– Крупный – это сколько: килограмм? два?
– Ну, мелочиться!.. – Елена презрительно фыркнула. – Надо слитка три-четыре. Рисковать – так знать за что. За какой-то килограмм на нарах париться… Фу!
Бульбаш промолчал, тяжело вздохнул.
– Убьют нас, Ленка. Это же звери! Столько золота умыкнуть, ты что – охренела? Под землей найдут.
– Опять он за свое! – Елена соскочила с кровати, сердитая, стала ходить по комнате; задернула шторы, включила ночник, глянула на часы. – Я же тебе говорила: с умом сделать – все с рук может сойти. Пока в России поживем, я знаю, где спрятаться, никакая милиция нас не найдет.
– Милиция, может, и не найдет, а Полковник… он где хочешь сыщет. Хоть ты на Луну улети. Он всю жизнь в органах прослужил. Настоящий полковник!
– А вóт ему, твоему Настоящему Полковнику Олегу Николаевичу! – Елена совсем по-мужски загнула левую руку, правой отмерила по самый локоть… Ха-ха! Не он один хочет хорошо жить. Ты главный в вашей цепочке, понял, Бульбаш? Ты! Ты возишь, ты рискуешь больше всех.
– Скажешь тоже!.. А Рябуха? Он все время чего-то там химичит, экономит. У него же по документам все нормально, а излишки всегда есть. Уметь надо на глазах у всех экономию получать. И прятать ее потом… А Фитиль? Офицер комендатуры и все такое прочее. Да они с прапором как раз больше всех рискуют. Мы им и отдаем больше половины. Рябуха мне говорил…
– А, Рябуха! – Елена махнула рукой. – У него допуски, технология. Он за счет допусков тырит, что я, не знаю?! А про Фитиля и говорить нечего. Сделал вид, что не заметил, золото бронзой назвал, да и все дела. Какой тут риск?! Вот шеф твой – это голова, да. Найти людей, всё просчитать, организовать… Но он уже миллиардер, не иначе. Куда ему больше? Для него что десять килограммов, что двадцать – уже мелочь. Пусть с нами поделится. Вот повезешь…
– Да я никогда по стольку не возил, что ты! – Бульбаш замахал на жену руками. Он тоже вскочил, сел в постели, свесив ноги, почесываясь, стараясь достать левую лопатку: клопы, что ли, напали?
– Ну, я и не говорю, что столько обязательно надо взять, это уж как получится. Но с килограммом связываться нечего, себе дороже, сам же говоришь: убить могут. Но брать – так хотя бы слиток, целиком. Ты же вывозил слиток-то?
– Вывозил.
– Ну вот.
Елена вернулась в постель, спросила:
– Чего ты чешешься? Дай-ка гляну.
Поскребла острыми своими коготками ему спину, прижалась грудью. Выдохнула мечтательно:
– Бульбаш, глупый, не бойся. Я рискую не меньше тебя. Убьют, так обоих. Вот так, рядышком, и будем лежать.
Бульбаш дернулся в справедливом протесте:
– Ну и что хорошего-то?
– А что хорошего в этой жизни? – Она сейчас же раскинула руки, указывая на их жилище. – В этой клетке всю жизнь сидеть, так?.. Да чего ты такой трусливый, Бульбаш? Люди, гляди, как рискуют, за какие дела берутся: и авизовки фальшивые стряпают, и на дорогах грабят, и на заказных убийствах зарабатывают… А заказывают кого: таких же воров…
– На мокруху я не пойду! – прервал размечтавшуюся супругу Бульбаш. – Ты что: совсем, что ли, крыша у тебя поехала?
– Да я тебя на мокруху и не толкаю, дурачок! – Она чмокнула его в напрягшуюся шею. – У нас все чисто будет, без крови. Стыришь – и айда в поле. Ищи нас. Россия немереная. Главное, куш хороший сорвать, чтоб резон был, чтобы до конца жизни хватило. Понял?
– Угу, понял.
– Ну вот и молодец. Сколько у нас времени будет?
– Смотря какой рейс. Могут на станцию послать, могут – с мусором на свалку, могут – на растворобетонный узел. Это не от меня зависит. Третья смена не работает, отменили, работы нет. Да и менты запретили после полуночи машины с завода выпускать. Так для них спокойнее.
– До свалки сколько километров? – Елена что-то высчитывала в уме.
– Да сколько… До оврагов за котельной шесть, да там еще… три наберется, не больше. Ну, максимум десять. Да обратно. В общем, с разгрузкой на дорогу мне дают час.
– Колесо можешь по дороге проколоть?
– Могу, конечно. Еще полчаса на замену запаски. Но там, по дороге, меня и ждут. Колун или еще кто-нибудь, на «Ауди». От них не убежишь.
– А Колун один приезжает на свалку?
– Один.
– На чем?
– На велосипеде, на чем же еще?! Вроде что-то ищет… Ну, сама понимаешь, хитрость это, для отвода глаз.
– А еще там, на свалке, люди бывают?
– Когда как. Бывают, конечно. В основном бомжи. Жратву ищут, бутылки… Бывает, бульдозер ползает, кучи разгребает, пацаны шарят. Но все это днем, засветло, в хорошую погоду. А так кому там быть-то?
– Ну-ну.
Елена легла, потушила ночник. Думала вслух:
– Этот вариант со свалкой хороший, да. Поехал, да не в ту сторону… Но на свалку с хорошим уловом тебя могут и не послать.
– В том-то и дело.
– Тогда так, Бульбаш. – Елена четко рубила фразы в приказном уже стиле: – Объявляю готовность номер один. Сумки я потихоньку перенесу в джип, в гараж. Документы, продукты – все уже готово. Ты – на смену, а я тебя жду с машиной сегодня, после девяти вечера, понял? На том месте, где прошлой осенью грибы собирали, помнишь?
– Ну а почему ты именно сегодня решила?
– А когда? Не получится сегодня – через денек-другой повторим. Ни ты не знаешь, когда и что повезешь, ни я. И у шефа твоего не спросишь. Значит, надо ловить случай. Не получится на этой неделе – на той будем жар-птицу ловить. Когда-нибудь да повезет.
– А с Колуном что делать, если он на свалке встречать будет? – наивно спросил Бульбаш.
Елена приглушенно, в подушку рассмеялась.
– Взасос его поцелуй, ручку пожми, а потом золото отдай, – ехидно проговорила она. – Здоровья ему пожелай… Тебе зачем на свалку-то ехать, или где он там будет ждать тебя? Мы же решили: я тебя буду ждать за постом ГАИ, на поляне.
– А-а…
– Бэ-э-э… Тупой ты, Бульбаш, как моя коленка. Ладно, давай спать. Третий час уже.
И Елена теснее прижалась к мужу, обвила-опутала его длинными своими ногами, поправила на боках одеяло и скоро затихла. А Бульбаш долго еще не спал – думал, прикидывал, проигрывал в уме варианты их побега из Костомарова. Времени мало, да, но если сработать четко, то все может получиться именно так, как задумала Елена. А если не получится…
Бульбаш горестно вздохнул. Умирать ему не хотелось. Это всегда успеется. Пожить хочется, и пожить хорошо, сладко. Эх!..
Новая, непознанная еще, неизведанная, богатая жизнь манила так, что под ложечкой у Бульбаша засосало, а сердце в груди тревожно, предупреждающе забилось. Кто-то разумный и осторожный, сидевший внутри, тихохонько шепнул: «Не делай этого, Бульбаш. Пожалеешь…» – «Но у многих же получается! Почему не рискнуть и нам?» – «Ну, смотри, тебе виднее». – «Смотрю. И думаю. Рискнем».
Вечер был хмурый, дождливый, ветреный.
К обеду проглянуло было солнышко, засверкало на мокрых крышах домов Костомарова, пригрело, но теплом и лаской баловало недолго. Снова набежали на низкое небо дальние какие-то, с Атлантики, циклоны и антициклоны, заспорили между собой, задрались. Громыхнул гром, и молния сверкнула, как злобный, прощальный оскал загнивающего капитализма, а потом вообще светопреставление началось – повалил на истерзанную землю снег с дождем, добавляя и холода, и грязи, и тоски.
Собачья погодка, одним словом.
Однако для воров и людишек с темными намерениями природная круговерть – самый смак, как рыба, запеченная по-неандертальски у Макаревича.
Настоящий Полковник такую погоду тоже поджидал. Сказал Бульбашу, чтобы он выходил во вторую смену, с утра нечего возить, и Бульбаш, конечно, сразу смекнул, что к чему. Да и чего тут смекать: золото пойдет ближе к ночи, дураку ясно.
Вернувшись с завода, Бульбаш все рассказал жене, и Елена – она стряпала что-то на кухне – немного изменилась в лице, разместила пышный свой задок на дешевом табурете, машинально вытерла руки и со значением посмотрела на кормильца и добытчика:
– Ну что… значит, сегодня. А, Бульбаш?
Он молча пожал плечами – выходит, так.
– Иди проверь еще раз нашу машину, – распорядилась она. – Бензин, масло, аккумулятор… все должно работать как часики. Мне с твоим джипом возиться некогда и не с руки. Заведу и поеду. Ждать буду у Сантыловки, за постом ГАИ. Ты пост объедешь справа, самосвал там пройдет. Через просеку, помнишь?
Бульбаш помнил, кивнул. Разведку местности они сделали накануне, друг друга хорошо понимали. В самом деле, соваться под нос гаишникам с заводским самосвалом глупо, любой, самый тупой сержант сообразит, что-то тут не так, спросит водителя: «А чего это ты сюда забурился?», да и в путевке написано черным по белому: «По городу»…
А пока Настоящий Полковник и его верные псы будут ломать голову, куда же это подевался Бульбаш со своим самосвалом, они с Еленой окажутся от Костомарова на приличном расстоянии, а потом и в Москве, в этом человеческом муравейнике, где отыскать кого-либо все равно, что иголку в стогу сена. К тому же в столице они долго быть не собираются – в тот же день уедут «в неизвестном направлении».
Направление, естественно, Елена знала, но Бульбашу сказала неопределенно: «Поедем на восток. Твой полковник не дурак, сразу же поймет, что мы кинулись в Москву, пошлет за нами погоню. И у нас будут считаные часы, чтобы уйти от нее. Но и это не всё. Ни к каким близким родственникам – ни твоим, ни моим – нам показываться нельзя. У твоего шефа все уже схвачено и предусмотрено, он у меня расспрашивал и про твою мать, где она живет, и про моих родичей…»
– Мы поедем через Спасское и Люберцы, – хладнокровно продолжала Елена, снова занявшись стряпней. – Это самая короткая дорога, до Москвы – двести шестьдесят километров. Если хорошо будем ехать… часа через три доберемся?
– Нет, часа четыре с половиной, это идеально, – возразил Бульбаш. – Средняя скорость все равно получится километров семьдесят, даже ночью, когда машин на шоссе меньше. Но погода – видишь какая? Улетим в кювет за милую душу.
– Ладно. Запас времени у нас все равно будет, – развивала свою мысль Елена. – Пока они кинутся тебя искать, пока сообразят, в каком направлении мы рванули… Часа два все равно пройдет как минимум.
– Да, пару часов они потеряют, – согласился Бульбаш.
– Ну вот, а это половина дороги. Машину бросим в Люберцах, дальше поедем на электричке.
– Если успеем на самую последнюю.
– Не успеем – такси наймем… Но на вокзалах нам маячить нельзя, Бульбаш. Именно вокзалы и аэропорты шеф твой кинется проверять прежде всего. Билеты возьмем в городской кассе, на той же Лубянке, я знаю, где она. На вокзал приедем прямо к отправлению поезда. На самолет нам нельзя, с грузом мы контроль не пройдем. А на поезде проще. Паспорта там тоже сейчас проверяют, но кто нас сможет вычислить, Бульбаш? Да никакая нас теперь контрразведка не сыщет, муженек, понял? И даже твой вездесущий Полковник… Ха-ха-ха… – Елена смеялась от души. Она была возбуждена, предстоящий побег ее нисколько не пугал, наоборот, придавал какой-то новый, пусть и опасный, азарт, желание побороться, утереть нос этим жлобам, нахапавшим миллиарды, которых надо красиво и дерзко кинуть. И пусть они потом попрыгают, пусть поиграют в догонялки!
– Вот ему, твоему Полковнику! – Елена сунула куда-то себе за спину ловко свернутый кукиш с красным, ухоженным ноготком. – Лови людей с чужими фамилиями и с другой внешностью! Ну-ка! Бульбаш, примерь.
Елена повела мужа в комнату, выхватила из сумки парики, нацепила один из них на голову Бульбаша. Из зеркала глянул на него длинноволосый, с немного растерянным взглядом парень. Через мгновение на носу Бульбаша сидели очки с очень слабыми, почти нулевыми стеклами. Теперь его ни за что нельзя было отличить от Андрея Васильевича Кукушкина, бывшего жителя Ставрополя, чей паспорт так счастливо оказался в руках Бульбаша.
– Ну вот, Андрюша, теперь тебя и я-то с трудом узнаю, – хихикнула Елена.
Она надела свой парик, встряхнула волосами, и перед глазами Бульбаша оказалась вдруг незнакомая симпатичная женщина с пышной гривой каштанового цвета, с незнакомой помадой на губах и новыми какими-то, искусно подведенными зеленью глазами. И брови вроде стали шире, и челка по самую переносицу… да кто это, в самом деле?!
– Разрешите представиться: Оксана Борисовна Клеймук. Домохозяйка. Безработная. Жилья и денег не имею. Желаю познакомиться с состоятельным молодым человеком, желательно из Ставрополя, казаком, которому нравятся шатенки с зелеными глазами и большой грудью, страстные, в любви ненасытные, до денежек охочие… Ха-ха-ха… Ну как, Бульбаш? Устоишь перед такой женщиной, а? Казачок, поймаю тебя на крючок. Ха-ха-ха…
Елена затормошила, закружила Бульбаша по комнате. Но скоро успокоилась, посерьезнела. Рассуждала:
– В квартире ничего трогать не будем. Пусть все остается как есть. Я даже свет оставлю включенным, постель разберу, стол к ужину накрою – вроде тебя ждала, понял? Потом вышла куда-то. Тебя нет, может, кто-то позвонил, что сказал… А твой Полковник куда кинется в первую очередь? Сюда, конечно, на квартиру. А тут ему опять соображать надо, что к чему: вещи не тронуты, свет горит, ужин на столе… А это все – время, время! Нам с тобой дорогá каждая минута! До Москвы далеко, дорога плохая, сам говоришь…
– Что ж, так всё и бросишь? – Бульбаш уныло осмотрел комнату и настежь распахнутый платяной шкаф. – Жалко.
– Ну, самое ценное возьму, не переживай. – Елена показала на набитые уже сумки. – Шубу возьму, шапки, сапоги… Твою дубленку уже упаковала.
– Гараж жалко, – не слушал ее Бульбаш.
– Три новых построим, если нужно будет! – вдохновенно произнесла Елена. – Виллу, бассейн во дворе!.. Мечта! Море, солнце, теплынь… и только мы с тобой, а?
Она подошла к нему, порывисто обняла.
– Собирайся, Бульбашик… – сказала с придыханием. – Или побалуемся, а? Хочешь?
Он с кривой улыбкой отстранил ее от себя, снял с плеч руки.
– Подождем. Пока вилла будет. Там, у бассейна, и побалуемся. Или прямо в бассейне. Я что-то ни разу не пробовал.
– Ну как же! А на Черном море, забыл? В прошлом году, в Сочи?! – Елена сняла парик, снова превратилась в короткостриженую энергичную Бульбашиху, которая в прошлом году в самом деле, как самка дельфина, играя, подныривала под плохо плавающего Бульбаша и хватала его за что придется…
Развлекались, одним словом.
Все получилось, как они и задумали.
Где-то около одиннадцати вечера, вторым рейсом, Бульбаш повез на самосвале опилки – под плотным брезентовым пологом, надежно увязанным прочной веревкой. Завод имел мощный столярный цех, обеспечивал дверями, рамами, половой доской, брусом многих заказчиков города и всей округи, работал в две смены – отходы производства были большие.
На дне кузова, в трех замызганных обрезках бруса, в специально выдолбленных гнездах, аккуратно спрятаны, стянуты гвоздями и намеренно запачканы три золотых слитка общим весом шесть с лишним колограммов.
Слитки ждал на свалке Колун.
Ждал до полуночи.
Потом, проклиная погоду, двинулся в город и с первого же телефона-автомата позвонил шефу.
Настоящий Полковник сразу все понял.
– К Бульбашам! Домой! Живо! – скомандовал он Колуну, а сам уже натягивал кожанку. Как сердце чувствовало: именно сегодня что-то может произойти, именно сегодня. Он и не раздевался еще, ждал звонка.
Дождался. Увел Бульбаш золото, увел, сука!!! Кинул его, волка, как щенка. Ну, падаль!..
«А если… – Настоящий Полковник похолодел. – А если Бульбаша загребли менты? Если слитки, так любовно и бережно отлитые Рябухой, спрятанные, наконец вывезенные (это стоило стольких нервов, терпения, сил), уже у ментов в руках?! Если у Бульбаша идет обыск?!»
В десять минут Настоящий Полковник поднял всех на ноги. Да, собственно, все и были на ногах: дежурила «Ауди-100» с четырьмя хлопцами наготове в гараже, был и «Мерседес-190», по звонку прискочит и «Жигули»-девятка с троицей накачанных парней… Все знали: операция завершена успешно, если шеф позвонит и скажет условную фразу: «Борис Иваныч доехал хорошо…»
Сейчас же все поняли: в их воровском клане случилось серьезное чепэ, шеф срочно собирал птенцов, будто Тимур свою команду, дергая за веревки баночного телеграфа…
Но Настоящему Полковнику, не в пример Тимуру, лишний шум поднимать было нельзя, наоборот.
Минут через двадцать после звонка Колуна две машины с потушенными огнями стояли неподалеку от дома Бульбашей. Через пять минут приехал и Настоящий Полковник.
Разведка донесла ему, что вокруг дома – никого, менты не просматриваются. Но в квартире может быть засада.
Сейчас же одному из парней было влито в рот полбутылки водки – велено ему зайти к Бульбашу, попросить «добавку». С пьяного – какой спрос?!
Парень скоро вернулся – в квартире никого нет. Во всяком случае, никто не отзывается.
Квартиру вскрыли.
Побег Бульбашей при всей его тщательной маскировке был очевиден: нет хороших вещей, нет документов… Да и соседка, высунувшая в дверь любопытный нос, сказала, что сам Бульбаш на работе, а Ленка, кажись, уехала на джипе – был слышен шум мотора, а гараж-то вон он, под окном.
– Все понятно. Спасибо, – сказал Настоящий Полковник женщине. – Видно, в аварию попал… поищем…
– Ну, суки потные! – проревел он уже на улице, у машины. – Найду – на куски резать буду. Лично! Живых!
Настоящий полковник был военным человеком, и дело он организовал по-военному четко: двое парней помчались на «Жигулях» на железнодорожный вокзал, еще трое на «Мерсе» ринулись по шоссе в сторону областного центра, а быстроходная «Ауди-100» и БМВ помчались в сторону Москвы.
…На посту ГАИ, на выезде из Костомарова, ребятишки оказались смышлеными.
Один из молоденьких сержантов, сунув десятидолларовую бумажку в карман потертой грязно-синей куртки, шмыгнул простуженным носом, докладывал Настоящему Полковнику как своему непосредственному начальнику.
Нет, никакого самосвала с брезентом на кузове они с напарником здесь не видели. Да, джип «Ниссан» с местными номерами проезжал, было это часов в одиннадцать вечера. Они его не останавливали – неохота было выходить под дождь. За рулем сидела какая-то женщина с пышными волосами… А что случилось? Этот джип угнали, что ли? Надо было позвонить, мы бы его тормознули.
– Вон с бабой своей тот парень поругался, – придумал на ходу Котляр, кивком головы показывая на слушающего их разговор Колуна. – У них дело к разводу идет, а имущество по-человечески поделить не могут. И той и этому тачку японскую хочется себе оставить. Вот она села втихаря и рванула. Догоняй теперь.
– Ну, догоняйте, если охота. – Гаишники не проявили больше интереса, позаглядывали в «Ауди» и БМВ Настоящего Полковника, да и пошли себе в будку – чего мокнуть под дождем?! Пусть супруги сами разбираются.
«Ауди-100» и БМВ, как проголодавшиеся злые щуки, кинулись тем временем в ночь, на северо-запад, на Москву.
Бульбаш выехал из ворот завода без четверти одиннадцать. Сейчас на «командирских», светящихся часах Настоящего Полковника была половина второго ночи. Расстояние между Бульбашами и их машинами примерно сто тридцать – сто сорок километров.
Вперед!
Время тянулось ужасно медленно, Фазан умирал. Взводный, лейтенант Кисель, сказал, будто их уже отправляют в командировку, можно готовиться к поездке, но потом что-то не состыковалось, наверное, мало было осужденных для «столыпина», а возить полупустой вагон туда-сюда для государства накладно. Надо подождать. Московские и иные суды работали во всю мощь, как конвейер, поставляли в тюрьмы и зоны, к уже имеющемуся миллиону двумстам тысячам российских зэков, новых, еще тепленьких, только что с судебной сковородки, со скамьи подсудимых. И все же апрель для взвода лейтенанта Киселя выдался каким-то неудачным – не было пока что ни одной командировки. Конечно, его солдаты зря хлеб не ели, работы хватало и в Москве: они доставляли подследственных в прокуратуру, в суды, на следственные эксперименты, в СИЗО… Круговерть еще та. Но основная их работа была все же сопровождение зэков на зону в «столыпиных», в этих бронированных тюрьмах на колесах, где в клетках, как опасное зверье, сидели уже осужденные за всякие грязные дела, и смотреть за ними нужно было во все глаза. Фазан возил и убийц, и грабителей, и насильников… близко видел их бледные злые рожи, обритые наголо черепа, слышал гнусные, вкрадчивые голоса: «Слышь, земеля, передай на волю малявку, а? Очень нужно!» И совали через решетку смятые купюры, заискивающе заглядывали в глаза.
Фазан хорошо знал инструкции, подписывал в свое время служебную бумагу, в которой черным по белому было написано: «В случае нарушения мной присяги и должностных инструкций…» А дальше все было ясно: он, Фазан, да и любой солдат-«вэвэшник» либо офицер, из корыстных или каких иных побуждений вступивший в сговор с осужденными, оказавший помощь в достижении ими преступных целей, автоматически оказывался по ту сторону решетки, в такой же тесной и вонючей клетке «столыпина».
В клетку эту, разумеется, Фазан не стремился. Во всяком случае, сейчас, до побега, до казни Римульки. Он должен исполнить все, что задумал, а что будет потом… один Бог знает.
Впрочем, представить это было нетрудно.
Сначала, конечно, и родственники, и все жители их Каменска, знавшие их с Римулькой, проклянут его, Фазана. Бандит, убийца и все такое прочее. Но когда разберутся, что к чему, когда поймут, почему он, Фазан, это сделал, убил Римульку и убил себя, все поймут: это любовь. Он ведь не собирался трусливо убегать с места казни, он тут же, у ног поверженной Римульки, прострелит себе сердце и упадет рядом. И будут они лежать вместе – такие молодые, красивые, совсем как гордая цыганка Рада и не менее гордый цыган Лойко Зобар из кинофильма про табор, который уходит куда-то на небо. Фазан смотрел этот фильм раза четыре, он ему очень нравится. Как там, в кино, все красиво! Лойко Зобар зарезал Раду (она хотела, чтобы он принародно стал перед нею на колени), а самого Лойко зарезал отец Рады.
А он, Фазан, все сделает сам. И единственно, чего ему хотелось бы, чтобы их потом положили в одну могилу, вместе. И чтобы Римулька успела сказать перед смертью: «Прости меня… Я не знала, что ты так сильно любил меня…»
Она должна лежать в гробу в фате и в белом подвенечном платье, а он, Фазан, – в черном костюме и в белоснежной рубашке с красной бабочкой на шее. Именно с красной – цвета крови. А ее хахаля, виновника несчастья, конечно же, не должно быть и близко, пусть его люди осудят, поймут, что если бы он не влез в их почти уже сформировавшуюся семью, если бы не перешел дорогу законному жениху, Фазану, защитнику Родины, честно исполнявшему в этот момент жизни свой солдатский долг, если бы он не запудрил мозги этой дуре, булке безмозглой, гадине, то есть змее, которая готова обвиваться вокруг любого, не соблазнил бы неизвестно чем, – не было бы кровопролития. Он, Фазан, отслужил бы свое, отвозил бы этих опасных бандитов в «столыпине» в места не так уже и отдаленные от Москвы, и вернулся бы к своей Римульке, потешил бы ее всласть, заставил бы ее постонать и поизвиваться на постели, как в ту первую их ночь, и пошли бы у них детишки, такие же румяные и справные, как сама Римулька, булочка сладкая…
А теперь что?
Какой у него, Фазана, выход, кроме казни их обоих?
Никакого.
Фазан стал потихоньку покуривать анашу. Во взводе был парень с юга России, из Армавира. И имя у него русское – Александр, и по метрикам он тоже русский, а на самом деле… Видно было отчетливо: кто только не проскакал по генным поколениям. Повернуть этого Александра в профиль – грузин; в анфас – смуглый монгол; по ухваткам и темпераменту – чеченец…
Ну да бог с ним, сейчас национальность стремятся почему-то стыдливо умалчивать – россиянин, и все тут.
Алик Армавирский – так Александр велел называть себя – заприметил хандру Фазана. Спали они с ним в казарме один над другим, на двухъярусной койке, общались постоянно, целый день на глазах один у другого, трудно в такой обстановке не заметить настроение товарища.
Как-то после ужина Алик позвал Фазана с собой в сушилку. Там у дедов что-то вроде штаб-квартиры: летучие совещания, тихий, под замочек, «бутылбол», проникновенные, задушевные беседы с салагами, которые трудно поддаются воспитательной работе.
Ключи от сушилки – всегда у Алика Армавирского, он как бы заведующий ротным клубом, доверие к нему со стороны дедов стопроцентное. Алик был в курсе всего, что происходило в роте. И вес он имел немаленький, перед ним даже лейтенант Кисель пасовал.
Теперь Алик хотел знать, что происходит с Фазаном. Из салаг он уже давно выбился, с дедами жил хорошо, не залупался, но и особого рвения к дружбе с ними не проявлял. Что-то его мучило, точило изнутри, и Алик решил узнать – что именно. Фазану он симпатизировал, знал, что это надежный, твердый парень, никогда офицерам на солдат не стучал и не собирался. Был занят самим собой.
Закурили. Фазан угощение воспринял спокойно, но после двух-трех затяжек насторожился, посмотрел на сигарету, повертел ее в пальцах так и эдак. Сказал:
– Какой-то вкус у нее странный…
– Какой? – слегка напрягся Алик.
– С травкой, что ли?
– Ну, есть немного. Да ты тяни, тяни. Мозги лучше прочищает. И кайф небольшой.
Ощущения были необычными – приятными, новыми. И немного кружилась голова. Но ничего страшного Фазан не испытал и быстро успокоился. Кайф был легкий, приятный.
– Ты чего такой квелый последнее время? – поинтересовался Алик. – Ходишь как в воду опущенный.
– Да так…
– Письмо из дома получил, я видел.
– Получил.
– Рога твоя любовь наставила?
– С чего ты взял?
– Думаю так. Не ты первый, не ты последний.
Фазан помолчал. Откровенничать ему не хотелось. Что это изменит? Ну, расскажет он Алику, тот посочувствует, назовет Римульку шлюхой или еще как, скажет: забудь ты эту…
– Дай еще сигарету! – потребовал он у Алика. – Есть покрепче?
Алик кивнул, пошарил у себя в пачке, подал сигарету гораздо толще обычных. Посоветовал:
– Брось ты убиваться, Фазан. Другую найдешь. Девок больше по статистике, понял? Они за нами гоняются, а не наоборот. И потом: раз к другому ушла – значит, не любила.
– Ласковая она, – не слушал Алика Фазан, оправдывая свою Римульку. – Жалко ей всех. Никому, видно, отказать не может. А меня она любит, я знаю! Она же сама говорила, я ее и не спрашивал.
– Ну, когда трахаются, все про любовь говорят. Положено так. Бабы любят, чтобы им в этот момент лапшу на уши вешали. Ты хорошая, да ты пригожая… в таком духе, понял? Глаза, мол, у тебя большущие, груди красивые, а ноги… м-м-м… У них от таких слов крыша едет и будто крылья вырастают. Вставляй перо – полетит. Вот те крест!
Фазан кисло улыбнулся.
– Ну… полетит, скажешь тоже. Она тяжелая. Да и с одним пером…
Алик засмеялся.
– Это я образно, чтобы ты понял. Душа у нее полетит, а не тело. Тело ты держи. А душой пускай летает, это даже хорошо, на теле хорошо сказывается. А насчет того, что ей других жалко… Она что: на передок слабая?
У Фазана сами собой выступили слезы на глазах. И себя ему стало жалко, и Римульку. Был бы он дома, рядом с ней…
– Выпить хочешь? – предложил Алик, видя, что Фазан совсем уже раскис.
Тот кивнул. Анаша уже действовала. Мозги и воля малость размякли, рассупонились, дисциплинарные и иные уставы со своими статьями-требованиями отодвинулись куда-то, отошли на задний план, «свято место» тут же стало заполняться иным, инородным солдатскому слову – служить Родине верно и истово. Парень под два метра, второй год служит, а вот поди ж ты, сопли распустил. И всё они, в юбках! Сколько уже в России трагедий из-за них, длинноволосых. Да с грудями. Взяла бы Госдума да и приняла закон: всем невестам (не говоря уже про жен) служить вместе с женихами! Сколько бы сразу проблем решилось! Солдат пошел бы спокойный, уравновешенный и в сексуальном отношении сытый. У него и дурных бы мыслей не было, откуда им взяться?! Римулька была бы под боком, других солдат жалеть он, Фазан, ей бы тут не позволил, тем более выходить за кого-то иного замуж! Он бы ей ребеночка сделал, у нее бы в голове другие планы были…
Глупые эти мысли Фазан Алику Армавирскому говорить не стал, тот посмеется, да и все. Да еще расскажет кому-нибудь. Тому же взводному, лейтенанту Киселю, или другим солдатам. Те Фазана на смех поднимут: может, скажут, и мамку сюда привезти?
Нет, хорошо, что он не сказал Алику, правильно. А хотелось отчего-то, «косячок», что ли, так действует, язык развязывает. Говорить хочется, поплакаться…
Полегоньку, за разговорами, они усидели бутылку «Столичной». Алик рисковал, конечно, но рисковал с умом: во-первых, закрыл дверь сушилки на замок; во-вторых, не позволял Фазану говорить громко; в-третьих, знал, что сейчас, после ужина, офицеров в казарме нет. Очень хотелось Алику помочь Фазану, успокоить его, облегчить страдания. А чем стакан водки не утешение?
Хорошо они в тот вечер поговорили, по душам, с объятиями. У Фазана язык все же развязался, как петли на плохо связанном свитере, – так и пополз сверху донизу, так и поплыл в соплях. Все он Алику Армавирскому рассказал – и про первую их с Римулькой ночь, и про свое желание жениться на ней, и про ее обещание ждать его со службы, и про его мечты о детишках, похожих на Римульку – были бы такие маленькие, румяные булочки. Только про то, что решил он Римульку казнить, ничего Алику не сказал. Даже не намекнул, не потерял еще головы. Тайна. И жить она будет, пока он держит ее при себе. Раскрыл рот, сказал кому-нибудь, доверился – все, улетела птичка, не поймаешь. Алик тоже мог кому-нибудь «довериться», тот – другому, дойдет до Киселя, до ротного… Все сорвется, за ним, Фазаном, станут следить, могут и оружие больше не доверить. А ему нужен автомат. Казнить Римульку и ее жениха он решил именно с помощью автомата Калашникова…
– Я до армии на железной дороге работал, – рассказывал Алик. – В локомотивном депо слесарил. Грязь, холод зимой… Не-е, после службы чего-нибудь поприличнее найду, торговлей займусь.
– А я тоже хотел на железку! – обрадовался Фазан. – На помощника машиниста собирался учиться. А чё – мне нравится: ездить, поезда таскать. Но пассажирские. У меня свояк машинист, на скорых гоняет. Там у нас, на Урале. От Прикамска до Малахита, это плечо называется. Потом назад. Переспит там, в оборотном депо, садится на другой электровоз – и назад погнал. Сколько раз меня с собой в кабину брал.
– А разрешают?
– Нет, конечно: посторонний. Надо официальное разрешение у начальства брать, чтобы в школе машинистов учился, на помощника, а в кабине, значит, на практике. Но Василий меня в ночные рейсы брал, ночью начальство спит.
– А за рулем… или как он у машинистов называется, сидел?
– Контроллер это. Колесо такое, поменьше, чем баранка у «Жигулей». Управляет тяговыми двигателями. Повернул на одно деление – одна скорость, потом вторая и так далее. Как в трамвае, видел? Ну вот. Но трамвай что – он двести человек везет. А поезд – восемьсот, а то и больше. У электровоза силищи… у-у… Я рядом с Васей стоял, и он мне давал контроллер поворачивать. На перегоне уже, когда со станции ушли. «Чеэска»[4], Алик, это, я тебе скажу, вещь! Восемнадцать – двадцать вагонов в поезде, а электровоз их вроде как и не чувствует, понял? Прет, хоть бы что. Он сто сорок, сто шестьдесят километров в час может давать. Только где там, на нашем участке, разгонишься? Да и не разрешают. Максимум сто двадцать на одном перегоне мы дали… Налей еще, чего жмешься?.. Давай тяпнем да спать.
– Проверка еще будет.
– А-а… Ладно, перекантуемся, во вторую шеренгу стану, чтобы дежурный по роте не заметил…
…Через неделю-другую Алик осторожно предложил Фазану:
– Фазанчик, покайфовать по-настоящему хочешь?
– ???
– Ну это… ширнуться? Не пробовал?
– Нет.
– Ну-у… Кайф совсем другой! С косячком никакого сравнения.
– Я слышал, на иглу сядешь, потом не слезешь.
– Ерунда! Один раз можно попробовать. Никто никого не неволит. Не понравится – не будешь колоться, да и все. А попробовать стоит, Фазанчик!
– Ты сам пробовал?
– А как же! – Алик развел руками: ну что, дескать, за вопрос? – Стал бы я предлагать. Сам попробовал и тебе советую. После укола – легкость во всем теле, на душе весело, хорошо. Про все забываешь. Не бойся, с одного раза ничего с тобой не случится.
– Можно попробовать… – неуверенно проговорил Фазан. Он был все же слабовольным человеком, не знал, как ему лучше поступить, пасовал перед напором Алика.
– После отбоя ширнемся, понял? – шептал тот на ухо. – Офицеры уйдут по домам, а мы с тобой – в сушилку. У меня там все уже готово.
– За деньги?
– Да какие деньги, Фазанчик! Ты попробуй. Я же сказал: не понравится – больше не делай. На фига колоться, если у тебя организм не примет? Лучше водяры…
Поздно вечером, после отбоя, когда солдатская казарма затихла в молодом праведном сне, Фазан поднялся с койки, пошел «в туалет». В сушилке его уже ждал Алик. Там, запершись, он мастерски, привычно, вколол Фазану большую дозу заранее заваренного на электроплитке мака, маковой соломки. Какие-то полтора грамма, а действовали эти граммы убойно!
Через минуты Фазан «полетел».
Да, это были ни с чем не сравнимые ощущения!
Легкость в теле.
Прекрасное настроение.
Полет фантазии.
Исполнение желаний.
Фазан сидел сейчас за контроллером электровоза, с правой стороны, на месте машиниста. Василий, свояк, сидел за левым креслом, возбужденно и весело кричал сквозь шум ветра, врывающийся в открытое окно:
– Ты когда успел выучиться-то, Фазан? Глянь, как хорошо едешь! Чисто!
– В армии, Вася! В армии! Мы же там зэков раз в месяц обязательно возили.
– Но ты же в вагоне ездил, не в кабине «чеэски».
– Так вагон наш обычно первым к электровозу цепляли, «столыпин» же, понял? Чуть что – машинист по рации сообщает диспетчеру: мол, сообщи там в милицию, зэки бунт подняли… Ну, что-нибудь в этом роде. У нас никаких бунтов не было. Я ночью, на станции, переберусь в кабину, говорю машинисту: дай проехать, а? Я с Василием, свояком, скорые водил – «Каму», «Малахит»… Они как раз по нашей дороге ходят.
– Ну? И что – давали?
– А я на тебя ссылался, Вась! Тебя знают. Потому и доверяли. А чего там сложного? Контроллер да тормоз. Рулить не надо, электровоз сам по рельсам катит, никуда не свернет. На «Жигулях» и то сложнее. Все с дороги тянет. Или на встречного…
Василий засмеялся, крутнул головой («А зачем это он под нулевку постригся? Или это не Василий, а Алик Армавирский? Ба-а, как они похожи! Раньше как-то и не замечал…»).
– Ну конечно, поезд с рельсов не соскочит, – говорил Василий голосом Алика. – Но все равно надо много знать, чтобы поезда водить, тем более скорые, пассажирские.
– А я все знаю, Вася, ты не беспокойся. Сигналы светофора те же, что и на автомобильных дорогах, – красный, желтый, зеленый…
– Да так-то оно так, но у нас на разных перегонах разные скоростные режимы.
– Разберемся, Вася, не первый день! – бодро и радостно отвечал Фазан, все прибавляя и прибавляя скорости «чеэске». А за электровозом, как послушная зеленая змея, извиваясь на пересечениях путей, громыхая на стрелках, катили два десятка вагонов, полных беззаботных пассажиров, и многие из них, как и сам машинист Василий, подхваливали того, кто вел сейчас поезд: во шпарит, а! Молоде-е-ец!
Какой русский не любит быстрой езды?!
Потом в кабине «чеэски» каким-то чудом оказалась Римулька – в фате и белом подвенечном платье. Она села на колени к Фазану, положила пухлые свои, пахнущие хлебом руки на колесо контроллера, сказала, смеясь: «Давай вместе рулить будем, Фазанчик, а? Я же не только булки умею печь…»
Они разогнали поезд до невероятной скорости, стрелка скоростемера ушла вправо до упора и остановилась – дальше цифр не было. Поезд уже не катил по рельсам, а летел над ними, будто стрела. У электровоза выросли вдруг могучие, как у президентского Ил-96, крылья, и он, увлекая за собой вагоны, взвился над железнодорожным полотном, словно китайский головастый змей с длинным зеленым хвостом, и мчался уже в поднебесье, среди мягких, сверкающих, до белизны отстиранных «Тайдом» облаков, к самому солнцу.
– Хорошо-о, Фазанчик, хорошо-о-о-о-о! – кричала Римулька. – Мы летим! Лети-и-и-и-и-им, понимаешь? Ты просто молодец!
Она стала неистово целовать его, мешала управлять поездом-змеем, и он досадливо спихнул ее с колен: ну что за булка безмозглая? Разве можно сейчас мешать машинисту?! Да и управлять летающим поездом было гораздо интереснее, чем обнимать сейчас Римульку. Она же, видно, только что соскочила с постели, где была с этим… кто предложил ей руку и сердце…
Римулька, обидевшись, словно бабочка-капустница, белая и легкая, попорхала-попорхала по кабине да и села на колени Василия, накрыв их своим воздушным подвенечным платьем, обвив его шею руками в длинных, до локтей, перчатках.
– Пожалей меня, Васенька! – стонала Римулька, не отрываясь от Василия. – Фазанчику некогда, видишь? Он же поезд ведет.
– А чё… я вообще-то не против… – Василий прятал красную плутовскую рожу в фате Римульки. – Он же, в самом деле, прогнал тебя…
Потом фата и белое платье вмиг исчезли, Римулька была уже совсем голая.
– Что же ты делаешь, шалава? – вне себя кричал Римульке Фазан. – Пользуешься, что у меня руки заняты, поезд бросить не могу, мы же упадем!
– Мне его жалко, Фазанчик! – кричала Римулька. – Да что ты переживаешь? Все будет хорошо. Как только опустимся на землю, я к тебе вернусь… у-у-сь… у-сь…
Голос Римульки все удалялся, затихал. И сама она наконец пропала, как будто ее и не было в кабине. И Вася куда-то делся… Фазан остался в кабине один…
Он помотал головой и открыл глаза.
Сушилка, освещенная тусклой лампочкой. Нанизанные на крюки солдатские сапоги. Склоненная над ним голова – Алик Армавирский.
– Полетал? – спросил он вполне удовлетворенно: доза была большая, теперь так просто Фазан от иглы не отделается.
– Угу, полетал. – Фазан, покачиваясь, поднялся с матраца, лежащего на голом полу сушилки. Его подташнивало, кружилась голова, глаза были изжелта-мутными. Ублюдок, а не человек.
Закурил предложенную Аликом сигарету. Покачался с пятки на носок, усмехнулся: надо же, как отчетливо он все видел и слышал в кабине электровоза, даже ощущал в руках, на кончиках пальцев, воздушную ткань Римулькиного платья.
Прилив внезапной злобы заполнил вдруг все его существо: Римулька такая и есть – шалава, уличная подстилка, проститутка – и он правильно решил убить ее.
Правильно!!!
– Ну, пошли спать, пошли. – Алик вел одуревшего Фазана между койками. – Отдохни, выспись… Потом, через недельку-другую, если захочешь, еще полетаешь. Сечешь, о чем говорю?
– М-м-ы… – мычал Фазан, мотая головой. И было сейчас не понять: воспринимал ли он слова Алика Армавирского или не воспринимал. Но в данный момент это для сбытчика наркотика не имело особого значения: игла вошла в вену этого придурка, кровь его отведала отравы и очень скоро потребует яда снова. Начать колоться очень просто…
Целый день ожидания на путях близ Павелецкого вокзала для опергруппы майора Лисицына прошел не напрасно.
…Совок-носильщик таки дрогнул – двести долларов только за то, чтобы спросить у проводницы вагона № 13 о черной сумке, какую должна была передать невесть куда пропавшая пассажирка, – кто устоит перед таким легким заработком?! Тем более что Совок принял все меры предосторожности: на перроне, как мы знаем, к вагону не подошел, а, сменившись и сняв форменную одежду, узнал у диспетчера, где именно находится в отстойном парке элистинский поезд. Дождавшись вечера, темноты, он и отправился по шпалам в отстойный парк, а проще сказать – на запасные пути, где дремлют в Москве все поезда нестоличного формирования.
Элистинский «дремал» километрах в трех от Павелецкого, среди других составов, в них легко было запутаться, но Совок знал номер пути и потому шел наверняка. Диспетчер, правда, спросила его: для чего, мол, тебе нужен этот состав? Пришлось выдумывать историю про одного растяпу-пассажира, который, дескать, забыл в купе большой пластиковый пакет с каким-то барахлом, сунул его на верхнюю багажную полку, в глубину, ночь пропьянствовал с таким же собутыльником-попутчиком, а утром, по прибытии в Москву, подхватился с одним портфелем и был таков. О пакете вспомнил лишь во второй половине дня, ближе к вечеру, когда это барахло понадобилось уже дома, прибежал на вокзал, а элистинского состава давно нет, он в отстойном. Обратился к первому попавшемуся на глаза железнодорожному в форме, а это и был он, Совок, Александр Чувырлин, носильщик… Как человеку не помочь?
Диспетчер поворчала на «этих алкашей» – всё они никак не напьются, – назвала номер пути, и Совок отправился на поиски. Вечер стоял над путями тихий, безветренный. Раннее тепло нежило Москву, запутанное ее рельсовое хозяйство у Павелецкого; в неживом каком-то электрическом свете матово блестели паутина железных путей, спины вагонов, жирные масленые бока снующих туда-сюда маневровых локомотивов, прозванных в народе «ЧМО-поехало»; завывали электрички, набирающие скорость, суетились вагонники в замызганных оранжевых робах; угрюмым, тюремным светом отливали стены каких-то складов.
Носильщику по долгу службы не приходилось ранее покидать своего рабочего места, территории обслуживания – перронов, камер хранения и привокзальной шумной площади с ее вереницами таксомоторов, киосками, палатками, книжными развалами и назойливыми цыганками в пестрых юбках. Сейчас Совок, отдавший Павелецкому несколько лет труда, подивился обилию путей и вагонов, отдыхающих на этих путях, посочувствовал диспетчерам: да, нелегко править всем этим хозяйством, особенно если поезда начинают опаздывать, выбиваться из расписания. Тогда только успевай крутиться да оправдываться перед вышестоящим железнодорожным начальством да выталкивать-принимать поезда ближнего и дальнего следования.
