Была пасха 1907 года. Семья Бауров, как все добропорядочные швабские бюргеры, гуляла по Мюнхену. Хозяин семейства опорожнил уже далеко не одну кружку старого доброго «Хофброя» и теперь вполне счастливый вместе с супругой сидел за столиком летнего кафе, подрёмывал, периодически пытался читать утреннюю газету и рассеянно наблюдал за своими детьми, плескавшимися у фонтанчика Фишбрунен. Дочка и младший сын брызгались друг в друга, визжали, но периодически с опаской поглядывали на всё замечавшую матушку.

Старший десятилетний сын Ганс сидел на корточках и внимательно всматривался в прозрачную голубизну весеннего мюнхенского неба. Над городом появилась сначала маленькая чёрная точка. Затем она быстро выросла до размеров крупной птицы. Но у птицы почему-то было четыре крыла, а спереди вместо клюва что-то быстро вертелось. Птица летела выше самого большого и высокого в Мюнхене собора Святого Петра и издавала лёгкий треск. Толпа зевак немедленно заполнила площади и улицы города. Фрау Баур испуганно глядела на летящую невидаль, одной рукой прижимала к себе испуганную дочь Марию, другой крестилась.

Пожилой, дородного вида, с густыми прокуренными усами полицейский вахмистр, придерживая левой рукой гремящую о брусчатку саблю, правой объяснял любопытной толпе фигуры пилотажа этого летающего предмета по имени аэроплан. Ганс протиснулся сквозь толпу вплотную к полицейскому, внимательно выслушал его пояснения и громко спросил:

– Простите, господин вахмистр! Если я вас правильно понял, этим аэропланом управляет человек? Значит, и я смогу им управлять?

Полицейский выпучил на Ганса большие добрые глаза, приподнял двумя пальцами подбородок мальчика и сказал:

– Да, мой юный господин, и ты сможешь управлять такой механической птицей. Но для этого нужно долго, много и хорошо учиться, любить своих родителей, своего кайзера, свою замечательную родину.

– Спасибо, господин вахмистр. Я обязательно выучусь. А своих родителей, сестру, брата и кайзера я и так люблю.

Ганс сдержал своё обещание. Он учился упорно, охотно и с интересом, однако в выпускном классе школы окончательно понял, что быстро стать военным лётчиком, а других тогда в Германии не готовили, ему не удастся. Вначале необходимо было окончить военное училище, а затем лётную школу. Но шансов поступить в военное училище практически не было. Кадровыми офицерами становились отпрыски дворянских офицерских семей.

Учитель математики Петер Кнопски, искренне любивший Ганса, посоветовал поступить добровольцем в армию, а затем пытаться пробиться в военное училище. Совет, конечно, был зыбкий, но мечту поддержать мог.

Семья Бауров жила весьма скромно. На оклад отца, почтового служащего, и периодические заработки матери за швейные дела семья могла достаточно сносно питаться, скромно одеваться и снимать недорогую, но уютную квартирку в Мюнхене. Поэтому на семейном совете решили: юноша после окончания школы пойдёт помощником продавца в скобяную лавку, хозяином которой был старый друг отца. А там, как бог даст.

Работа в лавке Гансу поначалу нравилась. Собственно, это была вовсе и не лавка, а магазин скобяных товаров, где также продавались велосипеды, пишущие и швейные машинки, кофемолки и другая механическая техника. Ганс, работая в лавке, познавал технические премудрости современных бытовых механизмов, их узлов, деталей, принципов работы. Любую свободную минуту он отдавал чтению, чем вызывал раздражение продавцов лавки. Им было невдомёк, как обеденный перерыв с неизменным большим бокалом холодного и живительного пива и доброй порцией тающих во рту баварских сосисок, густо намазанных кисло-сладкой горчицей, можно променять на чашечку кофе с булочкой и неотрывное чтение каких-то пугающих своими названиями книг.

В конце августа 1914 года Ганс Баур окончательно решил записаться добровольцем в армию и отправиться на фронт защищать интересы кайзера и Германии, а заодно и продвигаться к своей заветной мечте – стать пилотом. Отец был категорически против бесшабашных планов сына. Мать молчала и внутренне поддерживала мечты сына. Она была уверена в нём. Ганс унаследовал её твердый и упрямый характер.

Ганс ранним утром, ничего не говоря родителям, взяв документы и немного денег, поездом отправился на юг Баварии, в Кемптен, где были расквартированы части Баварской гренадерской дивизии.

В пункте рекрутского набора его принял немолодой высокий и сухощавый фельдфебель. Он внимательно просмотрел все документы, представленные юношей, в том числе и почётные дипломы за победы на конкурсах по физико-математическим дисциплинам в средней школе. Потом всё сложил в синюю коленкоровую папку, завязал её и отодвинул на край стола.

– Молодой человек. Скажите мне честно, Вы действительно желаете попасть на фронт? С такими знаниями по математике, физике и химии Вам бы следовало делать кадровую военную карьеру.

– Конечно, господин фельдфебель, я искренне желаю служить своей родине. Но я мечтаю стать военным лётчиком. Я понимаю, что единственный путь к этой цели – честная и дисциплинированная солдатская служба, а потом, возможно, и учёба на лётчика.

– Вот что я Вам скажу, мой дорогой юноша. – Фельдфебель встал из-за стола, заложил руки за спину и стал медленно прохаживаться по комнате. – Вот что я Вам скажу. Записать Вас добровольцем я не могу. Вам ещё нет восемнадцати. Ваш рост и вес также не способствуют выполнению воинского долга. Забирайте свои документы, возвращайтесь домой, работайте, изучайте воинские уставы, занимайтесь спортом, хорошо питайтесь. Через год постарайтесь подать рапорт в одну из авиационных частей, дислоцирующихся в Баварии. Больше, к сожалению, ничем помочь не могу.

Ганс был ошеломлён и раздавлен. Вечером мать тихо прошла к нему в комнату, села на кровать и заговорила ласковым шёпотом:

– Дорогой мой. Ничего страшного не случилось. Поверь материнскому чутью: у тебя всё будет отлично. Ты станешь не просто лётчиком. Ты станешь знаменитым лётчиком Германии.

Ганс продолжал работать в опостылевшей ему лавке. Но жизнь свою изменил. Два раза в неделю посещал муниципальный гимнастический зал, накачивал мышцы, прыжками на батуте укреплял вестибулярный аппарат.

Через год его было не узнать. Ростом, правда, выше не стал. Но это был лобастый крепыш с накаченными мышцами и уверенным взглядом. В сентябре 1915 года Ганс написал письмо самому кайзеру с просьбой помочь поступить на службу в запасной авиационный дивизион в Шляйссхаме.

Вскоре пришёл отрицательный ответ, но не из кайзеровской канцелярии, а из всё того же Шляйссхама. Вечером Ганс написал новое письмо кайзеру с просьбой направить его служить в морскую авиацию. В письме он, не стесняясь, расписал все свои знания и умения, нагло подчеркнув, что такими парнями, как он, Его Величество разбрасываться не должен.

Ответ пришёл на удивление быстро. В письме из Шляйссхама содержалось приглашение Гансу Бауру поступить на службу во вновь сформированную запасную авиационную эскадрилью.

В конце ноября он добровольно поступил на военную службу и дал присягу кайзеру. Изнурительный курс молодого бойца дался ему гораздо легче, чем другим новобранцам, он стойко переносил физические нагрузки. А дисциплина и собранность были не только национальной чертой, но и основой семейного уклада Бауров. Через два месяца его зачислили в авиационную эскадрилью. Капитан, командир эскадрильи, просмотрев документы Ганса, с удовольствием заключил:

– Нам, Баур, с вами повезло. Таких грамотных солдат, как вы, мало. Поэтому назначаю вас штабным писарем эскадрильи. Поздравляю.

Ганс от досады чуть не потерял сознание. Но взял себя в руки, поблагодарил командира и отправился исполнять свои штабные обязанности.

Должность штабного писаря, спокойный и уравновешенный характер, обширные познания в самых разных областях сделали своё дело: вскоре Баур стал одним из уважаемых солдат эскадрильи. А командир не мог нарадоваться порядку в делопроизводстве штаба, наведённому Бауром.

Однако Ганс продолжал далеко находиться от самолётов. Он часто плакал, наблюдая из укромных мест воздушные манёвры крылатых машин над авиабазой Шляйссхама. Молодые пилоты его учебной эскадрильи, здоровые, радостные, с иголочки одетые, казались ему, простому рядовому солдату, недосягаемыми орлами.

Однажды Ганс попросил своего командира разрешить ему в свободное от службы время находиться рядом с машинами.

– Господин капитан! Я твёрдо решил стать лётчиком. Прошу вас, дозвольте мне хотя бы мыть самолёты и помогать механикам.

Капитан усмехнулся, но разрешил. Он позвонил старшему механику и велел ему допускать рядового Баура к несложным работам по обслуживанию самолётов в вечернее время. Это была уже серьёзная победа! В короткие сроки он изучил устройство имевшихся на авиабазе самолётов. К удивлению механиков, он мог самостоятельно разобрать и собрать двигатель машины. Легко находил и устранял неполадки в моторах.

К середине 1916 года потери германской авиации, особенно в личном составе, достигли таких масштабов, что командование было вынуждено смириться с направлением добровольцев, прошедших ускоренную подготовку, на лётные должности. В штабы авиационных частей стали поступать соответствующие директивы. Одна из них попала в руки штабного писаря Ганса Баура. Он немедленно написал рапорт о направлении его в лётную школу. Капитан вызвал его к себе в кабинет и заговорил отеческим тоном:

– Дорогой Ганс. Ты ещё слишком молод, мал ростом. Скорее всего, тебя отправят обратно. Но ты мне нравишься, и чем чёрт не шутит. Вот тебе сопроводительные документы, – капитан протянул запечатанный пакет из плотной бумаги, – немедленно отправляйся в приёмную комиссию авиационной школы в Фервирсе. Дай бог тебе удачи.

Из ста сорока человек, прибывших для сдачи экзаменов, оставили лишь тридцать пять. Баур оказался среди счастливчиков. Учёба в авиационной школе давалась ему легко. Он быстро стал лучшим курсантом и первым сдал теоретические экзамены с самым высшим баллом. Обычно курсанта допускали до самостоятельного полёта после выполнения им не менее тридцати полётов с инструктором на самолёте-спарке. Однажды инструктор сказал Бауру:

– Ганс, если чувствуешь себя уверенно и не боишься, твой девятнадцатый полёт может быть самостоятельным. Решай.

– Спасибо, господин лейтенант. Я готов, – Ганс был вне себя от счастья.

Это был старый, испытанный и надёжный «Альбатрос» с двигателем мощностью в 100 лошадиных сил, развивавшим скорость до 110 километров в час. Ганс уверенно забрался в кабину, запустил двигатель, и самолёт после короткой разбежки быстро набрал высоту 800 метров.

Счастье переполняло душу! Он никогда так высоко не поднимался. Инструкторы разрешали подъем только до 200 метров. Сделав большой круг над аэродромом, он сбросил обороты, повернул штурвал влево и сдвинул влево рычаг управления рулями высоты, разогнал машину до 800 оборотов и направил её плавно вниз.

Когда Баур подрулил к месту стоянки, инструктор сказал:

– Позволь, Баур, пожать твою руку. Ты замечательный пилот.

После выпускных экзаменов Бауру в порядке исключения было присвоено звание фельдфебеля, и он получил направление в авиационную часть на должность лётчика-корректировщика артиллерийского огня.

Через шесть недель ежедневных боевых вылетов самолёт Баура превратился в решето, а двигатель не подлежал восстановлению. Бауру вручили очень ценившуюся в войсках баварскую медаль «За храбрость» и отправили на десять суток в отпуск.

Он выклянчил у земляка-каптенармуса новую форму, ушил её, прикрепил фельдфебельские погоны. Форменную куртку украсил медалью «За храбрость», ниже медали повесил посеребрённые значки об окончании лётной школы и лётчика-корректировщика.

Ему выдали отпускные, которые включали перерасчёт за новое звание, фронтовые и полётные. Сумма оказалась весьма приличной. Таких денег он раньше и в руках не держал. Абсолютно счастливый он отправился домой.

Далее – из записей дневника Ганса Баура.

Мюнхен встретил меня в апреле 1917 года цветущими садами и запахами крепкого кофе. Я приехал в отпуск и чувствовал себя превосходно. Я добился своей цели и стал военным лётчиком. Ещё чуть-чуть, и меня произведут в офицеры. Если фортуна улыбнётся и я останусь жив, жизнь непременно сложится для меня счастливо.

Первым делом я отправился на Нойхаузерштрассе, чтобы в его торговых лабиринтах выбрать подарки для родителей и брата с сестрой. Отцу я купил хорошую трубку из австрийской вишни. Матери – большую коробку её любимых швейцарских шоколадных конфет с марципаном. Сестре Марии выбрал тончайшие кожаные перчатки, а брату Францу – отличный охотничий нож.

Дома был настоящий праздник. Я отдал матери пачку денег, от вида которых у неё высоко поднялись брови, и попросил её приготовить хороший ужин с рейнским вином. Она всё устроила замечательно. Все были очень довольны подарками и ужином.

Отец и брат внимательно рассматривали мою форму, медаль и значки. Отец, раскуривая новую трубку, заговорил:

– Да, дорогой Ганс, признаю, что был не прав, когда отговаривал тебя от идеи стать пилотом. Вижу, что у тебя всё нормально. В наше время стать фельдфебелем и быть награждённым баварской медалью в двадцать лет было немыслимо. Да и оклад, я гляжу, у вас, лётчиков, значительно отличается от пехоты. Это радует.

Брат утащил меня в свою комнату и долго расспрашивал о войне, об армии, об учёбе в авиашколе, о полётах. Ему вскоре предстояло надеть солдатскую форму, и поэтому его интересовало всё об армейской жизни.

После возвращения из отпуска мне поручили испытать только что прибывший бронированный самолёт AEG, которого боялись все лётчики. Машина была тяжёлой, имела двигатель в 220 лошадиных сил, развивала скорость почти 140 километров в час и могла достигать высоты более 1100 метров. Я с удовольствием совершил полёт на этом самолёте, испытал его манёвренность и доложил командованию о том, что машина вполне приемлема для осуществления разведывательных полётов. Мой авторитет вырос ещё больше.

Летнее наступление 1917 года началось канонадой тысяч германских тяжёлых орудий. Земля ходила ходуном за многие километры от фронта. В тыл непрерывным потоком потянулись санитарные машины и повозки, колонны пленных французов и англичан. В сторону фронта серыми колыхающимися волнами двигались пехотные дивизии, ползли транспорты с боеприпасами. Поднимая пыль, скакали полки конницы.

Вечером начался дождь. Командир собрал лётчиков в своём кабинете, зачитал приказ о наступлении и выдал всем предписания на следующий день. Он предупредил:

– Господа! Дельце предстоит жаркое. Летать будем много. Необходимо соблюдать все меры предосторожности. При полёте на малых высотах следует опасаться ударной волны от залпов орудий. Кроме того, противник имеет подавляющее превосходство в воздухе и очень плотную зенитно-артиллерийскую защиту. Никакой отсебятины не пороть. Строго выполнять полётное задание и возвращаться на базу. Да, кстати, Баур, поздравляем вас. Вам присвоен чин обер-фельдфебеля, – командир встал, пожал мне руку и вручил новенькие погоны.

Вечер мы продолжили в казино пехотного полка, расположенного неподалёку от нашей базы. Полк после двухмесячного нахождения на передовой и больших потерь был выведен на переформирование. Я случайно познакомился с унтер-офицерами полка – моими земляками, и они пригласили меня на кружечку пива. Я пришёл с друзьями-лётчиками.

От пехотинцев мы услышали, что германская армия держит фронт во Франции ценой колоссальных людских потерь. Боеприпасов пока достаточно, но в окопах всё больше мальчиков, вчерашних школьников. Французы и англичане превосходят нас в количестве артиллерии и пехоты. Житья нет от бомбардировщиков (это мы и так знали). Страшнее всего газовые атаки. Десятки тысяч отравленных – это уже не жильцы, у них сгорели лёгкие, и они умирают в страшных муках.

Плохо с обмундированием и обувью, совсем плохо с питанием. Одолели вши. Но моральный дух немецкого солдата пока высок.

Эта встреча оставила тяжёлый душевный осадок. Оказывается, мы в авиации ничего не знаем о положении на фронте. Наши фронтовые условия совершенно иные. Пилоты отлично обмундированы и экипированы. В авиации не знают, что такое голод, грязь и вши. Господи, подумал я, как же я тебе благодарен за твою помощь в моём стремлении стать лётчиком. Иначе гнить бы мне в окопах.

Утром мы с моим наблюдателем поднялись в воздух и пошли к линии фронта. Стоял густой туман. Примерно через час туман стал рассеиваться, и можно было рассмотреть, как германские войска выдвигались вперёд и занимали исходные позиции для наступления. Более часа мы кружили над линией фронта и наблюдали прорыв наших пехотных и кавалерийских частей. Мы тоже повернули в тыл противника и почти сразу обнаружили длинные колонны войск, двигавшиеся к фронту. Мы решили их атаковать.

На моем самолёте было установлено два пулемёта, направленных в сторону хвоста и вниз. Кроме того, мы имели довольно странное, но весьма эффективное оружие – связанные на цепи по шесть штук гранаты. Лётчики их называли «сумасшедшими мышами». Мы снизились до 150 метров и пошли вдоль французских колонн, поливая их пулемётным огнем и забрасывая гранатами. Солдаты противника стали разбегаться, внизу возникла паника.

В пылу боя я не заметил, что противник тоже довольно интенсивно обстреливал нас. Крылья нашего самолёта быстро превратились в сито. Наконец, пулемётная очередь снизу прошила кожух мотора. Вначале из него повалил пар, затем струя горячего масла. Он заглох, и мы стали планировать в сторону нашей территории. Я молил Бога, чтобы мы как можно дальше дотянули от фронта.

Я нашёл довольно приличную площадку для приземления – это было поле, засеянное овсом. До земли оставалось несколько метров, и только в самый последний момент я увидел, что на поле стоят телеграфные столбы. Но изменить уже ничего было нельзя. Самолёт зацепился правым крылом за провод, развернулся на девяносто градусов и клюнул носом в землю. Выбравшись из кабины, я помог вылезти наблюдателю, у которого кровоточили правая щека и лоб, и перевязал его.

В нашу сторону по склону от перелеска бежали пять французских солдат и стреляли из винтовок. Но, к счастью, вскоре у нас за спинами возник десяток немецких пехотинцев и два санитара. Они открыли интенсивный огонь и быстро рассеяли лягушатников. Солдат послал к нам на выручку командир маршевого пехотного батальона, направлявшегося на фронт.

К вечеру на прибывшей из авиабазы машине мы, заляпанные грязью и испачканные кровью, добрались до своей эскадрильи. Там мы узнали, что из восемнадцати самолётов сегодня на базу не вернулись одиннадцать. Все экипажи, кроме нашего, погибли.

Вскоре я получил письмо из дома. Мать рассказывала, что Франца до срока призвали в сапёрные части и направили на Восточный фронт. Писем от него ещё не получали. В городе всё сильно подорожало, особенно продукты. Мария работает в швейном ателье и по вечерам учится на модельера. В Мюнхене участились антивоенные демонстрации, какие-то революционеры призывают народ к свержению кайзера и монархии.

К середине октября наша эскадрилья потеряла все самолёты. Более месяца мы томились в ожидании новой техники. В наше казино часто заглядывали француженки. Мы танцевали, пили пиво, флиртовали. У нас к французам не было никаких предубеждений. Нам казалось, что и у них к нам. Я подружился с одной из девушек. Маленькая ростом, очень хрупкая, она привлекла меня своими необычайно большими красивыми карими глазами, смуглой бархатистой кожей и богатой копной иссиня-чёрных вьющихся волос. Она всегда была со вкусом одета. Звали её Сара. Я узнал, что еврейские женщины – чрезвычайно страстные и преданные любовницы.

Наконец, начала поступать новая техника. Прибыли более совершенные самолёты CL3a, оснащённые мотором «Аргус» мощностью 185 лошадиных сил и развивавшие скорость 165 километров в час. Машина была исключительно манёвренной, хорошо вооружённой и впервые позволяла нам, лётчикам, вступать в воздушный бой с истребителями противниками.

В первый же вылет мне здорово повезло. Когда мы возвращались на базу, над самой линией фронта нас догнали два французских самолёта и взяли в коробочку. Французы смеялись и показывали мне руками следовать за ними. Мой напарник, не раздумывая, пулемётным огнем буквально распилил пополам один из самолётов. Затем я прыгнул в штопор, вышел из него, сел на хвост другому французу и расстрелял его из своего пулемёта. Это был мой первый открытый воздушный бой. После посадки сердце моё от счастья готово было выпрыгнуть из груди.

Этот удачный осенний день оказался для меня просто счастливым. Вечером командир нашего авиаотряда капитан Эрхард Мильх зачитал приказ о производстве меня в офицеры с присвоением чина лейтенант, а затем в числе других мне вручили Железный крест второго класса. На борту моей машины техники готическими буквами написали «Turmfalke»[1]. Счастье переполняло меня.

Восемнадцатый год пролетел, словно одно мгновение. Весной меня перевели в 204-й авиаотряд разведки, которым командовал капитан Эрхард Мильх. Он пользовался большим уважением высшего командования как исключительно грамотный офицер Генерального штаба и талантливый организатор. Кроме того, он был крайне тщеславным человеком и считал, что в его подразделении должны служить лучшие фронтовые лётчики. Это я уже потом понял, насколько Мильх был дальновидным и мудрым человеком. Собирая к себе в отряд самых толковых военных лётчиков, он сохранил, таким образом, костяк германской авиации.

В отряде было одиннадцать исправных самолётов. Из них девять лёгких, маневренных и скоростных бипланов «Альбатрос D-V» и два цельнометаллических моноплана новейшей конструкции «Юнкерс-CL-1», имевшими меньшую скорость. Мне доверили «Юнкерс», и я не пожалел. Кабина машины изнутри была обшита стальными листами, защищавшими лётчика и наблюдателя от пуль и осколков. До конца войны эта послушная и надёжная машина служила мне верой и правдой.

Лето выдалось по-настоящему жарким. Мы ежедневно совершали по пять-шесть разведывательных вылетов или корректировали огонь артиллерии. Французские, английские, американские и канадские истребители буквально как мухи облепляли нас в воздухе. Но мы дрались отчаянно.

Однажды в середине июля во время боевого вылета я был атакован пятнадцатью английскими истребителями «Бристоль Скаут». Такого боя нам, конечно, было не выдержать. Я предусмотрительно набрал высоту и плавно скрылся в облаках. Когда мы оттуда вынырнули, англичан уже не было, но внизу, под нами, километрах в двух впереди шла шестёрка французских истребителей «Спад 17». Они нас не увидели. Я показал своему наблюдателю, что мы атакуем, что я выбрал левую тройку французов, а он должен стрелять по правой. Напарник поднял руку в знак понимания, и мы бросились в атаку.

Этот бой мне показался вечностью, хотя длился всего чуть более трёх минут. Первой пулемётной очередью я поджёг третий с краю истребитель. Он, объятый пламенем, разваливаясь на куски, стал быстро падать. Не ожидавшие подвоха противники растерялись. Я тут же сбил второй истребитель, а мой напарник третий. В тот момент, когда французы опомнились и стали разворачиваться в нашу сторону, мы сбили еще два истребителя. Затем догнали последний. Сверху сели ему, как мы говорили, на горб и стали прижимать к земле, направляясь в сторону нашего аэродрома. Француз пытался маневрировать, бросая машину то влево, то вправо. Но мы упорно прижимали его всё ниже и ниже, подстёгивая пулемётным огнем вдоль самолёта. Наконец, он смирился и послушно под нашим конвоем пошёл к нам на аэродром.

Встречали нас все пилоты и техники, находившиеся на аэродроме. Среди них был и капитан Мильх. Вначале я кратко доложил ему результаты боевого задания и обстоятельства боя. Затем подвели французского лётчика. Это был моего роста молодой черноволосый капитан с двумя орденскими колодками на комбинезоне. Он с удивлением оглядел меня, протянул мне руку, крепко её пожал и сказал, обращаясь к Мильху, на хорошем немецком языке:

– Я искренне завидую вам, капитан, что у вас ещё есть такие асы, как этот молодой человек. В одном бою сбить пять самолётов противника и шестой взять в качестве приза – это многого стоит! Если он выживет, у него будет большое будущее.

Лицо Мильха растянулось в довольной улыбке, и он весело подмигнул мне. За этот бой я был награждён Железным крестом первого класса. Я был вне себя от счастья.

Как-то в конце октября 1918 года капитан Мильх вызвал меня к себе в кабинет, закрыл дверь на ключ и полушёпотом произнёс:

– Ганс! Я возвращаю тебя обратно в эскадрилью Гефнера. Вот твои документы, – он протянул мне запечатанный пакет.

– Я чем-то провинился, господин капитан?

– Нет, мой мальчик. Ты отличный лётчик и толковый офицер. Дело совсем в ином. Война со дня на день прекратится. Эскадрилья капитана Гефнера возвращается в Баварию. И теперь я ему помогаю в укреплении её опытными пилотами. Ты станешь его заместителем. Я возлагаю на тебя большие надежды. Что бы ни произошло, не впадай в панику. Жди приказа. Мы ещё с тобой покажем, как умеют драться германские асы.

Капитан Гефнер был искренне рад возвращению своего лучшего лётчика. Он поздравил меня с присвоением чина обер-лейтенанта, назначением на должность его заместителя и награждением баварским орденом Военных заслуг четвёртого класса, очень ценимым офицерами. На следующий день, в первый день мира, мы перегоняли наши самолёты на авиабазу в Фюрте. Но, к большому сожалению, ни один наш самолёт, перегруженный фронтовым имуществом, до Фюрта не долетел. Из-за тумана все были вынуждены совершить аварийные посадки. Так завершилась история моей боевой эскадрильи.

Ночью наша колонна прибыла в Фюрт. Ни одна скотина из местных военных и гражданских властей нас не встречала. Я узнал, что в здании ратуши заседал образованный какими-то людьми совет рабочих и солдатских депутатов. Вокруг здания без дела слонялись распоясанные солдаты и матросы с красными бантами на груди. Я им сделал замечание, почему они не отдают честь офицерам. Вначале они растерялись и стали отдавать мне честь. Но один матрос, что был помоложе и наглее других, примкнул к своей винтовке штык и обратился к подельникам:

– Товарищи! Давайте этого плюгавого офицеришку поднимем на штыки и вынесем на городскую свалку. Пусть там голодные псы над ним потешатся.

Так, видимо, и произошло бы. Но я и два моих спутника, старший унтер-офицер и обер-фельдфебель, автоматически выхватили из кобур свои пистолеты и направили на зарвавшихся мерзавцев. Если бы мы начали стрелять, от этих «товарищей» мало бы что осталось. Они это поняли и отступили.

Я, ещё находившийся в возбуждении, с возмущением рассказал капитану Гефнеру о случившемся. Гефнер ответил мне, пряча глаза:

– Ганс! Оглянись вокруг. Империя рушится. В стране революция. Выжить в таких условиях сможет только тот, кто это признает как данность, либо тихо переждёт сложные времена.

– Я не понимаю вас, господин капитан. Мы с вами давали присягу кайзеру и Германии, мы с вами офицеры! Я требую, чтобы вы отдали приказ об аресте этого незаконного совета, а заодно и этих дезертиров.

Гефнер скрестил руки на груди, повернулся ко мне спиной и, глядя в окно на ненастное ноябрьское утро, ответил:

– Обер-лейтенант Баур, приказа не будет.

– Тогда, капитан Гефнер, будет мой приказ, – я развернулся на каблуках и направился к двери.

Я договорился с верными государству офицерами и унтер-офицерами восстановить в Фюрте законный порядок. Нас собралось более двадцати человек. Мы взяли со склада карабины, два ручных и один станковый пулемёт, гранаты, патроны и строем отправились к зданию ратуши. Я приказал окружить здание и с тремя самыми надёжными людьми прошёл в помещения, где располагался совет.

Охрана с красными бантами, увидев нас, до зубов вооруженных, куда-то исчезла. В зале заседаний находились члены совета. Я объявил им, что совет распущен, его члены должны через пять минут покинуть ратушу, а ещё через час убраться из Фюрта. Бунтовщики проигнорировали мои слова. Тогда я сказал:

– Если через пять минут кто-то останется, он будет арестован и предан суду военного трибунала. Время пошло, – я демонстративно показал им мои ручные часы.

Советская власть в городе была низложена за какие-то пять минут. Обер-бургомистр вновь приступил к исполнению своих обязанностей. Жители Фюрта благодарили меня и моих коллег за восстановление порядка и спокойствия.

Наступило тревожное время революционного хаоса. В ноябре 1918 года Бавария была провозглашена республикой. Кайзер Вильгельм II сбежал за границу. Большинство офицеров и унтер-офицеров с удовлетворением приняли новую власть и согласились ей служить.

Мне всё это было крайне противно. Но необходимо было жить и помогать своим родителям. Поэтому и я, скрепя сердце, принял новую присягу. В нашей эскадрилье остались только офицеры и унтер-офицеры. Солдаты демобилизовывались. Гефнер сохранил командирский пост, а меня с должности его заместителя сняли по доносу кого-то из сослуживцев (не Гефнера ли?). Я дал себе слово бороться с этой властью любым способом.

В январе 1919 года приказом военного министра Баварии Шнеппенхорста и с санкции наблюдателей стран Антанты была учреждена военная авиационная почта. Я, не раздумывая, подал рапорт о зачислении меня пилотом в новую службу. В ответе военного министерства было сказано, что требуются рекомендательные письма от командиров и наиболее известных пилотов Германии. Я немедленно написал письмо Мильху в надежде получить от него рекомендацию. Каково же было моё удивление, когда меня вызвали в министерство, и военный чиновник объявил о зачислении меня лётчиком в военную почту по рекомендации весьма уважаемых военных: Эрхарда Мильха, Рудольфа Гесса и Германа Геринга. Из пятисот претендентов отобрали всего шесть человек.

Оккупационные власти Антанты передали нам десять видавших виды машин «Румплер С.1» и два скоростных «Фоккера D-7». Мне поручили маршрут на Веймар, где недавно была провозглашена республика взамен кайзеровской монархии. Я ежедневно доставлял курьерскую почту и газеты для Мюнхена. Так продолжалось до 7 апреля. Рано утром стало известно, что в ночь с 6 на 7 апреля Бавария провозглашена республикой советов. В тот же день, 7 апреля, комендант аэродрома в Фюрте фельдфебель Кох объявил нам, лётчикам, что мы все уволены. В тот же день я покинул Фюрт и уехал в Мюнхен.

Мама, увидев меня на пороге, крепко обняла и, горячо целуя мое лицо, шептала:

– Мой дорогой, мой любимый, моя радость и надежда. Живой. Невредимый.

Пока я переодевался в цивильное платье, она громче обычного гремела на кухне посудой. Потом зашла ко мне в комнату и смущённо сказала:

– Ганс, с продуктами стало трудно. Мне неудобно перед тобой, но могу предложить только картофельный суп с брюквой на костном бульоне и жареный картофель.

– Дорогая моя мама, – я обнял её и, дурачась, заявил: – Обер-лейтенант Баур готов к принятию той пищи, которая доступна в военное время.

Пока я обедал, мама рассказала последние новости. Франц был ранен на Восточном фронте. Но, слава богу, легко. Сейчас он в госпитале в Цинтене, неподалеку от Кёнигсберга. Он уже обер-ефрейтор, командир отделения в сапёрной роте, и в госпитале сам кронпринц вручал ему Железный крест второго класса. Я похвалил брата и успокоил мать:

– По все видимости, его скоро демобилизуют, и он вернётся домой.

– Мария работает на швейной фабрике Заура. Они шьют военную форму. Она на хорошем счету, и поэтому её повысили. Она работала старшей закройщицей, а теперь мастером участка. И зарплату существенно повысили. Мария стала такой красавицей. Просто загляденье. Продолжает заниматься бальными танцами. От кавалеров прямо отбоя нет.

– Какие сейчас кавалеры, мама? Небось, одни военные?

– Не скажи, дорогой мой, не скажи. За ней ухлёстывает Макс Лерге, молодой инженер. Он работает на электростанции. Очень воспитанный, симпатичный и состоятельный молодой человек. Его отец – один из крупнейших конезаводчиков Германии. Он держит ипподромы в Нюрнберге, Дюссельдорфе и Дармштадте. Макс и Мария были бы чудесной парой.

– Как отец? – спросил я.

– Отец работает там же, в городском почтовом управлении. Зарплата маленькая, а работы много. Он стал чаще болеть. Если с ним что случится, что я без него буду делать? Как проживу?

– Мама, успокойся, всё будет нормально. Будем лечить отца. А за себя не волнуйся. Твой сын всё же лётчик. Мы проживём.

Началась массовая демобилизация армии, а с ней и массовая безработица. Цены росли астрономическими темпами. Мюнхен стал похож на растревоженный муравейник. Повсюду собирались толпы людей, какие-то нескончаемые митинги и демонстрации. Я с трудом разбирался во всём этом коловороте событий.

Но самое главное, я не ведал своего служебного положения. Рапорта об увольнении я не писал. Приказа об увольнении на руки не получал. Мой визит в кадровое управление военного министерства закончился безрезультатно. Военный чиновник в чине капитана с порога наорал на меня:

– Что вы все тут болтаетесь без дела? Совершенно распустились в этом хаосе. Идите и служите.

Куда идти, он не уточнил. Я пошёл домой.

Настроение было пасмурное. Чувство неопределенности своего положения, неизвестность ближайшего будущего, непонимание многих явлений и событий угнетали и выматывали всю душу. Однажды утром за завтраком, когда отец и Мария уже ушли на работу, мама сказала:

– Дорогой Ганс, если не знаешь, что тебе сейчас делать, не делай ничего. Денег у нас пока достаточно. Проживём. Отдохни. Сходи на рыбалку. Развейся на природе. Ты ведь по сути уже несколько лет нормального отдыха не видел.

В один из дней, вернувшись с прогулки, я обнаружил на столе в своей комнате конверт, запечатанный сургучной печатью. Мама сказала, что его принёс солдат и велел передать обер-лейтенанту Бауру лично в руки. Я с волнением вскрыл конверт и прочитал:

«Дорогой господин обер-лейтенант Ганс Баур!

Как ветеран войны, рад приветствовать Вас, прославленного ветерана и боевого лётчика. Баварский союз офицеров-ветеранов и общество Туле поручили мне войти с Вами в деловой контакт. Если не возражаете, буду ждать Вас завтра, 11 апреля, в 16.00 в пивной “Кенар” на Даймлерштрассе.

С уважением. Капитан Рудольф Гесс».

Я не возражал.

В полутёмном и пустом зале пивной мне навстречу вышел стройный молодой капитан в идеально сидевшей на нём форме, до блеска начищенных остроносых ботинках. Он был выше меня ростом. Тонкие губы, чуть длинноватый прямой нос, тщательно уложенные на прямой пробор мягкие тёмно-русые волосы, ухоженные руки – все выдавало в нём человека светского.

Мы присели за столик и заказали пива. Гесс начал разговор:

– Ганс, давайте будем называть друг друга по имени. Я ведь вас всего на три года старше. Нам будет легче общаться.

– Я согласен, Рудольф. Знаете, я теперь лично могу выразить вам признательность за рекомендацию при моём поступлении в военную авиационную почту этой зимой.

– Пустое. Не стоит благодарности, коллега. Мы обязаны друг другу помогать. Да и просил меня об этом мой личный друг капитан Мильх. Он охарактеризовал вас с лучшей стороны. Ему я верю на слово. Теперь о главном. Прошу ответить мне на ряд вопросов. Это важно. Вы готовы бороться против красной чумы, против нынешнего советского режима в Баварии?

– Готов. И чем раньше эта борьба начнётся, тем лучше, – похоже, я начал слегка горячиться.

Гесс улыбнулся и продолжил:

– Эта борьба уже идёт. И довольно успешно. В Ордруфе формируется Добровольческий корпус под командованием полковника фон Эппа. Корпус скоро превратится в серьёзную вооруженную силу против красного советского режима, окопавшегося здесь, в Мюнхене. Англо-французская военная миссия в Нюрнберге откровенно симпатизирует нам. Она готова передать фон Эппу часть немецких боевых самолётов, захваченных союзниками по Версальскому договору. Но нам не хватает лётчиков. Если сказать точнее, патриотически-настроенных лётчиков, с большим боевым опытом.

Тут меня осенило. Я вдруг вспомнил, как на последнем совещании в Фюрте командир нашего военно-почтового авиационного отряда, горячий сторонник советской власти, предупредил нас, пилотов, что часть самолётов нашего отряда по плану «народного» правительства предполагается использовать в качестве бомбардировщиков. Объектами бомбардировок должны стать командный пункт военного округа и места дислокации войск, преданных контрреволюционному правительству Хофмана. Я тут же всё это выложил Гессу. Тот не на шутку встревожился и попросил обождать его. Ему требовалось срочно связаться по телефону с надёжными людьми и передать эту крайне важную информацию.

Пока он отсутствовал, я допил пиво и заказал ещё кружечку. Гесс вернулся в лучшем расположении духа. Он тоже заказал пива и торжественно объявил:

– Ганс! Командование Добровольческим корпусом выражает вам благодарность за ценнейшие сведения. Вы также зачислены в особую ударную эскадрилью. Ваше первое задание будет состоять в том, чтобы как можно скорее проникнуть на аэродром в Фюрте и вывести из строя не только самолёты военно-почтового отряда, но и все, имеющиеся в распоряжении командования авиабазой, подчинённой советскому правительству. Когда вы можете отбыть в Фюрт? И сколько людей вам нужно в помощь?

– Никаких людей мне не нужно. Они только помешают. А отправлюсь я сегодня ночью.

Гесс крепко пожал мою руку и поблагодарил. Он передал мне номера контактных телефонов в Нюрнберге и Мюнхене, адреса конспиративных квартир и пароли для каждой. Перед прощанием я спросил его:

– Рудольф. А какие вопросы вы ещё хотели задать мне?

Он задумался. Было видно, что ему уже не хотелось ни о чём меня спрашивать. Но он ответил:

– Ганс. Впереди у нас большая и тяжёлая работа по возрождению новой Германии. Как долго продлится эта работа и через какие лишения и жертвы нам придётся пройти, никто не знает. Но для этого нам требуется мощная политическая организация единомышленников-патриотов, людей энергичных, решительных, талантливых, способных пожертвовать собой ради Германии. Готовы ли вы стать членом такой формирующейся политической силы?

Конечно, я не был готов к политической работе. Я слабо разбирался в политике. Абсолютно не ориентировался в политических учениях. Поэтому и ответил прямо и честно:

– Нет, Рудольф, я не готов ответить на этот очень сложный для меня вопрос. Мне ещё многому нужно учиться. В политическом смысле я просто профан. Но я хочу быть с вами.

– Спасибо, Ганс. Я уверен, ты будешь с нами.

Мы пожали друг другу руки и разошлись.

Мне удалось сесть на нюрнбергский поезд, отходивший в 19.00. Авиабаза охранялась солдатами, преданными Советам. Аэродром с ангарами охранялся ещё строже. Если меня схватят, уж точно расстреляют. Но делать было нечего, я дал слово офицера.

К четырём часам утра в кромешной темноте я пробрался через две линии охраны авиабазы и подошёл к караульному помещению, где отдыхала смена дежурных. Я заглянул в окно и не поверил своей удаче. На скамье сидел и курил трубочку мой старший механик обер-ефрейтор Нефф. Он был толковым механиком и в общем неплохим парнем. Советам он служил по одной причине: боялся стать безработным. Я решил рискнуть. Открыв дверь в караулку, я приложи палец к губам, показав Нефу, что нельзя будить солдат. Он вышел из помещения и радостно обнял меня. Я вкратце рассказал о своём плане и тут же получил согласие Нефа помочь мне.

Мы незаметно пробрались в ангары и при свете маленького фонарика ручной дрелью стали просверливать дырочки в моторах «Бенц». В моторах «Мерседес» мы свернули магнето и засыпали песок в поршни. Это означало, что шестнадцать самолётов красных долго не поднимутся в воздух. Мы с Нефом тщательно записали в блокнот все наши манипуляции с каждым из самолётов на случай, если эти машины вновь попадут к нам в руки. Тогда мы быстро сможем их поставить на крыло.

Один «Альбатрос» мы приготовили для себя. Заправили его, сложили в него самые ценные инструменты и приборы, снарядили патронные ленты для двух пулемётов самолёта, прихватили гранаты и несколько карабинов. Около семи утра мы открыли ангар, вытолкали из него самолёт и стали прогревать двигатель. В этот момент в нашу сторону направилась группа вооружённых солдат и несколько лётчиков, видимо, для выяснения обстоятельств столь раннего вылета. Мы запрыгнули в кабину и через пару минут махали крыльями людям, оставшимся на аэродроме. Я выполнил задание командования.

Мы удачно долетели до Бамберга, где отныне располагалось антисоветское правительство Хофмана. Я доложил командованию о выполнении задания и после небольшого отдыха с моим новым напарником, лейтенантом Краузе, отправились в Мюнхен выполнять поручение по доставке в город наших агентов, для передачи преданным людям инструкций, денег и свежих газет.

Примерно через неделю советская власть в Фюрте вновь пала. Наши механики по моим записям быстро восстановили самолёты. Я же был назначен командиром отряда из шести машин в составе объединённой истребительно-бомбардировочной эскадрильи. Вновь начались боевые будни. Но это была уже другая война. Гражданская.

Командир Добровольческого корпуса полковник Риттер фон Эпп, бывший командир Баварского лейб-гвардии пехотного полка, пользовался большим авторитетом среди офицеров-баварцев. Поэтому в командных кадрах проблем не было. Крайне не хватало солдат и унтер-офицеров. Демобилизованные после войны солдаты воевать не желали. Ни за Советы, ни в белых формированиях. Поэтому целые роты в батальонах Добровольческого корпуса комплектовались офицерами.

Военный министр берлинского правительства Веймарской республики Густав Носке организовал бесперебойное снабжение корпуса фон Эппа оружием, боеприпасами, амуницией, продовольствием. Небольшой по составу Добровольческий корпус представлял собой грозную силу, и Советское правительство в Мюнхене, как я полагаю, с ужасом ожидало его вторжения на территорию Баварии. Однако Баварское антисоветское правительство Хофмана, которому формально подчинялась наша эскадрилья, в безумном желании опередить Берлин и фон Эппа разгромить Советы, наделало много глупостей.

Так, 13 апреля общество Туле, получив устные заверения Хофмана о поддержке, организовало в Мюнхене антисоветский путч. Офицерские группы быстро захватили ключевые здания, в которых располагались административные службы Советов и арестовали их видных руководителей. В тот же день Носке предложил Хофману ввести корпус фон Эппа на территорию Баварии и поддержать его другими частями рейхсвера. Однако Хофман телеграфировал в Берлин, что тонкая душа баварцев не вынесет вторжения прусских карательных войск, и отказался от помощи. Лишь после того как Советы, собрав в кулак рабочие отряды и получив поддержку боевых групп коммунистического союза «Спартак», подавили сопротивление мятежников, когда красные заняли Розенхайм, Кауфбойрен, Шонгау, Кохели и Штарнберг, только после этого позора Хофман даёт согласие Носке на вторжение в Баварию Добровольческого корпуса фон Эппа и прусских войск.

Прусские, вюртембергские, саксонские и баварские полки при поддержке корпуса фон Эппа численностью около 15 тысяч человек с сильной артиллерией быстрым маршем продвигаются к Мюнхену. Мы получаем приказ о бомбардировках частей, складов, штабов и аэродромов Красной армии.

Мы наводим ужас на красных. На шоссе Нюрнберг – Мюнхен за каких-то десять минут наши самолёты разгромили колонну советских войск. На Изаре сожгли караван барж, везущий в Мюнхен оружие и боеприпасы. Расчищая путь нашим войскам, мои лётчики пулемётным огнём разгоняли охрану мостов, бомбили узлы обороны красных, нападали на железнодорожные станции и уничтожали составы, идущие в Мюнхен на помощь Советам.

Во время этих событий со мной случилось одно приключение. В полёт я всегда брал крепившийся тросами к самолёту с наружной стороны кабины мотоцикл, понимая, что в любой момент меня могут сбить, и дополнительное транспортное средство в такой момент лишним не будет. Так и случилось. Мой самолёт был сбит пулемётным огнём красных в то время, когда я пролетал над главной товарной железнодорожной станцией Мюнхена. Мне с большим трудом удалось дотянуть самолёт до маленькой поляны близ озера Кляйнер. Я быстро снял мотоцикл и помчался в сторону района Кляйнхарден, на западной окраине Мюнхена.

Красные устроили за мной самую настоящую погоню на автомашинах и мотоциклах. Наконец, на кривой улочке Гейгерштрассе они меня окончательно запечатали, и дальше двигаться было просто некуда. Я уже приготовился вступить в бой, как вдруг заметил слева от меня проезд в виде низкой арки, густо увитой диким виноградом, ведущий во внутренний дворик.

Бросив на улице мотоцикл, я нырнул в арку, огляделся и по деревянной лестнице взбежал на второй этаж двухэтажного дома. Мне навстречу вышла симпатичная девушка. Она приложила указательный палец к губам, стрельнула взглядом на входную дверь, дав понять, что шум раздается с улицы. Она взяла меня за руку и повела за собой в дальнюю комнату, затем принесла гражданскую одежду и велела мне переодеться. Пока я переодевался, она, отвернувшись в сторону окна, заговорила полушёпотом:

– Когда они придут сюда, я скажу, что вы мой брат. Вы больны и будете лежать в постели. Вот, они уже стучат.

Девушка пошла открывать дверь, звеневшую под ударами кулаков и прикладов винтовок. Я быстро залез в постель и укрылся тёплым пледом. В квартире раздались громкие голоса и топот сапог. В комнату вошли два солдата в грязной штопаной форме, небритые. Девушка громко сказала:

– Этой мой брат, Ганс. Он, как и я, студент медицинского факультета университета. Он болен. У него высокая температура и боли в животе. Возможно, дизентерия.

Солдаты грубо выругались на тот предмет, что не хватало им самим ещё подцепить дизентерию. Они, оставив грязные следы на паркете, чертыхаясь, с шумом удалились.

Девушка вернулась и с улыбкой произнесла:

– Можете вставать, студент-медик.

Вынырнув из уютного ложа, я спросил:

– Откуда вы знаете мое имя?

– Значит, вас зовут Ганс? А меня Доррис. Вот и познакомились. Вы голодны?

– Нет, что вы! Я недавно обедал, – соврал я.

Доррис вновь улыбнулась.

– Ну, тогда будем пить кофе. Вам всё равно сейчас нельзя показываться на улицу.

Пока она заваривала кофе, я осмотрелся. Повсюду размещались книжные шкафы. Гостиная, видимо, выполняла функции и семейной библиотеки. Много было книг по медицине, биологии, химии.

– Ганс! Я вас жду. Кофе стынет.

Я поспешил на кухню. На столе в чашках дымился и источал неповторимый аромат натуральный кофе. В плетёной корзиночке лежало домашнее печенье.

– У вас необычная форма. Как я понимаю, вы уже обер-лейтенант? И у вас столько наград!

Я был счастлив от этих комплиментов. От уюта квартиры и соблазнительного запаха кофе. От присутствия рядом со мной этой замечательной и смелой девушки. Наконец, от того, что я остался живым и невредимым. Я поблагодарил Доррис и, наконец, представился:

– Обер-лейтенант военно-воздушных сил Ганс Баур, командир авиационного отряда особой эскадрильи Добровольческого корпуса полковника фон Эппа.

Мы долго и непринуждённо болтали. Она рассказала о том, что её отец, Густав Шаубе, известный в Мюнхене врач-гинеколог и профессор университета. Мать умерла от рака, не дожив до сорока лет. Старший брат Ганс работает ассистентом хирурга в известной берлинской клинике «Шарите». Она учится на втором курсе медицинского факультета университета и готовится стать врачом общей практики.

Я тоже рассказал о своей семье, о себе, немного о войне, о своих наградах. Мы не заметили, как наступил вечер. Мне очень не хотелось покидать этот уютный дом и Доррис. Возможно, мне показалось, но Доррис тоже была огорчена расставанием.

Я доложил командованию о случившемся и получил новый самолёт. В ходе боёв мы, лётчики, тоже несли потери. Двадцать пятого апреля я со своим отрядом вступил в воздушный бой с десятью «Альбатросами», на крыльях и хвостовом оперенье которых красовались огромные красные звёзды. Бой был крайне жестоким. Красные расчленили нашу группу на три части и, как стервятники, стали их преследовать. Один за другим они сбили три машины моего отряда. Горючее было на исходе, однако мы не обращали на это внимания. Когда у красных осталось только четыре самолёта, они поняли, с кем имеют дело, и, набирая высоту, вышли из боя. Мы с болью переживали гибель наших товарищей и дали клятву на их могилах повсюду уничтожать красную заразу.

Советская власть сформировала у большинства баварцев стойкую неприязнь к коммунистам и левым социал-демократам. Их возненавидели не только крайне консервативная буржуазия и истинно верующее католическое крестьянство. От Советов отвернулись и баварские рабочие, увидев в революции крушение их надежд на справедливость.

Гражданская война была недолгой, но жестокой. В последние апрельские дни шли кровопролитные бои за Мюнхен. Наконец, первого мая войска Носке и фон Эппа вошли в город и начали его методическое очищение. Только за два дня было убито больше 400 красных. Ещё около двухсот были расстреляны по приговорам баварских военно-полевых судов.

Справедливость восторжествовала. Как сказал епископ Зенгер, дьявольская сила была укрощена боголюбивым баварским народом в Мюнхене, оплоте германского католичества.

После освобождения Мюнхена от красных и падения Советов начались мирные будни. Однако по Версальскому договору Германии запрещалось иметь собственные военно-воздушные силы. В один солнечный январский день 1921 года французы явились к нам на аэродром и сожгли все самолёты за исключением восьми. По четыре машины они передали в распоряжение созданных гражданских баварских авиакомпаний «Люфтллёйд» и «Румплер». Таким образом, германской военной авиации больше не существовало.

Без неба лётчик жить не может. Не раздумывая ни минуты, я обратился к директору «Люфтллёйда» Гримшицу с просьбой принять меня на работу в компанию. Он любезно встретил меня и попросил представить копию моего послужного списка и рекомендации. Я немедленно обратился к Рудольфу Гессу за помощью, и через неделю на рабочем столе Гримшица лежали наилучшие рекомендации Геринга, Гесса и Мильха. В конце октября я был зачислен пилотом в штат компании и получил лётную лицензию министерства транспорта Баварии.

В нашей небольшой компании было всего три лётчика и четыре стареньких военных самолёта. Вначале регулярные рейсы мы осуществляли по маршруту Мюнхен – Коснстанц, протяжённостью 180 километров. Пассажиры испытывали настоящее муки. Кабины самолётов были открытыми. Ветер, дождь, снег вынуждали нас укутывать пассажиров с ног до головы в шубы и одеяла. Многие пассажиры, попробовав экзотику таких перелётов, в дальнейшем категорически отказывались летать самолётами.

Нужны были новые современные пассажирские машины. Но только в мае 1922 года союзники сняли запрет на производство в Германии пассажирских самолётов с расчётной скоростью свыше 200 километров в час и высотой полёта более 4000 метров. И сразу же завод Юнкерса выпустил на рынок новый одномоторный цельнометаллический самолёт с закрытой кабиной для четырёх пассажиров. Одну из таких машин F-13s приобрела и наша компания.

Надо сказать, двадцать второй год вообще оказался знаковым для молодой гражданской авиации Германии. В ходе постоянных слияний и разделений остались три крупных компании, доминировавших на рынке: «Авиалинии Юнкерс», «Аэро-Ллойд» и «Германские авиалинии». И в том же году нашу баварскую компанию «Люфтллёйд» приобрела самая крупная авиакомпания Германии «Авиалинии Юнкерс». Мы стали её дочерним предприятием.

Я был этому рад, так как коммерческим директором «Юнкерса» был мой бывший командир, старый и надёжный друг капитан Эрхард Мильх. Он оказался прекрасным бизнесменом. Именно Мильх сконструировал единую систему дальних авиаперевозок в Центральной, Южной и Восточной Европе, показавшую свою надёжность и эффективность. Его стараниями открылись новые регулярные рейсы в Берлин, Гамбург, Данциг, Вену, Цюрих.

Моя работа, приносившая мне радость и полное удовлетворение, была достаточно высокооплачиваемой. Я мог позволить себе снять небольшую, но уютную и хорошо меблированную квартиру в престижном районе Зейдлинг. Мне не приходилось экономить на питании и одежде. Моя тёмно-синяя лётная форма вызывала уважение соседей и постояльцев кафе и пивных. Надо сказать, немцы вообще любят любую форму. А когда вы одеты в форменный китель, сшитый из дорогой шерстяной ткани, на рукавах которого сияют золотые шевроны лицензированного пилота гражданской авиации, да на вас ещё до блеска начищенные кожаные ботинки из Цюриха, вы становитесь эталоном успешного баварца. Вас уважают. О вас идёт молва, как о человеке порядочном, работящем, с которого нужно брать пример.

Работа и Доррис были двумя составляющими моей счастливой жизни. Любовь к Доррис, охватившая меня подобно горячке весной девятнадцатого года, превратилась в глубокое чувство. Её красота и нежность, мягкий и ровный характер, доброжелательность и приветливость лёгкой, невидимой паутиной опутали меня и завлекли в какой-то светлый кокон, в котором мне было уютно и радостно. После ежедневных полётов я мчался к Доррис с букетом цветов. Её глаза, излучавшие лучики любви и преданности, прикосновение к её ладоням включали во мне тысячи маленьких генераторов, пропускавших через моё тело волны электрических разрядов. Мы страстно любили друг друга.

Весной двадцать второго года Доррис окончила университет и стала работать ассистентом врача в детской больнице Красного Креста. Вскоре она переехала ко мне. Доррис была преданным другом и замечательной хозяйкой. Наша квартира сияла чистотой и свежестью. Она была наполнена духом любви и комфорта.

Доррис многому учила меня. Честно говоря, за всю свою двадцатипятилетнюю жизнь я, как человек культурный, не состоялся. Доррис, подобно талантливому скульптору, ежедневно и терпеливо ваяла из меня образованного немца. Во время частых прогулок по городу Доррис раскрывала передо мной богатейший архитектурный мир. Она неустанно повторяла, что в мире нет города, подобного Мюнхену, где счастливо и так многообразно переплелись все архитектурные стили: от готики и романтизма до ампира, классицизма и современной эклектики. Мюнхен был прекрасен!

Однажды в воскресенье Доррис повела меня на выставку популярного немецкого художника Вильгельма Функа, которая проходила в салоне при его мастерской. Работы Функа мне не понравились. Но сама обстановка роскошного салона, аристократическая публика, блеск женских нарядов и драгоценных камней, шампанское, фрукты, дорогие сигары и непринуждённые беседы вызвали во мне чувство причастности к какому-то другому, совершенно не знакомому миру.

Мы с Доррис были самой молодой парой и держались несколько скованно. Подошёл профессор Шаубе, отец Доррис, и сказал, что хочет представить нас неким господам. Каково же было моё удивление, когда этими господами оказались Мильх и мой директор Ангермунд. Мильх просто обнял меня, а затем поцеловал руку Доррис. Изумление выразилось на лицах Ангермунда и профессора Шаубе.

– Господа! – громко, чтобы слышали все, сказал Мильх. – Разрешите представить героя войны, одного из лучших лётчиков Германии и надежду будущих воздушных сил страны Ганса Баура. За тебя, дорогой Ганс. За прелестную дочь профессора Шаубе. За Германию!

Через три дня Ангермунд пригласил меня в свой кабинет и поздравил с присвоением мне звания лётчика гражданской авиации первого класса. Отныне моя зарплата практически удваивалась. В этот же день я сделал предложение Доррис.

В феврале двадцать третьего года мы с Доррис поженились. Свадьба была скромная, но по меркам простых мюнхенцев, сводивших концы с концами в трудное время разрухи и экономического кризиса, вызывающая. По совету моего друга Рудольфа Гесса мы заказали кафе «Ноймайер». Я узнал позднее, что это было излюбленное место встречи Адольфа Гитлера со своими друзьями и соратниками до «Пивного путча».

На свадьбе были только свои: мать с отцом, отец Доррис, её брат Ганс, приехавший из Берлина, моя любимая сестра Мария с женихом Максом Лерге. Свидетелями выступали Ганс и Мария.