Нынче, насколько Совок знал по смене, сбоя в графиках движения не было, Павелецкую не лихорадило, работа на станции и вокзале шла в нормальном режиме. Если что и отличало привычную суету на вокзале от обычных дней, так это наличие в залах ожидания, у касс, в метро, на перронах переодетых в гражданское милиционеров (многих сотрудников ЛОВД носильщик знал в лицо). Этому было объяснение – угрозы чеченцев, того же Басаева, взрывать все подряд, прежде всего на железной дороге. Инструктаж по этому поводу прошли и носильщики, опер из линейного отдела втолковывал им в общем-то прописные истины о бдительности и патриотизме столичного жителя, сотрудника вокзала, который, оказывается, каким-то особым чутьем должен распознавать среди сумок и чемоданов, погруженных на его тележку, опасные.
Смешно. Как это он, Совок, сумеет по внешнему виду сумки или того же чемодана узнать, что в нем находится?! Нюхать его, что ли, прикажете?
Хреновина все это. Нагнали страху на людей. Заварили кашу с этой войной, а теперь он, носильщик, ходи и приглядывайся, думай, чего он на своей тележке везет. Может, обычное барахло, а может, и бомбу. Но какой дурак вот так открыто, на его тележке, повезет эту самую бомбу?!
Хотя опер из ЛОВД именно об этом и говорил: террористы прячутся на глазах у всех. И среди его вещей засунута бомба! Во как! Попробуй после этого спокойно работать и вообще заснуть.
М-да.
Совок был простым приезжим московским мужичком, каких в столице большинство. Бросил в свое время деревню, приехал в Москву на электричке, пригляделся к жизни столицы, притерся под бочок к одной вдовствующей бабенции да и прижился в Белокаменной. Москве всегда были нужны обслуживающие руки, не отказалась она и от его, Чувырлина. Хочет сумки на вокзале таскать – да ради Бога, таскай! Можно еще к метле пристроиться, в туалетах мыть, на дверях вокзала стоять… В небожители полезешь – это другой коленкор, таких с лестниц норовят спихнуть да еще и в рыло заехать – куда, мол, лезешь, своих хватает.
Совок не лез, не стремился, дорогу никому не переходил, словом, не мешался под ногами у настырных и пробивных. Жил серо и тихо, газет не читал, радио не слушал, а по телевизору любил смотреть только передачу «Играй, гармонь!», потому что сам малость пиликал «Матаню» и по пьянке исходил душевными русскими слезами. Потому как пиликать и плакать все же легче, чем таскать чьи-то сумки и чемоданы. Но жить-то на что-то надо!..
Так, философски размышляя о жизни, Совок отшагал по замазученным шпалам приличное расстояние, прежде чем достиг нужной цели: элистинский состав, наглухо задраившись, сонно ждал своего часа, команды на отправку.
Совок постучал в вагон № 13.
За стеклом двери возникло недовольное женское лицо, гавкнуло приглушенно и с видимым раздражением:
– Чего тебе?
– Слышь, мадам, открой! Спросить надо. Да ты не бойся, я не кусаюсь.
– А чё мне бояться?
Проводница – квадратная бабища без талии и шеи, с одинаковыми размерами плеч, живота и бедер (метр на метр), широкая и приземистая, как БМП без башни, распахнула дверь. Было в этом ее распахивании нечто угрожающее: ну-ка, говорил весь ее вид, попробуй чего выкинуть!.. Она что-то жевала, на незваного гостя смотрела пристально и холодно.
– Спросить надо. – Совок старался говорить вниз: во-первых, неудобно было стоять задрав голову, во-вторых, не надо, чтобы эта церберша запомнила его – Пассажирка одна сумку должна была передать… Черная такая…
– А-а… – Проводница сразу как-то вся переменилась, даже голос у нее стал мягче, приветливее. – Чего в парк-то приперся? На перроне бы и встречал.
– Я опоздал, на даче был. Поехали по Рублевке, а машина, зараза, сломалась. Шаровая опора полетела, знаешь, что это такое?
– Нет. Про шаровую молнию слыхала, у нас одну женщину убило под деревом…
– Да при чем тут молния?! Я тебе про машину, а ты… Колесо набок отлетело, поняла? Хорошо, что небыстро ехал, а то бы… И как ее в таком виде бросишь? В общем, промудохался полдня, пока чинили… Так где сумка-то?
– Пассажирку эту скорая сняла, у нее приступ сердечный… Стонала так, что… о-о, не дай Бог! А сумка у меня, собиралась уже в камеру хранения сдать. На кой ее назад-то везти? Да и кому отдавать? Ты-то кто этой женщине?
– Брат я ее двоюродный, а сумку она сыну везла, он у нее студент, в МИИТе учится, начальником у тебя будет скоро… Вот племяш вчера вечером позвонил, сказал, что утром не может приехать, занят очень, в область куда-то его на один день посылают, а мать позвонила – мол, подскочить надо к Павелецкому, сумку у проводницы в тринадцатом вагоне взять.
Проводница, дожевав, открыла площадку над ступеньками вагона, сказала:
– Залезай сам. Сумка большая, тяжелая, ну ее к ляху, таскать. И так поясница не разгибается.
Она действовала точно по инструкции: майор этот, опер из Придонска, сказал еще утром, когда они разговаривали насчет сумки: «Надя, кто бы ни пришел за ней, замани его в вагон, поняла? Гоняться тут, по путям, сама понимаешь…»
Надя понимала. И играла сейчас сердитую и ленивую проводницу вполне естественно.
Совок, привыкший к физической работе, хоть и было до нижней ступеньки высоко, ловко взобрался наверх. Похвалил себя: не зря все же он шлепал по путям, двести долларов, считай, у него в кармане. Казбеку он позвонил, сказал, что найдет состав вечером, спросит проводницу. Казбек, явно дергавшийся все утро, обрадовался, пообещал, что накинет еще сотню, если сумка все же окажется у него в руках. Она должна быть в тринадцатом вагоне, должна! Странно, что ее не вынесли, – женщина, которая везла ее, должна была хотя бы сказать… Может быть, она что-то заподозрила, бросила сумку в купе, либо в дело вмешалась милиция, но в таком случае они поступили глупо, непрофессионально, надо было идти по цепочке. В любом случае Совок поступил правильно, что не полез напролом, а выждал, пригляделся. Да и у него, Казбека, было время подумать.
Он приехал к Павелецкому вокзалу на неказистом, видавшем виды «Вольво», подробно расспросил Совка, дал ему стодолларовую бумажку в счет аванса и попросил поискать сумку в отстойном парке вечером. Все не так заметно.
– И вообще: в случае чего, ты меня не знаешь! – предупредил Казбек, чернявый, с осторожными, кошачьими повадками малый, так же, как и Совок, обласканный в свое время Белокаменной, наложившей уже на его ухоженное бритое лицо столичную маску: где-нибудь в горах под Шатоем или у села Дарго личность эта как бы и не смотрелась. Ей нужно было бы надеть черный берет с зеленой полосой, отпустить усы и бороду, влезть в пятнистый камуфляж и повесить на шею автомат Калашникова с примотанным синей изолентой запасным магазином. Получился бы боевик кровопролитной чеченской войны.
Казбек тоже был боевиком, но московским, доморощенным. Чистенький, в белой рубашке, с ключиком на пальцах от иномарки. Возможно, именно такой оставил взрывное устройство в «Охотном ряду» на Манежной площади или в доме на Каширском шоссе. Да, опер из ЛОВД прав: террористы прячутся на глазах у всех. Попробуй разоблачи его.
Совок, выслушав предупреждение, только руками развел: что тут непонятного, Казбек? Я все понимаю. Называть тебя – себе дороже. Менты еще могут поступить гуманно, а уж боевики…
Прогулявшись вдоль состава, понаблюдав, Совок обязательно заметил бы в одном из слабо освещенных окон тринадцатого вагона двух вполне еще молодых людей, которых он уже видел на перроне утром, мог бы легко предположить, что они ждут не дождутся того, кто все же придет справиться насчет черной сумки. Конечно, Совок не знал, что это придонские оперы Лисицын и Шкабрин, которые приехали с этим поездом, а позже к ним присоединился еще один офицер, сотрудник Придонского УФСБ капитан госбезопасности Князев, доставивший в Москву сумку с изъятым тротилом. Спецы знают, что тротил без детонатора – вещь неопасная, шашки эти, похожие на куски мыла, можно не особенно беречь от толчков и перемещений, но не дай бог в него попадет пуля…
Лисицын (у своих коллег-оперов из ЛОВД он давно уже носит прозвище Лис за всякие хитрости в поединках с преступниками) и Шкабрин, едва Совок застучал ключами в железный гулкий бок вагона, сейчас же выскочили из второго, ближнего к проводникам, купе, стали, притаившись, у раскрытой двери в тамбур и весь разговор Совка с проводницей Надей слышали. Слышал и чекист Князев, стоявший в глубине тесного коридорчика, у водонагревателя, и также наготове, с уже взведенным «макаровым». За сумкой с тротилом мог прийти кто угодно, у нарочного тоже мог быть «макаров» или что получше, так что оперативники должны были быть готовы к любой пакости. Хочешь победить – думай за двоих, за себя и преступника, метко стреляй и быстро соображай.
Лис соображал хорошо. Потому этот придурок-носильщик так легко попался.
Совок, ни о чем не подозревая, вошел в тесный коридорчик у водонагревателя и служебки, а из нее мягко так, спокойно вывалились двое с «макаровыми». Один из них, в джинсовой синей рубашке, короткостриженый, с боксерским, малость расплющенным носом и насмешливыми голубыми глазами, направил дульце пистолета в самый лоб Совка и негромко, душевно так сказал:
– Руки! Ну?!
– Что руки? – не понял Совок. Вот что значит не бывать в переделках и браться не за свое дело! Тяни лапки кверху, идиот! Демонстрируй, что понял неравенство сил и безвыходность ситуации, что сдаешься на милость победителей, не собираешься воспользоваться оружием, которое вполне может быть за пазухой, под кожаной курткой…
Железная массивная дверь позади Совка каким-то самостоятельным образом захлопнулась, проводница исчезла, а в изумленные, ошарашенные даже, глаза вместо двух стодолларовых купюр уставились две дырки отечественных пээмов.
Лис, видя в глазах пришедшего ступор, осторожно приблизился к Совку, помог ему поднять руки, ощупал карманы и те места на теле, где ушлые оперы и не менее ушлые гангстеры любят прятать оружие.
Оружия у Совка не было.
– Иди сюда! – Лис мотнул стволом, повел задержанного за собой в купе, велел сесть. – Рассказывай. Мы из уголовного розыска. Майор Лисицын.
– А что рассказывать-то?
– Какую сумку ищешь? От какой женщины?
– Я… Ну… я не знаю, я ее не видел. Попросили.
– Кто попросил?
Совок заткнулся. Лихорадочно соображал: что делать? Как себя вести? Каяться как на духу или, наоборот, от всего отказываться? Его ждали, это теперь ясно. Ну, не его лично, Шурика Чувырлина, а того, кто придет за сумкой.
Ну идиот, ну дурак! Зачем поперся, зачем?! На вокзале же все было ясно, понял же сам, что с сумкой этой нечисто, что менты ждут кого-то, ловят. Надо было держаться от этого «легкого» заработка подальше.
Второй мент – хмурый, неразговорчивый малый (он не задал Совку ни одного вопроса), с тяжелыми мягкими лапами тракториста предложил Лисицыну:
– Давай ему яйца дверью защемим, Слава. Времени нет, уговаривать этого ублюдка нам некогда. Состав скоро утащат к перрону, а у нас ничего. С чем в Придонск возвращаться?
Он с готовностью подергал купейную дверь, примеряясь глазами к Совку и его конституции, – как ловчее выполнить задуманное.
– Да вы что, ребята?! – Совок в ужасе отодвинулся от двери. – Я ведь не знаю ничего. Меня попросили подойти к тринадцатому вагону, взять у какой-то бабы черную сумку, положить ее в камеру хранения и по телефону сообщить шифр.
– Так, уже теплее, – сказал Лис. – Дальше! Кто тебе должен был заплатить? Когда? Способ передачи денег? Ну!
– Я же сказал: я должен был положить сумку… назвать по телефону номер ячейки и шифр… Видимо, человек должен был подойти ко мне на перроне… – Совок никак не хотел называть имя Казбека – это было опасно. Но что теперь делать, что? С милицией тоже шутить нельзя. Что там, в сумке-то? А если в ней большие деньги, ограбили кого-нибудь или убили?
– Говори конкретно, Чувырлин: кто тебе поручил взять у женщины сумку, с кем ты имеешь дело, кто должен заплатить? Это один и тот же человек?
– Да. Парень один. То ли грузин, то ли армянин. Черный, короче. Казбеком его зовут. Мы с ним тут, на перроне, познакомились. Он грозненские поезда часто встречает.
– Понятно. Чеченец, а не грузин.
– Может, и чеченец. Я про национальность у него не спрашивал.
– А надо бы спрашивать. Ты хоть подумал о том, что в сумке может быть?
– Нет.
– Вот, смотри! – с этими словами Лис выдернул из-под скамейки ту самую сумку, вжикнул молнией. Под обычным дорожным барахлом (спортивный костюм, домашние тапочки, электробритва, флакон «Шипра», зонтик…) в полиэтиленовом пакете с изображением какого-то колорадского ковбоя лежали бруски взрывчатки – тротила.
– Знаешь, что это такое? – Лис внимательно и строго смотрел в лицо носильщику.
– Нет. Честное слово!
Лис объяснил, и у Совка сама тобой отпала челюсть. Вот это он влип!
– Если вот эти шашки положить рядом с детонатором в ту самую ячейку, куда ты собирался класть, и рвануть, от вашего Павелецкого мало что останется, понял? И от тебя тоже.
Чувырлин потрясенно молчал, хватал открытым ртом воздух.
– Вот гад! – сказал он с сердцем. – Куда втравил, а? И за какие-то триста долларов! Сука!
– Поможешь? – прямо, но по-прежнему строго спросил Лис. – Или ты не русский?
– Так это что… действительно наш вокзал собирались рвануть? – Совок судорожно сглотнул, со страхом теперь глядя на тротиловые шашки – их оперы намеренно держали у него перед глазами.
– Мы пока что не знаем. Надо задержать того, кто поручил тебе эту работу. Вот тогда и разберемся.
– Ладно. Я понял. Я понял, ребята! – повторил Совок, вытирая со лба пот. – Я вас сведу с этим человеком. Только вы…
– Ты делай, как вы с ним договорились, и не бойся ничего. Попал ты в эту историю случайно, это ясно, тебя использовали втемную. Делай вид, что ничего не произошло, что сумку ты нашел и несешь ее сейчас в камеру хранения. Позвони из телефона-автомата, как он тебе велел, а потом мы решим, что делать.
– Хорошо, я все сделаю, ребята. Только вы это… Казбек и не один приезжал…
– Нас тоже трое, видишь? А надо будет, мы еще парней из линейного отдела, из ФСБ, подключим, помогут. Пусть хоть десять Казбеков приезжают. Главное, чтобы он отозвался, чтобы нос высунул.
…Казбек отозвался. Когда Совок, по-прежнему прячась среди отдыхающих составов, вернулся к вокзалу и позвонил ему с ближайшего телефона, тот мгновенно и нетерпеливо отозвался:
– Ну? Взял сумку?
Шумно перевел дух, когда услышал долгожданный ответ, распорядился:
– Жди у входа в подземный переход. Я тут рядом. В командировку съездишь. Недалеко, до Ярославля. Завтра. Четыре часа туда, четыре обратно. Ну, день получается. Три куска наличными. Даже пять. Деревянными. Ты завтра – как?
– Выходной.
– Тем более. Жди!
Лис стоял рядом с Совком и разговор его с Казбеком слышал – трубка прямо-таки горланила, не надо было и напрягаться.
– Казбека будем брать? – спросил Лиса Шкабрин. Князев, третий оперативник, молча слушал их разговор.
– Нет, преждевременно. Никуда он от нас не денется. Раз он хочет послать Чувырлина в командировку, значит, сам к сумке не притронется. Загребают жар чужими руками.
Из вечерней, ярко освещенной Валовой, со стороны Добрынинской площади тихо подкатила к вокзалу вишневая «Вольво». Остановилась поодаль, выжидала, как бы осматривалась, приглядывалась к суете на привокзальной площади. Так оно и было – Казбек из машины не выходил. Совка он увидел сразу же, тот сидел на выступе подземного перехода, вертел головой из стороны в сторону, не зная, конечно, откуда появится он, Казбек.
Оперативники, стоя кучкой в сторонке, у одного из подъездов вокзала, наблюдали за ними. Сумка, какая находилась сейчас в камере хранения, опасности ни для кого не представляла: настоящий тротил еще в Придонске был заменен камуфляжем. Быстро сработали в управлении ФСБ, и капитан Князев, отправившийся в Москву вслед за Лисицыным, вез нечто похожее на взрывчатку.
Казбек, словно кот на мягких лапах, бесшумно подошел к Совку, тихо, но властно приказал:
– Сиди как сидишь. Не верти головой, кури.
Он не торопясь обошел Совка, спустился на несколько ступеней вниз, тоже закурил и практически в пустоту, перед собой, говорил:
– Завтра с Ярославского. Поезд первый дробь второй. Доедешь на нем до Ярославля. Сумку оставишь человеку, который будет ехать с тобой в одном купе. Он спросит тебя: «Чего ты эту гадость, „Приму“, куришь? Она же без фильтра!» Ты ответишь: «Привык уже, ничего. На дорогие сигареты денег много надо. Запомнил?»
– Чего тут запоминать. Все так и есть.
– Ну вот, хорошо. Деньги и билеты вот здесь, в газете. – Казбек быстро сунул свернутую вчетверо «Вечерку» в руки Совка. – Вернешься – сразу же позвони, я буду ждать. Все понял?
– Да, понял.
– Ну, тогда езжай.
Совок взял газету, небрежно засунул ее в карман куртки, поднялся. А Казбек нырнул в подземный переход, вышел из него по ту сторону Валовой, проверился, издали поглядел на свою «Вольво». Кажется, все спокойно, за ним никто не следил. Он, разумеется, не знал, что тачка его уже засвечена и что он сам теперь у оперативников под надежным колпаком. И что ходить ему на свободе осталось максимум сутки с небольшим – до того момента, как вернется в Москву «добровольный помощник» Санек Чувырлин, работавший теперь на органы, а не на тех чеченских террористов, какие втянули его в опасное дело.
– Не упустят ваши этого бравого сына гор? – спросил чекиста Князева Лисицын. – Пока мы кататься будем.
– Не упустят, – спокойно улыбнулся тот. – Он москвич, живет тут, наши уже надежно у него на хвосте. Никуда не денется. К сумке с тротилом Казбек не притронулся, значит, он просто передаточное звено. Где-то за Ярославлем мы найдем исполнителей. Кто-то еще должен привезти детонаторы…
– Сами справимся, Славик? – спросил и Шкабрин, вглядываясь в лицо приближавшегося к ним Совка. – Я имею в виду вагон. А то, может, помощи запросим? Сколько их там будет?
– Зачем просить? И Лубянка, и наши на линии работают, на станции уже даны соответствующие команды… Помощь пока не нужна. Нас трое, в поезде милицейский наряд есть… Не могут же за сумкой десятеро явиться. Кто-то один и придет. Ну, двое.
Оперативники выслушали короткий рассказ Чувырлина – тот в точности передал им все, что сказал Казбек.
Значит, завтра все они отправятся на «Руси» в сторону Урала. В Ярославле или чуть раньше кто-то должен забрать у Чувырлина сумку с тротилом…
Да, искать человека в Москве – что иголку в стоге сена. Но Настоящий Полковник перед этим кишащим людьми мегаполисом пасовать не собирался, не зря он двадцать два года прослужил во внутренних войсках! Знал, как допрашивать и охотиться на людей. Знал психологию преступников. Знал и оперативно-разыскную работу.
Три слитка чистейшего золота 999-й пробы общим весом в шесть килограммов стояли у него перед глазами.
Они лишили его покоя, сна.
Ох, как трудно было вывезти их с завода!
Сколько ухищрений придумали они с Рябухой, плавильщиком! Ни технологи завода, ни церберский этот контроль вертухаев ничего не заподозрил. Рябуха, как фокусник Кио или детский шулер Рахат Лукумыч, на глазах охраны плавил золото и заливал формочки, но заливал так, что с каждой формочки все равно оставался излишек, предусмотренный допусками, и в конце концов эти «излишки» были упакованы в деревянные контейнеры-чурки, вывезены Бульбашом.
А ведь этот вывоз тоже надо было организовать!..
Ах ты, жаба пучеглазая! Трутень! Наглая рожа, на что посягнул, а! На святое. На коллективный труд подельников, на их общий риск, изобретательность, великое напряжение ума и нервов! Украсть так, чтобы это не было заметно, – это ведь не каждый сумеет, это не каждому дано. Ведь после серии краж на заводе усилена охрана золота, агенты ФСБ и МВД организовали такой заслон, что, казалось, муха незамеченной не должна пролететь, не то что слитки с золотом кто-то попытается умыкнуть. И тем не менее, три из них, ловко спрятанные, затаренные в безобидную упаковку, тихо-мирно уплыли с завода, и там никогда, скорей всего, не высчитают даже на самых современных изощренных компьютерах, что шесть килограммов «желтого тельца» каким-то образом с предприятия все же испарились.
Вот именно – испарились, растворились в технологии, в конкретных, легко проверяемых и наглядных цифрах, в разумных и объективных расчетах специалистов. Как бы там ни было, но материал теряется везде: и у портных, и у кондитеров, и у золотодобытчиков и переработчиков. Идеального производства не бывает, кто этого не знает?! Это он, Настоящий Полковник, и умная голова, приблизил его к идеальному, это он своими, приобретенными в последние годы познаниями так организовал с Рябухой процесс плавки и разливки жидкого золота, что стала получаться экономия на каждом слитке. И по логике ему следовало бы быть главным технологом Костомаровского завода по переработке цветных металлов!
Разумеется, его не поставят – у начальника автоцеха свои обязанности, и он должен их выполнять, и мало кто знает, что он, Настоящий Полковник, Олег Николаевич Котляр, так глубоко, профессионально разбирается в технологии производства своего завода. И он, со своей стороны, не дурак, чтобы кому-то открываться и тем более лезть с рационализаторскими предложениями… Ха-ха-ха! Он же знает, что это работа на государство, на это ненасытное прожорливое чудовище, которое способно перемолоть составы золота – хоть в слитках, хоть в песке, хоть уже в готовых изделиях роскоши и украшениях. Когда это Россия благодарила своих гениев? В лучшем случае он, Котляр, получил бы премию – кусков пять-шесть деревянных, ну пусть десять. Это максимум. А «сэкономленные» его умом сотни килограммов золота в слитках шли бы наверх, и там раскормленные ушлые дяди придумали бы достойное им применение: развязали бы новую чеченскую войну и прокрутили бы с выгодой для себя миллиарды, потом организовали бы «помощь» беженцам, малоимущим, потратили бы деньги на «реформы» в армии и нужды пузатых генералов…
Все это Настоящий Полковник хорошо знал. Сказочные состояния ниоткуда не берутся. Это проделки искушенных, знающих законы и лазейки в них умных, конечно, предприимчивых людей, называющих себя бизнесменами, политиками, руководителями высших рангов, имеющих прямой доступ к материальным ценностям, сырью, оборотному капиталу.
Он, Котляр, имел свою нишу. Да, он крал золото, но крал искусно, тонко, высокопрофессионально. Поймать его не так просто. В любом деле – отлаженном, хорошо продуманном, великолепно организованном – подвести могут только люди, исполнители, а не сама идея, в данном случае идея хищения. Провалы в глубоко законспирированных, годами, а то и десятилетиями функционирующих организациях случаются именно из-за таких подонков, как Бульбаш, – алчных, подлых, завистливых людей. Организацией этой может быть и Служба внешней разведки, и Главное разведывательное управление, и ФСБ, не говоря уже про их «родное» Министерство внутренних дел, где с преступниками общаются денно и нощно и слишком велик соблазн «простить», «пожалеть», нажиться самому. Ведь так просто: закрыл глаза на преступление, получил за это «благодарность», мзду, за молчание, и многие домашние проблемы решены. Да, стал соучастником, да, на крючке теперь у крутых и деловых, но…
Он, Котляр, сознательно шел устраиваться на работу на Костомаровский завод. И знал, что именно будет там делать.
Он создал свою организацию, воровскую тайную шайку, попасть в которую было ой как непросто: к будущим ее членам присматривались месяцами, просеивали их биографии, черты характера, наклонности и чаяния через десять сит. Казалось бы, не должно быть срыва, проверяли же дотошно, скрупулезно, не спеша.
Так проверяли и эту сволочь, Бульбаша.
Ошиблись.
Бульбаш должен быть казнен, причем смерть его будет жестокая, зверская, мучительная. Все это должны видеть другие, помнить об этом каждую минуту. Все шестерки обязаны были знать: Настоящий Полковник обязательно покарает за двойную жизнь. За алчность и предательство. Уйти от него невозможно!
Котляр видел уже, как он сам, лично, пытает, мучает Бульбаша и его сучку Елену. Похоже, что именно она подбила мужа на такую смертельно опасную авантюру. Бульбаш туп и безынициативен. Он хороший исполнитель, но прежде всего – запрограммированный зомби и должен был им оставаться. Однако он набрался наглости бросить вызов ему, своему шефу, который, увы, все же не распознал притаившуюся змею, изготовившуюся для броска. Он не вычислил опасности, идущей от самки Бульбаша, не учел, видно, фактор постели, в которой так часто решаются главные семейные и иные проблемы. Сладкая вульвочка в сочетании с изощренным женским умом может многое изменить в поведении таких идиотов, как Бульбаш.
Что ж, первой будет казнена Елена. На глазах у Бульбаша. Он трус, он будет плакать, просить пощады, заверять в верности до гробовой доски.
Но это все слова. Идущие от страха и боли. Бульбаша не поправишь, он таким останется до конца своих дней. Он заложил их организацию один раз, украл у своих товарищей вместе добытое, он сделает это снова.
Убивать их обоих надо медленно и страшно – страшно! – мучить. Чтобы они сто, тысячу раз пожалели о сделанном, чтобы и там, на небесах, их преследовали дикие боли.
Только так.
А главное, чтобы все это видели остальные. Чтобы никто даже в мыслях не держал идеи обмануть его, шефа, умного человека, который обеспечил им всем сносное существование, радел об их благополучии. Разве он, Котляр, обманул кого-нибудь из своих? Разве он не выполнил обещание, данное любому из своих парней? Все они имеют приличные машины, квартиры, деньги. Да, денег у каждого из них меньше, допустим, чем у него, Настоящего Полковника, но так ведь и должно быть! Он – мозг маленькой их воровской компании, генератор идеи, надежда и опора. Он и должен получать больше, как иначе?!
К тому же он – Верховный Судья и Палач.
Впрочем, марать руки об эту падаль, Бульбашей, конечно, не стоит. Казнить будут шестерки. Это им в радость – Бульбаши ведь обокрали всех.
На БМВ и «Ауди» они объездили за утро пол-Москвы. Во всяком случае, побывали на всех железнодорожных вокзалах столицы, заглянули в аэропорты. На трех вокзалах – Белорусском, Ярославском и Курском – Настоящий Полковник оставил постоянные посты: именно отсюда Бульбаши могли рвануть к своим родственникам. Малость закамуфлировавшись (кто очки надел, кто шапочку на глаза надвинул), трое энергичных доморощенных сыщиков утюжили названные вокзалы вдоль и поперек: беспрерывно расхаживали по залам ожидания, заглядывали в камеры хранения, рестораны, парикмахерские, туалеты, толкались у касс, выходили на перроны.
Где-то около часу дня в машине Настоящего Полковника заверещала рация.
– Шеф, – сказал парень с Ярославского. – Тут какие-то двое мелькнули. Вроде похожи. Вы подъедете?
– Ты сам не уверен, что ли? – строго спросил Котляр.
– Да, не уверен. Вроде они, а вроде и нет. Одежда другая, волосы… Но похожи!
– Продолжай наблюдение! – велел Котляр. – И жди. Сейчас будем. Я тут недалеко, на Чкалова, возле Курского вокзала.
– Дуй к Ярославскому, – велел он шоферу «Ауди» и буркнул себе под нос: – Прическу Бульбаши могли и изменить, ума у этой бабы на это хватит. А уж штаны и юбки сменить…
Котляр связался с другой машиной, распорядился:
– Колун, подгребайте к Ярославскому.
– Понял.
«Колун, я, Мормышка, на помощь можно будет взять кого-нибудь из водителей, – прикидывал Котляр. – Бульбашей двое. Сыграем под уголовный розыск, разыграем официальное задержание. Главное, затолкать этих пидоров в машину, а там…» И Настоящий Полковник скрипнул зубами.
Бульбаши в самом деле обретались на Ярославском.
В огромной толпе, заполнившей привокзальную площадь и перроны, они чувствовали себя как рыба в воде. Найти их тут было просто немыслимо. Да еще в париках, с чужими документами. Они и обращались друг к другу по чужим именам – Оксана и Андрей. Какие, даже самые пронырливые сыщики, если таковые и ринулись за ними в погоню, могли бы сейчас найти в этом человеческом муравейнике подлинных Бульбашей?!
И все же они не расслаблялись, бдительности не теряли. Надо сесть в поезд, уехать из Москвы, а тогда уж можно и перевести дух.
Оставалось каких-то полтора часа до отхода «Руси».
Ничего подозрительного, слежки за собой, Бульбаши не заметили.
Они постояли в прохладном вестибюле метро, пряча лица, делая вид, что кого-то поджидают, а потом отправились на нужный перрон.
Тут, на перронах, шла привычная железнодорожная жизнь: поданы нужные составы, радио объявляло об отправлении и прибытии поездов, покрикивали суетящиеся со своими тележками носильщики, торопились и пассажиры.
Состав скорого поезда «Русь» еще не подали, и Бульбаши отошли в сторонку – ждать оставалось минуты.
В эти минуты их и увидел человек Настоящего Полковника.
Бульбаш вдруг ощутил на себе чей-то пристальный взгляд, обернулся. Конечно, он сразу же узнал Мормышку – плюгавенького, с узким прыщавым лицом парня, с которым общался не далее как вчера, у завода. Именно он, Мормышка, когда Бульбаш уже выехал из ворот с опилками, спросил: «Ну, все о’кей?» А Бульбаш лишь кивнул. В конце вон той плохо освещенной улицы он должен был повернуть налево, к посту ГАИ и леску, где ждала его Елена, а не к городской свалке, где мок под дождем Колун. И если бы Мормышка был тогда на машине, он был не дал Бульбашу уйти. Но Мормышка осуществлял чисто контрольные функции: подошел по приказу шефа к воротам в установленное время, задал вопрос Бульбашу, получив утвердительный ответ (пусть только молчаливый кивок), и тут же по рации доложил Настоящему Полковнику:
– Шеф, он выехал. Все нормально.
На этом, как мы знаем, след Бульбаша в Костомарове теряется. Для бывших его подельников.
Сделав как можно более равнодушное лицо, выдержав взгляд Мормышки, Бульбаш повернулся к Елене, сказал хрипло:
– Ты только тихо… Тут Мормышка, смотрит на нас.
Елена-Оксана вся напряглась. От пяток до макушки. Вырваться из Костомарова, благополучно добраться до Москвы, и попасться уже на перроне, когда до отхода поезда каких-то полчаса?! Никогда!
– Оставь сумку… Нет, возьмешь с собой. Я сейчас повернусь к Мормышке… Это вон тот, в черной куртке, да?.. Так, он меня не знает. Стой, Бульбаш, не поворачивайся больше. Спрыгнешь вниз, на рельсы, пойдешь в конец платформы, понял? Я перейду на другую платформу, потом схожу в вокзал, спрячусь в женском туалете, перейду на Ленинградский… В общем, обо мне не беспокойся. Минуты за две до отправления поезда я буду у вагона. Билеты у меня… Возьми свой паспорт… Ты понял, что надо делать, Бульбаш? – очень тихо, почти шепотом, спрашивала Елена.
– Да, конечно. Спрыгнуть вниз, уйти в конец платформы, затеряться там среди других вагонов. Ждать нашего состава, слушать радио…
– Правильно. Я тоже так сделаю. Потом разберемся, найдем свои места… Так, Мормышка отвернулся. Прыгай!
Бульбаш сиганул вниз, подхватил сумку со слитками и быстро-быстро, пригибаясь, побежал вдоль путей. С перрона (Мормышка стоял на соседнем, через пути) его практически не было видно. И мало кто из суетящихся пассажиров задал себе вопрос: а чего это парень скачет по путям?
Мормышка отворачивался затем, чтобы сказать по рации:
– Шеф, тут какие-то двое мелькнули. Вроде похожи…
Когда он повернулся, Бульбаша на месте уже не было. Ушла и Елена-Оксана.
У Мормышки похолодело в груди (ведь шеф учил: глаза с объекта не спускай ни на секунду!). Он тоже спрыгнул вниз, на пути, залез потом на соседний перрон, спросил у стоявших парней:
– Тут… длинноволосый такой с девкой стоял… Куда делись?
– А мы чё, нанялись тебе за ними зырить? – с вызовом отозвался один из парней, медленно-вечно пережевывая жвачку. – Не видели никого.
Другой, понаблюдательней и попокладистей, сказал:
– Они, кажется, к вокзалу пошли. Хотя кто-то тут с перрона прыгал, на те вон пути побежал. Может, твой?
«Упустил, сука, упустил! – проклинал себя Мормышка. – Это Бульбаш, точно он! Только напялил на себя бог знает что да волосы какие-то длинные отрастил. И когда успел? Падла. Мне же теперь шеф яйца оторвет!»
Мормышка бросился вдоль перрона – расталкивая людей, едва не налетев на тележку, полную сумок и чемоданов. Пятился как раз новый состав, на соседних путях тоже уже стояли вагоны, нырять под них было опасно и неразумно – где именно мог сейчас быть Бульбаш?! Где?!
За те пятнадцать – двадцать минут, что Настоящий Полковник двигался к Ярославскому вокзалу, Мормышка обежал практически все перроны, мелькая то у самого вокзала, то между вагонами, то заглядывая под электрички.
Бульбаш же все это время спокойно сидел возле одной из будочек путейцев, поглядывая в сторону отстойного парка, откуда должен был появиться состав поезда, на вагонах которого красовались бы вожделенные буквы – «Русь».
От будочки до первого вагона, то есть до конца платформы, – две минуты ходу. Он, Бульбаш, поднимется тогда, когда диктор вокзала скажет: «До отправления поезда „Русь“ осталось пять минут. Повторяю…»
За Елену он не беспокоился. Она будет на месте вовремя. Бульбаш был в этом абсолютно уверен.
…Взмыленная команда Настоящего Полковника вырвалась на простор перронных полей Ярославского вокзала минут за десять до отправления «Руси». Конечно, ни сам Котляр, ни его подопечные не знали, в какой именно поезд намерены садиться Бульбаши, но тут сработала логика. Котляр, глядя на Мормышку уничтожающим взглядом, спросил:
– На каком пути они ждали поезд?
– Вот здесь, на шестом.
– Значит, Урал или Дальний Восток. «Малахит» уже ушел, остается «Русь». Рискнем. Ты! Ты! – Он тыкал пальцем в Мормышку и Колуна. – Со мной, в поезд. Прокатимся до Ярославля. Потом вернемся, если ничего не найдем… Остальным ждать тут, на площади. Будем вечером.
Подбежав к вагону, Настоящий Полковник молитвенно сложил руки перед неприступно-величественной женщиной в строгой железнодорожной форме:
– Уважамая! Прошу! Командированные! Нам до Ярославля. Билеты не успели взять, вот наличные…
Поезд еще стоял, и неприступно-величественная позволила себе малость поломаться, но вид новеньких сотенных решил вопрос в пользу экономики: поезда ходили нынче полупустыми.
– Подождите вон там, в тамбуре, – сказала проводница. – Я вас расселю.
– Нам бы вместе, трое… Одно купе.
– Я же сказала: ждите! – проводница чуть возвысила голос, и Котляр понял: в бутылку лезть не надо.
Они поедут.
Набитый зэками «столыпин» прицепили к фирменному поезду «Русь» как обычно, в голове состава, сразу же за электровозом. Вагон был неприметным: с виду – обычный пассажирский, ничем особенным от других не отличался и на него, как водится, внимания не обращали. Но внимательный взгляд увидит решетки на окнах, матовые стекла, солдат-краснопогонников с автоматами, а то и рослую красивую овчарку, следящую за дисциплинированным поведением «контингента» осужденных.
Погрузка зэков шла с утра в отстойном парке, вдали от перронной суеты. Так и должно быть. В самом деле, не тащить же осужденных в центр столицы, к тому же Ярославскому вокзалу, где, не дай бог, конечно, кому-то из з/к[5] придет в голову идея броситься в побег, воспользовавшись многолюдьем, или организовать нечто из ряда вон на глазах сотен пассажиров.
Такие вещи недопустимы. На промежуточных станциях, там, разумеется, зэков заталкивают в «столыпин» и выгружают на глазах у всех под охраной конвоя, а Москва – станция тупиковая, конечная, тут разумнее спецвагон цеплять к поезду уже отработанный, готовый к длительному пути следования.
Что и было сделано.
Зэки тихо, мышками, сидели по своим норкам, душным клеткам-купе, надежно запертые решетчатыми дверями и под неусыпным наблюдением конвоя.
Фазан стоял в одном конце коридора, Алик Армавирский – в другом. Время от времени они прохаживались навстречу друг другу, обменивались малозначительными фразами, мимоходом заглядывая в клетки с зэками.
Потомкам «заключенных красноармейцев» предстоял долгий путь: кому аж до Хабаровска, а там – на Север, в «собачий край», на Колыму. Но многих везут поближе – на Урал. Пересадка в Прикамске и Малахите. А дальше – местным поездом, в зависимости от точки следования.
Разговаривать с зэками конвою запрещено. Слушать их треп, нытье, просьбы, насмешки – вынужденная обязанность, уши не заткнешь.
Каждый раз, когда Фазан проходит мимо этой, третьей с краю, клетки, где в решетчатом окне торчит небритая рожа Хорька, он слышит:
– Чё стараешься, служивый? Орден не дадут, не надейся. И полковником ты не станешь. Обличья у тебя нет. С твоей мордой тут, с нами, надо сидеть.
– …Слышь, воин. Дай курнуть, а? Хоть одну нам на двоих. Со вчерашнего дня крошки табачной во рту не было. Не будь жлобом. Или ты от природы такой? Козел! Ходишь, ходишь…
– Чё ходишь-то туда-сюда? С тобой люди разговаривают, а ты, индюк, пидор, нос воротишь… Попался бы ты мне с полгодика назад…
Фазан не выдержал, пожаловался Алику Армавирскому. Тот подошел к решетке, кинул в полумрак купе-застенка:
– Слышь ты, заткни хайло, пожалеешь.
Хорек – подвижный тощий зэк лет сорока, с явно скандальным, заводным характером – был не из трусливых особей преступного мира, конвоиров и тюремных «малиновых» начальников не боялся, повидал он их за четыре ходки (сейчас ехал в пятую) много, был бит, мят, клят, колот, резан и потому ничего и никого не боялся. Хорек был зрелым человеком, к тому же он относился к числу наблюдательных людей, и из всего конвоя – отделения «вэвэшников» во главе с красномордым ленивым прапорщиком – сразу же выделил эту пару – Фазана и Алика Армавирского. Опытному зэку достаточно было нескольких взглядов на слегка осунувшиеся, как бы изможденные лица солдат, их молчаливость, замкнутость, отрешенный взгляд, как бы обращенный вовнутрь, в себя. Хорек тут же понял (повидал таких на зонах): это наркоманы, ширяются. Или принимают наркоту в таблетках. Что, конечно же, безопасней, незаметней – меньше возможности попасть на глаза отцов-командиров. Хорек и сам ширялся при случае, по возможности, но теперь, в «столыпине», придется терпеть и мучиться до колонии, до какого-то Алтуфьевска, где он еще не бывал и тамошних порядков не знал. Но Хорьку было известно одно: за хорошие бабки и косячок, и мак, и даже героин на любой зоне достать можно, надо только подсуетиться.
Здесь же, в вагоне, раздобыть наркоту было нереально, хотя звериный утонченный нюх Хорька учуял сразу: у этих двоих есть! Но они, конечно, не дадут, к ним и подступаться не стоит. И оттого Хорек злился, метался в клетке купе, дразнил Фазана, хорошо понимая, что тот рано или поздно взорвется, попытается как-то отомстить. Уж кого-кого, а наркоманов Хорек изучил, знал, что вывести ширяльщика из себя раз плюнуть, иногда достаточно сильного презрительного взгляда, но, как правило, следует приложить нечто оскорбительное, злое, нервное, что может полежать в памяти у наркомана, а потом все равно приведет его в действие, как замедленный взрыватель бомбу.
Конечно, эти двое – ширяльщики начинающие, они в начале пути. Несколько месяцев им доходить еще до кондиции, до того состояния, когда игла нужна будет ежедневно. Но оба (особенно этот, Фазан) вкусили уже запретного, сидят на игле прочно. Рано или поздно их грех раскроется, отцы-командиры заметят неладное, и тогда обоих пометут на какие-нибудь подсобные работы, отнимут оружие. Но пока что прапорщик ни хрена не видит, посиживает себе в служебном купе, играет с кем-то из солдат в шахматы – в коридоре слышны громкие голоса, обсуждающие ходы. Время от времени – громоздкий, с пудовыми кулаками – он проходит по коридору, сунув лапы за ремень, и громко, чтобы все слышали, рявкает:
– Вы, господа, урки гребаные! Чтоб у меня был порядок. Сидеть тихо, шума не производить. У нас в отделении шахматный турнир. Я думаю. Кому надо поссать – проситесь по одному. Двое моих парней страхуют. Малейшее неповиновение – работают четверо, а то и пятеро. Бьем сильно и больно, но без следов. Справку о побоях не выдаем. Какие у спецконтингента вопросы?
Вопросов, конечно, к этому Держиморде не было. Все ясно. Господа урки понимали: возможно, это и психологическая обработка, запугивание, но в том, что угрозы будут приведены в исполнение, никто не сомневался.
Хорек же рассудил по-иному: бояться им, зэкам, нужно другого конвоя, где командир – тихий вежливый, знающий правила перевозки осужденных от «а» до «я», педантично исполняющий свои обязанности и требования инструкций. Он говорит своим солдатам «вы», внимательно слушает просьбы и вопросы «спецконтингента» и вежливо отвечает: «Не положено». И все. Хоть ты вывернись наизнанку! Этот от инструкции – ни на шаг. Службу правит рьяно, ни себе, ни подчиненным солдатам, ни тем более им, зэкам, поблажки не даст. Поговорить с таким по душам, попросить о чем-либо – да Боже упаси! И слушать не станет. А прапор Держиморда – этот из громовержцев, да, но предсказать поведение конвоя на всем пути следования можно: прапор будет в основном сидеть в купе, а его солдатики, напуганные рыком командира и видом его кулаков, удесятерят рвение, это как пить дать. И лезть напролом бессмысленно. Потому надо идти другим путем, через агентов влияния.
Будущий «агент влияния» Фазан в этот момент снова как раз поравнялся с решеткой, за которой сидел Хорек, и тот, злобно ощерившись, прошипел:
– Чего ты размельтешился? Ходишь взад-вперед, как этот… Попить принеси. Душно. Скажи своему прапору, чтоб…
– Эй, кто там раздухарился?! – рявкнул из служебного купе прапорщик. – По шарам захотел?
Тишина на какое-то время была восстановлена, шахматный турнир в купе продолжался, зэки притихли. Но ненадолго. В вагоне в самом деле было не продохнуть – железный «столыпин» за день ожидания накалился, будто духовка, и в этой духовке поджаривались сейчас, изнывали от высокой температуры и нехватки воздуха три десятка человек. В том числе, конечно, и конвой. И все же солдатам было чуть легче – можно было выйти в тамбур, подышать. Но и те и другие злились, срывали это накопившееся уже зло друг на друге.
Хорек сменил тактику. Фазана он больше не оскорблял, на время оставил в покое, но теперь при каждом его приближении ласково, нежно тянул:
– Уколоться хочу, служивый. Хотя бы полкубика-а… Сварить бы соломки-и… заправить шприц… Игла тоненькая, как жалко у пчелки, видел? Она сама вену находит, и искать ничего не надо. И укольчик такой приятный, мягкий… А потом – ка-а-йф! Ка-а-а-йф! Ляжешь, глазыньки закроешь… ка-а-а-йф! А-а-а-а…
Фазана качнула могучая, изведанная уже волна знакомых ощущений. Ноги и руки враз ослабли, и он остановился у стены, прикрыл глаза. На какие-то секунды нарушился привычный, размеренный шаг солдата, а Хорек заметил, зашипел с новой силой:
– Не надо сопротивляться, служивый. Не надо. Я же вижу-у…
Фазан усилием воли оторвался от стены, цыкнул на Хорька, даже замахнулся на него, но зэк лишь усмехнулся, даже не отодвинулся от решетки…
Все это происходило утром, после погрузки зэков, а потом состав потащили к Ярославскому вокзалу и до отправки в дальний путь оставалось каких-то полчаса.
«Вечером уколюсь, – решил Фазан. – В ночную смену легче укрыться от прапора. С Аликом придумаем что-нибудь. Шприцы у него заправлены, пойдем вон в туалет и ширнемся. А этот пидор, Хорек, получит свое, получит!..»
…Пассажиру первого вагона хорошо слышно, как живет-работает электровоз, особенно если выйти в тамбур. Здесь зад могучей электрической машины прямо перед глазами: две фары, кабина с пустыми стеклами, грохочущий, прыгающий вверх-вниз сцеп. Так и кажется, что на очередной какой-нибудь неровности сцеп вовсе выскочит из соединения, электровоз умчится вперед один, не зная о разъединении состава, а вагоны, прокатившись по инерции, остановятся где-нибудь в ночном поле и будут сиротливо дожидаться возвращения своего блудного железного коня.
Сейчас конь был все-таки надежно пристегнут к двадцативагонной повозке, убежать-расцепиться ему никак не удавалось, и он, натужно воя тяговыми двигателями, громыхая на стыках рельсов многотонной своей тяжестью, покорно и споро тащил за собою эту повозку из зеленых пассажирских вагонов, на боках которых посверкивали белым маршрутные доски с надписью «Русь».
В нерабочем тамбуре «столыпина» – двое, два пока не состоявшихся железнодорожника: Фазан и Алик Армавирский. Поговорить и вспомнить им есть о чем – оба до армии имели отношение к железной дороге. Сейчас они живо обсуждали преимущества и недостатки ЧС-2, электровоза, который тащил состав и был у них перед глазами.
Впрочем, разговор им этот скоро наскучил, ибо познания машины и у того и у другого были все же поверхностными, дилетантскими, и тема диалога довольно быстро иссякла. Два бравых «вэвэшника» снова заговорили о вещах более близких и понятных, о своем нынешнем деле – о зэках и отношениях с ними.
– Хорька ночью надо отметелить, – предложил Фазан. – Он сам на кулак просится.
– А чё, проблем нету, – легко согласился Алик Армавирский. – На толчок поведем и сделаем.
Он стал говорить, как осуществить это без особого шума: прикрыть дверь в туалете, рот Хорьку завязать полотенцем…
Фазан слушал, кивал, чувствуя, как знакомая требовательная волна поднялась в теле, пошла снизу вверх, ударила в голову, потребовав – мак! Дай мака!.. Отравленная кровь жила теперь по своим биологическим законам, навязывала свои требования тому, в чьих жилах текла, направляла мысли в определенное русло – мрачное и, казалось, безысходное. Перед глазами Фазана стоял шприц – беленький, чистенький, с красными делениями, с тонкой короткой иглой. Это потом игла будет в крови, и содержимое цилиндрика из светло-коричневого превратится в алое, смешанное с кровью, если вколоть иглу в вену и потянуть поршенек на себя. И будет видно, какая именно кровь потечет по венам, что конкретно принесет тебе облегчение и кайф.
«Ка-а-а-а-йф-ф… Ка-а-а-а-а-йф!» – сейчас же услышал Фазан змеиное шипение Хорька и понял, что зэк догадался о его пристрастии-болезни, каким-то образом вычислил ее, учуял: скорей всего, он и сам был наркоманом и в этом плане, конечно, вызывал к себе сочувствие, понимание.
Но мысли свои далеко Фазан не пустил – Хорьку он сейчас ничем помогать не собирался, мало ли их, осужденных, колется, самому бы дотерпеть до ночи, до новой смены, когда можно будет, не опасаясь прапорщика или кого-нибудь из солдат отделения, вколоть себе небольшую дозу, которая никоим образом не помешает службе, а, наоборот, обострит слух и зрение, придаст бодрости, повышенного внимания, хорошего настроения и быстрой реакции – а что еще нужно солдату на посту?!
Ночью можно и не сновать по коридору «столыпина» туда-сюда, зачем? Ночью и зэки спят, как все нормальные пассажиры, и в туалет редко просятся, потому и охране не обязательно фланировать – замки на дверях камер-купе очень хорошо несут свою молчаливую надежную службу.
Конечно, инструкция предписывает конвою не притуплять бдительности и ночью – «столыпин» и спецконтингент в нем – все равно что вагон со взрывчаткой, того и гляди, рванет там, где совсем этого не ждешь. В самом деле, что у этих, притихших за решетками, людей на уме? Ясное дело – побег. Кому из них охота париться в душных железных отсеках? Всем хочется на волю.
Так учили Фазана и Алика Армавирского, так учат всех солдат и офицеров внутренних войск, специализирующихся на перевозке зэков. Им, солдатам и офицерам, говорят прямо: «Хочешь жить – будь начеку, строго выполняй инструкции, не поддавайся ни на какие хитрости заключенных. Это отпетые негодяи, верить им нельзя, опасно…»
«Ка-а-а-а-йф!.. Ка-а-а-а-а-йф!» – по-змеиному шипел голос Хорька.
Фазан сцепил зубы, испарина выступила у него на лбу. Он прижался лицом к прохладному стеклу, сдерживал в себе стон. Наркотика хотелось ужасно.
– Порулить бы там, в кабине, – сказал он глухо, сквозь по-прежнему сцепленные зубы, чтобы хоть как-то отвлечься от навязчивых желаний, заглушить в себе гнусный этот голос, чтобы говорить и говорить, не слушать ничего постороннего, раздражающего, мешающего просто отдыхать от наряда, стоять вот так в прохладном тамбуре, смотреть, как уплывают назад последние постройки Москвы, как поезд, громыхая, все набирает и набирает ход…
– А чё, ширнемся вот ночью, и айда – порулим! – вяло согласился Алик Армавирский. Сказал он, конечно, просто так, пошутил, поддержал Фазана в его фантазиях, но оба они вдруг представили себя в кабине ночного мощного электровоза ЧС-2 в креслах помощника машиниста и самого машиниста. Фазан сейчас же вспомнил свои «полеты», то, как он лихо, с помощью Василия, а главным образом шприца, заруливал в поднебесья, выводя за облака поезд-змей.
Теперь, на «трезвую» пока голову, он усмехнулся, вспомнив «полеты», но подивился при этом силе и эффекту наркотика, его воздействию и умению рисовать целые фантастические картины и миры. И главное, что в этих фантазиях сбывались мечты, надежды, то, о чем он, Фазан, думал, к чему стремился. Уколовшись, втолкнув в кровь дурманящего зелья, ты, как и весь мир вокруг, становишься другим. Надо потерпеть до ночи, надо. С уколом исчезнут и этот вагон-тюрьма, и злые зэки в своих клетках, и грубый прапор-шахматист… Зато появится Римулька в своем белом подвенечном платье, такая знакомая, мяконькая, желанная…
Он, Фазан, убьет ее не сразу. Сначала он помучает ее, попугает смертью. Пусть она испугается как следует, пусть она поймет, что не имела права так поступать со своим другом, со своим парнем, который полюбил ее и хотел на ней жениться. И пусть она еще успеет пожалеть о том, что сделала.
Поезд через их станцию пройдет в два часа ночи, в начале третьего. Самое глухое, но очень удобное для него, Фазана, время.
Он возьмет свой автомат, откроет давно припасенным ключом дверь этого нерабочего тамбура, рванет стоп-кран и спрыгнет навстречу неизвестности.
Если кто-то из своих попытается помешать ему – он будет стрелять.
Да, будет.
Его в этом вагоне-тюрьме ничто уже не удержит.
Пусть Римулька отвечает за все.
Пусть все знают, какая это подлая тварь, булка безмозглая!.. Шлюха мяконькая…
Смерть изменщице!
В Прикамск пришла шифровка на имя Вахи: «АПЕЛЬСИНЫ ОТГРУЖЕНЫ СВОЕВРЕМЕННО. СООБЩИТЕ ПОЛУЧЕНИИ СОХРАННОСТИ ФРУКТОВ. СУЛТАНОВ».
В переводе этой обычной почтовой телеграммы подразумевалось, что тротил и детонаторы отправлены курьерами, которые должны уже быть на месте. Курьеры – мужчины и женщины, чеченцы и русские – выехали на Урал разными путями, в том числе через Москву и кружным путем, через Сибирь. Меры безопасности позволяли им менять маршруты, выходить из поезда на любой станции, двигаться в обратном направлении и так далее. Конечно, груз надо было доставить по назначению в обговоренный и установленный в Грозном срок, но необходимо было учитывать и обстановку, работу милиции и разведки противника. А то, что в поездах и на вокзалах активно теперь работают сотрудники милиции и ФСБ, чеченская сторона прекрасно знала. Поэтому в принципе были оговорены и небольшие подвижки в сроках, в пределах двух – четырех дней.
Наконец раздался звонок из Москвы: Казбек сообщил, что «апельсины прибыли», правда с небольшой задержкой, «вагон попал на другой путь, пришлось поискать». Эти «апельсины» из Москвы будут отправлены. Сопровождает груз человек по имени Александр, выезжает он поездом «Русь», вагон одиннадцатый, место тридцатое.
Казбек звонил напрямую в дом Нины, и она даже слышала их разговор. Вернее, то, что отвечал Ваха-Вахтанг. Но кто бы сейчас ни слушал телефонный этот диалог, понял бы лишь одно: речь идет о партии фруктов, переправляемых из Москвы на Урал, и только. Конечно, если бы на проводе повисли чекисты из антитеррористического центра ФСБ, если бы Ваха где-то прокололся и был уже на подозрении… если бы да кабы – во рту росли грибы… Словом, о Вахе и заброшенной на Уральскую железную дорогу группе террористов пока что никто не знал, в том числе и доблестные чекисты. Не знал и майор Лисицын, хотя волей случая и двигался со своими парнями в направлении Вахи.
Ваха все это время тихо-мирно жил в Прикамске под надежной крышей дома русской железнодорожницы, спал с ней, пользовался ее гостеприимством и телефоном, разыгрывал из себя влюбленного, который вообще-то не против остаться на Урале, вести свое дело, может быть, даже жениться на Нине – блондинки у горцев в большой цене.
Нина от таких намеков просто дурела, чувствовала себя счастливой, летала на крыльях. Работа и жизнь приобрели для нее совсем иной, важный смысл. На работе она теперь больше думала о доме, о том, как она прикатит на трамвае в свой Разгуляй, как ее встретит нежный Вахтанг, обнимет и поцелует, как они с ним поужинают, а потом лягут в постель (это было ежевечерне) и займутся любовью. Все страхи и мелкие физиологические препоны в их сексуальных упражнениях остались уже позади, Нина чувствовала себя раскрепощенной и полноценной женщиной – Вахтанг ее многому научил. Себя он тоже, судя по всему, чувствовал вполне удовлетворенным мужчиной, которому его новая любовница доставляла немало удовольствий своими изощренными и ненасытными ласками.
Словом, террорист умело и вполне естественно сочетал приятное со служебным, хорошо понимая, что Нина может быть в его жизни последней женщиной и надо в таком случае взять от нее, от удовольствий, – максимум.
Дело, однако, было на первом месте, и о деле Ваха-Вахтанг беспокоился более всего.
Итак, взрывчатка сложным путем доставлялась сюда, на Урал. Ничего не заподозривший Казбек выполнял свои функции, переадресовал своего гонца, который, в свою очередь, в поезде, где-то в районе Ярославля, должен передать черную аккуратную сумку с тротиловыми шашками другому человеку. Ваха с Полуяном решили, что обязательно должен быть временный, точнее промежуточный человек-звено, с тем, чтобы проверить – нет ли за ними хвоста. А контролировать, конечно, будет сам Михаил. В вагоне, в купе, парень Михаила должен произнести условную фразу и забрать сумку.
…Имран сообщил из Малахита, что «свои апельсины» он уже получил, у него все готово, он ждет команды на проведение «ярмарки». Конечно, он имел в виду взрыв во встречных поездах, и он хотел знать точную дату, с тем чтобы запускать в дело свою бомбу.
Ваха сказал ему по телефону: «Подожди день-другой, я еще свой груз не получил».
У Вахи были на данный день только детонаторы. Их привезла откуда-то из Подмосковья, с военных складов, чеченская женщина, оставила их в камере хранения на вокзале, где работает Нина, позвонила Вахе, назвала шифр и номер ячейки.
…Все минувшие до описываемых событий дни террористы не бездействовали. Ваха-Вахтанг, изображающий для Нины крутого и очень занятого бизнесмена, торгующего крупными, оптовыми партиями фруктов, с утра куда-то исчезал (говорил, что уезжает на встречу со своими партнерами), а потом появлялся, названивал в разные города, связывал и развязывал «торговые узлы». Города, в которые он часто звонил, были Москва, Грозный, Среднекамск, Малахит, Пермь, Екатеринбург… Часто в трубке домашнего телефона железнодорожницы Нины Кудряш звучал голос и самого Султана Мурдаева, который контролировал ход выполнения операции и, судя по всему, нервничал там, в Грозном, не меньше Вахи.
С Жеребчиком Полуян познакомился в пивнушке возле вокзала Прикамск-2. Жеребчик прикатил в город на электричке попить свежего разливного пивка, а Михаил, катаясь туда-сюда по Уральской железной дороге, приглядывал в поездах и на станциях тех, кого можно было бы использовать в качестве живого транспортного средства. Нанятый за хорошие деньги человек, какого не жалко, должен был за хорошие деньги: а) привезти из Москвы тротил; б) с уже готовой снаряженной бомбой сесть в поезд и съездить «в командировку». Конечно, он не должен был даже догадываться, что «командировка» эта будет для него последней. А то, что на воздух вместе с ним взлетит полвагона и что поезд по крайней мере соскочит с рельсов, в голову ему ни с какой стороны не должно было попасть.
Полуян два года в составе различных подразделений воевал с российскими федеральными войсками, с год перед этим собачился с отрядами Руслана Лабазанова, какие поднялись против армии Дудаева в девяносто четвертом году, вместе с Вахой и Имраном обучались подрывному делу на горной базе боевиков под Ведено у знаменитого Хаттаба. Помимо подрывного дела их обучили и психологии, умению распознавать противника и вербовать помощников. Поэтому парня с пивными кружками Полуян особо и не искал – он сам просился в руки.
Усевшись за его столик, заваленный рыбьими хвостами и объедками, Михаил деловито и без всяких вступлений предложил Жеребчику:
– Заработать хочешь?
Жеребчик отодвинул кружку и судорожно кивнул. С мыслью о деньгах он просыпался, с нею весь день бил баклуши и с этой же мыслью – где взять денег? – засыпал. Ханурик все чего-то тянул с крушением поезда, откладывал операцию – то ли боялся, то ли просто за нос их с Де Биллом водил, то ли просто проверял – не проболтались ли? Время шло, Ханурик никаких команд не давал, хотя костыльный лом и гаечные ключи для разборки рельсов уже были на месте. Оставалось только выбрать ночку потемней да приступить к делу…
Де Билл тоже нервничал, сказал как-то, что видел Ханурика в поселке сильно поддатым, спросил о намеченном деле, но тот только рукой махнул. Тогда Де Билл предложил Жеребчику самим выполнить намеченное, ничего страшного, рельсы они и вдвоем сумеют раскрутить. Жеребчик подумал, сказал, что надо подождать недельку-другую, он сам поговорит с Хануриком, тогда они и решат. Завалить пассажирский поезд – это не под трамвай пистон подложить, на это надо решиться. И потом, организатор преступления всегда больше получает: если поймают, и следователи, и суд ищут организатора, и, как правило, именно им вмазывают «по самое некуда», а рядовым исполнителям наказание достается полегче, это Жеребчик уже уяснил. Он не хотел брать на себя ответственность, Де Билл обязательно скажет ментам, что его подбили на преступление Ханурик и он, Жеребчик, а ему лично гайки понадобились на грузила, и поезд он валить не хотел. И вообще, поезд надо завалить так, чтобы жертв было поменьше, а лучше, если их совсем не будет, а под откосом окажутся только оглушенные и перепуганные люди, которых можно будет легко пограбить и благополучно потом скрыться. Именно – благополучно. Наказания (а оно будет суровым, если их поймают) надо избежать во что бы то ни стало, иначе и браться за это дело не стоит.
Всё это были мысли и вполне логичные соображения, но в дело они Хануриком никак пока не воплощались, и денег у них у всех по-прежнему ни у кого не было. Поэтому Жеребчик сразу же сказал Полуяну:
– Заработать? Конечно, хочу. А как? Чё предлагаешь-то? Мокруху? Кому-то пику под ребро сунуть?
Михаил поморщился:
– Ну-у… скажешь… Я такими делами не занимаюсь. У меня приличная фирма, разъездная работа. Курьер нужен.
Он подлил в стакан Жеребчика водки.
– А курьер… это чего? Возить кого-то? – поинтересовался тот.
– Не кого-то, а что. Пакеты, бумаги, образцы товаров, бланки… ну, набирается. Иногда деньги. Суммы приличные.
На слово «деньги» Жеребчик среагировал правильно – поднял на Полуяна глаза и внимательно посмотрел: не врет ли?
Вроде бы нет. Да и мужик серьезный, деловой, по всему видно.
– Часто надо ездить? И сколько платить будешь? – обговаривал Жеребчик детали.
– У тебя кто? – в свою очередь спрашивал Полуян. – Жена? Дети?
– Какие дети?! – Жеребчик рассмеялся. – Самому осенью восемнадцать, в армии еще не служил. У меня мать одна.
– Ну вот. Значит, ты птица вольная. Это хоро-шо-о… Приехал, погулял, отдохнул-выспался, – рисовал Полуян перспективы. – Не жизнь – лафа! Единственное… чтобы надежный был человек, вот что я хочу. Такого ищу. Или я тебе доверяю и ты мне служишь, как собака, верно, или…
– Я надежный! – поспешно заверил Жеребчик. – Мне такие вещи доверяют… – Он, конечно, имел в виду разговоры-планы, которые они строили вместе с Хануриком. – И чтоб я когда-нибудь корефана своего заложил…
– Да я вижу, – пристально вглядываясь в лицо Жеребчика, не спеша тянул Полуян. – Парень ты серьезный. Чувствуется. Только в деле все равно надо проверять, на слово верить… сам знаешь.
– Я готов, проверяй. Говори, что конкретно надо делать? Когда? – Жеребчик засуетился, заволновался – он понял, что «заказчик» может и передумать, поискать другого парня, вон их, с пивными кружками, сколько сидит! А на улице – каждый второй праздношатающийся – безработный. Да они за любую работу возьмутся – хоть туалет чистить, хоть человека убивать. Лишь бы платили.
Жеребчик мерил, конечно, по себе.
Полуяну он нравился. Парень не из робкого десятка, карты свои сразу открыл, с таким можно договариваться напрямую и быстро. Михаила он сразу же стал называть на «ты», по имени (тот, конечно же, представился ему другим именем, Володей). Словом, общий язык они нашли довольно быстро.
Матерый волк одобрительно поглядывал на волка-подростка.
– Поехать можно и завтра, – размышлял вслух Полуян, как бы прикидывая, сомневаясь: можно ли в самом деле послать «в командировку» этого вполне уже сложившегося уркагана, чем вызвал у того бурю заверений в надежности, верности и желании поработать.
Михаил дал себя уговорить.
– Ладно, рискну, – сказал он. – Парень ты вроде ничего. Возможно, мне повезло на знакомство… Давай так, Жеребчик: завтра утречком – сюда, на вокзал, подгребай. С паспортом, понял? Сейчас билеты проверяют, ксивы, и вообще… Матери скажи, что в командировку едешь, на пару суток. Мол, на хорошую работу устроился, но разъездную. На вот тебе на карманные расходы, – он положил перед Жеребчиком деньги. – Поезжай сейчас домой, выспись хорошо. Никому ничего про меня не говори. Это мое условие. Вякнешь – больше задания не получишь.
– Я никому, Володь… Сука буду!
– Ну-ну! Я тебе сначала проверочное задание дам. – Полуян одобрительно кивал. – Съездишь в Москву, привезешь оттуда кой-чего. Посмотрю, как работаешь, как ведешь себя. Потом задания будут посерьезнее. Если все нормально будет – на юг смотаешься, деньги оттуда доставишь. Большие деньги!..
В общем, он плел все, что ему приходило в голову, а Жеребчик, разумеется, слушал.
И верил.
На том они и порешили. Выпили на посошок, договорились о точном времени встречи и – разошлись. Жеребчик покатил на первой же электричке к себе домой, на станцию Волчанск, а Полуян поехал на такси в Разгуляй, в дом Нины Кудряш, к Вахе, где они детально обсудили знакомство Михаила и решили, что утром, при встрече с Жеребчиком, все решат окончательно. Кандидатура им подходила, можно было рискнуть. Ваха, в свою очередь, также подыскал в городе гонца, парень был чуть постарше Жеребчика и, судя по всему, смышленей. Но что-то в нем Ваху насторожило, и он пообещал своему визави позвонить. А отправлять гонца за сумкой надо было уже завтра.
Страховать Жеребчика должен был сам Михаил. Но так, чтобы тот не видел его и в случае чего не сдал бы ментам.
– Вообще-то лучше бы тебе поехать, – сказал Полуян. – Жеребчик этот в лицо тебя не знает, тебе легче его контролировать.
– Ты – русский, не забывай, – возразил Ваха. – Ко мне каждая собака будет цепляться.
Полуян согласился, покивал. Да, Ваха прав. Его могут и с поезда снять, заподозрят в чем-нибудь, задержат «по ошибке», для установления личности и прочее.
Ехать ему, Михаилу.
Нина накормила их сытным ужином, и оба ее гостя остались им весьма довольны. За ужином Ваха сказал ей, что нужны два билета на Москву, он посылает людей в командировку, но люди эти должны ехать в разных, соседних вагонах. Но поезд один – «Русь».
– Ну, какие проблемы? – вальяжно эдак уронила Нина. – Я что – не дежурная по вокзалу? Любые билеты, в любую точку Союза… ха-ха-ха… простите – сэнэгэ… Ха-ха-ха…
Назавтра Жеребчик, с которым Полуян беседовал в скверике у вокзала часа два, получил пароль для встречи с Совком и передачи сумки, а также билеты, деньги. Ближайшим проходящим поездом он уехал в Москву, не подозревая, конечно, что в соседнем вагоне едет «Володя».
Через семнадцать часов они поодиночке выйдут на Ярославском вокзале, Жеребчик сядет в одиннадцатый вагон фирменного поезда «Русь», а в двенадцатый – Михаил. И поедут назад, в Прикамск.
Скоро для Жеребчика наступит главное испытание: найти в вагоне Совка, сказать ему пароль, незаметно для других забрать сумку с тротилом. Полуян тщательно инструктировал Жеребчика, что и как говорить при встрече с Совком, как именно передается сумка – в ней образцы товара, немного денег…
Террористы были очень осторожны. Ваха с Полуяном допускали мысль, что за Совком из Москвы может увязаться хвост, поэтому смотри и смотри.
Перепровериться в поезде, когда, казалось бы, все уже позади, надо обязательно. Это простейшее, но очень надежное правило. И они ему следовали.
Окна купе, в котором сидели, как мышки, Бульбаши, обращены к перрону, и Елена, она же Оксана Борисовна Клеймук, видела пробежавших вдоль вагонов Настоящего Полковника и с ним двух мордоворотов.
Елена ахнула, отпрянула было от окна, спряталась за шторку, потом все же стала тянуть шею, вертеть головой: куда побежали? Неужели сядут в поезд?! В таком случае они с Бульбашом погибли, это как пить дать!
– Бульбаш, живо на верхнюю полку! – скомандовала она. – Хватай матрац, разверни… ничего-ничего, полежишь пока без простыни. Устал очень, набегался по Москве, спина болит…
– А что? Что? – встревожился Бульбаш, дисциплинированно забираясь наверх.
– Котляр… Здесь, на перроне. Я его узнала. С ним двое: здоровенный такой, в черной рубашке, и тощий, с усиками.
– Колун. И Мормышка. Ах, суки! – в отчаянии цедил сквозь зубы Бульбаш.
Ситуация в самом деле для них была опасной. Если Настоящий Полковник сядет в поезд, он их с Еленой найдет. Парики и внешний этот камуфляж могут не спасти. Что же делать?
Он притих наверху, накрылся курткой, сделал вид, что уже отключился, задремал. Когда начнется проверка билетов, Елена скажет все, что надо. А он, Андрей Васильевич Кукушкин, вот подустал, сразу лег спать.
Проводница – это не самое страшное. Котляр на слово не поверит, полезет смотреть морду. Он хитрый и наглый, придумает что-нибудь, ему поверят. Какую-нибудь проверку документов затеет, еще что-нибудь. У него ума для этого хватит.
Черт возьми, как же он вычислил их? Почему оказался на Ярославском вокзале?
Да что тут голову ломать: их же видел парень с соседнего перрона, он, скорей всего, и сообщил по рации Настоящему Полковнику, а тот был где-то поблизости, успел к отходу поезда…
Зря они с Еленой в Москву рванули, зря. Надо было куда-нибудь в сторону газануть, на юг или на Волгу. Но Елена настояла: в Москве, мол, легче затеряться и все такое прочее. А потом сядем на поезд и – на Байкал, ищи нас свищи. Под Иркутском, в тайге, живет у нее дальняя родственница, отшельница Люба, совсем как любимица Василия Пескова – Агафья Лыкова. Так вот, про эту Любу никто не знает: она, Елена, никогда и нигде не называла ее имени, никто их там искать не будет. Они скажут ей, что приехали отдыхать, может, и на все лето, Люба будет рада. Она какая-то троюродная или даже четвероюродная сестра Елене, видятся редко, но Люба всегда приглашает ее к себе – подышать свежим воздухом и «остудить нерьвы». Спрашивать Люба ни о чем не будет, она не из любопытных, и плата за ее молчание тоже будет невысока – сто пятьдесят граммов к ужину и «городская» еда. До ближайшего поселка – километров семь-восемь, там есть хороший магазин с богатым выбором продуктов, так что… Пересидим, говорила Елена, переждем, а потом решим, куда ехать – на запад или на восток. Лучше, наверное, уехать в Хабаровск или во Владивосток, а уже оттуда попытаться выбраться за границу: купить туристические путевки и остаться…
Елена фантазировала, Бульбаш молча слушал, кивал. Он плохо соображал во всех этих делах, за границей никогда не был, как делаются визы и люди выезжают за бугор, понятия не имел, и потому во всем полагался на жену, на ее высшее образование и довольно приличное знание разговорного английского языка, на ее смелость и находчивость.
Все это должно было бы произойти с ними при благополучном бегстве из Москвы, но ситуация, кажется, меняется. Да, если Котляр сядет в поезд…
«Слитки! – сейчас же подумал Бульбаш. – Их надо спрятать, и как можно быстрее». Если Котляр и найдет их с Еленой, то золота он все равно не получит.
При мысли о такой нежелательной для них с Еленой встрече с Настоящим Полковником Бульбаш невольно поежился. В самом деле, как быть? Они с Еленой вдвоем в купе, забаррикадироваться в нем нечем, а у Котляра, наверно, найдутся вагонные ключи, ему открыть любое купе – раз плюнуть. Треугольной формы ключи есть, кстати, и у него, Бульбаша, он прихватил их на всякий случай, попросту говоря, украл у одной из проводниц еще в прошлом году, когда ездил к матери в отпуск, – проводница положила ключи у кипятильника в коридорчике и на какое-то время забыла о них. Ключи с год валялись у Бульбаша в гараже, он и думать о них не думал, а собираясь бежать из Костомарова, машинально, на всякий пожарный, прихватил с собой. Теперь, кажется, они могут им с Еленой пригодиться.
Бульбаш свесил с полки голову, сказал вполголоса:
– Лен!.. Сумка!
Она поняла, лицо Елены сразу же помрачнело – сумка со слитками покоилась у них внизу, в ящике под нижней полкой. Золото надо было куда-то немедленно спрятать. Но куда?!
В купе тайников нет. Четыре полки, два ящика для вещей, ниша – полка наверху. Все!
– Ты отвертку, случайно, не захватил? – так же вполголоса спрашивала Елена, глазами показывая на потолок: может, туда, под обшивку, слитки спрятать?
Он покачал головой. И отвертки не было, и затея эта глупая: во-первых, поезд еще стоял, в купе могли в любую секунду войти попутчики; во-вторых, их манипуляции может увидеть кто-нибудь из проводниц и вполне законно поинтересоваться – что это они, граждане пассажиры, ковыряются в казенном вагоне; в-третьих, и Котляр вполне может быстро сообразить, где искать, – уж купе они с Колуном и Мормышкой обдерут как липку, не поленятся.
Да, золото в купе оставлять нельзя.
Но где же его спрятать? Где?!
– Если я их снова не увижу на перроне, значит, они сели в поезд, – взволнованно, заметно побледнев, говорила Елена, поднявшись на ноги и приблизив свое лицо к голове Бульбаша. – Они сразу пойдут по вагонам, и через пятнадцать – двадцать минут жди Котляра в гости… Тебе надо спрятаться в туалете, Бульбаш, переждать. У тебя же есть вагонные ключи, ты говорил… Ну вот, поднимайся, иди в тот, у нерабочего тамбура. Зайди так, чтобы тебя не видели. Я подстрахую, загорожу тебя… Слитки возьми с собой, тут их оставлять нельзя.
Они засуетились – выход показался обоим наиболее надежным.
Пришлось доставать сумку, перекладывать завернутые в газеты «поленья» в полиэтиленовый пакет; с ним, готовясь вроде бы как к умыванию, Бульбаш и двинулся к туалету. Конечно, и он, и Елена были в своих париках и в неброской одежде: джинсы, рубашка, кофта…
Елена нацепила еще и очки, поглядывала за окно, спрятавшись в уголке полки, загородившись занавеской. Перрон был ей хорошо виден, она не пропустила ни одного человека из тех, кто уходил назад, к вокзалу. Она сообразила, что вряд ли у Котляра и его шайки есть билеты на этот именно поезд, «Русь». Если они и поедут, то будут проситься в первый попавшийся вагон, а скорей всего, у начальника поезда, а это, кажется, десятый или одиннадцатый вагон. Там они могут какое-то время и постоять в коридоре, пока начальник сыщет им места.
Поезд в это мгновение мягко, почти незаметно тронулся, и Елена удвоила внимание.
Поплыли назад фигуры провожающих.
Покатил пустую свою тележку носильщик.
Два милицейских сержанта, лениво покуривая, наблюдали за тронувшимся составом.
Девочка, которую держал за руку старик с палочкой, радостно махала поезду и отъезжающим пухлой ладошкой.
Мороженщица, не обращая ни на кого внимания, считала деньги.
Еще один носильщик…
Некто, сидящий на корточках…
Урны, полные мусора…
Поезд убыстрял ход.
Перрон кончился. Замелькали станционные пути, будки железнодорожных рабочих, вагоны, какие-то постройки, деловито загрохотали колеса.
Котляра и его парней не было.
Теперь ясно: Настоящий Полковник ехал где-то рядом, возможно и в соседнем вагоне. Елена ощутила это животом, всей кожей. И очень испугалась. Почувствовала смертельную опасность. Понимала, что укрыться в поезде негде, что их найдут. И тогда – конец. Как здесь можно спастись? Отдать Котляру золото? Да, выход, но зачем тогда было огород городить? Да и как жить? Брошено ведь в Костомарове все – квартира, гараж; машину они оставили в Москве…
Кинуться сейчас к проводницам, пообещать деньги, с тем чтобы укрыли, спрятали? Придумать что-нибудь убедительное про сумасшедшего бывшего мужа, который охотится за ней с ножом или даже с пистолетом, а она вот убегает от него с любовником?
Смешно. Ей могут и не поверить. Или скажут равнодушно: «Это ваши проблемы…»
Так. Надо действовать самим.
Быстро спрятать Бульбаша. Хотя бы его. Люди Настоящего Полковника да и он сам хорошо знают его, а ее, Елену, тот же Котляр видел раз или два. В парике он может и не узнать ее. Но может и узнать, станет ведь, сволочь, заглядывать в лицо, рассматривать. Узнал же каким-то образом их тот парень, на перроне! А ведь они и там стояли в париках!
Елена пошла в сторону нерабочего тамбура, где в коридорчике у туалета стоял, осторожно оглядываясь, Бульбаш и держал в руке пакет с «дровишками».
Она сделала вид, что не знает железнодорожных правил, ничего не слышала о санитарной зоне, что ей невтерпеж. А может, женщина просто решила помыть руки.
Елена подергала ручку двери туалета, сказала Бульбашу, не оборачиваясь:
– Войдешь, закройся и сиди тихо. Если проводница тебя тут обнаружит, скажешь, что дверь была открыта, а ты только что вошел, руки сполоснуть. Понял?
– Угу, понял.
Они выбрали момент, когда в их сторону никто из коридора вагона не смотрел. Елена загородила дверь коридорчика, а Бульбаш, бесшумно повернув ключ, юркнул в туалет.
Мягко щелкнул замок, и Елена перевела дух.
Ей можно было уходить.
Она вернулась в купе, закрыла дверь, оглядела себя в зеркало. Очкастая шатенка с ярко-красными толстыми губами, в одежде, которую тот же Котляр на ней никогда не видел. Ничего особенного, конечно, обычная одежда, прикид по-современному, все это принадлежит Оксане Борисовне Клеймук – уж какая есть.
Тот парень, на перроне Ярославского вокзала, видел ее сзади, со спины. Описать ее внешность Настоящему Полковнику он вряд ли сможет. К тому же на перроне она была без очков. Поэтому, наверное, он и мог узнать ее. Хотя нет, скорей всего, узнал он Бульбаша, а ее, Елену, просто вычислил, предположил, что это она рядом с Бульбашом, кто же еще?
Если тот парень описывал Котляру приметы, то есть одежду, прически, рост и все такое прочее, то… Что он мог рассказать?
На нем и на ней – джинсы. Она в белой мохеровой кофте, а он в клетчатой рубашке и легкой голубой куртке, в кроссовках. У нее на ногах были белые высокие туфли…
Здесь, в поезде, Бульбаш сразу же переоделся в спортивный костюм, но джинсы – вот они, висят на скобе.
Убрать, спрятать. И куртку, и рубашку. В ящик, под сиденье. Ей тоже надо немедленно переодеться…
Елена вздрогнула – дверь неожиданно и резко распахнулась. Вошла проводница, длинноногая нескладная деваха в мешковато сидящей на ней форме, буркнула:
– Билеты попрошу. Деньги за постель. А кто с вами едет?
– Мужчина… он вышел покурить. Но билет и деньги оставил – вон, на столике.
Проводница молчком пересчитала деньги, проверила билеты, поднялась.
– Чай будете носить? – спросила Елена.
– Будем. Кипятильник вот наладим…
Проводница говорила что-то еще, уже в коридоре, особой вежливостью и вниманием к пассажирам она, видно, не отличалась, и Елена не поняла конца фразы.
Едва Елена переоделась, дверь снова открылась – на этот раз осторожно, бесшумно. В образовавшуюся щель сунул свое узкое угрястое лицо Мормышка.
– Одна едешь? – спросил он Елену.
– Н-нет, – быстро нашлась она. – С женщиной. Она переодеваться, что ли, пошла или к проводнице…
– А-а… – Мормышка повертел головой, осмотрел полки. Сказал: – Место ищу. Двойником оказался. Пустите?
Елену он не знал, но она-то хорошо понимала, с кем имеет дело, отлично знала, кто это такой.
Ее буквально сковало: неужели уже нашли?!
Она заставила себя улыбнуться и ответить ровно, как можно бесстрастнее:
– Вы бы поискали мужское купе, а? Нам, женщинам, как-то сподручней одним. То переодеться, то лечь…
– Гы-ы… – осклабился Мормышка. – Бабам без мужиков скучно, я знаю. Лечь и вдвоем можно.
Он стоял уже на пороге купе, разглядывал его пристально. И Елену он разглядывал в упор, щупающим, во всем сомневающимся взглядом. Наверное, он знал приметы Бульбашей, их одежду, о которой сообщил Настоящему Полковнику тот парень с перрона, и сейчас, надо думать, искал пару джинсов, клетчатую рубашку, синюю куртку, белую мохеровую женскую кофту… Как хорошо, что она сообразила убрать все это в багажный ящик!
– А что это вы себе позволяете? – строго спросила она. – Что за шуточки? Сейчас проводнице пожалуюсь, она найдет на вас управу. Идите-ка отсюда подобру-поздорову, поищите другое купе, раз вы двойник.
Она стала наступать на Мормышку грудью, выталкивать его легонько из купе, но тот держал дверь ногой, не давал закрыть.
– Тебя как зовут, красавица? Не Елена, случайно, а?
– Не «тебя», а «вас»! – чуть повысила голос Елена, чувствуя, как в животе стало холодно. – Зовут меня Оксана Борисовна, если вас это очень интересует, а работаю я следователем в прокуратуре, понятно? Какие еще будут вопросы?
Мормышка малость изменился в лице.
– Извините, Оксана… м-м… Борисовна, я… просто… ищу вот местечко, вижу, женщина одна… гм… Извините.
И он – задом, задом – ретировался.
Елена без сил опустилась на полку. Сердце ее стучало, прямо-таки лупило в ребра.
Бог ты мой, они уже пошли по вагонам! Они ищут их, Бульбашей! Они знают, что Бульбаши в поезде? Или просто предполагают, что они здесь, решили проверить?
Может быть.
Но что же делать? Что?!
Сойти с поезда? Но где? До Ярославля, насколько она поняла из случайных разговоров в коридоре вагона, поезд не останавливается, на ходу прыгать не будешь. Сойти в Ярославле незаметно тоже не получится – они теперь знают и вагон, в котором едет похожая на Елену Бульбаш женщина. Если этот ублюдок, Мормышка, спросил, как ее зовут, и «случайно, не Елена ли?», то об этом разговоре он обязательно скажет и Котляру, а уж тот не поленится проверить. Что им помешает явиться к ней в купе еще раз? И уж тогда…
Елену трясло.
Она накинула на голову косынку, надвинула ее на лоб, на самые очки. В зеркале теперь она и сама себя не узнавала – только глаза ее и те насмерть перепуганные, а все остальное…
Но если содрать с головы и эту косынку, и парик…
Да, надежды на то, что Котляр ее не узнает, мало. Могут выдать те же глаза, голос. Он же помнит, должен помнить ее голос. Он много раз звонил по телефону, и она ему отвечала. Слуховая память у таких людей развита, тренирована – ведь Котляр бывший полковник МВД, не кто-нибудь!
Перетянуть полотенцем горло? Сказаться больной, хрипеть при разговоре?
Можно попробовать, можно. Но надо быть готовым к вторжению в купе Настоящего Полковника и его бандитов в любую секунду, то есть жить все время в напряжении…
Поменять вагон, что ли? Но что скажешь проводнице и начальнику поезда? Какие приведешь аргументы?
Не было таких. Во всяком случае, она ничего с ходу придумать не могла.
Узнает ее Котляр, узнает. Как только глянет ей в глаза, так сразу и скажет: «Ну вот ты где, голубушка…»
Но, может, не все так уж и плохо? Чего это она замандражировала? Чего расквасилась?
Да, двое из троих преследователей знают в лицо Бульбаша, и при близком знакомстве с личностью «Кукушкина Андрея Васильевича» все станет ясно. Ее, Елену, знает только Котляр. Это уже некоторые шансы. Но – временные, ясно.
Ищут их активно, напористо. Вон только-только проводница собрала билеты, а Мормышка уже тут как тут. Значит, и получаса еще не прошло, как они отъехали от перрона Ярославского вокзала. А впереди долгий путь, времени на поиски у Настоящего Полковника хватит. И терпения. Шесть килограммов золота – это не мешок картошки, стянутый под шумок где-нибудь на рынке, от мешка картошки можно и отмахнуться. А килограммы чистейшего да еще вместе и сворованного драгоценного металла – да, за этим можно по вагонам побегать, можно. Она Котляра хорошо, даже отлично, понимает! И они с Бульбашом, возможно, побегали бы за кем-то с наганом или ножами в руках.
Конечно, Котляр с Мормышкой и Колуном будут еще ходить по вагонам, будут искать среди похожих по приметам пассажиров их, Бульбашей. Чтобы отнять слитки. Чтобы отомстить подельникам. Чтобы навсегда отбить у них все подобные желания – красть и убегать.
Их попросту убьют.
Елена хорошо это понимала.
«Черт! – досадливо подумала она. – Надо было еще по паре париков прихватить. Нацепила бы сейчас рыжий или смоляной… Да и Бульбаш тоже: на перроне стоял длинноволосый, а тут бы, в купе, кудрявый сидел, как француз Пьер Ришар».
Проводница пришла еще раз, принесла постельное белье, буркнула, помня вопрос Елены, что чай, видно, будет нескоро, нагреватель плохо разгорается – то ли тяга в трубе плохая, то ли брикеты сырые. Дровишек бы сухих, березовых…
Слово это «дровишки» вызвало у Елены новый прилив фантазии, она быстренько эдак, умело и ненавязчиво, расспросила проводницу (ее звали Рита) о топке-котле, что находился в рабочем тамбуре, об угольке, насыпанном сбоку, в высоком железном ящике, и Рита охотно пояснила, что вагон вообще-то отапливается электричеством, но на ходу, а на стоянке, в зимнее время, чтобы не заморозить отопительную систему, трубы, они, проводники, эту печку-котел и топят…
«Значит, к углю, к этому железному ящику, никто за все время пути не подойдет, – размышляла Елена, когда проводница ушла. – И лучшего места для наших контейнеров не найти. Эврика!»
Бульбашиха – в студенчестве-девичестве Смирнова – фамилию свою как раз и не оправдывала, была заводной и энергичной, комсоргом группы, а потом и в факультетском бюро; словечко это в бурной своей молодости она произносила не раз, потому как не раз что-то приходилось искать и находить…
Нашла она, кажется, выход и теперь. Слитки они спрячут в ящике для угля. Кто-то умный учил ее еще в институтском общежитии: если хочешь что-то спрятать, прячь на глазах у всех. Даже шпионы этим правилом пользуются.
Не торопясь, по-хозяйски заглядывая в раскрытые от духоты двери купе, прошли по коридору два милиционера, сотрудники транспортной милиции; оба сержанта – в полной милицейской форме, с наручниками на ремнях и, кажется, с пистолетами – Елена не успела точно рассмотреть. На душе у нее малость посветлело: это охрана поезда, в случае чего милиционеры должны защитить их с Бульбашом от Котляра и его банды – хотя бы теперь жизнь спасти и то ладно. Золота, возможно, придется и лишиться. Впрочем, пусть они теперь поищут, пусть!
«В случае чего кинемся к этим ребятам, надо будет узнать, в каком они вагоне едут, – успокаиваясь, размышляла Елена. – Только бы успеть. А то передушат сонных…»
Но она понимала: прежде чем убивать, душить (или какой они, котляровцы, придумают способ отправки Бульбашей на тот свет), Настоящий Полковник, разумеется, будет стараться заполучить слитки, спрятанные в поленья-контейнеры. А их-то в купе как раз и не будет. И они с Бульбашом станут напрочь отказываться от кражи, а свое внезапное отбытие из Костомарова объяснят срочной необходимостью проведать смертельно больного дядю, который живет под Екатеринбургом, в Камышлове…
Да, с угольным ящиком она, кажется, неплохо придумала, неплохо!
Елена вышла в рабочий тамбур, где грохот идущего поезда был гораздо сильнее, чем в купе, постояла у двери, поглазела в стекло, прислушалась – не идет ли кто? Поезд жил уже привычной жизнью, дальней дорогой, пассажиры-непоседы шастали туда-сюда: то в ресторан, то еще бог знает куда. Да и проводники то и дело наносили друг другу визиты…
Елена толкнула дверцу, которая сложилась-сломалась на две половинки, как двери в троллейбусе. Угля в ящике было много, ей пришлось даже чуть приподняться на цыпочки, чтобы разглядеть все как следует. Наверху лежали и заботливо приготовленные проводницами мелкие дровишки для растопки. Лучшего камуфляжа для их «полешек» и не придумаешь. Но надо, разумеется, закопать их поглубже, это Бульбаш сделает, он длинный, достанет.