К моему большому огорчению, не смогли приехать Мильх, Гесс, Геринг и директор Ангермунд. Не удалось выбраться из Вайдена и моему брату Францу, недавно назначенному старшим электриком на механическом заводе. Но работа есть работа. Я это хорошо понимал. Правда, все они прислали искренние поздравления и достойные подарки.

Маме невестка нравилась. Они стали подругами. Доррис подружилась и с сестрой Марией. Они вдвоём куда-то пропадали, о чём-то весело шушукались втайне от меня. Мария и Доррис были необычайно красивы. Обе небольшого роста, худенькие, с замечательными фигурами, стройными ногами. Где бы мы ни появлялись втроём, я ловил на себе завистливые взгляды мужчин, а мои девочки – стрелы женского укора.

Через месяц поженились Мария с Максом. Их свадьба была роскошной. Отец Макса заказал ресторан в отеле «Олимпия», куда пригласил весь цвет баварского бизнеса, весь мюнхенский бомонд. Играл Баварский симфонический оркестр. Шампанское лилось ручьем. От блеска золота и камней рябило в глазах. Вскоре Мария переехала в дом, подаренный им на свадьбу отцом Макса.

Поздней весной двадцать третьего года у меня значительно прибавилось работы. В середине мая открылись регулярные рейсы из Мюнхена в Вену и Цюрих. Мне был поручен рейс на Вену. В первом пробном полёте меня сопровождали журналисты. На следующий день я вылетел по маршруту Мюнхен – Цюрих. И так попеременно я летал целый год.

Становилось очевидным, что для регулярных пассажирских рейсов над Альпами, где погода менялась в день по несколько раз, где дули мощные ветра, а осадки буквально вставали стеной, наши моторы были слабосильными. Требовались новые современные машины с более мощными двигателями. Однако союзники по-прежнему запрещали Германии строить большие самолёты гражданской авиации и производить мощные авиационные двигатели.

В конце июля мне поручили выполнить полёт особой важности. Моим пассажиром был царь Болгарии Борис. Он взошёл на борт самолёта в Цюрихе и летел до Мюнхена. Борис, чуть ниже меня ростом, худой, сутуловатый, с большим крючковатым носом и жёсткой щеточкой усов, выглядел болезненным. Говорил он тихо и медленно. Откровенно признался, что опасается первого в своей жизни воздушного перелёта. Я уверил его в том, что бояться не стоит. Машина надёжная. Погода отличная. Полёт он перенёс стойко. После приземления он крепко пожал мне руку и сказал, что доволен своим первым перелётом. А особенно мастерством, хладнокровием и мужеством такого замечательного пилота, как я. От такой оценки моего скромного труда, выраженной венценосной особой, я был, конечно, счастлив.

В апреле двадцать четвертого года Доррис родила дочь. Прекрасную малышку с большими голубыми глазами мы назвали Ингеборгой. Перед рождением дочери я сторговался с домовладельцем, у которого мы снимали квартиру, выкупил её, и ещё одну небольшую, смежную с нашей на этом же этаже. Мы соединили квартиры, сделали хороший ремонт и стали обладателями собственного жилья в весьма престижном районе Мюнхена, Зейдлинге, на тихой, усаженной каштанами улочке.

С рождением дочери во мне что-то изменилось. Я в свои двадцать семь лет ощутил себя взрослым, умудрённым опытом мужчиной. За моими плечами была большая, страшная, кровавая война и ещё одна, гражданская, не менее драматичная. Меня ценили. Среди пилотов гражданской авиации я имел одну из самых высоких зарплат. В моей жизни был достаток и любовь. Я понял, что всё достигнутое мною – только начало. Я способен на большее. Мне требовались задачи масштабнее.

Знакомство с Доррис, её интеллект возбудили во мне желание учиться. Конечно, для поступления в университет у меня не было времени. Нужно было отвоёвывать свое место в жизни, работать и работать не покладая рук. Тем не менее я стал много читать, интересоваться политикой, выписывал мюнхенские и берлинские газеты.

Кроме Доррис в моем духовном воспитании важную роль сыграл Гесс. Он рекомендовал мне книги по истории Германии, европейских стран, политике, философии, военной истории, теории военного искусства.

Однажды Гесс сказал:

– Ганс! Я думаю, тебе пора поднимать свой интеллект и другими способами. Наш друг, генерал и профессор Хаустхофер, заведует кафедрой в Мюнхенском университете. Он читает интересный курс «Геополитика». Я, Розенберг и ряд других моих товарищей посещаем его лекции. Попробуй и ты. Не пожалеешь.

Гесс был прав. Я нисколько не пожалел. Хаустхофер читал превосходно. Он рассказывал о борьбе великих держав за рынки сбыта, за колонии, о династических, расовых и конфессиональных противоречиях, об истории формирования германских национальных интересов, о значении германского фактора в истории Европы и мира, о миссионерской роли немецкой нации в создании нового мирового порядка, новой цивилизации.

После лекций мы долго не расходились, спорили, горячились. В один прекрасный вечер, выходя после лекции из аудитории, Гесс познакомил меня с двумя его товарищами, сыгравшими в дальнейшем решающую роль в моей судьбе. Одного звали Альфред Розенберг. Он представился потомственным прибалтийским немцем. Это был среднего роста, худощавый молодой человек, несколько старше меня. Говорил он ровным, спокойным голосом с сильным прусским акцентом. Розенберг был хорошо и со вкусом одет. Хотя должен признаться, он своей холодностью и, как мне показалось, скрытым брезгливым отношением к людям не вызывал особой приязни.

Другой был немного плотнее, но такого же роста, что и Розенберг. Огромный лоб. Волосы набриалинены и зачёсаны справа налево. Длинный прямой нос. Странные небольшие усы. Крупные, слегка оттопыренные уши. Волевой, несколько выдающийся подбородок. Но главное – глаза. Цепкие, пронзительные, достающие любого собеседника до самого нутра. На нём был не очень свежий серого цвета костюм и такого же характера белая сорочка с узким чёрным галстуком. Он был представлен Гессом как Адольф Гитлер.

Он был ветераном войны, награждённым Железным крестом первого и второго класса, активистом авторитетной ветеранской организации «Стальной шлем», лидером молодой, но очень популярной в Мюнхене и Нюрнберге национал-социалистической партии.

Гитлер, говоривший с заметным австрийским акцентом, предложил всем выпить по кружке доброго пива. За столиком в маленькой пивной он расспрашивал меня о моем участии в войне, о наградах, о семье, об особенностях лётной профессии, о моих увлечениях. Он был чертовски внимательным, деликатным, чутким и любознательным собеседником. Он оставил о себе самое благоприятное впечатление. На прощанье он сказал мне:

– Господин обер-лейтенант, мне было приятно с вами познакомиться и чрезвычайно интересно побеседовать. Думаю, мы обязательно будем вместе. Ваши взгляды, прошу меня извинить, говорю прямо, как солдат солдату, политически ещё не совсем оформились. Но главное, что у них есть, здоровая основа и горячее желание служить Германии и немецкому народу.

Как-то Гесс позвонил мне утром на аэродром и спросил, хочу ли я послушать публичное выступление Гитлера? Я ответил утвердительно. Он пригласил меня на семь вечера в пивной зал «Киндлькеллер».

При входе в пивную стояли охранники – здоровенные детины, одетые в кожаные куртки, подпоясанные ремнями, в кепи, галифе армейского образца, заправленные в высокие шнурованные ботинки, у каждого в руках имелась дубинка. Они внимательно осмотрели наши пригласительные билеты.

Пивная была забита до отказа. Среди приглашённой публики выделялись бывшие офицеры. Было много мелких чиновников, лавочников, рабочих, железнодорожников в чёрной форме.

Гитлер был в тёмном костюме, кожаном жилете, в тяжёлых ботинках. Декслер объявил выступление Гитлера. Все вскочили со своих мест, и под шквал аплодисментов, приветственный рёв толпы Гитлер, высоко подняв голову, уверенным твёрдым шагом прошёл к временной трибуне.

Он уверенно изложил итоги войны для Германии, дал характеристику унизительному Версальскому договору, последствий его для немецкой нации. Рассмотрел политическую ситуацию в Германии, сделав особый упор на предательство интересов рабочих, крестьян, ремесленников, мелких торговцев со стороны либеральных и социал-демократических правительств земель и центрального берлинского правительства, допустивших полный развал экономики, крушение финансов, бешеное раскручивание инфляции, невообразимые масштабы безработицы, нищеты и голода.

Когда он почувствовал, что публика внемлет ему, что в огромном пивном зале установилась гробовая тишина, он прижал руки к груди и слегка выставил вперёд левую ногу. Он стал ругать сторонников Веймарской республики за измену интересам нации в пользу Антанты, католиков за неопределённость политической позиции, евреев за их беспринципный бизнес на чёрном рынке, за стремление нажиться на страданиях населения. Затем он обрушился на коммунистов и социал-демократов. «Все эти враги нации рано или поздно будут ликвидированы», – заявил он уверенно и сделал резкое движение руками сверху вниз.

Гитлер прервал речь. Вытер платком пот со лба, сделал большой глоток пива из кружки. Далее он обрисовал двадцать пять программных задач партии, подчеркнув в заключении, что они полностью отражают чаяния немецкого народа. Зал взорвался аплодисментами и одобрительными выкриками.

Признаюсь, магия ораторского искусства Гитлера, его патриотизм охватили меня. Я вместе со всеми хлопал и кричал «браво!». Всё, что я услышал, соответствовало моим убеждениям.

В 1925 году произошли серьёзные изменения в моей работе. Это было связано с тем, что союзники наконец разрешили Германии строить большие пассажирские самолёты и мощные двигатели для них. Я получил новую машину «Юнкерс G-24» с тремя двигателями мощностью в 220 лошадиных сил и развивавшую скорость более 160 километров в час. Это был большой цельнометаллический самолёт, вмещавший девять пассажиров, лётчика, радиста и бортинженера, который одновременно выполнял и функции стюарда. Для своего времени он был лучшей и самой комфортабельной транспортно-пассажирской машиной.

На этой машине я установил регулярное сообщение по маршруту Мюнхен – Вена – Цюрих – Женева. Отныне мы летали регулярными рейсами в Будапешт и Прагу.

К середине двадцатых годов в Германии осталось две крупные авиакомпании: «Аэро-Ллойд» и «Авиалинии Юнкерс», в которой я работал.

Вскоре приказом директора департамента гражданской авиации федерального министерства транспорта Эрнста Бранденбурга была создана единая мощная национальная компания «Дойче Люфтганза», или просто «Люфтганза», как её знают во всём мире. Это произошло 15 января двадцать шестого года. Высвободившиеся средства правительство направило на поддержку строительства новых самолётов.

Руководство новой авиакомпании предложило мне контракт одному из первых, сохранив звание лётчика первого класса. Вскоре я узнал, что Эрхард Мильх вошёл в правление «Люфтганзы» и стал её директором по эксплуатации технических средств. Таким образом, тридцатитрёхлетний Мильх сосредоточил в своих руках не только руководство всем парком машин компании, но и политику закупок новых самолётов и запасных частей к ним. Я искренне был этому рад.

«Люфтганза» набирала силу и авторитет. Мильх установил жёсткий порядок своевременного проведения регламентных работ по обслуживанию и текущему ремонту самолётов. Благодаря этому компания безукоризненно выполняла расписание полётов, а безаварийность достигла небывалого уровня 98 процентов.

Постоянно удлинялись маршруты. Мильх посетил Москву и договорился со Сталиным о транзитных рейсах из Германии, через Россию на Дальний Восток, в Японию и Китай.

В двадцатые годы Бавария представляла собой котёл кипящих политических страстей. НСДАП была всего лишь одной из многочисленных праворадикальных сил. Причём ни самой многочисленной, ни самой влиятельной. Особой воинственностью выделялись Союз баварских офицеров, Стальной шлем, Союз ветеранов войны, Союз ветеранов Добровольческого корпуса. Многочисленных беженцев с правыми взглядами из других германских земель, где были созданы коалиционные правительства социал-демократов и коммунистов, возглавлял генерал Людендорф. Однако у баварцев он вызывал отвращение из-за его протестантских нападок на католическую церковь.

Большинство баварцев, правоверных католиков, были монархистами. Они желали восстановления монархии Виттельсбахов. Коммунисты и социал-демократы после разгрома советской власти вели себя осторожно, действовали организованно, но старались избегать любых конфликтов. Из всей этой необъятной по взглядам, особенностям, оттенкам баварской политической палитры национал-социалисты были самой организованной и активной силой.

Оккупация в 1923 году французскими войсками Рура довела температуру кипения баварского котла до критической точки. Главную детонирующую роль играл Гитлер, стремившийся установить сотрудничество с правительством Баварии, с местными частями рейхсвера, объединить все правые и националистические силы с целью организации марша на Берлин, свержения правительства Веймарской республики, отмены Версальского договора. Повсеместно в Баварии формировались штурмовые отряды СА – главная ударная сила НСДАП. Главную роль в этом, насколько я понимал, играл Герман Геринг. Происходили нескончаемые собрания, митинги, учения штурмовиков, их уличные маршировки с партийными знамёнами и оружием. Полиция и командование рейхсвера на всё это смотрели отрешённо.

Я знал, что Гитлер был доведён до отчаяния нерешительностью баварских властей, трусостью высших офицеров гарнизона, постоянными оговорками и новыми условиями, выдвигавшимися монархистами, сепаратистами и сторонниками генерала Людендорфа. Я, конечно, не всё понимал в происходившем, но мне было искренне жаль Гитлера, осунувшегося и издёрганного Гесса, потерявшего былой лоск и самоуверенность Розенберга. И хотя Гитлер неоднократно требовал от партии и союзников решительных действий: «Всё! Промедленье больше невозможно», – ничего существенного так и не происходило.

Наконец, в конце апреля был организован большой смотр вооружённых отрядов СА и боевых групп организации «Консул», которым руководил Геринг, облачённый в коричневую форму штурмовиков, сшитую из дорогой шерстяной ткани. Его грудь украшали ордена и медали, на шейной ленте сверкал престижный орден Pur le Merite (За заслуги). Геринг был весел, доволен собой и полон энергии.

Дальше происходило что-то невообразимое. Пошёл сильный дождь. Вскоре он превратился в ливень. Потоки воды обрушились на колоны штурмовиков, которые вместе с Герингом, скакавшим взад и вперед на огромной кобыле, промокли до нитки. Геринг посчитал необходимым отложить дело до лучшей погоды. Закончилось всё тем, что отчаявшийся Гитлер вместе со своими товарищами отправились пить кофе. Штурмовики разошлись по домам.

Вскоре после этого, первого мая, несколько отрядов штурмовиков совершили налёт на армейский склад в районе Обервайзенфельда и захватили часть оружия, в том числе пулёметы. Армейское командование потребовало всё украденное немедленно вернуть, иначе виновники налёта будут арестованы. Это был удар по НСДАП и лично по Гитлеру.

Двадцать шестого мая французские власти в Дюссельдорфе казнили за саботаж и шпионаж Альберта Лео Шлагетера, ветерана войны и Добровольческого корпуса. Патриотические организации решили в память гибели Шлагетера в понедельник 1 июня устроить в Мюнхене грандиозную демонстрацию. Гитлер распорядился, чтобы отряды СА приняли в ней участие и превратили её в восстание. Тысячи штурмовиков выстроились на Кёнигсплац со знаменами. Гитлер произнёс зажигающую речь, призывая немцев одуматься и освободить Германию от позора и унижения. Затем он принял парад отрядов штурмовиков. И на этом всё закончилось… Гитлер кипел от бешенства. Ему казалось, что среди руководства СА были предатели.

Такое положение перманентного восстания продолжалось всю весну и лето. Я в силу занятости, конечно, не мог следить за всем происходящим. По некоторым сведениям, почерпнутым мною из газет, из редких разговоров с Гессом, я понимал так, что Гитлеру никак не удавалось окончательно склонить на свою сторону командование рейхсвера в Баварии. Гром грянул осенью.

В середине августа двадцать третьего года ушло в отставку берлинское правительство Куно. В Баварии разворачивался новый виток нагнетания политических страстей и националистической пропаганды. В Нюрнберге в начале сентября генерал Людендорф объявил о создании «Германского боевого союза». Сто тысяч его сторонников прошли маршем по городу. Вскоре Людендорф объявил Гитлера политическим руководителем и переподчинил ему союз, ставший, по сути, ещё одной боевой силой НСДАП.

Двадцать шестого сентября в Берлине президент Эберт вменил командующему рейхсвером генералу фон Секту полномочия решительно пресекать любые антигосударственные действия, от кого бы они не исходили. Фон Сект приказал военным властям Баварии закрыть газету «Фолькишер беобахтер» НСДАП за антиправительственные нападки Гитлера. Ничего не было исполнено.

Баварский премьер-министр фон Книллинг объявил о введении чрезвычайного положения и о назначении монархиста генерала Густава фон Кара генеральным комиссаром Баварии с высшими административными полномочиями. Фактически установилась власть триумвирата в лице фон Кара, командующего войсками рейхсвера в Баварии генерала Отто фон Лоссова и начальника полиции полковника Ганса фон Зейссера.

Генерал фон Лоссов, испытывавший ненависть к берлинскому правительству и игнорировавший его распоряжения, занял выжидательную позицию. Он хотел использовать подчинённые ему войска с выгодой, в зависимости от того, кто перехватит инициативу: Людендорф в союзе с Гитлером, либо баварские сепаратисты, приверженцы виттельсбахской монархии, поддерживаемые фон Каром.

Гитлер требовал от всех соратников, союзников и временных попутчиков только одного: действий. Восстание Гитлер назначил на воскресенье 4 ноября, День поминовения павших. Однако власти, разрешив проведение митинга НСДАП, запретили в этот день всем без исключения группировкам маршировать по городу с лозунгами, транспарантами и знамёнами. По окончании митинга колонны штурмовиков со свёрнутыми знамёнами направились к Марсовому полю. Но тут вдруг второй батальон полка СА «Мюнхен» под командованием уважаемого ветерана войны обер-лейтенанта Вильгельма Брюкнера развернул знамёна и повернул к центру на Арнульфштрассе. Там он столкнулся с сильным полицейским кордоном. Произошла жестокая стычка. Появились раненые. Гитлер немедленно послал Геринга и Рема к фон Кару выразить протест по поводу жестокого обращения полиции с мирными демонстрантами. Инцидент был всё же улажен. Но он показал, что фон Кар был либо не способен подавить НСДАП, либо не желал этого, преследуя свои политические интересы. Вскоре он известил через прессу, что правительство Баварии 8 ноября в пивной «Бюргербройкеллер» организует митинг и что лично он выступит с важным правительственным заявлением.

«Бюргербройкеллер» считался очень уважаемым в Мюнхене пивным залом, завсегдатаями которого были весьма состоятельные люди. Митинг, в котором приняли участие более трёх тысяч человек, был назначен на восемь вечера. Полиция заранее оцепила весь район. Фон Кар долго и монотонно говорил об особой исторической роли Баварии. Штурмовые отряды СА, оттеснив полицию, плотным кольцом окружили здание пивной, перекрыв все входы и выходы. В 20.45 Гитлер в сопровождении Геринга, Гесса, Аманна, Шауба, Розенберга пробился сквозь толпу, встал на стул и громогласно заявил:

– Разразилась национальная революция! Рейхсвер за нас! Наш флаг реет над его казармами!

Затем он пригласил фон Кара, генерала фон Лоссова, фон Зайсера, генерала Людендорфа и ещё некоторых политиков пройти в соседнее помещение. Через полчаса в зале появились совещавшиеся. Гитлер сделал краткое заявление о том, что сформировано национальное правительство. Все партнеры принесли присягу верности Баварии и германскому народу. Затем весь зал, стоя, с воодушевлением спел «Дойчланд юбер аллес». Фон Кар и фон Лоссов, уверив генерала Людендорфа, что не изменят данному слову, покинули зал.

А в это самое время из Берлина генерал фон Сект по телефону отдал распоряжение командованию мюнхенского гарнизона подавить путч, а его руководителей арестовать. К утру армейские подразделения блокировали отряд штурмовиков и курсантов военного училища во главе с Эрнстом Ремом, засевший в захваченном ими здании военного министерства Баварии. Фон Кар, фон Лоссов и фон Зайсер укрылись в казарме 19-го пехотного полка и сделали заявление, в котором они отказывались от союза с Людендорфом и Гитлером, объявляли их зачинщиками мятежа и требовали немедленного ареста. Одновременно сообщалось, что решением правительства Баварии запрещалась деятельность НСДАП, её организации, отряды СА, «Оберланд» и «Военное знамя рейха» считались распущенными.

Гитлер был деморализован. Только Людендорф настаивал на решительных действиях. По его приказу студенческий отряд СА во главе с Гессом захватил Мюнхенскую ратушу, взял в заложники обер-бургомистра и ряд депутатов города. Затем трехтысячная колонна, состоявшая из сторонников НСДАП и ветеранов войны во главе с Гитлером и Людендорфом, под охраной штурмовиков двинулась от «Бюргербройкеллер» к центру города. На мосту Людвига их остановили полиция, но вышедший вперед Геринг уверил, что если их не пропустят, они расстреляют заложников.

После этого колонна беспрепятственно направилась в сторону Мариенплац, затем к Одеонсплац. У Фельдхеррнхалле она была вновь остановлена усиленным отрядом жандармерии. Переговоры результатов не дали. Командовавший жандармами Фрайхер фон Годин отдал приказ стрелять. В перестрелке погибли три жандарма и шестнадцать штурмовиков. Десятки с обеих сторон были ранены. Геринг получил две пули в пах. Гитлера, Людендорфа, других лидеров мятежа, а также всех раненых увели штурмовики СА. Жандармы и полиция помех им не чинили.

Так закончились события, вошедшие в историю Германии как «Пивной путч». В этот день я вернулся из Цюриха и готовил со своим механиком самолёт к завтрашнему рейсу в Вену. До дома я добрался к девяти вечера. Доррис была встревожена. Помогая мне снять кожаное пальто, она шепнула:

– У нас Рудольф. У него большие неприятности.

В углу гостиной в кресле у зашторенного окна сидел с закрытыми глазами Гесс. При слабом свете торшера лицо его мне показалось бледным и измождённым. Услышав мои шаги, он встрепенулся, порывисто поднялся и нервно проговорил:

– Ганс. Все кончено. Партию запретили. Нас предали все. Гитлера и меня ищет полиция. Надо бежать.

Я сказал:

– Завтра утром я лечу в Вену. У тебя там есть надёжные люди, у которых можно переждать?

Гесс утвердительно качнул головой. Я продолжил:

– Отлично. Я беру тебя с собой. Вылетаем в десять.

Утром без всяких приключений я доставил Гесса в Вену в целостности и сохранности. В тот же день на аэродром Мюнхена нагрянула полиция. По всей видимости, кто-то из обслуживающего персонала аэродрома признал в предъявленных полицейскими фотографиях Гесса и указал, что Ганс Баур вывез его в Вену. Так я превратился в политически неблагонадежного гражданина Веймарской республики. В том же году я вступил в НСДАП.

В июле 1926 года я налетал триста тысяч километров. В Мюнхене кабину моего самолёта украсили цветами, а в Вене подарили лавровый венок. Утренние газеты Германии, Австрии и Швейцарии напечатали моё фото в рекламном коллаже «Люфтганзы»: «Наши пилоты – герои! 300 тысяч километров без аварий. Летайте самолётами «Люфтганзы».

В 1927 году «Люфтганза» стала приобретать у фирмы «Рорбах» новые, более современные трёхмоторные цельнометаллические самолёты «Роланд-1» с большими крыльями, бравшие на борт девять пассажиров и трёх членов экипажа. Машина быстро набирала высоту и развивала высокую скорость. Это была надёжная и комфортабельная машина. Я летал на ней по маршруту Мюнхен – Вена – Женева почти шесть лет.

В августе мы с Доррис провели недельный отпуск в Париже. Представительство «Люфтганзы» во Франции снимало для своих лётчиков, выполнявших регулярные рейсы в Париж, квартиру в квартале Сен-Жермен. Мы с благодарностью согласились с предложением руководства компании воспользоваться ею. Доррис впервые в жизни летела самолётом. Она страшно волновалась, и весь рейс тихая и бледная крепко держала меня за руку.

Неделя в Париже! Мог ли я совсем недавно мечтать об этом? Париж закружил нас, наполнил каким-то необычайным духом раскрепощённости, радостной суеты. Он, щедро раскинув перед нами широту своих ярких площадей и улиц, лаская мягким теплом августовского солнца, как будто говорил: «Забудьте обо всём. Сейчас есть только я и вы. Радуйтесь и наслаждайтесь мною. Любите друг друга». И мы наслаждались. И мы любили друг друга.

В предпоследний день нашего пребывания мы отправились за покупками на Риволи. Оставив многочисленные покупки в квартире, мы выпили в бистро по чашке прекрасного кофе, съели хрустящие ароматные круасаны и отправились на Монмартр вдохнуть напоследок воздух Парижа. Возвращаясь назад, мы спускались по широкой лестнице на площадь Святого Петра. Доррис внезапно стало плохо. Она мгновенно побелела и упала ко мне на руки в глубоком обмороке. Кто-то из французов вызвал карету «скорой помощи». Врач с санитарами прибыли довольно быстро. В больнице ей сделали внутривенное, потёрли виски ватой, смоченной в нашатырном спирте. Врачи её долго осматривали, затем пригласили меня в кабинет и сказали, что у неё сильное переутомление. Они посоветовали после нашего возвращения сделать обследование и порекомендовали на какое-то время постельный режим. Я немного успокоился, вызвал такси, и мы с Доррис уехали.

В Мюнхене она совершенно оправилась. Её серьёзно обследовали в лучшей клинике города под контролем отца, но ничего не обнаружили. Мы не могли предположить, что в Париже началась самая драматичная часть нашей с Доррис жизни. Этой же осенью мы похоронили моего отца.

Став фактическим руководителем «Люфтганзы», Мильх продолжал проводить рациональную финансовую политику. Он приказал избавиться от всего лишнего, обременявшего компанию непроизводственными расходами. Прибыли компании направлялись на модернизацию самолётного парка, приобретение самого современного аэронавигационного оборудования, средств радиосвязи. Мильх рассматривал «Люфтганзу» в качестве катализатора возрождения и модернизации германской авиапромышленности, заботясь, таким образом, о будущих военно-воздушных силах.

Расширение сети маршрутов Мильх считал надёжным способом вложения капитала, упрочения финансовой политики, завоевание новых рынков. В 1928 году мне пришлось прокладывать новый маршрут Мюнхен – Тренто – Милан.

Между тем в ходе трёхмесячного периода испытательных полётов в Милан итальянские власти просто измывались над нами. Они предъявляли претензии в том, что мы не соблюдали подробнейшие инструкции движения в воздушном пространстве Италии, не информировали радиостанции итальянских наблюдательных постов, размещённых вдоль всего маршрута, о пролёте над ними… Итальянский полковник заявил, что в Риме рассматривают вопрос о запрещении мне полётов в Милан. По его словам, представители побеждённой державы не должны так вызывающе вести себя по отношению к государству, которое является одной из держав-победителей.

Было и смешно, и грустно. Мне надоели эти итальянские бюрократические штучки, волокита и спесивость чиновников, и я написал рапорт лично Мильху. Тот был скор на руку. Он договорился с германским правительством и в один из июньских дней вместе с каким-то дипломатическим чиновником на моём самолёте направился прямо в Рим. Не знаю, с кем он там встречался, но после его переговоров нам был устроен шикарный обед в одном из лучших римских ресторанов. Присутствовали чиновники правительства Муссолини, генералы, банкиры, промышленники из концернов «Эдисон», «Фальк», «Пирелли». Во время обеда один из генералов от имени правительства вручил Мильху портрет Муссолини с личным автографом дуче, а мне почётный золотой знак лётчиков гражданской авиации Италии в виде орла, парящего над горным массивом. Знак был очень красивый, и я пристегнул его с правой стороны своего форменного кителя. Когда в следующий раз я прилетел регулярным рейсом в Милан, к самолёту подошёл тот самый полковник, комендант аэропорта, долго жал мне руку, поздравляя с редкой наградой.

Мильх с юмором рассказывал мне, что в основе всех передряг в процессе налаживания регулярного авиасообщения с Италией лежала шпиономания Муссолини. Итальянским военным казалось, что мы ведём шпионские съёмки с борта самолёта. Следует заметить, что от этого комплекса итальянцы так и не избавились. Муссолини никогда не доверял Гитлеру. Фюрер платил дуче той же монетой.

После освобождения в декабре 1924 года из тюрьмы Ландсберг Гитлер нашёл партию расколотой и дезорганизованной. Пользуясь его длительным отсутствием, Грегор Штрассер, один из основателей НСДАП, сформировал в партии левое крыло и даже пытался наладить сотрудничество с социал-демократами и коммунистами, а на февральской партийной конференции двадцать шестого года в Бамберге открыто выступил против политики фюрера.

Другое, праворадикальное, крыло партии возглавили сторонники Эрнста Рема, сбежавшего в конце 1923 года в Боливию и поступившего на службу в боливийскую армию. Люди Рема реорганизовали СА, штурмовые отряды партии, так, что их командиры уже не признавали Гитлера своим вождём.

Гитлер, опираясь на Гесса, Розенберга, Аммана, Эсера, ушедшего от Штрассера Геббельса, новых и молодых партийных активистов из Нюрнберга, Розенхайма, Ингольштадта, сумел не просто реорганизовать и сплотить вокруг себя воссозданную партию, но резко увеличить число своих сторонников. Он провёл чистку командного состава СА и вновь стал истинным вождём штурмовиков.

В мае двадцать восьмого года на выборах в рейхстаг победу одержали двенадцать представителей НСДАП. Одним из депутатов стал Герман Геринг, мой старший боевой товарищ. Это явилось крупной политической победой Гитлера.

Я был искренне рад за Геринга. В двадцать седьмом году, после его реабилитации, Геринг вернулся в Германию из Швеции, где при финансовой поддержке родственников его очаровательной супруги Карин он лечился от тяжёлого ранения, полученного в ходе «Пивного путча». Будучи человеком большой силы воли и энергии, Геринг не только сумел преодолеть зависимость от морфия, которым его пичкали, избавляя от невыносимой боли, но, опираясь на связи Мильха и Удета, наладил в Скандинавии продажу современных немецких парашютов марки «Торнблад». Их покупали военно-воздушные силы Дании, Швеции, Швейцарии, Испании. Он был очень коммуникабельным и сумел быстро завязать дружеские отношения с ведущими банкирами, промышленниками, представителями германской аристократии.

Однажды осенью Гитлер приехал в нелюбимый им Берлин, остановился в отеле «Сан-Суси». На встречу с ним Геринг пришёл с Мильхом, со слов которого я извещён о дальнейших событиях. Мильх фюреру понравился. В свою очередь фюрер поведал Герингу о состоянии в партии, о его тревоге за СА под командованием Пфеффера, человека Эрнста Рема. Он негодовал, что Пфеффер публично отстаивал позицию независимости СА от партии. Рассказал о создании новой боевой силы партии, компактной по численности, его собственной охране под названием «Охранные отряды», или СС. Руководство ими поручено молодому и энергичному Генриху Гиммлеру, недавнему фермеру с высшим аграрным образованием. Затем фюрер сказал, что партия активно готовится к выборам в рейхстаг, и он делает предложение Герингу участвовать в них по партийному списку. Геринг с энтузиазмом согласился.

Избрание Геринга депутатом рейхстага была не просто победой НСДАП. Геринг стал самым активным и эффективным лоббистом интересов «Люфтганзы» в парламенте и правительстве Германии. Дела компании стабильно пошли вверх.

В конце июня 1928 года я получил письменное извещение от руководства «Люфтганзы» о том, что решением министерства транспорта мне присвоено звание «лётный капитан». Лётных капитанов во всей Германии тогда можно было пересчитать по пальцам. В гражданской авиации работали лицензированные лётчики, лётчики первого класса и лётные капитаны. Это звание было высшей степенью признания профессионализма и опыта пилота.

Вскоре мой налёт составил 500 тысяч километров. Это событие стало хорошим поводом для компании поощрить меня солидной премией. Мы с Доррис подумывали о приобретении собственного дома. Однако ничего подходящего в Мюнхене найти не удалось. Мы решили пока отложить это дело и по обоюдному согласию купили «опель» тёмно-синего цвета.

Доррис быстро освоила машину и, как и я, получила в полиции лицензию на право управления легковым автотранспортом с мощностью двигателя до 150 лошадиных сил. Когда я улетал на несколько дней, она брала Инге и на машине разъезжала по магазинам, в парикмахерскую, в гости к свекрови и Марии. Всё это привело к тому, что Мария потребовала от Макса тоже купить автомобиль. Теперь по Мюнхену на одинаковых автомашинах разъезжали две прекрасные женщины: Доррис и Мария.

В 1929 году над «Люфтганзой» нависла угроза. Я уже упоминал о том, что правительство субсидировало нашу компанию из государственного бюджета в целях поддержания национального авторитета. Однако при обсуждении в рейхстаге проекта бюджета страны на 1930 год оппозиция потребовала провести государственный аудит «Люфтганзы» и расследование фактов получения фракцией НСДАП денежных средств от авиакомпании.

В результате проверки выяснилось, что финансовое состояние компании, благодаря грамотной политике Мильха, буквально за год улучшилось настолько, что образовалась некоторая прибыль. Но вот её-то, по мнению аудиторов, руководство компании направило не на развитие, а на непроизводственные цели. К ним были отнесены необоснованное повышение зарплаты лётного и технического персонала, приобретение дорогостоящего легкового автотранспорта для руководителей компании и её представительств в городах Германии и за рубежом, высокие размеры выплат дивидендов членам совета директоров. Ну и, конечно, одним из самых главных грехов было признано выделение финансовых средств на поддержку избирательной кампании НСДАП.

Аудиторы заключили, что государство не обязано оплачивать из кармана налогоплательщиков коммерческие и политические пристрастия руководителей «Люфтганзы». В итоге размер государственной субсидии на следующий год был урезан вдвое.

В компании начались увольнения административного и вспомогательного персонала, был введён мораторий на повышение зарплаты, значительно урезаны размеры дивидендов акционеров, продан ряд объектов недвижимой собственности. Однако Мильх сохранил весь лётный и инженерно-технический персонал. А расходы на приобретение современной техники и оборудования даже удвоил. Как это многим казалось ни странным, но резкое сокращение государственной субсидии не только не ослабило крупнейшую в Европе авиакомпанию, но сделало её более сильной, мобильной, современной.

Отныне не авиационные концерны диктовали условия нашей компании. Теперь Мильх размещал заказы, давая возможность лучшим авиапредприятиям выжить в условиях жёсткой конкуренции. Некоторых это не устраивало. Упрямый и несговорчивый профессор Гуго Юнкерс, ненавидевший Мильха, а в его лице и всю «Люфтганзу», сопротивлялся дольше всех. Он привык быть монополистом на авиационном рынке и категорически отказывался выполнять требования компании. В феврале Мильху доложили, что инженер-конструктор Эрнст Циндель с завода Юнкерса в Дессау создал самолёт с двигателем BMW мощностью 650 лошадиных сил. Эту машину Юнкерс предложил «Люфтганзе». Мильх позвонил мне в Мюнхен и попросил срочно вылететь в Дессау. Там в особо охраняемом ангаре мы осмотрели новую машину.

Это был одномоторный цельнометаллический моноплан, бравший на борт двенадцать пассажиров и двух членов экипажа. Он был красив, имел комфортабельный салон, удобную отапливаемую пилотскую кабину, новую систему тормозов. Гуго Юнкерс безмолвно ходил за нами. На его лице лежал отпечаток неприязни к людям «Люфтганзы». Казалось, что вот-вот он пошлёт нас ко всем чертям, а то и поколотит своей тростью с набалдашником из слоновой кости.

Завершив осмотр, Мильх высоко отозвался о машине. Особо отметил качество салона и конструктивные особенности. Лицо Юнкерса не выражало никаких эмоций. Тут Мильх обратился ко мне с просьбой оценить машину со стороны практикующего пилота. Я сказал, что машина мне нравится, хотя не знаю, как она поведёт себя в полёте. Но с позиции пилота гражданской авиации мне казалось невыгодным иметь подобные машины в составе авиационного парка компании. Самолёт брал мало пассажиров. Кроме радиста, предусмотренного в экипаже, в полёте остро необходим борттехник. И самое главное, машина была одномоторной. А мне, постоянно летавшему через Альпы, как никому была известна опасность выхода из строя двигателей в экстраординарных условиях полётов над горными массивами. При одном двигателе шансы спасти пассажиров и машину сводились к нулю.

Мильх поблагодарил меня. Повернулся к Юнкерсу, с сожалением развёл руками и тоном, не терпящем возражения, заявил:

– Переделайте машину в двух или трёхмоторную. Тогда и поговорим.

Полёты над горными массивами были самыми сложными. В них пилота всегда сопровождали два чувства. Первое – это восторг от неземной красоты гор, от игры солнечного света на ледниках и зелёных склонах, от вида гордо парящих орлов на таких высотах, куда не поднимаются другие птицы. Пилот сам ощущал себя одной из таких независимых птиц. Душа его наполнялась радостью, сознанием своей недосягаемости, избранности. Другое – это чувство постоянной опасности. Оно ни на минуту не покидает вас. От момента взлёта до удачной посадки.

Руководство компании очень редко переключало меня на такие лёгкие маршруты, как Мюнхен – Берлин, или Мюнхен – Париж. Оно прекрасно знало об опасности полётов в горах и было удовлетворено моей безаварийной практикой. Если бы они только знали, чего это стоило! На высоте 4–5 тысяч метров наступало кислородное голодание. У большинства пассажиров сначала синели губы, затем они теряли сознание. А каково было экипажу? Конечно, мы были привычны к этому. Но могло случиться всякое, пилот – тоже человек. Наконец, в 1929 году самолёты оснастили кислородными масками и кислородными подушками. Теперь на борт можно было брать и детей.

Горючее наших транспортных самолётов представляло собой смесь бензина и газолина в равных пропорциях. В нормальных условиях полётов над равнинной местностью никаких проблем не возникало. Но над Альпами столкнулись с явлением, в результате которого, к большому нашему удивлению, мы остались живы. Мы летели из Милана в Мюнхен. Повалил густой снег. Альпы исчезли из поля видимости. После получения радиограммы об ухудшении погоды по всему маршруту я поднял машину до 4300 метров. Температура за бортом опустилась до –30° по Цельсию. Высота облачности достигла пяти тысяч метров.

Внезапно заглохли все три двигателя! Я начал снижаться и попал в густую облачность. По моему приказу бортрадист в эфир передал авиационный сигнал бедствия «PAN», а также наши приблизительные координаты на случай катастрофы и поисков самолёта. Барограф неумолимо показывал снижение высоты: 3000, 2900, 2700, 2200 метров. За бортом было –15°. В тот момент, когда самолёт почти снизился до верхушек деревьев, заработал левый двигатель. Я потянул штурвал на себя – и внезапно включился средний двигатель. На двух двигателях «Рорбах» долетит куда угодно. Страшное напряжение спало. Когда мы пролетали над Инсбруком, заработал третий двигатель. Знали бы вы, как я был счастлив в тот момент!

На аэродроме в Мюнхене меня ждала Доррис. Как же она встревожилась, когда узнала о нашем сигнале бедствия. Лицо её было заплаканным. Она ещё долго всхлипывала, прижавшись ко мне. За руль сел я. Ну, а наши пассажиры ничего и не заметили. Наоборот, они благодарили меня за то, что мы снизились ниже кромки облаков и, таким образом, дали им возможность любоваться величественными Альпами.

Причина скрывалась, как оказалось, в составе топлива. Газолин и бензин реагируют на понижение температуры по-разному. Газолин при низких температурах отвердевал, а бензин превращался сначала в гель, затем в белую кашу. Следовательно, на высоте выше 4300 метров при температуре –30 подача топлива в двигателях прекращалась, а на высоте около 2000 метров при температуре –12 топливо вновь становилось жидким, и двигатели заработали.

Обо всём этом было доложено в служебной записке на имя Мильха. Благодаря его настойчивости, вскоре все пассажирские самолёты были оснащены специальными баками с водой. Жидкость, нагревавшаяся под воздействием тепла от работавших двигателей, поступала по патрубкам к топливному насосу и разогревала само топливо. Чуть позже было разработано и установлено на самолётах надёжное антифризное оборудование. Теперь мы были ограждены от случайностей.

После Рождества меня вызвали в Берлин. Мильх поручил мне испытание прибора, которого лётчики ожидали давно. Это был гироректор, или «искусственный горизонт», прибор, надёжно и точно показывающий горизонтальное положение самолёта в полёте. Я прошёл краткий инструктаж, и прибор установили на моём «Рорбахе».

Мне поручили испытать прибор в полётах над Альпами в условиях непогоды. Итальянцы были в шоке, когда я сажал самолёт в Милане при плотной облачности и нулевой видимости. Они не верили, что, благодаря прибору, я спокойно преодолевал ненастье над Альпами. Вскоре наши машины были оборудованы и угломерами, позволявшими фиксировать боковые отклонения самолёта. А в 1935 году был разработан гирокурсоуказатель, объединивший функции двух приборов. Благодаря внедрению этих приборов мы могли летать в любую погоду, ориентируясь только по их показаниям. Лётчики «Люфтганзы» были признательны своему руководителю за прогрессивность мышления и заботу о безопасности полётов.

Весной 1931 года была открыта новая страница в развитии гражданской авиации. Первого апреля маршрут Мюнхен – Милан продлили до Рима. Одновременно авиационными маршрутами связали Берлин и Рим. Таким образом, «Люфтганза» наладила скоростную транспортную связь со столицами ведущих европейских стран. Мне поручили осуществить первый рейс из Мюнхена в Рим.

C нами летела официальная делегация в составе министра транспорта Германии фон Герарда, директора департамента гражданской авиации министерства транспорта Бранденбурга, Мильха, журналистов. К пяти часам дня я посадил «Рорбах» в центральном аэропорту Рима «Ченто-Челло». Нас встречали министр авиации Италии генерал Бальбо с сопровождавшими лицами, посол Германии фон Шуберт. Визит германской делегации в Рим продолжался неделю.

Вернувшись в Берлин, я отправился к Доррис, которая лежала на обследовании в берлинской клинике «Шарите», где за ней присматривал брат Ганс. Она чувствовала себя хорошо и уговорила выписать её из клиники. Во время обеда в летнем кафе Доррис ознакомила меня с медицинским заключением, в котором говорилось о сосудистом заболевании, периодически провоцировавшем потерю сознания. Ничего опасного, как я понял, это не предвещало, поэтому я успокоился и стал рассказывать о полёте в Рим. Мы договорились, что в сентябре проведём отпуск в Риме.

После того как Мильх отказался закупать у Гуго Юнкерса новый одномоторный самолёт, инженер «Люфтганзы» господин Шацкий переделал, в общем, неплохую конструкцию в трёхмоторную машину. А в Соединенных Штатах нашли хороший и экономичный двигатель «Хорнет» мощностью 500 л.с., разработанный фирмой «Пратт и Уитни», который по лицензии стал выпускаться на заводе BMW. В итоге появился прекрасный транспортный и пассажирский самолёт «Ju-52», ставший основной машиной гражданской авиации Германии.

Профессор Юнкерс продолжал упорствовать, отказываясь от сотрудничества с «Люфтганзой» в производстве новой машины. Тогда Мильх, верный своей тактике лобового удара, известил профессора о том, что «Люфтганза» передаёт заказ заводу «Фокке-Вульф», переоснащает весь парк компании новой машиной и прекращает закупку самолётов «Рорбах» у Юнкерса. Для последнего это означало банкротство концерна. Юнкерс сдался. Однако Мильх пошёл дальше. Контракт, подписанный с Юнкерсом, предусматривал контроль со стороны «Люфтганзы» за производством новых машин, в целях чего на заводе присутствовали её представители. Это не просто ущемило больное самолюбие Юнкерса. Авиастроительный концерн, по сути, потерял и финансовую, и технологическую самостоятельность, превратившись в придаток «Люфтганзы».

В середине июня 1932 года Мильх вызвал меня в Дессау на авиазавод и поручил провести первые испытательные полёты новой машины. Корпус самолёта, выполненный из рифлёных листов дюраля, сверкал в лучах яркого летнего солнца. Просторный и светлый салон, рассчитанный на восемнадцать пассажиров, отделан панелями из ясеня. Удобные пассажирские кресла из натуральной кожи раскладывались в трёх позициях, что позволяло пассажирам занимать полулежачее положение и вытягивать ноги. Иллюминаторы изготавливались из толстого, тщательно отшлифованного цейсовского стекла. Туалет был снабжён водосливом, умывальником, зеркалом. Пол салона украшала ковровая дорожка. Салон утеплили, установили стационарные калориферы, заполнявшиеся горячим воздухом, усилили шумоизоляцию. Пассажирам теперь не требовалось приникать к кислородным маскам на высоте свыше 4300 м. Необходимые дозы кислорода автоматически впрыскивались в салон из баллонов, как только самолёт поднимался выше этого рубежа. Воздух в салоне всегда оставался свежим и чистым. На машину установили мощную радиостанцию большого радиуса действия. Шасси не убирались, но имели надежные тормоза, что позволяло использовать посадочную полосу ограниченного размера.

Первый испытательный полёт я совершил один, без экипажа, представителей завода и «Люфтганзы». Включил зажигание, прогрел двигатели и был удивлён, насколько машина резво набирала обороты. Короткий разбег, быстрый подъём до нормативной высоты в шесть километров, отличное поведение в горизонтальном полёте, отзывчивость на движение штурвала при поворотах убедили меня в прекрасных качествах этой надежной, легко управляемой и послушной машины. Я посадил машину и долго сидел в пилотском кресле, наслаждаясь блаженным состоянием, которое нельзя выразить словами. Я был просто счастлив.

Из салона послышался гул множества голосов и среди них громовой Мильха: «Что с Бауром? Где врач? Врача, быстро!»

Мильх, увидев меня целым и невредимым, улыбающимся, шутливо треснул в мою грудь кулаком.

– Ну, ты, Ганс, напугал нас. Чего это ты не выползал из конуры?

– Всё нормально, господин директор, – я не мог позволить себе в присутствии множества людей говорить с Мильхом на «ты». – Я просто наслаждался впечатлениями о полёте и посадке.

– Как машина, Ганс? Давай выкладывай свои впечатления и замечания. Никого не стесняйся. Руби голую правду.

– Прекрасная машина, – ответил я, – манёвренная, послушная. Отлично ведёт себя в полёте. Таких у нас ещё не было.

Мильх сиял. Он повернулся к профессору Юнкерсу и ехидно заметил:

– Вот так, господин профессор! С нами нужно дружить, а не капризничать. И не думайте, что это ваша машина. Она продукт нашего совместного творчества.

Взвесив всё, Мильх решил отправить меня от «Люфтганзы» с новой машиной на европейский авиационный конкурс в Цюрихе. Через месяц в Цюрихе мы имели ошеломляющий успех. Наша машина победила в гонках вокруг Альп через Швейцарию, Францию, Италию, Австрию и Баварию.

Девятнадцатого июня 1932 года мне исполнилось тридцать пять. В это время я находился на аэродроме Юнкерса в Дессау, где принимал участие в испытаниях нового «Ju-52». Утром позвонил Мильх и от имени компании сердечно поздравил с маленьким юбилеем. Он сказал, что после обеда пришлёт за мной машину. Геринг приглашал отметить мой день рождения у него дома. Около трёх часов пополудни я выехал в Берлин на шикарном «мерседесе» главы «Люфтганзы».

В новой квартире Геринга на Бадишештрассе дверь отворила молодая миловидная женщина с короткой стрижкой вьющихся золотых волос. Поначалу я подумал, что это служанка. Других женщин здесь быть не могло. В октябре прошлого года Геринг похоронил Карин, не просто любимую жену и истинного друга, но человека, который вытащил Геринга после «Пивного путча» с того света и в буквальном смысле сделал из Геринга того, кем он сейчас был.

Женщина, с интересом оглядев мою форму пилота «Люфтганзы», спросила:

– Вы господин Баур?

Я поклонился, давая утвердительный ответ. Она предложила пройти в квартиру и, сделав театральный книксен, представилась:

– Эмма Зоннеман, актриса Веймарского национального театра, подруга Германа.

Она провела меня в просторную, хорошо меблированную гостиную. Там она меня представила высокому немолодому мужчине. Им оказался Матиас Геринг, двоюродный брат Германа. Эмма предложила нам пройти в кабинет. Сама же начала довольно проворно накрывать стол в гостиной.

Матиас был известным берлинским врачом-невропатологом, доктором медицины, профессором, сопредседателем Германского объединенного общества врачей-психотерапевтов. Он прекрасно знал моего тестя, а Ганса, брата Доррис, считал одним из лучших хирургов Берлина.

В кабинет вошли мои и Геринга старые приятели Пауль Конрат, облачённый в форму офицера прусской полиции, Герман Молл в чёрной форме офицера военно-морских сил и красавец Роберт Риттер фон Грейм, на котором был дорогой и идеально сидевший на нём костюм тёмно-синего цвета. Гости поздравили меня с днём рождения, дружески обнимали, рассматривали мою форму, комментируя каждую наградную колодку на мундире. Эмма пригласила всех в гостиную, где был накрыт стол с холодными закусками. Фон Грейм предложил всем налить водки и, пока, как он сказал, не явились босы, поздравить по-дружески, по-военному, друга Ганса. Что и было успешно сделано. Как только налили по второй, в гостиную словно ураган ворвались Мильх с Герингом.

– Отставить! – громогласно завопил Геринг. – Все по машинам! – он указал на стулья вокруг стола.

Геринг, словно большой медведь, схватил меня в охапку и дважды поцеловал. Он вынул из кожаного чехла отличный охотничий пятизарядный карабин «Маузер» и протянул его мне. На прикладе блестела серебряная табличка: «Другу Гансу Бауру от Германа Геринга». Герман крепко пожал мне руку и отошёл в сторону, уступая место Мильху. Тот, следуя своей традиции, достал из внутреннего кармана толстый фирменный конверт «Люфтганзы» и со словами «Живи и радуйся» вручил его мне. В нём оказалась пачка денег в десять тысяч долларов. Я в руках не держал такой суммы!

Подарки вручили и все остальные. Я был искренне рад такому вниманию. В ту минуту я особенно осознал, каких друзей мне подарила судьба.

Обед удался. К восьми часам вечера стали расходиться. Мильх задержал меня:

– Ганс, останься. У нас с Германом есть к тебе разговор.

Геринг провёл нас в кабинет, усадил в кресла, разлил в рюмки коньяк, предложил сигары. Раскурив большую кубинскую сигару, он начал:

– Дорогой Ганс. То, о чём мы будем сейчас говорить, должно остаться между нами троими.

Я утвердительно кивнул головой. Мильх курил и глядел на портрет Карин.

– Как ты, наверное, догадываешься, твою кандидатуру для агитационных полётов с Гитлером в Коричневый дом предложил я.

Геринг сделал большой глоток коньяка и пристально посмотрел на меня, ожидая реакции на свои слова. Я кивнул головой, хотя, сказать по правде, ничего не знал.

– Были и другие предложения. Гесс рекомендовал, например, Артура Лаутмана. Тебе он хорошо известен. А потому Гесс предложил Лаутмана, что он ему больше верит, чем тебе. Лаутман вступил в НСДАП в двадцать первом, а ты только в двадцать шестом. Лаутман, пока Гитлер с Гессом отдыхали в Ландсберге, по поручению фюрера боролся со Штрассером за чистоту СА. В Коричневом доме, особенно у Розенберга и Гесса, этот парень на хорошем счету. Не просто так его назначили советником по авиации командования группы СА «Нижний Рейн».

– Предлагали и фон Грейма, – включился в разговор Мильх, – но наш герой обладает острым языком и всё еще не в партии. Его кандидатуру отсеяли сразу. Ты ведь знаешь, Ганс, я сам только полгода назад вступил в НСДАП.

– Но речь, собственно, не о том, дорогой Ганс, кто мог стать вместо тебя пилотом Гитлера на время избирательной кампании, – Геринг поднялся с рюмкой коньяка в руке, поглядел на портрет Карин, выпил залпом. – Мне хотелось бы кое-что рассказать такое, что тебе вряд ли известно. Мы на пороге больших изменений в Германии. Не сегодня завтра НСДАП завоюет большинство во многих земельных парламентах. Мы сформируем несколько земельных правительств, в том числе здесь, в Пруссии. Вполне вероятна скорая победа и на общегерманском уровне. Мы добьёмся большинства в рейхстаге, сформируем правительство, канцлером станет Гитлер. Лицом к НСДАП повернулся крупный бизнес, банки и промышленные корпорации.

Геринг снял пиджак, развязал галстук, снова уселся в кресло. Эмма принесла кофе. Геринг поблагодарил и бесцеремонно указал ей глазами на дверь.

– Однако вся беда в том, что НСДАП сегодня раздирают противоречия. И виной тому люди, возомнившие себя теоретиками, учёными, идеологами, крупными организаторами и политиками. А на самом деле это ничего собой не представляющие болтуны, карьеристы, мошенники и живодёры. Да, да, Ганс. Не делай такие удивлённые глаза. В то время, когда такие люди, как я, Мильх, Шахт, ты, Ганс, делают конкретные дела, работают на будущее Великой Германии, заботятся о процветании нации, кучка бездарного охвостья пытается одурманить фюрера тухлыми идеями. Я имею в виду хорошо тебе знакомых: законченного параноика Розенберга, свихнувшегося инвалида Геббельса, садиста Эрнста, уголовника Эссера, алкоголика Лея, прохвоста Гиммлера и многих других, желающих потаскать жареные каштаны из чужого костра. Жаль, что Гесс, толковый и грамотный офицер, обуреваемый комплексом гипертрофированного самолюбия, нахватавшийся бредовых мистических идей у профессора Хаусхофера, превращается в зомби с торговой маркой «Розенберг и компания». Ты знаешь, Ганс, как я уважаю фюрера. Ты знаешь, чем для меня закончился «пивной путч». Ты также знаешь, что я был создателем и руководителем штурмовых отрядов СА. Я не желаю, чтобы эти проходимцы извратили дело партии. Нельзя допустить усиление их влияния на фюрера. Руководство партии не может выражать интересы социального отребья. Это чревато большими неприятностями германской нации.

Геринг вновь встал и нервно стал поправлять книги на полках. Его мужественное лицо покрылось красными пятнами. Он повернулся ко мне и продолжил:

– Ты должен быть рядом с фюрером. Не только потому, что ты талантливый мастер своего дела, имеющий авторитет технически грамотного, осторожного и безаварийного пилота. Это, безусловно, немаловажно. Жизнь фюрера необходимо доверять высоким профессионалам. Но ты должен быть с ним рядом и потому, что ты один из нас. Ты честный, неподкупный и порядочный человек. Своим авторитетом ты должен оберегать его, влиять на него, стать его доверенным лицом.

Я не выдержал и спросил:

– Как я смогу это сделать? Я что, должен подслушивать, подсматривать, шпионить, одним словом? А потом доносить вам? Я, как и ты, Герман, предан фюреру. Мне тоже многие не нравятся в его окружении. Но ведь ты второй человек в партии. Твой авторитет безграничен. Почему ты не можешь сам поговорить с фюрером?

Геринг весело рассмеялся:

– Так ведь Геринг один такой. А мне нужны надёжные соратники, вроде вас с Мильхом. Мы должны иметь в партии прочный офицерский костяк из разумных людей. Как только мы сформируем правительство, тут же выбросим версальские бумажки на помойку и воссоздадим военно-воздушные силы Германии. Руководить ими будем мы. Я, Мильх и ты, Ганс. Подведём черту. Директором «Люфтганзы» господином Мильхом в марте текущего года по просьбе руководства НСДАП лётный капитан Ганс Баур временно откомандирован в распоряжение господина Гитлера для осуществления быстрых перелётов в города Германии в ходе избирательной кампании. Баур с честью боевого офицера обязан выполнить это важное поручение своих соратников по борьбе.

Он разлил коньяк по рюмкам и предложил выпить за удачу. Мы попрощались. Мильх помог мне дотащить до машины подарки. На улице я спросил его:

– Эрхард, я верю тебе безгранично. Ты столько для меня сделал. Как мне быть? Я в растерянности.

Мильх обнял меня и прошептал на ухо:

– Мы, лётчики, должны быть вместе. Геринг прав.

В марте тридцать второго года произошло событие, сыгравшее решающую роль в моей жизни. Меня пригласили поработать с Гитлером во время избирательной кампании. Второго марта я вернулся в Мюнхен из рейса в Вену. В тот момент, когда я грузил в свою машину пакеты с подарками для Доррис и дочери, комендант аэродрома старый добрый майор Гайлер сообщил мне, что звонил некий господин Дитрих из Коричневого дома и просил передать желание господина Гитлера встретиться со мной.

Йозефа Дитриха я немного знал. Он в 1917 году воевал на западном фронте в первом танковом полку. Был фанатиком боевой техники. На этой почве мы с ним сошлись. После войны служил в баварской полиции, активно поддерживал Гитлера. За участие в «пивном путче» был изгнан из полиции. Теперь Зеп, как его звали товарищи по партии, руководил личной охраной Гитлера, недавно созданным подразделением СС. Штурмовики носили традиционную коричневую форму, а эсэсовцы во главе со своим руководителем Генрихом Гиммлером – чёрную.

Часам к шести вечера я приехал на Бреннерштрассе, 45, в Коричневый дом, как называли мюнхенцы здание партийного аппарата НСДАП из-за светло-кофейного цвета его стен. В фойе дежурные эсэсовцы проверили документы. В этот момент по центральной лестнице сбегал Зеп Дитрих. Он помахал мне рукой и выкрикнул:

– Дружище Баур! Поднимайся наверх. Фюрер ждёт тебя.

Эсэсовцы с уважением пропустили меня, в приветствии вскинув руки. Полагаю, они заметили номер моего партийного билета «74495». Это означало, что Баур входил в первую сотню тысяч членов НСДАП, то есть был старым соратником фюрера, ветераном партии.

Гитлер встретил меня по-дружески. Усадил за приставной стол, по телефону заказал кофе, стал расспрашивать о семье, о службе, о взаимоотношениях с Мильхом, поздравил с присуждением премии имени Левальда. За чашкой кофе продолжил разговор. По его словам, это будет год четырёх общенациональных избирательных кампаний, результаты которых определят будущее нации: два тура президентских выборов и два тура выборов в рейхстаг. Кроме того, пройдут выборы в земельные парламенты. Он рассказал об успехах партии на последних выборах. На сентябрьских выборах в рейхстаг партия получила шесть с половиной миллионов голосов избирателей, или 18 %. Геринг сформировал мощную, вторую по численности фракцию в рейхстаге из 107 депутатов.

Гитлер встал из-за стола, заложил руки за спину, стал расхаживать по кабинету. Я давно его не видел. Пожалуй, со времени Нюрнбергского съезда в двадцать девятом году. Меня порадовали изменения в его облике. Он был одет в дорогой тёмно-коричневого цвета костюм-тройку, белую с накрахмаленными воротничком и манжетами сорочку, чёрный шелковый галстук. Новые чёрные лаковые полуботинки были явно австрийского производства. Ничего лишнего. Всё скромно, аккуратно и хорошего качества. Единственным украшением были запонки из неизвестного мне камня коричневого цвета с золотой свастикой на них и партийный значок на левом лацкане пиджака. Набриалиненные волосы аккуратно причёсаны. Он слегка поправился. Выглядел бодрым. Лицо свежее. Голос ровный, без обычной экспрессии.

– Таким образом, – заключил он краткий обзор партийных успехов и перешёл к планам, – весь год мне придётся находиться в гуще избирательных событий. Я, Баур, ни на секунду не сомневаюсь в нашем конечном успехе. Но у партии множество проблем, каких нет у наших главных политических конкурентов. Первое. Наши финансовые возможности весьма ограничены. Мы не располагаем такой пропагандистской машиной, как социал-демократы или коммунисты. Посмотрите, Баур, все города Германии буквально обклеены и завалены их предвыборными агитационными плакатами, афишами, листовками. Кругом портреты социал-демократов Адлера, Гейльмана, Тарнова, коммунистов Тельмана, Пика, Неймана. Второе. Деятельность СА и СС с конца 1929 года находится под запретом, а коммунистический союз «Спартак» Тельмана нет. Отряды «Спартака» безнаказанно атакуют предвыборные собрания и митинги сторонников НСДАП, а штурмовики из СА и охранники СС не имеют права дать сдачи. Их сразу тащат в полицию и суды. Третье. Меня и других руководителей партии изолировали от общегерманских средств массовой информации. Мои статьи не публикуют крупнейшие газеты и журналы. Мне закрыт эфир через общенациональное радио и радиостанции земель. Нас вовсю стремятся изолировать от народа. Единственное, что у нас осталось – мои встречи с избирателями. Конечно, они чрезвычайно действенны. Но практика проведения кампании тридцатого года показала, что переезд из города в город железнодорожным и автомобильным транспортом отнимает драгоценное время. А именно время является важнейшим оружием против противников.

Гитлер сел напротив меня, положил обе ладони на стол и с пафосом сказал:

– Поэтому я решил стать первым германским политиком, не против которого будет работать время, а на него. Я решил, используя авиационный транспорт, посетить все крупные и средние города Германии, лично встретиться с большинством населения. Мой избирательный штаб сегодня завершит разработку графика встреч, в рамках которого я планирую за одни сутки посетить два-три города, выступить на шести – восьми собраниях, встречах, митингах. Этим мы уничтожим врагов! Как вы оцениваете мой план, Баур?

Я был ошеломлён смелостью Гитлера и горячо его поддержал.

– Ну, вот и отлично, – он встал, демонстрируя, как я понял, завершение разговора.

Встал и я. Он потряс ладонью, приказывая мне сесть. Я вновь занял место за столом.

Гитлер взял с письменного стола бумагу и протянул её мне. Это был приказ Мильха на бланке «Люфтганзы» о командировании лётного капитана Ганса Баура в распоряжение руководства НСДАП в соответствии с договором от 26 февраля текущего года между компанией «Люфтганза» и НСДАП. Договор он мне не показал. Я расписался на приказе.

– Все вопросы, Баур, урегулированы. Вам к ежемесячной зарплате лётчика «Люфтганзы» будут выплачены солидные комиссионные. Летать будем на вашем «Рорбахе».

Он вновь встал и, смущённо глядя на меня, признался, что боится полётов. Но я был рекомендован, как самый надёжный и опытный пилот. Кто меня рекомендовал, он не сказал. Он попросил рассказать о самолёте, особенностях и опасностях полётов.

Более часа пришлось мне разъяснять Гитлеру, что авиатранспорт надёжнее железнодорожного. Мне показалось, Гитлер немного успокоился. Он достал из шкафа маленькую синюю коробочку, вынул из неё значок члена НСДАП, прикрепил его на левый лацкан моего синего лётного мундира.

– Носите гордо, Баур. Уверен, у вас будет ещё много разных наград. Но этот знак особый. Он демонстрирует вашу причастность к делу преобразования великой Германии.

Гитлер позвонил по телефону и вызвал своего адъютанта Брюкнера. Тот немедленно явился, вскинул руку в приветствии, а потом пожал руку мне.

– Брюкнер, – обратился к нему Гитлер, – мы с Бауром оговорили общие вопросы. Прошу вас обсудить с ним детали и совместно скорректировать график полётов.

По дороге домой я старался разобраться с мыслями. Безусловно, работа в качестве пилота у Гитлера, самого харизматичного, самого популярного политического деятеля Германии, была престижной. Материальная сторона тоже имела немаловажное значение.

Понятно, что Гитлера я должен устраивать. Один из лучших пилотов Германии – это во-первых. Во-вторых, как и он, ветеран войны. Гитлер всегда это ценил. В-третьих, я из простой небогатой семьи. Не аристократ, не потомственный офицер. Гитлер этой категории людей никогда не доверял. Ну и, кроме того, я вступил в партию шесть лет назад. Следовательно, приказ о моем прикомандировании к Гитлеру можно рассматривать как важное партийное поручение.

Но почему Мильх заранее не предупредил меня? Не успел или не посчитал необходимым снизойти до подчинённого, до одного из тысяч работников «Люфтганзы»? Почему против меня оказался Гесс? Вопросов рождалось больше, чем ответов. Поэтому я решил: будь что будет.

На следующий день после разговора с Гитлером я прибыл в Коричневый дом, где меня ждали члены избирательного штаба, планировавшие встречи с населением, митинги и собрания по всей Германии. В штаб входили личные адъютанты Гитлера Брюкнер и Шауб, Зеп Дитрих, Ганфштенгль, Отто Дитрих, Гофман. Конечно, в ходе избирательной гонки состав штаба менялся. Но эти люди неизменно составляли его костяк.

С Брюкнером, Шаубом и Зепом Дитрихом мы были знакомы почти десять лет. С остальными я встретился впервые, хотя, безусловно, слышал о них.

Отто Дитрих, худощавый, среднего роста, с крупным лбом и волевым подбородком, своим видом интеллигентного человека сразу вызвал во мне доверие. Он занимал пост руководителя пресс-службы НСДАП. Окончив после войны Франкфуртский университет, работал журналистом в ряде баварских и вестфальских газет. Это был не просто профессионал своего дела, но один из известных и авторитетных журналистов страны. Гитлер ценил его за ту особую роль, которую Дитрих играл как пропагандист нацистских идей и планов в среде магнатов, за вовлечение им в НСДАП банкиров и промышленников, за организацию финансовой помощи НСДАП со стороны крупного бизнеса. Я знал, что Розенберг, Геббельс и Макс Аманн, руководивший тогда центральным издательством НСДАП «Эхер ферлаг», не любили Дитриха и постоянно интриговали против него. Откровенно говоря, я глубоко сожалел о том, что в будущем Отто Дитрих оказался в подчинении у Геббельса, а не наоборот.

Гофман был похож на колобка. Маленький, толстенький, с кривыми ногами. Но в целом он производил впечатление весёлого и добродушного человека. Гофман был потомственным художником-фотографом. Он держал самое большое, самое престижное и самое дорогое в Мюнхене фотоателье, которое называл салоном. С Гитлером он дружил ещё с 1921 года, являлся одним из ветеранов партии и своей близостью к фюреру вызывал зависть многих молодых лидеров НСДАП. Гофман имел один порок, перечёркивавший все его достоинства. Он пил, не зная меры.

Загадкой для меня, думаю, и для многих членов партии, был и на многие годы остался Эрнст Ганфштенгль, красивый двухметровый исполин, умный, чрезвычайно образованный и одновременно весёлый, ироничный, непрерывно фонтанирующий шутками, анекдотами, остротами. В ближайшем окружении фюрера за ним закрепилась кличка «Пуци». Вообще Ганфштенгль представлял собой яркий, но уходивший в историю, тип образованнейшего баварского аристократа. Он родился в состоятельной семье известного в Баварии торговца антиквариатом и американки, чья семья владела сетью крупных художественных салонов и антикварных магазинов в Нью-Йорке, Бостоне, Чикаго… Пуци учился в элитной Королевской баварской гимназии императора Вильгельма, окончил Гарвардский университет, получил блестящее образование. Он был женат на американке, имел двойное гражданство. Это и спасло Гитлера, укрывшегося в особняке Ганфштенглей, от расправы полиции в день «Пивного путча», так как власти запрещали вторжение в жилища иностранцев. По различным сведениям, Пуци оказывал большое влияние на фюрера. Он, прекрасно разбиравшийся в изобразительном искусстве, ввёл Гитлера в круг мюнхенских художников, архитекторов, искусствоведов. Ганфштенгль мастерски играл на фортепиано, часто исполнял Гитлеру произведения любимого им Вагнера, познакомил фюрера с родственниками композитора. Кроме того, в ранние, самые трудные годы становления партии он помогал ей деньгами, не дав умереть партийной прессе. В Коричневом доме Ганфштенгль выполнял функции руководителя службы по работе с иностранной прессой.

Члены штаба оглядели меня, одетого в синюю форму лётного капитана «Люфтганзы», с ног до головы, видимо, прикидывая, сможет ли этот парень весьма невысокого роста выдержать физические нагрузки сумасшедшей избирательной гонки по всей Германии.

Мне предложили сесть, угостили кофе. Шауб разложил на столе карту Германии, на которой красными кружками были помечены города, где нам предстояло побывать. Но Брюкнер отвлёк внимание рассказом о минувшей избирательной кампании.

– Понимаешь, Баур, нам раньше приходилось всё время двигаться либо поездом, либо на автомашинах. Если в вагоне поезда ещё можно было как-то постараться обеспечить минимальные условия безопасности фюрера, то автомашины защитить практически было нечем. Помните, – он обратился к коллегам, – как в Кёльне и Бреслау мы заблудились и оказались в городских районах, контролировавшихся коммунистами?

– Да, – подхватил Зеп Дитрих, – тогда мы просто прорывались в кулачном бою сквозь ревущие толпы тельмановских спартаковцев. А сколько ссадин, синяков, шишек и царапин мы тогда заработали!

– Слава богу, остались живы, – буркнул необщительный Шауб.

Отто Дитрих рассказал, как в Нюрнберге в вереницу машин, сопровождавшую фюрера, с крыши бросили гранату. Она угодила в машину Юлиуса Штрайхера, гауляйтера Франконии. Его там, правда, не было. Но водителя разорвало на куски.

В беседу включился Ганфштенгль:

– Что это вы, господа, засыпали нашего боевого орла «Turmfalke» всякими страшилками? Господин Баур, в скольких боевых эпизодах вы участвовали?

Я, не задумываясь, ответил так, как было записано в моём послужном формуляре:

– В девяноста двух воздушных боях.

– А сколько на вашем счету побед? – не унимался Пуци.

– Двадцать девять сбитых самолётов противника. Это не считая тех, что я сбил во время войны с Советами в 1919 году. Всего же будет больше сорока.

– Вот так, господа! – заключил Ганфштенгль. – А вы про пистолеты да кулаки. Давайте к делу. Шауб, где план-график?

Я внимательно стал читать план-график, вычёркивая из него те города, где отсутствовали аэродромы или имевшиеся взлётно-посадочные полосы были ненадёжны для приёма тяжёлого пассажирского самолёта, каким являлся «Рорбах». Шауб был возмущён моим вольным обращением с документом. Отто Дитрих сказал ему:

– Шауб, хватит брюзжать. Баур прав. Мы, в конце концов, должны думать не о том, чем будет доволен или не доволен фюрер, а о его безопасности и эффективности избирательной кампании.

Все члены штаба поддержали Дитриха, и ворчавший Шауб ушёл перепечатывать документ. А мы все дружно по предложению Ганфштенгля отправились в ближайшее кафе пропустить по кружечке пива.

В кафе Ганфштенгль пристроился поближе ко мне и с живым интересом стал расспрашивать о самолёте. Он честно признался в том, что ужасно боится полётов.

– Я, знаете ли, дорогой Баур, – говорил он, смеясь, – и с лошади падал не раз, и с велосипеда. Но вот с неба ещё не падал, – он весело расхохотался.

В кафе вошёл эсэсовец, оглядел зал. Увидев нашу компанию, быстро подошёл и что-то шепнул на ухо Зепу Дитриху. Тот наклоном головы отпустил посыльного и сказал мне, что через четверть часа меня ждёт фюрер.

Фюрер, как и вчера, был бодр и оптимистичен.

– Я поглядел ваши исправления и полностью с ними согласен. Мы не должны рисковать ни людьми, ни дорогой машиной. Города без аэродромов, а это всего-то лишь пять процентов от семидесяти городов по плану, оставим на завершающую часть кампании. Если успеем.

Он изменился в лице.

– Знаете, Баур, я, откровенно говоря, опасаюсь полётов.

Он придвинулся ко мне вплотную и пристально глядел мне в глаза с надеждой на помощь. Я постарался его успокоить. Я говорил, что современный пассажирский самолёт надёжен и комфортен. В заключение я сказал:

– Мой фюрер, если вы всё же опасаетесь, советую садиться спереди, рядом с пилотской кабиной. Даже рядом со мной, в кресло бортинженера. Во-вторых, запаситесь леденцами, возите их всегда с собой и сосите во время полёта. Это здорово помогает. В-третьих, старайтесь никогда не глядеть в пол или вниз через иллюминаторы. Смотрите через пилотскую кабину в лобовое стекло. Вы будете психологически гораздо увереннее. В полёте пейте горячий кофе или чай. Это отвлекает и успокаивает. Вот, собственно, и всё.

– Баур, – он встал и крепко пожал мне руку, – я верю в вас.

Первая серия полётов с Гитлером выдалась на март – апрель 1932 года. День обычно начинался с того, что мы с Максом Цинтлем, моим бортинженером, приезжали рано утром на аэродром и готовили самолёт самым тщательным образом. Не менее двух часов уходили у нас на полную ревизию машины. Все наши манипуляции контролировали эсэсовцы под командой Зепа Дитриха.

Мы начали с полёта в Дрезден. Гитлер в сопровождении членов избирательного штаба прибыл на аэродром Мюнхена в полдень. Он был в новом длинном кожаном пальто чёрного цвета, выглядел бодро, шутил, подзадоривал Гофмана и Шауба, которые явились с кислыми минами. Я показал фюреру самолёт, провёл по салону. Гитлер всё внимательно осмотрел, заглянул в пилотскую кабину, туалет, увидел термосы с кофе и чаем и остался довольным.

– Баур, – заметил он, – вы педант. Я тоже. Поэтому мы, безусловно, сработаемся.

Гитлер, конечно, опасался. И хотя он держался оптимистично, даже задиристо, глаза и руки выдавали его волнение. Я посадил его рядом с собой в кресло бортинженера, остальные разместились в салоне, кому как было удобно. С погодой нам повезло. Я держал машину на высоте 4500 метров. Гитлер чувствовал себя хорошо, спрашивал о приборах, интересовался техническими характеристиками самолёта. В середине полёта Цинтль угостил нас кофе, и я видел, как фюрер пил его с большим удовольствием.

Я мягко посадил машину в Дрездене, подрулил к зданию аэропорта. Гитлер вместе со штабом, встречавшим его гаулейтером Саксонии и охраной из местных штурмовиков, уехал на собрание. Примерно через час вся компания вернулась на аэродром. В буфете аэропорта быстро выпили по чашечке кофе, съели по бутерброду и отправились в Лейпциг. Там Гитлер выступил в переполненном до отказа городском выставочном зале. Ровно через час мы уже были в воздухе и летели в Хемниц, а ещё через полтора часа приземлились в Плауэне.

Была уже ночь, и я, честно говоря, побаивался сажать машину на маленький аэродром Плауэна, расположенного в северных отрогах Рудных гор. Но всё, слава богу, обошлось. Пассажиры не заметили моего волнения. Ганфштенгль, покидая салон, хлопнул меня по плечу и весело сказал:

– Ну, Баур, вы настоящий маэстро. Похоже, с вами мне не удастся испытать удовольствия свободного падения.

– Ещё не вечер, Пуци, – угрюмо заметил выходивший вслед за ним Гофман, – ещё не вечер. – От фотографа несло коньяком.

Утром следующего дня мы вылетели в Берлин. Гитлер был в приподнятом настроении. По нему и не ощущалась та тяжёлая психофизическая нагрузка, выпавшая на его плечи за минувшие сутки. Дальний перелёт из Баварии в Саксонию, пять городов, пять выступлений. Я был горд за него и искренне счастлив, принося пользу своему фюреру.

В берлинском аэропорту Темпельхоф Гитлера ожидали тысячи членов партии, штурмовики с развёрнутыми знамёнами. К трапу самолёта подошли Геринг, Геббельс, Гиммлер, Грегор Штрассер, другие партийные лидеры. В этот день Гитлер выступал в берлинском Дворце спорта. Геринг вручил мне пригласительный билет и сказал, чтобы я был непременно.

Берлинский Дворец спорта ещё за несколько кварталов был оцеплен усиленными нарядами полиции и конной жандармерии. Сам дворец находился в плотном кольце штурмовиков. Хотя правительство в декабре тридцать первого года запретило ношение формы военизированных структур всех политических партий Германии, штурмовики были облачены в новую коричневую форму. Полиция их не трогала.

Я думаю, Гитлер произнёс одну из лучших своих речей. В столице Пруссии, где к НСДАП традиционно относились враждебно, он основной акцент сделал на социальные вопросы. В условиях разразившегося экономического кризиса безработица вновь стала главным бичом немцев. Когда же Гитлер произнёс: «Отдайте свои голоса НСДАП, и через полгода я ликвидирую безработицу в стране, я, став канцлером, лично устрою на работу каждого безработного», – зал взорвался одобрительным гулом. Это был полный успех.

После выступления Гитлер и Геринг пригласили всех партийных руководителей, всех членов избирательного штаба на ужин в ресторан отеля «Кайзерхоф». Меня не пригласили. Это задело мое самолюбие. Но я стерпел. Поздно вечером ко мне в номер постучали. Я отворил дверь и удивился. С бутылкой коньяка в одной руке и с рюмками в другой стоял Ганфштенгль.

– Господин Баур, вы позволите? – спросил он.

Ганфштенгль был абсолютно трезв. Он весело балагурил о полётах, сыпал шутливые замечания в адрес Гофмана и Отто Дитриха, саркастически отзывался о «янычарах» фюрера, к которым он относил Зепа Дитриха, Шауба, Брюкнера, Гиммлера и всех штурмовиков и эсэсовцев. Но он серьёзно и с уважением говорил о Геринге. Ганфштенгль тонко угадал причину моего настроения. Он разлил коньяк и предложил выпить:

– Дружище Ганс! Давайте выпьем за самое драгоценное, что есть у нас с вами. За наших прекрасных жён и детей.

Мы выпили. Ганфштенгль посетовал на то, что в номере нет фортепьяно, закурил.

– Мой вам совет, дружище, – он уселся на стол и вновь разлил по бокалам коньяк, – не терзайте пустяками свою душу, не томите себя мелким тщеславием и завистью. Всё это пустое. Гитлер, безусловно, великий человек. Ему нужно многое прощать. А большинство из его окружения – это мелкие людишки, толкающиеся перед его ногами, безмозглые фанатики и карьеристы, уголовники и проходимцы. Все они дилетанты, самоучки, верхогляды. Так стоит ли грустить о вечере, проведённом без них?

Я с удивлением слушал Ганфштенгля. Мне казалось, что он как раз и являлся частью того самого окружения Гитлера, о котором он с таким пренебрежением только говорил. Я спросил:

– Что же тогда вас удерживает рядом с Гитлером? Почему вы терпите его окружение?

Он выпил, улыбнулся и, подмигнув, ответил:

– Любопытство, дружище, любопытство.

Шестого апреля мы летели из Берлина в Вюрцбург. У Гитлера были запланированы собрания также в Фюрте и Нюрнберге. В этот раз с погодой нам не повезло. Над всей средней и южной Германией бушевал ураган. Шквальные ветры со снегом и градом перекрыли пути к Западу. Я вёл машину на малой высоте ниже облачности на юго-запад. Западнее Нейштадта, когда я попытался пересечь горный массив Франконская Юра, самолёт подвергся жестокой бомбардировке градом. Казалось, градины величиной с куриное яйцо вот-вот продырявят корпус машины, вдребезги разнесут лопасти пропеллеров и лобовое стекло. В салоне стоял ужасный грохот. Не на шутку перепуганные пассажиры накрылись кто пальто, кто плащом. Им казалось, что град вот-вот начнёт бить по ним.

Гитлер, выйдя из самолёта, вместе со мной и бортинженером осмотрел снаружи машину. Ему не верилось, что такой сильный град не нанёс ей вреда. Но всё оказалось в порядке. Через час, после выступления Гитлера, мы отправились в Фюрт.

Этот полёт был ничем не лучше прежнего. Перед вылетом мне передали метеосводку и предупредили, что по всей западной Германии полёты отменены. Гитлер прочитал сводку и спросил:

– Сможем лететь?

Все пассажиры глядели на меня с надеждой, что я отвечу «нет». Я сказал «да». Гитлер обрадовался. В Фюрте и Нюрнберге его ждали тысячные аудитории. При подходе к Фюрту ветер усилился до ураганного, и я с трудом удерживал машину, готовую в любой момент перевернуться. При нулевой видимости, в кромешной тьме идти приходилось вслепую, только по приборам. На аэродроме нам пришлось тросами закрепить самолёт, чтобы его не опрокинул штормовой ветер.

Погода улучшилась. Мы вылетели из Фюрта в Мангейм, а после него в Дюссельдорф, Эссен и Дортмунд. Я вёл машину над восхитительной по красоте долиной Некара между покрытыми лесами отрогами Оденвальда и северной оконечностью Шварцвальда. Гитлер и все пассажиры были в восторге от открывавшихся видов.

Когда мы спустя сутки летели из Дюссельдорфа обратно на юг, к Штутгарту, Гитлер сел возле меня. У него было хорошее настроение. Ему явно хотелось поговорить. Он спросил меня:

– Баур, вы не ностальгируете по истребительной авиации? Хотели бы вновь стать военным лётчиком?

Я ответил, что, собственно, никогда и не был лётчиком-истребителем, скорее, выражаясь современным языком, я был лётчиком-разведчиком, корректировщиком артиллерийского огня. Поэтому я летал на более тихоходных, но зато и на более надёжных машинах. А мои воздушные бои и победы – результат обстоятельств, в которых я оказывался в воздухе.

– А какая скорость, по-вашему, должна быть у современных истребителей? – продолжал Гитлер.

– Думаю, километров пятьсот – шестьсот в час. Кроме того, они должны быть очень манёвренными, надёжными, простыми в управлении и хорошо вооружёнными.

– А как вы думаете, Баур, – продолжал допытываться Гитлер, – какой вид авиации в возможных будущих войнах станет определяющим?

Я подумал и стал уверенно говорить, будто докладывать своему военному руководству:

– Все виды, мой фюрер. Потребуются особые самолёты-разведчики с большим радиусом действия и очень высоким потолком, недоступным самолётам-перехватчикам противника. Будут необходимы соединения дальней бомбардировочной авиации с радиусом действия в три и более тысяч километров, мобильной фронтовой авиации. Придётся конструировать и строить машины, представляющие собой некий симбиоз истребителя и лёгкого фронтового бомбардировщика, то есть штурмовики, машины, непосредственной поддержки пехоты, артиллерии и механизированных частей противника. Будущие войны, мой фюрер, это войны скоростей, моторов и колоссальной огневой мощи.

Гитлер заглянул мне в глаза.

– Баур, это говорите вы или Геринг, Гесс, Мильх, Удет? Я слышу от них то же самое.

Я, смеясь, ответил:

– Это говорю я, мой фюрер. А то, что мы говорим об одном и том же, так ведь мы лётчики.

Когда мы вернулись в Мюнхен, я заметил, что Ганфштенгль, попрощавшись с Гитлером и другими членами штаба, ни с кем в машину не сел. Я предложил подвезти его, и он с удовольствием согласился. Когда я высадил его у дома, Ганфштенгль пригласил нас с Доррис и дочерью на завтрашний дружеский обед. Я поблагодарил и спросил:

– Простите за бестактность, а кто будет?

– Наши семьи, – улыбаясь, ответил он и на прощанье помахал рукой.

Ганфштенгли жили в собственном особняке на Пиенценауэрштрассе, в Герцог-парке, самом фешенебельном и престижном районе Мюнхена. Дома скрывались в густых садах за высокими каменными заборами. Особняк Ганфштенглей, построенный до войны в стиле модерн, отличался от всех других огромными круглыми окнами, похожими на гигантские корабельные иллюминаторы.

Я позвонил. Калитку отварил Ганфштенгль, облачённый в дорогой костюм. Он по-дружески пожал мне руку, поцеловал руку Доррис. Я загнал машину во двор.

Фрау Ганфштенгль оказалась высокой, под стать мужу, стройной блондинкой. Она была удивительно хороша, принадлежа к тому типу женщин, который мгновенно приковывает к себе внимание мужчин в любое время и при любых обстоятельствах. Образ именно такой женщины, с короткой стрижкой «каре», большими голубыми глазами, длинными ресницами, маленьким, чуть вздёрнутым, носом, слегка вытянутым скуластым лицом и подбородком с ямочкой, рекламировался голливудскими кинофильмами, заполонившими германские кинотеатры. Но манеры поведения, неторопливость и мягкость движений, внимательный взгляд её очаровательных глаз выдавали в ней человека умного, культурного и доброжелательного. На ней было вечернее платье из тёмно-зелёного шёлка с глубоким вырезом и чёрные лакированные туфли на невысоком каблуке. Каплевидной формы бриллиант на тонкой золотой цепочке, маленькие золотые серёжки и обручальное кольцо даже не украшали, а придавали какую-то строгую завершённость её образу, не отвлекали внимание, а, наоборот, подчеркивали очарование и достоинства этой женщины.

Елена Ганфштенгль, в девичестве Нимейр, была единственной дочерью весьма состоятельного германского бизнесмена из Бремена, эмигрировавшего в США. Её мать происходила из старого шотландского рода Маккоронов, владевшего бумагоделательными заводами на Восточном побережье США.

Одиннадцатилетний Эгон, старший сын Ганфштенглей, и восьмилетняя дочь Герта, ровесница нашей Инге, после знакомства без церемоний взяли с собой Инге и отправились на второй этаж в детскую половину дома. Пока служанка заканчивала сервировку накрытого в просторной гостиной стола, женщины окунулись в свои разговоры, а Ганфштенгль предложил мне осмотреть дом.

Кабинет Ганфштенгля и семейная библиотека представляли собой настоящее книгохранилище. Здесь были ценнейшие европейские и американские издания по истории искусства и архитектуры, великолепные художественные альбомы, собрания сочинений немецких, русских, английских, французских, итальянских классиков, многотомные энциклопедии и словари. В его кабинете мы выпили по стаканчику отличного виски.

Пригласили за стол. Доррис, похоже, нашла общий язык с Еленой, и они вместе рассаживали за столом раскрасневшихся от беготни детей. Обед начался с множества овощных закусок, что было необычно для нас, баварцев, привыкших к изобилию окороков, буженины, копчёной рыбы и паштетов.

– Это по-американски, – заметила Елена, – за океаном тоже любят мясное, но стремятся беречь своё здоровье, поглощая множество овощей и зелени.

На первое подали баварский гороховый суп-пюре с постной свининой, а на второе – жареного лосося с шампиньонами. В конце обеда Доррис сказала:

– У вас прекрасная коллекция картин.

– Это в основном хорошие копии, – заметил Ганфштенгль, – на большее у нас пока не хватает средств. Но вот немцы да, это подлинники.

Он подошел к пейзажу, написанному в стиле постимпрессионизма.

– Вот, поглядите. Это фон Штюк. Мило, не правда ли? А вот эта, – он указал на картину с изображением улицы Мюнхена в дождливую погоду, – вам никого не напоминает?

– Тулуз-Лотрек, – неуверенно ответила Доррис.

– Вы абсолютно правы! – обрадовался Ганфштенгль. – Только это Олаф Гульбрансон, ученик и последователь Лотрека. Он, кстати, ещё и замечательный карикатурист.

Женщины помогали служанке убирать посуду, дети умчались в сад. Эрнст предложил до десерта выпить по рюмочке коньяка и выкурить по сигаре. Мы разместились в его кабинете. Я спросил:

– Эрнст, как вы оказались в ближайшем окружении фюрера?

– А я уже вам говорил – из чувства любопытства. Однажды побывав в двадцать первом году на собрании, где выступал Гитлер, мне показалось, что на фоне всех этих скучных и замшелых монархистов-сепаратистов, крикливых фигляров-коммунистов, нудных либеральных фантазёров нашёлся весёлый парень. Голова его, конечно, была напичкана всякой сумасбродной эклектикой, приобретённой на лекциях профессора Хаусхофера, но он единственный говорил понятные и близкие всем немцам слова.

Я хорошо понимал Ганфштенгля и слушал его, не перебивая.

– Я как-то подошёл к нему, представился и прямо заявил, что согласен с ним на девяносто пять процентов. Гитлер рассмеялся. Он выразился примерно в том духе, что оставшиеся пять процентов никогда не смогут стать препятствием для установления нашего взаимного сотрудничества. Так всё и началось. Я помогал ему налаживать связи в среде мюнхенской интеллигенции, монархистов, банкиров, крупных промышленников и торговцев, с кем был знаком лично или кто помнил и уважал моего отца. Фюрер неоднократно бывал у нас с Еленой в гостях на Генцштрассе.

У нас бывали и первые его сторонники, стоявшие у основания НСДАП. Среди них Антон Дрекслер, рабочий кузнец, честный и непосредственный человек, истинный основатель партии; Дитрих Эккарт, поэт, публицист и известный переводчик, очень образованный человек, так рано ушедший из жизни; Герман Эссер, бывший коммунист, шалопай и бабник, но бывший лучшим после Гитлера оратором партии. Эти ребята на дух не переносили чуть позднее примкнувших к Гитлеру Хауга, Морица, Ульриха Графа, Амана. И просто ненавидели Розенберга, Гесса, Рема, Геббельса, Гиммлера.

В двадцать третьем году я купил хороший дом в Уффинге, рядом с маминой фермой. Именно там прятался Гитлер в ночь после «Пивного путча». Кто-то выдал нас. Мне пришлось бежать в Австрию, а Гитлера арестовали. Кстати, Гесс в Австрии рассказал мне, что прятался у вас. И хотя я его предостерегал не возвращаться, он, обуреваемый необузданным честолюбием, вернулся в Мюнхен и сразу был отправлен в Ландсберг, в компанию к Гитлеру, где они и настрочили эту белиберду под громким названием «Майн кампф». Господи! Ну, надо же было такое насочинять! Знаете, после выхода из печати этого «шедевра» в партии произошёл раскол, тысячи рядовых членов от стыда вышли из её рядов.

Я с большим интересом слушал Ганфштенгля. Многое я знал, о многом догадывался, с чем-то был не согласен. Но меня поражала точность его оценок и характеристик, независимость мышления. Я спросил:

– Эрнст, а вы не боитесь с такими взглядами находиться рядом с Зепом Дитрихом, Шаубом, Брюкнером?

– Боюсь, – он засмеялся и налил нам коньяка, – любой нормальный человек будет бояться этих ребят. Но уверяю вас, они меня тоже боятся. Потому что не понимают, кто я, и почему Гитлер со мной водит дружбу. А такие негодяи, как Розенберг, Гесс, Гиммлер, понимают и поэтому боятся меня ещё больше. Ведь я один стараюсь удержать фюрера от их параноидальных бредней антисемитизма и человеконенавистничества.

В кабинет вошли Доррис и Елена. Было уже поздно. Мы чудесно провели время в гостях у Ганфштенглей. Провожая нас, Эрнст сказал на прощанье:

– Никому не верьте, Ганс. Вокруг Гитлера формируются три сообщества: тупые костоломы и убийцы, потенциальные убийцы с претензией на идеологию и кадровые офицеры во главе с Герингом. Меньше всего фюрер доверяет последним. Будьте осторожны.

После непродолжительного отдыха в Мюнхене Гитлер возобновил агитационные полёты 18 апреля 1932 года. Вначале мы отправились в Гляйвиц, после вылетели в Бреслау, а 20 апреля, в день рождения фюрера, в Кёнигсберг. После Кёнигсберга мы вылетели в Галле, затем в Кассель. До 24 апреля Гитлер, благодаря использованию авиации, выступил на встречах избирателей во Франкфурте-на-Майне, Висбадене, по два раза в Гамбурге и Берлине, Киле, Фленсбурге и Мюнхене.

Закончив эту серию полётов, я получил расчёт в Коричневом доме. Надо признаться, НСДАП расплатилась со мной щедро. На мой банковский счёт была переведена сумма, равная моему годовому денежному содержанию в «Люфтганзе», которая мне также регулярно перечисляла мою месячную зарплату. Мы окончательно решили купить свой дом. Пусть небольшой. Пусть не очень новый. Но свой. В этом деле нам, как всегда, свою неоценимую помощь оказала мама.

Дело в том, что моя работа не позволяла выкроить даже несколько дней на осмотр предлагавшихся строений. Доррис чаще стала болеть. Участились случаи кратковременной потери сознания. Её осматривали лучшие доктора Берлина, Мюнхена, Нюрнберга, Гамбурга, Дюссельдорфа. Она выезжала на обследование в Вену и Цюрих. Врачи недоумевали. Одни советовали немедленно забеременеть и родить второго ребёнка. Другие категорически запрещали. Ей запретили водить машину. Доррис похудела. Её глаза оставались такими же прекрасными, как в юности, но только я один видел в них еле уловимую искорку тревоги. Они как будто говорили мне: «Ганс, мой любимый, мой дорогой, мне плохо. Помоги мне». Я целовал эти глаза, её руки, обнимал её хрупкое тело. Но я был бессилен.

Моя мать, как-то заглянув к нам, завела разговор:

– Пока ты с господином Гитлером летал по всей Германии, твоя мать побывала в Зеефельде, в гостях у старой подруги. Присмотрела я там хорошенький домик с замечательным садом. Участок прямо на берегу Пильзенского озера.

– Мама, так ведь это же далеко.

– И вовсе нет. До центра Мюнхена каких-то тридцать с небольшим километров.

– Так ты прибавь ещё столько же от Мюнхена до аэропорта, – не унимался я.

– А ты поезжай и посмотри. Я абсолютно уверена, вам с Доррис очень понравится. Тебе особенно. Не надо будет мотаться невесть куда на твою любимую рыбалку. Сел на лодку и, пожалуйста, лови себе на здоровье. И Доррис будет на чистом воздухе, и для Инге раздолье.

– А как Инге? Как её музыкальная школа, занятия живописью?

– Дорогой Ганс, я вижу, ты стал недооценивать свою мать. В Зеефельде прекрасная школа, директором которой является муж моей подруги. Рядом школа искусств, в которой есть музыкальное отделение и классы рисунка и ваяния.

Одним словом, мы приобрели двухэтажный кирпичный коттедж, покрытый штукатуркой в виде «шубы», под красной черепичной крышей. Его планировка была простой и удобной. Но больше всего нам понравился участок с чудесным фруктовым садом и собственным пляжем. Инге была просто счастлива.

Мама взяла на себя хлопоты по оформлению документов и организации ремонта в купленном доме. Она наняла рабочих и немедленно переехала в Зеефельд.

Конец апреля прошёл в радостных хлопотах. Я был счастлив от наших приобретений и особенно потому, что счастливы были все мои женщины.

Между тем, Доррис не разделяла моих радужных чувств. Она уже неоднократно выказывала неудовольствие моей работой на Гитлера. Но после нашего визита к чете Ганфштенглей Доррис категорично поставила вопрос о нежелательности моего сотрудничества с нацистами. По её мнению, «Майн кампф» – это верх цинизма. Такое написать, по её словам, мог либо психически нездоровый человек, либо авантюрист, способный для достижения своих вздорных целей положить на заклание судьбу не только немецкой нации, но и всего мира. На мои робкие возражения о материальной и карьерной привлекательности сотрудничества с НСДАП она неизменно отвечала, что на грязные деньги нацистов жить аморально, что порядочные и культурные люди Германии брезгуют контактами с НСДАП, а карьера у меня и так сложилась замечательно.

Вскоре я вновь вернулся к систематическим рейсовым полётам в «Люфтганзе». Я летал маршрутами Мюнхен – Берлин, Берлин – Лондон, Мюнхен – Рим, Мюнхен – Вена, Берлин – Цюрих.

Однажды после моего возвращения из рейса в Вену я позвонил Гессу и попросил его о встрече. Он любезно пригласил меня к себе домой, где я познакомился с его замечательной супругой Ильзей, невысокой, спортивно сложенной блондинкой. За разговорами я задержался у них допоздна.

В первую очередь я ему откровенно сказал:

– Рудольф, честно говоря, я был удивлён, узнав от Гитлера, что мою кандидатуру ему предложил не ты, а Геринг.

Он, видимо, ожидал этого разговора и совершенно спокойно ответил на мой упрёк:

– Ты не должен этому удивляться. Я искренне не желал, чтобы на тебя возложили функции пилота Гитлера. Ты по характеру прямой и честный человек. За твоими плечами богатый опыт военного лётчика и пилота гражданской авиации. Ты не политик и не придворный вьюн.

Мне было приятно это слышать от старого друга и, расслабившись на минуту, я чуть не проговорился ему о беседах с Герингом, Мильхом и Ганфштенглем. Но, слава богу, удержался. Гесс продолжал:

– Посмотри, что происходит, Ганс. Будь уверен, мы вскоре будем у власти. И тогда в первую очередь займёмся возрождением вооруженных сил и, конечно, военной авиации. Кто её возглавит? Геринг, который с головой ушёл в большую политику, внутрипартийные дрязги, пытается во что бы то ни стало занять второе после фюрера место в партии, а затем и в государстве? За все эти годы он ни разу не сел за штурвал самолёта, не интересовался развитием авиационной техники, палец о палец не ударил при создании в Германии авиационных спортивных союзов. Или, быть может, твой уважаемый шеф, Эрхард Мильх? Да, он талантливый организатор, много сделавший для создания прочной основы будущих военно-воздушных сил. Но он бизнесмен до мозга костей. И поверь мне, когда на чашу весов положат интересы Германии и коммерческую выгоду, он выберет последнюю. Таков же и Удет. Да ещё ко всему и пьяница. Фон Грейм, Лерцер, десятки других талантливых лётчиков служат кто в пехоте, кто в полиции. Они уже давно забыли, что такое самолёт.

Гесс был не прав. Он прекрасно знал о том, что почти все опытные боевые лётчики, благодаря командованию рейхсвера, Герингу и министерству транспорта устроены на различную службу до лучших времён, что многие из них серьезно изучают зарубежный опыт развития военной авиации, являются инструкторами в коммерческих лётных школах «Люфтганзы» и спортивных авиаклубах. Многие прошли переобучение и стажировку в лётной школе, созданной в России, в Липецке по соглашению с советским правительством. Я думаю, он знал и о том, что обо всём этом прекрасно осведомлён и я. Наконец я понял, насколько он не любит Геринга. Я был далёк от внутрипартийных интриг, поэтому не стал вступать с Гессом в дискуссию. Он продолжал:

– Во главе новых военно-воздушных сил Германии я вижу тебя. Мою точку зрения разделяют Розенберг, Гиммлер, Отто Дитрих, многие другие товарищи. Герингу не верь. Подставив тебя фюреру, он расчищает дорогу себе и своим собутыльникам.

Этот разговор оставил в моей душе горький осадок. Я сожалел, что окружение фюрера уже делит шкуру неубитого медведя.

Летняя и осенняя серии агитационных полётов с Гитлером пролетели как один миг. Время сжалось, словно пружина. События мелькали с быстротой кинохроники, не давая возможность ни оценить их последствия, ни запомнить детали. К концу года я был измотан физически и находился на грани нервного срыва. Всего мы совершили более восьмидесяти полетов.

Я, постоянно находившийся в напряжённом состоянии, занятый ежедневным техническим осмотром и мелким ремонтом машины, конечно, не мог знать всех подробностей проведения избирательных кампаний. Я настолько уставал, что часто не понимал, о чём говорили со мной Гофман, Ганфштенгль, Зепп Дитрих. Только по каким-то особенным событиям или эксцессам я мог судить о возрастании политического напряжения в стране, всё большем размежевании немцев по идейным соображениям в ходе избирательных кампаний.

Как известно, Гитлер в первом туре президентских выборов, состоявшихся 13 марта этого года, получил 11,4 миллиона голосов. Гинденбург собрал 18,6 миллиона, что не позволило ему получить необходимое большинство. Во втором туре Гитлер прибавил 2 миллиона голосов, но и Гинденбург получил дополнительно миллион голосов, что дало ему возможность сохранить президентский пост. Против 36,8 % голосов, набранных Гитлером, коммунист Тельман с 10,2 % потерпел сокрушительное поражение. На июльских выборах за НСДАП голосовали почти 14 миллионов избирателей. Партия завоевала 230 из 608 мест в рейхстаге. Новый канцлер фон Папен предложил Гитлеру занять пост вице-канцлера, но после долгих раздумий фюрер отказался. Я видел, как тяжело ему было это сделать. Но Гитлер был стратегом, он умел добиваться своего.

Осенью разразился правительственный кризис. Этому в немалой степени способствовал глава рейхстага Геринг. Гинденбург распустил рейхстаг и назначил новые выборы. Правительство фон Папена ушло в отставку. Но ноябрьские парламентские выборы не принесли ожидаемого успеха НСДАП. Партия смогла сохранить за собой только 196 мест. Гитлер был в отчаянии. Политическая ситуация для него резко осложнилась. И не только потому, что партия ослабила своё представительство в рейхстаге и, следовательно, вновь не могла сформировать однопартийное правительство. Но и потому, что возникла реальная угроза раскола НСДАП.

Новый канцлер Рюдигер Шлейхер, возглавивший коалиционное многопартийное правительство ярко выраженного антинацистского характера, поставил целью разрушить НСДАП изнутри. Он сделал ставку на Грегора Штрассера, предложив ему пост вице-канцлера при условии, что тот уведёт из партии левое крыло. Штрассер, покаявшийся перед Гитлером в 1926 году за фракционную деятельность и прощённый фюрером, выводов, похоже, не сделал. Шлейхер и Штрассер развязали оголтелую антигитлеровскую кампанию. У партии появились временные финансовые трудности.

Однако у Шлейхера ничего не вышло. Благодаря авторитету и влиянию Геринга, а также политическому манёвру Гитлера, в результате которого фон Папен и его сторонники в рейхстаге и финансово-промышленных кругах Германии вновь стали союзниками НСДАП, партия к концу года вновь обрела политическую и финансовую силу. Гитлер при поддержке Геринга, Геббельса, Розенберга, Гиммлера, большинства гауляйтеров в декабре добился смещения Штрассера со всех постов. Лишившийся и депутатского мандата, после крупного скандала с фюрером он уехал из Германии и обосновался в Италии. Поговаривали, что Муссолини принял его любезно.

Правительство Шлейхера тем временем стало испытывать непреодолимые трудности в своей работе. Не имея парламентского большинства, оно не сумело в рейхстаге провести ни одного важного закона. Фракция НСДАП стояла насмерть. Подобная ситуация неминуемо должна была привести либо к смене правительства, либо к новым изнуряющим страну парламентским выборам. Президент Гинденбург, понимая это, а также под воздействием руководства армии и в первую очередь своего сына генерал-майора Оскара фон Бенкендорфа унд фонд Гинденбурга, крупных банкиров, после консультаций с лидерами фракций рейхстага, фон Папеном и Гитлером принял решение предложить последнему пост канцлера и сформировать коалиционное правительство. Тридцатого января тридцать третьего года Гинденбург подписал указ о назначении Гитлера канцлером. Партия и её фюрер одержали крупнейшую победу.

Всё это, а также многие детали драматической борьбы НСДАП во главе с Гитлером за власть я узнал позднее от Геринга, Гесса, Геббельса, Розенберга, других лидеров партии.

Тридцать третий год оказался очень нервным. В начале января после обслуживания избирательных кампаний Гитлера я вернулся в «Люфтганзу» и вновь стал работать на различных внутренних и международных маршрутах.

После назначения 30 января Гитлера канцлером Германии руководство ««Люфтганзы»» перевело меня в его личное распоряжение, я стал летать только с фюрером и высшими должностными лицами государства. Но формально я продолжал оставаться служащим «Люфтганзы».

Семейная жизнь всё больше окрашивалась в тёмные тона. Доррис тяжело болела, подолгу находилась в состоянии депрессии, иногда не узнавала родных и близких, кроме меня, дочери и моей матери, часто ненадолго теряла сознание, плохо ела, в саду и на берегу озера гуляла только в сопровождении дочери или свекрови.

Её брат, Ганс, работавший в знаменитой берлинской клинике «Шарите», сумел, наконец, добиться консилиума врачей. С большим трудом при помощи мощного увеличения рентгеновского снимка головного мозга удалось обнаружить опухоль. Но ни один нейрохирург не согласился оперировать Доррис. Никакие уговоры, никакие денежные суммы не могли повлиять на их решение. Доррис медленно угасала.

Странным образом изменились отношения с моими старыми и добрыми, как мне всегда казалось, друзьями. Как только Гитлер стал канцлером, а Геринг, оставаясь председателем рейхстага, был назначен его первым заместителем в руководстве НСДАП, министром авиации и возглавил формирование воссозданных военно-воздушных сил Германии, в его поведении всё больше стало проявляться высокомерие и барство. Со мной он, правда, по-прежнему держался открыто и проявлял доброжелательность, но я чувствовал во всем этом какую-то игру, неискренность, фальшивость. Он больше никогда не возвращался к теме о моей роли в руководстве люфтваффе, не предлагал мне никаких должностей, не приглашал ни на какие совещания.

Мильх, старый добрый, всегда веселый и отзывчивый друг Мильх! И он стал другим. Нет, не таким заносчивым и высокомерным, как Геринг, но другим, неконтактным, стремящимся улизнуть от встреч, прячущим глаза, скрывающим свою обаятельную улыбку. В этом случае, как мне казалось, причин было две. Первая все та же – моя приближенность к Гитлеру и, следовательно, ревность. Вторая заключалась в статусе Мильха, который он приобрел в люфтваффе при Геринге. Мильх рассчитывал на большее, видя себя как минимум начальником генерального штаба военно-воздушных сил, человеком, реально способным влиять на стратегические вопросы развития авиации. Но этого не случилось, и Мильх всё больше замыкался в себе. Ганфштенгль оказался прав: приближённость к фюреру сыграла со мной злую шутку в отношениях со многими прежними товарищами и коллегами по партии. Некоторые стали меня сторониться, другие, подобные Гимлеру, Геббельсу, Леебу, не скрывая, заискивали и искали дружбы. Только Гесс и старый пьяница Гофман оставались искренними и добрыми друзьями.

В апреле тридцать третьего года мне пришлось совершить два полёта в Италию. Первым рейсом я доставил в Рим делегацию в составе Геринга, Кёрнера и Мильха, приглашённую маршалом авиации Бальбо для установления дружественных отношений между военно-воздушными силами двух держав. На самом деле цель визита состояла в ином. Геринг должен был подготовить первый официальный визит в Италию канцлера и фюрера Гитлера.

В римском аэропорту «Ченто-Челло», так хорошо мне знакомому по работе в «Люфтганзе», нас встречали маршал Бальбо и весь высший генералитет итальянских ВВС. Бальбо обнял и расцеловал меня как старого друга.

В отеле около полуночи мне вручили пакет, запечатанный сургучом. Я срочно отзывался в Берлин в связи с необходимостью Гитлера лететь в Мюнхен. В Рим для Геринга и делегации уже отправили другой самолёт.

Рано утром мы с Гитлером, министром иностранных дел Нейратом и рядом других официальных лиц вылетели на мощном и надёжном «Ju-52» из Мюнхена в Венецию, где должны были состояться переговоры лидеров Германии и Италии. Ровно в полдень я посадил машину на аэродром и ювелирно подкатил к группе встречавших во главе с Муссолини. Фюрер и дуче тепло поприветствовали друг друга и представили сопровождавших их лиц.

Переговоры проходили крайне тяжело. Слышать-то мы ничего не слышали, но видели, как накалялась атмосфера, как Гитлер и Муссолини гневно жестикулировали и неоднократно топали ногами, после чего в раздражении поворачивались друг к другу спинами и удалялись на несколько метров, словно записные дуэлянты, потом вновь сходились и опять спорили и спорили. Через три с половиной часа они прекратили переговоры и расстались разочарованными и рассерженными.

На обратном пути Гитлер весь полёт простоял за моим креслом, молча созерцая красоту Альп. Лишь месяц спустя он рассказал мне о вероломном характере дуче, не желавшем поддерживать план Гитлера об аншлюсе Австрии, о том, что итальянское правительство одобряло политику руководства Австрии по преследованию нацистов и недопущению их к власти. У меня сложилось твердое убеждение: Гитлер никогда не верил Муссолини и вынужденно терпел его.

В сентябре тридцать третьего Доррис стало лучше. Настолько, что она буквально на глазах стала оживать, на лице появился румянец, голос зазвенел с прежней мелодичностью. Мы возобновили с ней продолжительные прогулки по берегам озера, а затем каждый раз удлинявшиеся вылазки в Мюнхен, во время которых гуляли по нашим любимым местам, посещали магазины.

В тот счастливый сентябрь я налетал миллион километров. Выходило, по экватору я облетел земной шар двадцать пять раз. Вновь начались многочисленные поздравления и посыпались подарки. «Люфтганза» одарила меня баснословной премией и специальным золотым нагрудным знаком фирмы в виде стрелки компаса. Фирма Юнкерса вручила карманный «Брегет» из массивного золота.

На банкете, устроенном в мою честь, мы пили шампанское, много танцевали с Доррис, с удовольствием общались с парой Ганфштенглей. Он сыпал анекдотами и забавными историями о фюрере, Геринге, лидерах НСДАП, дипломатах и зарубежных журналистах. Мы от всей души смеялись, но я успевал поглядывать по сторонам и замечать, как люди Гиммлера, оставленные им в ресторане, поближе подсаживались к веселившимся и уже изрядно подвыпившим гостям, внимательно прислушиваясь к разговорам. Ганфштенгль тоже заметил агентов. Он обнял меня за плечи и с улыбкой заметил:

– Это Германия, Баур. Это – немцы с их неистребимым природным свойством пить, есть за чужой счёт и тут же стучать на хозяина, друга, коллегу, партнёра. Авось что перепадёт с барского плеча. Не нация, а сама святость.

Доррис очень любила фотографировать и фотографироваться. Да и я слыл неплохим фотографом. Фотокамера всегда была при мне во время полётов. Однажды Гофман, просматривая мои фотографии, сделал мне предложение продать ему право опубликовать лучшие из них. Я отказался, но попросил его взять на себя обработку моих плёнок, печатание и увеличение лучших снимков. Он с радостью согласился, и отныне все мои плёнки хранились у него.

Бывая в Мюнхене, мы часто заглядывали к Гофманам на чашку кофе, не забывая при этом зайти в их студию, располагавшуюся на втором этаже очень приличного дома по улице Амлие. Однажды, не застав Гофманов дома, мы с Доррис заглянули в их студию, которая в этот час оказалась безлюдной. Не найдя никого из сотрудников, мы уже было собрались уходить, когда отворилась дверь, ведшая в лабораторию, и в студию вошла молодая, стройная, миловидная, я бы даже сказал, весьма привлекательная девушка в элегантном платье светло-серого цвета, облегавшем её прекрасную фигуру и подчёркивавшем длинные и стройные ноги.

– Могу я вам чем-то помочь? – спросила она.

Выйдя из оцепенения, которое не могла не заметить Доррис, глядевшая с интересом то на девушку, то на меня, я, наконец, представился и представил супругу. Я сказал, что зашёл за фотографиями, которые должны быть уже готовы. Девушка с неподдельным интересом и милой улыбкой, чуть кокетничая, явно желая подразнить Доррис, произнесла:

– Вы и есть тот самый знаменитый лётчик, Баур? Рада, очень рада с вами познакомиться. И с вами, фрау Баур, – она протянула руку вначале мне, а затем Доррис. – Ева, Ева Браун, – девушка сделала лёгкий книксен. – Сейчас я проверю.

Она на минуту скрылась в лаборатории и вернулась с плотным пакетом снимков. Разложив их на столе, заметила:

– Это ваша работа? Чудесные снимки, у вас прекрасный вкус, господин Баур.

Я поблагодарил её и, смущаясь, собрал фотографии и поскорее откланялся. На улице Доррис спросила с плохо скрываемой ревностью, давно ли я знаком с этой красавицей. Я ответил, что впервые её вижу. Доррис, как мне показалось, не поверила. Так состоялось знакомство с женщиной, разделившей судьбу Гитлера.

Как я уже говорил, ни ставший рейхсминистром авиации Геринг, ни Мильх, назначенный статс-секретарём и заместителем министра, так и не смогли (или не захотели) определиться с моим статусом и найти мне место во вновь создаваемых военно-воздушных силах. Целый год и Гитлер не знал, где бы найти пристанище моей должности личного пилота рейхсканцлера Германии и фюрера немецкого народа. Он и слышать не хотел о том, чтобы подчинить меня Герингу. Наконец, в январе тридцать четвёртого он принял решение о создании особой авиационной эскадрильи, предназначенной для обслуживания только высшего руководства страны. Специальным указом рейхсканцлера на должность командира этой авиаэскадрильи в звании майора авиации был назначен я.

Между тем, юридически моё положение так и не было прояснено. Я ведь не числился в штате возрождаемых люфтваффе, был также уволен из «Люфтганзы», следовательно, не мог получать ни там, ни там денежного содержания. Гитлер как-то заявил в присутствии Ламмерса, Гесса, Гиммлера, что Баур – человек военный, старый солдат, и заниматься всякой канцелярщиной ему не с руки. Он приказал Гиммлеру зачислить меня в СС, куда на баланс передать и всю технику с личным составом моей эскадрильи.

Такой поворот событий устроил многих. Гитлер, таким образом, сохранил надо мной единоличное руководство, оградив меня и моих людей от поползновения Геринга. Гиммлер был удовлетворён тем, что в СС появилась возможность развивать авиацию, неподчинённую Герингу. Да и в целом Гиммлер, побаивавшийся Геринга, был очень доволен, что всесильному заместителю фюрера по партии утёрли нос, и сделал это сам Гитлер. Для меня сохранялась относительная свобода в выборе кадровых и технических решений при единоличном подчинении фюреру.