Так они и поступили.
Посидев с полчаса в туалете, Бульбаш тихо вышел из своего убежища, закрыл дверь и вернулся в купе.
Елена объяснила ему задачу, он выслушал, кивнул – идея Бульбашу понравилась. Ему, в принципе, нравилось все, что предлагала жена. В самом деле, кто сейчас, когда поезд идет и батареи отопления обогреваются электричеством (ночи были еще холодные), станет топить котел?!
Бульбаш признался Елене, что пока сидел в туалете – думал: может, здесь спрятать контейнеры? Поковырял ножичком обшивку, винты кое-какие отвинтил, глянул – нет, опасно, и сразу не возьмешь, мало ли как получится. Да и нужна мощная четырехгранная отвертка, а где ее достанешь?
– Сейчас выйдем в тамбур, ты быстро разгребешь уголь и закопаешь слитки, – тихо говорила Елена. – Я тебя подстрахую.
И они двинулись в рабочий тамбур.
Проводница Рита возилась у своего кипятильника.
Брикеты разгорались плохо, и она ворчала себе под нос, ругала кого-то.
Пока Елена стояла на стреме, подпирала задницей дверь из вагона, Бульбаш довольно быстро раскопал в угле ямку, сунул слитки-контейнер в уголек, присыпал сверху дровишками и вопросительно глянул на супруженцию: ну как? вроде бы все в порядке?
– Я уйду, а ты постой, покури, – велела она.
Вернувшись в купе, Бульбаш по команде Елены забрался на самый верх, под потолок, в нишу-полку, и затих там, закрывшись свободными матрацами. Из коридора теперь его видно не было.
Елена, перетянув горло полотенцем, тренировалась говорить хрипло, измененным голосом.
Они думали, что беда их уже миновала.
И ошибались.
По вагонам шел Настоящий Полковник. Во главе «милицейского наряда». Который выборочно проверял у пассажиров документы.
У Котляра сохранилось старое, с гербом МВД, удостоверение. Его-то он и показывал всем желающим на секунду-другую. В руки не давал. Называл свою подлинную фамилию, звание, но эдак невнятно, не понять, а переспрашивать кто станет? Никто. Котляр знал психологию российского обывателя, ею и пользовался.
За спиной Настоящего Полковника маячили «лейтенант» Колун и «младший лейтенант» Мормышка.
Самозваный наряд заглядывал во все купе без исключения.
Настоящий Полковник шерстил поезд профессионально.
Охотник приближался к своей добыче.
Сидеть в такой засаде – одно удовольствие: чистенькое купе, быстро идущий поезд, приятные попутчики, дразнящий запах свежезаваренного чая.
Лисицын, Шкабрин и Князев, известные уже нам оперы, разместились в том же, одиннадцатом вагоне, что и Совок, только в разных купе. Лис настоял перед начальником поезда Жилетовым, чтобы тот дал им места именно в этом вагоне, а главное – держал бы язык за зубами, никому бы даже не намекнул, что в одиннадцатом едут оперативники транспортной милиции и ФСБ.
Разумеется, оперы просто так о молчании предупреждать не будут, в поезд они заскочили не прокатиться.
Из-за присутствия оперативников Жилетов чувствовал себя неуютно – незнакомые милиционеры мешали ему, их присутствие настораживало: а зачем, собственно, они сели в его поезд? Ведь в поезде есть уже наряд из двух милиционеров, они сделают все, что надо, а в случае чего он, Жилетов, может вызвать по рации подмогу, и уже на следующей станции поезд будет ждать усиленный наряд милиции с воронком и собаками…
Но – странное дело – этот опер предупредил: поездному наряду о нашем присутствии не сообщать. Если они нам потребуются, мы их сами задействуем.
Странно. Какие-то тайны, секреты… Ладно, не его это, начальника поезда, дело. И едут эти оперы до Ярославля всего лишь.
А оперативники, о которых между делом раздумывал Жилетов, работали – ни на минуту не выпускали из поля зрения Совка, Александра Чувырлина. Тот ехал в самой середине вагона, на семнадцатом месте, следить за этим купе было удобно – и из коридора, и из соседнего купе, где сидел Князев.
Конечно, Совок «не знал» никого из оперативников, ни с кем из них не разговаривал, закурить у них не просил, о времени не спрашивал. Ехал замкнуто, сам по себе. В купе у него еще двое: женщина лет сорока с ребенком и явно поддатый парень лет восемнадцати-девятнадцати. Ни тот ни другой, по коллективному мнению оперативников, в связники Чувырлина не годились: серьезное дело – передачу сумки с тротилом – таким людям вряд ли поручат. Хотя в том же Пятигорске, да и в Воронеже среди подозреваемых и задержанных были как раз женщины вот такого же зрелого возраста, правда, чеченской национальности. Что же касается пятилетнего мальчика… а почему этот мальчик не может быть прикрытием? В самом деле, кто может подумать на заботливую женщину с ребенком, что именно она скажет Совку пароль и возьмет сумку? И какой «связник» из этого поддатого парня?
Совок, скорей всего, получит где-то у Ярославля команду: сумку оставить в вагоне, ее возьмет тот, кто займет семнадцатое место, кто сядет в вагон на этой станции.
Впрочем, сумка может ехать дальше под приглядом женщины с ребенком. Почему нет?
Или этого парня, которому явно не сидится в купе – он уже дважды бегал в вагон-ресторан за пивом.
У него может быть контакт в другом, соседнем вагоне?
Вполне.
Но в любом случае за сумкой кто-то должен прийти, ее кто-то должен принять у Совка – тот ее просто так бросить не имеет права. Еще в Москве Лис сказал Совку: если не придут за сумкой в Ярославле – езжай дальше, до Перми или даже до Екатеринбурга. Вопросы с билетом мы уладим…
Совок (это было видно по его лицу) слегка мандражил, все отчетливей понимал, в какую он вляпался историю, но вел себя как его инструктировал Лис – сидел поглядывал в окно, вяло перебрасывался с попутчиками ничего не значащими фразами и ждал: кто придет за сумкой?
Он, как и оперативники, внимательно поглядывал на своих попутчиков – на женщину с ребенком и выпившего парня. Сомнительно, конечно, что кто-то из них может произнести пароль. Уж больно это несолидные для такой задачи люди. Прийти должен мужчина средних лет, неброской внешности, спокойный, уверенный в себе человек, который условленные фразы произнесет как бы между прочим, естественно; он, Совок, так же не торопясь, просто ответит ему, и узел свяжется сам собой. Мужчина этот поедет дальше, а он, Совок, выйдет в Ярославле, вернется в Москву, на свой Павелецкий вокзал, и больше никогда с Казбеком и его поручениями связываться не будет. Слишком это опасно.
Как ему было сказано, Совок все время держал на столике начатую пачку «Примы». Парень-попутчик, едва только тронулись, попросил закурить, сказав при этом, что вагон-ресторан еще закрыт, а на перроне «Кэмел» что-то не попался на глаза.
Совок насторожился, навострил уши: начало разговора может быть и таким, условную фразу-вопрос парень мог бы сказать и в середине беседы. Но тот ничего не сказал, а, сунув сигаретину в зубы, пошел в тамбур курить.
Пароль не был произнесен.
Жеребчик и не торопился его произносить.
К своему ответственному оперативному заданию он отнесся весьма легкомысленно. Конечно, он видел того, кто сидел на семнадцатом месте и у кого должен был забрать черную сумку, но Володя сказал ему, чтобы пароль он произнес часа через три пути, то есть поблизости от Ярославля, убедившись в том, что в вагоне нет, допустим, ментов, вообще подозрительных личностей.
Никаких ментов в вагоне Жеребчик не обнаружил, а те два сержанта, что раза два мелькнули в коридоре, в счет не шли, потому как они и должны были быть, это их служба, они сопровождают поезд.
На вокзале Жеребчик с большим удовольствием хряпнул баночного забугорного пива, на душе стало веселей, командировка казалась просто приятным путешествием, прихотью Володи, который наладил его в Москву с пустяшным поручением: подумаешь, взять у кого-то в поезде сумку и привезти в Прикамск!
Приятно шуршащие в кармане «командировочные», свобода, удобное чистенькое купе, вежливые попутчики – все это была другая, малоизвестная ему жизнь, и он решил оттянуться на халяву, покутить, не теряя, конечно, голову. В себе Жеребчик был уверен, не допускал даже мысли, что может сделать что-то не так в таком примитивном поручении, – ресторан, выпивка и вольные разговоры с попутчиками не повредят. Хорошо бы, конечно, для полного счастья и гульнуть, и он уже стал подбивать клинья к одной из проводниц вагона, но та, быстро раскусив его замыслы, только хмыкнула и уронила презрительно:
– Пойди умойся, ловелас. Мороженое, поди, ел… Ха-ха-ха…
Жеребчик подошел к зеркалу, глянул на свою хмельную уже, в следах мороженого, физиономию, малость смутился.
В это время начальник поезда объявил о концерте «по заявкам пассажиров с Урала и Дальнего Востока», зазвучали песни… ухо Жеребчика уловило знакомый мотив и слова: «…может, дам, чё ты хошь», он снова возбудился, снова было поплыл к проводничке, но та деваха куда-то исчезла, у кипятильника суетилась другая, явная мымра, и Жеребчик отправился в ресторан. Перед этим, все же помня о своем задании, он провел небольшую разведку: спросил у пассажира с семнадцатого места разрешения взять сигаретку «Прима» из его пачки, лежащей на столе, проследил за его реакцией, убедился в том, что это именно тот человек, который ему нужен и что в вещевом ящике под нижней полкой – именно та черная сумка, какую он должен получить из рук в руки.
Все сходилось, торопиться произносить пароль смысла не было, а вот попить в вагоне-ресторане пивка и куснуть чего-нибудь экзотического – самое время. До Ярославля поезд будет стучать еще часа два, не меньше.
Не сидел сложа руки и Полуян.
Надев легкую летнюю кепочку с длинным козырьком и темные, противосолнечные очки, он несколько раз уже прошелся по составу, в том числе и по коридору одиннадцатого вагона, мимоходом заглянул в купе, где сидели Совок и Жеребчик, постоял у окна, прислушиваясь и приглядываясь. Он, словно волк, нюхал воздух, стремясь уловить опасность, с тем чтобы вовремя принять меры.
Кажется, он правильно сделал, что решил подстраховать этого парня, Жеребчика. Ведет он себя в поезде весьма вольно. Явно поддавший на вокзале в Москве, он и тут бегал уже несколько раз в вагон-ресторан, возвращался оттуда с бутылками пива. В принципе ничего страшного, конечно, не было, для камуфляжа это поведение вполне годится, но Полуян тем не менее все больше начинал тревожиться за порученное ему задание, кожей чувствуя, что ошибся в парне, его легкомысленность и безответственность могут провалить дело.
Перспектива, конечно, мало радовала, и Полуян мысленно стал отрабатывать новую версию своего поведения на тот случай, если сумку все же придется брать ему.
Заметив, что Жеребчик в очередной раз потопал в вагон-ресторан, Михаил, глухо выругавшись, вышел в коридор, постоял, оглядываясь осторожно и вполне естественно, потом нацепил очки и двинулся в одиннадцатый вагон.
Здесь он постоял недалеко от настежь раскрытого купе, в котором ехал Совок. Небрежно прислонившись к стене, слушал, о чем Совок говорил со своей попутчицей, женщиной с ребенком, но ничего интересного в их разговоре не уловил. Так, дорожный треп о политике, о Ельцине, «который загубил Россию», о задержке пенсий и развале армии… Все это было и в газетах, и по телевизору про это же толковали.
На столике у Совка, как и было условлено, лежала раскрытая пачка «Примы».
Зайти под каким-нибудь предлогом, завести разговор, попросить закурить? А потом буднично произнести фразу пароля: «Чего ты эту гадость, „Приму“, куришь? Она же без фильтра».
Получив ответ, знаком вызвать Совка в тамбур, а там, на нейтральной территории, дать ему новые инструкции, сказать, чтобы он, Совок, выйдя в Ярославле из поезда, взял бы сумку с собой, оставил ее в камере хранения, а номерок опустил… нет, номерок надо передать ему, Михаилу, в туалете.
Весь этот план вполне бы годился для реализации, если бы Полуян был менее опытным диверсантом-террористом и не думал о потенциальной опасности, из-за которой он и поехал страховать этого сопляка Жеребчика. Если за Совком следят менты или, Боже упаси, фээсбэшники, то почему под колпаком не может оказаться и он, Михаил? Вполне может. Как только он высунется, войдет в контакт с Совком, его сейчас же зафиксируют, «возьмут на заметку». Почему ментом не может быть вон тот тип, торчащий у окна и уже раза три внимательно глянувший в его сторону? Разумеется, взгляд, брошенный молодым скучающим пассажиром в обычной цивильной одежде, может быть и случайным – человек вертит головой, посмотрел туда-сюда, что тут такого? И все же террористу стало не по себе, что-то в этом, очередном, взгляде он почувствовал, и внутренний голос твердо сказал ему: «Сваливай, Миша. Что-то этого типа заинтересовало».
Полуян и свалил, демонстративно став шарить по карманам в поисках сигарет, демонстративно же запалил зажигалку еще на подходе к дверям в тамбур, снова, спиной, ощутив на себе взгляд того, кто остался в коридоре.
Террорист еще больше насторожился бы и расстроился, если бы прочитал мысли Лиса. А тот, глядя вслед чем-то привлекшему к себе внимание пассажиру, подумал: «Вроде бы этот мужик не из нашего вагона… А чего он тут в таком разе трется? И именно у купе, где едет Совок?»
Впрочем, никаких действий этот, в фуражечке и темных очках, не предпринял, остановиться у купе Совка он мог совершенно случайно, многие люди не контролируют свои поступки, тем более что тут и «поступка» как такового не было: шел да и остановился, решил, что это его вагон, купе и так далее. А потом вспомнил, ушел…
Словом, Полуян, никак не проявившись и не дав больше никаких поводов для размышлений и выводов майору Лисицыну, потопал в свой, двенадцатый, вагон, а Лис тем не менее взял этого гражданина себе на заметку – просто так, по привычке и на всякий случай. Попавший в поле зрения человек может, конечно, оказаться совершенно случайным, неинтересным для опера, но может и… В милицейской жизни всякое случается.
А поезд «Русь» тем временем нес их все дальше и дальше на северо-восток.
…Жеребчик накачивался в вагоне-ресторане пивом (выпил он и сто пятьдесят коньяку, больше себе не разрешил), а Полуян с каждой минутой, сидя у себя в купе, мрачнел все больше и больше. Он понимал, что надо что-то срочно предпринимать. Но что? Дать «своей» проводнице двенадцатого вагона денег и попросить ее вызвать «пассажира № 17» из соседнего вагона на переговоры в тамбур? Сказать Совку то, что он, Михаил, уже придумал: оставить сумку в камере хранения на вокзале Ярославля, а номерок передать ему в туалете?
Идея ничего, да. Но если Совок уже повязан милицией, а может, что еще хуже, с ними заодно, – какая разница, где именно они схватят его, Михаила? Здесь, в поезде, или в камере хранения на вокзале?! Результат будет один и тот же – задержание, следствие, суд и тюрьма, зона.
Такой исход порученного ему дела Полуяна не устраивал.
Надо было что-то придумать, надо…
А чего, собственно, он так дергается? Что случилось-то? Поезд идет по расписанию, Совок на месте, сумка с тротилом у него под задницей, на месте и этот Жеребчик. Правда, ведет он себя не так, как ему, Михаилу, хотелось бы, но, может, это и к лучшему? На такого «алкана» кто подумает? Да никто. Уж больно развинченная, не внушающая доверия личность.
И все же надо было его поведение обговорить еще там, в Прикамске. Разрешить ему, Жеребчику, вести себя так, как хочется, что соответствует его… ха-ха! модное словечко – менталитету!
Тогда бы, пожалуй, все было о’кей!
Эти мысли на некоторое время успокоили Полуяна. Однако мозг террориста, будто включенная ЭВМ, решал-обдумывал запасные варианты: как поступить, если Жеребчик провалит задание? Элементарно забудет пароль, заснет, начнет буянить?
Конечно, он, Михаил, может поступить просто: не станет ни во что вмешиваться, и все дела. Спокойно сойдет с поезда в Прикамске и…
И что? Что он скажет Вахе? Три килограмма тротила, шутка сказать! Срыв операций, недовольство чеченцев, непредсказуемая реакция Вахи-командира. Его, Полуяна, могут просто убрать, инсценировать несчастный случай – уж кто-кто, а Ваха с Имраном, да и он сам, Михаил, умеют делать это классно!
С пацаном этим, Жеребчиком, они, конечно, наоставляли следов: Жеребчик, если его схватят и станут допрашивать, расколется, как пить дать. Его, Михаила, он видел, общался с ним, сидел за одним столом в пивнушке. Пусть у него и вымышленное имя, но приметы – вот они: рост, цвет волос, форма лица, носа, ушей, пара золотых зубов во рту, комплекция, говор… Жеребчик скажет, где и по какому поводу они познакомились, о чем договаривались. Менты тут же составят фоторобот, размножат его в Прикамске, закроют город. Не исключено, что к поимке террористов (кому еще нужен тротил?) подключится местное управление ФСБ, и тогда бежать из города придется и самому Вахе…
Вконец расстроенный Полуян мрачно курил в нерабочем тамбуре, обдумывал: как же ему поступить?
Вариантов дальнейшего своего поведения он придумал три:
1. Пойти вслед за Жеребчиком в ресторан, раскрыть свое присутствие, сделать ему внушение и дать новые инструкции.
2. С помощью проводницы или кого-нибудь надежного вызвать Совка в тамбур на стрелку.
3. Похитить сумку с тротилом.
Но как это сделать днем, на глазах у пассажиров?
Маловероятно, да. Сложно и рискованно.
Надо было распорядиться, чтобы Совок ехал до Прикамска. Больше времени, больше возможности подумать и сманеврировать. Поезд идет до города семнадцать или восемнадцать часов, то есть ночь в пути обеспечена, а темная ночка всегда была помощницей лихих людей.
Но жаль, что придется ломать задуманное. Такие операции в спешке не разрабатываются.
Рискованно. Можно надеяться на себя и на проверенных в деле людей. А тут – случай. И люди случайные. Тот же носильщик и этот придурок, Жеребчик.
Надо что-то придумать еще.
Надо как-то обмануть ментов, если они в поезде.
Волчьим, хорошо развитым чувством опасности Полуян был предупрежден: да, оперы тут, в поезде. И они ждут человека, который придет к Совку за сумкой.
Что же предпринять? Как дать новую команду Совку и при этом не засветиться?
Сама жизнь пошла навстречу террористу, помогла попытаться реализовать задуманное.
График движения поезда «Русь» был нарушен, и ни за какие четыре часа по расписанию он до Ярославля не дошел.
График сломали путейцы – взяли на одном из перегонов «окно», срочно надо было заменить подозрительный рельс.
Старенький, зеленого цвета Иж с коляской, который Ханурик взял напрокат, за бутылку водки, у племянника, исправно вез его с Де Биллом к знакомой уже остановочной площадке «1626 км».
За подельниками, Жеребчиком и Де Биллом, Ханурик явился нынче вечером – лесные дороги просохли, мотоцикл в наличии, убедительный повод выпросить транспортное средство был – надо помочь одноногому свояку построить у дома в Камышовке гараж – очень просил.
Племянник Ханурика – парень покладистый, мотоцикл он давал и раньше, зная, что «ижак» в руках Ханурика – дело надежное во всех смыслах. Ханурик знал и любил технику, разбирался во многих двигателях, в Волчанске к нему обращались автолюбители и мотоциклисты как в последнюю инстанцию, когда дипломированные механики разводили руками и великодушно советовали: «Да выбрось ты его…»
Вот и нынче он с ходу определил, что «ижак» племянника малость барахлит – один из цилиндров работал с перебоями, пришлось повозиться, зато теперь трехколесный трудяга, довольно и ровно урча, уносил их от Волчанска к тому месту в лесу, где были спрятаны у них костыльный лом и гаечные ключи и где сегодня ночью одному из пассажирских поездов суждено будет на полном ходу лечь под откосом.
Узнав, что Жеребчик «устроился на временную работу» и его послали в командировку, Ханурик весьма огорчился, но отменять задуманную операцию не стал. Во-первых, он восседал уже на мотоцикле; во-вторых, благоприятно складывались погодные условия; в-третьих, как раз стояли безлунные темные ночи – самая пора для разбоя. Ну и денег не было, а это, как известно, пружина весьма действенная – деньги надо доставать.
Словом, выматерив Жеребчика, весьма несвоевременно укатившего в Москву и не желая ждать его возвращения, Ханурик велел Де Биллу прыгать в коляску, что тот дисциплинированно и исполнил.
Чтобы сбить возможных будущих свидетелей с толку, они отбыли поначалу в направлении Камышовки, но сразу же за переездом, где дороги от Волчанска раздваивались, Ханурик свернул направо, и они покатили параллельно железной дороге, по лесу.
День уже кончился, Ханурик даже зажег фару, но толку от нее пока что было мало, рано еще зажигать – солнце, уже с той стороны шара, посылало сюда, под Волчанск, прощальный рассеянный свет.
Ханурик ехал небыстро, берег мотоцикл племяша – колдобин и засохших ям на дороге хватало. Да и особо спешить нужды не было. За час-полтора они до нужного места доберутся, а раньше там и делать нечего. Видеть их никто не должен, так что самое разумное – появиться у места будущего крушения поезда в темноте. Жаль, что нет Жеребчика, думал Ханурик. Парень и физически покрепче Де Билла, и посмышленей. Конечно, надо было бы подождать, пока он вернется, но мать ничего толком не знала и потому сказать не могла – куда уехал конкретно, зачем…
Ладно, рельсы они раскрутят вдвоем с Де Биллом, ничего страшного. Выдернуть сорок – пятьдесят костылей, законтачить рельсовую цепь длинным проводом, сдвинуть рельс в сторону на двадцать – тридцать сантиметров… ерунда. На большой скорости для любого поезда это гибель.
На станции, катаясь по Волчанску, Ханурик поглядел расписание: из ночных поездов подходящим, богатым, был скорый «Русь», он и шел очень удобно – в половине третьего ночи.
То, что надо.
«Русь» так «Русь». Ханурику было все равно. А про Де Билла и говорить нечего. Тот, полулежа в коляске, сосал пятую уже, наверное, бутылку двенадцатиградусного пива, блаженствовал. Ханурик специально для подельников купил этого импортного крепкого пива, рассчитывая, что оно взбодрит парней, придаст им большей смелости и решительности, – все ж таки им предстояло завалить поезд с людьми…
«Рожа правда что дебильская, – с ухмылкой думал Ханурик, глянув в очередной раз на прикорнувшего парня. – По пьяни папаша заделал, не иначе. И зачем такие на свете живут?»
О себе, урке, он думал иначе, считал, что такие, как он, имеют на жизнь и существование все законные права.
Впрочем, дальше на эту тему Ханурик рассуждать не стал – голова его была занята предстоящим важным делом. Вел он мотоцикл хладнокровно, не чувствовал никакого душевного волнения, мандража. Хладнокровно же перебирал в памяти те вещи, какие могут понадобиться при проведении операции и потом, когда они будут шарить в поверженном поезде.
Костыльный лом и ключи должны быть там, на месте.
Два электрических фонаря лежали в коляске, под ногами Де Билла.
Финка грелась у Ханурика за пазухой.
Плотные белые мешки из-под сахара (Ханурик выпросил несколько штук у знакомой продавщицы) также лежали в коляске.
В них они сложат награбленное – вещи и деньги.
Их, денег, должно быть много. Поезд большой, и людей в нем сотни. Всех, конечно, не пограбишь, времени мало. О крушении «Руси» железнодорожники узнают тотчас, поднимут на ноги милицию, примчится какая-нибудь служба спасения, солдаты…
У них с Де Биллом будет для работы в вагонах минут пятнадцать – двадцать, ну с полчаса максимум. Потом надо делать ноги, причем очень быстрые. «Ижак» они спрячут в лесу, неподалеку от места крушения…
«Когда полезем по вагонам, надо этому придурку хотя бы кастет дать, что ли? – подумал Ханурик. – Мало ли какая возникнет ситуация, хоть отобьется. К тому же в поезде, говорят, менты стали ездить, сопровождать. Интересно, в каком они могут быть вагоне? Попались бы под руку, „макаровы“ бы у них тиснуть…»
Ханурик понимал, что всего в предстоящем крушении поезда предусмотреть нельзя. Все будет зависеть от скорости поезда. На малой – с рельсов соскочит электровоз и два-три вагона, из пассажиров мало кто может пострадать. К такому составу и подступаться нет смысла. Сошли вагоны и сошли. Пусть следователи ломают потом голову, кто и зачем раскрутил рельсы, решат, наверное, что поработали хулиганы. Хотя искать будут, это как пить дать. А вот если поезд закувыркается, как он и задумал, при скорости под сто…
Он представил эту ужасную картину и невольно повел плечами. Одно дело видеть это в кино или по телевизору, где «крушения» создают с игрушечными поездами или показывают уже разбитые-покореженные вагоны, лежащие на боку, а другое – сотворить все это самому.
«Приедем на место, водяры заглочу. – Ханурик покосился на дремавшего Де Билла, у которого от тряски подпрыгивала и каталась с плеча на плечо голова. – Да, такую мы пакость задумали…»
Как правило (Ханурик вывел это из внимательного просмотра тех же телепередач), все пассажиры любого поезда, мчащегося даже на самой большой скорости, не погибают, большинство остается в живых. Эти живые, но раненые, побитые, будут носиться вокруг слетевшего с рельсов состава, вопить, призывать к помощи и тому подобное. Что ж, в таком случае им с Де Биллом предстоит естественно вписаться в число этих орущих и взывающих о помощи, а самим заниматься своим делом.
Лесная дорога малость петляла, то удаляясь от железки, то приближаясь к ней, и тогда Ханурик отчетливо слышал мощное дыхание грузовых локомотивов. Магистраль совсем рядом жила своей будничной жизнью, и никто сейчас из машинистов не знал, предположить даже не мог, что совсем рядом, в каких-то ста метрах от насыпи, катят по лесной дороге на мотоцикле Иж с коляской два отпетых негодяя, два опаснейших преступника, которые задумали жуткое.
На место они прибыли уже в полной темноте.
Ханурик заглушил двигатель, постоял, прислушался.
Тишина. Только справа, далеко, чуть-чуть слышный, нарастал гул приближающегося поезда.
Де Билл сладко посапывал в коляске.
«Это хорошо, – заметил себе Ханурик. – Значит, не боится, не переживает по поводу того, что нам предстоит сделать. Значит, и дергаться не станет».
Он знал по опыту, что молодые иногда пасуют перед первым выходом на дело, ссылаются вдруг на расстройство желудка или на сильную головную боль. Тогда приходится уговаривать, успокаивать бакланчиков[6], иногда применять и меры устрашения. И очень редко – отказываться от услуг несостоявшегося бандита, рвать с ним: дело дороже.
Но это в практике Ханурика случалось редко. Как правило, кандидаты испытания проходили успешно, наставника своего не подводили. Ханурику есть чем гордиться. Сколько лихих парней гуляет с его легкой руки по российским городам и весям!..
«Водяры я ему тоже плесну, – решил он. – Потом. Пусть ни о чем не думает».
Ханурик растолкал Де Билла. Тот дернулся, открыл глаза.
– Уже? Приехали?
– Тише! Чего орешь! – строго вполголоса проговорил Ханурик. – Вылезай давай. «Ижака» спрячем… Давай толкай!.. Не греми!
Они вынули из коляски все то, что им пригодится сейчас и там, в вагонах: мешки, воду, электрические фонари, веревки.
Закатили мотоцикл в чащобу, забросали ветками – мало ли кого нанесет в эту глушь! Береженого Бог бережет, все это знают.
Подсвечивая себе фонарями, двинулись к рельсам.
Мчалась как раз электричка, сверкая мощным прожектором; потом недолго мелькали освещенные окна и головы пассажиров в них.
Ханурик с Де Биллом лежали в кустах боярышника, совсем рядом с железнодорожным полотном.
Колесные пары вызванивали-выстукивали энергичную дробь. Находиться рядом с поездом, вблизи его колес, ночью – жутковато. Человек вдруг ощущает себя беззащитным, жалкой живой букашкой на фоне этого летящего железного монстра с бешено вращающимися колесами, с грохотом и свистом отсекающего день и ночь, жизнь и смерть, прошлое и будущее. Не дай, конечно, бог оказаться кому-то там, в этом смертельно опасном вихре могучего движения…
«А на хрена мне потом этот пацан нужен? – вопрос этот как-то сам собой, наверное под воздействием быстро мчавшейся электрички, вполз в сознание Ханурика. – Раскрутим рельсы да и…»
«Де Билл вполне может сойти за одного из пассажиров „Руси“, когда она завалится, – развивал свою мысль Ханурик. – Почему нет? Ехал какой-то парень без документов, поезд вот сошел с рельсов, случилась катастрофа, парень, в числе других пассажиров, погиб…»
«Но ты же взял его с собой в Камышовку!» – возразил здравый внутренний голос.
«Это мало кто видел. Де Билл никому не говорил, не успел сказать. Я нашел его на улице, посадил в мотоцикл, повез. Был уже вечер – кто там чего увидит?! Если даже и спросят – да, я подвез Борьку до станции, он вылез и ушел…»
«Мысль, конечно, неплохая. А Де Билл – большой, он в мотоцикле занимает много места. В коляску мало что удастся положить. В чем же тогда смысл? Завалить поезд и взять с лукошко? Смешно».
…Костыльный лом и гаечные громадные ключи были на месте, они довольно быстро нашли свой тайник.
Надев рукавицы (Ханурик знал, что без рукавиц они много не наработают, прихватил три пары), они вышли на полотно.
Теоретическая подготовка и пробное выдергивание костылей дали себя знать – дело пошло быстро. И они, даже вдвоем, надергали бы этих костылей за час сколько надо. Но мешали то и дело проносящиеся поезда. Приходилось все бросать, забирать инструмент и бежать в кусты, прятаться. На современных локомотивах установлены мощные электрические прожекторы, которые заливают ярким светом рельсы впереди себя на много десятков метров, и машинист или его помощник вполне могут заметить какие-то странные в ночи, подозрительные фигуры людей с ломом и ключами. Тут и сообразить недолго, что к чему. И даже выдернутые и оставленные на щебенке костыли глазастым машинистам могут кое-что подсказать, во всяком случае, встревожить, заставить взяться за рацию и связаться с диспетчером. А любой мало-мальски мыслящий диспетчер, получив тревожный сигнал, прикажет локомотивной бригаде сбавить скорость, а то и вообще остановит поезд с тем, чтобы понять: а что там, на перегоне, происходит?
Словом, нельзя оставлять на щебенке не только инструмент, но и выдернутые уже костыли. Так надежнее.
Они начали с гаек, с болтов, с помощью которых рельсы соединяются между собой.
Мощные болты поддавались довольно легко. Главное, сорвать гайку с места, а там она пойдет, голубушка, пойдет, куда денется?! Ханурик покрутил их в свое время!
К болтам выскакивали из темноты раз десять. То гайка не шла, то снова поблизости блистал прожектор электровоза – словом, мешали работать! То вдруг поезда зачастили, один за другим, четные и нечетные, не давали Ханурику с Де Биллом «окна».
В такие минуты они отдыхали, курили и вполголоса разговаривали.
– Через несколько часов богатым станешь, Борис, – внушал Ханурик. – Жаль, Жеребчика с нами нет. Ну, поделимся малость… Он же в курсе. На какое-нибудь другое дело вместе пойдем. А если хорошо возьмем, то я слиняю из Волчанска. В Москву или в Питер подамся, там у меня кореша, сидели вместе… С деньгами возьмут, помогут…
– А какой поезд класть будем, Ген? Во сколько?
– Часа в три ночи «Русь», скорый, тут будет идти. Я смотрел расписание, это как раз то, что надо. И по времени, и… ну, скорый, фирменный, не электричка же! На таких поездах более-менее состоятельные люди ездят, понял?
Де Билл промолчал, никак, казалось, не среагировал на слова Ханурика. Потом сказал тихо, просительно – остатки разума, видно, все же напомнили о себе:
– Может, не будем крушения делать, Ген? Как-нибудь так заработаем… Может, продмаг в Волчанске возьмем, тот, что на Транспортной? Он же на окраине, там нет никого… Или ларешников на станции потрясем…
– Испугался? – зло, весь напрягшись, спросил Ханурик.
– Страшно, Ген. Люди там, в поезде. Много… А поезда смотри как несутся. Тут такое начнется!.. – он оглянулся на блестевшие за спиной рельсы, втянул голову в плечи.
Первым, мгновенно пришедшим желанием Ханурика было сейчас схватить Де Билла за худую, тощую его шею и задушить. С этим он, Ханурик, справился бы в две-три минуты – однажды пришлось на зоне отправить к праотцам лагерного стукача. Никаких особых и усилий при этом не потребовалось: один лег на ноги, другой за руки стукача схватил, а он, Ханурик, – за горло. Да еще потом, для верности, и подушку на лицо положил. Тихо все произошло и быстро, прямо в спальном помещении, на койке. И никто не пикнул, не выдал – сердечный приступ у человека случился, и все тут… Обошлось.
Ханурик взял себя в руки: дело было не доделано.
«Вот, правильно я решил, – сказал он себе. – Перед появлением „Руси“ оглушу его ключом и положу на рельсы – машинист все равно уже не успеет затормозить. А потом пусть легавые разбираются – с поезда он был, не с поезда…»
Де Биллу он сказал другое – ласковое и ровное:
– Борис, ты что – не мужик? Решили – надо сделать. Да ты не бойся, в случае чего я все на себя возьму. Я один тут был, понял? И Жеребчика с нами нет, кто еще подтвердит?
Де Билл затравленно как-то, покорно мотнул головой.
– Выдергаем сейчас костыли, болты раскрутим, потом попробуем рельс сдвинуть. Я же один не справлюсь, понял? Нам, главное, рельсовую цепь не нарушить, чтоб красный на светофоре не загорелся. Встречный не будем останавливать, Жеребчика нет, кто с ломом пойдет?.. Ну? Усек? Помандражил малость, и хватит. Ты только подумай, какие у тебя через пару-тройку часов бабки могут быть!
Де Билл молчал, светил на рельсы фонарем, а Ханурик дергал ломом костыли. Дело у них шло споро…
Вот уже с полчаса подполковник Султан Мурдаев стоял навытяжку перед Хозяином особняка, слушал его глуховатый напористый голос, отвечал на вопросы. Хозяина интересовало все: как устроились на Урале Ваха, Имран и этот русский, Михаил? Какие от них вести? Отчего произошла заминка с доставкой в регион взрывчатки?
Мурдаев, хотя и был в гражданском платье, чувствовал себя, как и всегда, военным человеком и потому никаких послаблений ни себе, ни своим подчиненным не делал. Наверное, Хозяин мог бы ему и простить сейчас некоторую вольность в поведении, принял бы доклад командира спецподразделения, если бы тот и сидел рядом с ним за низким полированным столиком у камина. Но Хозяин пригласительного жеста не сделал, даже отчего-то не поприветствовал Мурдаева, и тот остался стоять посреди гостиной. К тому же Хозяин и сам через минуту-другую после начала разговора поднялся с кресла, стал расхаживать по гостиной, слушая рассказ Мурдаева, и в такой ситуации сидеть подполковнику совсем было не с руки. Потому он, держа в руках раскрытую папку с документами – телеграммами и записями телефонных разговоров, – выстраивал перед Хозяином логическую цепь информации, где последние дни были расписаны буквально по часам.
– Имран имеет все необходимое, Хозяин, – продолжал Мурдаев доклад. – Тротил и детонаторы, деньги. Взрывное устройство, как он доложил, готово, упаковано в дорожную сумку. К нему в Малахит наш курьер добрался без всяких проблем. Они встретились в пригороде, за несколько остановок до Малахита, курьер передал ему взрывчатку и уехал. Сейчас он в Грозном, готов выполнить новое задание.
– А что случилось с элистинским поездом? В Ростове? – уточнил Хозяин, не оборачиваясь, шевеля кочережкой дрова в камине. Прошедшие накануне ливни остудили воздух и саму землю, над Грозным висели низкие брюхатые тучи, в особняке было промозгло, сыро, пришлось распорядиться, чтобы затопили камин. – Почему Луиза не доехала, сошла в Ростове?
– Дело в том, Хозяин, – Мурдаев ждал этого неприятного вопроса и от волнения переступил с ноги на ногу, – Луиза заподозрила слежку…
– Заподозрила? Или была убеждена в том, что за ней следят? – резко перебил Хозяин. Он стоял сейчас вполоборота к Мурдаеву, и тому был виден только орлиный профиль своего повелителя и кормильца: высокий, чуть выпуклый лоб, крючковатый нос, недовольно шевелящиеся мясистые губы, курчавая, аккуратно подстриженная бородка. Хозяин и сегодня одет в плотный длинный халат, который переливался несколькими цветами радуги, больше, однако, играя красным огнем. – Это несколько разные вещи, согласись, Султан. Что-то там такое заподозрила, бросила сумку, неплохо разыграла сердечный приступ… Но тротил она Казбеку не довезла, так?
– Луиза действовала точно по инструкции, Хозяин. – Мурдаев старался говорить ровно. – Она докладывала потом, что заметила внимание со стороны двух мужчин, которые ехали в соседнем купе. Они заговаривали с ней, пытались выяснить, куда и зачем она едет, кто ее будет встречать.
– Ну, это мог быть просто обычный дорожный треп, – поморщился Хозяин. – Мало ли! Луиза им приглянулась… или они, эти двое, убивали время. Если это были федералы из ФСБ или МВД, они бы так просто от Луизы не отстали: потребовали бы у нее документы, осмотрели бы вещи…
Хозяин помолчал, пожевал губами.
– Я с вами согласен, – сказал Мурдаев. – Возможно, они бы так и поступили, у них свои планы. Но можно допустить, что эти люди не стали задерживать Луизу по одной простой причине.
– Какой?
– Допустим, что они хотели установить, едет ли она с сообщниками…
– Дальше!
– Луиза приняла все необходимые меры безопасности: разыграла сердечный приступ (ее перед поездкой инструктировал наш врач), уговорила попутчицу взять сумку, некую Котову, которая ехала до Москвы, и на Павелецком вокзале груз был получен Казбеком.
– Лично?
– Нет. Через подставное лицо, носильщика Чувырлина по кличке Совок. Он получил сумку из рук проводницы.
– Почему… проводницы? – Хозяин удивленно повернулся, черные его густые брови строго взметнулись вверх.
– Дело в том, Хозяин, что русский этот, Совок, просто струсил получить сумку из рук Котовой на перроне вокзала. Казбеку пришлось платить ему дополнительно за то, чтобы он разыскал потом в отстойном парке нужный вагон.
– Где сейчас взрывчатка?
– По моим подсчетам, «Русь» должна быть за Ярославлем и Костромой, где-то на подходе к Кирову, или Вятке, я, честно говоря, не знаю, как правильно называется сейчас этот город.
Хозяин вернулся к столику, сел. Держал руки перед лицом, совсем как бывший российский премьер на плакате «Наш дом – Россия», барабанил мягкими подушечками пальцев.
– Не нравится мне это, Султан. – По лицу Хозяина ходили тени. – Луиза не довезла взрывчатку Казбеку, передоверила случайной попутчице, та оставила ее проводнице… опять же носильщик этот, Лопата… или как там его… Совок. Не втянули нас российские спецслужбы в игру, как ты думаешь?
– Хозяин, Казбек опытный человек, он обязательно что-нибудь заметил бы. Я с ним трижды разговаривал по телефону… никаких даже намеков на присутствие в деле посторонних людей он не почувствовал, не увидел.
– Ну-ну. – Хозяин вздохнул, закурил сигарету, вялой неторопливой рукой отогнал от лица дым. – Да ты садись, Султан, в ногах, как говорят русские, правды нет.
Мурдаев подчинился, сел. Захлопнул папку. Цифры и факты, кажется, Хозяину сегодня больше не понадобятся. Он, судя по всему, хотел совместно порассуждать о сложившейся ситуации.
– Хозяин, сразу же после возвращения Луизы из Ростова я послал ее другим путем, не через Москву, на Урал. Она с часу на час должна быть в Прикамске, поезда, идущие через Казань, не опаздывают, я наводил справки.
– Хорошо. С чем ты ее послал?
– Как страхующий вариант, с готовым уже взрывным устройством. Только в разобранном виде. Ваха – специалист, поймет, что к чему. А русские милиционеры, если они даже и обыщут багаж Луизы, надеюсь, не сообразят. Это требует специальной проверки. Тротил, например, упакован под туалетное мыло, часовой механизм – обыкновенный будильник… ну и так далее.
– Ладно, подождем. Думаю, на этот раз Луиза выполнит задание как положено.
– Я тоже так думаю, Хозяин.
– А когда мы сможем получить информацию из поезда «Русь»? От кого?
– От Вахи. Или от Михаила. Ваха послал его продублировать доставку груза в Прикамск, присмотреть за нанятым курьером. Носильщик должен передать ему взрывчатку в поезде, на ходу.
– Что за человек?
– Какой-то русский молодой шалопай, которому все равно, как именно заработать деньги.
– «Какой-то русский», «шалопай»… – Хозяин презрительно скривил губы. – Это все ненадежно, Султан. Случайные люди ведут себя непредсказуемо. Потом и спросить не с кого.
– Мы с вами говорили на эту тему, Хозяин: лучше потерять пару-тройку килограммов тротила, чем хорошо подготовленного взрывника или курьера.
– Да, я помню. – Хозяин помолчал, что-то разглядывал у себя на коленке, потирал пальцами ткань халата. – Шалопаев не жалко, да. Их в России много, русские бабы нарожают еще… Одним больше, одним меньше… Ладно, Султан, иди. Когда у тебя связь с Вахой?
– Хоть сию минуту! – Мурдаев выхватил из внутреннего кармана легкой кожаной куртки коробку сотового телефона. С готовностью смотрел на Хозяина.
– Да, вызови его, – кивнул тот.
Мурдаев торопливо откинул крышечку аппарата, потыкал пальцем в номеронабиратель. Далекий Урал с полминуты не отзывался. Потом раздался хорошо слышимый спокойный голос Вахи:
– Слушаю.
– Это Султан приветствует тебя, Ваха! Салам!
– Салам, Султан!
– Ты в Прикамске?
– Да.
– Мы отправили тебе апельсины скорым «Русь» сегодня.
– В курсе. Мне Казбек звонил. Но я узнал, поезд где-то под Ярославлем задержали, стоит у какого-то переезда. Так мне сказали. Женщина, у которой я живу, железнодорожница.
– Понятно.
– Михаил сопровождает груз? Спроси! – велел Хозяин.
Мурдаев спросил.
– Конечно, – был ответ.
– Что ж, будем ждать.
– Ничего больше не остается, Султан. Я сразу вызову тебя, как только буду иметь информацию.
– Да, ты позвони, Ваха. Хозяин за апельсины переживает – большие деньги за товар уплатил.
– Я понимаю. Позвоню.
– Храни тебя Аллах!
– И тебя тоже, Султан! До встречи!
Примерно в эти же вечерние часы, когда «Русь» стояла у безымянного переезда под Ярославлем, оперативный дежурный Придонского УВД на транспорте через дежурного ЛОВД Ярославля получил телефонограмму на имя начальника управления генерала милиции Белова:
«НАХОЖУСЬ ПОЕЗДЕ „РУСЬ“, ВЫПОЛНЯЮ ЗАДАНИЕ.
ЛИСИЦЫН».
Лис сделал это просто: попросил начальника поезда вызвать по рации дежурного ЛОВД на станции Ярославль-Главный и передал ему сообщение для своего управления.
В тот момент поезд все еще стоял.
Если бы можно было что-то исправить, Полуян сделал бы это немедленно. Он, что называется, кусал локти, но был бессилен, понимая теперь, что ошибся в Жеребчике, поставил не на ту лошадку. Парень загулял, нагрузился спиртным, забыл, видно, зачем он в поезде.
В купе Жеребчика не было вот уже несколько часов, задолго до того, как поезд остановили путейцы, и теперь террорист рвал и метал. Он, можно сказать, вынужден был сейчас «прописаться» в том вагоне, где должен был находиться его курьер, стоял и стоял в коридоре, примелькался уже пассажирам, те принимали его за «своего». Полуян, камуфлируясь, завел долгий разговор с одним из попутчиков на взаимно интересующую, как оказалось, автомобильную тему – о карбюраторах, компрессии, перебоях в работе двигателя и тому подобное. Беседуя, террорист стоял так, чтобы видеть купе Совка: он все еще надеялся, что Жеребчик появится, скажет заветную фразу, примет сумку с тротилом из рук в руки. Тогда Совок, облегченно переведя дух, сойдет в Ярославле, а тротил поедет дальше.