Вскоре приказом Гиммлера мне было присвоено специальное звание штурмбаннфюрера СС и майора полиции, а все мои люди зачислялись в СС с соответствующими их должности званиями. Нас переодели в чёрную форму СС, которой я искренне гордился.

Финансовые, кадровые и технические вопросы были решены, и я, наконец, приступил к формированию эскадрильи. Я подписал с концерном Юнкерса контракт о приобретении шести пассажирских «Ju-52», надёжных и испытанных машин, поставленных уже к лету тридцать четвертого года. Вскоре мы получили шесть самолётов «Шторьх» и два «Зибель», маленьких, но очень прочных машин, предназначенных для доставки спецпочты и курьеров фюрера и правительства, а также для обслуживания высших должностных лиц. В распоряжении Гитлера всегда находились три «Ju-52». Личные самолёты указом фюрера предназначались также Герингу и Гессу. Вскоре этот список пополнился рейхсминистром пропаганды Геббельсом, рейхсфюрером СС Гиммлером, генералом Кейтелем и адмиралом Редером.

Надо сказать, с образованием специальной авиаэскадрильи у меня практически не осталось свободного времени. Мне приходилось отбирать лучших пилотов, бортинженеров и техников в «Люфтганзе», по всей Германии отыскивать самый квалифицированный инженерно-технический персонал по наземному обслуживанию и ремонту машин, обучать людей, налаживать график их посменной работы, добиваться создания им комфортных условий жизни и труда, достойной зарплаты. Попасть к нам в авиаотряд было непросто. Кандидаты и все их родственники проходили тщательную проверку в полиции, а затем, после образования гестапо, в этом серьёзном учреждении.

На всех аэродромах, где базировались или приземлялись машины моей эскадрильи, наладили очень тщательную систему безопасности. С тридцать восьмого года охрану перепоручили подразделениям СС со специально натренированными собаками. Ни один человек, включая охранников, не имел доступа ни в один самолёт без моего личного письменного разрешения и без командира экипажа.

С 1 сентября тридцать девятого года, со времени начала войны, все полёты с фюрером сопровождались дополнительными мерами безопасности. На борт моего самолёта принималась группа специально подготовленных и хорошо вооружённых офицеров СД в составе 4–5 человек. Кроме того, нас сопровождали ещё три самолёта с отрядом личной охраны фюрера.

В начале апреля тридцать четвертого после непродолжительного улучшения у Доррис начался новый кризис болезни, затяжной и, как оказалось, последний. В известной степени виновником ухудшения, как считала Доррис, был я. Когда я однажды вернулся домой в новой форме офицера СС, Доррис упала в обморок и двое суток находилась в бессознательном состоянии.

День за днём Доррис медленно угасала. Она практически не вставала с постели, никого, кроме дочери, не узнавала. Её лицо заострилось, а кожа постепенно приобрела пепельный оттенок. Брат Доррис и врачи, приезжавшие с ним из Берлина, утверждали, что её дни сочтены, коллапс может наступить в любую минуту.

Полагаю, было бы уместным немного рассказать о том, как происходило становление нового министерства авиации и люфтваффе. Безусловно, напрямую меня это не касалось, так как я не служил в люфтваффе и не подчинялся Герингу. Но что скрывать, конечно, меня всё интересовало. Тем более, постоянно находясь рядом с фюрером, я видел и слышал много из того, что зачастую было скрыто даже от высшего руководства люфтваффе.

С тридцать первого года обучение военных лётчиков Германии втайне осуществлялось в коммерческих и спортивных авиационных школах. Часть пилотов проходила подготовку в гражданских авиаклубах Финляндии, Швеции, Италии, Голландии, Швейцарии, а также на специальной секретной авиабазе в СССР, под Липецком.

После создания министерства авиации Геринг, как мне рассказывал Мильх, изложил ему, своему заместителю и статс-секретарю министерства, два следующих пожелания фюрера: собирать повсюду самолёты для люфтваффе, словно почтовые марки; деньги значения не имели. Герингу, одновременно являвшемуся заместителем фюрера по партии, президентом рейхстага и министром внутренних дел Пруссии, серьёзно заниматься авиацией было некогда, поэтому Мильху была предоставлена полная свобода действий.

Мильх, засучив рукава, с энтузиазмом взялся за работу. Безусловно, требовались деньги, деньги и ещё раз деньги. Мильх, прошедший школу руководства «Люфтганзы» и обладавший колоссальным опытом осуществления финансовых операций (зачастую незаконных), в первую очередь занялся выстраиванием схем добычи финансовых ресурсов.

На одном из заседаний кабинета министров Мильх озвучил сумму в тридцать миллиардов марок, необходимых на программу начала создания люфтваффе. Растерявшийся министр финансов Крезиг заявил, что такие средства в бюджете изыскать невозможно. В дискуссию вмешался Шахт, заявивший, что знает, где найти деньги. Гитлер улыбнулся и спросил:

– Уважаю мыслящих людей. И что вам для этого нужно, господин министр?

– Только помощь господина Мильха.

На следующий день, как рассказывал Мильх, он отправился к Шахту, в кабинете которого эти два матёрых волка германского бизнеса из реестра тысяч фирм выбрали ничем не приметную исследовательскую в области металловедения компанию «Мефо», которой тут же оформили гарантию Рейхсбанка. Вскоре эта сказочная «Мефо» превратилась в главный центр финансирования развития авиапромышленности, расплачиваясь с крупнейшими промышленными концернами своими векселями с номинальным сроком погашения три месяца, каждый раз автоматически продлевавшимся. Гарантированные государством векселя в любое время могли предъявляться Рейхсбанку к оплате. Трюк оказался ловким, очень эффективным, но незаконным. Мильху, правда, на законы было наплевать. От него требовали самолёты и аэродромы.

Благодаря тандему Шахт – Мильх, к концу тридцать третьего года на строительстве аэродромов, инфраструктуры военной авиации и авиазаводов работало около двух миллионов человек. Конечно, и эти объёмы строительства, и реальные суммы, выделявшиеся на создание военно-воздушных сил, и массовая подготовка лётчиков – всё пока было скрыто как от общественности, так и зарубежных дипломатов и журналистов. Гитлер всё ещё опасался решительных санкций со стороны Франции и Англии за нарушение им Версальского договора. Поэтому военная авиация Третьего рейха, как, видимо, нигде в мире, развивалась в большей степени в лоне иных отраслей промышленности и транспорта.

Мильх был человеком больших амбиций, мыслил большими категориями, и программы его поражали всех темпами и размерами. Весной тридцать третьего года он сверстал и представил Герингу программу на строительство шестисот боевых машин, главным образом бомбардировщиков. Геринг усомнился, но программу подписал. В сентябре Мильх представил новую программу ускоренного строительства двенадцати тысяч самолётов!! Геринг вначале изумился и недовольно надулся, затем расхохотался и подписал программу.

– Только давайте договоримся, дорогой Мильх, в правительстве программу будете представлять вы.

– Уж будьте в этом уверены, шеф, – нагло заявил Мильх.

Программу утвердили без каких-либо корректировок. И Мильх принялся за авиапроизводителей.

Начал Мильх с концерна Юнкерса. В конце марта тридцать третьего он приехал в Дессау и с порога потребовал от профессора Юнкерса, которому исполнилось семьдесят четыре года, немедленно передать министерству авиации все его патенты на конструкции самолётов и документацию на их изготовление. Более того, Мильх требовал немедленно уволить ряд известных инженеров и руководителей концерна, евреев, считавшихся, с точки зрения власти, ненадёжными для работы с информацией, составлявшей государственную тайну.

Профессор отверг все требования Мильха, поклонился и удалился в свой кабинет. Юнкерс, будучи глубоко верующим человеком, демократом и пацифистом по своим убеждениям, ненавидел Гитлера, НСДАП, новый режим и всех, кого он ассоциировал с этим режимом. В том числе и Мильха. Юнкерс прилюдно возмущался антисемитизмом и национализмом Гитлера и его соратников, что, естественно, даром ему не прошло. Упрямство профессора ломали через колено. Сразу после его отказа Мильху были арестованы один из директоров концерна Детман, главный инженер Фернбруг и конструктор Дреммер, обвинённые в распространении коммунистической литературы.

Мильх был взбешён поведением Юнкерса. В апреле он вызвал Юнкерса в министерство и в ультимативной форме вновь заявил о своих требованиях. Профессор отказал резко и безапелляционно, сославшись на законы и святость частной собственности.

Мильх пожаловался Герингу. Вскоре Юнкерса вызвали в городской суд Дессау, где судья зачитал ему обвинение в шпионаже в пользу иностранного государства. На период следствия он оказался под домашним арестом с подпиской о невыезде. Гиммлер отправил в Дессау отряд эсэсовцев охранять дом Юнкерса.

Только через два месяца, уступив уговорам семьи, Юнкерс согласился со всеми требованиями Мильха. Но не сдался окончательно. Он категорически отказался продать государству контрольный пакет акций своих заводов JFA (самолетостроение) и JUMO (моторостроение), уйти с постов председателя совета директоров и председателя правления концерна. На этот раз его уже арестовали по обвинению в государственной измене, поместили в одиночную камеру и начали изнурительные допросы. Одновременно завели уголовные дела на его сына Клауса и дочь Аннелизу за связи с коммунистами и социал-демократами. В середине октября тридцать третьего года Хуго Юнкерс подписал документы о передаче государству контрольного пакета акций своих компаний.

Руки Мильха оказались развязанными, и он стал наводить в концерне Юнкерса свои порядки. В первую очередь он поставил задачу руководителям фирмы в кратчайшие сроки сосредоточиться на изготовлении двухмоторных бомбардировщиков.

В ноябре тридцать четвёртого главный конструктор концерна Э. Циндель представил Мильху первую машину «Ju-86A-1», разработанную на основе десятиместного пассажирского варианта. На него установили мощные шестицилиндровые дизельные двигатели «Jumo-250C» конструкции концерна Юнкерса. Бомбовая нагрузка машины составляла порядка тонны, максимальная скорость – около 400 километров в час. Мильх, уговорив Гитлера, взял меня с собой на лётные испытания. Машина оказалась изящной (как, собственно, и вся продукция Юнкерса), с хорошей аэродинамикой, манёвренностью и управляемостью. Мильх сиял от удовольствия. Вскоре был подписан контракт, и до тридцать девятого года, если мне не изменяет память, собрали 900 машин разных модификаций.

Однако «Ju-86» не выдержал испытание временем и жёсткой конкуренции. И главным образом из-за дизельных двигателей. Они обладали удивительной экономичностью, но плохо переносили работу на переменных режимах при маневрировании, а на высоте выше 5000 метров мощность их резко падала. Тем не менее, бомбардировщик успел повоевать в Испании, а в качестве разведчика его активно использовали и на Восточном, и на Западном фронтах. Но впоследствии, когда люфтваффе получили достаточное количество более современных бомбардировщиков, «Ju-86» передали в авиационные училища.

В тридцать пятом году министерство авиации объявило конкурс на изготовление скоростного бомбардировщика с хорошими взлётно-посадочными характеристиками. В конкурсе участвовали три фирмы, но победил концерн Юнкерса. Хотя сам профессор Х. Юнкерс, так мечтавший об этой машине, этого знать не мог. Он скончался в феврале тридцать пятого года.

В тридцать седьмом году в небо поднялся бомбардировщик, показавший скорость 520 км/ч, оборудованный автоматикой входа и выхода из пикирования, надёжными убирающимися шасси, большой площадью остекления бронированной кабины, с мощным пушечным и пулемётным вооружением и бомбовой нагрузкой почти 2400 кг. «Ju-88», так именовалась новая машина, обрел множество модификаций скоростного бомбардировщика, торпедоносца, разведчика, ночного истребителя. А модификация «Ju-88R-2» имела особые характеристики. Скорость машины достигала 580 км/ч, практический потолок – почти 10 000 м, что не каждому истребителю противника было по плечу. Его серийное производство продолжалось до апреля сорок пятого, а всего было выпущено более пятнадцати тысяч самолётов, девять тысяч из которых составляли бомбардировщики. Эта прекрасная машина оказалась одной из лучших в мире среди себе подобных. «Ju-88» стал самым массовым бомбардировщиком люфтваффе, участвовал во всех боевых кампаниях, наводил ужас на англичан, совершая налёты на Лондон, Манчестер, Ливерпуль, прокладывал дорогу танковым группам генералов Гудериана и Гота, сокрушая оборону Красной армии на Восточном фронте.

Эта машина имела интересную экспортную историю. Её покупали в основном союзники Германии: Венгрия, Болгария, Румыния, Италия, Финляндия, Япония. Несколько десятков ушли в Испанию, Португалию, Турцию, Аргентину, Парагвай. Но первые три экспортных экземпляра в сороковом году приобрёл Советский Союз. При подписании контракта в Берлине присутствовал и известный советский конструктор Петляков, который несколько дней гостил в Дессау и знакомился с авиазаводами концерна.

Мильх был одержим идеей создать универсальный самолёт с функциями лёгкого фронтового пикирующего бомбардировщика, штурмовика и истребителя, то есть машины, не требовавшей при выполнении боевых заданий сопровождения истребителей прикрытия, а способной самостоятельно постоять за себя. Ну, а у Мильха от идеи до её практической реализации всегда было рукой подать. Ещё накануне Рождества в тридцать третьем году он эмоционально доказывал Герингу необходимость такой боевой машины. Геринг в своей излюбленной манере улыбался, словно сытый кот, и по-барски произносил:

– Дорогой Мильх, тебе нужна такая машина? Ну, вот и давай, действуй.

Аппарат Мильха незамедлительно подготовил требования к перспективному самолёту и объявил конкурс. И вновь победил Юнкерс! Первый экземпляр вышел на лётные испытания в середине тридцать пятого года и получил наименование «Ju-87-V1». Как повелось, первый блин оказался комом. Снабжённый мотором фирмы «Роллс-Ройс» «Кестрел» мощностью 640 лошадиных сил и двойным хвостовым оперением, аппарат не выдал тактико-технических данных, предусмотренных конкурсной документацией.

Второй вариант, «Ju-87-V2», с двигателем «Jumo-210» и однокилевым оперением, ушедший в небо в июне тридцать шестого, полностью выполнил конкурсные требования и немедленно был рекомендован к производству. Как и большинство машин Юнкерса, «Ju-87» имел множество модификаций, выпускался и пикирующим бомбардировщиком, и торпедоносцем, и палубным бомбардировщиком, и штурмовиком. Но золотыми буквами в историю германской военной авиации он, несомненно, вошёл как лучший в мире фронтовой пикирующий бомбардировщик поддержки сухопутных войск. Манёвренный, прекрасно управляемый, до зубов вооруженный пушками и пулёметами, с бомбовой нагрузкой в 2 тонны, с бронированной кабиной, самолёт стал любимцев пехоты и танкистов, прокладывавший им дорогу на фронте огненным валом бомб, снарядов, пуль и приводя противника в ужас воем двигателя при пикировании.

Проанализировав документы люфтваффе 1939–1941 гг., я пришёл к выводу, что, благодаря массовому использованию «Ju-87» в Польской кампании, в битве за Францию, Норвегию, Балканы, на Восточном фронте, мы смогли достичь многих быстрых и ярких побед. Я был горд за концерн Юнкерса, изготовивший до сорок четвёртого года почти шесть тысяч этих замечательных машин.

Бурная деятельность Мильха распространялась на все германские авиапроизводящие предприятия. Вполне благополучно развивались его отношения с фирмами «Хейнкель» и «Дорнье». В июне тридцать третьего года он подписал контракт с Хейнкелем о строительстве нового современного завода в Ростоке. А уже в августе Мильх вместе с начальниками управлений в министерстве авиации полковниками Кессельрингом, Виммером, Штумпфом и начальником собственного штаба полковником Вевером ознакомились с чертежами бомбардировщика среднего радиуса действия «Не-111». В феврале тридцать пятого года машина поднялась в воздух, продемонстрировав полное соответствие требованиям министерства авиации. Этот самолёт стал одним из основных самолётов люфтваффе. Отличительной его особенностью являлось современное и очень надежное навигационное оборудование, мощная радиостанция, а затем и чувствительный радар. Лётчики очень любили эту машину за её надёжность, безотказность, прекрасную манёвренность и управляемость.

В тридцать втором году, будучи руководителем «Люфтганзы», Мильх и я по приглашению К. Дорнье знакомились с его новым пассажирским самолётом «Do-17». На его основе в тридцать шестом начался серийный выпуск бомбардировщика «Do-17», продолжавшийся до конца сорок второго года. Машина, особенно в поздних модификациях, оказалась вполне приличным и надёжным бомбардировщиком, её уважали лётчики и техники за простоту в обслуживании и неприхотливость.

В тридцать третьем произошло несколько событий, о которых не могу не рассказать. Геринг наконец-то добился от канцлера и фюрера в сентябре присвоения ему чина генерал-майора авиации. Мильху же вслед за Герингом присвоили чин полковника. Иерархическое старшинство в министерстве было наконец-то установлено. Вскоре всё руководство министерства и люфтваффе облачилось в новую форму военно-воздушных сил, которую лично отбирал Геринг.

Не скрою, я с некоторой завистью относился ко всем этим изменениям. Присвоение Мильху и целому ряду его помощников, которые, как и я, окончили прежнюю войну обер-лейтенантами и капитанами, чинов подполковников и полковников, меня задело. Но не мог же я пойти к фюреру и сказать: «Мой фюрер, восстановите справедливость, присвойте и мне чин полковника!»

«Бог с ним, с чинами», – думал я. Меня вполне устраивала моя работа и то денежное содержание, которое установил специально для меня рейхсфюрер СС Гиммлер по поручению фюрера. Моё денежное содержание в месяц составляло чуть больше 3500 марок, что по тем временам было немалой суммой. Многие генералы имели месячное денежное содержание ниже моего. Кроме того, эта сумма не облагалась налогом, равно как и всё моё движимое и недвижимое имущество. Я также, в соответствии с распоряжением канцлера, не платил в своём баварском доме за электричество, воду, газ и был освобождён от уплаты всех муниципальных налогов. В совокупности все это давало мне экономию ещё примерно на такую же сумму. В итоге получалось, что моё фактическое месячное денежное содержание составляло не менее 7000 марок, столько же, сколько получал Геринг за должность председателя рейхстага.

После назначения Мильха вторым человеком в рейхсминистерстве авиации разразился скандал. Оказалось, Мильх скрыл от руководства НСДАП и правительственной канцелярии тот факт, что он наполовину еврей. По отцу, аптекарю из Бреслау. Герингу, считавшему Мильха своим старым боевым другом, это было абсолютно безразлично. Думаю, если бы Герингу сообщили, что Мильх – цыганский барон или вождь племени зулусов, он не повёл бы и бровью. Мильх очень был нужен Герингу и фюреру. Они прекрасно понимали роль Мильха в строительстве люфтваффе. Но иметь в своих заместителях нечистокровного арийца было просто нельзя. И Геринг быстро всё устроил в своих лучших традициях.

К матери Мильха, чистокровной арийке, прибыли чиновники МВД Пруссии и вежливо попросили её дать письменное подтверждение о небольшой шалости в замужестве, о кратковременном романе с провинциальным аристократом, бароном Германом фон Биром. Любящая мать ради своего сына написала всё, что от неё требовалось. Подлинник свидетельства о рождении у Мильха изъяли, а ему вручили новое, где отцом числился барон фон Бир. Те же манипуляции прусские полицейские чиновники произвели и с метрической книгой бургомистрата, выдрав из неё ненужный лист и вклеив новый с соответствующей записью.

Геринг был доволен, Мильх, видимо, тоже. Однако у всех, кто знал об этом, остался какой-то гадкий осадок в душе. И у меня в том числе. Я всегда считал Мильха своим лучшим другом и верил ему безоговорочно. Но что-то надломилось в наших отношениях. Как-то Розенберг мне сказал, что Мильху никогда нельзя доверять, он в любой момент сбежит к евреям в Америку. Но фюрер и Геринг продолжали ему верить, и, следовательно, обязаны были верить все остальные.

Видимо, в целях успокоить Мильха и доказать полную свою лояльность, фюрер присвоил ему чин генерал-майора. Геринг, естественно, стал генерал-лейтенантом. И Мильх, окрыленный таким вниманием, работал словно одержимый.

Теперь же, полагаю, самое время поведать о выходе на сцену Эрнста Удета. Да-да, того самого героя минувшей войны, одного из результативнейших лётчиков-истребителей, сбившего 62 самолета противника, о котором я уже как-то упоминал ранее. Удет был прекрасным пилотом, мастером высшего пилотажа, его популярность в Германии не имела границ. Он снимался в авиатрюках ведущих киностудий Европы и Америки, испытывал новейшие самолёты, принимал участие во всех европейских и международных состязаниях спортивной авиации, авиашоу.

Удет был моим ровесником, такого же невысокого роста, как и я, крепкого телосложения с почти квадратной фигурой, крупной головой. Я всегда его считал своим боевым товарищем, но другом никогда. Весельчак и повеса, шумливый заводила громких кутежей, в которых принимало участие множество лётчиков-однополчан, в том числе и Геринг, он, как я позже узнал, также не стремился к сближению со мной, считая меня сухарём, педантом, царедворцем и «паркетным» пилотом, обслуживавшим нужды сильных мира сего. Но с Мильхом они дружили.

Геринг осенью назначил Эрнста Удета инспектором истребительной авиации министерства, добившись вскоре присвоения тому чина полковника. Я, безусловно, могу ошибаться. Возможно, я крайне необъективен и имею предвзятое отношение к Удету, но никто меня не разубедит в том, что его приход в пору создания и бурного развития военной авиации рейха стал исходным пунктом начала крушения люфтваффе.

В конце января тридцать пятого моя эскадрилья пополнилась двумя самолётами «Focke-Wulf FW-200C Condor». Безусловно, это событие знаменовало переход на совершенно иной уровень обслуживания высших лиц рейха. «Кондор» развивал скорость более 300 километров в час, имел убирающееся шасси, в двух его салонах могли комфортно разместиться двадцать пассажиров. В конце самолёта располагался туалет с умывальником, а в передней части – буфет с холодильником, кофеваркой и электроплитой, закрытые полки для посуды. Передний салон, оборудованный сейфом, креслами, двумя столами и маленьким диваном, предназначался для фюрера.

Новая машина, как я уже говорил, превышала в скорости привычную «Ju-52», время полёта из Берлина в Мюнхен сократилось до полутора часов, чему фюрер был очень рад. Он часто подшучивал над Генрихом Гофманом:

– Вы, профессор, ещё не успеете опорожнить и полбутылки коньяку, как нам в Мюнхене подадут порцию баварских сосисок с пивом.

В последний четверг февраля, когда я на аэродроме в Гатове проводил инспектирование второго экипажа «Кондора», к самолёту подъехала машина охраны и вышедший из неё офицер СД вручил мне пакет. В нём оказалась телеграмма, подписанная моей матерью и содержавшая три слова: «Сегодня скончалась Доррис». Был ли я ошеломлён, раздавлен, низвергнут в пропасть? Нет. Я ожидал, что это рано или поздно произойдёт. Я немедленно выехал в Берлин. Фюрер, уже извещённый Зепом Дитрихом о случившемся, принял меня немедленно.

– Ганс, прими мои искренние соболезнования. Доррис была замечательной женщиной. Нам всем будет её не хватать. Бери любой самолёт и немедленно отправляйся домой. Я уже отдал все необходимые распоряжения обер-бургомистру Мюнхена об организации достойных похорон Доррис.

Похороны прошли скромно, были только родные, представители городских властей Мюнхена и баварской организации НСДАП. По настоянию Ганса, брата Доррис, католический священник отслужил панихиду.

Я не желал оставаться в доме, ставшем пустым и холодным. После похорон я поручил своему адвокату подыскать для нас новый дом в предгорьях Альп, обязательно на берегу озера, невдалеке от какого-либо военного аэродрома.

В середине мая фюрер направил своего заместителя по НСДАП, рейхсляйтера и моего большого друга Рудольфа Гесса в Швецию, велев мне лично доставить его на самолёте «Ju-52». Полёт выдался непростым, над Балтикой стоял густой туман, слегка развеявшийся только у Мальмё. К вечеру мы приземлились на военном аэродроме у местечка Вестерос, неподалёку от Стокгольма. Нас встречали ряд официальных лиц правительства и несколько генералов, с которыми Гесс провел трёхчасовые переговоры в здании администрации аэродрома.

Утром мы взяли курс на юго-запад и через два часа приземлились на военном аэродроме, окружённом, как нам показалось, непроходимым еловым лесом, рядом с городом Норчёпингом. Встретившие нас офицеры шведских ВВС сопроводили в изумительный по красоте и величавости замок графа фон Розена на берегу чистейшего лесного озера. Подъезжая к замку, Гесс вполголоса, чтобы не слышали сопровождавшие нас шведы, сказал:

– А Геринг наш не дурак. Он ведь именно отсюда вывез Карин, урождённую графиню фон Розен. И здесь графская семья в двадцать третьем ухаживала за раненым Германом. Вообще, Ганс, фон Розены много нам помогали и помогают.

Гесс вместе с графом совещались то с одними гражданскими и военными, то с другими. Затем мы снова вылетели в Стокгольм, встретились с германским послом в Швеции принцем фон Видом, а Гесс ещё и с некоторыми банкирами и крупными бизнесменами.

Этот кратковременный и неофициальный визит оказался на редкость удачным. Официальный Стокгольм благоволил Гитлеру и дал согласие в случае новой войны в Европе негласно (Швеция ведь нейтральная держава) снабжать Германию железной рудой, фосфатами, редкоземельными металлами, углём, лесом, мясом, рыбой и другими продуктами. Шведы были готовы предоставить свои северные аэродромы для заправки и ремонта немецких бомбардировщиков и торпедоносцев, а также принимать на лечение и реабилитацию раненых германских солдат и офицеров. А уже позднее от Раттенхубера я узнал о тесном сотрудничестве шведских спецслужб с нашими Абвером, СД и гестапо. Фюрер, насколько я понял, высоко оценил итоги нашего визита.

Отсутствие регулярных отпусков являлось вечной проблемой для меня и моей семьи. Я намертво был привязан к планам фюрера. Но вот в июле тридцать пятого, четыре месяца спустя после кончины Доррис, фюрер предложил вместе с ним отдохнуть десять дней в Хайлигендамме, популярном курорте на Варнемюнде, балтийском побережье Мекленбурга. Однажды вечером за чашкой чая фюрер разложил передо мной карту Мекленбурга и обвел карандашом точку.

– Баур, вот идеальное место для отдыха! Только представь себе: покой, тишина, запах хвои и моря, сосновые рощи, луга, целебный морской воздух. И главное – никуда не надо торопиться. Ну, как? Летим?

Увидев мою растерянность и нерешительность, он сказал:

– Ну, Баур, хватит щёки надувать. Берите дочку – и поехали.

Я взял с собой Инге, и утром пятого июля вместе с фюрером и вечно мрачным Шаубом на «Ju-52» мы вылетели в сторону Ростока. Погода стояла изумительная. Безоблачное, прозрачной голубизны небо, полное безветрие и яркое июльское солнце.

Мы приземлились на военном аэродроме близ Ростока. Пока фюрер беседовал со встречавшими его гауляйтером Мекленбурга Фридрихом Гильдебрандтом и заместителем начальника береговой охраны контр-адмиралом Вернером Грассманом, а Шауб с эсэсовцами грузили наш багаж в поданный автотранспорт, мы с дочкой осматривали самолёт после полёта, проверяли шасси. Инге светилась от счастья: впервые в жизни она вместе с отцом летала на самолётах, беседовала с фюрером, проверяла папин самолёт, и вот сейчас отправится на море!

Вся команда разместилась в двух кабриолетах «мерседес» и отправилась на запад, в сторону Бад Доберана. Какое же это счастье мчаться вдоль моря, вдыхать пахнущий йодом и водорослями морской запах, наслаждаться видами песчаных дюн, сосновых лесов, причудливых вилл, прячущихся на опушках этих лесов!

Нас встречал Зеп Дитрих. После того как директор курорта увёл фюрера в отведённую для него виллу, Зеп проводил нас с дочерью в чудесный деревянный коттедж. Мы договорились встретиться с ним вечером в ресторане. Но было видно, ему очень хотелось поболтать со мной. Зеп поведал, что здесь отдыхают Гесс с семьей, Генрих Гофман с целым выводком своих фотомоделей, ряд высокопоставленных чиновников рейха, генералов и адмиралов.

– Вчера уехал Ганфштенгль. Ты в курсе, Ганс, что его покинула жена и вернулась в США?

Да, я был в курсе. Две недели назад мы встретились с Эрнстом в Берлине, он был в состоянии крайнего возбуждения и затащил меня в самый заштатный ресторанчик, как он выразился, «подальше от глаз и ушей Гиммлера». Об этой встрече и проблемах, обрушившихся на Ганфштенгля, я расскажу отдельно. Зеп Дитрих увлечённо продолжал:

– Не завидую я Пуци. Он, похоже, крепко насолил Розенбергу, Отто Дитриху и Геббельсу, слив иностранным журналистам свои версии «Ночи длинных ножей» и гибели австрийского канцлера Дольфуса. Думаю, не понравились фюреру и его встречи со старыми партийными товарищами Дрекслером и Эссером. Знаешь, Ганс, как я тебя уважаю? Богом молю, никому ни слова о том, что сейчас скажу, – он быстро оглянулся по сторонам. – Гиммлер приказал установить за Ганфштенглем наружку. Сам понимаешь, без указания, – Зеп ткнул указательным пальцем в потолок, – следить за начальником отдела иностранной прессы рейхсминистерства пропаганды не позволено никому, даже рейхсфюреру СС. Ладно, не буду тебя грузить негативом. Давай, отдыхай, вечером встретимся, – Дитрих похлопал меня по плечу и удалился.

Мы с Инге перекусили в кафе курорта отличными сосисками с картофелем и отправились на пляж. Хотя погода стояла чудесная и июльское солнце работало исправно, накалив чистый песок до состояния, когда в нём вполне можно было варить турецкий кофе, балтийская вода бодрила своей стабильной температурой в 18° по Цельсию. Но нам было всё равно. Мы долго бегали по мелководью, стремясь согреться, дурачились, плавали, ныряли и, упав в изнеможении на лежаки, загорали и болтали.

Вечером в ресторане собрались старые друзья и самые близкие соратники фюрера: Зеп Дитрих, Генрих Гофман и я. После первой рюмки Гофман развернул нам свой план гулянья: после водки обязательно последует ром с фруктами, а уж только затем – французский коньяк со швейцарским шоколадом, кофе и гаванскими сигарами. Зеп, рассмеявшись, спросил:

– А тебя, дорогой Генрих, хватит на сегодня? Не оконфузишься?

– Помолчал бы ты, Зеп. Я тебя, обормота, на семь лет старше, здоровье уже не то. Но сегодня надо держаться. Скоро придут мои цыпочки, фотомодели моего ателье. Ты, Ганс, человек отныне свободный, смотри, не подкачай. Выбери себе красотку по фкусу.

Мы расправились под водку с копчёным угрём и только налили по первой коньку, в ресторан вошла группа молодых красивых, в элегантных нарядах женщин, распространявших тонкий аромат французской парфюмерии. Гофман с трудом оторвал от стула свой зад и, неуверенно держа равновесие, заявил:

– Господа, позвольте представить лучших красавиц Баварии! Нет, пардон, Германии! Милочки, прошу вас, представьтесь лично каждому из этих господ – моих лучших друзей, а то мне что-то стоять трудновато, будто земля под ногами ходуном ходит.

Я не был пьян и вполне мог оценить достоинства моделей студии Гофмана. Все были красавицами. Но особенно мне понравилась одна, среднего роста, с отличной фигурой, лебединой шеей и развитой грудью. Прекрасная головка с аккуратной стрижкой густых вьющихся русых волос, маленький тонкий нос, полные, чувственные губы и большие голубые глаза, излучавшие доброту и кротость, – буквально ошеломили меня… Видимо, она почувствовала моё состояние. Глядя в мои глаза, она подошла и села за стол рядом со мной.

– Мария. Мария Пооль, – представилась она.

Я встал, щёлкнул каблуками и ответил:

– Штурмбаннфюрер СС и майор полиции Баур. Ганс Баур. Личный пилот фюрера.

Зеп Дитрих расхохотался и прокричал:

– Ганс, дружище, ты ошибаешься. Оберштурмбаннфюрер СС и подполковник полиции! Прости, но я, негодный, забыл тебе вручить приказ рейхсфюрера СС о производстве тебя в новый чин. Пью здоровье моего друга, лучшего пилота Германии Ганса Баура! Прозит!

– Я много о вас слышала хорошего, – сказала Мария, – от господина Гофмана, – сделала многозначительную паузу, – и от Евы Браун.

Увидев удивление на моём лице, продолжила с наигранной ревностью:

– Да-да, господин Баур, и от Евы тоже.

– Этого не может быть. Я и знаком-то с ней шапочно. Один раз в студии Гофмана говорили минуту, пару раз на аэродроме в Мюнхене, когда она провожала фюрера в Берлин.

– Вот видите, Ганс, – ничего, если я буду вас так называть? Вот, видите, какое сокрушительное впечатление вы производите на женщин. – Её глаза излучали игривое лукавство. Своим видом, запахом свежести, бархатным голосом она всё больше притягивала меня.

– Мария, пойдёмте погуляем по морю. Если, конечно, для вас это незатруднительно?

Мы гуляли с ней по пляжу до рассвета. Она умудрилась заставить меня рассказать про всю мою жизнь, про войну и авиацию, про семью и Доррис, про службу у фюрера, не сказав о себе почти ничего. И только перед самым расставанием она поведала, что родилась в католической семье в Герстхофене, близ Аугсбурга, отец продолжает служить органистом в церкви Святого Якова и преподаёт в музыкальной школе, что она – единственный ребёнок в семье и копия своей матери.

Перед окончанием отпуска я познакомил Марию с Инге. А накануне отлёта в Берлин фюрер взял меня под руку и повёл прогуляться по липовой аллее.

– Баур, мне показали эту девушку. Она прекрасна. Думаю, тебе следует хорошенько подумать о своём и её будущем. Такие девушки долго одинокими не остаются. Готов быть шафером на вашей свадьбе.

И ведь стал же!

Однажды в старом здании рейхсканцелярии я повстречал Ганфштенгля, чей вид меня удивил. От великосветского лоска не осталось и следа. Серый цвет лица, настороженный взгляд уставших глаз, нервная, какая-то шарнирная походка.

– Эрнст, дорогой, как я рад тебя видеть! – я раскрыл объятия и вложил в своё приветствие всю искренность дружеских чувств, которые питал к нему.

Ганфштенгль ответил объятиями, но на его лице не прибавилось радости. Переминаясь с ноги на ноги, он испытывающее сверлил меня взглядом, будто выпытывая что-то. Я не стал ожидать объяснений и предложил:

– Слушай, Эрнст, у тебя есть время? Может, посидим в тихом местечке, пообедаем, поболтаем за рюмочкой?

К удивлению, он быстро согласился.

– У меня, Ганс, теперь уйма времени. Пошли, я знаю одно место, там нет ищеек Гиммлера.

Мы отправились на моей машине в район Целендорфа. На Катариненштрассе разместились в маленьком уютном ресторанчике. Когда мы расправились с чудесными свиными отбивными, брокколи и воздушным картофельным пюре, и официант принёс коньяк и сигары, я сказал:

– Давай, Эрнст, выкладывай, что случилось? Как Елена?

Ганфштенгль слегка оттаял и, раскурив сигару, начал:

– Елена покинула меня. Да, Ганс, не делай удивлённые глаза. Ты ведь знаешь причину, тебе о ней не раз говорила покойная Доррис. Неприязнь Елены к Гитлеру перешла черту, превратившись в ненависть. Она ненавидела всех его соратников, НСДАП, СА, СС. Много раз она требовала от меня порвать с этой шайкой, как она выражалась, преступников, мародёров, параноиков и убийц. В спорах со мной, переходивших зачастую в буйство, она перебила дома всю посуду, в том числе коллекционную. Не дождавшись моего согласия, она забрала детей и месяц назад уехала в Нью-Йорк. У меня нет семьи, Ганс.

– Эрнст, думается, ты сильно преувеличиваешь. Вы прекрасная и любящая пара, всё вернётся, вот увидишь.

– Ошибаешься, ничего не вернуть. Ты располагаешь временем?

Я согласно кивнул головой и уселся поудобнее. Эрнст начал свой рассказ:

– Я делал все возможное, чтобы привить Гитлеру идею сближения с Америкой и Англией, оторвать его от прибалтийских немцев, мечтавших о сокрушении России, и от безголовых реваншистов, стремящихся отомстить Франции. Но все оказалось тщетным. Розенберг оказался Гитлеру ближе, проще, привлекательнее, роднее. Вплоть до появления на сцене Геббельса главным препятствием привить Гитлеру идеи гуманизма, воспитать в нём цивилизованные качества, необходимые современному политику, был Розенберг, которого Гитлер безгранично уважал и к которому всё больше прислушивался. Появление Геббельса, этого пройдохи, но очень хитрого и умного интригана, привело к тому, чего Гитлер, видимо, давно ожидал. Геббельс сумел в сжатые сроки формализовать всю идеологическую шелуху Розенберга и Гесса, создать мощную сеть партийной печати, сформировать настоящую пропагандистскую машину НСДАП, а после прихода партии к власти подчинить ей образование и культуру, превратив школы, вузы, музеи, кино и театры в инструменты воспитания в духе идей нацизма. Розенберга отодвинули, и Геббельс волевым методом занял место главного идеолога партии. Гитлеру это понравилось.

Затем на сцену вышел ветеринар Гиммлер и, как по нотам, разыграл пьесу-триллер «Ночь длинных ножей». Все мои попытки сгладить в глазах иностранных журналистов кровавые шаги нового нацистского режима, привлечь их внимание к достижениям немецкой науки, культуры, образования, только вызывали у них всё больше вопросов. На одной из пресс-конференций репортер из «The Wall Street Journal» меня прямо спросил: как я могу прокомментировать публичное заявление канцлера от 30 июня о том, что в ночь с 29 на 30 июня были расстреляны те, кто якобы «заслужил смерть уже тем, что деградировали морально», и могу ли я подтвердить неофициальные сведения о гибели депутатов рейхстага Эрнста Оберфорена, Эрнста Рема и других? Корреспондент «Chicago Tribune» решил расширить наступление и задал вопрос о судьбе бывшего рейхсканцлера Курта фон Шлейхера, его супруги Элизабет фон Шлейхер и генерала фон Бредова. Я отмолчался. И тогда бойкий парень из «New York Post» окончательно добил меня, спросив, за что убили журналистов Фрица Герлиха, Эдгара Юлиуса Юнга, художника Мартина Шэтцля и музыкального критика, доктора Эдуарда Вильгельма Шмидта?[2] Что я им мог ответить, Ганс, что я мог ответить?!

Ганфштенгль глядел на меня, прося ответа, помощи.

– Ты ведь хорошо знаешь, Ганс, когда Гитлер поселился в рейхсканцелярии, он, словно курфюрст, взял с собой кучу приживальщиков: Брюкнера, Гофмана, Зеппа Дитриха, Шауба, Шрека. Они, необразованные, тупые, вечно пьяные, создали вокруг него самое близкое и тесное окружение, не позволяя никому оставаться с Гитлером наедине. Они возненавидели меня и постоянно кляузничали Гитлеру, Гиммлеру, Геббельсу, что я шашкаюсь с иностранными журналистами, шептали по всем углам, что я предатель, сионист, коммунист, монархист, клерикал, они ежедневно капали Гитлеру на мозги о моем возможном побеге их рейха с какими-то очень секретными документами. Послушай, Ганс, с кем мы имеем дело! Я стал неугоден Гитлеру, партии и её бонзам. Они боятся меня, моих оценок их поступков, моих комментариев для иностранной прессы. Вот что, Ганс, бери дочь, мать и беги из Германии. Здесь всё потихоньку превращается в ад. И этот ад ждёт самое скверное будущее.

Когда мы расставались, Ганфштенгль не разрешил подвезти его домой, сказав, что стал часто менять места ночёвки, и не хочет, чтобы нас видели вместе, это может повредить мне. Ссутулившись, надвинув шляпу на лоб, он быстро ушёл по соседнему переулку. Больше я его никогда не видел.

Он оказался прав. Гиммлер поручил Гейдриху собирать на Ганфштенгля компромат и установить за ним плотную наружку. Гестапо дважды переворачивало его дом вверх дном, выискивая какие-нибудь подтверждения связей с американскими, британскими и советскими спецслужбами. В тридцать седьмом ему удалось бежать в Швейцарию, а затем в Англию и США.

Ганфштенгль ничего плохого не сказал о Геринге, Риббентропе, Ширахе, Шахте, о генералах и адмиралах. Я догадывался о связях Геринга с американцами и англичанами, связующую роль в которых, видимо, играл Ганфштенгль. Полагаю, именно Геринг содействовал его перелёту в Цюрих на «Hs-126» из Нюрнбергского авиаспортивного клуба. Интересно и то, что в конце тридцать седьмого Геринг, по словам Мартина Бормана, направил Ганфштенглю письмо, в котором он просил Путци вернуться, лично гарантируя безопасность. Письмо осталось без ответа.

Я уже говорил, что считаю приход Удета в министерство авиации рейха началом крушения люфтваффе. Организатором крушения являлся, вне всяких сомнений, Геринг. Всё началось в тридцать шестом.

Третьего июня в авиакатастрофе погиб генерал Вевер, начальник главного штаба ВВС, верный помощник Мильха. Геринг, всё более тяготясь ростом популярности Мильха и возрастанием к нему доверия фюрера, назначил начальником главного штаба генерала Кессельринга, который немало сделал в строительстве военной авиации. Но, будучи сухопутным офицером, он никогда не понимал стратегических задач военной авиации как самостоятельного вида войск, и не стремился к этому пониманию.

Кессельринг испытывал неприязнь к Мильху. Тот платил ему тем же, считая нового начальника штаба пустым и безграмотным солдафоном. Как ни пытался Геринг найти на Мильха управу, стравливая двух генералов, Кессельринга к концу года пришлось заменить генералом Штумпфом, вполне устроившим Мильха. Кессельринг в отместку стал повсюду открыто гадить Мильху.

Вскоре Геринг на пост начальника технического управления министерства авиации вместо генерала Виммера назначает Эрнста Удета. Со стороны это казалось явным вредительством. Виммер вместе с Мильхом были подлинными создателями люфтваффе. Но Геринг терпеть не мог Виммера, считая его упрямым и непослушным.

Думаю, Мильх понимал, что этот манёвр был произведён с одной лишь целью: лишить его возможности единолично докладывать фюреру о состоянии авиации, подсунуть фюреру альтернативную информацию Удета и, в конечном итоге, оставить за Герингом право на «истинную» информацию. Удет, не обладавший административным талантом и энергией Мильха, не имевший связей среди авиапромышленников и конструкторов, всегда чуравшийся рутинной работы, глубоко ни во что не вникавший, бездумно участвовавший в интригах Геринга и, в конце концов, запутавшийся, стал вместе с Герингом главным механизмом торможения развития, а затем и гибели военно-воздушных сил рейха.

Геринг перестал приглашать Мильха на совещания. Однажды в ноябре разъярённый Мильх десять минут орал на Геринга в телефонную трубку, утверждая, что Геринг и Удет ничего не смыслят в авиамоторостроении и только болтаются у него под ногами, «словно говно в проруби».

Отношения министра и его заместителя были похожи на неудачный католический брак. Оба мучились в нём, но развестись не могли, не разрешал Папа, то есть фюрер. Геринг боялся сместить Мильха, поскольку тот по-настоящему работал над созданием люфтваффе, держал в своих руках авиапромышленность, имел прочные отношения с банками, пользовался уважением ученых, конструкторов, полностью заменял Геринга в рутинном деле управленческой бюрократии. Но самое главное – Мильху доверял фюрер.

Прессинг на Мильха усиливался. Интриги стали изощрённее. В конце декабря Кессельринг, не согласовав свой шаг с Герингом, написал донос на Мильха в Главное имперское управление безопасности. Помню, как накануне Рождества я встретил Гиммлера и Гейдриха в рейхсканцелярии, направлявшихся с докладом к фюреру.

– Баур, – остановил меня Гиммлер, – хочу показать вам один документ.

Он кивнул Гейдриху, тот достал из папки и передал мне несколько страниц текста, подписанных Кессельрингом. Это был донос на Мильха.

– Баур, – голос Гиммлера как обычно не выражал никаких эмоций, был занудным и бездушным, – по вашему мнению, Мильх может быть государственным изменником?

– Нет, рейхсфюрер. Здесь чушь одна, сплетни, домыслы и умыслы.

– И я так думаю. Вы это здорово подметили насчёт домыслов и умыслов.

Гиммлер доложил фюреру, а тот, разозлившись на Геринга, устроил ему публичную порку на рождественском приёме в рейхсканцелярии. Геринг затаил ещё большее зло на Мильха и стал искать новых союзников. Тем временем авторитет Мильха только возрастал. Гиммлер, Гесс, рейхсминистры Бломберг, Геббельс, Нейрат, Шахт, генералы Бек, Фрич, Ольбрихт, Штумпф, авиапромышленники Хейнкель и Мессершмит, были частыми гостями в доме Мильха, а он с супругой регулярно участвовал в раутах, устраивавшихся высшим светом рейха. Ревнивый и разобиженный Геринг всё более прислушивался к противникам Мильха, утверждавшим, что тот уже не такой уж и незаменимый, подросли новые кадры, набирается опыта Удет.

Дошло до того, что Геринг, пользуясь отсутствием Мильха, которому только удалили аппендицит, совершенно бездумно подписал приказ, подсунутый ему генералами Кессельрингом и Ешонеком, об уничтожении опытных экземпляров тяжёлых дальних четырёхмоторных бомбардировщиков «Ju-89» и «Do-19», разработанных и изготовленных компаниями «Дорнье» и «Юнкерс» по требованиям Мильха и покойного генерала Вевера. Позже выяснилось, Кессельринг посоветовал Герингу вообще отказаться от изготовления тяжёлых дальних бомбардировщиков по причине острого дефицита алюминия. По словам генерала Штумпфа, Геринг спросил Удета, что он может предложить взамен одного тяжёлого бомбардировщика? Удет, порывшись в каких-то неряшливых записях своего блокнота, ответил, что эквивалентом могут стать два с половиной двухмоторных бомбардировщика среднего радиуса действия. Геринг, очень довольный ответом, объявил своё окончательное решение:

– Фюрер не спрашивает меня, сколько у моих бомбардировщиков моторов, он спрашивает, сколько у меня бомбардировщиков.

Вот так рейх остался без дальних тяжёлых бомбардировщиков, которые были способны стереть в порошок всю Англию. Геринг совершил по сути своей предательский поступок, первый шаг в пропасть, ибо в случае захвата рейхом Британских островов, Америка никогда не смогла бы осуществить крупномасштабную десантную операцию, как в августе сорок четвёртого года. В Италии мы бы союзников разгромили без особого труда.

Была ли у меня иная жизнь? Конечно, была. Небольшими кусочками, совсем крохотными отрезками времени, но всё же была. И я был в ней счастлив.

В мае тридцать шестого я вторично женился. Да, именно на той самой Марии Пооль, с которой меня познакомил Гофман на отдыхе в Померании. Мария оказалась чудесной женщиной. Красивая, статная, ухоженная блондинка, с идеальной бархатной кожей, излучавшая женственность. Сравнивать её с Доррис бессмысленно. Они были противоположностями, разными планетами. Мария мало читала, имела смутные представления об искусстве и архитектуре, избегала разговоров на интеллектуальные темы и о политике. Зато она следила за всеми изменениями моды, выписывала уйму модных журналов, посещала все значимые мероприятия с участием немецких, французских и итальянских кутюрье в Мюнхене и Берлине. Она со вкусом одевалась, всегда идеально выглядела, чем восхищала своих подруг и моих друзей и сослуживцев. Я не жалел денег на её гардероб, ведь я искренне любил её.

При всём этом Мария оказалась прекрасной хозяйкой и матерью. Нет, она не стояла целыми днями у плиты. Мы наняли домработницу и повариху, за которыми строгий надзор осуществляла моя мама. Но по выходным и праздникам, когда мне удавалось сбежать из Берлина в Мюнхен, готовила Мария, а мама ей помогала. Эти две женщины быстро нашли общий язык, подружились и жили душа в душу.

Поначалу я переживал, как сложатся отношения Марии с моей дочерью Инге. И тут вновь надо отдать должное опыту моей мамы и деликатности Марии. Женщины сумели создать в доме атмосферу душевной теплоты и взаимного уважения. Мария относилась к Инге внимательно, но ненавязчиво, как к равной, чем и подкупила. Они часами могли рассматривать журналы мод, обсуждать новинки, выбирая модели для себя, вместе готовили, весело балагуря о пустяках, ходили по магазинам, катались на велосипедах и лодке, зимой занимались лыжами.

Интересно, но моя сестра Мария тоже достаточно быстро подружилась с моей новой супругой. Их объединила общая страсть к автомобилям. Сестра получила от супруга новый BMW. Я же, купивший год назад «форд», не мог себе позволить приобрести ещё один автомобиль и был вынужден отдать свой, которым я и так редко пользовался, Марии, от чего она была в восторге. Две Марии, две белокурые красавицы отныне вместе разъезжали по Мюнхену и окрестностям, приводя в трепет молодых людей.

Тридцать шестой год выдался крайне напряжённым. Кроме основной работы по руководству эскадрильей, пополнению её новыми машинами, полётов с фюрером и другими высшими лицами рейха, Геринг и Гиммлер зачастую включали меня в какие-то комиссии, советы, экспертные группы, что отнимало много времени. Ну, и конечно, шла подготовка к очередному съезду НСДАП, а самое главное – к Олимпиаде. Складывалось впечатление, что пилоты моей эскадрильи вместе с машинами ночевали в воздухе.

Только к Рождеству напряжение спало. Фюрер устроил в рейхсканцелярии рождественский благотворительный приём для артистов и режиссёров ведущих театров и кино. Были Лени Рифеншталь, Марика Рекк, Эллен Видман, Виктор Штааль, Лили Дагофер, Эльза Эстер и многие другие мастера. Были и мы с Марией. И вот тут я впервые столкнулся с таким незнакомым мне явлением, как ревность супруги.

Мария, облачённая в шикарное вечернее платье от какого-то модного итальянского кутюрье, держала себя словно баварская королева. К нам подошла с бокалом шампанского восхитительная Лени Рифеншталь. Бросив взгляд на Марию так, будто и не видит её вообще, она обняла меня за плечи и весело заговорила своим звонким с хрипотцой голосом, в котором всегда звучала ирония:

– Ганс, я очень благодарна тебе за прекрасный полёт. Ты не представляешь, какие кадры мы отсняли! Такого Берлина ещё никто не видел! Фюрер был в восторге.

Она бесцеремонно поцеловала меня в щеку и, озорно подмигнув Марии, отошла. Я хотел рассказать супруге, как по указанию рейхсминистра Геббельса взял на борт съёмочную группу Лени для съёмок документального фильма о Берлине к открытию Олимпиады, и мы провели в воздухе почти целый день, дважды делая посадку на заправку в Темпельхольфе. В тот момент, когда я стал поворачиваться к Марии, раздался звон разбитого бокала. Мария, разгневанная «наглым и развязным», по её мнению, поведением «этой берлинской шлюхи», грохнула бокал с шампанским об пол. Но грохнула так безобидно, что все посчитали это обычной неловкостью и заулыбались, показывая, что всё ерунда, не надо волноваться по пустякам.

Только для Марии это был не пустяк. Вернувшись в отель, она впервые, но как оказалось и в последний раз, устроила сцену ревности с обычным в таких случаях битьём посуды и бросанием в меня различной тяжести предметов. Слава богу, всё обошлось. Но причину своего ненависти к Рифеншталь она мне так никогда и не раскрыла.

Тридцать седьмой год оказался одним из самых счастливых в моей жизни. В феврале по поручению фюрера я на «Ju-52» летал вместе с германской военной делегацией во главе с Герингом в Турцию.

Президент Турции генерал Мустафа Кемаль, получивший почётное народное прозвище Ататюрк[3], уже три года в провинции Тунджели вёл войну с курдами, желавшими получить автономию. Их вождь, Сейид Риза, поддерживаемый деньгами и оружием из Персии и Сирийского Курдистана, за которыми явно просматривалась Англия, управлял хорошо обученной армией, курды называли её «пешмерга», в тридцать тысяч бойцов. Туркам не хватало современного оружия, главным образом артиллерии и авиации. Ататюрк пригласил Гитлера посетить Турцию с официальным визитом, но фюрер послал на разведку Геринга.

На третьи сутки, после завершения переговоров, Ататюрк устроил приём в честь нашей делегации во дворце Долмабахче на берегу Босфора, где ранее жили османские султаны. Во время представления членов немецкой делегации и вручения некоторым из них турецких наград Геринг, указывая на меня, сказал Ататюрку:

– Подполковник Баур, личный пилот фюрера, командир особой правительственной эскадрильи, ветеран Великой войны, один из лучших пилотов Германии.

Президент пристально поглядел на меня, сделал знак адъютанту, отрицательно покрутил головой, показав глазами на другой поднос с наградами, и, изъяв из поданной обшитой синим сафьяном коробочки семиконечную серебряную звезду, приколол её к моему мундиру, произнеся:

– Вы, полковник, будете последним кавалером этой высокой награды. Орден «Меджидие» за военные заслуги учреждён в 1852 году, во времена османской империи, им не награждали никого в Турецкой республике. И награждать не будут.

Я был польщён. Президент пожал мою руку своей вялой и влажной рукой. Выглядел он неважно, ему явно нездоровилось. Через год Ататюрка не стало, он скончался от цирроза печени. Выяснилось, что долгие годы он систематически крепко пил.

На обратном пути Геринг, недовольно сопя, вертел в руках мою награду и ворчал:

– Неинтересно с тобой, Баур, на приёмы ходить. Ты всегда отхватишь лучшее. Мне Ататюрк такой вот орден не вручил, а я, что, хуже тебя воевал?

Вскоре я узнал, что согласно подписанному Герингом договору, Германия отправила в Турцию три десятка штурмовиков, десять бомбардировщиков, более пятидесяти гаубиц, миномёты, авиабомбы, снаряды. Все это доставлялось в болгарский порт Бургас и кораблями переправлялось в турецкие порты. Авиационную часть поставок курировал Мильх. С ним я и отправился в апреле в Болгарию.

Вначале мы прилетели в Софию, где Мильх встречался с царём Борисом и командованием болгарских ВВС. Затем мы перелетели в Бургас, где Мильх инспектировал отправку самолётов в Турцию, а я с экипажем бродил по старому городу, скупая в лавчонках сувениры для родных.

Бедность Болгарии поражала. В Германии даже в самые трудные послевоенные годы такого не было. Повсюду ослики, перевозившие всякую всячину; деревянные телеги; крестьяне, обутые в нечто подобное русским лаптям; женщины одетые в чёрное, словно в стране всеобщий траур; хмурые, неулыбчивые и сплошь небритые лица мужчин; ватаги босоногих, неряшливых детей, просящих стотинку[4]; неистребимый запах навоза, жареной баранины, кофе и прокисшего вина. Мало автомобилей, мало хорошо одетых людей, почти совсем нет светлых и радостных лиц. Зато много весеннего солнца, море, буйно цветущие заросли вишни и черешни, утопающие в белом цвете, словно в снегу, яблоневые сады. Я всегда покидал Болгарию с чувством сострадания, неразгаданного противоречия между нищим народом и богатой природой.

Сорок лет мне исполнилось 19 июля. Накануне фюрер попросил меня не планировать широкое празднество, так как в любой момент возможен полёт по стране и за границу. Я был только рад, не любил я эти шумные торжества. В восемь утра позвонил Шауб, поздравил меня и передал поручение фюрера к полудню прибыть в рейхсканцелярию.

В рейхсканцелярии фюрер устроил обед в мою честь. Были только близкие: Мартин Борман, Геббельс, Гиммлер, Гесс и директор концерна «Мерседес-Бенц» Якоб Верлин. Диетический шеф-повар фюрера Канненберг специально приготовил мое любимое блюдо – жареную свиную отбивную с картофельными клёцками. Из спиртного было только шампанское. Фюрер, поздравляя меня, особо отметил моё мастерство лётчика и поблагодарил за мой труд на благо родины и партии.