Полуян так и подумал: «Тротил поедет дальше». Ему было глубоко безразлично, что будет дальше с этим придурком, который уже потрепал ему столько нервов, запил и загулял. Ясно, что он где-то тут, в поезде, со шлюхами. Мужское население «Руси» довольно быстро узнало о том, что в поезде – разъездные путаны, что все желающие потрахаться могут это сделать без всяких проблем, на ходу, у себя в купе (если позволяют условия, не возражают другие пассажиры) либо посетив купе проституток. Собеседник Полуяна, сообщивший ему эту информацию, ответил на вопрос: «А где-то в конце состава, последний или предпоследний вагон. У них там купе арендовано или даже два, я точно не знаю». – «А как же начальник поезда?» – «А что начальник? Значит, интерес есть. Как будто ты не знаешь, какие сейчас начальники!» – И собеседник, нестарый еще, коротко, по-молодежному, стриженный мужчина, многозначительно подмигнул Михаилу.
Тот не был расположен к игривости, не соответствовало настроение, помрачнел еще больше. Надо было что-то делать. Совок не мог ехать дальше, об этом не было договоренности – билет у него до Ярославля, начальник поезда через проводниц уже подал сведения о свободных местах, в Ярославле на место Совка явится какой-нибудь другой пассажир… Совка, ясное дело, высадят, да еще со скандалом, а зачем привлекать к нему внимание?!
Светиться Полуяну ужасно не хотелось. Он чувствовал какую-то необъяснимую тревогу в душе, по-волчьи, всем телом, поворачиваясь, исподтишка наблюдал за теми, кто был в коридоре вагона, чуть ли не принюхивался к ним. При всем при том, однако, ему и в голову не пришло, что именно этот, коротко стриженный мужик, придонский чекист по фамилии Князев, сам завел с ним беседу об автомобильных двигателях, сам навязал ему тему разговора, и теперь они держали друг друга в поле зрения: один – по долгу службы, а другой – из-за сложившейся ситуации, чтобы потянуть время и прикрыться этим вот пустым дорожным разговором.
Князев видел, что его собеседник (он назвался Володей, ехал в Пермь, проведать больную матушку)… Так вот, Князев давно уже обратил внимание на то, что Володя напряжен, то и дело поглядывает в сторону купе, в котором ехал Совок и откуда ушел в ресторан и где-то загулял парень в потертой джинсовой паре.
Тревога на лице Володи возрастала по мере того, как за окнами вагона стало темнеть; путейцы наконец отпустили поезд, но уже в темноте, когда пришлось зажигать огни, и «Русь» помчалась дальше.
В разговорах Князев намеренно старался показать себя глуповатым человеком, до которого «не сразу доходит» – переспрашивал, уточнял, долго раздумывал над тем, что услышал. Вообще, старался показать себя простецким человеком. Лис наказал ему, чтобы он не спугнул, не насторожил этого Володю, который проявляет явный интерес к их вагону. Понятно, что в этом случае его нельзя спугнуть даже намеком, неосторожным словом, особо внимательным взглядом. А вдруг он имеет отношение к Совку! Ведь должен кто-то явиться за сумкой с тротилом…
Полуян решил разыграть ловеласа.
– А где ты, говоришь, шлюхи гнездышко свили? – спросил он Князева.
– Там где-то, в конце состава, – опер делано равнодушно махнул рукой.
– Пойти прошвырнуться, что ли? – Террорист выхватил из кармана рубашки деньги. – Ехать всю ночь, почему бы и не оттянуться? В городе их искать надо, в кабак вести, а тут, надо думать, попроще.
– Сходи, сходи, раз чешется, – одобрил Князев, сделав для себя вывод: «Нет, этот хахаль к сумке отношения не имеет. Стал бы он сейчас, когда до Ярославля рукой подать, идти искать проституток…»
Но Полуян пошел искать Жеребчика. Времени не было, показались уже знакомые дачные поселки в пригороде Ярославля.
«Сволочь! – зло думал террорист. – Деньги взял, собака, наобещал…»
Сволочь, конечно.
Выхода не оставалось. Жеребчика надо было срочно найти, напомнить ему, суке, в соответствующей моменту форме, за что он получил деньги, пусть пока и аванс. Но тоже немаленький.
Полуян шел по вагонам в конец состава, заглядывал в открытые двери купе, прислушиваясь к обрывкам разговоров, которые долетали до его ушей.
«Конечно, эта тварь где-то трахается, а двери держат на замке», – думал он, машинально считая вагоны, прикидывая, как ему ловчее, естественнее найти то купе, где может быть Жеребчик.
Надо во что бы то ни стало найти это купе и выгнать его оттуда. Пусть бегом возвращается на место, говорит Совку пароль, забирает сумку (пусть она, конечно, лежит на месте, трогать ее ни к чему, надо только произнести условные фразы).
И тротил поедет дальше.
Проводник последнего вагона, молодой разбитной парнишка, на лице которого уже лежала печать пороков, с ходу определил в Михаиле клиента девиц, тому и спрашивать ничего не пришлось, проводник все понял по его глазам.
– Тёлок ищешь? – спросил он прямо.
Полуян улыбнулся, кивнул, прямота эта ему понравилась. А чего, в самом деле, церемониться и разводить ненужную дипломатию?!
– Вон, девятое купе, в конце, – сказал парень, привычно принимая из рук Полуяна купюру. – Но придется, видно, подождать, там какой-то жеребец сразу двоих покрывает.
«Точно! Он, Жеребчик! Проводник вряд ли, конечно, его знает, но попал с ходу…»
– Ладно, я там постою, подожду, – объявил Полуян, и проводник решил, что клиент с заскоками: есть такие, кто получает удовольствие от подслушивания и подглядывания в замочную скважину. Говорят, в Париже есть даже салон, где мужики «исподтишка», в специальное окошко, подглядывают за раздевающимися или моющимися девицами… Этот тоже такой. Пусть. Может, подслушивание пойдет ему на пользу, кто знает! Не восемнадцатилетний, этому явно нужен стимул. Вот и пусть стоит слушает.
Полуян устроился напротив двери девятого купе. Там, за дверью, не стеснялись, не думали о том, что кто-то может услышать. Голоса звучали громко, отчетливо.
– …Шел бы к нам, Женя! Баб, какие хотят в поезде поразвлечься, знаешь сколько! Мы тебе тут очередь выстроим. Из каждой поездки шесть-семь кусков привозить будешь.
– Как это? – Голос Жеребчика.
– Да так. Трахай и трахай, чего тебе?! И потом, тебя любая баба на содержание возьмет.
– А ты возьмешь?
– Я-то? Да ты меня просто разоришь, сама еле-еле концы с концами свожу. Я про состоятельных говорю.
– Нет, мои хорошие, это не по мне – за деньги старых баб тешить. Я себе сейчас интересную работу нашел.
– А какую, если не секрет?
– Вообще-то секрет… Ну ладно, вам скажу. Только ни-ни, поняли?
– Ну конечно, Женя! Что ты!
– Мы же могила!
– Я в купе одному чуваку пароль должен сказать, понятно? И потом кое-что забрать у него.
– Ты что, шпион?! – это уже третий голосок, такой же пьяный и озорной.
– Ну. А ты как думала? Может, и шпион. Я и сам не знаю.
– Ха-ха-ха…
– Слушай, а что ты ему должен сказать? Как, интересно, шпионы между собой разговаривают? Пароль какой, да?
– Девчонки, только вы никому, ладно? За это и убить могут.
– Да ты что?! В самом деле?! – удивился девичий голос.
– А кому нам говорить, Свет? Старшей нашей, Томке, что ли? – возразил другой голосок. – Ей все наши разговоры до фени. Только деньги давай, да побольше.
– Ну, какой пароль, Женя? Что-нибудь про шкаф, да? «С полированными дверцами у вас есть шкафы? А с зеркалом?» Ха-ха-ха…
– Да нет, я должен простую фразу сказать. Мол, мужик, чего это ты «Приму» куришь? Она же без фильтра. Вредная. А он…
– А он ответит: «На хорошие сигареты денег нет», да?
– Да… Но… откуда вы это знаете, девчонки? Может, вы… это самое… может, у вас сумка-то?
– Да каждый дурак про такой ответ сообразит, Женя! Что ты! Какая сумка? На фига она нам сдалась, правда, Света?!
У Полуяна замерло, перестало биться сердце. Вот сволочь этот Жеребчик! Мало того что забыл о том, что он должен был уже сделать, так он еще и выболтал пароль шлюхам. Чем, разумеется, поставил под удар Совка и косвенно его, Михаила. И если сейчас он, Михаил, предстанет под пьяные очи этого безудержного трахальщика, тот такое может выкинуть…
Нет, бежать надо из этого вагона, бежать! Самому говорить пароль, брать у Совка сумку, нести в свое купе…
– Ну, чего там? – спросил проводник, удивленно глянув на Михаила. – Чего уходишь-то? Или у них там надолго?
– Похоже, что так. Я, наверное, потом… может, после Костромы приду. А так чего под дверями стоять, блядские их разговоры слушать?!
– Ну… есть и такие, кому нравится. Ты скажи, какой у тебя вагон, я приду, скажу.
– Не надо меня искать, я сам. – Михаил закрыл дверь тамбура, постоял с полминуты, унимая разошедшееся сердце.
– Ну, недоносок! Ну, жертва неудачного аборта! Пожалеешь!.. Я тебе поболтаю, сучонок! Развязал язык… Падаль!
Террорист вернулся в тот вагон, где ехал Совок.
В коридоре народу прибавилось – многие пассажиры, как оказалось, ехали до Ярославля. Среди них стоял и уже одетый в куртку Совок. Горел под потолком тусклый свет, но даже и при этом освещении было видно, что Совок извелся – до остановки поезда оставалось каких-то пять-шесть минут.
Полуян подошел к Совку, сделал вид, что рассматривает через его плечо расписание, сказал вполголоса: «Сходи спокойно, сумку оставляй на месте. Понял?»
Совок молча, не мигая смотрел на него, ждал.
Террорист спохватился, сказал пароль, потребовал отзыв.
Сказав что положено, Совок зашипел Михаилу в самое ухо:
– Ты что, охренел? Поезд вот-вот остановится… Я уже думал – с собой, что ли, ее брать? Мне же отчитываться!
– Так надо было. Хвоста за собой не заметил?
– Нет.
– Значит, так. Возьмешь другую сумку, ту, с которой парень в купе вошел, понял? А свою оставишь.
Совок облегченно кивнул, вернулся в купе. На ходу, заметив внимательный взгляд Лиса, качнул головой в сторону Полуяна – этот!
Лис прикрыл глаза в ответ – понял.
В Ярославле ничего не произошло.
Поезд немного постоял (из-за опоздания стоянку его сократили наполовину), двинулся потом в загустевшем уже чернотой вечере на Кострому.
Грохотал сейчас по длиннющим мостам через Волгу.
Полуян ждал Жеребчика в тамбуре предпоследнего вагона. Дверь с правой стороны по ходу поезда он уже отомкнул ключом, даже приоткрыл, кастет покоился в его твердо сжатой, напряженной руке.
Нет-нет, он не станет набрасываться на парня в первую же секунду, как увидит. Он спокойно заговорит с ним, даст нагоняй за невыполненное задание, скажет, что вынужден был вмешаться, сделать работу за него. В поезде, конечно, оказался не случайно – он, Володя, хотел проверить, как работает Жеребчик, можно ли будет потом доверить ему более серьезное дело…
Словом, нужно выбрать момент, подвести Жеребчика к приоткрытой двери, а там уже и действовать.
Не надо пугать парня – клетка для него должна захлопнуться надежно и навсегда.
Так все и получилось.
Встрепанный Жеребчик – проехали уже Ярославль! проехали! – влетел в тамбур. Открыл от изумления рот:
– В-Володя?! Ты?! Откуда?
Полуян кивнул, поманил Жеребчика пальцем, показал на место рядом с собой, у двери. Сказал спокойно:
– Что же ты, мудак… У меня как сердце чувствовало… Ладно, я все сделал.
– Мужик этот… с сумкой, сошел?
– Сошел, не переживай, все нормально. Но я же тебе говорил в Прикамске: задание проверочное.
– Прости, Володь! Девки эти… голову забили, я о времени и не думал. Сказали, что поезд долго будет стоять, ремонт пути, что ли. Проводничка объясняла. Часа ведь три-четыре стояли, я думал, мы к Ярославлю к полуночи доберемся, не раньше.
Полуян ударил его в висок.
Жеребчик зашатался, стал падать на пол тамбура. Террорист распахнул дверь – поезд все еще грохотал по мосту – где-то далеко внизу тускло и мертво отсвечивала Волга.
Тело полетело вниз, тяжело ударилось о ферму моста, перевернулось в воздухе и, исчезая, растворяясь во тьме, ухнуло вниз.
Полуян слышал далекий всплеск воды – это было очень хорошо, тело теперь найдут не скоро, если вообще найдут.
Он бросил в распахнутую дверь и кастет, захлопнул ее. Стоял и смотрел на свое отображение в стекле, переводил дух. Кажется, сработал он хорошо, никто ничего не видел.
Это действительно было так.
Оперы во главе с Лисицыным опоздали на расправу на считаные секунды.
Ворвались в тамбур этого, семнадцатого, вагона, когда все было кончено.
Собеседник по авторазговорам – он вбежал первым – Князев первым и к Полуяну бросился с «макаровым» в руках:
– Стоять! Руки!
– А что руки-то? Что? – спокойно и несколько насмешливо, играя и удивленного, и ошарашенного пассажира, с которым произошла ошибка, говорил террорист, понимая, что успел выбить у оперов козырные карты: ни трупа Жеребчика, ни кастета, ни свидетелей преступления у них в данный момент не было. А что касается Совка – так и того уже не было в поезде, а к его сумке он, Михаил Полуянов, никакого отношения не имеет, в первый раз о ней слышит.
Конечно, террорист не знал, что Совок не сошел в Ярославле, а по команде майора Лисицына сидит в «командирском» вагоне в наглухо закрытом купе.
Ни времени, ни желания особо чикаться с бандитом у оперативников не было, и потому Лис, запершись с задержанным в купе, сразу взял высокий и крутой темп допроса.
Вопросы на террориста сыпались с трех сторон: и Князев, и Шкабрин, и сам Лисицын знали, что допрашивать этого типа надо «тепленьким», пока он еще не отошел от шока, не пришел в себя, не выдумал подходящие версии, не стал бы запутывать оперативно-горячее расследование.
Сейчас перед оперативниками стояла одна задача: узнать, кому именно вез Совок взрывчатку, кто ее должен получить. Получатель мог ждать сумку со взрывчаткой уже на следующей станции, в Костроме или в Кирове, в Перми… где?
Лис распорядился, чтобы поездной наряд милиции находился у его купе, и два сержанта послушно топтались у двери, невольно прислушиваясь к довольно громким голосам.
– Фамилия? Имя?
– Полуянов. Михаил Аркадьевич.
– Год рождения? Место?
– Шестьдесят девятый. Город Лысьва.
– Паспорт есть?
– Конечно, в куртке. Вы снимите наручники, я достану.
– У нас и самих руки есть… Князь, сделай!
– Та-ак… Все правильно, фамилия, год и место рождения… Паспорт выдан… А-а… Ачхой-Мартан! Чечня! Ты что, живешь в Чечне?
– Служил там. По контракту.
– На чьей стороне?
– На нашей, конечно.
– Дальше!
– А что дальше… В плен попал, били, мучили…
– …на свою сторону переманили, липовый паспорт дали.
– С чего ты взял, майор?
– Не «ты», а «вы». Я с тобой за бутылкой не сидел.
– Понял. Извините, гражданин майор.
– Вот так-то получше. А на такие липовые паспорта мы ориентировку получали. Всё совпадает, Полуянов: серия, номера, место выдачи. Значит, паспорт вам, гражданин Полуянов, выдали боевики?
– Какие боевики, гражданин майор? Нормальные чеченские менты… В паспортном столе получал.
– Так… Так… Выходит, вы, Полуянов, домой, в Россию, не стали возвращаться после плена?
– Выходит, так. Женился на чеченке, дети уже есть.
– А сейчас куда едете?
– Матушку проведать. В Перми хотел сойти, а тут вы… с наганом и наручниками. Спутали с кем-то, гражданин майор…
– Разберемся. Где был ранен? Когда?
– Под Шатоем. Летом девяносто пятого. Когда мы из гор духов выбивали.
– Ну?
– Ударило сильно в грудь, потерял сознание, очнулся в плену.
– Ага. Как у Никулина из «Бриллиантовой руки». Смотрел? Поскользнулся – упал – потерял сознание – очнулся – рука в гипсе…
– Там кино, тут жизнь.
– Покажи ранение, – потребовал Князев.
– Пожалуйста, смотрите.
Зажившие шрамы говорили, что Полуянов, или кто он там на самом деле, был действительно ранен.
– Кто лечил?
– Подобрали чеченцы, потом врач в село приходил. Я в подвале лежал, не знаю, где именно это происходило. Потом, когда я поправился, мне сказали: хочешь – живи у нас, хочешь – иди в свою Россию.
– Почему не пошел? Без вести, что ли, пропал?
– Наверно, я не знаю. Девушку чеченскую полюбил, она за мной ухаживала, с того света, можно сказать, вытащила.
– А в Ачхой-Мартане как оказался? Это же в другой стороне от Шатоя.
– Ну… Я паспорт не в Мартане получал, в Шатое. А где они взяли – откуда мне знать? Какие-то серии, номера… Это вы у них спрашивайте.
– Эмир с тобой лично разговаривал?
– Какой еще Эмир?
– Хаттаб[7]. Который там, в Чечне, террористами командует, плодит их, как…
– Не знаю никакого Хаттаба. Первый раз слышу.
– Где проходил обучение, Полуянов? В Хасавюрте? Или в Таджикистане? Говори!
Полуянов перевел дух после удара в солнечное сплетение, закричал:
– Ничего не знаю. Никакого Хаттаба. Я был в плену, да. Ну и что? Я не захотел возвращаться домой. Работы нет, жить с матерью не хочу…
– Кому везешь тротил?
– Что-о?
– Не прикидывайся дураком. Где должен сойти? Кому должен передать взрывчатку?
– Не знаю ничего… Ты… Вы что, майор, такое вешаете на меня? Вы с ума сошли!
Лис сделал знак Князеву со Шкабриным, те, сидевшие за спиной террориста (сам он стоял перед столиком, на котором Лис записывал показания Полуянова), встали…
Полуянов глухо застонал.
– Больно… Что вы делаете?!
– Будешь говорить?
– Я ничего не знаю, майор. Я мирный житель Ичкерии, бывший военнопленный, да. Но разве я не имею права выбрать, где жить… у меня семья… Вы меня с кем-то спутали!
– Спутали?! Так-так. Ладно, отпустите его. Чувырлина сюда.
Совок сейчас же вошел, сидел в соседнем купе.
– Вы знаете этого гражданина, Чувырлин?
– Да, он получил у меня сумку со взрывчаткой: сказал пароль и я ее ему передал.
– Как все это произошло? Когда?
– У самого Ярославля. Минут десять, а то и меньше оставалось до станции.
– Начните сначала.
– Я вляпался в это дело, товарищ майор, у себя в Москве, на Павелецком вокзале. Хотел заработать. Меня попросили съездить, перевезти сумку, отдать ее человеку, который скажет пароль.
– Какой? Повторите.
– Ну… «Мужик, что это ты „Приму“ куришь, она же без фильтра, вредная…»
– Пас-ску-у-уда! – с такой ненавистью протянул террорист, что Совок испуганно отодвинулся от него, втянул голову в плечи. Но в следующую секунду, видя, что руки Михаила скованы наручниками, сам напустился на него:
– Это ты паскуда! Втянули меня в такое дело. Я же думал: просто сумка, с каким-нибудь барахлом, а тут… людей взрывать! Сволочь! А еще русский. С Казбеками снюхался… мразь!
– Ладно, Чувырлин, это эмоции, для журналистов и обывателей. Успокойтесь. Полуянов, еще раз спрашиваю: кому предназначается взрывчатка? Куда ты ее везешь?
– …
– Чувырлин пусть подождет пока… Так, Полуянов, будем говорить, нет?
– Этот человек все врет, – террорист кивнул на дверь, закрывшуюся за Совком. – Я его вижу впервые, я с ним не разговаривал.
– Нас трое в том вагоне было, мы всё видели. Где детонаторы? У кого они? Кто должен получить тротил? На какой станции тебе надо было выходить? Где планируется взрыв? Говори, выродок!
– А-а-а-а-а… Ы-ы-ы-ы-ы… Руку пустите, больно! Сломаешь!
– И сломаем! Говори!
– Взрыв… в поезде… в поездах, встречных… Боль-но-о! Или просто… в вагонах… пассажирских…
– Так, заговорил, молодец. Значит, не совсем дурак. Нашел, с кем связываться… Рассказывай дальше: кто с тобой работает? Куда везешь взрывчатку? Где детонаторы?
Полуянов, склонив лобастую большую голову и преувеличенно охая, тянул время. Он понимал: если сдаст чеченцев, Ваху и Имрана, ему конец. Его найдут в любой зоне. И сейчас он лихорадочно придумывал ответы: взрывчатку везет далеко, в Новосибирск, там ее ждет некий, безымянный тоже, человек, который должен подойти и сказать другой пароль… До Новосибирска пилить да пилить, за это время и Ваха, и Имран поймут, что с ним, Михаилом, что-то случилось, что он в лапах ментов или, хуже того, у чекистов и надо принимать меры к спасению.
Террорист стал излагать эту версию с Новосибирском, и оперы сразу же почувствовали фальшь, смотрели на него иронично, с ухмылками.
– Слава, ты же видишь, он издевается над нами, – сказал Шкабрин. – Давай я ему кокушки дверью защемлю, он сразу все скажет.
Террорист невольно оглянулся – опер возвышался над ним, шевелил могучими борцовскими плечами. И взгляд его не обещал ничего хорошего. Да, такой и голову оторвет.
И все же Полуян на что-то надеялся, не мог себе представить, что ему устроят такую варварскую экзекуцию. С другой стороны, он понимал: оперы спешат и правильно делают. К вечеру, с учетом задержки поезда на переезде, «Русь» будет в Прикамске. Впереди у оперативников ночь. И что они сделают с ним этой предстоящей ночью – одному Богу известно.
Полуян боялся физической боли. С чеченского еще плена.
– Еще раз спрашиваю, Полуянов, или как там тебя, – говорил Лисицын (допрос шел уже третий час). – На какой станции тебя ждут со взрывчаткой? Говори правду. Или… – Он глянул на Шкабрина.
– Хорошо, я буду говорить правду. Я сам должен взорвать этот поезд. На мосту через Каму. Чтобы было как можно больше жертв.
– Врешь. В сумке нет детонаторов, один тротил.
– В Ярославле должен был сесть в мой вагон еще один человек, у него детонаторы.
– Снова врешь. Для того чтобы собрать бомбу, нужно время, условия.
– Там нет ничего сложного. Запустить таймер, соединить провода с питанием от батарейки. До Кирова, где я должен был сойти, «отстать от поезда», я бы все это успел сделать. В туалете.
– Называй сообщников, Полуянов. Это поможет тебе на суде. Кто и на какой станции ждет тебя с тротилом? Ну!.. Шкабрин, сунь ему под нос нашатыря, пусть взбодрится, а то, как барышня, глазки под лоб пускает… Спроси у начальника поезда, сержанта пошли. У них должна быть аптечка.
Террорист сидел, повесив голову на грудь, тяжело дышал, на вопросы уже не реагировал. То ли в самом деле потерял от болевых приемов дар речи, то ли хорошо разыгрывал это состояние.
А поезд на всех парах летел в ночи. Машинист все прибавлял и прибавлял скорости. Поезд постепенно нагонял опоздание.
«Русь» торопилась…
В «командирском» вагоне, у перепугавшегося Жилетова, ярко горел свет, суетилась милиция, и пассажиры не сомкнули глаз. Все уже знали – идет допрос террориста, изъята сумка с тротилом, ищут сообщников.
Как тут заснешь?
Этим же вечером в доме Нины Кудряш раздался телефонный звонок. Хозяйка была на работе, и трубку снял Ваха.
– Это Луиза. Я только что приехала.
– Ты где? – быстро спросил Ваха.
– Звоню с улицы, из телефона-автомата. На углу дома написано: «Комсомольский проспект, 16».
– Иди по этой улице вниз. Повернешь направо, к кинотеатру. Жди там. Я недалеко, через десять – пятнадцать минут буду.
Они увиделись через двадцать минут (из Разгуляя Ваха примчался на первой попавшейся машине). На ярко освещенной улице у кинотеатра разговаривать не стали. Отошли за угол, в сумрачный какой-то переулок, где Ваха взял из рук Луизы сумку и сейчас же ушел, сказав: «Езжай в Свердловск. Оттуда – самолетом».
Луиза кивнула, пошла к улице Ленина. В этот вечерний, не поздний еще час, никто из горожан не обратил внимания на чернявую, немолодую уже женщину с полиэтиленовым потертым пакетом в руке, остановившую грязный старенький «жигуль» и попросившую водителя отвезти ее на железнодорожный вокзал. Да и сам пожилой водитель к пассажирке не приглядывался. Его интересовали только деньги, а чернявая эта пассажирка заплатила по провинциальным меркам весьма прилично.
Сидела Луиза на заднем сиденье, в тени.
Кипятильник не разгорался.
Повозившись с сырыми брикетами и не добившись желаемого результата, проводница Рита вышла в тамбур, открыла ящик с углем, поверх которого лежали дрова, поковырялась кочережкой. Она искала поленья посуше и покороче, такие, чтобы влезли в маленькую топку кипятильника. Пассажиры уже несколько раз спрашивали ее о чае, и Рита нервничала. Ей и самой хотелось как можно скорее разжечь топку, вскипятить воду, разнести по купе ароматный, свежезаваренный чай. Проводница и лимоны уже нарезала, и сахар в кармашки фартука положила, осталось дождаться кипятку. Когда не барахлил электроподогрев, проблем с горячей водой у нее в вагоне не было. Но что-то случилось со спиралью или электрощиток подвел, а электрик (они вызывали его с напарницей) поковырялся там невнимательно, сказал, что все нормально. Кипятильник и правда поработал минут пятнадцать, а потом электричество в нем отключилось, и вода стала остывать, так и не согревшись до нужной температуры. Пришлось прибегнуть к стояночному варианту, разжигать кипятильник дровами.
Кочережка выгребла из угля два коротких и странных каких-то поленца. То есть особо странного ничего в них не было: обычные с виду обрезки то ли брусков, то ли толстых досок. Но и шурупы в них были ввинчены, и масляные пятна по бокам, и краска – кто-то, видно, хватался за них грязными руками. Для дров, разумеется, это ерунда – в огне все сгорит, но поленца к тому же были еще и тяжелыми, значит, сырыми.
Рита подержала их на руках, поразмышляла. Отложить, что ли? Спросить у напарницы, где она эти чурочки взяла? Но Галина пошла в «командирский» вагон, понесла сведения о наличии мест, когда еще вернется!
Рита ждать не стала. Да и чего, собственно, она будет спрашивать? Класть эти чурки в топку или нет? Самой решать. Дрова и уголь загружали при них обеих, они сами и кинули в ящик эти полешки. Просто она, Рита, не обратила тогда внимания, что они тяжелые и сырые с виду, а то, может быть, и выкинули бы назад, в электрокар, на котором развозят дрова и уголь по вагонам. Впрочем, чего это она? Просто дерево какое-то необычное, дуб или береза, оттого и тяжелее тех же сосновых…
Да бог с ними, сгорят. Березовые дрова вообще хороши, от них сухой и горячий, очень полезный жар, дерево это всегда ценилось на Руси.
Поленья (сначала Рита набросала в топку щепок и бумаги) в самом деле разгорелись хорошо, кипятильник быстро разогрелся, и она занялась чаем. О дровах уже не думала, не до того было, и вернувшейся напарнице, Галине, ничего не сказала. Да и что говорить?
Надо будет, конечно, потом снова позвать электрика, пусть посмотрит щиток или поковыряется в самом кипятильнике – что-то там неисправное все же есть, и не возиться же им, проводницам, с дровами до самого Владивостока, то есть целую неделю! На ходу поезда кипятильник должен работать от электричества.
Пассажиры пили чай, говорили Рите спасибо – такой он у нее получился вкусный. Благодарила и эта, рыжая, явно в парике, дама, которая первая о чае и заговорила. Муж ее, или кто он ей, попутчик, называл ее по имени, Рита слышала: Оксана… А несколько раз и по имени-отчеству: Оксана Борисовна.
Оксана эта, когда Рита принесла чай, даже полюбопытствовала: как, мол, справились со своим кипятильником? Рита занято кивнула головой, показала глазами на стаканы с коричневым чаем – мол, раз принесла, значит, все в порядке. Она не стала рассказывать пассажирам подробности – зачем это им? Как искала дрова, думала – брать или не брать вот эти тяжелые и сырые, видно, поленья… Чай на столике – пейте на здоровье!
И Бульбаши пили.
Знали бы они, что горит сейчас в кипятильнике!
Рита несколько раз заглядывала в топку, шурудила там кочережкой, похваливая себя, что дрова она выбрала правильно – ишь, как разгорелись! Поленья действительно горели жарко. Потом ей и вовсе показалось, что они не прогорают, а только раскалились добела, как хороший антрацит или даже кусок металла, потому и дают столько тепла, его хватило бы, пожалуй, на два-три кипятильника.
«Вот это настоящие дрова! – Рита мысленно поблагодарила тех работяг, которые привозили им на электрокаре топливо. – В таком случае нагреем с Галкой еще воды, пригодится. Может, пассажиры еще чаю пожелают, может… Да что тут гадать: вода в вагоне всегда нужна. И посуду потом помыть, и туалеты».
Она заново прошлась по вагону, говорила пассажирам, что чай есть еще, желающие могут повторить, и таковые нашлись. Среди них были те двое, Оксана со своим попутчиком или мужем, который все больше молчал и отворачивал к окну хмурое какое-то, напряженное лицо…
Ручка на запертой двери дрогнула, и Бульбаши замерли, насторожились. И притворились глухо спящими. В самом деле, какого черта?! Уже ночь, все давно спят.
Ручка дернулась еще раз, настойчивей, сильнее.
Потом с той стороны застучали чем-то металлическим, тяжелым:
– Откройте, милиция! Проверка документов.
Ни жив ни мертв, Бульбаш, как был, в одних трусах, сиганул на самый верх, на багажную полку, а Елена, вся дрожа, затолкала туда же свободный матрац. Теперь Бульбаша не было видно.
– Сейчас! – сказала она преувеличенно сонным голосом. – Дайте одеться. Что это вы среди ночи?
И лихорадочно думала: что делать? Голос за дверью был знакомым. Неужели конец?
Она открыла дверь, тотчас в купе ввалились все трое – Котляр, Колун и Мормышка.
– Просим прощения, проверка документов, полковник Котляр… – скороговоркой пробормотал он, вдруг глянул на Елену повнимательнее, хищно сощурился: – Ты?! Ну, здравствуй, голубушка. Тебя-то мы и ищем.
– Вы… вы меня за кого-то другого приняли, господин полковник. Я…
– Да ну? – Он насмешливо поднес к ее глазам фонарик, который держал в руке. Потом ловким каким-то, молниеносным движением, которого Елена почти не заметила и потому не смогла ему воспрепятствовать, он сорвал с нее парик, и теперь она снова и окончательно превратилась в Бульбашиху, какая со вздрагивающими губами протягивала «милиции» паспорт Оксаны Борисовны Клеймук.
– Так-так, Оксана Борисовна! – Котляр глянул, швырнул паспорт на столик. – А где же ваш дражайший беглый супруг? Он тоже Клеймук, а? Ха-ха-ха… А может, Клейман? Или Фишман? Под благородных людей рядитесь?
По знаку Настоящего Полковника Колун, плотнее прикрыв дверь купе, зажег свет, поднял голову, увидел на багажной полке голую ступню Бульбаша, произнес насмешливо:
– Господин Клеймук, пожалуйте вниз. Поговорим. Или, простите, мадам Клеймук, может, вы там любовника прячете? Чего это он такой трусливый? Голый, что ли?
Елена не отвечала. Она без сил опустилась на полку, закрыла лицо руками.
Колун стал обеими ногами на нижние полки, стащил сначала матрац, потом и Бульбаша.
Тот вел себя довольно спокойно.
– Погоди, дай одеться, – сказал Колуну и натянул трико. Сидел теперь рядом с Еленой, опустив руки между колен, смотрел в пол.
Привлеченная голосами проводница Рита заглянула в купе, спросила: «А что тут у вас происходит?» Котляр сунул ей под нос красную книжицу:
– Милиция. Проверка документов.
– Что-то много у нас нынче милиции. И сержанты, наряд, и в бригадирском вагоне кого-то поймали, оперы какие-то…
Котляр насторожился, но сделал глубокомысленный вид:
– Значит, так надо, уважаемая. Жулья много развелось, вот и милиции много. Должна понимать.
– Я понимаю, конечно. – Рита вежливо и послушно улыбнулась, закрыла дверь.
– Ну, гребаные Бульбаши! – Котляр кипел злобой. – Побегали мы за вами, погоняли вы нас по Москве да тут, по поезду…
– А чего вы за нами гонялись, Олег Николаевич? Зачем? – Елена сыграла наивное удивление вполне искренне. Хотя сжалась вся, ежесекундно ожидая страшных побоев, а то и ударов ножом, стараясь, однако, не показывать своего животного страха. Она знала, что эти люди способны на все. К тому же они оказались такими великолепными сыщиками – с момента побега из Костомарова прошло чуть более суток. И ведь казалось, она все продумала, учла и рассчитала, выбрала самое безопасное направление побега. Им с Бульбашом и осталось-то проехать еще сутки, а там бы они оказались в полной безопасности, легли бы на дно, затаились до лучших времен. А уж потом…
– Ты смотри, она еще дурочку из себя строит.
Настоящий Полковник сунул фонарик в карман, вынул взамен тонкий кожаный ремешок, выразительно, будто перебирал четки, вертел его в пальцах. Таким ремешком хорошо душить: он не скользит, плотно и надежно охватывает шею, отлично держит узел и даже простой перехлест. Две-три минуты судорог – и не будет ни ее, ни Бульбаша.
«Закричать, что ли?» – умирая от страха, думала Елена. Заорать на весь вагон, на весь поезд, чтобы сюда сбежались люди, и, может, она успеет крикнуть, что это вовсе не милиция, а самые настоящие бандиты, которые… которые… Тогда прибегут настоящие милиционеры и отобьют их у Котляра и его банды…
Но она не закричала. Может быть, Котляр удовлетворится тем, что они вернут им золото? Под страхом смерти все отдашь, не то что ворованные слитки.
Но ведь все рухнуло, все! Они с Бульбашом нищие, в Костомарово им возвращаться нельзя, там их Настоящий Полковник не оставит в живых, это же ясно. А сколько они добра бросили, не успели, не стали продавать нажитое. Да и нельзя было. Слух об этом сразу дошел бы до Котляра, он их моментально заподозрил бы, стал бы пытать Бульбаша, и тот, разумеется, раскололся… Нет-нет, она все сделала правильно, разве что не предполагала о суперсыщицких способностях Настоящего Полковника. С другой стороны, на весах лежали слитки, шесть килограммов чистейшего золота, и чаша все равно бы перевесила. Если бы все удалось, как она замыслила, брошенная квартира, машина и гараж не сравнились бы с приобретенным состоянием, они бы жили на это золото, как у Христа за пазухой…
Господи, помоги! Что делать-то? Что? Убьют же!
– Где слитки? Ты, придурок!
Котляр снизу, коленом, ударил Бульбаша в склоненное лицо. Тот ахнул, согнулся еще больше, а Колун с размаху хрястнул сцепленными руками его в шею. Бульбаш беззвучно свалился в проход между полками. Не давая ему прийти в себя, заорать или что-либо предпринять, Колун наступил Бульбашу на горло тяжелым армейским ботинком, с подошвой, что покрышка вездехода, и Бульбаш задергался, захрипел. И все же слова, которые вырывались из-под этого ужасного ботинка, можно было разобрать:
– Они там… в тамбуре… в ящике… где уголь…
– Мормышка, глянь, – распорядился Настоящий Полковник, а Колун чуть ослабил ногу. – Да, проводницам скажи, чтобы не дергались, не бегали никуда. В понятые пойдут, понял? Скажи им, воров поймали, нужны свидетели при изъятии краденого. Иди. Что хлебало раскрыл? Быстрее соображать надо.
Котляр спокойно поигрывал ремешком, поглядывал на Елену с такой ненавистью, что у той просто отнялся язык. Она бы сейчас и крикнуть не сумела, даже если бы и захотела.
Мормышка скоро принес испачканный в угле контейнер-полено.
– Один только, шеф. Я все перерыл, весь ящик.
– Остальные где? Ну ты, сука, говори! – Ремешком Котляр пребольно хлестнул Елену по щеке, у нее сразу же загорелось все лицо.
– Там! Все три там были, Олег Николаевич. Клянусь Богом! – Елена приложила руки к груди, слезы текли из ее глаз.
– Ишь, как заговорила! «Олег Николаевич»! – передразнил он. – Тварь! Плохо тебе жилось, да? Мало тебе было: квартира, машина, гараж, деньги…
– Простите, Олег Николаевич! Ум за разум зашел, бес попутал! Простите! – Она, сдерживая рыдания, кинулась к его руке с ремешком, стала целовать пальцы. – Заберите все, только не убивайте, прошу, оставьте живыми!
– Ворье проклятое! Ишь, как извивается, как заговорила! И какая же ты сволочь, Елена! Это же ты дурака своего подбила на такое. Он животное, кретин, я же знаю. Ему бы и в голову не пришло меня кинуть.
– Я! Я! Согласна. Простите, Олег Николаевич! Кем угодно для вас до гробовой доски буду, при муже говорю. Всю жизнь рабой у ног проползаю… Пощадите!
Котляр с брезгливостью отодвинулся от Бульбашихи, с брезгливостью же вытер о ее кофту обслюнявленную руку.
Велел Колуну:
– Сходи-ка ты. Мормышка мог и не найти.
Колун поработал в тамбуре на славу: выгреб из ящика почти весь уголь, заглянул в котельный отсек, поискал контейнеры даже в «гармошке», на переходных площадках между вагонами.
Слитков не было.
– Что вы ищете, мужчина? – Рита вышла в тамбур, ахнула – такой в нем был сейчас беспорядок. А ведь они с Галиной, напарницей, все тут вымели, даже помыли тряпкой. – Вы скажите, может, я вам чем помогу.
– Что надо, то и ищем, – совсем как профессиональный опер отвечал Колун. – Это всем знать не положено. Найдем – в понятые вас пригласим, а пока иди-ка, красавица, в свое купе, посиди там, я сам.
Рита повиновалась.
Колун вернулся в купе, доложил шефу ситуацию. Настоящий Полковник вызверился на Елену:
– Будешь меня за нос водить, падла? Где остальные слитки?
– Там… там все было, Олег Николаевич! Клянусь! Мы спрятали все в угле. Я… я не понимаю…
Слезы текли у нее по щекам в три весенних ручья.
Настоящий Полковник решительно поднялся, пошел в тамбур сам. Внимательно осмотрел распахнутые ящики с углем, котельный отсек, пошарил рукою и за котлом, с боков. Контейнеров-поленьев не было.
Позвал Риту:
– Проводник, идите сюда.
Проводница сейчас же предстала перед грозным милицейским начальником:
– Слушаю.
– Эти люди спрятали тут, в угле или вон там, в котельном отсеке, то, что похитили из… Впрочем, вам это необязательно знать, что именно. Скажите, вы тут ничего не находили?
Рита покачала головой:
– Н-нет. Дрова были на угле, вот и все. Несколько поленьев я сожгла в кипятильнике. Брикеты нам дали сырые, я никак не могла растопить, а пассажиры чай ждали… Ну вот, я…
– Сожгла?! Поленья? – Котляр побледнел.
– Ну да, вон там, в кипятильнике.
Настоящий Полковник бросился к нему, рывком распахнул дверцу топки, выдернул из кармана фонарик, стал светить во внутренности кипятильника. Там ничего не было – того, что напоминало бы слиток или уже расплавленное золото. В самой глубине топки лежали лишь две толстые железные пластины.
Котляр подгреб их кочережкой, взял в руки, смотрел, как завороженный, оглушенный, – тупо, ничего не понимая, беззвучно шевеля губами. Машинально прикинул вес, покачал на ладонях – да, по весу они, эти обгорелые железяки, подходили…
Котляр глухо, по-звериному, зарычал.
Потом швырнул железяки на пол, распахнул дверцу поддувала, стал шарить лучом фонаря и там.
Признаков золота не было и в поддувале.
Он кинулся в купе, где на полу, корчась от боли, по-прежнему лежал Бульбаш, с порога велел Колуну:
– Финку! Быстрее!
Елена взвизгнула: она решила, что озверевший Котляр будет их резать, но Котляр, вырвав из рук Колуна финарь, с размаху всадил его в полено-контейнер, расщепил…
В аккуратно выдолбленном углублении лежала точно такая же толстая железная пластина…
– Где? Где-е, сволочи-и?! – рычал Настоящий Полковник. – Куда вы дели золото?
Елена и сама хлопала глазами.
Такого поворота Бульбашиха не ожидала. Значит, они, эти два придурка, украли и бежали с «куклой»?! Кто же их-то кинул? И чего им стоило расколоть эти поленья там, на месте, дома?
Котляр повернулся к своим оруженосцам:
– Проводницу! Обыскать! И их купе. Перевернуть все вверх дном! Золото здесь, это она все устроила, она подменила. Она видела слитки, сообразила… Она и ее напарница. Живо!
Мормышка, а вслед за ним и Колун бросились в купе проводниц. Там спала сменщица Риты, Галина, а сама Рита, чертыхаясь на «эту милицию», приводила в порядок рабочий тамбур.
Колун с Мормышкой стали избивать Риту:
– Где слитки, говори, сучка! Как ты посмела раскрыть пасть на чужое? Куда вы дели из поленьев золото? Кто раскручивал контейнеры, говори!
– Да вы что, с ума сошли? Какие слитки? Какое золото? – вскрикивала Рита, загораживая от ударов лицо. – Я ничего не знаю. Я нашла два сухих полена… сожгла их. Я еще подумала: чтó это они такие тяжелые… Потом бросила в топку…
– Ты врешь! Ты помогаешь ворам, государственным преступникам! Они похитили большие ценности, им грозит смерть! Ты что, хочешь получить пулю в лоб, а?
– Послушайте, как вы себя ведете? Если вы сотрудники милиции, значит, вам можно избивать ни в чем не повинную женщину? Я буду на вас жаловаться!.. Галя! Галина-а!
Посильнее крикнуть Рита не успела: Мормышка ударил ее пистолетом в висок, и она, охнув, замертво свалилась на пол.
Галина все же услышала шум, выскочила полуодетая, в коротком домашнем халатике, в тамбур, закричала было:
– Вы что тут… хулигани…
Мормышка и ее ударил в голову, Галина упала рядом с Ритой с удивленно-раскрытыми глазами, перебирая голыми стройными ногами.
Колун пошел за шефом, тот велел ему караулить Бульбашей, а сам пришел в тамбур, глянул на дело рук боевиков.
– За борт их, а? – Мормышка с готовностью кинулся открывать тяжелую тамбурную дверь.
– Погоди… Оттащи их в купе, пусть лежат.
В один миг Мормышка, несмотря на свою кажущуюся хилость, перенес бездыханные тела проводниц в их двухместное купе, закрыл на ключ. Шефа он не совсем понял – от трупов надо избавляться. Тем более за окном ночь, поезд идет быстро, проводниц когда еще найдут…
Но у начальства – свои соображения, а Мормышка начальству привык подчиняться.
Вернувшись в купе Бульбашей, Котляр велел залепить рот Елены скотчем. И взялись за пытки.
Бульбаша Колун с Мормышкой мучили долго, до беспамятства: душили, били, снова душили…
В минуты, когда он приходил в себя, Настоящий Полковник спрашивал:
– Где золото, Бульбаш? Говори. Оставлю в живых.
– Не знаю… Я повез то, что мне дал Рябуха. Не знаю…
– Ты, может, с Рябухой и договорился. А? – Запоздалая догадка блеснула в голове Котляра. – Замастырили с ним в поленья железяки, а слитки того… поделили. Ну, паскуда, говори! Он же тебе родня!
– Ничего мы не делили… Я не знал, что в контейнерах… – Бульбаш, как ребенок, всхлипывал и молил о пощаде.
– Все равно вы украли контейнеры, все равно ты не сделал так, как я тебе велел. Даже если Рябуха кинул нас всех… Все равно такая паскуда, как ты, не должна жить.
Через несколько минут все было кончено.
Железными своими ручищами Колун стянул на горле Бульбаша ремешок, дождался, пока тот перестал дергаться, вывалил наружу синий, мертвый уже язык.
Елена все это видела, пребывала в полубессознательном состоянии – глаза ее лезли от страха из орбит.
– Ну, может, ты скажешь, где слитки? – тихо стал спрашивать Елену Котляр. – Ты же у нас главная закоперщица. Ты могла и Бульбашу не сказать, у тебя хватило бы ума и железяки в поленья затолкать. Ну! Будешь говорить? Или…
Он оборвал себя на полуслове: в соседнем купе стукнула дверь, кто-то из пассажиров потопал, шаркая ногами, в туалет.
Глаза Елены, обращенные к Настоящему Полковнику, молили.
Они были согласны на все.
Они клялись в вечной верности и в гробовом пожизненном молчании.
Они хотели жить.
Но Котляр не верил им. И слишком велика была потеря – три слитка золота, шесть килограммов!
Он не мог простить Бульбашам предательства.
Елена тоже должна была умереть.
Дождавшись, пока вернется и затихнет за стеной соседнего купе пассажир, Котляр кивнул Колуну.
Когда Елена затихла, буднично сказал боевикам:
– Положите их на полки, укройте как полагается, пусть отдыхают. Уж их-то не скоро потревожат… У нас будет время. И в тамбуре там приберитесь. Сейчас на какой-нибудь станции слиняем.
– Шеф, с проводницами чего делать? Та, другая, в халате, живая, дышит.
– Ее пожалеешь – себе хуже сделаешь.
– Понял.
Мормышка мягкой кошачьей походкой двинулся к купе проводниц, прислушался; да, проводница на нижней полке дышала, но была без сознания.
Он додушил ее, повернул на бок, прикрыл простыней. Сказал вполголоса:
– Простите, девчата, вы не виноваты, подвернулись под руку…
Мормышка закрыл дверь купе на ключ; точно так же, как и то купе, где ехали Бульбаши, закрыл сам Настоящий Полковник.
На какой-то маленькой станции, где «Руси» останавливаться не полагалось, Котляр сорвал стоп-кран. Поезд дернулся, зашипел воздух, захлопали двери вагонов…
Все трое, не дожидаясь полной остановки состава, спрыгнули в темноту. Вслед им неслось:
– Хулиганье проклятое! Это что вам – игрушки, стоп-краны срывать?!
– Напьются и хулиганят. Нет, ты подумай!
– А милиция наша где? У нас же едут сержанты!
– Спят, наверное, со шлюхами!
– Так разбуди, Ларис, это же где-то у тебя!
– У меня нет, они в бригадирском, у Жилетова.
– Беги скажи!
– Сейчас…
Как только Лис понял, что произошло экстренное торможение и к нему машинист поезда не имеет отношения, он тут же решил, что сообщник или сообщники террориста Полуянова «делают ноги». Значит, он был прав в своих предположениях, значит, Полуянов был не один. И сообщники, поняв, что Полуянов в руках у милиции, дождались ночи и решили бежать.
Что ж…
– Шкабрин, бери двух сержантов и – вперед! В случае вооруженного сопротивления бейте на поражение.
– Есть!
Увидев выскочивших из вагона милиционеров, проводницы дружно закричали:
– Вон туда они побежали! Трое! Один немного хромает, видно, прыгнул неудачно.
Милиционеры, обнажив «макаровы», бросились в погоню.
А в сотнях километров от этой маленькой станции в эту же ночь катила на юг, на Украину, и далее в Молдавию, белоснежная «Волга», за рулем которой сидел бывший плавильщик Костомаровского завода цветных металлов Рябухин Николай Иванович с семьей из четырех человек – он сам, жена и двое детей – мальчик семи лет и двухгодовалая девочка.
Рябуха выиграл у своих подельников более суток времени, кинув их даже не на три, а на пять слитков золота, общим весом более двенадцати килограммов.
Ехал в ночи – не особенно теперь торопясь – богатый человек. Он не ждал не гадал, что чета Бульбашей преподнесет ему такой царский подарок – время, почти тридцать часов спокойной езды.
Конечно, он ничего не знал про планы Бульбашей – просто все так совпало: обе семьи решили рвануть с золотом в одну и ту же ночь.
Слитки были спрятаны у Рябухи за обшивками дверей машины.
Он знает, как проехать Украину и где спрятаться в Молдавии – ездил этой дорогой каждый год, к родне в гости.
Деньги помогут им, «автотуристам», выбрать себе местечко на этой земле.
Но пока что они поживут в Молдавии.
Рябуха знал, где он спрячет свою семью и золото. И как ему быть дальше.
Иначе бы он ни за что не взялся за эту авантюру.
Фамилии сержантов Шкабрин, как и вся опергруппа, запомнил еще в вагоне, ведь какое-то время они уже поработали с этими скромными парнями, задерживая террориста Полуянова и допрашивая его. И потому сейчас, в темноте, у вагонов стоящего поезда, лейтенант отдавал команды уверенно, зная, к кому именно обращался.
Один сержант носил фамилию Жуков – это был рослый и смышленый парень; другой – неповоротливый, даже неловкий, тяжелый в беге, звался Белогорцевым.
Команду Шкабрина, почти ровесника, сержанты приняли безропотно – и по долгу службы, и по тому, что сразу почувствовали: лейтенант – смелый и решительный человек, который хорошо знал свое дело, тактически вел себя грамотно.
А тактику в преследовании трех «хулиганов», сорвавших стоп-кран, они выбрали правильную: Шкабрин, во-первых, велел всем рассредоточиться, не бежать кучей, у «хулиганов» может быть оружие, и напороться на их стволы преследователи могли очень даже просто; во-вторых, надо было понять замысел убегавших – чего именно они хотели? Если это действительно сообщники Полуянова, как предположил Лис, то остановка поезда могла быть и запланирована, в таком случае где-то здесь, в этом спящем поселке, террористов могла ждать машина…
Настоящий Полковник тоже был докой во всех этих милицейских науках, он знал, что за ними бросятся в погоню, и потому вел свою группу сначала вдоль состава, прячась в тени вагонов, держа курс на хвост поезда, а потом по-над заборами, также в тени. Он решил, что успеет обогнуть и последний вагон, и пробежать вдоль спасительного забора какого-то строения, но их увидели проводники, закричали дружно:
– Вон они, трое! Во-он!
Котляр на бегу выстрелил по стеклам вагонов, из каких неслись крики, стреляли и Колун с Мормышкой. Крики сразу же прекратились, захлопали в испуге двери, проводники попрятались. Зато теперь Шкабрин знал точное направление дальнейшего преследования.
На бегу, пока их скрывали вагоны, лейтенант инструктировал сержантов:
– Под пули не лезть, на тот свет не спешите, успеется. У них минимум три «макарова», как и у нас… Силы равные, так что не мандражите, ребята… Но у них преимущество – темнота, и могут засесть за укрытием… напороться раз плюнуть… Ничего, парни, пробьемся. Из поселка они все равно не уйдут. Сейчас местную милицию поднимем… Лис по рации подмогу вызовет… Надо навязать им перестрелку, задержать здесь… потянуть время.
Обогнув последний вагон, преследователи сразу же увидели одинокую, прихрамывающую на правую ногу фигуру: Мормышка в самом деле спрыгнул из вагона неудачно – было высоко, да и темно, нога подвернулась и, кажется, уже опухла, отекла, ступать на нее было больно…
Фигура пересекла асфальтированную дорогу, идущую у самых домов вдоль поселка. Дорогу освещали довольно мощные электрические лампы, поселок жил вполне цивилизованной жизнью, освещался сносно.
– Стой! – крикнул Шкабрин. – Стреляем!
В ответ ему один за другим прозвучали выстрелы, над головой милиционеров просвистели пули, и они, все трое, инстинктивно попадали на землю, также стреляя. Никто из них ранен не был: попасть из «макарова» в темноте или при плохом освещении, да еще на приличном расстоянии – дело непростое. И все же из трех пистолетов какие-то пули цапнули эту мужскую шкандыбающую фигуру, и человек, едва пересекший асфальт, вскрикнул и свалился по ту сторону дороги.
– Вперед! – снова скомандовал Шкабрин. – Жуков – обходи слева, осторожней, вдоль забора. Белогорцев… ты перебежками, до того сарая, видишь? Я – по центру. Надо бы нам этого подстреленного живьем взять.
– Не стреляйте! Не стреляйте! – закричал Мормышка, видя, что его окружают с трех сторон. Приподнявшись, с силой бросил на освещенный асфальт свой «макаров». Воевать больше он не собирался, правой ноге не повезло еще раз: минимум две пули сидели в бедре и голени, какое тут может быть сопротивление? Добьют менты, да и все.
Шкабрин и сержанты подбежали к Мормышке. Лейтенант сейчас же ткнул ему пистолетом в лоб:
– Ну! Быстро! Кто такие? Имена тех двоих! Зачем были в поезде? Куда побежали? Говори!
– Это Котляр… Костомаровский завод цветных металлов… Мы… мы…
– Ну! Живее!
– Хищение у нас было…
– Золото, что ли?
– Да, слитки.
– Вы что: из службы безопасности?
– Ну… вроде того. – Мормышка невольно охнул, схватился за ногу – кровь обильно текла из ран.
– В поезд его, живо! – распорядился лейтенант, несколько смущенный сообщением Мормышки: чего это ради сотрудники службы безопасности завода, если они таковыми являются в действительности, стали бы вести себя как настоящие уголовники?
Придумал все это колченогий, придумал! Это, конечно, сообщники того, Полуянова, а «погоня за расхитителями слитков» – легенда.
Нужно задержать и тех двоих. Во что бы то ни стало!
Белогорцев, подняв Мормышку с земли, повел его, прыгающего на одной ноге, к поезду, а Шкабрин с Жуковым ринулись к центру спящего поселка, в ту сторону, куда побежали двое «хулиганов». Тени их мелькнули под одним из уличных фонарей.
Догнать беглецов милиционеры не сумели. Буквально у них на глазах, в каких-то двухстах метрах, Настоящий Полковник и Колун выскочили наперерез неспешно катящемуся белому «Москвичу-2141», выкинули из машины парочку, парня и девушку, и, развернувшись, с визгом умчались в ночь, исчезли из поля зрения.
Когда Шкабрин с Жуковым подбежали к парочке, девушка, испуганно прижавшись к парню, плакала и дрожала от страха, а парень гладил ее по голове и успокаивал: «Хоть не убили, Люся, и то хорошо. Ты же видела у них пистолеты?.. А главное – рожи, эти на все способны…»
– У нас машину угнали! Помогите! – закричала девушка, увидев милиционеров, бросилась им навстречу. – Только что!
– Мы все видели, – сказал Шкабрин. – И одного из их банды уже задержали. Найдем и остальных, не волнуйтесь. Идемте с нами, быстренько напишите объяснительные…
Все четверо пошли назад, к поезду, обсуждая только что пережитое. Парень с девушкой были, конечно же, шокированы случившимся, такое они видели только в кино…
В этот момент в голове состава, там, где был прицеплен арестантский вагон, раздались автоматные очереди.
– Это еще что? – Лейтенант, сделав знак Жукову, сейчас же перешел на бег. – Только этого нам не хватало!
Парень с девушкой, растерявшись, не знали, как себя вести, остановились…
А Шкабрину с Жуковым уже было не до них: милиционеры едва успели уцепиться за поручни последнего вагона – поезд вдруг мощно, как грузовой состав, дернулся и сразу же стал набирать большую скорость.
Уколоться Фазану с Аликом Армавирским удалось лишь к полуночи.
Поезд сначала долго стоял у какого-то переезда, и прапорщик Держиморда, то и дело матерясь, торчал в коридоре, ругал путейцев, которые копались с одним-единственным рельсом три часа и срывали график движения многих поездов.
Потом «Русь» подплыла, наконец, к перрону ярославского вокзала, где к спецконтингенту добавился еще один стриженый зэк, а в Костроме в вагон втолкнули сразу троих.
Словом, у конвоя все время была работа, Держиморде пришлось перенести окончание шахматного турнира на неопределенный срок, и у прапорщика испортилось настроение. Тем более что он выиграл у своих подчиненных три партии, выбился в лидеры и лидерство это уступать не хотел. Играть же ночью, когда слипаются глаза, он не собирался, турнир намеревался завершить до Кирова, а до утра можно было и поспать.
Но путейцы и дополнительная погрузка зэков изменили планы и настроение Держиморды, и свое зло он срывал на зэках, а также и на своих солдатиках.
Наверное, Фазана он все же заподозрил – позвал к себе в купе, спросил:
– Вмазал, что ли?
– Да вы что, товарищ прапорщик!..
– Старший прапорщик.
– Извините… товарищ старший прапорщик! – Фазан добросовестно тянулся в стойку смирно, разворачивая пошире плечи и пряча глаза. Но Держиморда был опытным дознавателем по части выпивок, сам, когда надо, применял эти же хитрости перед вышестоящим начальством, и потому рявкнул:
– Врешь, Фазан! Я вижу, что ты косой.
– Никак нет, товарищ старший прапорщик! – бодро еще отвечал Фазан, чувствуя, что попался и так просто ему не отвертеться. Начальник конвоя умел доводить дело до логического конца.
Тот продолжал допрос:
– С кем пил?
– Я же говорю, товарищ старший прапорщик, что…
– Ты морду-то куда воротишь? Смотри мне в глаза, ну!
Фазан подчинился.
Держиморда подскочил, совсем как окулист, врач-глазник, пристально и со знанием дела вглядывался в самые зрачки солдата. Потом потребовал:
– Дыхни.
Фазан дыхнул.
– Гм… не воняет. Заел чем-нибудь, а? Или наркотой накачался?
– …
– Та-ак. – Заложив кулачищи за обвисший ремень с пристегнутой кобурой, прапорщик покачался с пятки на носок, примерился и вдруг ударил Фазана в солнечное сплетение. Тот охнул, согнулся, хватал открытым ртом воздух.
Наконец разогнулся, вытер слезы на глазах.
– Больно, что ли? – с издевкой спросил Держиморда.
– А то не больно… Под дыхалку же.
– Будет еще больней, если не признаешься.
– Не в чем мне признаваться, товарищ старший прапорщик.
– А ну, заверни рукав.
Фазан побледнел и не шевелился. Тогда Держиморда сам завернул рукав форменной куртки и радостно-удовлетворенно присвистнул:
– Ага-а… Я так и думал. Давно ты у меня на подозрении, Фазан. Ходишь какой-то квелый, зенки мутные, все спать хочешь. Думал, что тебе просто времени на сон не хватает, а ты вон чем занимаешься. Так-так. Значит, ты не просто косячка забиваешь, а уже на игле. И давно?
– Нет. Сегодня только первый раз попробовал.
– С кем?
– …
– Молчишь. Ладно.
Прапорщик открыл дверь, крикнул в коридор:
– Батищев! Ко мне!
Тотчас явился сержант, такой же здоровенный и упитанный, как и прямой его начальник, с которым Держиморда выпил не один литр спиртного и который его ни разу не подвел. Пили они с умом, в основном во внеслужебное время или когда в «столыпине» было мало этих «гребаных господ бандитов». Сейчас же осужденных битком: в Москве почти под завязку набили, да еще в Ярославле и Костроме добавили. Ох, матушка-Россия, и куда ты со своими зэками катишься? Девать их уже некуда…
– Ты погляди, Батищев, чего этот кузнечик творит.
Держиморда снова заголил руку Фазана, показал сержанту следы от уколов:
– Видал?!
Сержант выпучил глаза.
– Ты чё это, Фазан? Рехнулся, что ли, на иглу садиться?
Фазан молчал.
Держиморда обошел его со всех сторон, словно принюхиваясь, пытаясь узнать что-то еще.
– Так, говоришь, только сегодня попробовал? – Прапорщик, оперевшись мясистой задницей о столик, на котором валялись шахматы, сложил могучие руки на груди, нетерпеливо шевелил толстыми, в рыжеватых волосках, пальцами.
– Сегодня. Да.
– Ага. И с кем же, интересно? Где? Это ж солому надо варить, шприц заправлять…
– У них могут быть уже готовые, заправленные шприцы, товарищ старший прапорщик, – подсказал Батищев.
– Тоже верно. Итак: с кем? Ну?
Фазан, потупившись, молчал.
По знаку прапорщика Батищев захлопнул дверь служебного купе.
– Кайфуешь еще? Или уже проехало? – вкрадчиво спрашивал Держиморда, надвигаясь на Фазана, как танк. – Гха!
Теперь прапорщик был в перчатках – берег мягкие свои, легкоранимые о зубы солдат руки. Перчатки были прочные, из хорошей кожи. И многие зэки испытали их прочность на своих осужденных рожах, не только солдаты, подчиненные начальника конвоя.
Фазан отлетел к двери, ударился об нее головой, сполз вниз, на пол.
Взялся за работу Батищев: лупил ногами в ребра, в ягодицы, в копчик. Прапорщик обрабатывал голову Фазана, бил в череп, в шею – крови он не хотел, нос и губы не трогал.
– Сука! На службе!.. Колоться у меня!.. На!.. Пидор!
Объяснялся с наказуемым и сержант:
– Позорить нас! Отличное подразделение!.. Лучший конвой! Гад!
– Говори, с кем колешься, падла! Убьем!
– Один кололся, това… старш… прапорщик… О-ой!
И все же Фазан не выдал Алика Армавирского, не назвал его имени.
Посоветовавшись, начальник конвоя и его заместитель стали по одному вызывать солдат на проверку – заводили в купе, велели показывать вены на руках и на ногах.
Алика вызвали вторым.
Следы от уколов на левой его руке все сказали.
Избили и Армавирского.
А бить наркомана, который недавно укололся и еще кайфовал… Опасное это дело, ребята, очень опасное! Уж лучше было переждать до утра, несколько часов, а тогда уж и допрашивать, добиваться правды и признаний. Ну и воспитывать, конечно. С пьяного какой спрос? Тем более с уколотого наркомана. Себе дороже.
Держиморда не хотел ничего знать, поведение подчиненных его взбесило. Лучший конвой роты! Позор!
До утра он ждать не хотел – кулаки чесались. Прапорщику надо было немедленно проявить свое служебное рвение, наказать виновных и с чистой совестью идти потом спать.
Выхватив из кобуры пистолет, Держиморда тыкал им в лоб то Фазану, то Алику Армавирскому:
– Где шприцы, суки? Где дурь прячете? Перестреляю, как котят! Ну? Будем признаваться? Или будем помирать?
Наркоманы – белее смерти, однако молчали. И помирать им не хотелось, но и рассказывать о своих тайнах они явно не собирались.
Прапорщик взвел курок:
– Ну?! Прощайтесь друг с другом. Скажем вот с Батищевым, что вы в состоянии наркотического опьянения пытались… покончить с нами и выпустить зэков. Пришлось применить оружие. А? Годится?
Алик не выдержал, сказал:
– Было только два шприца, товарищ старший прапорщик. Больше нет. Из Москвы взяли. Честное слово!
– Как пронес в вагон? Где мак варил? Когда?
– В казарме, в сушилке.
– Мак там еще есть? Заначил где-то?
– Да, есть. Спрятал.
– Вернешься – сдашь мне, понял? На губу обоих! Минимум по десять суток. Я вам покажу… твою мать… дышло… раки вареные… Мразь!
– Понял… отдам… больше не буду…
Армавирский говорил с трудом – Батищев припечатал его тяжелым ботинком в грудь, явно ушиб легкие, дышать было трудно.
Держиморда, удовлетворившись экзекуцией и «добровольными признаниями» подчиненных, плюхнулся широким задом на постель.
Велел Батищеву:
– От наряда обоих отстранить. Оружие отобрать. Закрыть… зэковских свободных нет? Значит, в нерабочем тамбуре, пусть малость там охладятся. Утром возьмем с них объяснительные. Все. Вперед и с песнями! У, сучары, наркоты им захотелось! В следующий раз яйца поотрываю! Пошли!
Махнув волосатыми лапами, отдуваясь и вытирая с красного лица трудовой пот, Держиморда выпроводил подчиненных из купе, растянулся на полке, сказал сам себе – громко и возмущенно:
– Во козлы! Нашли время ширяться. Зэков полный вагон, людей в отделении не хватает, а они… Пидоры!
Поворчав для порядка еще, прапорщик задремал с высоким чувством исполненного долга, а потом плавно перешел в глубокий сон, захрапел – да и пора было, шел первый час ночи. Могучему организму бравого служаки требовался законный плановый отдых.
Запертые в нерабочем тамбуре Фазан с Аликом Армавирским скучали недолго. Алик, ухмыляясь, отпер треугольным ключом один из ящиков, встроенных в стенку, пошарил где-то между трубами рукой, вытащил из тайника небольшой сверток.
– Козел! – сказал он в адрес начальника конвоя. – Чтоб я тебе да шприцы отдал?!
Шприцев в свертке было четыре, каждый уже наполнен коричневатой жидкостью, и Фазан с Аликом тотчас укололи друг друга. А два шприца спрятали на следующий раз.
– У меня еще в вагоне спрятано, не переживай, – заговорщицки подмигнул Армавирский Фазану. – Ширнемся потом, когда захочем. И хрен он чего найдет. И за побои поплатится вместе с Батищевым. Вернемся вот в Москву… У меня кореша есть на гражданке, скажу кое-кому, а они пусть попробуют потом сунуться в увольнение или вообще домой будет идти… Прапор гребаный… Ногами по копчику, сесть не могу… Тебе тоже досталось, Фазан? Ну и что – прощать собираешься?
– Какое прощение?! Тут вон, гляди, одни синяки, грудь болит, продохнуть не могу…
– И у меня одни пятаки. – Алик сбросил штаны, стал показывать кровоподтеки. В этот момент дверь распахнулась, и в тамбур вошел Батищев с одним из караульных: у обоих были в руках автоматы.
Батищев раскрыл рот.
– Во, видал?! – обратился он к караульному. – Они еще и пидорасы, трахаться собрались.
Батищев не раздумывая пнул натягивающего штаны Армавирского, а Фазан сбоку, не ожидая и над собой новой экзекуции, со страшной силой, какая может появиться у озлобившегося человека, да еще под воздействием наркотиков, ударил сержанта кулаком точно в кадык.
В горле Батищева что-то хрустнуло, он вскрикнул, выронил автомат, упал на колени, захрипел.
– Фазан! Ты чё это? Ты же убил его! – испуганно вскрикнул пришедший с сержантом солдатик – тощий, с затюканным каким-то взглядом парнишка, не зная, что и как ему делать, и Армавирский, застегнув брюки, просто взял у него автомат; солдатик, шокированный увиденным, и не сопротивлялся, разжал пальцы.
Второй автомат, сержанта Батищева, поднял с пола Фазан.
Батищев все еще хрипел, был явно без сознания, на губах у него выступила кровь.
– А вот теперь мы дадим ему сдачи! – пьяно ухмыльнулся Фазан и снова в кадык, в то же самое место, ударил сержанта прикладом. Батищев затих.
– Да вы что, охренели?! – завопил было караульный (в роте его звали Бледная Спирохета), но Алик Армавирский сзади, плашмя, ударил его автоматом по голове. Удар был силен, короткостриженые русые волосы Бледной Спирохеты тут же окрасились кровью, и он упал.
– Отдыхайте, ребята, а мы повоюем.
Армавирский первым кинулся в коридор вагона-тюрьмы, первым нажал на спуск «калашникова».
Рухнул еще один караульный, не успев ничего предпринять, потом, скошенные пулями, упали два выскочивших из купе солдата (отдыхавшая смена)… Выбежавший на выстрелы с пистолетом в руке Держиморда был прошит кинжальной автоматной очередью насквозь.
Зэки в своих клетках, глядя на побоище, бесновались. Кто с испугу падал па пол, кто в восторге бил в сетку и решетчатые двери кулаками, а кто, также шокированный, просто стоял, разинув рот…
Хорек орал на весь вагон:
– Ка-а-а-а-йф! Давай, Фазанчик, коси их! Коси, родненький! Ка-а-а-а-а-йф! Бей ментя-а-а-ар!
Когда весь конвой был расстрелян, Фазан с Аликом Армавирским, пошарив в карманах мертвого Держиморды, швырнули зэкам ключи.
– Свобода, ребя-а!.. Гуляйте, соколы-а, пока мы щедрые! Свобода-а!..
Зэки не заставили себя долго ждать. Коридор вагона-тюрьмы сейчас же заполнился ликующими осужденными. Те, кто был пошустрее, похватали автоматы убитых солдат. Хорек вооружился пистолетом прапорщика.
Хорек вмиг превратился в лидера, в пахана.
– Кореша! – звонко крикнул он. – Парней этих, – указал на Фазана и Алика Армавирского, – не трогать. Они дали нам свободу. Пусть живут и делают что хотят, мы им мешать не будем. Они нам хорошо помогли. А мы пошмонаем поезд и слиняем. Пробежимся по вагонам. Шмонать желательно без мокрухи… Одежда, деньги, жратва… все в этом поезде наше. Кто сколько унесет, понятно?
– Рестора-а-а-ан!..
– Бабы-ы…
– Деньги-и-и… – дружно, радостно орали зэки, на головы которых нежданно-негаданно свалилось такое счастье – коллективная свобода. А двадцать семь злых и частично вооруженных зэков – это очень опасная и злая сила.
Правда, не все из них вышли из своих клеток: пять-шесть хмурых, но разумных, надо думать, личностей, потоптавшись в коридоре, вернулись в свои клетки.
– Срок добавят, только и всего, – сказал один из них, а остальные «добровольцы», молчаливо с ним согласившись, снова разлеглись на жестких полках.
– Хозяин – барин! – махнул на них рукой Хорек, и другие двадцать разбойников не стали уговаривать своих попутчиков. В самом деле, каждый – хозяин своей судьбы.
– Я знаю, у вас есть… Ширнуться надо, мочи нет! – Хорек просительно смотрел на Фазана с Аликом Армавирским. – Я же понял, из-за чего ваш Держиморда правеж устроил… И правильно вы этого жирного кабана замочили…
Алик сходил в тамбур, принес заначку, отдал Хорьку два шприца. Хорек в этот же миг, на глазах у всех, засадил иглу в вену, несколько минут сидел на корточках, ждал кайфа. И тот пришел.
– Ну, паскуды, теперь держитесь! – пригрозил он неизвестно кому, потрясая «макаровым». – Шмонаем!
– Говорят, в поезде менты, Хорек, – сказал один из зэков, вооруженный автоматом. – Мочить?
– Будут рыпаться, за пушки свои хвататься, – мочи, Бык, и не раздумывай. Или тебя замочат. Ты что, не знаешь?
Громила, под два метра ростом, криво, сквозь щербатый черный рот сплюнул себе под ноги.
– Кого учишь, Хорек. Я же просто… ну, думал, по-хорошему, пушечки у них отнимем, поезд пошмонаем, да и слиняем. А ментов бы поймать да на толчках к трубам и приковать наручниками, чтоб далеко им не бегать.
– Га-га-га…
– Хо-хо-хо-о…
– О-ой, бабу-у-у хочу-у-у-у… – выл Бык, кривляясь. – Какая без бабы свобода-а? Хочу-у лапушку-у-у… Теплую, мягкую. У-у-у-у!
Хорек строго командовал:
– Заткнитесь вы, кобели! По вагонам идем организованно. Сначала – разведка. Ментов вяжем или мочим при сопротивлении. Берем бригадирский вагон прежде всего. Крушим рацию, чтобы они не вякали в эфир ничего лишнего. Начальнику поезда чистим ряшку. И всем, кто будет блеять. Понятно? А бабы потом, потом. Успеется. Возьмем вот власть…
Никто из них, конечно, не знал, что творится в вагоне, – день их прошел в изолированном вагоне. Зэки не знали, что какой-то Настоящий Полковник, оставшись в дураках в погоне за золотыми слитками, сорвет стоп-кран и остановит поезд, что сержанты милиции, сопровождающие состав, бросятся в погоню за бандой, а потом вернутся, что в «Руси» есть еще одна опергруппа, трясущая сейчас в бригадирском вагоне чеченского террориста…
Как не знали и пассажиры, и оперативники, что зэки выпущены из «столыпина», что они на свободе, а два солдата-«вэвэшника» устремились к электровозу…
Случилось это в тот самый момент, когда Шкабрин и два сержанта гонялись за Котляром.
Фазан, блестя глазами, сказал Алику Армавирскому:
– В кабину! Полезли, а?
– На паровоз, что ли?
– Ага. Прокатимся с ветерком. Я умею, я тебе рассказывал.
– Ну. А чё? Нормалек. Полезли.
Они спокойно вышли из «столыпина», спустились на землю, подошли к электровозу. Вид вооруженных солдат машиниста и его помощника нисколько не смутил – они знали, кто у них едет в этом вагоне.
– Что это там за пальба, ребята? – спросил машинист, солидный, с седыми висками дядька, свесившись из кабины в окно. – Из «макаровых» шмаляют, по звуку слышу. Не ваши убежали?
– Нет, наши все под замком, – ответил Фазан. – Хулиганит кто-то. Сейчас пушек у народа знаешь сколько.
– Конечно, хулиганят, – согласился помощник, белобрысый парень лет двадцати двух. – Максимыч, ты диспетчеру доложил?
– Конечно, стоп-кран сорвали, это тебе не шутка.
Помощник стоял в раскрытой двери, вглядывался в ночь – что там да как, но отсюда, из электровоза, ничего нельзя было рассмотреть, хвостовой вагон терялся где-то там, в ночи. Суетились у домов, на асфальте, какие-то тени, хлопали выстрелы… разберись поди, что там происходит.
– Дайте закурить, а, механики! – попросил Фазан. – У нас все кончились, у зэков тоже ничего нет.
– Дай им по паре сигарет, Санек, – машинист подал помощнику пачку. – Служивые, как не выручить? Сам когда-то на флоте стрелял.
Помощник присел в дверях, протянул руку с сигаретами Фазану, а тот вдруг схватил парня за рукав рабочей куртки, рванул на себя, и помощник в один миг слетел на землю.
Вскочил, заорал:
– Дурак, что ли? Чего дергаешь?
Не отвечая, оттолкнув парня, Фазан в мгновение ока, привычно, взлетел по ступенькам в кабину электровоза. Наставил на машиниста автомат, спросил ровно, жестко:
– Жить хочешь, Максимыч?
– Да… но… Ты соображаешь, что делаешь?
– Соображаю, соображаю. Вылезай. И ничего не трогай. Я поведу поезд. Ну!
– Да ты…
– Вылезай, Максимыч! – Фазан передернул затвор. – Убью же. Мне теперь один хрен. Шестерых положили…
Машинист сполз с высокого дерматинового кресла, снял с крючка рабочую свою куртку и сетку с термосом и бутербродами и – колобком-колобком – покатился вниз, на щебенку.
– Ой, ребята, заварили вы кашу… Отвечать ведь придется.
– Топай, Максимыч, топай! – заорал Алик Армавирский и для острастки дал в воздух короткую злую очередь.
Машинист с помощником бросились вдоль поезда, в ночь, спасаясь от неминуемой гибели, но, отбежав от электровоза на приличное расстояние, застучали в один из первых подвернувшихся вагонов:
– Эй! Проводник! Открой! Открой, тебе говорят! Локомотивная бригада! Быстрей!
За стеклом плотно закрытой двери появилось испуганное женское лицо, вгляделось в ночь, потом дверь приоткрылась.
– Да свои, свои! – возбужденно говорил машинист. – Открывай. Напали на нас, с автоматами… солдаты…
– Ой, да что же это нынче делается-то? – приговаривала женщина, пропуская машинистов в вагон. – Стоп-краны рвут, стреляют…
– Достреляются! Какой у тебя вагон? Начальник поезда где?
Проводница показала рукой, сказала: «Там!»
Машинисты ушли, а проводница снова забаррикадировалась, заперла дверь на все замки и сама спряталась в свое купе-гнездышко: глядишь, тут не достанут.
Перед тем как залезть в кабину электровоза, Алик Армавирский разъединил тормозные шланги, соединяющие «чеэску» и вагоны, – теперь никакие стоп-краны поезду не помогут, рви их не рви. Воздух из тормозных магистралей был выпущен. На всякий случай дал еще по шлангам и очередь – чтоб наверняка.
– Поехали, Фазан, поехали! – орал Алик, поднявшись в кабину. – Давай, машинист, шуруй! Крути колесо!
Фазан, повесив автомат на тот крючок, где у Максимыча висели куртка и термос с бутербродами, крутнул большое, как руль у «Жигулей», колесо контроллера. Поезд дернулся, железная нервная судорога прошлась по всему составу… поехали. Скорость набирали быстро, очень быстро…
Агенты влияния погнали «Русь» в неизведанное.
– Я еду к тебе, Римулька! Еду! – орал Фазан, высунувшись, как заправский машинист, в окно. – Лечу-у! Встречай, пампушечка моя гребаная! Булка сдобная… А-а-а-а-а… Хорошо-о-о… Едем, Алик! Едем!
Где-то к половине второго ночи Ханурик с Де Биллом основную работу сделали: болты были ослаблены, костыли выдернуты, полутораметровый медный провод надежно соединял торцы рельсов. Практически рельс, которому надлежало в скором времени быть сдвинутым в сторону, держался на этих ослабленных четырех болтах. Ханурик знал, что гайки сейчас, задолго до прихода «Руси», откручивать до конца нельзя, надо их лишь ослабить, подготовить крепление к быстрой разборке, с тем чтобы потом выдернуть болты в считаные секунды. Ближе к трем часам ночи они с Де Биллом оставят только два болта, а уж эти два надо будет выдернуть буквально за пять минут до появления поезда…
Эти пять остающихся минут Ханурик расписывал в голове буквально по секундам. Как заправский нормировщик, он прохронометрировал работу по своим светящимся часам: по пятнадцать секунд уйдет на каждую гайку, итого полминуты; пусть возникнут непредвиденные задержки – еще тридцать секунд, итого плюс минута; сдвинуть рельс – несколько мощных рывков ломом и вагой, рычагом-слегой, какую Де Билл приволок из лесу; потом – ударить подельника гаечным ключом и оттащить его вон туда, навстречу поезду – минута, не больше. В общей сумме получается две с половиной минуты, максимум, что он может себе позволить, – три. Этого времени в обрез. Даже если машинист поезда что-то и успеет увидеть, он не сможет уже ничего предпринять, кроме экстренного торможения. Но погасить ту скорость, с какой идут здесь, по этому перегону, составы, сразу не удастся, это не «Жигули» (да и у тех тормозной путь при такой скорости 70–80 метров), а уж многотонный поезд, мчащийся под сто…
Даже с визжащими, искрящими, мертво зажатыми колесными парами состав поезда пролетит еще с километр, а то и больше. И этого расстояния вполне хватит, чтобы докатиться до лежащего на рельсах Де Билла, раскромсать его на куски, а потом, через пятнадцать – двадцать метров, колеса электровоза соскочат с такой надежной и прочной дороги, как стальная колея…
Ханурик встал, провел еще один хронометраж.
Засек по часам время.
Махнул рукой (удар ключом по голове Де Билла); не торопясь, внушая себе, что тащит оглушенного подельника, пошел, чуть согнувшись (под тяжестью обмякшего тела), навстречу поезду.
Шагов получилось сорок.
Времени потребовалось пятьдесят две секунды.
Да, на Де Билла уйдет почти минута драгоценного времени, надо иметь это в виду. А еще нужно будет отбежать на безопасное расстояние: по его, Ханурика, расчетам, «Русь» должна лечь тут, у насыпи, мягко, а как получится на самом деле – одному Богу известно.
Можно, конечно, бросить Де Билла поближе, в двух-трех шагах от расстыкованных рельсов. Это удобно, не надо никуда его тащить, а главное – сэкономит время.
Ладно, жизнь покажет. Если поезд будет близко и времени не останется, пацана можно оставить и тут, у болтов.
Ханурик вернулся с хронометража за кусты, где они с Де Биллом укрывались от летящих мимо поездов, и тот, зевая, спросил его:
– Чего это ты там вымерял, Ген?
– Почему «вымерял»? Ходил просто, смотрел. – Ханурик насторожился.
– Мне показалось, что ты шаги считал.
– Ну, считал. Мы же не все костыли вдоль рельса выдернули. Иначе первый же поезд свалится. А на хрена нам какие-нибудь платформы со щебенкой или полувагоны с лесом? Нам сам знаешь, что надо.
Налетел в этот момент новый грузовой состав, нефтеналивной, шел он на восток, в Тюмень, значит, шел порожняком, без нефти. Подсвечивая себе фонариком, Ханурик деловито смотрел на полурасстыкованные рельсы, на то, как два оставшихся болта держали стык, работали на совесть, с большой, надо думать, нагрузкой. Не дай, конечно, бог, если они не выдержат и вся операция пойдет насмарку.
Какой-нибудь случайный поезд им не нужен.
Нефть в «ижак» не зальешь, лес тому же Ханурику тоже не нужен, тем более Де Биллу, леса вокруг них навалом. Конечно, могут быть очень даже приличные товары в контейнерах, но надо знать наверняка, где и какие. А класть поезд из-за десятка-другого японских телевизоров или видиков – себе дороже. Попадешься – пожалеешь. Да и побьются телевизоры при крушении. Их, вообще дорогостоящую аппаратуру, красть надо не так, не на ходу поезда: тормознуть его, перемкнув рельсы, да и шуруй, чисть те же контейнеры или вагоны. Сколько успеешь…
Полуразобранный стык испытание выдержал и в этот раз, цистерны пёрли тоже будь здоров, пара электровозов ВЛ-10 волокла их за милую душу, только пыль да мелкие камешки летели, и Де Билл, боязливо втянув голову в плечи, снова заныл:
– Может, не будем, а, Ген? Страшно что-то.
«Вот гаденыш! – зло подумал Ханурик. – И чего я с ним связался?! Правильно – под колеса его!»
Говорить эти слова вслух было нельзя, и Ханурик их, разумеется, не сказал, но еще раз убедился, что принял правильное решение: оставлять Де Билла в живых после операции нельзя. Он пощупал теплую рукоять финки, лежащей у него за пазухой, удержал себя от большого искушения расправиться с парнем сейчас же, но вздохнул и разжал пальцы. Некому будет помогать сдвигать рельс, а одному не справиться.
Однако часы жизни Де Билла были сочтены.
Ханурик сказал как можно мягче и спокойнее:
– Борька, брось ты об этой хреновине думать. Пошел на дело – делай до конца, понял? Будь мужчиной. Не бабой слюнявой, у которой семь пятниц на неделе, а…
– Лучше магазин взять, Ген, – упрямо повторил Де Билл уже сказанное ранее. – Сторожа связать да и… бери чего хочешь. А тут целый поезд!.. Знаешь, сколько жмуриков будет!
– Да с чего ты взял?! – искренне удивился Ханурик. – Ты вообще-то телик смотришь? Когда поезда лоб в лоб сталкиваются – тогда да, жертв много. А мы что: положим состав, и все. Я же местность эту специально выбрал. Чтоб мягко было, чтобы кручи не было. Пассажиры просто испугаются, понял? Ну, кто с полки полетит, кто там башкой или коленкой стукнется – не без этого. Но все живые останутся, я тебе гарантирую. Просто кое-кто отключится, а мы у него кошелек… того. Вот и все. Это при всех крушениях бывает: набегут местные жители, похватают кто чего. Вот и мы – местные жители, ехали на «ижаке», глядим – поезд лежит и люди просят о помощи. Ну, мы и помогли как могли. А что у кого пропало… это еще доказать надо, что мы взяли.
– Значит, все живыми останутся? – с надеждой и верой спросил Де Билл.
– Конечно! Если бы мы с тобой самолет мочили, тогда другое дело, там с десяти километров высоты гробанешься, кишки только на деревьях остаются. А тут – земля, мягкая травка, песочек… Чего им, пассажирам, будет? Ну, может, кто шишку набьет, кто нос расквасит… Давай-ка граммов по сто еще вмажем. Чтобы ты успокоился. Думай о чем-нибудь другом, Борис. О девчонках, к примеру. Какие они хорошие, сладкие. Вот положим поезд, богатым станешь, а за деньги… о-о… за деньги любая за тобой побежит, только пальчиком помани.
Они глотнули из бутылки, потом еще. Ханурик услужливо поднес Де Биллу кусок колбасы на острие финки, и тот стал утробно жевать. Повеселел:
– Да, за деньги, конечно, любая пойдет…
Ханурик, заметив, что напарник его осоловел, распорядился:
– Ты вот что, поспи пока. Отдохни. До нашего поезда еще час, спи. Я тебя разбужу.
Грохотал мимо очередной состав. Мелькали колеса, прогибались под тяжестью вагонов шпалы…
Им осталось раскрутить два болта и сдвинуть рельс.
На стекле, перед креслом машиниста, – фотография Ельцина. Президент весел, в белоснежной рубашке с ярким широким галстуком, жизнерадостная улыбка царит на его жирном, одутловатом лице. Левой рукой он держит накинутый на плечо пиджак, а правую поднял в приветствии, машет народу…
Под снимком – бодрая, оптимистическая подпись:
«ЖИВЕМ, ПОНИМАЕШЬ!»
– И везем, Борис Николаевич! – доложил президенту Фазан, прибавляя колесу контроллера оборотов, и «чеэска» снова увеличила ход.
Конечно, сидеть за контроллером быстроходного электровоза – большое удовольствие. Впереди – разорванная мощным прожектором машины ночь, рельсы, как водится, «у горизонта сходятся», четыре их серебряные нити бесконечно ткутся невидимым ночным ткачом, наматываются на колеса поезда. Девятнадцать вагонов позади электровоза никак сейчас не чувствуются, они послушным молчаливым караваном катят и катят за локомотивом, набрав такую же инерцию, что и «чеэска», отдавшись судьбе с покорностью обреченных.
Полтора кубика опия в вену наркомана – хороший стимул для его веселья и бодрости, для того, чтобы уйти из реальности в мир грез и приятных фантазий-галлюцинаций, глюков – на сленге. Ни Фазан, ни «помощник машиниста» Алик Армавирский ни о чем уже не заботились и реальность почти не воспринимали. Встречные машинисты, чтобы не слепить коллег по профессии, выключали прожекторы на своих локомотивах, а Фазан и не думал этого делать. И потому в рации то и дело раздавались возмущенные голоса: «Фонарь тушить надо, нечетный. Не видно ни хрена!..»; «Слепишь же, нечетный! Спишь, что ли?!»
Нет, Фазан с Аликом не спали, наоборот. Они наслаждались. Быстрой ездой. Прохладным ночным воздухом, который врывался в открытые окна кабины. Своей властью над локомотивом и всем поездом. Это были захватывающие, необычные для простого смертного ощущения.
– Живем, Борис Николаич! – заорал от избытка чувств Фазан. – Правильна-а-а-а… Чего спешить помирать, на рельсы ложиться? Жить надо, жи-и-и-и-ить!
Вспомнил о своей Римульке, заорал:
Алик Армавирский тоже не знал слов, но подхватил знакомую каждому младенцу России мелодию, заорал, прихлопывая в такт ладонями:
А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а.
Фазан бросил управление «чеэской», развалился в кресле поудобнее, а потом и вовсе задрал ноги на колесо контроллера, «отбивал» такты подошвами сапог.
На пару с Аликом, в две одуревших глотки они орали:
Слева, притушив прожектор, понесся грузовой состав, мелькали какие-то громадные ящики, контейнеры, и Армавирский, высунув в окно ствол автомата, дал по ним очередь. Потом еще одну, еще…
Дурной пример, как известно, заразителен, стал строчить в окно и Фазан – влупил длинную очередь по летящему навстречу светофору: горел как раз желтый, что означало: «Сбавь скорость! Тихий ход!»
Разбитый светофор-циклоп тут же погас, унесся куда-то назад, в ночь и грохот.
Тратить весь боезапас они не стали: Фазан берег патроны для Римульки, а Армавирский – так, на всякий случай. Окончательно разума они не потеряли, какие-то жалкие его остатки еще плескались в разжиженном наркотиком мозгу.
Отложив автомат, Алик взялся терзать тифон-гудок электровоза, поезд теперь летел с низким, железным ревом. На нервы это действовало классно.
Потом Армавирскому и это надоело.