После десерта фюрер поднялся из-за стола и пригласил меня прогуляться в зимнем саду рейхсканцелярии. За нами последовал Якоб Верлин. Я гадал, каков же будет подарок фюрера, что-то уж больно лукавое у него выражение лица. Мы прошли зимний сад, вышли во внутренний двор рейхсканцелярии, и я обомлел. Фюрер облокотился на лакированное крыло чёрного, сверкающего свежей краской «мерседес-бенца», четырёхдверного кабриолета. Это была совершенно новая модель 320 (W-142), которую Верлин в феврале представил на Берлинском автосалоне.

– Вот, Баур, мой вам подарок. Как, ничего, да? – Фюрер, смеясь, похлопал машину по капоту. – А то, знаете ли, стыдно вам и непатриотично разъезжать на «форде», импортном авто.

Я, переполненный чувствами, поблагодарил фюрера и доктора Верлина. Фюрер, понимая моё состояние, сказал:

– Отпускаю вас на трое суток домой в Мюнхен, вернее на Пильзенское озеро. Порадуйте семью. Пока полётов не будет. Но это, Баур, ещё не всё. Пойдёмте, видимо, уже прибыли послы.

В кабинете фюрера слева в шеренгу выстроились послы Италии, Венгрии, Болгарии, Румынии, Финляндии, Японии. После краткой речи фюрера, в которой он отметил мои заслуги в деле развития авиации этих стран, послы вручили мне государственные награды. Указом короля Италии Виктора Эммануила III я был награждён орденом Итальянской короны офицерской степени, указом короля Румынии Кароля II – орденом Короны Румынии III степени с мечами, указом царя Болгарии Бориса – орденом «За военные заслуги» II степени, декретом регента Венгерского королевства Миклоша Хорти – офицерским крестом ордена Заслуг, указом президента Финляндии Калли Кюести – орденом Креста Свободы «За военные заслуги» II степени, указом императора Японии – орденом «Восходящее солнце».

Я был в смятении. Как только церемония завершилась, фюрер немедленно отпустил меня.

В четыре утра, покинув спящий Берлин, я выскочил на Мюнхенское шоссе, и новый «мерседес-бенц» понёс меня со скоростью ветра на юго-запад, домой.

В октябре тридцать седьмого года по просьбе руководства концерна Юнкерса и с разрешения фюрера я возглавил перегонку тридцати «Ju-52», приобретённых Южно-африканским союзом.

В это путешествие по Африке я взял с собой супругу Марию. Она была в восторге от этого трёхнедельного турне.

Фюрер встретил меня с нескрываемой радостью, обнял, заставил рассказывать всё подробно. Три часа он не отпускал меня от себя, слушая и слушая мой рассказ. Вскоре я собрал отснятые мною кадры, смонтировал двухчасовой фильм и показал его фюреру. Фюрер был в восторге.

В феврале тридцать восьмого года король Виктор Эммануил III пригласил фюрера посетить Италию с официальным визитом. Погодные условия оказались неблагоприятными, поэтому фюрер решил ехать специальным поездом. Отряд же из трёх «Фокке-Вульф-200» «Кондор» под моим руководство отправился вслед за ним.

Фюрер терпеть не мог итальянскую королевскую чету и, стремясь уязвить короля, всячески старался нарушить строгий протокол. На военном параде, устроенном в честь вождя Третьего рейха, фюрер демонстративно большую часть времени общался с Муссолини, показывая всем, что дуче – это вождь нации, а король – лишь приложение к нему.

На следующий день мы перелетели в Неаполь, где дуче демонстрировал показательные выступления военно-морских сил Италии. Я видел, как действия эсминцев, фрегатов, корветов и подводных лодок произвели на фюрера большое впечатление. Дуче весь сиял от удовольствия. Тут ко мне пробрался германский консул в Неаполе и вручил телеграмму и огромный букет цветов.

– Поздравляю, господин Баур, от всей души поздравляю!

В телеграмме мама сообщала, что Мария родила чудесную девочку, которую по общей договоренности нарекли Хельсой. Мария чувствовала себя хорошо. Я был счастлив.

В марте состоялся аншлюс, воссоединение Австрии с Германским рейхом. Девять «Ju-52» моей эскадрильи двенадцатого марта взяли на борт ближайшее окружение фюрера и группу лиц, отобранных фюрером на высшие государственные должности Австрии. Фюрер же отправился в Вену на автомобиле в составе большого кортежа под охраной батальона СС.

Австрийцы с огромным энтузиазмом приветствовали фюрера, всюду были цветы и плакаты в поддержку фюрера, Геринга, аншлюса и НСДАП, народ ликовал. Вскоре австрийские ВВС вошли в состав люфтваффе, а их прежнего командующего, генерала Лера, по предложению Мильха включили в высший состав люфтваффе. Огромный промышленный потенциал Австрии стал работать на объединенную Германию, на авиационных предприятиях, благодаря стараниям Мильха, начался массовый выпуск немецких боевых самолётов.

На очереди стояла Чехословакия. Я знал от многих генералов и от Гиммлера, что Чехословакия при поддержке Франции и России готовилась к агрессии против Германии. На совещании у фюрера 21 мая, где присутствовал и я, была впервые оглашена информация о зверствах чешской полиции, жандармерии и армии против немецкого населения Судетской области Чехословакии, о разгроме немецких молодёжных, спортивных, женских, культурно-просветительских организаций и аресте их лидеров.

Всё завершилось в марте 1939 года. Над Прагой 17 марта, сотрясая стены домов гулом своих моторов, пролетели сотни немецких истребителей и бомбардировщиков. В отеле неподалеку от Вацлавской площади начальник штаба ВВС Чехословакии вручил генерал-полковнику Мильху акт о сдаче.

Фюрер прибыл в Прагу на спецпоезде. Я же с отрядом из пяти «Ju-52», на борту которых находились рейхсфюрер СС Гиммлер, рейхсминистр внутренних дел доктор Фрик, рейхсминистр пропаганды Геббельс и ряд других высших лиц государства, приземлился в аэропорту Праги. Фюрер был уже в Градчанах. Он сделал заявление для прессы, объявил свой указ о создании протектората Богемия и Моравия, и мы сразу же вылетели с ним в Берлин.

Мильх с Удетом объехали чешские авиазаводы и аэродромы и, по их словам, были поражены количеству и качеству обнаруженных там боевых самолётов и современного оборудования. Всё это было включено в состав люфтваффе, и в тот же день Геринг подписал приказ о создании 4-го воздушного флота под командованием австрийского генерала Лера. А 23 марта я уже пилотировал «Фокке-Вульф-200 Кондор» с фюрером на борту, мы летели в Мемель, который вместе с областью 20 марта по соглашению с правительством Литвы был присоединён к Германии[5], куда в тот же день вошли германские войска. На аэродроме фюрера встречал Мильх, проинформировавший о полученной информации из Польши, которая опасалась развития подобных событий в Данциге и объявила частичную мобилизацию.

– Ну что же, – обратился фюрер ко всем нам, – тем хуже для Польши. Видит Бог, Германия желает только мира.

Вернувшись в Берлин, фюрер назначил на 25 марта в рейхсканцелярии совещание с командующими и начальниками штабов видов и родов вооружённых сил, пригласив на него и меня, видимо, для того, чтобы потом, наедине за чашкой кофе или чая, выпытать моё мнение о позициях генералов. Он так часто поступал. Фюрер сделал небольшой обзор событий, связанных с аншлюсом Австрии, созданием независимого государства Словакия и протектората Богемия и Моравия на территории оккупированной Чехии, а также присоединением Мемельской области. Он поблагодарил высший командный состав за отличные действия войск, а затем заявил:

– Господа! Современная ситуация непростая. Идут боевые действия между Словакией и Венгрией, нашими союзниками. Румыния, тоже наш союзник, собирается воевать с Венгрией, а Франция с Италией, Польша мобилизует армию против нас. Считаю, решение проблем Данцига и «Польского коридора» возможно силовым способом.

Генералы и адмиралы воевать не хотели, это было давно известно. Но сейчас на лицах многих запечатлелись растерянность и испуг. Фюрер, оценив ситуацию, приказал к 3 апреля подготовить ежегодную директиву Верховного командования вермахта.

– Один из разделов директивы должен быть посвящён возможной войне с Польшей. Самым ранним сроком этой операции назначаю 1 сентября.

Фон Браухич склонил голову и попросил всех присутствовавших представить свои письменные соображения по поводу плана-графика проведения польской кампании.

Война неумолимо приближалась. В рейхсканцелярии чувствовалась суета, сплошной чередой шли совещания с генералами и адмиралами, дипломатами и промышленниками. Я интуитивно понимал – закончился самый счастливый этап моей жизни, жизни мирной и комфортной. Многие заранее стали к ней готовиться. Геринг, например, всю свою родню, служившую в вермахте, перевёл в люфтваффе и отправил служить подальше от Польши. Но я не мог просто так вот прийти к фюреру и попросить его не посылать моего брата Франца на польский фронт. Я был солдат, и фюрер это ценил.

Утром 15 августа 1939 года мне позвонил Шауб и передал приказ фюрера немедленно прибыть в Оберзальцберг, в резиденцию фюрера Бергхоф. Стояла чудесная погода, и я решил отправиться на своем «мерседесе», задумав заодно по пути накупить подарков Марии, маме, Инге и сёстрам. Прибыв к фюреру, я получил странный приказ: 21 августа вылететь в Москву с рейхсминистром иностранных дел Риббентропом, рядом чиновников его министерства и высшими офицерами командований сухопутных войск, люфтваффе и военно-морских сил, всего с тридцатью пятью пассажирами.

Во второй половине дня 21 августа три четырёхмоторные машины «Фокке-Вульф Кондор» моей эскадрильи, имея на борту рейхсминистра Риббентропа и сопровождающих его лиц, среди которых оказался Генрих Хофман, личный фотограф фюрера и мой старый друг, взлетели с небольшого аэродрома Райхенхаль-Айнринг.

Полёт до Москвы занял четыре с четвертью часа. На аэродроме Риббентропа встречал улыбавшийся народный комиссар иностранных дел СССР Молотов, ряд советских военачальников, германский посол граф фон Шуленбург. Рейхсминистр с Молотовым под звуки военного оркестра обошли строй почётного караула, затем вереница лимузинов увезла всех прибывших и встречавших в Москву.

Я и командиры экипажей остановились в резиденции германского военного атташе полковника Кёстринга, который накормил нас прекрасным обедом и выдал по 200 рублей карманных денег. Затем в сопровождении сотрудницы военного атташата мы совершили автомобильную экскурсию по Москве.

В посольстве состоялся товарищеский ужин, в котором принимал участие и Генрих Хофман. Застолье затянулось до полуночи, когда Хофмана вызвали в Кремль. Ему поручили снимать заключительные переговоры Риббентропа со Сталиным и Молотовым, а также подписание знаменитого Пакта о ненападении между Германией и СССР.

В Кремль для фотографирования подписания исторического советско-германского Пакта пустили Хофмана и Лаукса, фотографа Риббентропа. Молотов, лично знавший Хофмана, представил его Сталину, который сердечно пожал руку фотографа фюрера. Хофману, Лауксу и советскому фотографу разрешили сделать ряд групповых снимков, а затем в кабинет внесли множество бутылок отличного крымского шампанского, холодные закуски и фрукты. Начались тосты. Хофман, улучив момент, подошёл с бокалом к Сталину.

– Ваше Превосходительство! Для меня большая честь передать Вам сердечные пожелания моего фюрера Адольфа Гитлера! Он всей душой надеется лично познакомиться с Вами, великим вождём русского народа!

Сталин поднял бокал за фюрера. Хофман сообщил Сталину, что побывал на могиле его жены, и был поражён красотой надгробия. Сталин был растроган, велел наполнить бокалы и произнёс тост в честь Хофмана.

В Берлине после доклада Риббентропа фюрер принял Хофмана и потребовал от него изложить свои впечатления.

– Ну, Генрих, давайте выкладывайте, какое впечатление на вас произвёл Сталин?

Хофман честно признался:

– Глубокое и очень приятное. В глазах ум и проницательность. Держится доброжелательно и с достоинством, без позёрства. Голос мелодичный, мягкий, речь слегка ироничная, с хитринкой, но с уважением к слушателю.

– Кажется, дорогой профессор, – фюрер улыбнулся, – Сталин вас очаровал.

Меня же вызвал к себе рейхсфюрер СС Гиммлер.

В приёмной рейхсфюрера я застал выходивших из кабинета начальника РСХА Гейдриха, начальников IV (гестапо) и VI (внешняя политическая разведка) управлений РСХА Мюллера и Шеленберга. Все пожали мне руку, Гейдрих с интересом спросил:

– Как всё прошло, Ганс?

Что мог ему ответить я, не знавший деталей? Я ответил в рамках своей компетенции:

– Полёт прошел отлично, обергруппенфюрер, машины не подкачали.

– Понятно, – нахмурился Гейдрих, – идите, шеф ждёт вас.

Рейхсфюрер оживился, увидев меня, усадил в мягкое кожаное кресло, предложил кофе и коньяк. От коньяка я отказался, сославшись на множество дел и зная, что Гиммлер практически не пьёт. Он приказал адъютанту принести кофе и уселся напротив меня.

– Я в курсе всех основных событий, Ганс. Меня интересуют детали. Ты знаешь, как я уважаю тебя и доверяю. Мне важен твой взгляд.

– Но ведь я, рейхсфюрер, не присутствовал при основных событиях.

– Знаю. И, тем не менее, задам тебе ряд вопросов. Скажи, Риббентроп отлучался куда-либо из посольства помимо Кремля?

– Насколько мне известно, нет. Он всё время находился с послом фон Шуленбургом. А из Кремля кто же его выпустит?

– Хорошо, а как он себя вёл на обратном пути, с кем беседовал в салоне, рассказывал что-либо тебе?

– Нет, рейхсфюрер, всё время молчал, ни со мной, ни с кем другим не общался. Сидел в кресле надутый. Мне даже показалось, что его миссия не совсем удалась, хотя от Хофмана я уже знал, что Риббентроп возвращается с триумфом.

– Позёр, клоун, нарцисс. Ты же его знаешь, Ганс, ему бы только покрасоваться. Скажи, кто-либо из его окружения мог самостоятельно отлучаться в Москве?

– Трудно ответить с уверенностью. Я ведь с ними не был. Но думаю, вряд ли. НКВД очень плотно нас опекал. Нашу машину, в которой мы осматривали Москву, всё время вели две-три машины НКВД.

– Твоё впечатление от увиденного в Москве?

– Город красивый, очень большой, чистый, зелёный. Люди одеты бедно, мало улыбающихся лиц, мало магазинов, а в них мало товаров, особенно продуктовых. Очень мало легковых автомобилей, ресторанов, кафе, вовсе нет баров. Повсеместно полиция, военные и сотрудники НКВД в форме, словно город на осадном положении. Кремль и территория вокруг него, Красная площадь буквально нашпигованы агентами НКВД в форме и в штатском. Аэродром двойного назначения, много самолётов гражданской авиации, значительная часть из них германского производства, в основном концерна Юнкерса. Видел и истребители, и бомбардировщики. Но охраняется неважно, вовсе нет зенитной артиллерии.

Гиммлер улыбнулся и пригласил меня к принесённому кофе.

– Ганс, тебе бы у нас в разведке служить. У тебя острый, всё подмечающий взгляд. Шеленберг молод, правда, чертовски хитёр, коварен и циничен, но твоего жизненного опыта не имеет. Он пока не понял, что разведка – это анализ деталей, оттенков, нюансов, мелочей. Иди, Ганс, ко мне работать, я для тебя в РСХА специально создам управление военно-технической разведки, в противовес абверу Канариса. Не пожалеешь.

Предложение и впрямь было заманчивое. Минуту я его осмысливал, но, как мне показалось, явно огорчил Гиммлера.

– Рейхсфюрер, я благодарю вас за доверие, но поймите меня правильно, я ведь всего лишь пилот. Помимо авиации я ничего не знаю, мне не хватает образования. Да и работа моя мне нравится.

Гиммлер сделал вид, что не обиделся. Поблагодарив за информацию, предупредил меня помалкивать о нашей беседе и отпустил с миром. Вот так я не стал разведчиком.

Гибельная для Германии война началась 1 сентября тридцать девятого года. Мы, немцы, безгранично верившие в мудрость фюрера и несокрушимую военную мощь державы, тогда ещё не могли и представить, чем всё обернётся. Польская армия под смертельными ударами групп армий «Север» и «Юг», сотен бомбардировщиков, штурмовиков и истребителей люфтваффе разваливалась и была деморализована. Казалось, будто польские генералы изначально не собирались серьёзно воевать с нами. В полном составе правительство уже 6 сентября бежало из Варшавы в Люблин, 9 сентября – в Кременец, 13-го – в городок Залещики, на границе с Румынией, а 16 сентября министры перешли польско-румынскую границу. Страна и польская армия были брошены на произвол судьбы.

С первого дня войны фюрер постоянно находился в возбуждённом состоянии. Он рвался на фронт, нервно обрывал Геббельса, Бормана, Розенберга, отговаривавших его от этих, как они считали, авантюрных затей.

– Я, чёрт вас побери, солдат, – кричал фюрер, – я не привык, подобно моим генералам, отсиживаться в тылу! Я должен быть там, на Востоке, вместе с моими солдатами! Пусть они видят, фюрер с ними!

По его приказу Гиммлер сформировал специальный поезд, состоявший из шести бронированных вагонов, обеспеченный всем необходимым и охранявшийся ротой молодцов из лейб-штандарта «Адольф Гитлер». Этот поезд стал штаб-квартирой фюрера на всю трёхнедельную польскую кампанию.

Но фюреру этого было мало, он требовал доставлять его в действующие части, туда, где не было железнодорожных путей. И тогда мы летали с ним на старом и добром «Ju-52», который мне приходилось сажать на обычные поля и луга.

Накануне штурма Варшавы, когда германские войска стояли уже в её пригородах, я посадил самолёт на скошенном ржаном поле в тридцати километрах от города. Подъехав к самолёту, фюрер сказал мне:

– Баур, заводи моторы, я должен с воздуха увидеть, как пять тысяч стволов германской артиллерии разнесут в пыль этот польско-еврейский городишко!

Через получасового полёта мы вернулись обратно. Фюрер ещё не успел уехать с лётного поля, как поступило сообщение о капитуляции гарнизона Варшавы. Фюрер был счастлив. А вместе с ним и я.

Двадцать восьмого сентября я снова отправился в Москву, взяв на борт рейхсминистра Риббентропа и сопровождавших его лиц. Хофман по поручению фюрера также летел в составе официальной делегации. На этот раз нас разместили не в германском посольстве и военном атташате, а в отеле «Националь», приставив к дверям наших номеров по сотруднику НКВД. Всю делегацию пригласили в Большой театр на балет «Лебединое озеро».

После балета в Кремле состоялись официальные переговоры, а за ними обильный ужин, в ходе которого, как и прежде, всю нашу делегацию упоили вусмерть. Хофман вновь оправдал одну из жизненных истин, точно выраженную русскими: «мастерство не пропьёшь». Будучи совершенно пьяным и, как говорили очевидцы, еле державшийся на ногах, он сделал серию отличных снимков, несомненно, вошедших в мировую коллекцию лучших историко-дипломатических документов.

После возвращения делегации в Берлин фюрер вновь долго беседовал с Риббентропом, а затем Хофманом. А меня, как после августовского полёта в Москву, вызвали к Гиммлеру, которому битый час я рассказывал свои московские наблюдения. Но в этот раз рейхсфюрер СС уже не предлагал мне перейти к нему в разведку.

Восьмого ноября я доставил фюрера в Мюнхен, где вечером он должен был присутствовать на праздновании Дня святого Мартина в знаменитой пивной «Бюргербройкеллер». Мы сидели с фюрером и Хофманом в кафе «Хек. Вдруг фюрер спросил:

– Баур, мы сможем завтра в десять утра вылететь в Берлин? У меня там назначена очень важная встреча.

Я честно ответил, что полной гарантии дать не могу, всё же ноябрь, утром стоят плотные туманы. Тогда он решил возвращаться вечерним поездом.

После краткого выступления в «Бюргербройкеллере» фюрер немедленно покинул пивную и в сопровождении эскорта СС отбыл на железнодорожный вокзал. За ним уехали партийные бонзы. Я отправился к себе домой, а Хофман продолжать вечер в каком-либо тихом ресторанчике. Примерно через час в пивной раздался страшной силы взрыв, унёсший жизни нескольких десятков человек. Фюрер узнал о взрыве в поезде, уже покинувшем Мюнхен.

Начальник РСХА Гейдрих по приказу Гиммлера мобилизовал для расследования все силы криминальной полиции, гестапо и СД. Вскоре при попытке перехода через германо-швейцарскую границу был схвачен некий Эльзер, оказавшийся механиком и часовщиком. В Мюнхене на квартире его сестры обнаружили неисправные настенные часы, часть деталей которых оказались в остатках взрывного устройства в «Бюргербройкеллере». В ходе следствия он собрал точно такое же взрывное устройство и сознался, что убийство Гитлера планировал давно, так как ненавидел нацистов и их фюрера.

Интересно, что суда над Эльзером не было. Мне стало казаться, что заказчиками покушения вполне могли быть некие высшие руководители СС. Нет, я не хочу подозревать лично Гиммлера, но Гейдрих таковым быть мог. Хитрый, коварный, злопамятный и жестокий Гейдрих спал и видел себя рейхсфюрером СС, не уважал, даже презирал Гиммлера и всех высших партийных бонз. Однажды Гесс сказал мне:

– Знаешь, Ганс, есть люди, жаждущие неограниченной власти в рейхе. Первый из них – Гейдрих.

Тридцать девятый год закончился для меня полётом в Болгарию и обратно. По приказу фюрера в ноябре я отправился на «Кондоре» в Софию за царём Борисом, которого необходимо было доставить в Оберзальцберг для переговоров с фюрером.

На военном аэродроме близ Софии я принял на борт царя и лёг на обратный курс. После нашей последней встречи прошло всего два года, а Бориса было не узнать. В салоне сидел тощий согбенный старик, будто раздавленный бременем свалившихся на него проблем. Он страшился, в случае поражения Германии, оказаться на скамье подсудимых, боялся оппозиции среди правящей элиты страны, боялся генералов, боялся ненависти своего народа и своих родственников, грозивших ему дворцовым переворотом.

На этом записи Г. Баура прерываются.

28 апреля 1945 года

От грохота залпов 203-миллиметровых гаубиц артиллерийского полка Резерва Главного командования чудом уцелевшее на северной окраине Берлина двухэтажное здание школы ходило ходуном. В помещениях ничего не было слышно, и начальник отдела военной контрразведки Смерш 3-й ударной армии велел всем спуститься вниз.

Отдышавшись, полковник Мироненко начал совещание:

– Приказом начальника управления военной контрразведки 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенанта Вадиса создаются армейские оперативно-розыскные группы для поиска Гитлера и высших чинов рейха. Командиром группы нашей 3-й ударной армии назначен мой заместитель полковник Грабин Александр Васильевич. Подчёркиваю: группа головная, штаб, если хотите. В отделах контрразведки корпусов сегодня же должны быть созданы свои оперативные группы, они подчиняются полковнику Грабину. Головной группе придаётся рота автоматчиков отдела Смерш армии, сапёрный взвод, взвод связи, санитарная группа. Все остальные указания получите у полковника Грабина. Вопросы есть? Вопросов нет. Все свободны. Александр Васильевич, задержись.

Полковник Грабин, высокий, статный, в выглаженной полушерстяной гимнастёрке, с двумя рядами орденских планок и тремя нашивками за ранения, с открытым блокнотом слушал указания начальника.

– Александр Васильевич, – Мироненко закурил и протянул коробку «Казбека» Грабину, – связь каждые три часа. Подбирай всех и всё, что найдёте. Свозите в штаб армии под усиленной охраной. Вперёд, к центру, выдвини опергруппы с лучшими чистильщиками[6]. Времени у нас с тобой в обрез. С часу на час наши возьмут центр города, тут же появятся высшие чины НКВД, скорее всего и сам Серов, оперативники из ГУПВИ[7]. Перешерстят весь Берлин. Абакумов и Вадис нам с тобой не простят, если те найдут кого-либо или что-либо раньше нас. Запомни это. Действуй по обстановке. Приказ командарма о поддержке твоей группы уже в войсках. Ну, давай, с богом, – Мироненко докурил, растоптал сапогом окурок и уехал.

Грабин собрал офицеров. Разделил головную оперативно-розыскную группу на четыре, назначил их командиров. Распределил автотранспорт. Установил график выхода на связь. Обозначил на карте Берлина зоны ответственности каждой группы.

– Прошу вас не метаться, не паниковать, не впадать в уныние от возможных отрицательных результатов поиска. Вы народ тёртый, ловкий и сообразительный. На ходу подмётки срежете.

Офицеры, довольные такой характеристикой, не часто даваемой начальством в их адрес, одобряюще загудели.

Группа майора Александра Савельева, заместителя начальника розыскного отделения отдела контрразведки армии оказалась одной из передовых. Действовала она в полосе наступления 207-й стрелковой дивизии 79-го стрелкового корпуса, в которой ещё месяц назад Савельев занимал должность начальника отдела военной контрразведки Смерш. Группа двигалась за штурмовыми отрядами пехоты и сапёров, форсировавшими Шпрее на подручных средствах чуть западнее моста Мольтке.

К полудню группа пробрались в довольно вместительный подвал разрушенного союзнической авиацией и советской артиллерией здания какого-то павильона на территории парка Тиргартен. Выбравшись наружу, Савельев увидел слева здание Рейхстага, тонувшего в дыму от разрывов снарядов. Рейхсканцелярию разглядеть было невозможно.

Связисты наладили связь, сапёры обшарили весь подвал и обнаружили в нём много мирных жителей, некоторые из которых были ранены. Напуганные и голодные дети не плакали.

Лейтенант Сизова, военный переводчик группы, подошла к немцам и стала их успокаивать:

– Потерпите немного. Скоро всё закончится. Осталось не долго.

Майор обратился к немцам:

– Нам необходимо пробраться на Вильгельмштрассе, 77–78, к имперской канцелярии. Кто может помочь и указать направление движения?

Немцы молчали. Когда Савельев вернулся в свой угол, в душе сожалея об обращении к немцам, к нему подошёл сухощавый, бодрого вида старичок и так, чтобы никто не слышал, предложил свои услуги:

– Господин офицер, я мастер районной телефонной станции. Правда, уже давно на пенсии. Я могу помочь вам пройти по кабельным каналам. Здесь совсем не далеко, метров пятьсот, не больше. Если они не заминированы эсэсовцами. Вы только моей жене ничего не говорите. Очень будет переживать.

Савельев от усталости валился с ног и ничего сейчас так не желал, как укутаться в шинель и лечь спать в каком-нибудь углу подвала. Но спать не пришлось. С полуночи разведчики стали доставлять в подвал пленных. Допросы шли непрерывно. Постепенно из отрывочных сведений пленных, из сообщений фронтовой разведки и показаний гражданского населения, вырвавшегося из района ожесточённого сражения в центре Берлина, картина стала проясняться. Оборону имперской канцелярии держала сводная войсковая группа бригаденфюрера СС Монке, усиленная артиллерией и танками. Её основу составляли батальоны СС, подразделения морской пехоты и части берлинского гарнизона. Им помогала бригада гитлерюгенда под командованием рейхсфюрера молодежи Аксмана. Входы защищала особая рота СС, сформированная из гималайцев. Внешний периметр огромного здания рейхсканцелярии обороняли сводные роты остатков элитного караульного полка «Великая Германия Берлин» механизированной дивизии СС «Нордланд», а также разрозненные подразделения пехотинцев, сапёров, связистов, тыловых служб 56-го танкового корпуса генерала Вейдлинга. Их поддерживали десяток танков и штурмовых орудий.

По сведениям пленных, положение оборонявшихся было критическим. Огонь русской артиллерии, танков, миномётов просто жестокий. Потери колоссальные. Продовольствие и боеприпасы на исходе. Но все будут драться до последнего патрона. Так как бояться в равной степени и русских, и эсэсовцев.

Никто из пленных не мог с точностью ответить: где Гитлер? Однако все в один голос утверждали, что слышали 23 апреля по радио о том, что Гитлер в Берлине.

29 апреля 1945 года

Рано утром Савельев с тремя автоматчиками, сапёром и немецким проводником быстро и без особых проблем добрались по колодцам до Вильгельмштрассе. Однако, приподняв канализационный люк и увидев как на ладони метрах в двухстах объятое пламенем здание рейхсканцелярии, майор понял, как до него ещё далеко.

Группа вернулась обратно и весь день продолжала допросы пленных и гражданских лиц. Сопоставляя по крупицам информацию, полученную в ходе допросов, анализируя документы, добытые разведчиками за последние сутки, Савельев пришёл к выводу о том, что Гитлер действительно находится в здании имперской канцелярии. Скорее даже в бомбоубежище, расположенном глубоко под зданием. Майор доложил свои соображения полковнику Грабину и получил указание быть в контакте с командирами стрелковых подразделений и группой подполковника Кирпиченко, начальника отдела контрразведки 79-го стрелкового корпуса.

Вечером разведчики доставили медсестру Ильзу Шмуц, которая перебегала от здания имперской канцелярии. Она уверяла, что бежала искать больную диабетом мать.

– Уверяю вас, господа, Гитлер там. Конечно, сама я его не видела. Но солдаты охраны, врачи, медсёстры и санитары госпиталя, который разместился в бомбоубежище, уверяют, что часто видели Гитлера в подземелье.

Когда стемнело, Савельев с десятком бойцов пробрался на командный пункт 598-го стрелкового полка. Подполковник, командир полка, тут же налил полкружки душистого коньяка и положил плитку шоколаду.

– Угощайся, майор. Но в атаку я тебя не пущу. Себе дороже. Мне же голову оторвут. Погоди, завтра-послезавтра возьмём мы эту братскую могилу, вот тогда и вперёд.

Офицеры закурили.

В этот момент на командный пункт полковые разведчики втащили здоровенного эсэсовца в серо-зелёной офицерской полевой форме. Он не был ранен, но помят разведчиками основательно. Молоденький и худющий младший лейтенант, переводчик штаба полка, бегло просмотрел документы пленного и доложил:

– Оберштурмбаннфюрер СС Йоган Матциг, командир сводного пехотного батальона СС. По-нашему, значит, подполковник. Герр Матциг, – юноша обратился к пленному, – вы командовали батальоном, защищавшим рейхсканцелярию?

Эсесовец звериными от страха глазами искал: кто из офицеров старший, кому докладывать? Так и не разобравшись, он повернулся к младшему лейтенанту и истеричным голосом завопил:

– Да, я оберштурмбаннфюрер СС Йоган Матциг, командир сводного батальона лейб-штандарта «Адольф Гитлер»! Да, мой батальон защищал имперскую канцелярию, фюрера и его ставку! Да!..

Эсесовец не успел проорать следующую тираду. Савельев грохнул кулаком по импровизированному столу командира полка и сам во всю мощь заорал:

– Молчать, сукин сын! Отвечать на вопросы тихо и спокойно!

Эсесовец оторопел, весь обмяк, непроизвольно опустился на пустой патронный ящик и стал давать показания.

– Гитлер в бомбоубежище имперской канцелярии? – спрашивал Савельев.

– Да, фюрер там, в фюрербункере.

– Кто с ним из лидеров рейха?

Матциг на секунду задумался, затем поднялся, встал по стойке «смирно», плотно прижав ладони к бёдрам, и отвечал:

– С уверенностью могу сказать о рейхсминистре пропаганды, рейхсляйтере Геббельсе, рейхсляйтере Бормане. Я их видел лично и неоднократно, когда бывал с ежедневными докладами у группенфюрера СС Раттенхубера. Там же находится рейхсфюрер молодёжи Аксман.

– Когда вы в последний раз видели Гитлера?

– Вчера вечером. Не помню точное время. Фюрер вручал боевые награды раненым.

– А сегодня вы видели Гитлера? Или Геббельса?

– Нет. Сегодня я ни разу не был в помещениях фюрербункера. Сегодня был очень жаркий день. Ваши авиация и артиллерия решили стереть остатки здания с лица земли. Мой батальон практически весь погиб. Я и ещё полтора десятка офицеров и солдат, раненых и контуженных, были взяты в плен среди развалин.

– Товарищ подполковник, – обратился Савельев к командиру полка, с интересом наблюдавшему за допросом, – мы пошли к себе, бугая этого я забираю. Когда пойдёте на штурм, позвони. Я там должен быть первым.

– Позвоню, майор, будь уверен. Первым, правда, буду я, но ты вторым точно, – подполковник, улыбаясь, крепко пожал руку Савельева.

30 апреля – 1 мая 1945 года

Бои за овладение Рейхстагом и рейхсканцелярией 30 апреля продолжались с нарастающим напряжением. В уличном бою на Лейпцигерштрассе советские бойцы взяли в плен ефрейтора роты морской пехоты Пауля Марзерса. Он дал показания о том, что Гитлер, Геббельс и группа высших чинов вермахта и СС 28 апреля продолжали находиться в имперской канцелярии.

После тринадцати часов начался сильнейший обстрел Рейхстага из всех подтянутых артиллерийских систем. Вскоре бойцы 380-го стрелкового полка 171-й стрелковой дивизии, ворвавшиеся первыми в здание, прикрепили алый стяг в окне второго этажа. Но только с наступлением темноты бой стал угасать. И, наконец, в 21.30 в свете прожекторов и пожаров все штурмующие, располагавшиеся вне здания, увидели над куполом Рейхстага долгожданное знамя Победы. Бои за рейхсканцелярию не прекращались ни на минуту.

В ночь на 1 мая в полосе наступления 8-й гвардейской армии появились немецкие парламентеры. Начальник Генерального штаба сухопутных войск Германии генерал пехоты Кребс и сопровождавший его начальник штаба 56-го танкового корпуса полковник фон Дуфвинг были доставлены в штаб 35-й гвардейской стрелковой дивизии 8-й гвардейской армии. Командующий армией генерал-полковник Чуйков и вскоре прибывший по поручению маршала Жукова его заместитель генерал армии Соколовский приняли письменные полномочия Кребса на ведение переговоров о перемирии, подписанные Геббельсом. Советское командование узнало о том, что 30 апреля Гитлер покончил жизнь самоубийством, что в соответствии с его политическим завещанием создано новое правительство Германии. Рейхспрезидентом провозглашён гросс-адмирал Дёниц, рейхсканцлером Геббельс, министром иностранных дел Зейс-Инкварт, министром по делам партии Борман, министром внутренних дел Ханке. Главнокомандующим сухопутными войсками назначен генерал-фельдмаршал Шернер, начальником Генерального штаба сухопутных войск генерал Кребс.

Предложение германской стороны о перемирии было отвергнуто. В 5.00 Жуков сообщил требование советской стороны о безоговорочной капитуляции. После телефонной консультации с Геббельсом Кребс попросил письменно сформулировать советские предложения и отбыл в имперскую канцелярию.

Ожидание было долгим. Наконец, в 18.00 в штаб генерала Чуйкова доставили представителя Геббельса штандартенфюрера СС Боозе, который передал пакет. В нём содержался ответ, скреплённый подписями Бормана и Кребса. Новое германское правительство отвергло советский ультиматум. Телефонная связь с рейхсканцелярией оборвалась. Жуков приказал немедленно начать штурм здания и захватить его не позднее конца дня 2 мая.

К семи вечера в подвале у Савельева появился полковник Грабин. Он потребовал: факт смерти Гитлера следовало проверить сразу же после захвата фюрербункера. Грабин сообщил, что генерал Кребс тоже застрелился, как только узнал об отказе Геббельса принять советские условия капитуляции, но Геббельс, Борман, Раттенхубер и ещё целая группа генералов, крупных чинов СС, в том числе, возможно, и шеф гестапо группенфюрер СС Мюллер, всё ещё находятся там.

– Будь крайне внимательным, Савельев. Многие из них, переодевшись, постараются улизнуть. Допустить этого нельзя. Наладь надёжную охрану всех входов и выходов. Никого не выпускай. Обшарьте все закоулки, все щели. Людьми помогу.

– Переводчиков бы ещё. Шестерых мало.

– Ну, ты, Савельев, совсем обнаглел, – Грабин поспешно стал собираться. – В своей бывшей дивизии договоришься. У меня свободных нет. Всё, давай работать. А то без тебя канцелярию возьмут.

– Не возьмут, товарищ полковник, – Савельев улыбнулся. – У нас с пехотой договор.

Савельев собрал всех офицеров группы вместе с командирами приданных взводов и провёл подробный инструктаж. Всем было велено взять автоматы, гранаты и обязательно противогазы.

– А они-то зачем, товарищ майор? – спросил лейтенант, командир разведвзвода. – Только мешать будут.

Савельев с жалостью поглядел на молоденького лейтенанта, накануне штурма Берлина прибывшего из ОПРОСа[8] и заменившего раненого командира взвода. Завтра он впервые пойдёт в бой.

– Фашисты под прикрытием дымовых шашек могут попытаться совершить прорыв. Но они способны и на другое: могут пустить газы. Вам ясно, лейтенант?

Молодой офицер густо покраснел и, явно смущённый, кивнул головой.

– Особенно беречь переводчиков, – продолжал Савельев. – Сегодня ночью пойдём вместе со штурмовыми группами полка. А сейчас всем готовиться.

Савельев задержал лейтенанта Сизову. Бесцеремонно осмотрев её с ног до головы, сказал:

– Идите и переоденьтесь.

– Это как понять, товарищ майор? – Сизова вспыхнула, сделала обиженное лицо и машинально стала поправлять элегантно подшитую новенькую полушерстяную гимнастёрку.

– А вот так и понимайте. Переодеться в полевую форму, надеть штаны, поменять хромовые сапожки на яловые. Автомат можете не брать. Но пистолет обязательно. Идите и выполняйте приказ.

2 мая 1945 года

Штурмовые группы, забросав гранатами входы и выходы, при поддержке огнемётчиков ворвались в здание рейхсканцелярии. Группа Савельева, ведя на бегу огонь, бросилась к широкой лестнице, ведущей из вестибюля вниз. Майор велел командиру взвода автоматчиков оставить одно отделение бойцов для охраны спуска в фюрербункер и никого не впускать. Разведрота дивизии, сапёры, связисты, офицеры-оперативники и переводчики во главе с Савельевым начали опасный спуск в подземелье.

По договоренности Савельева с командиром стрелкового полка, как только штурмовые группы очистили вестибюль и прорвались во внутренний двор рейхсканцелярии, все видимые входы и выходы из здания во двор были взяты под надежную охрану.

Разведчики в ходе короткой перестрелки быстро очистили лестничные пролёты, ведущие на первый и второй этажи бомбоубежища. Автоматчики взводов Смерш начали там проверку. Из комнат в коридоры стали выходить люди с поднятыми руками, кто в военной форме, кто в цивильном. На полу лежали раненые. Много было женщин. Большинство из них являлись медсёстрами и санитарками расположенного тут же госпиталя. Некоторые же дамы были весьма хорошо одеты и явно не имели никакого отношения к медперсоналу. Офицеры-смершевцы вместе с переводчиками немедленно приступили к беглым допросам.

Савельев знал, что где-то рядом находится спуск в сам фюрербункер, который располагался под двухэтажным бомбоубежищем. Но в суматохе боя, в горячке первых допросов сразу найти нужных людей, которые бы могли помочь проникнуть по этим лабиринтам вниз, не удалось. А главное, крайне не хватало людей. С десятью оставшимися под рукой бойцами лезть в гитлеровскую преисподнюю Савельев не решился. И здесь самым лучшим образом помог полковник Грабин. Телефонист подбежал к Савельеву и протянул трубку:

– Вас, товарищ майор.

Грабин велел послать наверх бойцов для встречи оперативной группы подполковника Кирпиченко, ворвавшейся в здание имперской канцелярии с восточной стороны. Кирпиченко, высокий, худой, в мешковато сидящей форме, крепко обнял Савельева.

– Ну, Саня, подмогу я тебе привёл. Давай искать проводников.

Подошла лейтенант Сизова и обратилась к Кирпиченко:

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться к товарищу майору?

– Докладывайте, лейтенант.

– Товарищ майор, мы нашли этого, как же он называется, забыла, ну, тот, кто печи и камины топит и ухаживает за ними.

– Истопника, что ли? – подсказал Кирпиченко.

– Да, да, его. Истопника из бункера Гитлера. Вот он.

Лейтенант ткнула указательным пальцем в пожилого немца, стоявшего под охраной двух автоматчиков.

Маленького роста, совершенно седой, тщедушного вида человек, одетый в старенький серого цвета помятый костюм, отвечал на вопросы внятно и просто. Он действительно с декабря сорок четвёртого года был истопником фюрербункера. Сырость в бункере стояла страшная. Фюрер всё время жаловался на холод и сырой воздух, поэтому для просушки повсеместно были смонтированы чугунные печки, а в апартаментах фюрера дополнительно сложили небольшие камины.

Кирпиченко и Савельев в сопровождении истопника, разведчиков, сапёров и связистов спустились в бункер Гитлера. По стенам бункера были протянуты мощные кабели, металлические короба вентиляции и гирлянды тусклых лампочек, Здесь царила темнота. В узких коридорах стоял слабый гул всё еще работавших насосов вентиляции, что-то шуршало, скрипело, хлопало. Было очевидно, здесь находились люди. Связисты протянули провода от танкового аккумулятора и подключили несколько ламп. В тусклом свете все увидели узкие коридоры с множеством поворотов и переходов.

В этот момент раздались пулемётные очереди. Пули засвистели по коридору, с цокотом рикошетили от стен и потолка. Все бросились на пол. Разведчики и автоматчики из группы Савельева швырнули гранаты и, поливая перед собой огнём из автоматов, рванулись вперёд. На перекрёстке коридоров был обнаружен поражённый осколками советских гранат пулемётный расчёт эсэсовцев. Два солдата лежали на спине с распростёртыми руками в лужах крови. Третий навалился всем телом на искорёженный взрывом пулемёт. Сапёры немедленно убрали валявшиеся вокруг противопехотные гранаты. Это было последнее боевое столкновение в имперской канцелярии.

Савельев велел Сизовой взять в руки рупор, предусмотрительно захваченный с собой старшиной Кухаренко.

– Переводите, лейтенант. Внимание! Всем, находящимся в бункере! Вчера советские войска взяли Рейхстаг. Сегодня, 2 мая, захвачена имперская канцелярия. Сопротивление гарнизона Берлина сломлено. Прошу всех военных и представителей гражданского персонала, находящихся в бункере, выходить из укрытий. Огнестрельное оружие бросать перед собой. Советское командование всем гарантирует жизнь, раненым медицинский уход.

Савельев приказал бойцам образовать цепочку для конвоирования, генералов и старших офицеров отделять и располагать отдельно друг от друга. Офицеры-оперативники должны были искать людей, непосредственно обслуживавших Гитлера, выяснять: где Геббельс и его семья, Борман, Раттенхубер, Мюллер, кто из высших чинов рейха находился в бункере.

Через непродолжительное время коридоры заполнились множеством людей. Здесь были офицеры и солдаты вермахта в серой форме, эсэсовцы в чёрных и серебристо-серых мундирах. Прошла группа генералов и даже один адмирал. Проходили молодые и не очень молодые женщины в военной форме, в одежде медсестёр и санитарок. Шли повара, буфетчики, официанты, облачённые в белые фартуки, куртки и шапочки. Немецкие солдаты несли носилки с ранеными. Часть военных шла без мундиров, в одних сорочках. Многие были пьяны. Устойчивый запах сырости перемешался с запахами кухни, винным перегаром, грязного белья и немытых тел.

Истопник по узким коридорам и множеству поворотов привёл к личным помещениям Гитлера. Узкая, скромно обставленная приёмная. Небольшой личный кабинет, центром которого был стол из металлического каркаса, накрытый дубовой столешницей. На столе ворох карт боевых действий с приколотыми флажками. У стены книжный шкаф. Такая же маленькая спальня. Кровать с пружинным матрасом, но без простыни и одеяла. Покои Евы Браун были справа по коридору от жилого и рабочего блока Гитлера.

– Тридцатого апреля ближе к вечеру, точное время назвать не могу, – давал показания истопник, – я шёл по коридору и увидел, как эсэсовцы выносили из этих помещений два больших свёртка, обёрнутых в одеяла. С ними были начальник личной охраны фюрера Раттенхубер, адъютант фюрера Гюнше и личный камердинер Линге. Я спросил солдата, несшего приготовленный факел:

– Что происходит?

Мне ответили, что несут сжигать трупы фюрера и его супруги. А мне велели проваливать отсюда подальше.

Когда истопник расписался в протоколе допроса, его попросили показать запасной выход из бункера, через который, по его словам, выносили трупы. Он повёл русских по длинной веренице коридоров, спусков и подъёмов. Наконец, после очередного подъёма, захламлённого какими-то ящиками и документами, открыв бронированную дверь, вышли во внутренний двор имперской канцелярии. У входа обнаружили бойцов взвода автоматчиков Смерш, которые тут же наставили оружие на вышедших.

– Молодцы, – сказал Савельев, – продолжать охранять.

Зрелище было жалким. Бывший сад внутреннего двора рейхсканцелярии полностью уничтожен. Догорали деревья и какие-то деревянные конструкции. Кругом громоздились бетонные и кирпичные обломки былого величественного здания новой имперской канцелярии. Было ровно семнадцать часов по берлинскому времени. К Кирпиченко и Савельеву подошёл капитан Химин с двумя бойцами и доложил:

– Там, – он указал рукой направо, – в воронке какие-то обгоревшие трупы.

В этот же момент оперативники вывели во двор двух мужчин. Лейтенант Сизова представила одного плотного, невысокого роста, одетого в чёрный комбинезон, как техника гаража рейхсканцелярии Карла Шнайдера. Другой, что повыше и помоложе, в офицерском кителе без погон, был поваром столовой имперской канцелярии Вильгельмом Ланге.

Все вместе придвинулись к воронке, где бойцы откапывали найденные трупы. Их разместили на большом куске брезента. Истопник, Шнайдер и Ланге в один голос заявили, что это труппы рейхсминистра пропаганды Йозефа Геббельса и его супруги Магды.

Трупы, хотя и обгорели, но сожжены не были. Рядом нашли золотой нацистский значок Магды Геббельс и золотой портсигар с гравировкой подписи Гитлера.

– Это точно они. Видите, как ступня правой ноги у него скрючена, а сама нога гораздо короче другой. Это точно Геббельс. Недаром его за глаза называли «Колченогий соловей». А это фрау Магда. Это все могут признать, – уверял повар Ланге.

Провели экспертизу опознания трупов. Акт об обнаружении и опознании одного из главных нацистских преступников и его жены, подписанный офицерами военной контрразведки и немецкими свидетелями, был тут же направлен с нарочным полковнику Грабину. Через час акт лежал на столе у маршала Жукова, а к полуночи с его содержанием ознакомился Сталин.

3 мая 1945 года

Около десяти часов утра из Берлина на имя заместителя председателя Совета Народных Комиссаров и наркома внутренних дел СССР Л. П. Берии поступила шифрограмма, в которой заместитель начальника управления военной контрразведки Смерш 1-го Белорусского фронта генерал-майор Симонов информировал об обнаружении трупов Геббельса и его жены. Берия сразу же позвонил об этом Сталину. Тот не выразил никакой заинтересованности и ответил, что ещё ночью ему об этом сообщили маршал Жуков и генерал Абакумов. Берия был взбешён. В тот же день в Берлин с полномочиями координировать работу всех советских спецслужб самолётом был направлен первый заместитель наркома внутренних дел СССР генерал-полковник Серов, ещё 22 апреля назначенный заместителем командующего 1-м Белорусским фронтом по делам гражданской администрации в Германии.

А в это время контрразведчики 3-й ударной армии генерала Кузнецова вели работу в сохранившихся помещениях имперской канцелярии. Информации было много. В ночь с 1 на 2 мая в ходе попытки прорыва нескольких групп из фюрербункера, а также в самом бункере были задержаны бригаденфюрер СС Вильгельм Монке, адъютант генерала Вильгельма Бургдорфа подполковник Вейсс, капитан Карнау, гауптштурмфюрер СС Мансфельд, штурмбаннфюрер СС Поппен, оберштурмфюрер СС Райсер и целый ряд других офицеров охраны Гитлера.

Третьего мая были задержаны вице-адмирал Ганс-Эрих Фосс, ответственный за связь гросс-адмирала Дёница с Гитлером, оберштурмбаннфюрер СС, начальник лазарета рейхсканцелярии Вернер Хаазе и оберштурмбаннфюрер СС, врач лазарета Эрне Гюнтер Шенк, руководитель отдела радиовещания министерства пропаганды Ганс Фритцше.

Офицеры полковника Грабина в центральной части Берлина задержали адъютанта Гитлера штурмбаннфюрера СС Отто Гюнше, личного камердинера фюрера штурмбаннфюрера СС Хайнца Линге, а также самую молодую секретаршу Гитлера Гертруду Юнге. И, конечно, большим успехом смершевцев стало задержание 3 мая в пивной «Шульдхейс» близ вокзала Монхаузералле раненного в ногу начальника личной охраны Гитлера группенфюрера СС Ганса Йогана Раттенхубера.

Из сведений, полученных в ходе допросов, выяснилось, что около двух часов ночи 2 мая несколько групп высокопоставленных чиновников, генералов вермахта и СС во время отвлекающей контратаки частей СС и шести танков предприняли прорыв из имперской канцелярии. Очевидцы с уверенностью утверждали о гибели в ходе прорыва заместителя личного пилота Гитлера штандартенфюрера СС Бетца, адъютанта Гитлера и начальника управления личного состава вермахта генерала Бургдорфа, связного рейхсминистра иностранных дел Риббентропа с фюрером бригаденфюрера СС Вальтера Хевеля, заместителя Раттенхубера бригаденфюрера Хейгля, командира личного эскорта Гитлера оберштурмбаннфюрера СС Шедле.

Савельев допрашивал механика гаража гауптштурмфюрера CC Шнайдера.

– Если мне не изменяет память, – давал показания Шнайдер, – 29 апреля позвонили в гараж из секретариата Гитлера и велели весь бензин, имевшийся в гараже, направить в фюрербункер. Вскоре пришли эсэсовцы во главе с оберштурмфюрером Райсером и забрали десять двадцатилитровых канистр с бензином. Они же прихватили и все факелы, которые я хранил на случай вывода из строя системы электроснабжения.

– Вы знали, для чего всё это предназначалось? – спросил Савельев.

– Я узнал только на следующий день. Эсэсовцы из охраны бункера мне сказали, что фюрер и его супруга покончили с собой, а их трупы сожжены.

Зазвонил телефон. Докладывал старший лейтенант Заверьянов, офицер группы Савельева, разбиравший захваченные документы.

– Товарищ майор, у нас тут такое! Прошу вас, спускайтесь скорее. Мы детей мёртвых нашли.

В квадратной комнате фюрербункера, входившей в апартаменты рейхсминистра пропаганды и его жены, в кроватках лежали шестеро детей, укрытых байковыми солдатскими одеялами. Пять девочек и мальчик. Они казались живыми, просто спящими. Только странный густой румянец покрывал их лица.

Вслед за Савельевым в комнату вошёл вызванный на допрос адмирал Фосс в сопровождении лейтенанта и двух автоматчиков.

– Чьи это дети, адмирал? – спросил Савельев.

– Это дети Геббельсов, – адмирал весь обмяк и непроизвольно опустился на стоявший стул. – Они ещё вчера утром играли со мной в карты.

Офицеры-контрразведчики привели врачей Хаазе, Шенка и Гельмута Кунца. Врачи подтвердили, что это дети Йозефа и Магды Геббельс. Им в лазарете делали прививки, они получали там витамины. Кунц в присутствии своих коллег признался в том, что он принимал участие в умерщвлении детей. В грязной эсэсовской форме, небритый, всклокоченный Кунц нервно то и дело вытирал тыльной стороной ладони лицо, щёлкал суставами пальцев, тяжело вздыхал.

– Поздно вечером двадцать седьмого апреля фрау Магда Геббельс попросила зайти к ней в комнату. Она сказала, что с минуты на минуту всё закончится, Германия окажется под жёстким оккупационным режимом, что она не может позволить захватить русским детей Геббельса. Она потребовала от меня помочь ей в умерщвлении детей.

– Прошу уточнить, кто конкретно потребовал умертвить детей: Геббельс или его жена? – потребовал Савельев.

– Геббельс. Мы все вместе вошли в комнату, где в кроватках, одетые в одинаковые пижамы, уже лежали дети. Увидев меня в белом халате, они испугались и стали натягивать одеяла на головы. Фрау Магда и Геббельс обняли и поцеловали детей. Я сделал каждому ребёнку инъекцию морфия. Пожелав им спокойной ночи, мы втроём вышли из спальни. Я предупредил Геббельсов о том, что минут через десять – пятнадцать дети уснут.

– Могу ли я быть свободным? – спросил я у рейхсминистра.

Ответила фрау Магда:

– Если у вас не хватает воли, идите и пришлите сюда доктора Штумпфеггера.

– Я выполнил её указание. Вместе со Штумпфеггером, личным врачом фюрера, фрау Геббельс вложила раздавленные ампулы с цианистым калием во рты спящих детей. После этого я ни Геббельсов, ни Штумпфеггера больше не видел.

3 мая 1945 года

Поздно вечером генерал-лейтенант Вадис в штабе 3-й ударной армии собрал совещание с руководителями управления контрразведки Смерш 1-го Белорусского фронта, отделов контрразведки армий и корпусов и оперативно-розыскных групп. Генерал начал с достигнутых результатов:

– На сегодняшний день мы имеем следующую картину: во-первых, собрана некоторая информация о самоубийстве Гитлера и его жены Евы Гитлер, в девичестве Браун, однако реальных фактов, подтверждающих это, нет; их трупы не найдены; есть ряд косвенных подтверждений, основанных на противоречивых показаниях свидетелей. Во-вторых, установлен факт самоубийства Геббельса и его жены Магды Геббельс, в девичестве Квандт; их трупы обнаружены; имеются акты об обнаружении трупов и их опознании, а также два протокола допросов опознавателей. В-третьих, обнаружены трупы шестерых детей Геббельсов: дочерей Хельги, Хильды, Хольды, Хедцы, Хайды и сына Хельмута, умерщвлённых своими родителям при помощи врачей лазарета рейхсканцелярии. Это подтверждено актами об обнаружении и опознании, а также протоколами допросов опознавателей детей. В-четвёртых, установлены факты самоубийств начальника Генерального штаба сухопутных войск генерала Кребса и начальника управления личного состава вермахта и главного адъютанта Гитлера генерала Бургдорфа; трупы их обнаружены; акты об обнаружении и опознании имеются, протоколы допросов опознавателей тоже. В-пятых, задержана группа высокопоставленных военных и гражданских лиц, находившихся в бункере Гитлера. Среди них наиболее значимыми фигурами являются начальник личной охраны Гитлера группенфюрер СС Раттенхубер, вице-адмирал Фосс, командующий обороной имперской канцелярии и всего центра Берлина бригаденфюрер СС Монке, адъютант Гитлера штурмбаннфюрер СС Гюнше и секретарша Гитлера Юнге, личный камердинер Гитлера штурмбаннфюрер Линге. С ними проводятся следственные мероприятия. В-шестых, – в голосе Вадиса зазвучали металлические нотки, – установлено, что заместитель Гитлера по партии Борман, начальник гестапо группенфюрер СС Мюллер, руководитель гитлерюгенда Аксман, личный пилот Гитлера группенфюрер СС Баур, личный шофёр Гитлера Кемпка и личный врач Штумпфеггер в ночь с 1 на 2 мая исчезли из бункера в неизвестном направлении, – генерал бросил тяжёлый взгляд в сторону полковников Мироненко и Грабина. – По этому факту необходимо серьёзно разбираться как с командирами стрелковых полков, участвовавших в штурме канцелярии, так и с офицерами контрразведки, прошляпившими уход этих фашистов.

Слово попросил начальник отдела контрразведки Смерш 3-й ударной армии полковник Мироненко. Вадис недовольно поморщился, но разрешил.

– Товарищ генерал-лейтенант, вы сами знаете о накале боёв вокруг имперской канцелярии. Все наши офицеры сражались в составе штурмовых групп. Трое погибли, одиннадцать человек ранены. Контрразведчики первыми ворвались в здание. Мы не располагали ни сведениями об оставшихся в рейхсканцелярии, ни нормальными картами города, ни техническими схемами и планами канцелярии, метро, городской канализации. Кроме туристических планов Берлина у наших людей ничего на руках не было. Так при чём же здесь командиры стрелковых полков и наши оперативники? За такую работу людей награждать надо, а не наказывать.