Через окно он вылез наружу. Держась за поручень, рискуя сорваться, медленно и осторожно переступая соскальзывающими с буферного выступа сапогами, он тем не менее благополучно добрался до правого окна и теперь через стекло строил Фазану рожи. А тот хохотал, гримасничал в ответ, приплясывал в слабо освещенной кабине, орал что было мочи:
Помолчал, поперхнувшись собственной слюной, а потом заорал с новой силой:
– Летим! Лети-и-и-и-м! Ура-а-а-а-а…
Ему и правда казалось, что поезд уже оторвался от земли и взмыл в ночное небо, помахивая, как змей, зеленым длинным хвостом.
Хорек оказался хорошим организатором (в свое время он работал в райкоме КПСС, инструктором орготдела) и неплохим военным тактиком.
По его команде те зэки, в руках у которых оказались «калашниковы», ринулись в бригадирский вагон.
К тому времени, когда вооруженный отряд во главе с Хорьком, хлопая тяжелыми тамбурными дверями, двигался с головы поезда в его середину, законные машинист и его помощник, Максимыч и Санек, как мы помним, уцепились-таки за поручни одного из вагонов и на несколько минут опередили разбойников. Эти минуты позволили начальнику поезда Жилетову и майору милиции Лисицыну оценить сложившуюся обстановку и кое-что предпринять.
Запыхавшиеся от бега по вагонам, страшно переживающие машинист и помощник – выбросили же из кабины! – потребовали от Жилетова, который сидел в служебном купе-радиоузле и ждал, чем закончится допрос террориста Полуянова и какие в этой связи последуют команды от оперативников, решительного вмешательства.
Максимыч с порога купе заорал:
– Начальник! Звони давай! Вызывай ближайшую станцию! Сообщи: поезд захвачен пьяными солдатами… Точнее, электровоз. Понял? Меня с помощником выкинули из кабины!
– К-как то есть выкинули? Кто?! – Жилетов раскрыл от удивления рот.
– Два солдата, из конвоя. Они или пьяные, или уколотые. Ненормальные, одним словом. Глаза бешеные, ничего слушать не хотят, автоматами грозили. А на ствол не полезешь. Вон, Санек не даст соврать.
– Погоди… А начальник этих солдат где? Я же видел – прапорщик у них, толстый такой…
– Черт его знает, где этот прапорщик! – в сердцах сказал машинист. – Я его не видел. Некогда было ходить спрашивать. Когда стоп-кран сорвали, подошли эти двое, закурить попросили, Санька на землю свалили. Потом один из них в кабину ко мне полез, «калашников» в лицо. Жить, мол, хочешь? Слезай с кресла, я поезд поведу. Ну и все такое прочее. А мы с Саньком еле-еле успели уцепиться, поезд-то уже пошел…
– Да-а… Вот сволочи, ты подумай! А в вагоне этом, в зэковском, все в порядке?
– Да откуда же я знаю, начальник?! Хлопки какие-то там были, мы с Саньком слышали. Может, там, внутри, и стреляли. Но тут же на улице пальба началась, погони… А потом два этих солдата появились…
– Так, значит, это солдаты конвоя нас везут?! – до Жилетова только-только дошло.
Максимыч как-то по-бабьи всплеснул руками:
– А то кто же?! Я тебе уже пять минут об этом рассказываю, а ты все не врубишься. Парень этот, видно, машинист, работал до армии, а может, помощником ездил, знает, что к чему. Видишь, шпарит! Кто не знает, так не поедет.
– Он же угробит поезд!
– Да об этом и речь… твою мать! – не выдержал машинист. – Закувыркаемся за милую душу. Девятнадцать вагонов! Полные людей!.. Правда, тут перегон большой, без остановок. Часа на два с половиной хода до Верещагино… «Руси» обычно здесь «зеленую улицу» дают, так что… шанс какой-то есть, что не налетим на чей-то хвост, диспетчеры гонят всех с большой скоростью. Но ситуация на перегоне может измениться каждую минуту. Понимаешь? Тот из графика выбился, у того путь занят, там еще что-нибудь… Дорогá каждая минута! Даже секунда! Звони, связывайся с ближайшей станцией! Надо что-то делать. Надо поезд остановить! Иначе мы все…
Жилетов побледнел.
Вздрагивающими руками включил рацию. Хриплый его голос зазвучал на весь спящий вагон:
– Чепца! Чепца! Слышишь меня? Дежурный!
Сквозь хрипы и нервное ожидание пробился наконец сонный мужской голос:
– Слушаю… Чепца слушает! Чего орешь? Кто вызывает?
– Начальник поезда номер один, «Русь», Жилетов.
– Слушаю, Жилетов. Что у тебя случилось? Чего ты так кричишь? Второй час ночи. Спал бы себе…
– Какой тут спать?! Чепэ в поезде. Хулиганье…
– Не слышу! Алло! Жилетов, повтори!
– Говорю, бандиты выкинули из электровоза локомотивную бригаду… они вооружены… это…
– Что «бригаду»? Машинистов, что ли?
– Я же тебе говорю, Чепца…
Громкий голос Жилетова услышал Лисицын. Вошел в штабное купе, слушал. Быстро сообразил, что к чему. Спросил машиниста:
– Сколько их?
– Двое. Солдаты из конвоя.
– С оружием?
– Два автомата.
– М-да.
Жилетов со вздувшимися жилами на шее кричал в микрофон:
– Чепца! Ты не слышишь, что ли? Повторяю: два вооруженных бандита из числа конвоя…
В этот момент в штабное купе и ворвались зэки.
Бык с ходу вырвал у Жилетова микрофон, толкнул начальника поезда так, что тот кулем отлетел к стенке. Наставил ему в живот автомат:
– Заткнись, начальник! Никаких сообщений. Какие мы тебе «вооруженные хулиганы»? Мы теперь свободные граждане России, как и ты. Усек?.. Руки! Чего ты там шаришь у себя за пазухой?
Он вполне профессионально обыскал Жилетова, забрал деньги.
Далее командовал по-хозяйски вошедший в купе Хорек. Как какой-нибудь революционный матрос, облеченный большими полномочиями партии.
– Ну? Что тут у вас? – спросил он.
– Да вот, начальник передавал кому-то, мол, вооруженные хулиганы поезд захватили. Помощь вызывал, надо думать.
Хорек, не моргнув глазом, врезал Жилетову в скулу. А потом добавил еще и с левой.
Жилетов схватился за разбитое лицо, затих.
Рация надрывалась:
– Жилетов! Поезд номер один! Что случилось?
Хорек взял микрофон, спросил вполголоса у Жилетова:
– Где тут нажимать?
Тот показал. Стал говорить спокойно:
– Да ничего, успокойся, дежурный. Хулиганили тут двое, но мы их повязали. Милиция подоспела. Спи спокойно.
– Спи! Скажешь тоже! Это тебе там, в поезде, дрыхнуть можно… А кого они, эти двое…
– Да пошел ты! Я же сказал: скрутили их. Все! Гуд-бай! – Хорек швырнул микрофон.
Повернулся к понуро стоявшему Жилетову, сказал по-партийному веско:
– Теперь парадом буду командовать я, господа присяжные заседатели. Понятно?.. Так, Крокодил, – на пост номер один. Сюда, к рации. Никого не подпускать. Кто сунется – мочи.
Повернулся к мертво стоящему Лисицыну:
– Вы, товарищ, кто такой? Какого хера тут третесь?
– Я… пассажир просто. Услышал шум, подошел. Не спится.
– Пассажиры в это время все же должны спать, товарищ. Деньги есть? Не дадите взаймы до лучших времен?
Четыре «калашникова» и один «макаров» черными зрачками смерти заглядывали Лису в глаза. Небритые злые хари освободившихся вдруг зэков ничего хорошего не предвещали.
Умный гору обойдет.
– Есть, – сказал с легкой улыбкой Лисицын. – Как раз для вас и берег. Вот… – он подал деньги. – Командировочные…
Хорек с ухмылкой взял купюры:
– Ну, мы тоже командированные, так что сочтемся. Я вам, товарищ, потом в долларах отдам, можно?
Лисицын кивнул. Деньги – дело наживное, хорошо, что зэки не стали его обыскивать: сразу же обнаружилось бы, что «просто пассажир» вооружен.
Захлопали в этот момент двери дальнего нерабочего тамбура, два сержанта-милиционера быстро приближались к штабному купе.
– Кто такие? Почему с оружием? – грозно спрашивал на ходу старший наряда.
– А потому, мент! Тебя вот ждем не дождемся. – Зэки в мгновение окружили поездной наряд.
– Стоять смирно! Руки на стену! Ну! Кому сказано?! – Милиционеры повиновались. Их пистолеты перекочевали в лапы нападавших.
– Вот так, служивые! – ехидно произнес Хорек. – Стойте и не рыпайтесь. А то что?.. Подвесим в парашном кабинете.
Милиционеры растерянно поглядывали на Лисицына: что ж ты, майор, стоишь? или ты тоже уже разоружен?
Сержанты что-то поняли из напряженного взгляда опера, молчали. И это было сейчас самым лучшим выходом. Для всех. В том числе и для ничего не подозревающих пассажиров штабного вагона.
Хорек допрашивал машиниста с помощником:
– А вы кто такие? Тоже бессонница? Тоже выручать кого-то прибежали?
– Мы – локомотивная бригада, – сказал Максимыч дрожащим голосом. – Там, в кабине…
– А-а, понятно. Вас наши друзья поперли, так? Те, двое. А кто же в таком случае поезд ведет?
– Они.
– Ничего ведут, быстро. Так, начальник, сколько у нас времени до следующей станции? Когда остановка?
– Часа через два с половиной. Верещагино.
– Отлично! Пусть ребята едут, раз умеют. А нам этого времени хватит. Крокодил, туши радио. Без него нам будет спокойнее ехать.
Крокодил не заставил повторять приказание: прикладом автомата он разбил практически весь радиоузел, поезд теперь был глух и нем. Если не считать рации в кабине электровоза.
Во время погрома Лис тихонько, как ему и было велено, пошел к себе в купе. Скользя тенью вдоль стены коридора, успел шепнуть сержантам: «Пока тихо». Те прикрыли глаза – поняли.
Лезть сейчас на стволы было нельзя. Пострадают ни в чем не повинные пассажиры: автоматы Калашникова – страшное оружие.
Лис вошел в свое купе, прикрыл дверь. Повторил приказание Шкабрину и Князеву, стоявшим наготове с пистолетами.
– Помолчим, пушки спрячьте. Там четыре «калашниковых».
Полуян, сидевший тут же, в купе, слышал все, что происходило в коридоре. Закричать он не мог – ему, когда занялся весь этот шум, Князев мгновенно заклеил рот скотчем.
Сейчас же Полуян мощно дернулся, пытаясь вывалиться из купе – свои же в коридоре! свои! – но скованные наручниками руки помешали его маневру. А в следующую секунду Лис рукояткой пистолета ударил его в голову.
Полуян охнул и отключился.
Лис закрыл дверь на защелку, в двух словах рассказал оперативникам обстановку.
– На стволы не лезем, Варфоломеевскую ночь в вагоне устраивать не будем. Подождем. Еще не все потеряно.
– Их много, Слава? – спросил Шкабрин.
– Сейчас здесь семеро. У четверых автоматы плюс теперь три «макарова».
– Дела-а…
– Тихо. Спим. Полуяна – наверх. Живо!
Втроем они в один миг засунули бесчувственного террориста на верхнюю полку. Сами, как были, в одежде, улеглись по своим местам.
В дверь застучали прикладом.
– Открывайте! Милиция! Проверка документов!
– Деньги отдайте, – велел вполголоса Лис. – Отвяжутся.
В распахнувшуюся дверь сунулась решительная рожа Хорька:
– Бабки! Быстрее!
– Я уже отдал, начальник. – Лис шевельнулся на полке, поднял голову.
– А… знакомый. Ладно. Ты! Ты!
Зрачок пистолета прыгал по лицам Шкабрина и Князева. Из-за спины Хорька торчали два автоматных дула.
Шкабрин и Князев выгребали из карманов все, что было, отдали деньги, и грабители двинулись дальше.
Один из зэков, шедший в этом грабительском конвейере последним, замешкался в соседнем купе: потребовал у какой-то спорящей с ним женщины, явно купчихи-челнока, чтобы она поднялась с полки и показала содержимое вещевого ящика. Наверное, нюх его не подвел, потому что купчиха ни за что не хотела подниматься с полки, где у нее была припрятана, видно, приличная сумма, а зэк, почуяв добычу, не собирался ее упускать.
Лис выглянул в коридор. Хорек и вся его остальная компания уже ушли в соседний вагон, оставался один этот наглый, звероподобный урка.
Женщина защищала свое добро с отчаянной решимостью, подняла крик.
– За мной! – скомандовал Лис.
Шкабрин с Князевым стали у него за спиной.
Зэк, повернувшись к дверному проему спиной, с болтающимся на шее автоматом, согнал уже женщину с полки (она ехала в купе одна), шарил в распахнутой сумке.
– Эй, любезный! – позвал Князев. – Чего женщин обижаешь? – И тут же шарахнул его в затылок рукоятью «макарова».
Зэк мягко сел, схватился было слабеющей рукой за столик, попытался повернуться, запоздало рванул на себя автомат, но второй удар Князева окончательно и надолго уложил его на пол.
Теперь в руках оперативников был один «калашников», три «макара» и на одного опасного преступника меньше.
Сражение со «свободными зэками» началось.
Ханурик с Де Биллом, конечно же, ничего не знали о сбое в движении поездов, о том, что «Русь» долго стояла у безымянного переезда под Ярославлем и потому выбилась из расписания.
Ханурик же действовал строго по продуманному им плану: за десять минут до теоретического прибытия «Руси» они с Де Биллом окончательно раскрутили болты и сдвинули рельс.
Как только вдали, на кривой, показался яркий луч локомотивного прожектора, Ханурик что есть силы ударил Де Билла гаечным ключом по шейному позвонку (смерть наступила мгновенно) и поволок труп на рельсы.
Машинист грузового состава издалека заметил тело человека, лежащее поперек рельса, успел доложить об этом диспетчеру круга и стал экстренно тормозить. Но остановить несущуюся на всех парах многосоттонную махину поезда никому еще не удавалось.
Двухсекционный ВЛ-10 раскромсал останки Де Билла, а в следующую секунду соскочил с рельсов, повалился набок, увлекая за собой вагоны со щебнем, контейнерами, строительной техникой…
Движение по нечетному пути было парализовано.
А в нескольких десятках километров от места крушения грузового состава мчался, приближаясь к нагромождению поверженных вагонов, скорый поезд «Русь».
…Перепуганный и озадаченный Ханурик (откуда взялся этот грузовой?! «Русь» же должна идти, «Русь»!) долго не мог завести «ижак». Чертыхаясь, разогнал его в темноте руками, и двигатель наконец завелся, задымил. Ханурик вскочил в седло и погнал мотоцикл от опасного места прочь. Скоро, очень скоро здесь будут и менты, и всякое железнодорожное начальство, и восстановительный поезд. Надо уносить ноги.
Поживиться ничем не удалось.
Откуда взялся этот грузовой? Почему он появился на перегоне, черт бы его побрал!!!
Минут через десять после того, как «свободные урки» отбыли в сторону вагона-ресторана, к Жилетову прибежали две трясущиеся от страха проводницы.
– Там… в четырнадцатом… Рита с Галкой… мертвые!
– Что-о? – Жилетов, сам еще не вышедший из шока, только что замыл кровь на лице, промокал полотенцем лоб. – Как… мертвые?
– Я пошла в четырнадцатый, – стала рассказывать худенькая большеглазая проводница, совсем еще девочка. – Хотела у Риты заварки попросить, у меня кончилась. Гляжу, в служебке никого. Зову-зову… Потом купе их открыла – вроде спят обе. Стала за плечи Риту трясти… а она мертвая! И Галка тоже. Их задушили! Крови нету.
– Эти сволочи забили, урки, – решил Жилетов. – Ты видишь, что они тут у меня наделали? Радиоузел порушили, меня избили, пассажиров пограбили…
– Ну, надо же что-то делать… Как же так? – обе проводницы враз заплакали.
– А что я могу сделать?! – едва не заорал Жилетов. – Милиция попряталась. Вон сидят в купе, закрылись. И сержанты куда-то подевались. Да у них и пушки-то поотнимали. А я что – Бог?.. Ладно, идем, глянем на девчонок. Ах, сволочи! Ну зачем было их убивать, зачем? Не иначе, трахаться отказались. А это же звери, звери! Они из клетки вырвались и разбойничают теперь. Пошли!
Жилетов, а за ним и проводницы (пошли, конечно, и проводники из этого, штабного вагона) двинулись к четырнадцатому вагону. Поезд по-прежнему мчался на всех парах. Где-то на стрелках, на пересечениях путей, вагон бросило в сторону, все проводницы, невольно взвизгнув, покачнулись, схватившись за поручень, а та девочка из пятнадцатого вагона и вовсе упала на пол… Все они теперь знали, кто сидит в кабине электровоза, кто гонит поезд с такой сумасшедшей скоростью…
На рассвете этого же дня один из постов ГАИ, расположенный на федеральном шоссе Пермь – Казань, в населенном пункте Игра, где пересекаются сразу три дороги, притормозил белый «Москвич-2141». Часа два назад гаишники получили по рации ориентировку, возможное направление движения машины, сообщались также сведения о хозяине автомобиля, молодом бизнесмене, и приметы угонщиков.
Гаишников было двое, два молоденьких сержанта, и Котляр, быстро сориентировавшись, сказал нервно завозившемуся на своем сиденье Колуну:
– Спокойно. Переговоры беру на себя. Не дергайся. Но будь готовым…
Колун судорожно кивнул, передернул затвор «макарова», сунул его за пазуху, держа палец на спусковом крючке. Приготовился ко всяким неожиданностям и Котляр, переложив свой «макаров» во внутренний карман куртки.
Гаишники также были вооружены «пээмами», оружие, правда, покоилось у них в кобурах, агрессивности и особой настороженности они не проявляли, демонстрируя обычную, рутинную проверку ночного автомобиля. Ни Котляр, ни Колун не заметили еще одного милиционера, который стоял в тени плохо освещенной будки ГАИ и был начеку, держа в руках короткоствольный автомат АКСУ.
Старший наряда козырнул, невнятно представился – то ли Козочкин, то ли Розочкин. Котляр, доставая из бардачка документы на машину (парень, растяпа, возил их в вещевом ящичке), вылез из «Москвича», строго глянул на сержанта:
– Не понял фамилии!
– Козочкин, старший сержант Игринского отдела ГАИ! – на этот раз четко представился милиционер, и Котляр заставил себя улыбнуться.
– Ну вот, другое дело, коллега. Полковник МВД Котляр, нахожусь в служебной командировке.
Сержанты (подошел и второй) вежливо и внимательно знакомились с удостоверением Настоящего Полковника, с техпаспортом на машину. Напарник старшего по наряду глянул на номера «Москвича», тихо сказал ему, наклонившись к уху:
– Она.
Котляр расслышал, профессионально тренированный его мозг мгновенно выработал версию.
– Она, та самая, угнанная, – деловито сказал он. – Мы часа полтора уже преследуем угонщиков… Серый «жигуль» минут пятнадцать – двадцать назад проскакивал?
– Да… проехал. – Милиционеры несколько растерянно глянули друг на друга.
– В машине было трое, так?
– Да, трое.
– Почему вы их не остановили?
– Но… у нас ориентировка на белый «Москвич»… с этими вот номерами.
– Эти типы бросили машину у Большой Чепцы, пересели в «жигуль», надо думать, оружием заставили водителя подчиниться… Соображайте быстрее, сержант!
– Я понимаю, товарищ полковник! – Старший наряда беспомощно как-то смотрел на своего помощника и на Котляра. Как быть-то, в самом деле? У этого полковника документы в порядке, версия его правдоподобна. Конечно, надо бы спросить: а как вы, полковник Котляр, и ваш спутник из самой Москвы, из министерства, оказались вдруг среди ночи тут, на шоссе Пермь— Казань, и почему такой большой чин о трех звездах самолично гонится за какими-то рядовыми автоугонщиками?!
Служебная субординация и дисциплина перевесила, однако, сомнения и лишила сержанта смелости задать эти простые необходимые вопросы, и он готов уже был сказать: «Хорошо, товарищ полковник, езжайте. Мы сейчас свяжемся с нашими ребятами в Зятцах или даже в Селтах, если они Зятцы уже проехали…» Но напарник старшего по наряду проявил вдруг повышенное служебное рвение, заявил:
– Товарищ полковник, мы должны разобраться. Машину нам приказали задержать. Ваши личности пусть начальство проверяет, нам как-то не с руки, мы…
Колун, слышавший весь этот разговор, не выдержал, выскочил из «Москвича».
– Ну ты чего тут шишку из себя строишь? – напустился он на несколько опешившего сержанта. – Сказано же тебе: преследуем преступников. Ты их сам только что упустил. Серый «жигуль», трое в салоне, двое из них – те самые угонщики, которые находятся в федеральном розыске.
Колун и сам не заметил, как выхватил из-за пазухи «макаров», стал потрясать им, усиливая «аргументы».
– Эй! Аккуратней с пушкой! – раздался вдруг из темноты, из тени будки, молодой строгий голос. Стоящий там милиционер сделал шаг вперед. Теперь, в свете фонаря, был хорошо виден ствол автомата, примерно половина фигуры третьего члена наряда.
Колун не задумываясь выстрелил в автоматчика. Тот вскрикнул – пуля зацепила плечо – а в следующую секунду АКСУ в его руках загрохотал, плюнул короткой огненной очередью, и Колун свалился замертво.
Котляр, внимание от которого было на это время отвлечено, выхватил «макаров», выстрелил старшему наряда ГАИ в живот, кинулся к «Москвичу». Он успел сесть в машину, рванул ее с места. Уехал недалеко – снова зарокотал АКСУ, захлопали пистолетные выстрелы, и «Москвич» на пробитых колесах скатился с асфальта, заглох. Выскочивший из машины Котляр залег за передком, бил прицельно, умело, потихоньку отползая в темноту, в кювет, надеясь на чудо, рассчитывая спастись, улизнуть. Но чуда не случилось – гаишники тоже умели хорошо стрелять, очередная пуля ожгла Котляру голову, пройдя по касательной, сорвав кожу. Удар ее был очень сильным, и Настоящий Полковник потерял сознание, бессильно опустив руку с «макаровым»…
«Золотая» его одиссея была бесславно завершена.
Что нужно истомившимся в московских тюрьмах зэкам, получившим такую нечаянную и такую желанную свободу?
Конечно же, хорошую хавку, девочек и музыку.
Все это в поезде «Русь» было – в вагоне-ресторане.
Правда, ночью ресторан не работал, отдыхал. Отдыхал и его директор, где-то к двум ночи подбивший на карманном компьютере дебет с кредитом и сбалансировавший в свою пользу приличный навар.
В этот самый ответственный финансовый момент в двери купе грубо и, надо сказать, бесцеремонно застучали.
– Какого черта? – грозно, по-начальственному крикнул директор. – Люди спят. Кто там барабанит?
– Открывай! Директор ресторана здесь?
– Да. А что? – спросил тот, судорожно пряча под подушку полиэтиленовый пакет с деньгами.
– Жрать давай! Быстро! Люди у меня голодные.
– Какие еще люди? Вы с ума сошли – два часа ночи.
– Открывай, тебе говорят! Кончай базарить.
Другой голос, не менее грубый, наглый, прибавил:
– Ты, козел! Живее там! А то щас дверь выломаем.
В дверь и стенки купе лупили уже без всякого стеснения. Директор понял, что там, в коридоре, беснуются минимум четверо, скорей всего, пьяные, но едва он высунул голову, как увидел вооруженных, но вполне трезвых мужиков.
Хорек заглянул в купе. Сунул руку под матрац, потом под подушку, забрал деньги. Велел:
– Подымай свой кухонный народ и корми нас, пан директор. – Он с брезгливостью смотрел на его могучее брюхо. Усмехнулся, не удержался от подначки: – Слышь, колобок, а туфли сам завязываешь? Или помогает кто?
– Сам, – буркнул директор, приглаживая дрожащей рукой враз взмокшие волосы. – Вы вообще-то кто будете, господа? Среди ночи врываетесь… по какому праву?.. Дневная выручка… мне за нее отчитываться…
– Ты насчет прав поосторожней, – посоветовал Хорек. – Сейчас я твоя конституция, понял? Хочу – казню, хочу – помилую. Вообще меньше будешь спрашивать – дольше проживешь. И про выручку свою забудь, в общак пойдет, погуляем… Повара твои где? Вообще вся эта ресторанная шушера?
– Отдыхают в других купе. Кизяков, шеф-повар, – вот здесь, рядом.
Застучали и к Кизякову. Поглядели на его полуголую пассию – официантка Лиза успела уже натянуть комбинацию.
– Ну, живут в свое удовольствие! – присвистнул Хорек. – Ну, жирные коты. И небось бабы-то замужние, а сами женатые. Ишь, прямо по-семейному устроились.
Хорек, посмеиваясь, крутил головой, а все его оруженосцы голодными глазами разглядывали женщину, будто волки, каких даже щедрая фирма «Дени» не смогла бы сейчас накормить.
Работа в ресторане закипела. Забегали официантки, Зоя с Лизой, расставляя на столах холодные закуски, водку и напитки, зашипело разогреваемое на кухонной плите мясо. Кизяков, перепуганный не менее самого директора, старался зэкам угодить.
Ах, как вкусно, аппетитно выглядели приготовленные им лангеты! Какие ароматы сочились из небольшой вагонной кухоньки! Как нетерпеливо поглядывали в ее сторону наголодавшиеся пассажиры «столыпина»! Ну, скоро там, нет?
Кто не сидел в Бутырках, в Матросской Тишине или там в Лефортово, тот голодных зэков не поймет.
Директор Пузанков, нарядившись в белоснежную куртку, самолично разносил по столам водку. Он, как и шеф-повар Кизяков, понял, что со сбежавшими из «столыпина» зэками лучше не связываться – себе дороже. Покормить, уложить, а потом, возможно, и связать российского мужика лучше всего крепким национальным напитком, той же суррогатной водкой, которую Пузанков запас в избытке для простых пассажиров.
Водка теперь ой как пригодилась, зелья директор не жалел. И майор Лисицын, руководитель опергруппы, одобрил действия Пузанкова, передал через связную, посудомойщицу Марью: «Водки не жалеть, пусть лучше льется „Русская“, чем кровь невинных людей».
И «Русская» осетинского разлива лилась рекой…
Двухголовый, черный как негр «Панасоник» орал на всю свою возможную децибельную мощь:
Зэков было девятнадцать, а «ненаглядных», на которых они все пялились, – две: официантки Зоя и Лиза. Хорек самолично содрал с них «туники» – простыни с черными поездными штампами «ВЧД. МОСКВА-ЯРОСЛ.» и теперь «ненаглядные» бегали по ресторану совершенно голые. И каждый желающий мог официантку ущипнуть или хлопнуть пятерней по белому, играющему жерновами тучных ягодиц заду.
Лиза и Зоя, когда им приказано было растелешиться, подняли было протестующий рев, но Пузанков сухо сказал:
– Так надо, девочки. Побегайте нагишом, ничего с вами не случится. Фантазии контингента надо иметь в виду, работа такая.
Через посудомойщицу Марью, свободно передвигающуюся по вагону, Пузанков передал Лисицыну: «ДОВОДИМ КЛИЕНТОВ ДО КОНДИЦИИ. ТРЕБУЕТСЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ЖЕНСКИЙ ПЕРСОНАЛ. ОБ УДОБНОМ ВРЕМЕНИ ДЛЯ НАЧАЛА ОПЕРАЦИИ СООБЩУ ДОПОЛНИТЕЛЬНО».
По наблюдениям директора (а уж он знал толк в этих делах!), кондиция еще не наступила. Разогрев контингента продолжался.
В магнитофоне звучал сейчас задорный голос Лариски Долиной:
Рая хотело теперь все войско Хорька. И он – в первую очередь.
На правах предводителя позвал Лизу, усадил ее к себе на колени, поднес фужер с водкой:
– Пей!
Она замотала головой, хлебнула… Зою позвал другой зэк, по кличке Носорог, тоже налил ей до краев вина, приказал:
– Тяни, радость моя. За нашу свободу!
– Да вы с ума сошли! – запротестовали женщины. – В таких фужерищах!.. Тут и конь упадет. Мы же на работе!
Убежать официанткам было нельзя: у обеих дверей ресторана сидели вооруженные зэки. Сам Хорек, хоть и был уже сильно подшофе, присматривал за порядком.
Назревало коллективное насилие.
На хроменькую, в годах уже, агентессу Марью даже пьяные зэки не позарились. Когда Хорек осматривал вагон-ресторан, то он, естественно, заглянул и в посудомойку, увидел там нечто женского пола в грязном застиранном платье и громадном клеенчатом фартуке. Ни на Хорька, ни на Носорога, сопровождающего начальство, да и на других «свободных» Марья впечатления не произвела – эта серая мышь ни на съедение, ни на что другое не годилась. Словом, от работницы питания, приставленной к грязной посуде, вольные теперь жильцы «столыпина» не ожидали прыти…
А именно Марья-посудница и сыграла большую роль в дальнейших событиях.
Под предлогом опорожнения кухонного ведра ей разрешено было выходить в тамбур – охрана пропускала. Пузанков этим и пользовался.
Когда температура в ресторане стала подниматься к критической отметке и обеих официанток пригласили на колени, Пузанков велел Марье:
– Иди скажи майору, что пора действовать.
Ходить Марье недалеко, в соседний вагон.
Уже через минуту начальник поезда и оперы знали, что творится в данный момент в вагоне-ресторане.
Жилетов сейчас же предложил свою идею.
– Томка! – сказал он обрадованно. – Путанки, где они шляются?
Проводницы доложили начальнику поезда, что сама Чесалка работает в таком-то вагоне, а еще одна путанка по имени Зорька – там-то. А еще две телки отдыхают, дрыхнут у себя в купе.
– Найти всех! Немедленно! – распорядился Жилетов.
Клиент Чесалки – шустрый разбитной дедок, у которого на потертом пиджаке красовалось несколько рядов орденских планок, – быстро все понял, отпустил Томку без разговоров и сам явился следом, обратился к Лисицыну:
– Чем могу помочь, майор? Фронтовой разведчик, капитан в отставке Косицын. Я старый, мне умереть за народ не страшно. На войне с немцем страшнее было.
– Погодите умирать, капитан, – улыбнулся Лис. – Посидите пока у нас в купе. Подумаем, посмотрим. Там, в ресторане, вооруженные пьяные люди. Тут надо осторожно действовать. Надо бы остановить поезд, но мы не можем пройти вперед, через вагон-ресторан.
– А по крыше? – предложил старый разведчик. – Давайте я пойду.
Еще быстрее врубился кап-один. Они примчались вместе с Зорькой, и моряк с ходу потребовал у Лисицына оружие, автомат, мотнул подбородком в сторону «калашникова», лежащего на столике:
– Майор, можете мной командовать. Здесь, на берегу, я подчиняюсь сухопутным законам. Автоматом владею в совершенстве.
– Подумаем, товарищ капитан первого ранга. Не спешите. Помощь мужского населения поезда нам, конечно же, необходима. Но подставлять вас под пули никто не позволит. Сначала мы, милиция… У зэков, чтобы вы знали, три «калашникова» и три «макарова». А у нас…
– Вижу.
– Их человек двадцать, а нас уже… – Лис быстренько пробежался взглядом по лицам оперативников, сержантов и добровольцев. Выходило не так уж и мало – семеро.
– Я – восьмой, – сказал Жилетов, слушающий их разговор. – И еще два парня у меня есть, проводники, в последнем и предпоследнем вагоне. Уже десять.
Путанки, позевывая, сидели в купе проводниц. Лис и Жилетов инструктировали их. Собственно, задача была одна: разрядить ситуацию в ресторане, окончательно споить зэков, по возможности лишить их оружия…
Об оружии сказал Жилетов, непонятно было, что он имел в виду, как это путанки могли бы отнять или выманить у зэка автомат или даже пистолет. И предупредил:
– Девочки, будьте предельно осторожны. Там – звери.
– Вы занимайтесь своим делом, – хмуро сказал Лис. – Какое еще оружие?! Мы сами… Нам просто надо немного помочь, отвлечь их. И в первую очередь тех, кто у двери. Хорошо, что они все сейчас в одном месте… Девчонки, как только мы появимся, падайте все на пол.
– Да какие они звери, голодные мужики! – сказала Чесалка совершенно спокойно. – Увидят нас и пушки свои побросают. Вы не волнуйтесь, товарищ майор, мы все устроим. Растащим этих автоматчиков по купе да и… А вы остальных вяжите.
– Даже если один автомат начнет стрелять, Тамара, – Лис выделил это слово интонацией, хотел, чтобы все они поняли: это не игрушки.
– Ладно, пошли! – решительно поднялась Чесалка… Уже с порога ресторана, идя первой, Тамара игриво закричала:
– Привет, мальчики! Почему одни гуляете, без нас?
– А-а-а-а-а-а…
– У-у-у-у-у-у-у…
– Гы-ы-ы-ы-ы-ы-ы… – заревело, завыло пьяное уже застолье.
Восторга «свободных зэков» не было предела.
Они повскакивали с мест, наперегонки бросились к девушкам, хватали их за руки и за талии, тащили к своим столам.
Ресторанное застолье старшая из путанок Тамара Чесалкина с первых же минут взяла в свои руки.
Усевшись рядом с Хорьком, она скомандовала Пузанкову, который стоял возле их стола:
– Ты какого хрена без дела стоишь, директор? Почему водки у мальчиков нет? Почему девочек шампанским не угощаешь? И чего это у тебя тут голые бабы бегают? Не баня же!
Пузанков несколько растерялся от такого напора.
– Ну-у… велено так было. Вот товарищ… он давал указание… мы рады обслужить дорогих гостей… м-м…
– Теперь я буду давать указания, – веско произнесла Тамара. – Никто, кроме нас, путанок, не знает, как лучше всего организовать отдых тем, кто только что вышел на свободу. Уж кто-кто, а таких праздников души и тела я знаешь сколько провела!
– Тебе не кажется, уважаемая… ик!.. что ты много на себя берешь? – спросил Хорек, глядя на Чесалку красными, как у кролика, глазами. – Я ведь могу и того… окоротить. – Он вдруг передернул затвор пистолета и ахнул в потолок.
На мгновение зэки онемели, не понимая причины гнева своего предводителя. Потом Носорог, догадавшись, что пахан их развлекается, ухмыльнулся и сам шарахнул очередью из автомата по ближайшему окну. На минуту-другую все замерли, ждали – что же будет дальше?
Тамара вскочила на стол, сдернула с себя платье, осталась в трусиках и лифчике.
– Мальчики-и! – звонко закричала она. – Кончай палить! Давайте петь и танцевать. Отпразднуем вашу свободу-у! Ну! Музыку!
Что тут началось!
«Панасоник» выдал нечто суперзажигательное: у ресторанных музыкантов и на кассетах всегда есть в репертуаре такая музыка, которая никого из дееспособных, умеющих передвигать ноги граждан, за столом не оставит.
Это был очень ритмичный, быстрый, оглушающе-громкий шлягер. Знаменитая группа «ЛЮБЭ» со своими, не менее знаменитыми, песнями:
«Улочки» сменила «Водочка» – из воровского репертуара:
Плясали все: зэки, путанки и официантки. В дверях ресторана плясали хорошо уже поддатые часовые. Приплясывал у столов с вновь откупоренными бутылками Пузанков, шеф-повар Кизяков с тарелками в руках, даже Марья-посудница у себя на кухоньке.
А в соседнем вагоне готовились к штурму.
Счет шел уже на минуты. Глазами посудомойки Лисицын видел гуляющий ресторан.
Из девятнадцати зэков семеро уже лежали на столах или под ними – эти явно были в отключке и опасности не представляли.
Три «калашникова» и один «макаров» по-прежнему были в руках Хорька, Носорога, Крокодила и еще одного осужденного, Сучка, – щуплого настороженного парня лет двадцати трех, который по причине открытой язвы желудка не пил и был среди зэков единственным трезвым человеком.
Сучок то и дело подбегал к Хорьку, зудел в самые уши:
– Пора сваливать, бугор. Хватит. Пошмонали, попили. Начальник поезда сообщил, наверное, по линии…
– Ха! Как это он мог сообщить, если мы его рацию размудохали?! Пускай бабам своим пошепчет, сообщит… Ха-ха-ха…
Хорек посмеивался, подергивал в такт музыки плечами, обнимал сразу двух телок – Рыжую и Пеструху. Поделился с Сучком своими планами:
– Вот трахну обеих, тогда и сойдем. Правда, кисоньки?.. А так чего же… После такой голодухи… Ты не мечи икру, Сучок. Все будет путем. Где надо будет – сорвем стоп-кран и слиняем. Гуляй, братва! Рыжая, наливай!
Привстав, Хорек заорал визгливо, поперек ритма, совершенно не попадая в тональность:
Зорька, хлебнув для храбрости, липла к Сучку:
– Ну, Робин Гуд, потанцуй со мной. Что ты такой скучный? Смотри, все веселятся, гуляют. Вы же на свободе!
– Догуляются, – мрачно сказал Сучок, опрокидывая в себя фужер с минералкой. – Линять надо, пора. В городе нам нельзя появляться, загребут.
– Успеете. Да и поезд не останавливается, смотри, как быстро идет.
– Ничего, остановим.
– Ну, Робин Гуд! Развлеки девочку. Я в долгу не останусь. Ты что: совсем не хочешь? У тебя, кроме пушки, есть еще чего-нибудь, а? Ха-ха-ха…
Сучок воспылал – и от слов маленькой этой шлюшонки, и от ее прикосновений. Женские пальчики поистине способны делать чудеса. Сучок ожил, заволновался. Даже забыл о бдительности.
– Только по-быстрому, поняла? – сказал он Зорьке. – Пошли в тамбур. Не хочу тут, на глазах… не скотина же.
– А пострелять дашь? – Зорька ластилась к нему, показывая смеющимися глазами на автомат. – Никогда не стреляла. А страсть как хочется!
– Ладно, пальнешь пару раз, – после некоторого колебания согласился Сучок.
Они вышли в тамбур. Сучок полез было к Зорьке, повесив автомат на ручку двери, но она со смехом вырвалась:
– Нет, сначала девочек ублажают, а потом уже получают, чего хотят. Так принято, Робин Гуд.
– А чего это ты меня так зовешь? Робин Гуд – он же против богатых разбойничал. А я сам по себе.
– Да так, похож ты на него, – засмеялась Зорька. – Я в детстве книжку читала, там рисунок есть. Как глянула на тебя, так сразу и подумала: Робин Гуд… Ну, давай будем стрелять, давай!
– Ты упрямая, однако, – нахмурился Сучок. – И чего тебе приспичило? Совсем это не женское дело.
– Вы же стреляете! И мне интересно. Я любознательная, страсть!
– «Интересно»! – передразнил он и какое-то мгновение колебался. Потом решил: – Ладно, давай. Я, вот, ставлю на «очередь». Короткими бей, поняла? Два-три патрона и отпускай палец. Потом снова жми. Только держи крепче, «калаш» сильно дергается.
Сучок распахнул дверь тамбура, приложил автомат к плечу, дал в ночь, для пробы, короткую очередь. Тотчас в тамбур выскочил часовой, спросил:
– Чего палишь, Сучок?
– Да так, развлекаемся, все нормально.
– А…
Часовой исчез, плотно прикрыв дверь.
– Ну, теперь ты.
Зорька повторила движения Сучка: взяла автомат в руки, приложила его к плечу, прижмурила один глаз, взялась за спусковой крючок.
«Калашников» зарокотал, затрясся в руках Зорьки, и она… разжала пальцы.
Автомат скользнул вниз, на летящую под колесами щебенку, в черную пропасть.
– Ты что делаешь, падла! – заорал Сучок, отталкивая девушку, наполовину свесившись из двери. – Охренела? Я же сказал тебе: держи крепче!
– Вырвался он… Я не смогла его удержать… он сам… я… – лепетала Зорька, а у самой от страха тряслись поджилки: сейчас, сейчас этот «Робин Гуд» выкинет ее из вагона, догадается, что она намеренно разжала пальцы, что так и задумывалось, так всех их научила Томка: просите пострелять из тамбура, а там…
Она, Зорька, так и поступила.
Сучок, как кошка, прыгнул к ручке стоп-крана, рванул.
Воздух не зашипел, и поезд хода не сбавил. Эффекта – никакого!
– Тормозов нету-у! Суки-и! – заорал Сучок и вдруг набросился на Зорьку с кулаками, тесня ее к открытой двери.
– Помогите-е! – что было силы закричала Зорька, намертво вцепившись в прутья на двери. – Тамара-а…
Чесалка была неглупой девицей: отплясывая, она наблюдала за Зорькой, видела, как они вышли с Сучком в тамбур, слышала выстрелы. Теперь сквозь грохот магнитофона услышала и отчаянный крик товарки.
Тамара бросилась в тамбур, заорала на Сучка, оттаскивая его от Зорьки:
– Ты что, идиот?! Зачем девушку бьешь?
– Она… стерва… автомат бросила! У, гадина!
– Да не бросала я! Уронила-а! Он же так запрыгал, задергался… Он сам у меня из рук вырвался!
– «Сам»! Врешь! Надо было крепче держать!
– Я и держала!
– Ну ладно, ладно, – миролюбиво заговорила Тамара, загораживая собою Зорьку. – Что ж теперь! Да и тебе он зачем, автомат этот? Лишний срок припаяют, и только.
– Не твое дело, – огрызнулся Сучок. И снова выглянул в открытую по-прежнему дверь, сплюнул с матерком. – Вот стерва! И зачем я ей дал?!
– Да закрой ты дверь! – заорала вдруг Чесалка, поняв, что пик выяснения отношений миновал и надо снова брать инициативу в свои руки. – Улетим же все вслед за твоим дурацким автоматом! Слышишь, что говорю?!
Сучок подчинился. Да и что теперь оставалось делать?!
В тамбуре сразу стало тише и теплее.
Зорьку трясло, как в лихорадке. Она знала, что была на краю гибели, смерть уже смотрела ей в глаза. Если б не Тамара…
Девушка опустилась на корточки и заплакала. Худые острые ее плечи сотрясались.
– Кто же так с девочками обращается? – укоризненно говорила Чесалка. – Мы к вам со всей душой, а ты…
– Да пошла ты со своей душой! – психанул Сучок и ушел. Голова беглого зэка работала уже в другом направлении: стоп-кран не сработал. А если тормоза не действуют во всем поезде? Как они остановят его?
Надо доложить Хорьку. Он, кажется, еще не потерял головы. Многие уже на радостях спились, им все равно – останутся они в поезде или слиняют, а ему, Сучку, и нескольким еще парням далеко не безразлично, что с ними будет. На хрена в таком случае они затевали весь этот сыр-бор в своем «столыпине», подбивали солдат-наркоманов, устроивших в вагоне кровавую бойню?! И что теперь – снова возвращаться в клетки?
Ни за что!
Сучок при внешней изможденности внутри был железным человеком, он твердо знал, чего хотел, и всегда стремился добиваться намеченного.
Да, надо сейчас же сказать Хорьку о неработающем стоп-кране, попробовать их в других вагонах. На любой крупной станции им, зэкам, появляться нельзя. Надо остановить поезд где-нибудь здесь, в ночи, в лесу, где можно раствориться, исчезнуть, где есть возможность уйти от погони…
Марья-посудница унесла в бригадирский вагон несколько белых рабочих курток: в них работают официанты, буфетчицы, да и сам директор в такой же щеголяет.
Она доложила о том, что какая-то путанка выманила в тамбур парня с автоматом, там они постреляли, стреляла и девчонка, но уронила автомат за дверь. Теперь она с разбитым лицом сидит и плачет, а парень этот, Сучок, трется возле Хорька, что-то ему внушает, уговаривает.
– Молодец девочка, спасибо тебе, – вслух подумал Лисицын, натягивая, как и Князев со Шкабриным, белую куртку. – Теперь будем действовать мы.
Он вежливо обратился к моряку-подводнику:
– Товарищ капитан первого ранга, прошу вас, никакой самодеятельности. Нас трое, думаю, справимся сами.
– У них еще два автомата и «макаров», майор, – вполне резонно заметил кап-один.
– Ничего, мы постараемся без крови, – Лис улыбнулся. – Они нас не ждут, и стрельбу там, в ресторане, нам бы не хотелось затевать. Рассчитываем на мирный исход. Пошли, ребята.
Оперативники, превратившись в официантов, удалились.