Генерал уважал Мироненко, ценил его профессиональную работу, тот стиль опытного военного разведчика, который полковник привнёс в военную контрразведку. Сам его выпросил в штабе фронта весной сорок третьего из разведуправления, когда вместо особых отделов НКВД в армии были созданы органы военной контрразведки Смерш, подчинявшиеся непосредственно Верховному главнокомандующему. Тогда крайне не хватало кадров с военным, особенно разведывательным опытом. Многие бывшие особисты НКВД, ставшие кадровой основой военной контрразведки, плохо знали разведывательный потенциал противника, не имели представления о его технологиях и поэтому с трудом выстраивали контрразведывательные механизмы. Дров тогда наломали много. Да и в войсках к ним относились по инерции с боязнью, но без всякого уважения. Именно такие армейские офицеры-разведчики, как полковники Мироненко и Грабин, майор Савельев, создавали новую систему военной контрразведки.

Вадиса такой демарш Мироненко задел. Однако ссориться не хотелось. Впереди была огромная работа. И делать её предстояло сидящим перед ним людям. Он пошёл на попятную, соблюдая лицо:

– Полковник Мироненко пытается защитить мундир, но забывает, что мы носим одну форму. Никого из наших офицеров я в обиду давать не собираюсь. Но прошу помнить, что и расслабляться никому не позволю. А награды будут, когда Гитлера найдём.

Довольный собой, Вадис продолжал:

– В-седьмых, до сих пор мы ничего не знаем о судьбе Гиммлера, Геринга, фельдмаршала Кейтеля, генерала Йодля, Кальтенбруннера, Шеленберга, гитлеровских министров… В сухом остатке у нас практически только установленный факт гибели Геббельса и его семьи, ряд косвенных доказательств смерти Гитлера и Евы Браун, много задержанных, имеющих, видимо, важные сведения.

Вадис поднялся и, медленно шагая по комнате, стал ставить задачи:

– Полковнику Грабину и его людям усилить розыскные мероприятия, продолжать интенсивные допросы задержанных. Стремиться к выявлению места захоронения Гитлера, если путём допросов мы убедимся в факте гибели Гитлера. Собирать информацию по крупицам, перепроверять её многократно. Выстроить всю хронологию событий в бункере Гитлера по часам и, по возможности, по минутам. Искать специалистов-врачей, когда-либо причастных к обследованию и лечению Гитлера и Евы Браун. Начальнику четвёртого отдела управления подготовить за моей подписью письма – запросы об имевшихся фактах задержания лиц из ближайшего окружения Гитлера к руководителям органов контрразведки американских и британских войск, соприкасающихся с частями и соединениями советских войск в полосе нашего фронта. О результатах работы докладывать дважды в сутки.

С минуту подумав, генерал продолжил:

– И вот ещё, товарищи офицеры. Все должны понимать особую ответственность, которая на нас возложена Верховным командованием и руководством ГУКР[9]. Генерал Серов на правах заместителя командующего фронтом стал серьёзно закручивать гайки. Мы обязаны представлять ему ежедневные отчёты о работе. Его приказом образованы оперативные районы НКВД в Берлине на правах районных отделов. В места сбора военнопленных прибывают сотрудники ГУПВИ НКВД. Есть сведения о том, что по линии НКВД и НКГБ[10] также будут проводиться, а возможно уже проводятся, оперативно-розыскные мероприятия по факту смерти Гитлера. Прошу, нет, требую от вас выдержки и деликатности. В конфликты с сотрудниками НКВД и НКГБ не вступать. Никаких документов им не представлять. Пленных передавать органам ГУПВИ НКВД только после того, когда наши офицеры завершат с ними работу. Обо всех фактах возникшей напряжённости докладывать незамедлительно.

4 мая 1945 года

Утром Савельев велел старшине Кухаренко собрать группу. Два десятка офицеров, в том числе переводчицы, с напряжением ожидали указаний майора. Все одеты в выглаженную форму и при наградах. Сапоги блестят как тульские самовары. А у некоторых девушек, в том числе у лейтенанта Сизовой, слегка, хотя и не по уставу, подкрашены губы.

– Ну, что, потаённое войско? – Савельев с улыбкой оглядел личный состав. – Не пора ли нам прогуляться по вражеской столице? Засиделись, небось, по бункерам да подвалам? Родным и друзьям сказать-то не о чем будет. А ещё, мол, Берлин брали. Сейчас семь ноль-ноль. Два часа на променад – и вновь за работу. Ну, так как, вперёд?

Вчера в Берлине шёл дождь. После него пожары поутихли. Дождь прибил страшную пыль, но усилил запах гари. Город, особенно его центральная часть, лежал в руинах. Не было видно ни одного целого здания. Повсюду сожжённая и подбитая немецкая и советская техника, изуродованные трамваи. Кругом воронки, воронки, воронки…

Вначале отправились осматривать Рейхстаг. Изувеченное бомбами и снарядами здание, исклёванное огнем стрелкового оружия, украшенное алым стягом на уцелевшем остове купола, всё равно сохраняло остатки былого величия. На ступеньках примостилось множество бойцов. Над ними, пришедшими в Берлин со всех уголков Страны Советов, выживших в самой страшной и кровавой бойне в истории человечества, витал дух неимоверной усталости. Осознание победы, радость мира придёт позже. Сегодня они просто отдыхали от долгого и тяжелейшего труда.

Потом направились в сторону Бранденбургских ворот. Непроизвольно отстав, заглядевшись на чудом сохранившийся памятник, Савельев услышал рядом:

– Один из замечательных памятников конца восемнадцатого века. Архитектор Лангханс.

Он обернулся. За его спиной стояла Сизова и смущённо улыбалась.

– Откуда вы это знаете, товарищ лейтенант?

– Я, товарищ майор, на третьем курсе университета на студенческой конференции делала доклад о памятниках Берлина XVIII–XIX веков. Мой доклад понравился. После конференции ко мне подошла со вкусом одетая незнакомая дама и предложила в свободное от учебы время поработать экскурсоводом в Наркомате иностранных дел. Обслуживать официальные делегации из Германии и Австрии. Так я оказалась в разведке.

Майор впервые разговаривал с Сизовой во внеслужебной обстановке. «Интересно, – подумал он, – мы на фронте скоро уже два года вместе, а я практически ничего не знаю об этой симпатичной девушке. Я не знаю, сколько ей лет. Даже имени её вспомнить не могу». То, что она прекрасный переводчик, великолепно владеющий военной терминологией, знают во всей контрразведке фронта. Начальство неоднократно пыталось забрать Сизову то в корпусной, то в армейский отдел. Но она исхитрялась всеми немыслимыми способами остаться в дивизии, в отделе Савельева.

– Товарищ майор, а я знаю, о чём вы думаете.

– И о чём же?

– Вы думаете: майор Савельев! Идёшь ты по поверженному Берлину. Весна. Дышится легко. Рядом с тобой молодая и, в общем, симпатичная девушка. Вместе с ней исколесили мы фронтовые дороги Белоруссии, Польши и Германии. Под бомбёжками, под артобстрелами не раз бывали. И отступать приходилось, и наступать. Куском хлеба делились. А я ведь даже имени её не знаю.

Савельев остановился, пристально поглядел на лейтенанта. Перед ним стояла вовсе не ветреная девушка, а молодая и красивая женщина с изломанной войной судьбой, с истерзанной душой. Любящая, долго и терпеливо ожидающая взаимности от этого вот здорового, сильного и умного мужика.

– Меня зовут Елена Владимировна. Для вас просто Лена. И лет мне двадцать шесть. Родом из Москвы, – она резко отвернула лицо в сторону и незаметно попыталась смахнуть пилоткой покатившиеся по щекам слёзы.

Савельев заметил. Ком подкатил к горлу. Ему хотелось ей много объяснить, сказать что-то доброе, ласковое. Не смог. Только насупился и продолжал молча идти.

– А я про вас много знаю, Александр Васильевич. Можно мне вас так называть пока мы гуляем, вне строя, так сказать?

Савельев кивнул головой.

– Вам тридцать два года. Родом из Ленинграда. Закончили физический факультет университета, потом аспирантуру. Но диссертацию защитить вам не дали. Направили в разведку. Затем финская война. Отец ваш, Василий Александрович, известный хирург. Долго преподавал в Военно-медицинской академии. Сейчас в Мурманске главным хирургом флотского госпиталя. Мама ваша, простите меня, умерла в блокаду.

– Откуда вам это всё известно? – спросил Савельев. – Окопное радио донесло? Или моё личное дело читали?

– Нет, что вы? Испорченным телефоном никогда не пользовалась. Но я ведь тоже, как и вы, в разведке служила. Это вы меня в сорок третьем оттуда силком в Смерш затащили.

– Это как понять? – Савельев был обескуражен.

– Да так и понимайте, – Сизова чуть выскочила вперед, развернулась на левом каблуке, остановилась и, глядя прямо в глаза Савельеву, выпалила: – Влюбилась в вас, дура, с первого взгляда. И ничего с собой поделать уже не могла.

Они были в начале Унтерденлинден. Их окликнул повар полевой кухни, раздававший еду мирному населению в соответствии с приказом генерала Берзарина, первого коменданта Берлина. Повар, облачённый в накрахмаленную белую тужурку, в лихо заломленном поварском колпаке и державший в левой руке черпак с длиннющей ручкой, правой отдал офицерам честь и прокричал:

– Товарищ майор! Товарищ лейтенант! Отведайте с утреца горяченькой пшённой кашки с отечественной тушёнкой. Объедение!

Огромная очередь берлинцев, выстроившаяся к кухне, с любопытством глядела на молодую русскую пару в офицерской форме и учтиво расступилась перед ними.

– Послушай, гвардеец, а удобно ли? – неуверенно спросил Савельев. Но есть очень хотелось.

– А что тут неудобного, товарищ майор? От двух мисок немцы, чай, не похудеют, – и он доверху навалил горячей и душистой каши в две оловянные миски, воткнул туда ложки и подал Савельеву и Сизовой. – Кушайте на здоровье. Только миски и ложки верните.

Примостившись на станинах подбитой немецкой противотанковой пушки, наши герои с огромным удовольствием и молодым аппетитом, заговорщицки переглядываясь, весело уплетали замечательную кашу.

4 мая 1945 года

Приехал Грабин и лично участвовал в допросах. Первым допрашивали штурмбаннфюрера СС Гельмута Кунца, зубного врача имперской канцелярии. Он был молод, хорош собой, по его холёному и нагловатому лицу гуляла еле уловимая тень презрения. Грабин это заметил. Когда были заданы формальные вопросы, он спросил:

– С какого времени вы служили при имперской канцелярии?

– 23 апреля я был направлен в имперскую канцелярию, так как там не было зубного врача.

– Раньше вы бывали в имперской канцелярии? У вас был туда допуск?

– Нет, раньше я никогда там не бывал.

– Странно, – Грабин сделал удивлённое лицо, – вы не имели допуска, и вас вдруг назначают в святая святых рейха? Как вы можете это объяснить?

– Ранее я лечил фрау Геббельс. Видимо, это стало главным мотивом моего назначения. Но лучше бы оно не состоялось.

– Почему? Что вас разочаровало? Плен? Так рано или поздно плен был неминуем.

– Нет, господин полковник, плена я не боюсь. Никому ничего плохого я не сделал. Я врач. Всю жизнь я только лечил. Я был потрясён убийством детей Геббельсов. И окончательно разочаровался в людях.

– Кого вы имеете в виду?

– Рейхсминистра Геббельса и его супругу, фрау Магду.

– Вы общались с Гитлером, находясь в рейхсканцелярии?

– Нет.

– У нас есть сведения, что вы присутствовали на приёме у Гитлера по случаю награждения медицинских работников. Как вы там оказались и кто присутствовал на приёме?

– В ночь с 29 на 30 апреля я со своими коллегами врачами находился в офицерском казино. Оно размещалось над фюрербункером. Около двух часов мне позвонил по телефону начальник госпиталя рейхсканцелярии профессор Хаазе. Он сообщил, что фюрер приглашает весь персонал госпиталя к себе для награждения отличившихся медработников.

– Кто присутствовал на приёме?

– Начальник госпиталя оберфюрер СС профессор Хаазе, главный врач госпиталя, штандартенфюрер СС профессор Шенк, медсестры, санитарки… Фюрер вышел в коридор, профессор Хаазе представил ему нас. Награжденные поблагодарили фюрера. Гитлер в свою очередь поблагодарил их за службу и сразу удалился в свои покои.

– Что произошло с Гитлером?

– О самоубийстве фюрера я узнал утром 1 мая от фрау Геббельс, к которой был вызван по телефону. Она сказала мне, что фюрер покончил с собой. Никаких подробностей она не сообщила.

– Не кажется ли вам, Кунц, очень странным то обстоятельство, что, постоянно находясь в имперской канцелярии, вы ничего не можете сообщить о смерти Гитлера?

– Господин полковник, поверьте, я говорю лишь то, что наверняка знаю со слов фрау Геббельс и начальника охраны фюрера группенфюрера СС Раттенхубера.

– Что вы слышали от Раттенхубера?

– Он утром 1 мая в присутствии многих офицеров сказал, что фюрер покинул нас, труп его сожжён в саду рейхсканцелярии.

– Сколько было трупов: один или два?

– Вместе с фюрером покончила жизнь самоубийством его жена, фрау Ева. Вечером 30 апреля фрау Ева пригласила личного пилота фюрера, группенфюрера СС Баура, профессора Хаазе, двух секретарш фюрера и меня к себе на чашку кофе. Она нам сказала, что фюрер и она решили покончить с собой. Фюрер считает, что нет смысла жить, так как все немцы, особенно его бывшие соратники Геринг и Гиммлер, предали его. Умирать будет легко. Сильнодействующий яд апробирован на собаке. Фрау Ева была явно взволнована. Её щёки горели.

– Какие ещё подробности о смерти Гитлера и его жены вы можете сообщить?

– Абсолютно никаких. Я сказал всё, что знаю. Поверьте мне, господин полковник.

Кунц стал нервничать. Савельев, оторвавшись от блокнота, спросил:

– Куда исчез профессор Шенк?

– Профессор Шенк и ряд медсестёр приняли участие в прорыве вместе с группенфюрерами Раттенхубером и Бауром. Дальнейшая их судьба мне неизвестна.

В этот момент дверь отворилась, и на пороге появился генерал-лейтенант Вадис с выражением лица, ничего хорошего не обещавшим. Конвойные быстро увели Кунца. Лейтенант Сизова тоже вышла за дверь. Вадис тяжело дышал. Вытер огромным клетчатым носовым платком лицо и шею. С тяжёлым вздохом уселся на стул и спросил:

– Ну, голубчики, что накопали? – он бегло просмотрел протокол допроса и выдавил: – Вижу, что ни хрена не накопали. Похоже, закапывать будут нас.

4 мая 1945 года

Накануне Вадиса вызвал к себе заместитель командующего 1-м Белорусским фронтом по гражданской администрации, заместитель наркома внутренних дел и представитель Л. П. Берии в Берлине генерал-полковник Серов. С порога, не предложив присесть, он заявил:

– Ты что же, Вадис, делаешь? Думаешь, твой Абакумов тебя прикроет?

Вадис всякое ожидал, но на такой приём не рассчитывал. Он с удивлением спросил:

– Товарищ генерал-полковник. Не могу взять в толк, чем провинился.

Серов вышел из-за стола и стал нервно ходить по кабинету.

– Ты почему в установленный срок информацию не представляешь? Почему моих офицеров к следственным мероприятиям не допускаешь? Почему твои люди не отдают нам для снятия показаний задержанных чинов Вермахта и СС? Почему твои офицеры нагло ведут себя с официальными представителями НКВД? Смотри, Вадис, не зарывайся. Лаврентий Павлович этого не любит.

– Товарищ генерал, вы прекрасно знаете, что все задержанные органами военной контрразведки находятся под нашей юрисдикцией на период проведения следственных действий. Как только следствия закончатся, они незамедлительно поступят в распоряжение ГУПВИ НКВД. И пусть тогда Кобулов что хочет, то и делает с ними.

– Смотри, Вадис. Я тебя предупредил.

Вернувшись в управление контрразведки фронта, Вадис, кипя от возмущения, позвонил начальнику главка Абакумову. Жукову звонить не стал. Он хорошо знал, что у маршала с Серовым не просто хорошие отношения, но дружеские и очень давние. Начальник ГУКР обещал разобраться и посоветовал работать спокойно, не волноваться.

О ситуации в Берлине Абакумов немедленно доложил Сталину. На ближнюю дачу вызвали Берия, и Сталин в своей обычной с хитрецой манере тихо спросил:

– Лаврентий, ты зачем в чужие дела лезешь? Абакумова ты не любишь, я это знаю. Хотя ведь твой выдвиженец. Но зачем мешать контрразведке делать нужное дело? Если ты хочешь, налаживай собственное следствие по делу Гитлера и его прихлебателей. Возможно, это даст толк и более объективные данные. Но Смершу не мешай.

Берия, кипя от гнева, вышел в приёмную и в присутствии военных и гражданских, ожидавших приёма Верховного главнокомандующего, выкрикнул:

– Вот сука!

Все с испугу опешили, не понимая, к кому это относится. Поскребышев и начальник личной охраны Сталина генерал Власик подошли к Берии с изумленными лицами, но тот, не попрощавшись, немедленно убыл.

Вадис вкратце рассказал Грабину о его визите к Серову и попросил крепкого чаю с лимоном. Отхлебывая горячий чай, он сказал:

– Берия мне этого не забудет. Как не забыл мою просьбу о переводе из НКВД в Смерш в сорок третьем. Я прошу тебя, Грабин, что бы со мной ни произошло, продолжай делать свое дело. Но, как только почувствуешь, что запахло жареным, сразу пиши рапорт о возвращении в армейскую разведку. И людей своих забери с собой.

Савельев стал допрашивать обершарфюрера СС Менгесхаузена, входившего в состав личной охраны фюрера и по косвенным данным участвовавшего в сожжении трупов Гитлера и Евы Браун. Парень был высокого роста, физически хорошо и крепко сложен. Во взгляде чувствовались ум и осторожность. Гейдрих, а после его убийства чешскими диверсантами Кальтенбруннер именно таких эсэсовцев подбирали в личную охрану Гитлера. Сильных, высоких, прекрасно владеющих приёмами рукопашного боя, отлично стреляющих из всех видов стрелкового оружия, толковых и расторопных. Непременным условием зачисления в спецподразделение охраны был боевой опыт, лучше на Восточном фронте, и наличие боевых наград. Савельев, учитывая всё это и ощущая мощную энергетику эсэсовца, построил допрос по-своему, несколько отойдя от формальных правил.

– Я вижу на вашем рукаве наградной шеврон «За Демянск». Значит, мы с вами были где-то рядом. Я ведь тоже в сорок втором принимал участие в попытке ликвидации Демянского котла. Но вы дрались отчаянно.

Приём удался. Допрашиваемый увидел в советском майоре не тыловую полицейскую крысу, а боевого офицера, как и он, хлебнувшего кровавого варева из страшного котла в новгородских лесах и болотах. Менгесхаузен плотнее придвинулся к столу, положил на него свои ручища, похожие на кувалды, и всем видом показывал готовность работать с этим симпатичным и мужественным офицером.

– Благодарю вас, господин майор, за высокую оценку. Из моего батальона дивизии «Мёртвая голова» после выхода из котла в живых осталось двадцать три человека. Вы тогда нам здорово дали прикурить.

– Скажите, а почему вы, сотрудник личной охраны Гитлера, оказались в сводном батальоне СС, входившем в группу войск Монке, и защищали имперскую канцелярию снаружи?

– Дело в том, господин майор, что у Монке крайне не хватало людей. Поэтому группенфюрер Раттенхубер, наш шеф, десятого апреля сформировал из части охраны взвод и направил его в распоряжение Монке. Но тридцатого числа он отозвал наш взвод в составе одиннадцати оставшихся в живых. Я командовал отделением, из которого в живых я один и остался. Нас хорошо накормили и дали пару часов поспать. А потом расставили на внутренние посты в новом здании рейхсканцелярии.

– Где вы дежурили тридцатого апреля?

– В коридоре фюрербункера. Между апартаментов фюрера и «Голубой» столовой. Когда я подошёл к крайнему окну столовой, моё внимание привлекла какая-то возня в саду рейхсканцелярии. Я стал внимательно наблюдать. Я хорошо видел, как из запасного выхода фюрербункера два солдата и штурмбаннфюреры Линге и Гюнше вынесли тела фюрера и фрау Браун, завёрнутые в одеяла. Тела положили в неглубокую воронку примерно в метре от входной двери. Затем их облили бензином и подожгли.

– Как же вы могли узнать, чьи это были трупы, если те были завёрнуты в одеяла? Вы ничего не путаете?

– Так ведь трупы были плохо завёрнуты. Видимо, господа штурмбаннфюреры очень торопились. Я прекрасно рассмотрел лица фюрера и его жены. Более того, когда их положили в воронку, одеяла распахнули, облили трупы бензином, вновь завернули и опять облили бензином. Я смог убедиться, что это были точно фюрер со своей женой.

– Что было дальше? Вы до конца наблюдали процедуру сожжения?

– Так точно, господин майор. Всё это продолжалось с полчаса. Трупы плохо горели. Я это хорошо видел. Потом начался сильнейший артиллерийский и миномётный обстрел. В саду все буквально закипело от взрывов. Гюнше, Линге и солдаты скрылись в фюрербункере. Думаю, трупы до конца не сгорели. Да, кстати, если вам это будет интересно, в той же воронке за день до этого закопали отравленную ядом овчарку фюрера. Мне рассказал ефрейтор Пауль Фени, лично ухаживавший за овчаркой.

– Вам придётся участвовать в опознании места сожжения и захоронения трупов Гитлера и его жены.

– Я понимаю, господин майор. Всё сделаю как надо.

Вадис придержал конвоира и спросил эсэсовца:

– Гитлер мог сбежать из бункера? Разве у него не было такой возможности? Ведь Борман, Мюллер, Раттенхубер, Баур и другие сбежали. У нас есть серьёзные основания считать, что Гитлер скрылся.

Менгесхаузен, уже стоя у двери, повернулся к Вадису и твёрдо, даже с некоторым вызовом ответил:

– Нет, господин генерал. Фюрер не мог скрыться.

– Почему?

– Он был очень сильным человеком. Такие не бегут. Вы его плохо знали.

– А вы его знали хорошо?

– Да, господин генерал. Мы, немцы, его знали хорошо.

Часом позже в берлинском районе Целендорф полковник Грабин допрашивал некоего Курта Янке, начальника отдела «Восток» германской военной разведки. Немолодой человек плотного телосложения с угрюмым выражением лица, жёсткой щёточкой седых усов был похож на старого занудного полицейского. Грабин спросил:

– Что вы можете сообщить о Гитлере?

Янке, оглядевшись по сторонам, демонстративно повернулся в сторону переводчика и скрипучим голосом стал медленно излагать нравоучительным тоном:

– Я познакомился с фюрером в 1921 году в Мюнхене. По заданию генерала Людендорфа я должен был выяснить, что собой представляют национал-социалистские отряды, которые формировал Гитлер.

Грабин оборвал Янке:

– Вы об этом уже писали в собственноручных показаниях. Не надо повторяться. Нас интересует нынешнее местопребывание Гитлера.

– Как я полагаю, фюрер находится в данный момент в Берхтесгадене.

– Почему вы так считаете? У вас есть подтверждающие факты?

– Начальник внешнеполитического отдела германского информбюро Риттен в январе этого года рассказывал мне о строительстве высокими темпами оборонительных сооружений в горах южной Баварии близ резиденции фюрера. Кроме того, мне известно и о переправке туда личного архива фюрера, его коллекции картин. Я думаю, он там. Хотя конкретными фактами я не располагаю. Ведь я был арестован вашими людьми ещё 11 апреля.

«Плохо это, – думал Грабин над показаниями Янке, – очень плохо. Берхтесгаден расположен в Баварии, в оккупационной зоне американцев. Не пустят нас туда союзнички. Но эту версию, будь она проклята, всё равно придётся как-то отрабатывать».

Грабин тяжело вздохнул и велел увести пленного.

4 мая 1945 года

Баур открыл глаза. Сознание медленно приходило к нему. Наконец он понял, что находится в госпитальной палате, в которой было ещё несколько не занятых коек. Он весь горел. Было страшно и очень больно.

– Ганс Баур! Вы находитесь в госпитале для военнопленных, – услышал он приятный женский голос с сильным акцентом. Слева от его койки на стульях сидели двое мужчин и девушка, облачённые в белые халаты.

– Я лейтенант Сизова, переводчица военной контрразведки. Это, – она указала на довольно высокого, крепко сбитого мужчину, с высоким лбом и умными глазами, – майор Савельев, старший офицер военной контрразведки. А это подполковник Лукьяненко, главный врач госпиталя. Как вы себя чувствуете? Вы можете говорить?

Баур говорить мог. Но был раздавлен болью, отчаянием, страхом. Над ним возвышались, словно демоны, эти русские.

– Что со мной? Почему так болит правая нога? – Баур не узнал своего голоса, слова давались с большим трудом, во рту пересохло, язык казался шершавым деревянным обрубком.

– У вас сквозное ранение правой голени, повреждены кости, – на сносном немецком ответил военный врач. – Сейчас вам вколят обезболивающее. – Он сделал знак рукой, и тут же появилась медсестра.

Инъекция сделала своё дело. Боль постепенно угасала.

– Ну, вот и отлично, – майор вынул из потёртой планшетки блокнот и поудобнее расположился на стуле, приготовившись записывать.

Савельев внимательно рассматривал пленного. Тот был невысокого роста, плотного телосложения, с хорошо развитой мускулатурой. Крупная голова с большим и высоким лбом. Волосы русые с проседью. Глаза голубые. Лицо круглое. Плотно сжатые губы и слегка выдававшийся подбородок с ямочкой говорили о непростом и упрямом характере человека.

– Военнопленный Баур, – на сносном немецком начал допрос майор, – второго мая, около шестнадцати часов, в районе Штеттинского вокзала вас обнаружили в бессознательном состоянии. При вас были обнаружены два удостоверения. – Майор достал из планшета документы и положил перед собой. – Одно удостоверение, датированное двадцать вторым июля сорок четвертого года, на имя бригаденфюрера СС Ганса Баура. Второе – от двадцатого апреля сорок пятого года на имя группенфюрера СС и генерал-лейтенанта полиции Ганса Баура. Вы признаёте, что эти удостоверения принадлежат вам?

– Да, признаю. Это мои удостоверения.

– Вас действительно зовут Ганс Баур?

– Да, я Ганс Баур.

– Ваше звание группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции?

– Да, в апреле этого года мне было присвоено звание группенфюрера СС и генерал-лейтенанта полиции.

– Вы являлись командиром правительственного отряда авиации?

– Я являюсь командиром особой правительственной эскадрильи и личным пилотом фюрера и рейхсканцлера рейха Адольфа Гитлера.

Далее последовали формальные вопросы о годе и месте рождения, родителях, братьях и сёстрах, супруге, детях, об образовании, службе в вооружённых силах и в СС, партийности.

Медсестра внесла на подносе чай и тарелку с кусками белого хлеба и колотым сахаром, помогла Бауру удобнее усесться и подложила ему под спину ещё одну подушку.

Баур, закрыв от удовольствия глаза, сделал первый глоток. Душистая ароматная жидкость потекла теплом по всему телу. Очень вкусным был белый хлеб. «Это, видимо, русский хлеб. Почему, интересно, в Германии так и не научились печь вкусный хлеб? И в Болгарии был вкусный хлеб, и в Венгрии, и в Польше». Рассуждая про себя, Баур не заметил, как съел три куска хлеба.

– Спасибо за угощение, – Баур смущённо передал пустую чашку лейтенанту – переводчице. – Записывайте. Я, Ганс Баур, родился шестого апреля 1897 года в Баварии, в городке Ампфинг близ Мюльдорфа-на-Инне. Мой отец умер в 1926 году. Он был почтовым служащим. Мать, Барбара Баур, урождённая Кох, проживает в городе Кемптен на юге Баварии. Ей сейчас семьдесят лет. В 1899 году наша семья переехала в Мюнхен, где я учился в начальной и средней школах, работал помощником продавца в скобяной лавке. Мой брат, Франц, 1900 года рождения, проживает в городе Вайден, что на востоке Баварии, недалеко от границы с Чехией. Вам интересно, чем занимается мой брат?

– Нет, Баур, не интересно, этим будут интересоваться другие. Продолжайте. Я вас слушаю.

Боль вновь медленно поднималась по ноге. Стало тяжело дышать. Баур попросил сделать новую инъекцию.

– Господин майор, – Баур с усилием вытерпел укол, – какова моя дальнейшая судьба? Я буду отправлен в Россию?

– Не знаю, Баур, это не компетенция военной контрразведки. Попрошу не отвлекаться.

– Мои сестры, Мария Лерге, 1898 года рождения, и Хильда Баумбах, 1918 года рождения, проживают там же, где и наша мать, в городе Кемптен. Моя жена, Мария, урожденная Пооль, 1907 года рождения, проживает с нашими детьми в маленьком городке Зеефельд в Австрии, в ста сорока километрах от Мюнхена. У меня четверо детей. И все девочки.

Бауру показалось, что майор беззлобно ухмыльнулся, а лейтенант-переводчица не скрывала улыбку.

– Старшая дочь, Ингеборг, 1924 года рождения. Хельга родилась в 1938 году, Ильза – в 1940-м, а младшая, Моника, в сорок четвёртом.

– Вы хотите сказать, что ваша жена родила первую дочь в семнадцать лет? – майор с удивлением посмотрел на Баура.

– Нет, что вы! – Баур даже испугался вопроса и ещё выше приподнялся в постели. – Инге от первого брака. Моя первая жена, Доррис, умерла в 1935 году. В 1915 году я добровольцем поступил в армию и воевал до конца 1918 года на Западном фронте. В 1916 году окончил лётную школу. Участвовал в боях в качестве пилота-наблюдателя, а затем пилота-разведчика. За первую войну я был награжден Железным крестом второго и первого класса, баварской медалью «За храбрость», баварским Крестом «За военные заслуги» и Крестом в память войны. Войну закончил обер-лейтенантом.

– Для молодого лётчика у вас было много наград.

– Я был хорошим лётчиком, – с нескрываемой гордостью отчеканил Баур.

– Не сомневаюсь, – заметил Савельев.

– После войны я работал в различных гражданских частных авиакомпаниях, а в 1926 году был приглашён на работу в «Люфтганзу», где и прослужил до 1934 года. В 1932 году мои боевые друзья рекомендовали меня фюреру как одного из лучших пилотов Германии. Фюрер предложил мне контракт от имени руководства НСДАП на период избирательных мероприятий, от которого я отказаться не мог.

– Почему? Контракт был столь привлекательным в финансовом отношении?

– И в финансовом тоже. Но хочу повторить: меня рекомендовали друзья. Среди них Герман Геринг, один из лучших летчиков прошлой войны. Им я не мог отказать.

В дверь вошел главный врач и строго обратился к Савельеву:

– Товарищ майор, на первый раз хватит. Да и перевязку пора делать. Приходите завтра.

За дверью Савельев чуть придержал главврача под локоть и полушёпотом произнес:

– Не будет у нас, Семён Иваныч, никакого завтра. Он нам сегодня нужен. Сегодня! Поймите вы это. Завтра придут оперативники ГУПВИ НКВД, и прощай пилот Баур. А объект он, похоже, чрезвычайно интересный.

– Ты, Саша, такой же нетерпеливый, как твой отец, – доктор обнял майора за плечи по-отечески. – Кстати, как он? Говорят, продолжает эскулапствовать где-то на Севере?

– В Мурманске он. Теперь в морской форме ходит.

– Полковника дали?

– Нет, не дали. А ему это надо, товарищ подполковник?

– Не надо, Саша. Хирургу ведь что требуется? – Главврач театрально вскинул кверху указательный палец и пропел хорошим баритоном:

Сизова глядела на двух здоровых хохочущих мужчин полными восторга глазами. Главврач обнял и её, прижал их головы к своей и прошептал:

– Приходите, детки дорогие, через часок-другой. Сделаем ему перевязку. Пойдёмте. Я вас покормлю.

Поесть толком не удалось. Боец взвода охраны, сопровождавший Савельева и Сизову, нашёл их в столовой госпиталя и, придав лицу заговорщицкий вид, зашептал в ухо майору:

– Товарищ майор, вас срочно вызывают в штаб корпуса. Похоже, там Гитлера нашли.

4 мая 1945 года

Савельев нашёл подполковника Кирпиченко на первом этаже полуразрушенного двухэтажного особняка, входившего в комплекс правительственных зданий на Вильгельмштрассе. В фойе столпотворение. Советские, американские, британские, французские военные фоторепортёры, освещая довольно тёмное помещение вспышками фотокамер, толкали друг друга, двигаясь вокруг чего-то большого, лежавшего на полу. Кирпиченко, облачённый в китель со всеми наградами, давал интервью журналистам. Он явно страдал. Как только подполковник увидел приближавшегося Савельева, радостно помахал ему рукой и, бесцеремонно прервав беседу с журналистами, направился навстречу майору.

– Саня! Здорово. Ну, где тебя черти носят!

– В госпитале для военнопленных был.

Кирпиченко, не слушая Савельева, взял его за рукав гимнастерки и, еще возбуждённый, потащил вглубь коридора.

– Осечка, понимаешь, у нас тут вышла. Мои бойцы обнаружили сегодня труп мужика. Ну, точно Гитлер. Пока его тащили к машине, проходивший мимо начштаба стрелкового полка увидел, обрадовался и тут же доложил комдиву. Тот – в штаб корпуса, а штабные проболтались журналистам. Через два часа вся эта орава приехала.

Офицеры заметили, что корреспонденты их обнаружили, и гурьбой направляются к ним. Кирпиченко, словно затравленный зверь, увлекая Савельева за собой, быстро удалился в боковую дверь, на ходу приказав бойцу охраны:

– Никого не пускать.

– Так это Гитлер или не Гитлер? – еле сдерживая улыбку, спросил Савельев.

– Это не Гитлер, Саша. Слава богу, что мы вчера в лазарете рейхсканцелярии задержали эсэсовца Хабермана, входившего в личную охрану Гитлера. В штатское был одет, гад. И ещё двух сестёр лазарета. Так вот они все втроём утверждают, что это некто Густав Велер. Он в сороковом году вместе с ещё пятерыми двойниками Гитлера был взят на службу в гестапо в интересах обеспечения безопасности фюрера. Однако Велер пил по чёрному и стал болтать лишнее. Вначале его гестаповцы пытались приструнить, а затем просто упрятали в психушку. Когда наши войска вошли в Берлин, он оттуда сбежал и продолжал шляться по городу, призывая граждан дать отпор Красной армии. Похоже, его кто-то из немцев и шлёпнул. Мои ребята побывали у него на квартире в Гатове и нашли его паспорт и историю болезни, которую он выкрал в психиатрической лечебнице. Рапорт Грабину я уже отправил. Как у тебя дела?

– В госпитале находится личный пилот Гитлера. У него тяжёлое ранение в ногу. Показания я начал снимать, но до конца не успел. По всей видимости, он входил в ту группу высших чинов, которая прорвалась из рейхсканцелярии. Его бы надо за нами оставить.

– Как это сделать, скажи мне? Район не нашей армии. Да наверняка его уже оформили или сегодня оформят за хозяйством ГУПВИ НКВД. Ты вот что. Постарайся аккуратненько с ним ещё поработать. Покачай его. Да допроси-ка еще раз Хабермана и медсестёр из лазарета фюрербункера.

Унтерштурмфюрер СС Эрих Хаберман, входивший, как и ранее допрошенный Менгесхаузен, в подразделение личной охраны фюрера, подчинявшееся непосредственно группенфюреру СС Раттенхуберу, ничего нового о Гитлере не сказал. Он знал о его смерти со слов своих товарищей, в том числе того же Менгесхаузена, адъютанта Гитлера Гюнше и Раттенхубера. Однако Хаберман сообщил, что первого мая у одной из сестёр лазарета он видел медальон матери фюрера и золотой партийный значок Гитлера.

Допрашиваемая чуть позже Элизабета Линдхорст оказалась той самой медсестрой. Она ничего не скрывала. Выложила на стол перед Савельевым завёрнутые в носовой платок медальон, партийный значок, золотые карманные часы Гитлера, его Железный крест 1914 года и серебряный значок за ранение в виде овального щита, обрамлённого лавровыми ветвями, в центре которого располагались скрещенные мечи и наложенная на них германская каска. Савельев спросил испуганную, болезненного вида женщину:

– Откуда у вас эти вещи? Вам их вручил Гитлер? Когда и при каких обстоятельствах?

– Нет, что вы, господин майор. Первого мая я проходила мимо апартаментов фюрера и увидела у входной двери группенфюрера СС Раттенхубера, о чём-то взволнованно разговаривавшего с доктором Хаазе и рейхсляйтером Борманом. Из кабинета вышел рейхсминистр Геббельс с небольшой коробкой. Увидев меня, он попросил остановиться и сказал:

– Фрау Линдхорст. Фюрер покинул нас. Необходимо сохранить память о нём, – он вынул из коробки эти вещи и показал всем стоящим рядом. – Нам это сделать, скорее всего, не удастся. Прошу вас, возьмите и сохраните.

– Я взяла и ушла. А что с этими вещами делать, я не знала.

– Вы хотите сказать, что будь в тот момент на вашем месте другой человек, Геббельс передал бы ему коробку?

– Я не могу ответить на ваш вопрос, господин майор. Я просто ничего не знаю.

Другая задержанная медсестра Эрна Флегель дословно повторила показания Линдхорст, подтвердив факт смерти Гитлера и Евы Браун. Допрошённые вслед за ней служащие из персонала рейхсканцелярии в один голос утверждали о гибели Гитлера 30 апреля. Распахнулась дверь, и старшина Кухаренко с порога выкрикнул:

– Товарищ майор! Нашли его, биса! Бегом, побачим!

Кирпиченко с Савельевым побежали за старшиной. По длинным коридорам имперской канцелярии, переходам, спускам и подъёмам фюрербункера, многие из которых были серьёзно повреждены артиллерийским огнём, они, наконец, добрались до уже известной им двери в сад имперской канцелярии. Во дворе было светло и свежо. Там стояли рядовые Олейник, Сероух и Чураков из взвода отдела контрразведки Смерш 79-го стрелкового корпуса вместе со своим командиром старшим лейтенантом Панасовым. Увидев свое непосредственное начальство в лице подполковника Кирпиченко и хорошо им знакомого майора Савельева, все подтянулись. Подполковник кивнул в сторону Панасова:

– Докладывай.

– Товарищ подполковник! – Старший лейтенант пытался перекричать противно воющий ветер. – Мы с бойцами выполняли ваш приказ по сбору документов, находящихся в рейхсканцелярии и в бункере Гитлера.

– Короче, Панасов, я свой приказ помню, – оборвал его Кирпиченко.

– Извините, товарищ подполковник. Так вот, когда ящики закончились, мы с бойцами пошли во двор. Тут Чураков и говорит…

– Чураков, продолжай. – Подполковник впился глазами в невысокого роста щуплого солдата, стоявшего по стойке «смирно» и державшего у ноги лопату.

– Я, товарищ подполковник, сразу обратил внимание на эту воронку, – он указал рукой на неглубокую воронку от бомбы в метре от входной двери, – земля в ней мне показалась уж больно рыхлой и мягкой, будто кто в ней ковырялся лопатой. Смотрю, в ней фаустпатрон неиспользованный валяется, да ещё что-то торчит вроде конца серого байкового одеяла, какими фрицевские офицеры укрываются. Я с разрешения товарища старшего лейтенанта взял у сапёров лопату и спрыгнул в воронку, вынул фаустпатрон. А там, понимаете, такое дело… Ну, в общем, перепугался я. Спрыгнул-то я на что-то мягкое. Начали мы с Олейником и Сероухом раскапывать, а земли сверху чуточку всего. А под ней обгоревшее серое одеяло. Развернули мы его и ахнули. В воронке полуобгоревшие трупы мужчины и женщины, – солдат замолчал и вопросительно посмотрел на своего командира.

Продолжил Панасов:

– Мы вытащили эти трупы и решили перекопать воронку. В ней обнаружили трупы двух собак, овчарки и щенка.

Кирпиченко, выслушав доклады, спросил:

– Где останки людей?

– За дверью, на лестничном переходе.

Предваряя возможный вопрос командира, старший лейтенант Панасов продолжил:

– Трупы собак там же.

– Молодцы. Дерябин, – Кирпиченко обратился к подошедшему чуть позже капитану, своему помощнику, – трупы людей, а также собак отправить в отдел. Установить усиленную охрану. Никого к ним не допускать до моего или полковника Грабина распоряжения. Составить вместе с Панасовым акты об обнаружении трупов людей и собак. Приказ понятен?

– Так точно, товарищ подполковник, – откозырял Дерябин. – А если журналисты явятся? Что тогда делать?

Кирпиченко поморщился, неспешно закурил и обратился к Панасову:

– Старшой, выполняй приказ. Собирайте документы. Бойцов своих, если подтвердится, что это Гитлер и Браун, представишь к медали «За отвагу». Нет, Чуракова к «Красной Звезде». Свободны.

Когда Панасов с бойцами ушли, Кирпиченко смерил Дерябина с ног до головы взглядом прищуренных глаз и спросил:

– Капитан. Мы с тобой сколько вместе?

– Два года, товарищ подполковник.

– За это время обезьяну можно научить при подчинённых не задавать глупых вопросов. А ты вроде помощник начальника отдела контрразведки корпуса? Дополнительные вопросы есть?

– Никак нет. Разрешите идти?

Кирпиченко с Савельевым, внимательно осмотрев обгоревшие трупы людей, обратили внимание на сохранившиеся фрагменты шерстяных брюк тёмного, почти черного цвета и кремового цвета мундира. На одеяле под трупами они обнаружили золотую запонку со свастикой, покрытую эмалью вишнёвого цвета, и маленькую заколку для волос, выполненную в виде головы крокодила из золота или позолоченного серебра. Составили акт об обнаружении, который подписали Кирпиченко, Савельев, бойцы взвода охраны и старшина Кухаренко.

Подполковник, сидя на корточках рядом с обгоревшими трупами, сказал:

– Ну, Саня, начинается самое гадкое время в нашей с тобой жизни. Уж ты мне поверь, – он встал, выпрямился, устало потянулся и продолжил: – Если это Гитлер и Браун, Берия нам житья не даст. Его ребята дело у нас заберут и будут доказывать, что Гитлер – это не Гитлер, а Браун – не Браун. А настоящие Гитлер и Браун, конечно, сбежали. А мы, как бараны попались на удочку, заброшенную СД и гестапо. А, возможно, и не поддались, а непосредственно участвовали в организации бегства. Ведь рейхсканцелярия находится в зоне ответственности 79-го корпуса родной ударной армии, а значит нашей с тобой ответственности. Ладно, не горюй, – он похлопал Савельева по плечу и тяжело вздохнул, – пошли звонить Грабину.

5 мая 1945 года

В отдел контрразведки 79-го стрелкового корпуса стали прибывать люди. Первым приехал Грабин с офицерами его оперативно-розыскной группы, затем полковник Мироненко. Часам к пяти нагрянул не выспавшийся и надутый, как самовар, генерал-лейтенант Вадис в окружении офицеров управления военной контрразведки Смерш 1-го Белорусского фронта. Вскоре в помещение вошли первый заместитель командующего 1-го Белорусского фронта генерал армии Соколовский, высокий стройный красавец в новом с иголочки мундире, а вместе с ним член Военного совета фронта генерал-лейтенант Телегин. Ожидали прибытия маршала Жукова и генерала Серова.

На грубо сколоченных помостах, покрытых плотной целлофановой плёнкой чёрного цвета, были разложены останки Йозефа и Магды Геббельс, тела шестерых их умерщвлённых детей, обгорелые трупы мужчины и женщины, обнаруженные в воронке в саду рейхсканцелярии, трупы овчарки и щенка. Над всем этим хозяйством колдовал длинный и тощий подполковник Шкаравский, главный судебно-медицинский эксперт 1-го Белорусского фронта. Он и его помощники облачились в прорезиненные фартуки и огромного размера резиновые перчатки, от чего походили на каких-то чудовищных осьминогов.

Ещё 3 мая генерал-лейтенант Телегин своим приказом создал специальную группу военных медиков для идентификации трупов лидеров рейха. Её руководителем был назначен главный патологоанатом Красной армии профессор Краевский, который до сих пор не смог прилететь в Берлин. Шкаравский из-за этого нервничал, раздражался по любому поводу. Многие понимали, что ему одному не хотелось брать ответственность за проведение экспертиз. Устав отгонять собравшихся от помостов, он обратился к Соколовскому:

– Товарищ генерал армии! Ну, наведите же порядок! Так работать невозможно!

Соколовский, улыбаясь, скомандовал:

– Товарищ Вадис, оставьте, кого следует, остальных ротозеев на выход.

В помещении остались генералы, Шкаравский со своими помощниками, полковники Мироненко и Грабин, старшие офицеры оперативно-розыскной группы, в том числе Кирпиченко и Савельев. Соколовский приказал:

– Товарищ Вадис, доложите обстановку.

Вадис кратко проинформировал об обнаружении трупов четы Геббельсов, их детей, зачитал акты об обнаружении и опознании, а также акты об обнаружении трупов предположительно Гитлера и Евы Браун, собаки Гитлера и её щенка. Соколовский спросил:

– Какая ведётся работа по идентификации обнаруженных трупов? Как скоро эта работа может дать положительные результаты? Вы понимаете, что товарищ Сталин, союзники ждут результатов?

– Понимаем, товарищ генерал армии, – Вадис, как никто другой, понимал, что имеет в виду Соколовский. Военное командование не может потерять инициативу, не имеет права расписаться в собственной беспомощности. – Поэтому ведём большую работу по розыску лиц, причастных к медицинскому обслуживанию Гитлера и его жены, семьи Геббельсов. Считаю, что о первых результатах сможем доложить дня через три. Системно – через три недели. – Вадис взглянул на Шкаравского и спросил:

– Товарищ подполковник, вы согласны?

Шкаравский пожал плечами, показывая начальству, что он человек маленький.

Соколовский с Телегиным и адъютантами ещё раз обошли помосты и стали прощаться. Им доложили, что Жуков и Серов не приедут. На улице Соколовский взял под руку Вадиса, отвёл его в сторону.

– Александр Анатольевич, постарайся, дорогой, со своими ребятами. Сам понимаешь, какая каша заваривается. Не можем подставлять маршала. Времени в обрез. Докладывай каждые сутки. Чем тебе помочь?

– Крайне необходима оперативная информация от разведки и контрразведки союзников о задержанных ими высших чинах армии и СС, врачах, обслуживавших гитлеровских бонз, нужны копии их допросов. В остальном справимся сами, Василий Данилович.

– Поможем, – генералы пожали друг другу руки.

Вадис собрал офицеров. Первым докладывал Грабин. Он проинформировал о том, что в последние дни работа велась главным образом по расширению поиска лиц, находившихся рядом с Гитлером до его смерти, а также тех, кто ускользнул из рейхсканцелярии 1 мая. Допрошены сотни людей. Установлено, что Гитлер и Ева Браун, с которой накануне он официально оформил брак, действительно покончили собой 30 апреля, приняв дозы цианистого калия. До этого Гитлер, сомневавшийся в эффективности яда, приказал его главному собаководу, фельдфебелю Тарнову, испытать яд на любимой собаке фюрера овчарке Блонди и её щенке, что и было исполнено. Возможно, обнаружены именно те самые собаки.

– В настоящее время мы располагаем единственными более или менее правдивыми показаниями о самом факте захоронения сожженных трупов Гитлера и Евы Браун, месте захоронения и участниках события. Я имею в виду показания обершарфюрера СС Харри Менгесхаузена. Как мы знаем, трупы, завернутые в одеяла, выносили в сад рейхсканцелярии штандартерфюреры СС Гюнше и Линге вместе с двумя солдатами. Солдат, похоже, нам уже не найти. Гюнше и Линге задержаны, как задержан и сам начальник охраны Гитлера группенфюрер СС Раттенхубер. Допросить их пока мы не успели, – полковник виновато развел руками. – Задержаны и допрашиваются множество людей. Всё это требует времени, людских ресурсов, техники, серьёзного анализа. А тут ещё паломничество настоящее началось.

Вадис удивлённо повёл бровью. Откашлявшись, Грабин продолжил:

– В рейхсканцелярию повалили все, кому не лень. Бойцы с командирами, штабные, тыловые, прилетевшие из Москвы, генералы всех родов войск, корреспонденты. И все чего-нибудь тащат оттуда в виде сувениров. Понятно, что они заслужили это. Но мы не экскурсионное бюро и не сувенирная лавка. И на время следствия необходимо перекрыть эти туристические тропы. Двух рот охраны на комплекс зданий площадью более, чем сто тысяч квадратных метров, недостаточно, – Грабин закончил и выжидающе смотрел на Вадиса.

Генерал, перебросившись несколькими фразами с полковником Мироненко, встал, заложил руки за спину и, ни на кого не глядя, опустив голову, медленно заговорил:

– Я, как никто другой, понимаю трудности работы. Вижу усталость людей, – он обвёл взглядом офицеров. Они, ещё четыре дня назад разодетые в новые мундиры со всеми наградами, в начищенных до блеска сапогах, переполненные радостью победы, сейчас выглядели так, словно и не выходили из нескончаемого боя. Вновь выцветшая полевая форма, запылённые яловые, а то и кирзовые сапоги. Усталые, серые от постоянного недосыпания и несмываемой пыли лица. «Как затравленные звери», – подумал генерал.

– К сожалению, в этом и есть главная особенность работы чекиста. Наша война никогда не прекращается. Первое, на что хочу обратить внимание: розыскную работу следует расширить. Сформировать круг лиц, окружавших Гитлера до 30 апреля включительно. Срочно и тщательно допросить Раттенхубера, Гюнше, Линге. Да, кстати, Савельев, что там с этим лётчиком Гитлера? Как его? – Генерал обернулся в сторону Савельева.

Майор поднялся, одёрнул гимнастерку и доложил:

– Ганс Баур, товарищ генерал-лейтенант. Группенфюрер СС, личный пилот фюрера и командир специальной правительственной эскадрильи. Он был взят в плен 2 мая. Тяжело ранен. Находится в госпитале для военнопленных. Я его вчера допросил. На мой взгляд, располагает ценнейшей информацией. Но госпиталь находится в зоне ответственности 5-й ударной армии, и Баур нам неподконтролен.

Вадис знаком подозвал старшего лейтенанта, своего адъютанта, что-то еле слышно сказал ему, затем обратился к полковнику Мироненко:

– Баура сегодня оформим за отделом 3-й ударной армии. Думаю, Савельев прав. Баур уходил из бункера вместе с Борманом, Мюллером и другими фашистскими шишками 1 мая. Значит, 30 апреля он был там. Он должен знать, что происходило в реальности. Савельев! Летчик за вами, – Вадис вновь заложил руки за спину и, уставясь глазами в пол, продолжал:

– Полковнику Грабину усилить поиск медработников, обслуживавших Гитлера и Браун. А также секретарш, работавших с Гитлером до 30 апреля включительно. И в завершение, – Вадис резко повернулся, ища глазами главного судебно-медицинского эксперта фронта. Найдя его, повысил тон:

– Подполковнику Шкаравскому надо не плечами поводить при руководителях фронта, а делом заниматься. И нечего прятаться за спину своих московских коллег. Кстати, подполковник Краевский сегодня прилетел из Москвы. Чтобы к утру у меня на столе лежало первое экспертное заключение по последним трупам и собакам. И почему вы сидите на совещании в этих своих хламидах? Вам ясно, подполковник?

Шкаравский поднялся со стула и стал лихорадочно стаскивать с себя фартук. Сбросив его, наконец, вытянулся в струнку и в своей худобе стал похож на телеграфный столб.

– Постараемся, товарищ генерал-лейтенант.

Вадис взорвался:

– Не понял ответа, подполковник! Стараться надо было сегодня ночью!

– Будет исполнено, товарищ генерал.

Довольный преподанным уроком, Вадис миролюбиво завершил:

– Так-то будет лучше. Прошу остаться Мироненко, Грабина, Савельева, руководителей оперативных групп армий и корпусов. Все остальные свободны.

5 мая 1945 года

Докладывал полковник Мироненко:

– В результате допросов множества лиц, сопоставления фактов, изучения трофейных документов ничего достоверного выявить не удалось. Свидетели постоянно противоречат в своих показаниях, путают фамилии, даты, время суток, часто преувеличивают незначительные факты или преуменьшают значение существенных деталей. В итоге к настоящему моменту можно выдвинуть три версии.

Первая. Гитлер и Браун покончили собой, приняв яд. Их трупы пытались наскоро сжечь в саду имперской канцелярии. Возможно, обнаружены их трупы.

Вторая. Гитлер и Браун вместе с Борманом, Мюллером, Раттенхубером, Бауром и другими бежал из рейхсканцелярии и скрылся в Берлине, а затем перебрался на юг Баварии, где, как предполагают союзники, окопался в заранее созданной неприступной крепости на границе с Австрией в Альпах.

Третья версия. Гитлер бежал с Браун, или без неё, на разведывательном самолёте марки «Хорьх», пилотируемом известной германской лётчицей Ханой Рейч. Именно она накануне 30 апреля доставила в ставку Гитлера раненого генерал-полковника авиации Риттера фон Грейма для назначения его командующим люфтваффе вместо отстраненного от всех должностей Геринга. Адмирал Фосс не исключает такой возможности. А также того, что Рейч могла доставить Гитлера в Гамбург, где для него уже была приготовлена специально оборудованная для дальнего плавания крейсерская подводная лодка.

Во второй и третьей версиях смерть Гитлера и Браун можно рассматривать как инсценировку, заранее спланированную и хорошо декорированную, в том числе и распущенными слухами о самоубийстве фюрера. Конечно, право на жизнь имеют и другие версии. Мы ведь только в самом начале пути.

– Отрабатывать надо все версии, – заметил Вадис.

Далее звучали доклады офицеров о поиске брата Гитлера, Алоиза, личного шофера Эриха Кемпка, гардеробщицы фюрера Фриде Иверт, обергруппенфюрера СС Зепа Дитриха, командира дивизии СС «Адольф Гитлер» Вильгельма Монке, полицай-президента Берлина Курта Герума и других.

Вадис, завершая совещание, поставил задачи на неделю. И в самом конце, как бы на закуску, сообщил с недоброй улыбкой:

– А теперь разрешите вас обрадовать. Приказом генерал-полковника Серова в Берлине помимо оперативных секторов НКВД созданы и оперативно-розыскные группы НКВД. Их начальником назначен генерал-майор Сиднев. Теперь, дорогой товарищ Грабин, как ты верно выразился, турбюро в рейхсканцелярии прикрывают. Целый полк войск НКВД откомандирован на охрану этого объекта. Отныне и нам только по спецпропускам вход сюда будет разрешён.

А у тебя, подполковник Кирпиченко, будет свой личный опекун в лице начальника 17-й опергруппы подполковника НКВД Архипенкова. Люби его и жалуй. Предупреждаю ещё раз. Не скандалить, не нарываться, не хорохориться. По пустякам базара не устраивать. Информацией не делиться, трофейных документов и задержанных фашистов офицерам НКВД не передавать. С журналистами не общаться. О любых конфликтах докладывать мне немедленно.

Офицеры расходились в невеселом настроении. Кружками собирались на улице покурить. Кирпиченко, закуривая папиросу, сказал Савельеву:

– Ну, что, Саня, прав я был про начало счастливой жизни в кавычках. Вот увидишь, ототрут нас от работы лихие хлопцы. Честно тебе скажу, что-то мне совсем расхотелось служить в завоёванной Германии. Хоть бы перевели куда подальше отсюда. А ты что думаешь?

– Да что тут думать, прав, конечно. Но с другой стороны, всё же интересно докопаться до сути.

– Ну, копай, майор, копай. Слушай, а правда народ говорит, что у вас с Сизовой роман? Да не красней ты, чего передо мной-то краснеть. Молодцы. Девушка она видная, хорошая, не испорченная войной, не озлобившаяся, не опустившаяся. Умная, красивая. Тебя, дурака, похоже, любит. Женитесь, Саня, и поскорее. Может быть, это единственный шанс вырваться отсюда.

– Да хватит тебе, – Савельев в смущении отвернулся и затоптал папиросу.

– Нет, дорогой мой майор Савельев, ты хорошенько всё взвесь. Это я тебе говорю как друг. Ну, ладно, давай двигай к своему пилоту Гитлера. Сизовой передай, что готов быть шафером.

Было без четверти семь. Савельев решил заехать к себе, помыться, побриться, переодеться в чистое, позавтракать. А затем отправиться в госпиталь к Бауру. Его шофёр, старший сержант Кулешов, издалека увидев шагающего к машине Савельева, попрощался с шоферской братией, которая в ожидании своего начальства наскоро расписывала пульку на капоте темно-вишневого «опель-адмирала», с автоматом под мышкой запрыгнул в «виллис» и завёл движок.

С водителем Савельеву повезло. Шофером был от бога, машины любил. В Смерше Кулешов оказался летом сорок четвёртого. С легкой руки Савельева. Познакомились на перевязке в госпитале в Твери. Оба лежали с ранениями осколками бомб. Оба оказались питерскими. Сорокалетний Кулешов привязался к майору, любил и берёг его. Был ему и шофёром, и ординарцем, а главное, – другом. На все случаи жизни он имел в машине для командира всё необходимое: чемодан с чистыми и выглаженными комплектами обмундирования, шинель, полушубок, ватник, сменные яловые и парадные хромовые сапоги, одеяла, полотенца и ещё много другого, полезного и необходимого в условиях фронтовой жизни. Особенно тщательно он хранил, регулярно обновлял и пополнял неприкосновенный запас их боевого экипажа, который держал в трех цинковых патронных ящиках.

Савельев забрался в машину и некоторое время сидел молча, глядя вперёд через ветровое стекло. Кулешов нервно заёрзал и, немного подождав, спросил:

– Куда едем, товарищ майор?

– Никуда.

– Понял, – Кулешов стал неспешно устанавливать автомат в специальное гнездо у дверцы, чистой ветошью протирать панель управления. Затем достал сухарь и начал его грызть, отрешённо поглядывая по сторонам.

– Скажи, Кулешов, ты ведь женат? – Савельев продолжал задумчиво смотреть вперед.

– А то вы не знаете, товарищ майор, – шофер сделал обиженное лицо. – Уже, считай, десять лет в этом году будет, как женат. И будто вы мою жену не видали? Забыли, как она нам с вами в госпиталь яблоки и варенье привозила?

– Да не забыл я ничего. Скажи, а ты её любишь?

Кулешов опять поёрзал, уселся поудобнее и, положив руки на руль, тихо так заговорил:

– Я не знаю, как это называется. Может быть, любовь, может, ещё что. Но женился я точно по любви. Алена работала продавщицей в книжном на Литейном. Я туда часто по вызову одного профессора с Седьмой Линии возил. Зашёл как-то ради интереса, увидел её и на неделю форменно вышел из строя. Будто всё мое нутро кипятком ошпарили. Ни есть не мог, ни спать. Красивая она была. Глаза добрые. Мать всё видела. И сказала, чтобы я привёл девушку к ней на смотрины.

Кулешов встряхнулся и попросил разрешения закурить. Савельев угостил его крепкой кубинской сигаретой «Партагас», их в последнее время выдавали офицерам из ленд-лизовских поставок. Водитель затянулся и закашлял.

– Ну и дрянь, прошу прощенья, – но сигарету не выбросил. – Так вот, набрался я смелости, купил цветов и поехал на Литейный. Зашёл в магазин, а голова кружится, сердце вот-вот из груди выпрыгнет, подошёл к ней, протянул цветы и стоял как истукан.

– Ну, а она что?

– А что она? Взяла цветы, улыбнулась, уткнулась лицом в букетик и сказала: «Спасибо. Мне никто никогда в жизни не дарил цветов, – протянула руку. – Будем знакомы. Меня зовут Алена». Вот так всё и началось. Конечно, я люблю её. И дочки наши от этой любви. И жили мы хорошо. Я ведь не пил, как многие шоферюги. И никто, кроме неё, мне не нужен.

Кулешов щелчком отправил окурок далеко по направлению к Рейхстагу, смачно сплюнул через плечо и, помолчав, весело выпалил:

– Я знаю, куда ехать.

– Куда? – удивлённо спросил Савельев.

– За цветами, товарищ майор. За цветами.

5 мая 1945 года

Кулешов надавил на газ, и «виллис» помчался по разбитым берлинским улицам. Проскочив Унтер-ден-Линден, они вырвались на широкое шоссе, идущее на запад в сторону реки Хавель, на транспортную ось «Восток – Запад». Здесь разрушения были не такими сильными. Попадались даже целые кварталы жилых домов, нетронутые бомбами и снарядами. Мирное население, словно муравьи, копошилось на уборке мусора, длинными встречными колоннами с большим количеством ручных тележек и детских колясок, нагруженных скарбом, двигалось по обочинам. Машина выскочила на небольшую площадь, свободную от разбитой техники и заполненную множеством снующих людей. Кулешов, притормозив, со знанием дела заметил:

– Рынок у них тут. Базар. А по существу барахолка.

Савельев взял вещмешок с продуктами, выбрался из машины и стал вместе с водителем пробираться вдоль торгующей публики. У поваленного на бок трамвая кучковались продавцы цветов. Он сразу обратил внимание на тюльпаны. Красные и необычные белые, они огромными охапками теснились в вёдрах с водой, стоявших на брусчатке. Он в жизни не видел такого количества тюльпанов. Пожилая немка встала с ящика и обратилась к нему:

– Герр официр, они лючщий в Берлин. Фаш фрейлен, одер фрау, их любить.

Савельев набрал большой букет цветов и стал выяснять, что он должен за них. Немка смущённо пожала плечами, однако её голодный взгляд выдавал тот желаемый эквивалент, который она надеялась получить за свои прекрасные весенние цветы. Он вынул из вещмешка содержимое: банку свиной тушенки, банку рыбных консервов в масле, банку сгущенного молока, пакетик сахара-рафинада, буханку хлеба. Потом всё снова запихал в мешок, сунул обалдевшей немке в руки и, взяв букет цветов, стал уходить. Цветочница догнала его, схватила за рукав, потрясла вещмешком и взволнованно заговорила:

– Так много. Так много. Так не можно.

– Данке. Можно, можно, – Савельев погладил её по плечу и отдал честь.

Отдел контрразведки армии размещался на первом этаже уцелевшего здания, в котором ещё недавно располагалась почта. Помещений было много. Часть из них переоборудовали в казарму для бойцов взвода, часть – в офицерское общежитие, три небольших комнатки отдали переводчицам и связисткам под спальни.

Когда Савельев приехал, было уже почти девять. Шла ежедневная напряжённая работа. В коридоре под охраной автоматчиков на лавках сидели ожидавшие допроса немцы. Бойцы вводили и выводили новых задержанных, военных и штатских. Сновали оперативники, следователи, переводчицы. Не успел майор сделать и пяти шагов, как по отделу разнеслась весть: Савельев прибыл с большущим букетом цветов. Из всех дверей повалил народ. Личный состав хотел знать, что происходит.

Савельев в конце коридора увидел Сизову, красивую, стройную, в новой гимнастёрке, в сапожках, по моде ушитых в трубочку. Он остановился как вкопанный. Напряжение достигло предела. Казалось, стены искрятся от электрических разрядов. Лена, осторожно отодвинув людей, медленно, глядя Савельеву в глаза, со счастливой улыбкой двинулась ему навстречу. Левой рукой взяла цветы, правой обняла его за плечо и, встав на носки, поцеловала в губы.

Тут всё взорвалось. Раздались крики «Ура!», заглушаемые шквалом аплодисментов. А некоторые, самые дерзкие, орали: «Го-о-орько!!!» Вперед вышел помощник Савельева капитан Вершинин и скомандовал:

– Отставить! Все за работу, – затем подал знак Кухаренко, взял под руки влюблённых и повёл их в столовую.

Старшина хлопотал за столом. Ему молча помогал старший сержант Кулешов. Вошли ещё несколько офицеров. Когда в стаканах солнечным цветом заиграл коньяк, предусмотрительно разлитый старшиной, Савельев встал, держа за руку Лену, и просто сказал:

– Друзья! Я люблю эту женщину. Я прошу у неё прощенье за то, что от страха не мог ей в этом признаться раньше. Лена, я прошу твоей руки.

Все дружно опрокинули стаканы и быстро налили вновь. Закусив, капитан Вершинин поднял бокал за Савельева. Снова налили. Лена предложила выпить за всех погибших, оставшихся в живых, за весь отдел армии. Выпили. Кухаренко потянулся за новой бутылкой, чтобы наполнить стаканы, но Савельев опередил его:

– Отставить. Работы невпроворот. Мы сейчас с лейтенантом Сизовой едем в госпиталь допрашивать пилота Гитлера. – Лена состроила жалостливую гримасу, показывая, какой у них жестокий и чёрствый начальник. – Вершинин остаётся за старшего. Если что экстренное, звони в госпиталь.

Когда все вышли, Лена, крепко прижавшись к любимому, спросила:

– Сашенька, как же ты решился? Я уже думала всю жизнь в девках проходить.

Он честно признался:

– Не знаю. Какой-то знак сегодня сверху был. Устами подполковника Кирпиченко до меня доведён. Женись, говорит, Саня, да женись. – Они громко рассмеялись. – Кирпиченко в шаферы набивается. Ты согласна?

Она провела рукой по его лицу.

– Я, милый, для тебя на всё согласна.

5 мая 1945 года

Кулешов гнал машину на юго-восток, к Фюрстенвальде, куда временно передислоцировали госпиталь для военнопленных. Окраины Берлина были меньше разрушены. Здесь тянулись улицы одно и двухэтажных домов с цветущими садами. Во дворах, обнесённых металлической сеткой, возились немцы. Рабочие колонны военнопленных засыпали воронки и вырытые повсеместно траншеи кирпичным боем, осколками бетона, стекла.

Кулешов, поправив зеркало заднего обзора, улыбнулся, крякнул и спросил разрешения закурить.

– Товарищ майор, – выдохнув дым и хитро прищурившись, обратился он к командиру, – я вот давно хотел у вас спросить. От чего это так получается: фрицы нами побиты, значит, армия наша сильнее оказалась. Значит, промышленность наша мощнее, сельское хозяйство тоже. Понятно, что и природа наша богаче, и людей у нас больше. А поглядишь кругом и диву даёшься. Дороги у них не в пример нашим. Да и дорог то у нас путёвых нет нигде, одни направления. А города у них какие! Про деревни я и не говорю. За наши просто стыдно. Люди справно одеты и обуты. На бабку сзади поглядишь и не поймешь, то ли молодуха идёт, то ли фрау какая на свидание торопится. Вот я в толк и не возьму, отчего Германия, воевавшая пять с половиной лет, живет лучше нас?

Савельев тоже закурил. По его лицу, только что выражавшему умиротворение, пробежала тень.

– Ты, Кулешов, с кем-нибудь ещё об этом говорил?

– Да вы, что, товарищ майор? Что же я, без понятий, что ли? – старший сержант нервно заёрзал и испуганно поглядел на командира.

– Запомни, Кулешов, раз и навсегда. Никогда никому и нигде не задавай этот вопрос. Если жить хочешь. Если тебе дорога хоть на капельку судьба твоих родных и товарищей. И наша с ней в том числе, – майор показал большим пальцем левой руки назад, в сторону Сизовой.

Кулешов насупился, съёжился и как будто ещё ниже вдавился в сиденье.

– Понятливый я, товарищ майор, не беспокойтесь. Да чёрт с ними, с этими фрицами. Вы вот лучше скажите, когда демобилизация? Когда домой-то?

– Этого я не знаю. Думаю, нам с тобой ещё придется какое-то время поработать здесь.

Кулешов снова выпрямился и, веселей поглядев на Савельева, перешёл к другой теме.

– А мне чего-то кажется, что жизнь наша послевоенная более счастливой будет, радостней. Вот есть у меня такое предчувствие. Как вы думаете, товарищ майор?

– Это у кого как, друг мой любезный, – задумчиво произнес Савельев.

– Это вы про себя, что ли, товарищ майор? Да не волнуйтесь, найдут этого Гитлера проклятого с бабой его. – Он осёкся и повернулся назад к Сизовой: – Извиняюсь, конечно. Сдался всем этот Гитлер. Помер он или сбежал куда, кому от этого легче. Германию всё равно разгромили. Или кто думает, что если Гитлер сбежал, он опять со своими фашистами попрёт? Это вряд ли. Пусть спросят любого немца, надо им это? Поглядите, какое разорение и на их землю война принесла. Полагаю я, товарищ майор, немец так наелся своими войнами, что его веками ни в какую заваруху не затащишь.

Ближе к Фюрстенвальде движение оживилось. Появились гружённые дровами и скарбом конные повозки. Брели группы немцев с лопатами и граблями. У опрятных домов играла детвора. На верёвках сушилось белье. Кое-где попадались куры, усердно раскапывающие лапами влажную землю. Жизнь потихоньку вступала в свои права. Медленно, неуверенно, с оглядкой, но неминуемо входила в каждый немецкий дом, в каждую семью, неся с собой надежду на мир, повседневный покой, труд и сытость.

В город въехали в сумерках. Было около семи вечера. Перед въездом на контрольно-пропускном пункте у них проверили документы, и рослый лейтенант-пограничник из частей НКВД охраны тыла действующей армии, поглядывая на Сизову, с уважением откозырял им вслед. В госпитале к ним подошёл капитан НКВД в новом кителе с медалью «За боевые заслуги» и попросил документы. Савельев вместе с удостоверением протянул ему приказ генерал-лейтенанта Вадиса. Капитан внимательно прочитал, вернул документы и спросил:

– Товарищ майор, вы его будете забирать или здесь поработаете?

Савельев одёрнул гимнастерку, поправил кобуру на поясе и задал встречный вопрос:

– А почему вы спрашиваете?

Капитан по-доброму улыбнулся и вежливо ответил:

– Он тяжело ранен. Самочувствие ниже среднего. Нетранспортабельный он, товарищ майор.

– Поглядим-увидим.

5 мая 1945 года

Занавеска отодвинулась, и Баур увидел тех самых русских офицеров, которые его допрашивали позавчера. Или раньше? Он закрыл глаза. Нужно собраться, напрячь все силы и обязательно поговорить с ними. Да, помню. Они говорили, что из военной контрразведки. Они должны знать о моей дальнейшей судьбе. Всё, надо открывать глаза.

Савельев и Сизова не узнали своего подопечного. За два дня он из волевого, энергичного и самонадеянного генерала СС превратился в дряхлого старика. Кожа на лице сморщилась, приняла землистый оттенок. Щёки впали. Глаза походили на две чёрные дыры под высохшим мхом бровей. Савельев начал допрос:

– Знаю, как вам тяжело. Сам был ранен. Послезавтра вас переводят в Познань, во фронтовой госпиталь.

– Мне ампутируют ногу? – произнёс Баур слабым голосом, в котором звучала надежда.

– Я этого не знаю. Будут решать хирурги. Сегодня я хотел бы услышать о последних днях Гитлера. Мы знаем, что вы были одним из высших офицеров, оставшихся с ним в фюрербункере до его последней минуты. Меня интересуют события последней декады апреля в самом подробном изложении. Итак, я вас слушаю.

– Двадцать первого апреля, на следующий день после своего дня рождения, фюрер вышел в приёмную около десяти утра. Он был взволнован тем, что стены бункера гудели от разрывов снарядов. Генерал Бургдорф доложил, что тяжёлая артиллерия русских обстреливает центр Берлина, по всей видимости, из района Цоссена. Он также сообщил, что оттуда звонил генерал Кребс и сказал, что русские танки наступают через Барут и уже подходят к Цоссену. Фюрер побледнел и еле вымолвил: «Русские уже рядом».

– Перечислите лиц, постоянно находившихся с ним в бункере. Нас интересует также, где находились в это время Геринг и Гиммлер.

– Рейхсфюрер СС Гиммлер уехал из рейхсканцелярии 20 апреля, после поздравления фюрера с днём рожденья и краткого совещания с ним. Больше я его не видел. Рейхсмаршал Геринг приезжал к фюреру 10 апреля. Они долго совещались с глазу на глаз. О Геринге иными сведениями не располагаю. В фюрербункере до момента гибели фюрера постоянно находились уже упомянутые мною Бургдорф, Белов, Гюнше, а также рейхсминистр пропаганды Геббельс, его супруга, фрау Магда, шестеро их детей, рейхсляйтер Борман, Мюллер…

– Прошу уточнить, какой из Мюллеров? Мы знаем Генриха Мюллера по кличке «Гейнц», референта Мартина Бормана, Генриха Мюллера по кличке «Мюллер-гестапо», начальника 4-го управления РСХА, Эриха Мюллера по кличке «Мюллер-пушка», одного из руководителей концерна Крупа.

Баур был удивлён знанием русской контрразведкой таких деталей. «Ведь использование кличек было принято в узком кругу партийных бонз и высших должностных лиц рейха. Либо русская разведка эффективно работала, либо кто-то из задержанных давал откровенные показания». Он пытался найти правильную линию поведения с офицерами-контрразведчиками. «Да, что, собственно говоря, секретного я могу выдать, коль рейха и фюрера уже нет?»

– Это был «Мюллер-гестапо», господин майор. Генрих Мюллер, группенфюрер СС и начальник IV управления РСХА, или просто шеф гестапо. Там же были начальник службы безопасности фюрера группенфюрер СС Раттенхубер, представитель гросс-адмирала Денница в ставке адмирал Фосс, рейхсюгендфюрер[11] Аксман, представитель министерства иностранных дел в ставке, бригаденфюрер СС Хевель, генерал Кребс, оберфюрер СС Альбрехт, адъютант Кребса майор Фрейтаг-Лорингхофен, заместитель Раттенхубера штандартенфюрер СС Хёйгль, личный врач фюрера оберштурмбаннфюрер СС Штумпфеггер, мой адъютант и второй пилот фюрера штандартенфюрер СС Бетц…

Он вспоминал и называл новые имена. Всего в протокол записали более пятидесяти фамилий и должностей.

– Ах, да, прошу прощения. Ещё фрейлен Ева Браун, вскоре ставшая фрау Гитлер. И некая баронесса Фаро, которую я не знал.

– Давайте, Баур, вернёмся к событиям. Прошу кратко, но последовательно.

Бауру не нравилось, что сегодня русский майор ведёт допрос жёстче и, видимо, спешит. Он не знал, что у майора в запасе было только два дня – этот и завтрашний. Что после передислокации госпиталя в Познань все раненые поступят в эвакуационный госпиталь при лагере № 173 ГУПВИ НКВД СССР, и там ими будут заниматься уже следователи другого ведомства. Баур продолжил:

– Среди близкого окружения фюрера существовало мнение, что он ведёт себя оптимистично и бодро не только потому, что хочет морально поддержать всех нас. Мы были уверенны, что у фюрера есть главный козырь, который он вот-вот должен выбросить. Этим козырем, как мы полагали, будет использование всеразрушающего оружия: либо атомного, о разработке которого мы много слышали, либо лучевого. При этом все утверждали, что фюрер в личных беседах с каждым не соглашался на бегство из Берлина. Однажды группенфюрер СС Герман Фегеляйн, муж Гретль, сестры Евы Браун, вышел от фюрера взбешённым. Увидев меня, он прокричал: «Этого твердолобого австрийца нельзя убедить! Все уговоры тщетны. Меня просто тошнит от такого упрямства».

Баур сделал паузу, стёр полотенцем пот со лба.

– По собственной инициативе я постоянно держал в Берлине десять транспортных самолётов «Кондор» и «Ю-52» на случай, если фюрер переменит решение и согласится покинуть Берлин. Ещё три готовых самолёта «Ю-290» при замене сидений на дополнительные бензобаки могли иметь дальность полёта до 8000 км.

– Где находились эти самолёты?

– Мои самолёты располагались на аэродромах в Берлин-Гатове, Фихтенвальде, Рангсдорфе, Темпельхофе, Шенвальде, Рехлине. Все машины были укрыты в бетонных подземных ангарах, стены и потолочные перекрытия которых имели толщину до трёх метров. Ни одна бомба не повредила самолёты. В середине апреля в рейхсканцелярии все начали активно готовиться к эвакуации. Огромные кипы документов сжигались в саду. Начальник личной канцелярии фюрера и брат Мартина Бормана Альберт Борман снаряжал колонны автомашин и отправлял их на юг. Сам же он во главе одной из автоколонн, охраняемой ротой СС, 15 апреля выехал в Берхтесгаден. После этого всякое автосообщение с Берлином было прервано, связь и эвакуация осуществлялись самолётами.

Савельев велел Сизовой немедленно с Кухаренко возвращаться в Берлин.

– Доложишь Грабину, Баур – ценнейший свидетель. Его всеми путями следует оставить за Смерш надолго. Пусть Грабин добьётся. Кухаренко сразу отправь обратно. Связь через военную комендатуру города. Сюда не звонить. Всё. Поезжай.

– Продолжим, Баур. Когда в фюрербункере появилась жена Геббельса с детьми?

– Фрау Геббельс приехала с детьми 12 апреля. Мы хорошо знали друг друга. Как-то за чашкой кофе она сказала мне, что фюрер хочет отправить её с детьми в Оберзальцберг. Но она заявила, что, если борьба закончится плохо, муж жить не будет, покончит с собой, так как враги всё равно его будут мучить, а потом убьют. Детей же вместе с женой вывезут в Россию и будут показывать в качестве экспонатов. Она сказала мне, что они с рейхсминистром решили отравиться и отравить своих детей.

Савельев достал из полевой сумки снимки умерщвлённых детей Геббельсов и передал их Бауру.

– Вы можете сказать, чьи это дети?

– Да, здесь все шестеро детей Геббельсов.

Савельев составил протокол опознания, попросил расписаться Баура и одну из медсестер в качестве свидетеля.

– Куда пропали из ставки фельдмаршал Кейтель и генерал Йодль?

Баур сморщил лоб, вновь вытянул губы трубочкой, прикрыл их ладонью.

– Они уехали из ставки до 20 апреля. Фюрер поручил им немедленно заняться укреплением группы армий «Висла» генерала Хейнрици, которая сдерживала натиск русских войск с востока и севера. Он заявил им, что остаётся в Берлине и разделит судьбу его защитников. Мы потеряли всякую надежду уговорить фюрера покинуть Берлин и стали всё возможное в спешке отправлять самолётами. Руководил эвакуацией архивов рейхсканцелярии и военного командования, личного имущества фюрера, людьми, включёнными в особый список, главный адъютант фюрера Шауб. Каждую ночь я отправлял в Берхтесгаден 4–5 груженых самолётов. Одним из рейсов, это было 25 апреля, в Берхгоф, личное поместье фюрера близ Берхтесгадена, улетел и Шауб.

– О каком особом списке лиц, подлежавших эвакуации, вы сказали?

– Геббельс и Борман поручили Раттенхуберу, генералу Бургдорфу и мне составлять списки лиц, которых необходимо было эвакуировать из Берлина. Эвакуации в первую очередь подлежали сотрудницы рейхсканцелярии, работники министерства иностранных дел, раненые. Я точно помню, что самолётами улетели адмирал фон Путкамер, зубной врач фюрера Гуго Блашке, секретарши Вольф и Шрёдер, кинорепортёр обер-лейтенант Френц, стенографистки, всего около ста человек.

– Каков, по вашему мнению, объём документов, отправленных самолётами, и если вы точно знаете, то куда? Кто лично их сопровождал?

Савельев из протокола допроса Раттенхубера знал, что, кроме документов рейхсканцелярии, военного архива ставки и личного архива Гитлера, Шауб вывез на юг около пятидесяти ящиков из гитлеровской ставки в Восточной Пруссии «Вольфшанце». Эта партия документов особенно тщательно охранялась офицерами СД, то есть людьми группенфюрера СС Олендорфа, начальника III управления РСХА, или «СД-Аусланд»[12]. Олендорф по информации американских разведорганов находился где-то в районе Мюнхена.

– Точную цифру количества ящиков я, господин майор, назвать не могу. Но, судя по рейсам самолётов, было отправлено много более ста ящиков. Отвечал за документы Шауб. Но партию с архивом фюрера сопровождал один из его камердинеров гауптштурмфюрер СС Арндт. Большинство документов было отправлено в Берхтесгаден. Одна из партий документов под усиленной охраной СД улетела в Мюнхен. Её там встречал группенфюрер СС Олендорф.

Баур внезапно умолк и потерял сознание.

7 мая 1945 года

Сталин, заложив руки за спину, медленно двигался по кабинету. Доклад генерал-полковника Абакумова, начальника Главного управления военной контрразведки Смерш Наркомата обороны, ему не понравился. Генерал сидел в напряжении, выпрямившись, словно струна. Он, не отрываясь, глядел на молчавшего Сталина. Сидевший напротив него Берия то и дело протирал мягкой замшей пенсне. По его лицу пробегала еле уловимая улыбка. Рядом с Берией сидел генерал Меркулов, нарком госбезопасности. «Вот твари! – думал Абакумов. – Берия молчит со своей гадкой улыбочкой. Видимо, что-то уже напел Сталину. Но что он мог сообщить такого, что мне не известно?» Абакумов знал, все нити расследования в руках контрразведки. Его строгий запрет подпускать к документам оперативников НКВД неукоснительно выполняется. На негодующий звонок Серова из Берлина он посоветовал тому заниматься своими прямыми обязанностями по организации гражданской администрации в Германии и помогать маршалу Жукову. Меркулов как всегда молчит, делая вид, что его вообще ничего не касается.

Меркулов, действительно, так считал. Всей этой кашей занимаются Берия и Абакумов. У Берии в НКВД есть Главное управление внешней разведки, Главное управление по делам военнопленных и интернированных, а в нём – оперативное управление, чекистское подразделение, подчинённое Наркомату госбезопасности, то есть ему, Меркулову. Наркомат госбезопасности отвечает за чекистскую работу на территории СССР, где у него имеются территориальные управления. Деятельность за границей в его компетенцию не входит. Так чего же вылезать? «Я лучше послушаю, – думал Меркулов. – Дадут команду, исполню. Не дадут, своих дел хватит».

– Медленно, очень медленно работают смершевцы Жукова, – Сталин говорил тихим, но хорошо им знакомым звенящим недовольством голосом. Он раскурил трубку и, ни на кого не глядя, продолжал:

– Завтра Жуков подпишет акт о полной и безоговорочной капитуляции Германии. Что он скажет союзникам? Где Гитлер? Где Геббельс? Где Борман, Кальтенбруннер, Мюллер? Почему пресса союзников полна информацией о них, о Гиммлере, о Геринге? – Он взял со стола и небрежно бросил между Берией и Абакумовым свежие номера «Washington post» и «Guardian», с прикреплёнными к ним листами переводов. – Из информации товарища Абакумова бесспорными являются только факты гибели генералов Кребса, Бургдорфа и детей Геббельсов. Может быть, товарищ Абакумов, у вас кадры слабые? Или людей не хватает? Почему же вы тогда ни разу не ставили перед Верховным командованием вопрос об укреплении Смерша?

Сталин вцепился глазами в Абакумова. Но тот уловил еле заметное потепление в голосе Верховного. Да и взгляд уже был не таким колючим. Абакумов поднялся и по-военному чётко, без видимого страха, глядя прямо в глаза, доложил:

– Людей достаточно, товарищ Сталин. Кадры опытные. Работают день и ночь. Но характер работы для них новый, необычный. И объёмы поиска колоссальные. Многие важные свидетели скрылись в американской и британской зонах оккупации. Многие ушли в подполье. Считаю, что слишком мало времени было у нас. Требуются сотни, если не тысячи допросов, опознаний, экспертиз. Уверяю вас, что к концу мая мы доложим вам результаты.

Сталин кивнул головой, разрешив Абакумову сесть. Берия бросил быстрый взгляд на генерала, подумав: «Сталин любит этого проходимца за военную стать, да за глотку лужёную. Хотя от армии у него только фасад. Да он и в армии никогда не служил. И зачем я его в сорок третьем рекомендовал на этот пост? Ведь когда работал у меня в замах, шёлковым был. Похоже, оплохнулся я, веря, что шёлковым и останется. А он крылышки расправил и думает, что высоко взлетел. Ну, мы ещё поглядим, куда этот ворон долетит. Я ему крылышки-то подрежу да на землю опущу».

Сталин обратился к Берии и Меркулову:

– Что скажут товарищи наркомы на обещание генерала Абакумова?

Берия не встал. Помолчав, он положил левую руку на спинку стула, сел вполоборота к Сталину, заговорил, растягивая слова:

– Товарищу Абакумову виднее, товарищ Сталин. Помощи он не просит. Следовательно, уверен в своих силах. А вот уверен ли товарищ Абакумов в надёжности своих кадров в Берлине? – Он поглядел на генерала чуть ли не любящими глазами. – Люди устали. Соблазнов много.

Сталин пропустил мимо ушей ехидное замечание Берии и спросил наркома госбезопасности:

– Что скажет товарищ Меркулов?

Тот выпалил:

– Согласен, товарищ Сталин.

– С кем и с чем? – Сталин поморщился.

– С вами, товарищ Сталин. – Поглядел на улыбавшегося Берию и добавил: – И с товарищем Берией. – Бросил косой взгляд на Абакумова. – И с товарищем Абакумовым.

– Болван, – прошептал Сталин.

Берия, угадав по движению губ Сталина произнесённую фразу, только развёл руками, давая понять, что, конечно, болван. Но свой болван. И преданный, как собака. Да ещё поэт, писатель, драматург и кинорежиссёр. Что с него взять?

Сталин отвернулся к окну и бросил через плечо:

– Все свободны.

Берия выходил последним, чуть задержался, прикрыл за Абакумовым и Меркуловым дверь в надежде, что его оставят. Сталин, не оборачиваясь, позвал:

– Подойди.

Берия подошёл к окну.

– Лаврентий, – Сталин перешёл на грузинский, – мы не можем больше ждать. Подключай своих людей. Но формально я дал Абакумову срок до конца мая.

– Я уже распорядился, товарищ Сталин, чтобы Серов сформировал розыскные группы в каждом оперотделе НКВД Берлина. Они начали работать, товарищ Сталин.

– Смотри, Лаврентий, не наломай дров. Жуков и Абакумов могут обидеться. Армия сегодня сильна, как никогда. У генералов гонору много. Победители!

– Это плохо, товарищ Сталин. И для партии, и для государства. Во всём мире генералы знают своё место, нос в политику не суют. Наши зарвались. Из Германии генералы эшелоны барахла вывозят. Каганович так и говорит: «генеральские эшелоны». Не брезгуют ничем – ни мебелью, ни посудой, ни бельём. Про Абакумова я вообще не говорю. Он не только себя, но и всех своих любовниц обеспечивает.

Сталин насупился. Отвернулся, сел в кресло.

– Вот и займитесь этими «генеральскими эшелонами». Но пока тихо. Накапливайте информацию. Пройдёт победная эйфория, покажем всему народу, чем генералы занимались. – Сталин вновь раскурил трубку. Протянул папиросы Берии. Тот тоже закурил. – Абакумова не трогай. Он, единственный из твоих, кстати, выдвиженцев, кто сумел за два года из никчемной массы ваших особистов нормальную военную контрразведку сделать. И очень эффективно работала эта контрразведка. И ты это, Лаврентий, прекрасно знаешь.

Берия решил попробовать пойти ва-банк:

– Не верю я ему. Затевает он что-то. Не ведёт ли он, товарищ Сталин, двойную игру? По нашим сведениям, его люди в Берлине, в Вене, в Праге усилили контакты с разведкой и контрразведкой союзников. Генерал Вадис с американцами и англичанами проводит какие-то секретные встречи. Хотя, конечно, поживём, увидим.

– Не зарывайся, Лаврентий. Увидит тот, кто доживёт.

Берия почувствовал, что перегнул палку, и испугался. Последние слова Сталина касались его. «Неужели Сталину я стал не нужен? Неужели он поставил на Абакумова? Ну, нет, дорогой генерал. Мы ещё поглядим, кто доживёт». Голос Сталина зазвучал миролюбивее:

– Серова особо не загружай. Пусть занимается налаживанием германской администрации, создаёт полицию. Кому собираешься поручить расследование?

– Кобулову, товарищ Сталин, – не раздумывая, ответил Берия.

Сталин удивлённо повел бровью. Берия заметил и уточнил:

– Младшему Кобулову, Амаяку[13], товарищ Сталин.

– Справится? Или как до войны в Берлине? Ведь тогда, подлец, практически всю резидентуру нашу погубил. А ты его выгораживал.

– А куда ему деваться? Не вечно же ему в Ташкенте дыни кушать да шпионов ловить в лагерях военнопленных, – Берия сделал вид, что не расслышал последние слова Хозяина, и попытался улыбнуться.

Прибыв на Лубянку, Берия вызвал генералов Кобулова и Судоплатова. Нарком сообщил, что Сталин не доволен Абакумовым, не верит ему, не удовлетворён результатами расследования фактов исчезновения Гитлера и других лидеров фашистской Германии. Необходимо быстро спланировать, организовать и развернуть параллельную операцию по розыску Гитлера. Руководителем операции приказом НКВД будет назначен Кобулов. Судоплатов, начальник 4-го главного управления НКВД, отвечавшего за внешнюю разведку и заграничные разведывательно-диверсионные операции, обязан оказывать ему содействие. Операцию решили назвать «Миф».

8 мая 1945 года

Баур выглядел хуже, чем вчера. Савельев понимал, нужно торопиться.

– Вчера мы остановились на отправке грузов самолётами. Давайте вернёмся в рейхсканцелярию.

Баур все отчётливее осознавал, что от него хотят. Им нужны сведения, подтверждающие факт смерти фюрера. Сегодня утром он узнал, что госпиталь задерживается в Фюрстенвальде на двое суток. Он был убеждён, что связано это с ним и с этим майором из контрразведки. Он решил, что пока жив, должен помочь этому майору подтвердить факт смерти фюрера. Все должны знать, как ушёл фюрер. Нельзя допустить спекуляций на его смерти.

– В ночь на 22 апреля доктор Морель сделал фюреру возбуждающий укол. Надо сказать, что после покушения на жизнь фюрера в июле сорок четвертого рейхсмаршал Геринг и фрейлейн Ева Браун настояли, чтобы доктора Мореля отстранили от должности личного врача фюрера. Они полагали, что Морель, владевший целой фармацевтической империей, испытывает свои новые лекарства на солдатах и офицерах. В том числе и на фюрере. Новым личным врачом стал оберштурмбаннфюрер СС Людвиг Штумпфеггер. Но фюрер настоял, чтобы доктор Морель продолжал делать ему тонизирующие инъекции.

– Что произошло с Морелем и Штумпфеггером? Вам известно, где они?

– Морель совершенно не мог переносить артиллерийские обстрелы и бомбёжки. С ним периодически случались нервные припадки. Было решено его эвакуировать, и 24 апреля последним самолётом он улетел в Берхтесгаден. Доктор Штумпфеггер, как и я, в ночь с первого на второе мая в группе рейхсляйтера Бормана пытался пробиться из рейхсканцелярии. Что с ним и где он, я не знаю. На двенадцать дня, как обычно, было назначено военное совещание. Это было самое короткое совещание за всю войну. Кребс доложил, что положение войск, оборонявших Берлин, критическое. На юге через Цоссен прорвались танки маршала Конева и достигли окраин Берлина. Войска маршала Жукова с севера и востока клещами охватили город. Фюрер поднялся и наклонился над картой. Внезапно он бросил на стол цветные карандаши. Лицо его налилось кровью. Он отступил на шаг от стола и закричал: «В таких условиях я не в состоянии командовать! Меня предали мои генералы! Меня предал немецкий народ! Война проиграна! Но я никогда не покину Берлин. Я лучше пущу себе пулю в лоб». Затем он весь обмяк и очень тихо сказал: «Благодарю вас, господа». И вышел. После этого мы отправились пить кофе. Настроение у всех было подавленное.

Где-то в половине первого вошёл Геббельс. Он оглядел всех мрачным взглядом и спросил: «Где фюрер?» Его немедленно проводили в кабинет фюрера. Когда минут через десять он вышел из кабинета, его все обступили и спрашивали наперебой: «Что фюрер?» Геббельс сказал то, что мы уже слышали. Фюрер уверял его, что война проиграна, положение безвыходное, шансов никаких нет, и он принял твёрдое решение покончить собой, так как он больше не видел никакого смысла продолжать свою жизнь.

Геббельс отвёл Кейтеля в сторону и спросил: «Господин фельдмаршал, неужели нет никаких средств задержать русских?» Кейтель ответил, что возможность задержать есть. Но только задержать. И ненадолго. Для этого необходимо срочно снять с Западного фронта 12-ю армию генерала Венка. Армия, по словам Кейтеля, стояла на Эльбе в районе Магдебурга. Она являлась единственным реальным резервом.

Геббельс велел штурмбаннфюреру СС Линге немедленно доложить фюреру просьбу принять его и генералов. Линге ушёл и вскоре пригласил группу во главе с Геббельсом. Минут через двадцать они вышли от фюрера в приподнятом настроении с повеселевшими лицами. Фегеляйн радостно объявил: «Теперь всё будет хорошо. Венк со своей армией нас спасёт. Ему уже отдан приказ идти в Берлин».

Затем Кейтель недолго поговорил с Дёницем и вместе с Йодлем и адъютантами уехал из фюрербункера. Дённиц ушел в кабинет фюрера. Вскоре Гюнше туда же пригласил и меня. Фюрер выглядел гораздо бодрее. Он сказал мне: «Баур, нужно немедленно отправить гросс-адмирала Дённица во Фленсбург. Оттуда необходимо наладить переброску самолётами в Берлин отрядов моряков. Гросс-адмирал соберёт весь личный состав флота и поведёт его на Берлин. Я надеюсь на вас, Баур». Я приказал штандартенфюреру СС Бетцу немедленно ехать с Дёницем на аэродром Шенвальде, где наготове стояли «Кондоры».

Около шести вечера прибыл командовавший группой армий «Центр» Шернер, чьи войска вели бои в Силезии и Чехословакии. Он прилетел на самолёте и удачно приземлился в Гатове. Накануне фюрер присвоил ему звание фельдмаршала. Фюрер принял Шернера вместе с Борманом, Бургдорфом и Фегеляйном. Затем они с глазу на глаз совещались больше часа. Фюрер с Шернером вышли в приёмную, где последнему вручили фельдмаршальский жезл. Фюрер обнял Шернера и приветливо сказал: «Фельдмаршал! Я бы хотел вас четвертовать. Мне нужно четыре Шернера». Шернер, улыбаясь, поприветствовал нас новым фельдмаршальским жезлом и уехал в Гатов, откуда на двухмоторном бомбардировщике «He-111 Н» улетел обратно в войска.

– Вам известно, о чём совещался Гитлер с Шернером?

– Точно нет. Но 1 мая Борман сказал, что фюрер поручил Шернеру стянуть все его войска к Берхтенсгадену. Возможно, зная об этом, Бургдорф, Фегеляйн и Геббельс после отбытия Шернера оживились. Они вновь заговорили о возможности отъезда фюрера из осажденного Берлина в «альпийскую крепость». Вскоре мне стало известно о том, что фюрер отправил Фегеляйна к обергруппенфюреру СС Штейнеру, командующему 3-й армией, с приказом отрезать русские и польские войска, прорвавшиеся к Берлину с севера, а затем атаковать их из района Ораниенбурга. Все эти, как нам казалось, хорошие новости в конце дня послужили поводом к всеобщей пьянке в буфете фюрербункера. Борман стал центром компании.

Поздно вечером в коридоре я встретил рейхсминистра иностранных дел Риббентропа. Я был удивлён, куда делась его обычная спесь. Когда Риббентроп услышал, что фюрер пока не собирается покидать Берлин, он занервничал и попросил устроить ему встречу с фюрером. После двадцатиминутной беседы с фюрером рейхсминистр, ни с кем не попрощавшись, немедленно уехал. От Раттенхубера я знаю, что Гитлер велел ему больше не пускать Риббентропа в ставку.

– Вам известно, куда убыл Риббентроп? И каким способом?

– По словам Раттенхубера, рейхсминистр уехал в Гамбург. Но каким видом транспорта, мне неизвестно. Самолёт я ему не выделял. Этим же вечером в бункер явился бригаденфюрер СС Монке и доложил, что сводный отряд СС численностью в три с половиной тысячи человек готов защищать фюрера до конца. Фюрер тут же назначил его командующим обороной правительственного сектора Берлина.

Баур еле шевелил языком. Нужен был перерыв.

8 мая 1945 года

Савельев из комендатуры позвонил в отдел и предупредил, что вернётся завтра. Ему передали приказ: по возвращении немедленно явиться к полковнику Грабину. Перекусив на скорую руку в столовой госпиталя, Савельев продолжил допрос Баура.

– Я вижу, вам немного лучше, Баур? Вы сможете говорить?

– Спасибо, господин майор. Мне лучше. 23 апреля были выведены из строя трамвайное сообщение, берлинская окружная дорога, большинство станций метро. Прекратилась подача газа и электричества. Однако продолжала исправно работать городская телефонная связь.

Фюрер, как обычно, назначил совещание на полдень. Число его участников заметно сократилось. Больше не присутствовали Кейтель и Йодль. В совещаниях участвовали лишь те, кто остался с фюрером.

– Раттенхубер, Генрих Мюллер, Монке не участвовали в совещаниях? Чем они занимались в фюрербункере?

– Группенфюрер СС Раттенхубер иногда участвовал. В фюрербункере у него был создан штаб обороны рейхсканцелярии. Он практически всё время занимался вопросами снабжения продуктами и боеприпасами, пополнения боевых подразделений людьми, госпиталем, связью с генералами, отвечавшими за оборону центра Берлина. Мы его редко видели. Монке большую часть времени проводил на передовой, в рядах защитников. Группенфюрер СС Мюллер постоянно встречался с какими-то военными и штатскими людьми, иногда на некоторое время пропадал. С фюрером общался редко и никогда наедине. Он вообще старался ни с кем особенно не общаться. Ко мне он относился уважительно. Несколько раз мы с ним вдвоем пили кофе. Но он никогда меня не просил о самолётах. Я его как-то спросил, почему он не бежит из Берлина. Ведь его шефы, Гиммлер и Кальтенбруннер, и носа сюда не показывают. Он ответил, что не видит смысла. Всё равно кто-нибудь его выдаст русским или союзникам. По старой и доброй, так сказать, немецкой привычке.

Кребс кратко доложил обстановку на фронте. Фюрер прервал его вопросом: «Где Венк?» Кребс ответил, что армия генерала Венка в полном составе отведена с Эльбы и в настоящее время стягивается юго-восточнее Магдебурга. После суточной перегруппировки она двинется на Берлин. Фюрер довольный сообщением ещё раз повторил свой приказ 3-й армии Штейнера ускорить наступление на Берлин с севера.

Весь день 24 апреля русская крупнокалиберная артиллерия беспрерывно обстреливала центр Берлина. Стены бункера сотрясались. С его потолка сыпалась штукатурка. Настроение фюрера вконец испортилось, когда Кребс доложил ему, что русские практически замкнули кольцо окружения. Остался лишь узкий проход южнее Шпандау, соединяющий Берлин с внешним миром. Об армии Венка никакой информации не было. Вернулся Фегеляйн и сообщил, что Штейнер всеми имеющимися у него частями начал наступление на позиции 1-й армии Войска польского, расположенные на севере Берлина. Фюрер немного успокоился и ушёл к себе в кабинет. И тут Кребс сообщил нам самое главное. Окружение Берлина завершено. Штейнер и Венк не могут пробиться в город. Их сил для этого крайне не достаточно. Всех охватила паника. В подавленном состоянии я ушёл в свою комнату и лёг спать.

Утром 25 апреля была получена радиограмма от Кейтеля. Он сообщал, что 12-я армия Венка вплотную подошла к Потсдаму. Вскоре поступило донесение от Штейнера о том, что он ночью начал успешное наступление в районе к северу от Ораниенбурга. Эти новости мгновенно облетели фюрербункер, и у всех его обитателей вновь поднялось настроение. Фюрер тоже приободрился. Около трёх часов дня фюреру доложили о соединении русских и американских войск на Эльбе в районе Торгау. Борман в присутствии всех, находившихся в приёмной, обратился к фюреру с предложением лично связаться с американцами. Фюрер покачал головой и устало вымолвил: «Нет. Для этого у меня больше нет авторитета. Это должен сделать другой». Он поклонился и удалился в свой кабинет. Все молча разошлись.

– Скажите, Баур, кто в те дни, по вашему мнению, управлял событиями?

Но ответить раненый не смог. Он потерял сознание. Вошли медсестра и санитары, уложили раненого на носилки, понесли на перевязку.

Воспользовавшись паузой, Савельев стал приводить записи в порядок, оформлять протокол допроса, сверять показания Баура с ранее полученными сведениями. Он был убеждён, Баур не лжёт. Сходились не только главные события и факты последних дней Гитлера, но и многие нюансы, детали разговоров, докладов, настроений. Похоже, что Гитлер был сломлен не только морально, ни и физически немощен. Он боялся покинуть бункер, опасаясь быть убитым осколком снаряда, шальной пулей, боялся авиакатастрофы, испытывал животный страх перед пленом. Он был подобен загнанному зверю. Самоубийство для него представлялось самым простым, надёжным и безболезненным способом поквитаться с жизнью.

Через час Баура принесли в палату, напоили горячим чаем. Баур отказался от отдыха, попросил продолжить допрос.

– Так кто же, по вашему мнению, руководил страной и армией в последние дни апреля? – повторил вопрос Савельев.

– Господин майор, я много думал об этом. И знаете, я не нашёл ответа на ваш вопрос. Мне кажется, ни страной, ни армией уже никто не руководил. Фюрер мог ещё влиять через окружавших его генералов на действия германских войск вокруг и внутри Берлина. Далее его власть не распространялась. Скорее всего, одни немецкие генералы, по привычке выполняя свой долг и действуя в соответствии с присягой, руководили боевыми действиями на вверенных им участках фронта. Другие сдавались в плен англосаксам из-за усталости или идейных соображений. Если вы полагаете, что Гиммлер, Геринг или адмирал Дённиц обладали какими-то рычагами власти, вы глубоко ошибаетесь. Этих рычагов уже не существовало.

Савельев попросил Баура вернуться к событиям конца апреля.

– Со слов личного камердинера фюрера Линге я знаю, что во второй половине дня 25 апреля фюрер вызвал его к себе и сказал, что он и фрейлейн Браун решили покончить собой. Он приказал Линге лично сжечь их трупы, так как не желает, чтобы они попали в руки русских. Он также приказал, чтобы были уничтожены все его личные вещи и вещи Браун. Линге обещал фюреру исполнить его приказ.

Затем Линге пригласил к себе слугу фюрера гауптштурфюрера СС Гейнца Крюгера, командира личного эскорта фюрера оберштурмбаннфюрера СС Шедле и заместителя Раттенхубера штандартенфюрера СС Хёйгля. Он рассказал им о воле фюрера и передал его приказ хранить все в тайне. Решили, что Линге и Шедле сожгут трупы, а Хёйгль и Крюгер уничтожат вещи фюрера и Браун. Настроение у всех было подавленное. Крюгер принёс две бутылки водки. Выпили быстро и без слов.

Остаток дня фюрер провёл в беспорядочном передвижении по бункеру. Он нигде не мог долго находиться. Наконец, он уселся на мягком диване в приёмной, пригласил фрейлейн Браун и Крюгер, фрау Кристиан, Бормана, Фегеляйна, Бургдорфа и меня, заказал чай, кофе, пирожные. Бургдорф попросил коньяка. Когда принесли коньяк, разлитый в рюмки, фрейлейн Браун потребовала принести бутылку коньяка, а Борман ещё и бутылку водки.

– Вы, Баур, говорили о том, что фюрер поручил Линге и Шедле сжечь его труп и труп Браун. Линге нами задержан. А где Шедле?

– Оберштурмбаннфюрер СС Франц Шедле застрелился вечером 1 мая. Он отказался участвовать в прорыве. Возможно, это было связано с тем, что он был гипертоником. После смерти фюрера у него случился гипертонический криз. Он всё время лежал.

– Вам известны такие личности, как Кемпка, Альбрехт, Вейс, Карнау, Мансфельд, Манциарли, Мёллер, Поппен? Если да, где они? – Савельев проверял Баура. Он знал, что диетическая повариха Гитлера двадцатипятилетняя Констанция Манциарли погибла 2 мая при штурме рейхсканцелярии. Труп бригаденфюрера СС Альбрехта был обнаружен и опознан в тот же день на Фридрихштрассе. Кемпка, личный шофёр Гитлера, исчез. Подполковник Вейс, адъютант генерала Бургдорфа, задержан и участвовал в опознании трупа Бургдорфа. Офицеры СС из отряда охраны рейхсканцелярии Поппен, Мансфельд, Карнау также были задержаны и дали показания. Контрразведчики не знали, кто такой Мёллер. Его задержали в нетрезвом состоянии. Он был одет в чёрную эсэсовскую форму без погон. Когда протрезвел, наотрез отказался давать показания.

– Кемпка – личный шофёр фюрера и начальник гаража рейхсканцелярии. Он бежал 1 мая. Ничего о нём не знаю. Фрейлейн Манциарли готовила диетическую пищу фюреру. Последний раз я видел ее 1 мая. О её судьбе, равно как и о судьбе подполковника Вейса, мне ничего не известно. Вилли Мёллер – портной рейхсканцелярии. Вернее, начальник швейной мастерской. Он был весельчаком и любил выпить. Я не знаю, где он. Другие, названные вами фамилии, мне неизвестны.

– Это офицеры охраны рейхсканцелярии. Неужели они вам не знакомы?

Баур глубоко вздохнул и ответил:

– Господин майор, рейхсканцелярию охраняла почти дивизия. Одних офицеров СС там было больше двух тысяч. Неужели вы думаете, что я, группенфюрер СС, в звании равном генерал-лейтенанту, мог знать всех лейтенантов, капитанов, майоров и даже полковников?

Савельев всё понимал. Ему нужно было установить личности задержанных. А таких у них в отделе скопилось больше двух сотен. Но его даже не это беспокоило. Совершенно не оставалось времени. Руководство требовало ускорить поиски Гитлера.

Савельев не знал, что сегодня, 8 мая, в Карлхорсте, в здании военно-инженерного училища вермахта соберутся представители союзников. Что ровно в 22 часа 43 минуты по берлинскому времени маршал Жуков, главный маршал авиации Великобритании Теддер, командующий стратегическими воздушными силами США генерал Спаатс, французский генерал де Латр де Тассиньи, генерал-фельдмаршал Кейтель, адмирал Фридебург и генерал-полковник авиации Штумпф подпишут акт о военной капитуляции Германии. Он не ведал о том, что 9 мая, на которое он так надеялся, рассчитывая завершить допросы Баура, станет Днём Победы.

Баур выдохся. Савельев вызвал медсестру и вышел на улицу покурить.

8 мая 1945 года

– Господин майор, – сказал Баур и сделал попытку улыбнуться, – я вижу, что вы торопитесь. Да и я еле держусь. Постараюсь быть кратким. Постараюсь. Итак, 26 апреля русская тяжёлая артиллерия пробила перекрытия подземного перехода, соединявшего здание рейхсканцелярии с фюрербункером. Окружение фюрера поняло, что конец не за горами. Примерно около двух часов дня фюреру передали радиограмму от Геринга, посланную из Оберзальцберга, где располагалось имение рейхсмаршала. В ней Геринг информировал фюрера, что он принимает на себя руководство страной.

– Об этом, Баур, прошу подробнее, – у контрразведчиков имелись показания адмирала Фосса и Раттенхубера, подтверждающие этот факт. Но в них были противоречия. По всей видимости, оба давали показания с чужих слов. – Вы сами читали эту радиограмму или вам о ней говорили?

– Фюрер ознакомил с радиограммой Кребса, Геббельса, Бормана, Бургдорфа, Гюнше и меня. Содержание было следующим: «Мой фюрер! В связи с тем, что вы находитесь в окружённом Берлине и не можете в полном объёме исполнять власть, я в соответствии с решением рейхстага от 1 сентября 1939 года в качестве вашего преемника принимаю на себя руководство Германией. Как её внутренними, так внешними делами, а также вооружёнными силами. Если я до 22 часов 26 апреля не получу от вас ответа, буду считать, что вы согласны». Возможно, я что-то упустил несущественное в деталях, но за главное содержание ручаюсь.

– Какова была реакция Гитлера?

– Фюрер выскочил из кабинета взбешённый. Он прокричал: «О, этот Геринг!» и передал текст Геббельсу. Тот прочитал и пустил его по кругу. Больше всех негодовал Борман, явно подыгрывая фюреру. Он кричал: «Этот Геринг – свинья». Фюрер немедленно стал диктовать Гюнше ответ. Геринг был снят со всех государственных, партийных и военных постов. Фюрер лишал его всех государственных и партийных наград. Коменданту Оберзальцберга приказывалось немедленно арестовать Геринга.

В ставку был вызван генерал-полковник авиации Риттер фон Грейм, командующий 6-м воздушным флотом люфтваффе. В радиограмме он был извещён о производстве в чин генерал-фельдмаршала. Фон Грейм прилетел поздно вечером на лёгком разведывательном самолёте «Физилер-Шторьх», которым управляла его подруга, прекрасный лётчик Хана Рейч. Она сумела мастерски посадить самолёт прямо у Бранденбургских ворот под ураганным огнём русской артиллерии. Самолёт сгорел, а фон Грейм был ранен в ногу. Его отнесли в госпиталь и сделали операцию. Фюрер назначил его главнокомандующим люфтваффе вместо Геринга. Спустя три дня за ним прислали учебно-тренировочный самолет «Арадо», и он вместе с Рейч улетел в Мюнхен, куда был перебазирован штаб военно-воздушных сил. Это был последний самолёт, совершивший посадку в Берлине.

От Штейнера вернулся Фегеляйн с плохим известием. Армия Штейнера остановлена русскими. В Берлин она не придёт.

Следующий день, 27 апреля, оказался переломным. Утром поступила радиограмма от генерала Венка, в которой он сообщал, что его части пробились к Потсдаму и вот-вот соединятся с корпусом генерала Реймана. Эта весть мигом облетела фюрербункер. Помещения вновь наполнились радостными голосами. Отовсюду слышался смех, хлопки открывавшихся бутылок шампанского.

Около часу дня Гитлер провёл совещание. На этот раз докладывал не Кребс, а генерал Вейдлинг, командующий обороной Берлина. Он без всякой дипломатии, свойственной Кребсу, прямо, по-солдатски, говорил о том, что русские на северо-востоке продвинулись до Александрплац, на севере – до вокзала «Веддинг», в западной части города – до Вильмерсдорф, Фриденау и Хадлензее. Русские по туннелям метро проходят в тыл обороняющимся. Фюрер прервал Вейдлинга и приказал открыть шлюзы на Шпрее и затопить шахты метро. Затем он отдал распоряжение Монке взорвать мосты через Шпрее и каналы.

Примерно в девять вечера Кребс и Вейдлинг вновь докладывали фюреру обстановку в Берлине. Армия Венка окончательно остановлена русскими. Она не придёт в Берлин. Падение Берлина – вопрос решённый. День-два, не больше. Вейдлинг стал просить фюрера дать согласие на прорыв с остатками гарнизона в юго-западном направлении, в сторону Потсдама на соединение с Венком. Он гарантировал успех прорыва, а фюреру невредимость. Фюрер ответил отказом.

Вскоре после совещания Борман доложил фюреру, что перехвачена радиограмма из Швеции, в которой сообщалось о предложении Гиммлера представителям правящей династии Бернадоттов выступить посредниками в переговорах с англо-американским командованием о заключении перемирия. Взбешённый фюрер издал приказ об отстранении Гиммлера со всех постов, исключении его из партии и аресте. Он велел Гюнше немедленно разыскать Фегеляйна, которому он хотел поручить арест Гиммлера. Фегеляйна в фюрербункере не нашли. Тогда Гюнше послал на Блейбтройштрассе, где находилась квартира Фегеляйна и его жены Гретль Браун, отряд из личной охраны фюрера под командой оберштурмфюрера СС Гельмута Фрика. Фегеляйн оказался действительно там. Одетый в штатское, пьяный, он отказался подчиниться. Тогда Раттенхубер послал за ним группенфюрера СС Франца Губера, заместителя шефа гестапо. Тот быстро доставил Фегеляйна и его порученца в фюрербункер.

Раттенхубер с Губером допросили Фегеляйна и выяснили, что тот приготовился бежать из Берлина, прихватив с собой чемодан, набитый золотом. Чемодан, как оказалось, принадлежал группенфюреру СС Эрнсту Гравицу, санитарному врачу СС, который тремя днями ранее застрелился у себя в доме. Раттенхубер сказал мне позже, что, возможно, Гравица убили люди Фегеляйна.

Фюрер вначале решил отправить Фегеляйна на передовую, в боевую группу Монке. Но Раттенхубер, Монке, Губер, Гюнше, Хёйгль и другие эсэсовцы, не любившие заносчивого Фегеляйна, настояли на трибунале. Фюрер согласился, но неохотно. Он не желал причинять боль Еве Браун. Наспех собранный трибунал под председательством Монке приговорил Фегеляйна к расстрелу. Его расстреляли в саду здания министерства иностранных дел.