Часовой в дверях ресторана стал на их пути.
– Сюда нельзя. Кто такие? – сказал он грозно.
– Буфетчик… официанты, нас директор вызвал, – сказал Лис.
– Да, звал. Звал! – замахал рукою Пузанков, поджидающий милиционеров. – Пропусти их. Людей не хватает, горячее надо подавать, со столов убирать. Девушки заняты, танцуют с ребятами…
Часовой, заподозривший что-то неладное, оглянулся:
– Щас… У Хорька надо спросить.
Но ничего спросить он не успел. Мгновенным приемом Князев заломил ему руку, а Шкабрин рванул охнувшего от боли парня на себя, в тамбур. Вдвоем они перетащили его в бригадирский вагон, а там зэка приняли «народные ополченцы» во главе с моряком-подводником.
Лис, которому Пузанков с шеф-поваром сейчас же сунули в руки поднос с откупоренной уже водкой и тарелками, пошел по проходу ресторана, внимательно поглядывал по сторонам, запоминая лица и степень кондиции гуляющих.
– Стой! Кто такой? – остановил его Носорог. Он, с распаренной рожей, в расстегнутой до пупа клетчатой рубахе, сидел в центре зальчика, автомат лежал у него на столе, у окна.
– Директор вызвал, официант, – делано-спокойно ответил Лис. – Вторая смена. Еще двоих поднял.
– А… Ну, давай-давай. Убери тут.
Появились и Князев со Шкабриным – тоже с подносами и бутылками.
Счет пошел на секунды.
Два «калашниковых», один «макаров». В ресторане – почти тридцать человек.
Нельзя допустить, чтобы оружие заговорило, нельзя!
Операцию надо провести так, как и задумали, – бескровно.
Пузанков знает, в какой момент вырубить музыку. Кап-один с «народными ополченцами» уже в тамбуре ресторана.
по-прежнему оглушительно орал магнитофон.
Секунды… Секунды…
Лис и его оперативники – сама собранность, единый боевой механизм.
Все трое – напротив Хорька, Носорога и Крокодила. Эти трое – в меру пьяные, не потерявшие рассудка, а значит, и способности сопротивляться.
Эти трое – самые опасные.
У оперативников оружия нет. Оно там, у «народных ополченцев» и сержантов. «Официантов» могли обыскать сразу же, едва они появились бы в ресторане…
Так, стали на исходную позицию.
Приготовились…
Начали!
Три «официанта» роняют вдруг на головы гуляющих подносы.
Лис хватает автомат Носорога.
Князев вырывает «калашникова» из рук Крокодила.
Шкабрин бросается на Хорька – тот с возмущенным криком: «Ты чего это, раздолбай?! Облил всего!» успевает схватиться за рукоять «макарова».
Они оба – Шкабрин и Хорек – держат теперь пистолет: один – за рукоять, другой – за ствол.
Музыка внезапно, на полуслове, глохнет. И тотчас в ресторан врываются сержанты милиции и «народные ополченцы».
– Всем оставаться на местах!
– Не вставать! На пол!
– Не подниматься! – звучат команды.
Хорек невероятным усилием выворачивает руку Шкабрина, нажимает спуск.
Звучит выстрел, Шкабрин хватается за грудь, глаза его расширяются от дикой боли. Он выпускает ствол и падает на пол.
В длинном округлом зальчике ресторана стоит сплошной женский визг и рев мужских голосов. Не все зэки поняли, что произошло, но те, кто понял, попытались было изменить ситуацию: не слушая команд, похватали бутылки, ножи, вилки…
Хорек, размахивая пистолетом, стреляя в потолок, бросился пробивать себе дорогу к выходу, к тамбуру.
На пути его оказался Белогорцев, один из сержантов милиции.
– Брось пушку, идиот! – фальцетом закричал он. – Люди кругом!
Хорек молчком, с перекошенным лицом, выстрелил Белогорцеву в живот, а второй сержант, Жуков, плотный решительный парень, не раздумывая всадил Хорьку сразу три пули подряд.
Предводитель качнулся, похватал распяленным ртом воздух и рухнул замертво.
Драку выстрелы не остановили.
Дрались все: зэки, оперативники, проводники во главе с Жилетовым, директор ресторана Пузанков, шеф-повар Кизяков и даже путанки. Одна Марья стояла в дверях кухни и спокойно наблюдала за ходом побоища: видно, в исходе его она не сомневалась, ее помощь теперь была не нужна.
Силы поначалу были равные, но проводницы подняли на ноги почти все мужское население ближайших к ресторану вагонов, и теперь на каждого зэка приходилось минимум три-четыре полуодетых пассажира.
Лупили зэков чем попадя, но и те предметов не выбирали – в ход пошли стулья, пластмассовые ящики, подносы, тарелки…
Общими усилиями свободу у зэков снова отняли – повязали по рукам и ногам, сковали наручниками, связали веревками, брючными ремнями, а то и крепкими поясами от женских халатов.
Была кровь, разбитые лица и порезанные руки, под ногами гремели осколки посуды, в окна врывался холодный ночной воздух, но оружие – не стреляло.
И это было главным.
Оружие перешло в руки милиции.
Сразу же после того, как порядок в ресторане был наведен, оперативники во главе с Лисицыным бросились в «столыпин».
Глазам их предстала жуткая картина: трупы солдат, кровь…
И все же разглядывать это побоище не было времени. Нужно остановить поезд.
– Как забраться в кабину электровоза? – спрашивал Лис машиниста. – Тормозов нет, мы сорвали уже несколько стоп-кранов, они не действуют… Что делать, Максимыч? По крыше?
– По крышам нельзя, тысячи вольт, майор, сгоришь. Только через заднюю кабину. Разбить стекло, залезть… Давай я и полезу, – предложил тот.
– У них два автомата, куда ты полезешь?! Только после милиции. Пошли-ка посмотрим.
Задняя кабина «чеэски» слабо освещена. Солдат в ней не видно. Но они могут появиться в ней в любую минуту. И снова могут заработать «калашниковы».
– Какая высота пантографа[8]? – спросил Лис у машиниста. – Человек на крыше вагона, вообще наверху, может лежать?
– Может. Но это очень опасно. Там до провода около метра.
– Да, рискованно. Рискованно, – повторил Лис. – Но с крыши мы бы хорошо контролировали ситуацию. Понимаешь мою мысль?
Максимыч кивнул:
– Понимаю, майор. Но не советую. Очень не советую. Давай разбивать стекла в задней кабине. Автоматчику твоему можно контролировать ситуацию и отсюда, из тамбура.
– Ладно, решили. Лезем.
На переднюю площадку тамбура «столыпина» вышел Князев. В руках у него – «калашников». Балансируя, рассчитывая каждое движение, он схватился за поручень прыгающей вверх-вниз грохочущей «чеэски», шагнул на буфер-выступ.
Изловчился, ударил прикладом автомата в правое стекло.
Потом в левое.
Лис и кап-один держали на прицеле автоматов оба лобовых стекла электровоза. Если солдаты появятся в кабине и попытаются стрелять…
Не хотелось об этом думать. Да и думать, собственно, было некогда.
На огонь придется отвечать огнем, вот и все.
Стекла наконец рассыпались.
Князев полез наверх, в кабину.
Следом полез Лис.
Вдвоем, осторожно, шаг за шагом, они продвигались по темным коридорчикам электровоза. Гудели двигатели, грохотало железо. «Чеэска», управляемая наркоманами, на огромной скорости тащила за собою девятнадцать вагонов, набитых людьми. По приказанию Лисицына Жилетов поднял всех пассажиров на ноги. Спать, вообще бездействовать, не приняв мер к спасению, было нельзя. Нужно обезопасить себя, привязаться, сидеть или лежать на полу…
Под угрозой по-прежнему были шестьсот пятьдесят две жизни.
Жилетов и все его обезумевшие от страха и переживаний проводники тем не менее занимались приготовлениями к возможному крушению.
Все теперь знали, что в поезде нет тормозов.
Что в кабине электровоза – солдаты-наркоманы, которые расстреляли своих товарищей, выпустили из «столыпина» зэков…
Лис с Князевым ворвались в кабину один за другим с автоматами наизготове.
Фазан и Алик Армавирский, сидя в креслах, спали. Их «калашниковы» валялись на полу. Рядом с ними валялись и окровавленные, использованные недавно шприцы.
Бодрствовал в кабине лишь президент Ельцин – на фотографии: он по-прежнему широко и радостно улыбался, приветствуя свой народ. Теперь вот в лице оперов – Князева и Лисицына.
– Машиниста сюда! Живо! – скомандовал Лис, и Князев кинулся в заднюю кабину выполнять его поручение.
– Поезд номер один! Отвечайте! Поезд номер один! – плачуще повторял и повторял истерзанный неизвестностью женский голос. – Что случилось? Куда вы пропали?.. Повторяю: поезд номер один. Экстренно тормозите! Экстренно! Впереди – крушение грузового. Повторяю: за Волчанском, на шестьсот двадцать шестом километре, крушение грузового поезда… Отвечайте, ребята! Что там у вас случилось, господи-и…
Максимыч появился в кабине через минуту. К тому времени Лис уже стащил Фазана и Армавирского с кресел, освободил места машиниста и помощника.
Машинист сейчас же схватился за рацию, за тормоза.
– Диспетчер! Диспетчер! Я – машинист поезда номер один Родионов. Нахожусь в кабине. Экстренное торможение поезда применить не могу – пробиты шланги, тормозная магистраль без воздуха. Буду сбавлять скорость и тормозить локомотивным…
– Родионов, миленький, тормози-и! Как можешь! У тебя всего пять километров. Тормози-и-и…
И Родионов тормозил. Резко сбавил скорость.
Вывел рукоятку тормоза электровоза в крайнее положение.
«Чеэска» с мертво зажатыми колесными парами, как на лыжах, бешено рассыпая искры, дымя, летела впереди вагонов.
Родионов, бессильный что-либо еще предпринять, сжавшись в волевой комок, мысленно просил, умолял тысячетонную махину электровоза:
«Ну, родной… Хватит, успокойся… побегал… покатался… Тише… тише… Разобьемся ведь. Тише… Люди там. Мы-то с тобой что – мы можем и разбиться. А людей нельзя… нельзя…»
Теперь уже он, машинист, приказывал стоящим в кабине Лису с Князевым и своему помощнику:
– Вы вот что, ребята. Уходите отсюда. Я сам… как-нибудь. Уходите!
– Тормози, Максимыч, тормози, – спокойно сказал Лис. – Еще далеко, успеем.
Впереди, в свете прожектора, показался хвостовой полувагон поверженного грузового состава…
Мелькнула белая табличка: 1625 км.
Оставалось менее километра…
Метрах в пятидесяти от хвостового полувагона с лесом «Русь» остановилась. На поезд свалилась тишина.
Максимыч положил голову на колесо контроллера и заплакал.
Светало.
Полуян дал признательные показания еще до начала операции «Официант». Лис, который знал теперь имена Вахи, Имрана, на которого свалилось еще и дело об убийстве Бульбашей и проводниц (трупы Бульбашей были также обнаружены), разрывался на части. Он бы давно, разумеется, вызвал подмогу, связался с ближайшей станцией, линейным отделом милиции, и коллеги пришли бы ему на помощь. Но «Русь», как мы знаем, несколько часов летела без связи, потеряла управление…
Теперь все это было позади.
Поезд стоял. По рации из кабины машиниста Лис потребовал у диспетчера круга, чтобы тот срочно вызвал на связь Уральское управление внутренних дел на транспорте, а также Прикамское управление ФСБ. Текст радиограммы он передал следующий: «В ПОЕЗДЕ НОМЕР ОДИН „РУСЬ“ ЗАДЕРЖАН ОЧЕНЬ ОПАСНЫЙ ПРЕСТУПНИК-ТЕРРОРИСТ ПОЛУЯНОВ. ОН И ЕГО СООБЩНИКИ ГОТОВЯТ ВЗРЫВ ВО ВСТРЕЧНЫХ ПОЕЗДАХ МАЛАХИТ – ПРИКАМСК. ИСПОЛНИТЕЛЯМИ МОГУТ БЫТЬ САМИ ЧЕЧЕНСКИЕ ТЕРРОРИСТЫ ИЛИ СЛУЧАЙНЫЕ ПОДСТАВНЫЕ ЛИЦА. ИМЕНА ТЕРРОРИСТОВ ВАХА И ИМРАН, ФАМИЛИИ НЕИЗВЕСТНЫ. ЭТО МОГУТ БЫТЬ ПСЕВДОНИМЫ. ВАХА – РУКОВОДИТЕЛЬ ГРУППЫ. ПРОЖИВАЕТ В ДОМЕ РАБОТНИЦЫ ВОКЗАЛА НИНЫ КУДРЯШ В МИКРОРАЙОНЕ РАЗГУЛЯЙ. НЕОБХОДИМО ПРИНЯТЬ СРОЧНЫЕ МЕРЫ К ЗАДЕРЖАНИЮ. В ПОЕЗДЕ ЕСТЬ РАНЕНЫЕ И УБИТЫЕ. НУЖНА ПОМОЩЬ ВРАЧЕЙ.
Майор милиции Лисицын, старший оперуполномоченный угрозыска Придонского УВДт».
Лис попросил передать срочное сообщение и в свое родное управление:
«ГЕНЕРАЛУ БЕЛОВУ.
ПРОДОЛЖАЮ ВЫПОЛНЯТЬ ЗАДАНИЕ. ОДИН ИЗ ТЕРРОРИСТОВ, ПОЛУЯНОВ, ЗАДЕРЖАН. ВЫНУЖДЕН ПРОСИТЬ СРОЧНОЙ ПОМОЩИ У КОЛЛЕГ МЕСТНОГО УПРАВЛЕНИЯ УВДТ И ФСБ. ШКАБРИН РАНЕН, НАХОДИТСЯ СОЗНАНИИ. МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ ПОЕЗДА „РУСЬ“ – 1626 КМ УРАЛЬСКОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ.
ЛИСИЦЫН».
Уже через полчаса над поездом закружили два вертолета Ми-8, появились люди в военном и в белых халатах – к измученной «Руси» пришла, наконец, помощь…
На одном из вертолетов улетели в Прикамск раненые Шкабрин, Белогорцев, Мормышка, свидетель Совок-Чувырлин, а также задержанный Полуянов. Здесь же были и Лисицын с Князевым.
Уральские оперативники обоих управлений (УВДТ и ФСБ) начали свою масштабную операцию – нельзя было допустить, чтобы террористы Ваха и Имран исполнили задуманное. На ноги были подняты и спецслужбы соседнего Малахита – Имран должен был выехать в направлении Прикамска оттуда.
И все же милиция и чекисты опоздали…
Среди вещей постояльца на днях появилась небольшая спортивная сумка, которую Вахтанг принес как-то вечером. Сказал, что сумка эта – одного из клиентов, в ней важные финансовые документы и деньги. Он оставил их как аванс в счет будущих поставок фруктов. Отношения у фирмы Вахтанга с этим клиентом самые доверительные, они давно и хорошо знают друг друга. Клиент этот, фамилия его Пономарев, бывал в Грузии в свое время не раз, его там встречали как родного, точно так же встречают теперь здесь, на Урале, и его, Вахтанга. Но вполне возможно, что аванс придется вернуть, – не все складывается в бизнесе так, как бы хотелось.
Туманные эти объяснения Нине ничего не сказали, да она особо и не вникала в слова Вахтанга, подробности ей были ни к чему. Ей, разумеется, и в голову не могло прийти, что постоялец-любовник замыслил что-то ужасное…
Нина Кудряш была простой железнодорожницей, о бдительности на бытовом уровне не думала, в нежных женских снах ей не снилось ничего страшного, и наяву не приходило в голову, что рядом с ней, под боком, в буквальном смысле этого слова, скрывался не грузинский бизнесмен Вахтанг, а чеченский террорист, прибывший на ее родной Урал с конкретным заданием. Ах, если бы Нина читала «Вестник ФСБ» или хотя бы повнимательнее смотрела передачи ОРТ о террористах и их тайных замыслах!
Чисто женское любопытство все же подтолкнуло Нину приблизиться к сумке. Она осмотрела ее – сумка как сумка, с ремнями-ручками и двумя карманчиками на боку, на молнии. Но молния – этот факт Нину позабавил – была на замочке.
Она подергала замочек и отошла. Надо же, и молнии стали замыкать. Хотя чего особенно удивляться: Вахтанг говорил, что там документы и деньги. Наверное, большие…
Если бы Ваха (а он ехал сейчас на нанятой машине «домой») мог видеть, что хозяйка проявила интерес к его сумке и что даже попыталась открыть ее, он, по крайней мере, покрылся бы потом. В сумке находилось мощное взрывное устройство, и при неосторожном, неумелом с ним обращении…
Лучше об этом не говорить.
Ваха знал уже, что поезд «Русь» едва не потерпел крушение (ночью он позвонил Нине на работу, и она рассказала ему «по секрету» о ЧП на дороге); знал он и то, что на «О.П. 1626 км» улетели вертолеты с милицией, прокурорскими следователями, сотрудниками местного управления ФСБ. Туда же движется восстановительный поезд, колонна грузовиков подразделения МЧС…
Кажется, ждать Полуяна с его курьером и тротиловыми шашками не было смысла.
Да, надо использовать запасной вариант: Мурдаев не зря присылал Луизу, не зря! Как чувствовал, что что-то может случиться.
Этой же ночью Ваха позвонил Имрану.
Тот мгновенно все понял. Сказал:
– Утром выезжаю. Поезд на Прикамск – в 6:10. Кто поедет мне навстречу? Каким поездом? Надо же рассчитать…
У Вахи перехватило дыхание.
– Ты твердо решил, Имран? – спросил он. До самого последнего момента он надеялся, что Имран на самоубийство не пойдет. Можно ведь оставить сумку со взрывным устройством в поезде и сойти…
– Да, решил. Всех моих родных Аллах уже взял к себе. Приду и я. Но я должен отомстить… – они говорили по-чеченски.
Имран говорил открытым текстом, и это убедило Ваху, что он, Имран, – камикадзе, что от намеченного не отступит.
– В 9:01 в Малахит пойдет поезд местного формирования. – Ваха смотрел свои записи, на листок с расписанием поездов. – Придется воспользоваться этим поездом, Имран. «Русь» стоит где-то на перегоне, тысяча шестьсот двадцать шестой километр, там крушение грузового состава. Михаил и его курьер застряли. Там милиция, ФСБ… соображаешь, о чем говорю?.. Ну вот, мы Михаила можем вообще не дождаться.
– Конечно. Поэтому будем действовать сами.
– Хорошо. Я посылаю человека. По расписанию поезда встречаются на станции Кукуштан в десять тридцать пять.
– Я понял. Посылай человека. И прощай, Ваха! Встретимся теперь там… на небесах.
Ваха помедлил.
– Прощай…
Час, наверное, не меньше, сидел потом Ваха, глядя в темное окно дома. Думал, вспоминал, вздыхал. Он осуждал Имрана – ни к чему было взрываться вместе с поездом. Это сделал бы часовой механизм в точно установленное время. В уже обозначенные расписанием 10:35. Но два взрывных устройства во встречных поездах наделают больше бед… Имран это учел.
Нина встретила Ваху-Вахтанга нежными объятиями и поцелуями.
Он, на мгновение стиснув в ответ женщину, потянул носом воздух.
– У тебя так хорошо пахнет, Ниночка. Что печешь?
– Пирог с рыбой разогреваю. Будешь?
– А… Ну ладно, пирог так пирог. И стакан чаю, хорошо? Но только очень быстро – машина ждет.
– Ты уезжаешь?
– Вместе с тобой.
– И куда же мы поедем? – удивилась Нина.
– Я прошу тебя срочно съездить в Малахит. Поезд, как тебе известно, в девять. Надо отвезти вот эту сумку. – Он показал глазами на ту самую спортивную сумку с замочком. – Вот деньги на билет, суточные… – Он вывалил на кухонный стол внушительную сумму. – Выручи, а?
Она улыбнулась.
– Ну, билет у меня, положим, бесплатный, надо только место взять.
– Фирма сделает вид, что про такие тонкости не знает, – улыбался и Ваха. – Оплатим тебе по полной стоимости… Поезжай, Нинуль. В Малахите на вокзале тебя встретит Пономарев, он подойдет прямо к вагону.
– Это… так срочно?
– Да, срочно. Мы контракт с Пономаревым разрываем, штрафные санкции платить не хотим, деньги и платежные поручения возвращаем. И все нужно сделать в один день, чтобы он не подал встречный иск, понимаешь?
– Понимаю.
– Ну вот. Возьми у него расписку о получении денег и платежек. Где-нибудь там, на вокзале, уединитесь, пусть он пересчитает пачки… А вечером вернешься, я тебя встречу. Идет?
– А ты сам почему не поедешь?
– Да не могу, Нинуль! Из Москвы человек едет, я обязан его встретить. В «Руси» сидит…
– А… Я душ успею принять? С работы же.
– Пять минут, Нинуль. Машина у дома, успеем. Но ты поторопись, ладно?
– Хорошо, я мигом.
Пока Нина торопливо мылась, Ваха открыл ключиком молнию на сумке, поставил колесико часового механизма с белым циферблатом против 10:35. Время пошло.
На этих же цифрах стояли часы и в бомбе Имрана.
Он уже в дороге.
…В 9:01 Нина Кудряш отправилась в последний свой жизненный путь. Она везла с собою Смерть.
А Ваха помчался в аэропорт. Билет на Минеральные Воды он купил два дня назад.
Самолет уходил через три часа.
В такси Ваха вспомнил, что, кроме дипломата, ничего из дома Нины не взял – там были все его вещи: спортивный костюм, серые полосатые брюки, рубашки, электробритва, вторые туфли…
Ладно, это мелочь. Хотя для следствия – улики, вещественные доказательства его проживания у русской женщины Нины Кудряш.
Что ж, пусть русские сыщики поищут его на Кавказе. Или в Турции. Мурдаев говорил им тогда, в марте, что после возвращения с задания всем троим будет предоставлен длительный отпуск за пределами Чечни. Возможно, в Стамбуле…
Прямо с военного аэродрома, где приземлился вертолет, Лис с Князевым, перепоручив медикам заботу о раненых (Мормышку повезли в тюремную больницу), ринулись по адресу проживания Нины Кудряш. Адрес этот назвал Полуян, сказав при этом, что надо торопиться, – Ваха человек отчаянный, решения принимает быстро, от него можно ожидать чего угодно.
С придонскими оперативниками были теперь и два офицера из Прикамского управления ФСБ. Вчетвером, на предоставленной начальством «Волге», они и помчались в Разгуляй.
Дом Нины Кудряш был на замке.
– А они с полчаса назад уехали с Вахтангом, – сказала соседка, морщинистая высокая старуха. – Спешили очень. Машина их ждала… не помню, какая. В марках я не разбираюсь.
– С собой что у них было? – спросил Лис. – Из вещей.
– Да ничего такого особенного. Сумка синяя с ремнями, Вахтанг ее нес. И чемоданчик у него еще был… ага, дипломат. А у Нинки… да ничего, сумочка наша, бабская, да и все. Новую ж недавно купила, мне хвасталась, я к ней за постным маслом заходила. А этот Вахтанг жаниться на ей обещал, ага. Я ей говорю: не верь ты особенно этим черным, Нинка, омманут и глазом не моргнешь. Или ребятенка тебе напхает… да и бросит. Что одна с ним делать-то станешь?
Словоохотливую старуху слушать было некогда. Хорошо пристроился Ваха, хорошо. Найди его тут!
– Аэропорт? Или вокзал? Куда? – уже в машине спрашивал Лис, пока серая неприметная «Волга» выбиралась из Разгуляя на магистральную улицу.
– Сначала на вокзал! – решил один из офицеров управления ФСБ. – Кудряш там работает, там нам могут что-нибудь подсказать. Потом, в крайнем случае, разделимся на две группы, попросим помощи, если в этом будет нужда. Вы – здесь, на вокзале, мы – в аэропорт.
– Годится.
«Волга» домчала их к вокзалу Прикамск-2 в считаные минуты.
Начальник вокзала, рыхлый седой человек в мятой железнодорожной форме, сейчас же вызвал сменщицу Кудряш, Надю, и та, молодая энергичная женщина со смешливыми глазами и копной белых крашеных волос на голове, ответила:
– Нина в Малахит покатила. Только что, на девять ноль одну. Поезд ушел по расписанию. Я ей посадочный талон сделала, она сказала, что надо съездить, попросили.
– Вещи какие у нее были? – уточнил Лис, поглядывая на часы.
– Сумка какая-то синяя, спортивная.
– Вагон?
– Одиннадцатый, купе, место пятнадцать. Девочки ей середину вагона сделали, не так колеса слышны.
На часах было девять двадцать две.
– Остановить поезд можно? – Лис с надеждой глянул на начальника вокзала.
Тот встревожился:
– Что-то случилось?
– Да, случилось. Ваша работница, возможно, повезла взрывное устройство. И оно может вскоре сработать.
– И она что… знает об этом? – На высоком лбу начальника вокзала выступила испарина.
– Думаю, нет, не знает.
– Бог ты мой, Нина! – Сменщица Надя прижала руки к лицу. – Ее же этот… квартирант провожал, Вахтанг. Он ей и сумку отдал. Еще поцеловал у вагона, обнял. Вот мерзавец! Я все это из окна видела.
– Узнать его сможете, Надя?
– Конечно! Красивый такой, молодой…
– Мы попросим вас поехать с нами, – теперь уже командовал офицер ФСБ. – На опознание. Скорей всего, он двинул сейчас именно туда. Вы не волнуйтесь, Надя, мы примем все меры безопасности, с вами ничего не случится.
– Да я и не боюсь особенно, – женщина пожала плечами. – Я поеду. Можно, да, Андрей Петрович? – подняла она глаза на начальника вокзала.
– Ну о чем ты говоришь, Надюша! Конечно, поезжай, – отвечал тот, заметно волнуясь. И взялся за телефон.
Сотрудники управления ФСБ вместе с Надей побежали к машине, а начальник вокзала как можно спокойнее говорил в трубку:
– Алло! Диспетчерская? Кто сегодня начальник смены?.. Ага, понятно, дай ему трубку. Михалыч, привет, это Андрей Петрович. Слушай, у меня тут оперработники… да, наши, транспортная милиция, ФСБ. Есть сведения, что Кудряш бомбу в сто шестьдесят третьем повезла. Да, только что… Да откуда она знала, господи?! Подсунули, деньги, видно, дали, она и поехала. Одиннадцатый вагон, пятнадцатое место. Где у тебя сейчас поезд?.. Ага, ясно. Михалыч, надо притормозить, Нину с сумкой ссадить… Да, милиция сейчас и выедет, я им рафик наш дам, он быстро бегает, догонит. Тут километров тридцать будет, не больше. Асфальт до самой станции, я ездил. Михалыч, родной, давай действуй! Если ахнет… сам понимаешь… Не говори, денек сегодня – чепэ за чепэ!
Начальник вокзала повел оперативников на хоздворик, где стоял бело-голубой, довольно потрепанного вида рафик, а шофер, здоровенный рыжий парень, подкачивал ножным насосом заднее левое колесо.
– Леша! Мигом! Одна нога здесь, другая там. Лети с ребятами в Лобаново. Это наши, оперативники. Нужно догнать сто шестьдесят третий!..
– А чего там? – с ленцой спросил Леша, продолжая дрыгать ногой. – Воры, что ли, какие?
– Какие воры?! Бомба может быть. Лети, Леша!
– Бомба?! Дожили… твою мать. Теперь и до нас добрались. Чеченцы, что ли? – спросил невозмутимый Леша у Лиса.
– Похоже, они.
И тут Леша преобразился. Махнув рукой на давление в колесах, в мгновение ока скрутил гайку насоса, кинул его в распахнутый зев задней дверцы, велел оперативникам:
– Ладно, погнали. Залазьте.
Они действительно гнали.
Рафик мчался по городу какими-то одному Леше известными улицами, мимо заводов, жилых массивов, частных домов. Наконец вырвался на шоссе, и теперь стрелка спидометра прочно стояла у цифры 110. Прыти у видавшей виды машины было не занимать.
– Если гаишник прицепится, вы будете с ним толковать, – говорил Леша, обращаясь к Лисицыну. – У меня на штраф денег нет.
– В обиду не дадим, не переживай. Дави, Леша, дави!
И Леша давил.
Поезд стоял на станции Лобаново – рафик подлетел к перрону в тот самый момент, когда из одиннадцатого вагона, растерянно озираясь по сторонам, держа сумку на вытянутой руке, осторожно спускалась Нина Кудряш.
Круглые станционные часы показывали 10:25.
До взрыва оставалось десять минут.
Лис с неменьшими предосторожностями взял из рук Нины спортивную сумку, уточнил:
– Это вам дал Ваха, ваш квартирант?
– Его зовут Вахтанг.
– Нет, его настоящее имя Ваха. Он чеченец, террорист.
– …
– Ждите нас здесь, Нина. Бомба может взорваться в любую минуту.
– Бомба?!
Лису объясняться было недосуг.
– Леша, – сказал он водителю. – Я не имею права подвергать тебя опасности. Дай мне руль, я сам отъеду… Сумку надо вывезти в безопасное место. Вон туда, за поселок.
– Ладно, майор, садись. Отвезем вдвоем. Что я, в армии, что ли, не служил?! – Леша полез в кабину, захлопнул дверцу.
Рафик покатил от станции, к пустырю, к лесополосе.
Через семь минут в лесополосе, ровно в 10:35, прогремел взрыв. Никто от него не пострадал. Только вздрогнул апрельский, по-уральски еще холодный воздух да сорвалась с верхушек придорожного кустарника целая куча черных крикливых ворон.
В аэропорту Прикамска Надя сразу же опознала Ваху – тот сидел, закрывшись газетой, делал вид, что поглощен чтением. До объявления регистрации оставались считаные минуты, и Ваха все больше успокаивался. Кажется, дело сделано, все о’кей. Нина в поезде, Имран едет ей навстречу… А он сам, Ваха, через три с половиной часа приземлится совсем недалеко от его родной Ичкерии. Добраться из Минеральных Вод до Грозного особых проблем не будет.
– Это он, – сказала Надя оперативникам ФСБ. – Вахтанг. Так его называла Нина.
– Хорошо, Надя, спасибо. Возвращайтесь в город. Мы вас вызовем.
В задержании Вахи офицерам помог водитель «Волги».
Втроем они, делая круги по залу ожидания, приблизились к диванчику, на котором он сидел, а потом сразу, по условному сигналу, кинулись на Ваху, надели на него наручники. Все произошло в считаные секунды. Ваха не успел даже вскочить, оказать какого-либо сопротивления. Только крикнул:
– Да вы что, ребята?! Вы кто такие? Что вам надо? Ошиблись, наверное?
В «Волге» Ваха сидел на заднем сиденье, между двумя оперативниками, с руками, скованными за спиной стальными надежными наручниками.
Он долго теперь будет чувствовать их на своих запястьях…
…Имран сразу понял, что пришли по его душу.
Вагон, в котором он ехал, – с высокими, в четыре ряда мягкими креслами, – был заполнен наполовину. Там два-три пассажира, тут…
Он выбрал место посередине.
Знал, что уже через полчаса сработает под ногами адская машина, что и от этого вагона, и от вагона во встречном поезде мало что останется, и эти, мирно посапывающие, о чем-то своем, русском, беседующие люди превратятся в бесформенные кровавые куски.
О себе Имран старался не думать. Свою судьбу он определил, поставленную задачу выполнит. Цена высокая, да, – его собственная жизнь. Но он отомстит за поруганную, разрушенную Ичкерию, за своих родственников.
Пусть вместе с ним умрут и эти русские.
Пусть взлетит на воздух вагон, пусть взрыв новым кровавым эхом прокатится по России, сольется с теми, что прозвучали на вокзалах Пятигорска и Армавира, в Москве и Волгодонске, в грозный, предупреждающий гром.
Пусть будут отмщены родственники: два брата, сестра, старый дядя, тоже Имран…
Они все поблагодарят его там, на небесах.
Глаза Имрана закрыты.
Он бледен.
Он больше не смотрит на часы.
Он знает, что скоро жизнь его и жизнь многих в этом вагоне оборвется.
И об этом знает только он один.
Один… На всей земле. Зачем жить одному?
Нет ни дома, ни родственников, ни жены, ни детей.
Всех убила война.
Один…
Стукнули двери.
– Милиция! Проверка документов. Приготовьте паспорта.
Имран открыл глаза, слегка повернул голову. Из-за высокой спинки сиденья его почти не видно. Это хорошо. Он знает, что менты прежде всего обращают внимание на «лиц кавказской национальности». Они бы сразу подошли к нему, будь это другой вагон, та же электричка.
Милиционеров, в форме, – двое. Но с ними еще четверо. Двери блокированы, уйти, спрятаться в том же туалете не удастся.
Значит…
До того, как к его месту подойдут эти двое, в форме, – минута, полторы, не больше.
Милиция может ему помешать, да.
Они не случайно появились в вагоне, он это понял. Они ищут его.
Имран сделал вид, что достает из сумки требуемый документ.
Он нащупал часовой механизм. Он знал устройство бомбы назубок и мог бы собрать и разобрать ее с закрытыми глазами.
Да, ищут его. Как они узнали, что он в поезде? Арестовали Ваху? Сдал Полуян? Пожалел своих, дрогнул…
Все может быть.
Но поздно они пришли, поздно! Он, Имран, в поезде и отсюда уже никогда не выйдет.
Никогда.
Пальцы его нащупали колесико часового механизма, которым сегодня утром он устанавливал время взрыва.
10:35.
Но теперь он прогремит раньше.
Через полминуты…
Через пятнадцать секунд.
Как только к нему приблизятся эти, проверяющие…
И они приблизились. И по их напряженным, озабоченным взглядам Имран понял, что не ошибся: эти люди искали именно его! Они твердо знали, что он, Имран, в поезде, что у него – бомба.
Да, скорей всего, раскололся русский, Полуян…
Но это теперь не имеет никакого значения.
– Паспорт! – потребовал у Имрана широкоплечий, в куртке из кожзаменителя парень с короткой стрижкой. Опер, конечно, опер, кто же еще?!
Что ж, тем лучше.
– Слышал… Ищу вот, – спокойно отвечал Имран, вращая колесико в сумке у себя под ногами.
Оперативники что-то почувствовали, бросились к нему, но…
Дрогнул у всех под ногами пол, вырвался из-под террориста-камикадзе огонь, жуткая, безжалостная и слепая в своей ярости мстительная сила в мгновение ока разорвала несколько молодых жизней, вспучила вагон, ударила во встречный, накативший на свою беду грузовой поезд.
Последнее, что успел увидеть и осознать Имран, – это широкая, в красных, кроваво-красных полосах грудь электровоза, принявшая на себя этот страшный удар…
И мертвые уже губы террориста успели прошептать: «Джохар…»
Хозяин особняка был зол, бегал туда-сюда по каминной, метал в Султана Мурдаева громы и молнии.
– Твои люди, можно сказать, провалили задание! – кричал он, брызгая слюной и приблизив черные бешеные глаза к лицу подполковника. – Кого ты набрал в свое подразделение, Султан?! Луиза струсила, сбежала из поезда, оставила взрывчатку какой-то русской бабе!.. Казбек не проверил все как следует, его тоже взяли в Москве! Ваху арестовали, Полуян сидит!.. Что за команда?! Если бы не Имран, не было бы и этого взрыва в поезде! Не смогли твои люди провести операцию, как я задумывал! А сколько денег ухлопал! И куда они пошли? На баб, на водку!.. Коту под хвост!
– Ну, Имран все же сделал дело… – робко вставил Мурдаев.
– Он сделал половину дела, Султан! Половину! Ты это понимаешь? Телевидение же сообщило: погибли люди в одном вагоне, пожар удалось потушить… А сколько там было этих людей?! Мне нужны сотни, тысячи! Понимаешь: тысячи! И они могли быть, эти тысячи, если бы ты и твои люди все сделали как положено. Если бы ты, Султан, лично вникал во все детали, проверял и контролировал своих людей.
«Я контролировал и проверял, вы это хорошо знаете», – хотел сказать Мурдаев, но благоразумно промолчал. Пусть Хозяин побушует, пусть. Он и сам хорошо понимает, что у русских работала контрразведка, что сообразительные менты из транспортной милиции Придонска ловко увязались за той женщиной, которой Луиза передала сумку с тротилом, что там, в опергруппе, были, надо думать, и люди из ФСБ, а с этими парнями ухо надо держать востро. И вообще – война есть война, она состоит из побед и поражений. А победа, пусть и небольшая, группой его, Мурдаева, все же одержана: хоть Имран и взорвал себя, но погибли неверные, погибли же! И если каждый чеченский патриот будет отправлять на тот свет хотя бы несколько русских… К тому же телевидение могло сообщить заниженные данные о погибших, это Кремлю на руку. В вагоне как минимум находилось человек пятьдесят – шестьдесят, Имран это учитывал. День гибели Джохара Дудаева отмечен! И все же…
Мурдаев, мокрый от пота, стоял по стойке смирно. Лучше не возражать – Хозяин, в общем-то, прав. Вся многотрудная, полуторамесячная операция прошла не так – прогремел только один взрыв, группа практически полностью выведена из строя.
– Видимо, я ошибся в Луизе, – признал Мурдаев. – С нее начались ошибки.
– Он это называет «ошибки»! – Хозяин вскинул к потолку руки. – Это провал, полнейший провал операции. Что я скажу Шамилю? Что доложу Аслану?.. Не говоря уже о Хаттабе – да продлит Аллах его дни! Нужно было послать в Москву надежную женщину, Султан. Надежную! У нас что – нет в Ичкерии таких женщин? Они есть! Надо было хорошо поискать настоящую патриотку. Как Имрана! И тебе надо было лично проконтролировать эту поездку. Сел бы в соседнее купе, поехал… Или сам бы сумку эту отвез, раз не можешь организовать людей.
– Хозяин, я вам докладывал…
Тот махнул рукой – досадливо и даже с неприязнью; сел у камина в кресло, нервно закурил дорогую толстую сигару. Вдруг бросил ее в огонь, волевым жестом указал Мурдаеву на кресло, стоящее напротив:
– Сядь!
Мурдаев молча повиновался.
– Конечно, война – это не только победы, – заговорил Хозяин уже более спокойно, но холеное его лицо было по-прежнему хмурым, недовольным. – Федералы тоже толковые и подготовленные ребята…
Он помолчал. Сказал потом:
– Набирай новых людей, Султан. Ошибки надо учесть. Людей проверяй более тщательно. На год-два от железной дороги, возможно, придется отказаться, пусть все успокоятся, подзабудут об этом взрыве… О Вахе, Луизе, русском этом, Полуянове, пока ничего своим людям не говори, не надо. Выполняют задание в России. Взрыв был, общественный резонанс большой, цель, пусть и не в полном объеме, достигнута. Изменим тактику, изменим способы, приемы… Нашим людям, таким как Имран, надо осваивать самолеты. Ты меня понял, Султан?
– Не совсем, Хозяин.
– Ты же помнишь Руста, немецкого этого смелого мальчика, который посадил на Красной площади свой самолет? – И Хозяин неожиданно весело, заливисто засмеялся. – Утер нос всей хваленой советской ПВО! Ха-ха-ха… Но это так, развлечение. А мы должны посадить своих людей на большие самолеты…
Теперь Мурдаев понял, что замыслил Хозяин.
– Летчики у нас остались… есть, – думал он вслух, а Хозяин, пощипывая бородку, внимательно следил за его мыслью. – Ученики и единомышленники Джохара. Но после того, как разбомбили наши аэродромы…
– Так, так, – кивал Хозяин склоненной головой. – Людей этих надо найти, поговорить с ними, убедить… Кое-кого отправить в Кандагар, к бен Ладену. Пусть поучатся там, пообщаются. Потом – в Англию, на стажировку, потом – в русские аэропорты.
– Годы пройдут, Хозяин.
– А мы не торопимся, Султан. Война с неверными надолго, на всю нашу с тобой жизнь. И детям останется. Чечню мы России не отдадим. Нас поддерживает весь мусульманский мир, прежде всего наши друзья-талибы, Пакистан, арабы… Да что тебе рассказывать?!
– Да, конечно, – согласился Мурдаев.
– Я недавно встречался с Усамой, – спокойно уже продолжал Хозяин. – Он пригласил меня с Хаттабом, мы долго разговаривали… Интересовался нашими делами, дал денег. Он внимательно следит за русскими и американцами, их так называемая дружба бен Ладену не нравится. Он не хочет этой дружбы. И ему надо зажечь пожар побольше – здесь, на Кавказе. Нам этот пожар тоже нужен. Надо втянуть в него как можно больше стран.
– Надо разозлить дядюшку Сэма, – с кривой ухмылкой на бородатом лице сказал Мурдаев.
– Вот за это тебя и ценю – мыслишь глобально! – Хозяин привстал и похлопал Мурдаева по плечу. – В Афганистане или здесь, на Кавказе, нужна большая война, да. И правильно – сюда должны прийти американцы. Значит, их надо вынудить прийти, заставить. И Усама может это сделать. Может! Я понял это из нашего разговора, что-то готовится… Нечто грандиозное!
– Да, тяжелый большой самолет – это не поезд, – в раздумье произнес Мурдаев. – Шума можно много наделать.
– И самолет, и атомные станции, и споры той же «сибирской язвы», каким-то странным образом вдруг оказавшиеся на руках чиновников в Кремле или на Капитолийском холме… А, Султан? Неплохо, да?
Он снова поднялся, стал расхаживать по каминной.
– Усаме мы будем помогать. Это великий человек в нашем мусульманском мире! О нем скоро будут говорить очень широко. Очень! Я это чувствую. Мне тоже не всё доверили, Султан, но сама жизнь говорит о том, что за нами, мусульманами, – будущее. Со временем мы будем на планете подлинными хозяевами и не станем с тобой, как сейчас, прятаться. Но надо потерпеть, повоевать.
– Я понимаю, Хозяин.
– В общем так, Султан. – Хозяин взял Мурдаева под локоть, вполне уже дружелюбно заглядывал ему в глаза. – Съездишь в Ведено, к Басаеву. Объяснишься с ним с глазу на глаз. Пока что работой твоего подразделения он недоволен – она малоэффективна. Но поправить положение можно, я в этом уверен. Наберешь новых Имранов – ищи прежде всего именно таких людей. Они есть. Из молодых. Нужно им внушать, что Ичкерия их никогда не забудет, восславит в веках. Пусть они это помнят. И готовятся к новой войне с неверными. Судя по всему, русские начнут ее уже этой осенью… а может, еще раньше, в конце лета. – Хозяин улыбнулся каким-то своим мыслям. – Вряд ли они без боя отдадут нам Дагестан, вряд ли… Гм. Ну ладно, посмотрим.
«Значит, новая заварушка начнется теперь с Дагестана, – понял Мурдаев. – И видимо, Хаттаб и Басаев отправятся туда сами. А может, пошлют Салмана Радуева… Что ж, найдется работенка и моим парням».
Хозяин будто угадал его мысли.
– Подготовишь группу человек из семи-восьми, – ровно сказал он. – Для Придонска. Возглавишь эту группу сам, Султан. Нужно поднять на воздух атомную станцию. Денег дадим столько, сколько потребуется. Поедешь в Придонск, купишь квартиру, обживешься, осмотришься… Потом подтянутся и твои ребята.
– Понял!
Султан снова стоял по стойке смирно, преданно смотрел в глаза Хозяину.
– Это для тебя последнее и серьезное испытание, Султан. Не справишься – пеняй на себя.
– Я буду стараться, Хозяин!
– Конечно, надо стараться, Султан, как иначе?! Ты военный человек, это твоя профессия… Гм. Черт, что-то все утро першит в горле!..
Он откашлялся, пошел провожать Мурдаева до двери. Хорошо понимал состояние своего подчиненного – умрет теперь вместе со своими парнями, но задание будет стараться выполнить.
Так и должно быть. Солдат должен хорошо исполнять приказы. Но ему совсем не обязательно понимать, ради чего он воюет – Аллах думает за всех. И отвечает.
Аллах акбар!
Колун – исполнитель приговоров воровской сходки (
Стрелка – встреча (
Аллах велик! Джохар велик!
«Чеэска» (
З/к – заключенный красноармеец, зэк – слово это прижилось со времен строительства Беломоро-Балтийского канала в тридцатые годы. (
Неопытный, начинающий. (
Эмир Хаттаб – иорданец, руководитель террористического центра «Кавказ», который располагался в Урус-Мартане. Филиалы его находились в Дагестане, Таджикистане и Азербайджане.
Устройство у электровозов и вагонов электрички для съема тока с контактного провода.