– Вы сказали, что 27 апреля стал переломным днем. Переломным в чём?

– В настроении обитателей фюрербункера. Всем стало ясно, что никакого высвобождения не будет. Что если даже Гиммлер и Фегеляйн предали фюрера, это значит конец. Именно в тот день, когда русские войска уже находились на Потсдамской площади, фрау Геббельс, пригласив меня к себе, сказала, что они с мужем решили усыпить детей морфием, а затем отравить цианистым калием. После чего покончат с собой. Она уверяла, что такие же пилюли доктор Штумпфеггер передал фюреру и Браун. Яд надежный. Фюрер проверил на собаках. Овчарка Блонди и её щенок скончались мгновенно.

– Вы видели сами?

– Нет. Мне об этом рассказал Раттенхубер, который был свидетелем смерти собак.

– Каково было настроение Гитлера в этот день?

– Он был полностью подавлен событиями. Большую часть времени проводил в своем кабинете с фрейлейн Браун. Следующий день, 28 апреля, был сущим адом. Русские стали обстреливать правительственный квартал из реактивных минометов «катюша». Рано утром фюрер собрал нас в приёмной. В этот момент пришел Аксман и при всех предложил фюреру согласиться на прорыв. Он уверял, что двести специально подобранных гитлерюгендовцев являются сущими дьяволами. Они знают каждую подворотню Берлина и выведут фюрера и всех оставшихся из города. Прикрытие осуществят танковый батальон и группа СС под командованием Монке.

Фюрер в очередной раз отказался. Он поблагодарил Аксмана за преданность и вручил ему Железный крест 1-го класса и одновременно редчайшую награду рейха – крест Германского ордена 2-го класса с мечами. Вечером Борман зашёл ко мне вместе с Линге и пригласил через два часа в комнату для совещаний. Там должно было состояться венчание фюрера с фрейлейн Браун.

8 мая 1945 года

Наступил вечер. За всю войну ленинградец Савельев так и не привык к тому, что в мае быстро темнеет. Подчас ему казалось, что белые ночи остались не в Ленинграде, а в истории, не в пространстве, а только во времени. В далёком времени детства и юности, навсегда отрезанном от настоящего этой долгой войной. Он был почти уверен, что в сорок первом белые ночи навсегда покинули Ленинград.

Он несколько раз выходил на улицу покурить, давая возможность Бауру отдохнуть. От предложения Лукьяненко поесть категорически отказался.

Баур попросил:

– Господин майор, я готов давать показания всю ночь. Мне страшно засыпать. Боюсь, что уже не проснусь никогда. Если вы сможете, я прошу вас, не уходите на ночь.

– Хорошо, Баур. Я смогу. Продолжим.

– Ну, вот и отлично, – обрадовался раненый. – Итак, посредине комнаты для совещаний был установлен стол, перед ним четыре кресла, два для молодых, два для шаферов, Геббельса и Бормана. Перед столом стоял чиновник имперского министерства пропаганды, которому Геббельс поручил совершить запись акта гражданского состояния и вручить молодым государственное свидетельство о браке. Вошли фюрер с фрейлейн Браун под руку. На фюрере был светлый китель с золотым партийным значком, Железным крестом 1-го класса и знаком за ранение в Первой мировой войне. Фрейлейн Браун была одета в тёмно-синее шёлковое платье с меховой накидкой на плечах. Она была очень бледной. Процедура длилась не более десяти минут. Чиновник пожал молодоженам руки, вручил фюреру свидетельство о браке. Фюрер поцеловал Еве Браун руку, теперь уже фрау Гитлер. Все присутствовавшие поздравили их с бракосочетанием.

В кабинете фюрера накрыли праздничный стол. Был приглашён узкий круг: чета Геббельсов, Борман, его секретарша фрау Крюгер, секретарши фюрера Кристиан и Юнге, а также я. Говорили мало. Довольно скоро фюрер и фрау Гитлер удалились в свои покои. Мы ещё долго сидели за столом, когда далеко за полночь фрейлейн Юнге и фрау Крюгер вызвали к фюреру. Позже Юнге рассказала мне, как фюрер до четырёх утра диктовал ей и фрау Крюгер свои частное и политическое завещания.

Савельев оторвался от протокола, провёл ладонью по лицу.

– Баур, вы знакомы с этими документами?

– С частным завещанием, конечно, нет. С содержанием политического знаком.

Савельев тоже был знаком с политическим завещанием Гитлера. Копии его обнаружили в нагрудном кармане мундира застрелившегося генерала Кребса и в документах задержанного адмирала Фосса. Но тем не менее он решил перепроверить.

– Изложите кратко его содержание.

Баур понял, что его проверяют. Майор, конечно, знал о завещании. Поэтому очень сжато пересказал его основную часть:

– Гроссадмирал Дёниц – рейхспрезидент, Геббельс – рейхсканцлер, Борман – министр партии, военным министром и главнокомандующим военно-морскими силами назначался всё тот же Дёниц, министр внутренних дел – гауляйтер Баварии обергруппенфюрер СС Гислер, министр иностранных дел – Зейсс-Инкварт, министр экономики – Функ, министр юстиции – Тирак, министр сельского хозяйства – Баке, министр культов – Шеель, главнокомандующий сухопутными войсками – генерал-фельдмаршал Шернер, главнокомандующий военно-воздушными силами – генерал-фельдмаршал фон Грейм.

– Что происходило дальше?

– Фюрер приказал майору Йоганмайеру один экземпляр доставить в Прагу генералу Шернеру. Второй экземпляр предназначался Дённицу во Фленсбург. С ним отправлялся оберштурмбаннфюрер СС Лоренц, подчинённый Геббельса. Помощник Бормана штандартенфюрер СС Цандер должен был передать в Мюнхене третий экземпляр Гислеру.

– Кто такой Гислер?

– Пауль Гислер до 29 апреля занимал пост гауляйтера Верхней Баварии и имперского комиссара обороны Юга Германии. Человек очень влиятельный. После предательства Гиммлера и отстранения его от всех постов фюрер назначил Гислера имперским министром внутренних дел по совместительству. Мне неизвестно, доставили ли курьеры документы по назначению.

– Можете быть спокойны, Баур, – нарушил тайну следствия Савельев, – все вышеназванные курьеры доставили свои экземпляры. И вместе с адресатами были арестованы военной контрразведкой союзников. Продолжим.

Баур задумчиво произнес:

– Видимо, фюрер был не прав, убеждая нас в хрупкости и ненадёжности ваших союзнических отношений. Я вижу, ваши спецслужбы находятся в полном контакте и оперативно обмениваются информацией.

Савельев подумал: «Эх, если бы всё так и было. Его бы устами да мёд хлебать. Так ведь чёрта с два. Никто никому не верит». Вслух произнёс:

– Вы правы. У нас полное взаимопонимание.

Баур продолжал:

– Фюрер, по-моему, в эту ночь вовсе не спал. Собственно, как и мы все. К десяти утра в бункер стали стекаться донесения. Русские танки на Вильгельмштрассе и у Ангальтского вокзала. Русские захватили здание МВД и пошли в атаку на Тиргартен. Фюрер вызвал Монке и спросил его, сколько он ещё сможет продержаться. После некоторого колебания Монке ответил, что сутки продержится.

Весь день фюрер провёл в своей приёмной в компании фрау Гитлер, секретарш, Бормана, Геббельса и меня. Борман пил водку, веселил женщин старыми дурацкими анекдотами. Никто не смеялся. Геббельс, совершенно поседевший за последние дни, непрерывно курил. Около полуночи фюрер вместе с Гюнше и Монке направился по подземным переходам в бомбоубежище старой рейхсканцелярии. Там были построены в ряд секретарши и стенографистки рейхсканцелярии, дети из гитлерюгенда Аксмана, фольксштурмовцы. Фюрер вручал женщинам социальные медали «Почётный знак за помощь немецкому народу» и медали «За военные заслуги». Фольксштурмовцы и дети из гитлерюгенда награждались крестом «За военные заслуги» 2-го класса. А несколько мальчуганов были награждены Железным крестом 2-го класса. После этой церемонии по приказу Раттенхубера эсэсовцы подземным ходом вывели женщин из бомбоубежища и отпустили по домам. Фольксштурмовцев и детей Монке вновь отправил на передовую.

Во второй половине дня пришёл дежурный офицер. Он передал приказ фюрера вместе с Бетцем явиться к нему. Честно говоря, находясь в нетрезвом состоянии, я подумал, что фюрер вызвал для выволочки за пьянство. Мы, как были, небритые, в мятой одежде отправились с Бетцем в приёмную.

Савельев настолько устал и хотел спать, что с трудом воспринимал слова Баура. Он поглядел на часы. Было почти три ночи. С Бауром же происходило непонятное. Его глаза излучали бешеную энергию. Изменился цвет лица. От серо-землистого он перешёл в бордовый. Баур стал не просто двигать руками, он пытался жестикулировать. Лукьяненко рассказывал, что с тяжелобольными такое случается. Перед смертью организм мобилизует все свои ресурсы и становится похожим на пружину, заряженную мощной энергией. Если у такого больного имелась последняя цель, его мозг концентрировал на ней всю энергию и был способен на многое. Учёный мог совершить научное открытие, художник написать шедевр, а парализованный встать и пойти.

На дворе послышалась беспорядочная стрельба. Савельев достал из кобуры пистолет. В госпитале поднялась суматошная беготня, раздавались крики врачей и медсестёр, хлопали двери. Вошёл заспанный сержант Кулешов, сел рядом, положив автомат на колени. Следом за ним, театрально отдёрнув занавес, появился подполковник Лукьяненко. Со скрещенными на груди руками, с дьявольски лукавым выражением лица он был похож на Мефистофеля. На фоне звуков уличной стрельбы, госпитального шума его голос был тихим и взволнованным:

– Победа, друзья мои. Победа!

9 мая 1945 года

Во дворе госпиталя люди обнимали друг друга, плакали, целовались, что-то восторженно кричали. Стреляли вверх из пистолетов, автоматов, винтовок, карабинов, ракетниц. Ночное небо озарялось светящимися пунктирами трассирующих пуль, разноцветьем сигнальных ракет. Поддавшись общему порыву, Савельев, Лукьяненко и Кулешов тоже стали палить в воздух.

В радостном возбуждении Савельев с водителем направились в комендатуру города. Там уже вовсю праздновали. Подполковник, комендант города, расцеловался с Савельевым, усадил за стол. Выпили за победу, за Сталина, за Родину, за Жукова и Конева, за союзников. Не чокаясь, помянули погибших, выпили за живых, за счастье, за любовь. Комендант рассказал, что около двух ночи звонили из штаба фронта и сообщили о подписании акта о капитуляции Германии. Он достал из полевой сумки блокнот, полистал его, вырвал страницу, отдал Савельеву. «Звонил подполковник Кирпиченко. Просил срочно связаться, – читал Савельев. – Звонили от полковника Грабина. По завершении работы явиться к нему. Звонила лейтенант Сизова. Передала, что очень любит и скучает». Улыбаясь, Савельев свернул листок, спрятал его в карман кителя, затем попросил связиста соединить его с отделом контрразведки 79-го стрелкового корпуса. Трубку взял Кирпиченко и после взаимных поздравлений спросил:

– Как твой лётчик? Есть что-либо стоящее?

Савельев сказал, что показания Баура имеют чрезвычайную ценность. Из телефонной трубки раздавалось праздничное многоголосье. Кирпиченко кричал:

– Саня! Есть три хороших новости. Первая – победа. Вторая – тебе присвоили подполковника. Третья – Лене – старшего лейтенанта. Поздравляю, дорогой мой. Когда приедешь?

– Думаю, сегодня в первой половине дня закончу и сразу выезжаю.

– Ждём, – ответил Кирпиченко. В трубке послышались короткие гудки.

Комендант от всей компании поздравил Савельева с новым званием. Он с минуту порылся в сейфе, извлёк оттуда новые погоны и прикрепил их к кителю Савельева. Обмыли звезду.

К семи утра в комендатуре трезвых не было. Из штаба фронта поступил строгий приказ генерала Соколовского немедленно прекратить стрельбу. От безудержного салютования из всех видов оружия повсеместно появились раненые, в том числе среди гражданского населения. Комендант, с трудом переставлявший ноги, отправился с пьяными бойцами комендантского взвода в город выполнять приказ.

Старший сержант Кулешов, будучи совершенно трезвым, в душевой комендатуры отхаживал командира холодной водой. Пока Савельев, закутавшись в простыню, дремал на лавке, Кулешов вычистил командирскую форму, до блеска надраил его и свои сапоги. Полюбовался, удовлетворённо крякнул, стал брить подполковника.

Кулешов был парнем ушлым. Конечно, он был рад за командира. Но ему очень хотелось закончить войну, как ненавистный Кухаренко, старшиной. Он решил позвонить в отдел и узнать, а нет ли и ему повышения в звании. Сам он это сделать не имел права, поэтому подговорил пьяненького связиста позвонить и спросить старшего сержанта Кулешова. Связист дозвонился, пококетничал с дежурной телефонисткой, которая сообщила, что в отделе контрразведки армии служит водителем старшина Кулешов. Что и требовалось доказать. Кулешов тут же спорол с погонов старшесержантскую широкую лычку и пришил старшинскую «Т». Савельев, побритый, надушенный, причёсывался перед зеркалом и, увидев отражение старшинских погон на плечах Кулешова, спросил:

– Это что у тебя за погоны, Кулешов?

Старшина собирал вещи в дорожный чемодан. Не глядя на командира, наигранно равнодушным тоном ответил:

– Так. Присвоили, товарищ подполковник. Не одному же Кухаренко в старшинах ходить.

– Ну, да. Это верно. Поздравляю.

Баур, по словам медсестры, немного поспал, позавтракал, всё время спрашивал, придёт ли его допрашивать майор. Когда Савельев прошёл к Бауру, тот бодрствовал и сразу заметил изменения во внешнем виде русского офицера.

– Поздравляю вас, господин подполковник. Если я правильно понял происшедшие изменения на ваших погонах.

– Спасибо, Баур. Вы правильно поняли. В свою очередь поздравляю вас с окончанием этой страшной войны.

Баур промолчал, отвернулся в сторону, рукой утёр покатившиеся из глаз слезы.

– Давайте начнём, – сказал Савельев, показывая, что он ничего не заметил. – 30 апреля вас с адъютантом вызвали к Гитлеру. Что было дальше?

– Фюрер встретил нас в приёмной. Там, как всегда, находился Борман, а также Раттенхубер, Гюнше, Линге и кто-то ещё из обслуживающего персонала. Фюрер пригласил нас с Бетцем в свой кабинет и прикрыл дверь. Он дословно сказал следующее: «Баур, я хочу с вами проститься. Я хочу поблагодарить вас за все годы службы. Мне было приятно с вами работать. Вы замечательный лётчик и надёжный товарищ. Благодарю и вас, штандартенфюрер Бетц. Этот портрет короля Фридриха Великого, мой самый любимый портрет, я дарю вам, Баур, на память. Сохраните его и постарайтесь обязательно выбраться отсюда. Где ваши самолёты?»

Я ответил, что, очевидно, еще в Рехлине. Фюрер говорил о том, что назначил гросс-адмирала Дённица своим преемником, что тот окончит войну, что солдаты больше не в силах и не хотят держаться, а он не может дальше выносить такого положения. Русские находятся у стен рейхсканцелярии. Они могут в любой момент пустить в бункер усыпляющий газ, а потом захватить его живым. Этого нельзя допустить. Он и фрау Гитлер решили сегодня покончить с собой. По его приказу их трупы немедленно сожгут. Иначе русские поступят так же, как партизаны поступили с трупами Муссолини и его подруги Кларетты Петаччи. Их повесили вниз головой всем напоказ. Он ещё заметил, что в будущем на его могильной плите нужно будет написать: «Он пал жертвой своих генералов».

Я пытался возразить фюреру, убеждал его в том, что ещё ничего не закончено, что я готов его немедленно вывезти из Берлина хоть в Швейцарию, хоть в Турцию. У «Кондора» хватит горючего. Фюрер был неумолим. На прощанье он крепко пожал мне и Бетцу руку. Больше ни фюрера, ни фрау Гитлер я не видел.

– В котором часу все это происходило?

– Точно не могу вспомнить, но, думаю, около двух часов дня.

– Что было дальше?

– Мы с Бетцем пошли готовиться к прорыву из фюрербункера, жгли служебные бумаги, укладывали свои рюкзаки. Часа через два я вновь пошел в приёмную за подаренным портретом. Раттенхубер сказал мне, что всё кончено. Фюрер застрелился из армейского пистолета «вальтер» калибра 9 мм. Фрау Браун отравилась цианистым калием. Раттенхубер сказал, что их трупы завернули в одеяла, и они уже горят в саду имперской канцелярии. Гюнше велел солдатам вытереть лужи крови и вынести окровавленный ковер. У меня не было никаких оснований не верить Раттенхуберу.

– Вы уверенны, что в рейхсканцелярии находился Гитлер, что именно он прощался с вами? Прежде чем ответить, подумайте хорошенько.

– Тут нечего думать, господин подполковник. Уверяю вас, это был фюрер. Понимаю, союзников беспокоит вопрос, не сбежал ли фюрер, не окопался ли он в какой-то мифической и неприступной горной крепости. Не использует ли он невиданное ранее оружие возмездия, о котором трезвонили в последнее время англо-американские газеты. Я слишком долго работал с фюрером, чтобы разуверить вас в этих домыслах. Двадцать лет я знал этого совершенно неординарного, никем не заменимого человека. Я знал его мимику, манеру говорить, радоваться, печалиться, гневаться. Его глаза не спутать с глазами другого человека. Двойник не мог знать деталей, нюансов, тонкостей нашего с фюрером общения. Это был фюрер.

– Почему вы так уверенны, что Гитлер покончил с собой? Ведь вам только сказали об этом. Сами, как вы утверждаете, труп не видели. Кроме того, из показаний задержанных Гюнше, Линге, Фосса, врачей лазарета рейхсканцелярии известно, что Гитлер боялся смерти. Что-то здесь не ладится, Баур.

– Да, фюрер боялся погибнуть. Особенно боялся покушений. В последнее время он не выезжал из Берлина. Но его пугала не сама смерть, а возможность физических страданий от ранения. Фюрер не мог смириться с мыслью о муках плена, о возможных истязаниях, которым его подвергнут русские. Поймите, господин подполковник, речь идёт не о простом офицере, даже генерале. Мы говорим о вожде нации, главе Германского государства, верховном главнокомандующем вооружёнными силами. Давайте порассуждаем от противного, предположим невероятное. На месте фюрера оказался ваш Сталин. Он, осознавая полный развал государства и крах армии, сбежал бы? Или сдался бы в плен? Почему вы молчите? Вы ведь лучше нас знаете своего вождя. Разве он не покончил бы с собой, как это сделали многие ваши генералы, оказавшиеся в окружении в сорок первом и сорок втором годах? Почему вы молчите, господин подполковник?

Савельев закрытыми глазами и почти неуловимым кивком головы дал понять Бауру, что согласен с ним. Баур понял.

– Это был фюрер. Это была Ева Браун. Там были реально действующие первые лица потерпевшего крах большого театра германской политики. Там не было места для дублеров и двойников. Туда их попросту не пускали.

Савельев передал Бауру страницы протокола допроса и велел расписаться на каждой странице. Он придвинул стул ближе к койке раненого и тихо заговорил:

– Завтра вас повезут в Познань. Думаю, что операция пройдёт успешно. Хочу предупредить, вас ждёт нелёгкая судьба военнопленного, которую обременят два обстоятельства: вы – личный пилот Гитлера, вы – генерал СС. С завтрашнего же дня вы, Баур, поступаете в распоряжение Главного управления по делам военнопленных и интернированных Народного комиссариата внутренних дел СССР. Вас будут неоднократно допрашивать по обстоятельствам смерти Гитлера. Будут и очные ставки с вашими бывшими коллегами. Рекомендую вести себя корректно и лояльно.

– Иначе возможны пытки? – с лёгкой иронией спросил Баур.

– Пыток не будет. Но возможно ужесточение режима содержания. Будьте осторожны. Займитесь чем-либо. Вырезайте из дерева, клейте, вяжите, вышивайте, наконец. Делайте, что угодно. Это отвлекает. Желаю вам скорейшего выздоровления.

Как только выехали из города, Савельев закрыл глаза и стал мечтать о душе, о чистой постели, о долгом и спокойном сне. И чтобы рядом была Лена. Но из головы не выходил Баур. Вне всякого сомнения, Баур человек незаурядный, преданный Гитлеру без остатка, близко знавший фюрера долгие годы и, похоже, не врал. Другие же врали, путались, утверждая, что забыли. Но, с другой стороны, работа контрразведчика и состоит в выуживании, анализе, систематизации именно противоречий, неточностей, деталей, тонкостей, нюансов. Как правило, в разработке этой тонкой материи кроятся основы побед и поражений разведки и контрразведки. Савельев хорошо помнил, сколько погибло партизан, диверсионно-разведывательных групп и ребят из фронтовой и агентурной разведки в первые годы войны из-за неопытности и беспечности. Абвер, СД и гестапо ошибок не прощали.

9 мая 1945 года

Дежурный по отделу военной контрразведки Смерш 79-го стрелкового корпуса раскрыл перед Савельевым план города и указал на кружок. Это был Берлин-Бух, окраина города, рабочий поселок.

– Там теперь располагаются отдел контрразведки армии и группа полковника Грабина, товарищ подполковник, – пояснил лейтенант, – а подполковник Кирпиченко рано поутру уехали. Вы, если что, звоните.

Берлин-Бух мало пострадал. Улицы, застроенные небольшими одинаковыми одно- и двухэтажными домами, заполнены людьми. Военные группами сидели на траве, стояли на проезжей части дороги, пели песни, кто-то плясал. Повсюду играли гармошки, баяны, аккордеоны, из патефонов раздавались звуки самой разнообразной музыки. Солдаты угощали детей сахаром, шоколадом, консервами, хлебом. Мальчишки весело тащили домой мешки и ранцы, набитыми продуктами. По лицам немцев угадывалось, что и они находились в приподнятом настроении. Всё же закончилась эта проклятая война. И какой бы трудной не была впереди жизнь, она будет мирной, без похоронок, без страшных авианалётов и артиллерийских обстрелов, без вечного страха перед гестапо, без геббельсовского вранья.

Кулешов подрулил к небольшому дому, примыкавшему к корпусу бывшей районной больницы. Теперь здесь располагался номерной ХППГ (хирургический подвижный полевой госпиталь). В нём работала группа врачей-патологоанатомов и судмедэкспертов во главе с подполковником Шкаравским, занимавшаяся идентификацией останков Геббельсов, Гитлера и Евы Браун. Сами останки находились в помещении больничного морга, в подвале дома. Савельев, показав удостоверение, спросил караульного:

– А ты, братец, не знаешь, где теперь дислоцируется опергруппа полковника Грабина?

– Тут они располагаются, – боец ткнул указательным пальцем в потолок, – на втором этаже.

Грабин сидел за большим письменным столом, зарывшись в бумаги. Увидев вошедшего Савельева, устало махнул рукой.

– Поздравляю, Саша, с победой и с подполковником, – Грабин разлил по рюмкам коньяк, придвинул блюдце с конфетами. Выпили. – На сегодня хватит. Нам ещё с тобой работать. Давай рассказывай про своего лётчика.

Савельев достал из полевой сумки протоколы допроса, блокнот с непротокольными записями, стал докладывать. Полковник по ходу дела задавал вопросы, что-то уточнял, делал пометки. Когда Савельев закончил, Грабин спросил:

– Твое мнение о Бауре? Не врёт? Что-то уж больно ладно всё получается. Посмотри протоколы допросов Раттенхубера, Гюнше, Линге, адмирала Фосса, Монке. Все факты сходятся в главном.

– Уверен, не врёт. Видите ли, товарищ полковник, Баур – человек очень осведомлённый, сильной воли и фанатично преданный Гитлеру. Он и не пытается этого скрыть. Баур убеждён в том, что Гитлер, в силу своего гипертрофированного тщеславия, страшной боязни быть захваченным в плен и переживать физические и моральные мучения, не мог бежать из Берлина. Гитлер не верил никому: ни нам, ни союзникам, ни своим генералам, которых постоянно подозревал в предательстве, ни ближайшим соратникам. Измена Геринга, Гиммлера, Фегеляйна окончательно убедила его в бессмысленности жить. Он был прекрасно осведомлён о положении на фронтах. Он понимал, что армия, авиация и флот были разгромлены. Что возрождать Германию не на чем и не с кем. Если показания обитателей рейхсканцелярии сходятся, значит, мы на верном пути.

Грабин порылся в документах, достал листки с машинописным текстом, подчёркнутым красным карандашом. Пододвинул их Савельеву.

– Вот погляди. И это всё за неделю.

Савельев стал читать. Сообщение мюнхенского радио от 1 мая: «Фюрер геройски погиб в уличном бою в Берлине. Соратники по партии тайно захоронили его останки». Перевод сводки новостей из «Daily Mirror» от 3 мая: «Гитлер был доставлен самолётом из осаждённого Берлина в Гамбург. Там его уже ждала специально подготовленная крейсерская подводная лодка, на которой он, по одной информации, отправился в Парагвай, по другой – в Аргентину». Перевод информационного сообщения агентства «Рейтер» от 4 мая: «Гитлер, по некоторым сведениям, бежал из Германии на подводной лодке особой конструкции для плавания в тяжёлых ледовых условиях. Возможно, он скрылся на сверхсекретной германской базе в Антарктиде, расположенной под тридцатиметровым куполом изо льда». Сообщение информационного агентства «Ассошиэйтед Пресс», опубликованное в «Washington Post»: «На авиабазе Травемюнде в постоянной готовности находился четырёхмоторный “Кондор” с большим запасом горючего, предназначенный для транспортировки Гитлера в Японию. Там же имелись три больших гидросамолёта для других высших чиновников рейха».

Савельев вернул полковнику прочитанное.

– Бред какой-то, – произнёс он в недоумении.

– Нет, товарищ Савельев, это не бред, это политика, – Грабин положил на стол свежие, за 8 мая, номера «Правды» и «Красной звезды». – Читай. Сегодня самолётом из Москвы доставили.

В обеих газетах было опубликовано сообщение ТАСС, одно из утверждений которого наповал сразило Савельева: «По сведениям советских компетентных органов, Гитлер жив и в настоящее время скрывается».

Савельев был растерян. Его взгляд искал в глазах полковника поддержку. Грабин положил свои ладони на его плечи, сухо произнёс:

– Это политика, Савельев. Что-то там, наверху, меняется. Ты же отлично понимаешь, такие сообщения без санкции Кремля не публикуют. Больше тебе скажу, генерал Вадис подписал приказ о расформировании армейских, корпусных и дивизионных оперативно-розыскных групп военной контрразведки. Оставили только одну фронтовую, под моим началом. – Полковник распахнул настежь окно, закурил, стал смотреть на празднующих победу людей. Савельев подошёл к окну и тоже закурил. Грабин продолжил:

– Вчера в штабе фронта прошло большое совещание. Жукова не было. Он в Карлхорсте готовился к подписанию акта о капитуляции. Вёл генерал Соколовский. Серов докладывал о ситуации в советской оккупационной зоне, о создании немецких гражданских административных органов. В конце доклада он сказал, что верховный главнокомандующий поручил ему возглавить координацию всех оперативно-розыскных и следственных мероприятий. Он приказал Вадису и генералу Сидневу ежедневно докладывать лично ему.

Грабин вызвал ординарца и заказал кофе, прибрался на столе, часть документов сложил в сейф. На улице быстро темнело. Ординарец прикрыл окно, задвинул шторы. Принесли кофе, бутерброды с колбасой и сыром. За столом продолжили разговор. Грабин, несколько смущаясь, спросил:

– Ты веришь в результаты нашей работы?

– О чём вы говорите, товарищ полковник? Вы что, первый день меня знаете?

– Тогда скажи, – Грабин испытывающим взглядом смотрел в глаза Савельеву, – как посмотришь на то, если я заберу тебя своим замом по опергруппе?

– Буду рад служить с вами, товарищ полковник, – Савельев встал, одёрнул китель.

– Садись. Если согласен, сегодня же Мироненко подпишет приказ о твоём назначении, – Грабин кому-то позвонил и сказал: – Пусть подписывает. Копию приказа направьте с нарочным мне. А теперь, – Грабин обратился к Савельеву, – перейдём к делу. Нужен верный и надёжный переводчик. Предложения есть?

Савельев молчал. Он думал о Лене, о полной неизвестности в их судьбе. Но он не хотел втягивать Савельеву в их с Грабиным работу. Он надеялся, что вот-вот, ещё совсем чуть-чуть, и Лену, как и большинство женщин-военнослужащих, демобилизуют. Что она вернется в Москву. Он обязательно к ней приедет, и они поженятся.

Грабин потрепал его по плечу.

– Савельев! Ты что, спишь?

– Никак нет, товарищ полковник. Есть у меня на примете один парень, младший лейтенант. Мальчик совсем. Из университета призвали. Но язык знает недурно. Переводит бегло, смело, я бы сказал нагло. Шустрый паренёк. Служит в военной комендатуре Фюрстенвальде.

Грабин снова взял телефонную трубку.

– Как ты говоришь его фамилия?

– Младший лейтенант Иванов Иван Петрович.

Полковник заговорил в трубку:

– Товарищ генерал, здравия желаю, полковник Грабин. С праздником вас. В комендатуре Фюрстенвальде есть такой Иванов Иван Петрович, младший лейтенант, переводчик. Нужен он нам очень. Нет, нет, товарищ генерал, ничем он не провинился. Наоборот, хотим парня к себе на службу забрать. Большое вам спасибо. Да лучше бы завтра прибыл. Работа не ждёт. Я потом все формальности урегулирую. Ещё раз спасибо.

– Будет завтра переводчик. Я смотрю, ты совсем спишь. Давай так, сейчас двадцать один десять. До двух ночи ты свободен. Поспи. В два жду у себя.

Савельев вышел на улицу, закурил. Кулешов ждал его в машине.

– Поедем, старшина, в отдел.

Кулешов вылез, поприседал, разминая ноги, и с напускным безразличием ответил:

– А чего ехать-то? Вон он там, в том доме, – он указал в сторону двухэтажного красного кирпичного дома на противоположной стороне улицы, во всех окнах которого горел свет. – Его вчера сюда перевели. Интересно, там хоть накормят? Или натощак спать придётся? Кухаренко, небось, все остатки с праздничного стола или сожрал, или припрятал у себя в каптёрке.

9–10 мая 1945 года

Дежурный сообщил Савельеву, что они сюда перебазировались только вчера. Конечно, днём все немного выпили за победу, но пьяных нет. Лейтенант показал его комнату. Замещавший Савельева старший оперуполномоченный розыскного отделения Вершинин радостно встретил командира. Его тоже повысили в звании. На плечах мундира красовались новенькие майорские погоны. Поздравили друг друга, рассказали о новостях. Савельев, то и дело поглядывая на часы, проинформировал Вершинина:

– Завтра, Николай Николаевич, примешь от меня дела. Приказ уже есть. Тебе будет полегче, с вас снимается работа по Гитлеру. Только прошу тебя, если выяснишь что-то новое, помоги нам, дай сигнал. Где мы с Грабиным базируемся, знаешь.

– Не волнуйтесь, Александр Васильевич, всё сделаем, как надо. Поможем всем, что в наших силах. Честно скажу, трудно будет без вас.

– Спасибо. Будь добр, – попросил Савельев, – дай команду мои вещи перенести. Да уложи где-нибудь поспать.

Вершинин ненадолго вышел. Вернулся со старшиной Кухаренко, который весь сиял от встречи с командиром.

– Не извольте беспокоиться, товарищ подполковник, ваш кабинет готов в лучшем виде. И постель там уже застелена. Вот только помоетесь с дороги, покушаете и можете ко сну отходить. Кулешов накормлен. Уже дрыхнет без задних ног.

Савельев поведал старшине, что у кабинета новый хозяин, но пару часов он всё же поспит. Кухаренко, получив указания перенести вещи подполковника в дом напротив, вышел расстроенный.

Вершинин, понимая неловкость Савельева, опережая затянувшийся вопрос, сказал:

– Старший лейтенант Сизова здесь.

В маленькой комнатке, освещённой керосиновой лампой, на постели, подогнув по-детски ноги, с книгой в руках сидела Лена. Не сразу узнав в полумраке Савельева, она медленно поднялась, потом бросилась к нему. Прошептала, вытирая слёзы о его колючую щеку:

– Будто год прошёл, как расстались.

Говорили и говорили, перебивая друг друга, пока Савельев не уснул, как убитый. В половине второго ночи в дверь громко постучали. Старшина Кулешов разбудил командира, как было велено. Савельев вскочил с постели, обнял Лену, скомандовал:

– Товарищ старший лейтенант, пока я буду мыться и бриться, чтобы завтрак или, уж и не знаю, ужин, что ли, стоял на столе.

Грабин, по всей видимости, спать не ложился. В клубах табачного дыма, при тусклом освещении, со всклокоченной шевелюрой он был похож на средневекового алхимика. Выпили крепкого кофе. Грабин испытывающее спросил:

– Ты, Савельев, сам веришь в смерть Гитлера? Только, пожалуйста, без пафоса.

– Верю, товарищ полковник.

– Тогда давай будем отрабатывать эту версию. Тем более, что для других у нас вообще нет никаких фактов. Итак, – Грабин взял чистый лист бумаги и карандашом расчертил его на две половины, – факты, улики, показания, работающие на нашу версию.

– Первое, – продолжил Савельев, используя записи в своем блокноте, – это показания Баура, Раттенхубера, Гюнше, Линге, Монке, Менгесхаузена, генерала Вейдлинга, подполковника Вейсса, врачей и медсестёр госпиталя, техника гаража рейхсканцелярии, истопника, и ещё показания более пятидесяти эсэсовцев, охранявших бункер. Все сходятся в одном: 30 апреля между 15.00 и 17.00 Гитлер и Ева Браун покончили с собой.

– Теперь давай проверим этот факт на хрупкость, – Грабин, сделав краткие пометки в левой половине листа, в правой поставил цифру «1». – Кто из допрошенных лично видел трупы Гитлера и Браун?

Савельев, подумав минуту, ответил:

– Раттенхубер, Гюнше и Линге, которые лично помогали солдатам выносить трупы в сад рейхсканцелярии. Эсэсовец Менгесхаузен с уверенностью подтвердил, что видел лица Гитлера и Евы Браун. Из тех, кто по различным показаниям присутствовал в кабинете Гитлера после его самоубийства, это Борман, Геббельс, Бургдорф и Кребс. Борман исчез из поля нашего зрения 2 мая. Геббельс покончил жизнь самоубийством. Генералы Кребс и Бургдорф застрелились.

Грабин развел руками.

– Вот так, дорогой мой. Только трое. А кто они, эти трое? Ты думал? Вот именно! Раттенхубер, начальник службы безопасности Гитлера, да два его подчиненных, личный адъютант Гитлера Гюнше и главный камердинер Линге. Оба штурмбаннфюреры СС.

– Ну и что из того, что только трое? – в ответ спросил Савельев. – Они, что, не могут рассматриваться как свидетели?

– Могут. Но этого мало. Очень мало, – Грабин в правой части листа поставил цифру «2». – Теперь вопрос о том, как покончили собой Гитлер и Браун? Твой Баур, Монке, адмирал Фосс, генерал Вейдлинг и многие другие утверждают, что Браун отравилась, а Гитлер застрелился из «вальтера» калибра 9 мм, который затем спёр Аксман. Все видели лужу крови в его кабинете. На тыльной стороне черепа, в затылочной части, обнаруженной позднее в той же воронке, имеется пулевое отверстие. Это подтверждено документами экспертизы, сделанной 8 мая людьми Шкаравского. Что, Гитлер себе в затылок пулю пустил? По словам же Линге, он, выполняя последний приказ Гитлера, вошёл в кабинет и, обнаружив трупы, выстрелил в них из «вальтера», принадлежавшего Гитлеру? Причём, получается, Гитлеру в затылок.

– Какая разница, застрелился Гитлер или отравился? Стрелял Линге в трупы или нет? – спорил Савельев. – Очевидно одно – Гитлер и Браун отравились цианистым калием. Все, давшие показания, в один голос утверждают о сильном запахе горького миндаля, разносившемся в кабинете и приемной Гитлера.

– Да, Раттенхубер и доктор Хаазе, начальник госпиталя, показали, что у Гитлера имелись ампулы цианистого калия, которые он получил от личного врача Штумпфеггера. Хаазе по приказу Гитлера лично проверил действенность яда на овчарке Блонди и ее щенке. Всё это так. Но почему лжёт Линге? – наседал Грабин.

Офицеры распахнули окно, закурили, немного помолчали. Савельев открыл папку с протоколами допросов Раттенхубера. Полистал, сделал закладку и передал Грабину.

– Смотрите, Раттенхубер показывает, что, возможно, рука Линге дрогнула, и он, стреляя в Гитлера, попал в мертвую Браун.

Грабин прочитал и, в свою очередь, заметил:

– Читай дальше. Раттенхубер не исключает, что грудная клетка Браун могла быть повреждена как при переносе её трупа в сад рейхсканцелярии, так и в самой воронке шальным осколком советского снаряда или мины. И обрати внимание на то, что Гюнше, находившийся в тот момент в приёмной, звука выстрелов не слышал. Как не слышал и никто другой. Как тебе? Чистый, как говорится, афронт. Кто и когда стрелял Гитлеру в затылок?

Савельев вновь перечитал показания Линге. Тот, безусловно, лгал: «В приёмной я почувствовал запах пороха. Я сказал об этом рейхсляйтеру Борману. Мы вошли с ним в кабинет фюрера и увидели следующую картину: на диване сидел фюрер, он был мёртв. На его правом виске зияла огнестрельная рана. По щеке стекали струйки крови. Справа был труп Браун. Она отравилась». Далее Линге утверждал, что у правой ноги Гитлера лежал пистолет «вальтер» калибра 7,65 мм, а рядом – пистолет той же системы калибра 6,35 мм.

– Конечно, врёт Линге, товарищ полковник. Вот смотрите. Вначале он говорит, что лично исполнил последний приказ Гитлера и выстрелил в его труп для надёжности. Далее утверждает, что Гитлер якобы сам застрелился. И с пистолетами что-то у него не ладно. По многим показаниям в кабинете Гитлера был найден только один пистолет марки «вальтер» калибра 9 мм. А это модель «АП» 1936–1937 годов, принятая на вооружение вермахта, люфтваффе и войск СС, как армейский пистолет, или «П-38», принятый годом позже. Линге говорит о калибре 7,65 мм. Такой калибр имела только модель «ХП» 1937 года выпуска, которая встречалась очень редко, в основном в коммерческой продаже. «Вальтер» калибра 6,35 мм имел модели «1», «5» и «9». Это крохотный карманный пистолет, который обычно покупали состоятельные дамы и носили в сумочках. Возможно, Линге видел это оружие где-то у Евы Браун, но соврал, что обнаружил его на полу в кабинете.

– Вот за что я тебя люблю, Савельев, так это за твои энциклопедические познания. Только при чём тут всё это? Кто, скажи, измерял калибр «вальтера» или рассматривал его маркировку? Самого-то пистолета нет. Судя по черепу, стреляли в затылок. Височные кости целы. Следовательно, кто-то всё же стрелял в него. Возможно, уже в мёртвого. Гюнше и Раттенхубер утверждают, что выстрела они не слышали. Это подтверждает версию о принятии Гитлером и Браун яда. Но те же Раттенхубер и Гюнше не опровергают слова Линге. Следовательно, они не отрицают его стрельбу в обнаруженные трупы. Как и наличие в кабинете Гитлера лужи крови. Наша экспертиза это тоже подтвердила. Да, свидетелей мало. Да, они ненадёжные. Но других у нас нет. У нас есть труп мужчины. И мы с тобой считаем, что это труп Гитлера.

Савельев понял, что полковник его проверяет. Тот положил перед Савельевым фотоснимки трупов, сделанные как на месте обнаружения, в саду рейхсканцелярии, так и в морге.

– Думай, Саша, думай, чего здесь не хватает. Что может стать определяющим в идентификации трупов? – полковник позвал дежурного и вновь велел принести кофе.

Пятая или десятая за ночь чашка горячего кофе, Савельев уже им счёт потерял. От горячего кофе у него вновь заныл давно нелеченный зуб. И тут его осенило:

– Зубы, товарищ полковник, зубы! Ну, как я раньше не догадался?

– Вот именно, Савельев, зубы, – Грабин достал из сейфа небольшую коробку и положил её на стол.

Савельев открыл и увидел несколько фрагментов челюстей. Одни золотые мосты и коронки. Грабин с презрением процедил:

– Худые были зубы у Гитлера. Но нам это на руку, – он закрыл коробку и вновь положил ее в сейф. – Завтра, – поглядел на часы, стрелки показывали почти четыре утра, – нет, уже сегодня займёшься поисками тех, кто причастен к созданию этих шедевров стоматологического искусства. Здесь исходные данные, – полковник придвинул тоненькую папку. – Не ахти, как много, но начать сможем. А сейчас спать. Всё, давай шагай. Завтра, то есть сегодня в девять, у меня.

10 мая 1945 года

В акте судебно-медицинского исследования говорилось: труп мужчины сильно обгорел, и делать вывод о возрасте можно только предположительно – 50–60 лет. Ввиду обугливания тканей, невозможно точно определить и рост (рост указан 165 см). На трупе обнаружен обгоревший по краям фрагмент материи жёлтого цвета, похожий на часть трикотажной рубашки. Видимых признаков тяжёлых смертельных повреждений не обнаружено. В затыльной части черепа имеется пулевое отверстие. Во рту найдены осколки стекла и дно тонкостенной ампулы. Для идентификации личности могут использоваться челюсти с большим количеством мостов, коронок и пломб. В заключении отмечалось: «Смерть наступила в результате отравления цианистыми соединениями».

– Таким образом, – сделал вывод Савельев, – мы опираемся на установленный факт смерти Гитлера в результате отравления.

– Правильно, – сказал Грабин, – нам, как мы с тобой договорились, дела нет до того, кто и как стрелял в труп Гитлера. Умер он от отравления или по какой иной причине. Наша задача доказать, что это и есть настоящий труп Гитлера. В этом нам должна помочь картотека пациентов стоматологического кабинета рейхсканцелярии, которая обнаружена нами в фюрербункере. В картотеке есть история болезни Гитлера, Евы Браун, всех фашистских бонз и членов их семей, – Грабин раскрыл свой блокнот, полистал, нашёл нужную страницу. – Из допросов профессора Хаазе, Раттенхубера и Гюнше установлено, что постоянным лечащим врачом-стоматологом Гитлера и Браун был доктор Хуго Блашке, 1881 года рождения. Изучал челюстно-лицевую хирургию и ортопедию в Англии и Соединенных Штатах. С 1911 года практиковал в Берлине, быстро стал модным врачом в кругу германской элиты. В 1931 году вступил в НСДАП, через год стал обслуживать вначале Геринга, а затем и Гитлера. В 1935 году вступил в СС. В 1943 году Гиммлер пригласил его на должность главного стоматолога штаба рейхсфюрера СС. Ему был присвоен чин бригаденфюрера СС и генерал-майора войск СС. Так вот, картотека эта велась лично доктором Блашке.

В дверь постучали. Дежурный доложил:

– Товарищ полковник, к вам тут младший лейтенант Иванов.

– Пусть заходит, – велел Грабин и спросил Савельева: – Твой?

Савельев утвердительно кивнул. Иванов вошёл строевым шагом, держа в левой руке вещмешок со скатанной шинелью, правой лихо отдавал честь. Выпучив на полковника глаза, он, оглушая присутствующих, доложил:

– Товарищ полковник! Младший лейтенант Иванов прибыл по вашему приказанию!

Грабин, улыбаясь, сказал:

– Здравия желаю, товарищ лейтенант. Только ты больше так не кричи. Людей напугаешь. Контрразведчик должен вести себя спокойно, желательно тихо. Садись, доставай документы. – Полковник вызвал по телефону дежурного, передал ему документы Иванова: – На оформление. Да, и устройте лейтенанта.

Савельев весело подмигнул лейтенанту и предупредил его никуда не отлучаться.

– Боевой молодец, – рассмеялся Грабин. – Ну, давай, продолжим. Блашке одновременно являлся профессором Берлинского университета и практиковал в клинике «Шарите». Мы установили, что в этой клинике продолжают работать некая Кети Хойзерман, постоянная ассистентка Блашке, и профессор Карл фон Айкен, врач-отоларинголог, лечивший Гитлера. Их необходимо найти. По возможности выявить иных врачей-стоматологов, лечивших зубы Гитлера и Браун. Займи соседнее помещение, там будет твой кабинет. Сейф поставили, мебель есть. Ну, давай, Саша, вперёд.

Погода испортилась. После нескольких тёплых солнечных дней подул сильный северо-западный ветер, шёл мелкий, но убористый дождь. Было прохладно и промозгло. Савельев с младшим лейтенантом Ивановым и старшиной Кулешовым, прихватив автоматы, укутавшись в плащ-накидки, отправились на поиски больницы «Шарите». После уцелевших окраин, где кипела жизнь, где воздух был наполнен ароматами цветущих садов, где из открытых окон домов лились звуки музыки, Берлин представлял собой царство разрухи. Развалины источали запах гари. Кое-где сапёры в целях безопасности подрывали одиноко стоявшие фасады или стены бывших зданий. Военнопленные и мирные жители разбирали завалы, сортируя их содержание на кирпичи и металлоконструкции, годные к употреблению, на бой, употребляемый сразу же в ходе ремонта дорог, при засыпке воронок и траншей.

Трудности возникали на переправах через Шпрее и множество каналов. В ходе боев эсэсовцы взорвали 120 из 248 мостов. Ещё более пятидесяти серьёзно пострадали от налётов советской и американской авиации и артиллерийского огня. Сапёры ударными темпами ремонтировали частично уцелевшие мосты, наводили понтонные.

По очередям на улицах можно было определить места магазинов, где отоваривались продуктовые карточки, выдававшиеся берлинцам. Иногда попадались пункты питания, организованные для горожан, не сумевших предоставить в военные комендатуры и органы гражданской администрации документы, удостоверявшие их личность. Таких особенно много было среди беженцев, бывших гитлерюгендовцев, нагнанных Гитлером из других районов Германии. Правда, повара-красноармейцы кормили здесь всех, кто подходил, наливали гороховый суп и накладывали кашу в любые приносимые населением ёмкости. Полевые кухни работали беспрерывно, круглые сутки.

Пропетляв по городу, постояв в пробках на переправах, не один раз останавливаясь и расспрашивая у горожан дорогу, Кулешов припарковал «виллис» у длинного странно раскрашенного здания: разноцветные полосы шли по стенам под разными углами.

– Цветомаскировка, – со знанием произнёс старшина Кулешов, адресуя замечание младшему лейтенанту.

– Да ну! – воскликнул Иванов. – Я бы и не догадался.

– Вот тебе и да ну! Учись, младшой, пока с тобой рядом старшина Кулешов.

Савельев с Ивановым зашли в полуразрушенное здание. Дежурная медсестра в сером форменном платье объяснила, что «Шарите» – это целый бальнеологический комплекс. Клиника отоларингологии, которой руководил профессор фон Айкен, расположена во внутреннем дворе. Она показала, как туда можно проехать. Но она не уверена, там ли профессор. Возможно, он уехал из Берлина.

Кулешов въехал во внутренний двор «Шарите», взял автомат и спросил Савельева:

– Товарищ подполковник, может, я с вами? Что-то здесь как-то сумрачно.

– Отставить, старшина, – приказал Савельев, – охранять машину, глядеть в оба. Иванов, пошли.

Больница «Шарите» сильно пострадала. Госпиталь для гражданского населения ютился в тёмных подвальных помещениях. Сотрудницы госпиталя проводили офицеров по тёмным лабиринтам коридоров в одну из маленьких и очень узких клетушек, ставшей на время и рабочим кабинетом, и спальней профессора.

Их встретил высокий, тощий пожилой человек в идеально белом халате. Он сухо пригласил Савельева и Иванова присесть на узком диване, видимо, служившем профессору в качестве ложа. Сам занял место за письменным столом и принял официальный вид. Доктор извинился, что не может предложить господам офицерам кофе. Когда же Савельев достал из полевой сумки пакетики с молотым кофе и сахаром и передал его фон Айкену, тот наотрез отказался принять подарок. Савельев тогда попросил сварить его и выпить вместе. Доктор улыбнулся, позвал медсестру и попросил сварить кофе.

Савельев предупредил профессора, что советскую военную контрразведку интересуют люди, занимавшиеся лечением и протезированием зубов Гитлера. Фон Айкен, закрыв глаза, с удовольствием пил горячий ароматный напиток. Он уже стал забывать вкус натурального кофе.

– Я хорошо знал врачей, лечивших господина Гитлера. Он был очень недоверчивым пациентом, поэтому круг придворных врачей всегда оставался узким. К нему относились доктора Морелль, Блашке, Штумпфеггер, Хаазе и ваш покорный слуга. С моей точки зрения, Теодор Морелль был большим авантюристом. Но это, знаете ли, наши врачебные, внутрицеховые проблемы. Профессор Блашке, безусловно, является одним из лучших в Германии, если не в Европе, стоматологом. Он создал целую школу прекрасно подготовленных в теоретическом и практическом плане врачей. Помимо университетской практики и работы в стоматологии рейхсканцелярии, у Блашке был частный кабинет где-то в центре Берлина. Но я, уважаемые господа, затрудняюсь ответить, в Берлине ли он сейчас. Блашке всегда был осторожным человеком.

Савельев поблагодарил профессора за информацию и спросил, не знает ли он кого, кто мог бы помочь найти Блашке или его сотрудников. Фон Айкен дал указание пригласить к нему студента-практиканта, обучавшегося у Блашке. Молодой человек, оказавшийся болгарином, дал согласие сопроводить русских офицеров.

Кабинет Блашке находился в самом престижном месте Берлина, на Курфюрстендам. Рядом правительственный квартал с комплексом зданий рейхсканцелярии, здание министерства иностранных дел, недалеко министерство внутренних дел. Савельев узнал от студента, что многие крупные чиновники рейха не имели доступа в рейхсканцелярию и не пользовались привилегией бесплатно лечить зубы в располагавшейся там стоматологии. Поэтому Блашке и создал элитный кабинет для частной практики. Кстати, туда же, по словам практиканта, для серьезных операций и протезирования приходили Гитлер, Ева Браун, Геббельс с супругой, Геринг, Борман и многие другие высшие лица рейха.

Курфюстстендам, как и весь правительственный квартал, лежала в руинах. Поэтому Савельев не мог скрыть радости, когда увидел, что та часть дома, где располагался частный кабинет Блашке, самым счастливым образом уцелела. Быстро поднявшись на второй этаж, офицеры и студент-практикант обнаружили дверь в кабинет открытой. Студент, видимо, испугался, попросил разрешения откланяться и, получив его, тут же исчез. Савельев расстегнул кобуру, но пистолет доставать не стал. Младший лейтенант повторил то же и в напряжении ждал указаний командира. Савельев прижал указательный палец к губам, дав понять, что они заходят тихо, отворил дверь и, как кошка, молниеносно проскочил в кабинет. Там он обнаружил немолодого мужчину, с крючковатым носом, небритого. На нём было чёрное сильно потёртое демисезонное пальто. Он стоял посреди кабинета и листал какую-то книгу. Заметив русских офицеров, незнакомец испугался и уронил книгу. Увидев, что военные ведут себя миролюбиво, он заговорил достаточно сносно по-русски:

– Я доктор Брук. Зашёл в кабинет профессора Блашке кое-что почитать из специальной литературы.

– Вы не знаете, где профессор Блашке? – спросил его Савельев. – Мы офицеры военной контрразведки.

– Ещё бы я не знал, где Блашке. Конечно, знаю, господа офицеры. Он в конце апреля вместе со старшим адъютантом Гитлера обергруппенфюрером СС Шаубом бежал на самолёте в Баварию, в Берхтесгаден.

– Скажите, а кто-либо из его сотрудников остался в Берлине?

– Конечно, остались. Я так понимаю, вам нужна фрейлейн Кети Хойзерман?

– Вы правы, господин Брук, нас интересует фрейлейн Хойзерман.

– Так нет ничего проще, – весело воскликнул Брук. – Она тут, совсем рядом живёт. Паризерштрассе, 39/40, квартира 1. Хотите, я схожу за ней?

– Спасибо, не стоит.

Он приказал Иванову:

– Бери старшину Кулешова и бегом за медсестрой.

Брук рассказал подполковнику, что он тоже дантист. Долгие годы практиковал в Веймаре. Ещё до прихода Гитлера к власти Кети Хойзерман проходила у него практику, потом осталась работать ассистенткой, но вскоре её пригласили в Берлин на работу к профессору Блашке.

– Но я бесконечно обязан фрейлейн Хойзерман. Я ведь еврей, господин офицер. Она и её сестра долгие годы прятали меня, а потом сделали мне документы на чужое имя и устроили на работу.

Отворилась дверь. Иванов с Кулешовым ввели ассистентку профессора Блашке.

10 мая 1945 года

Кети Хойзерман была привлекательной молодой женщиной, высокой, стройной. Ухоженное лицо, красивые руки, модное синее пальто, дорогие туфли на невысоком каблуке – всё говорило о том, что ей сопутствовал достаток. Выглядела она испуганной. Увидев доктора Брука, бросилась к нему, обняла и заплакала. Старый доктор гладил её по голове, успокаивал:

– Кетхен, русские офицеры ничего дурного тебе не сделают. Им нужна твоя помощь.

Савельев поблагодарил Брука и приказал старшине Кулешову проводить доктора. Хойзерман вновь взволновалась. Она отошла подальше, к дальнему окну, и затравленно наблюдала за офицерами.

– Фрейлейн Хойзерман, – через переводчика обратился к ней Савельев, – вы работали у профессора Блашке?

– Да, с тридцать седьмого года.

– Почему вы не уехали с профессором в Берхтесгаден?

– В середине апреля я получила письмо от своего жениха. Он унтер-офицер, фельдшер, служил тогда или в Норвегии, или в Дании. Он писал, что война скоро закончится, и мы встретимся. Как я могла уехать? Мы бы тогда не нашли друг друга.

– В этом кабинете вы с профессором лечили Гитлера и Еву Браун?

Хойзерман успокоилась, села в большое кожаное кресло. Напротив неё устроились в таких же креслах офицеры.

– Да, все наиболее сложные операции мы проводили здесь. Кабинет в рейхсканцелярии был менее удобен и не имел всех необходимых инструментов.

– В этом кабинете имеется история болезни Гитлера и Евы Браун? – со слабой надеждой спросил Савельев.

– Конечно. Сейчас поищу, – она легко поднялась, открыла металлический шкаф с картотекой и, быстро перебрав множество карточек, вынула из коробки два формуляра, передала их Савельеву.

Затаив дыхание, подполковник полистал достаточно пухлые истории болезни, но не обнаружил в них рентгеновских снимков.

– Скажите, фрейлейн, а где хранились рентгеновские снимки?

Кети Хойзерман на минуту задумалась.

– Недавно господину Гитлеру изготовили новые коронки, – медленно говорила она, что-то вспоминая, – но надеть их не успели. Может быть, снимки находятся в рейхсканцелярии. Да, видимо там, в стоматологическом кабинете.

Савельев поднялся, дал знак переводчику собираться и как можно мягче сказал Хойзерман:

– Фрейлейн, нам с вами придётся проехать в рейхсканцелярию. – Он указал на дверь.

Ехали по разбитой Вильгельмштрассе вдоль старого здания рейхсканцелярии, повернули направо, на Фоссштрассе, остановились невдалеке от центрального входа в новую рейхсканцелярию. Там, в бомбоубежище, под Мраморной галереей и огромным холлом, по словам Хойзерман, находился стоматологический кабинет. Часовой в форме пограничника категорически отказался впускать в здание, потребовав специальный пропуск. Савельеву некогда было заниматься получением пропуска. Он поднёс к лицу солдата служебное удостоверение и сказал с наигранной угрозой:

– Боец! Если ты немедленно не пропустишь старшего офицера военной контрразведки Смерш и сопровождающих его лиц, мы тебя арестуем. Трибунал тебе обеспечен.

Боец сдался. Встал по стойке «смирно», отвернул лицо в сторону от офицеров, будто и не замечая их вовсе.

В бункере электричество отключили. Два маленьких фонарика позволяли осторожно, шаг за шагом, двигаться по мрачным и сырым лабиринтам вслед за Кети Хойзерман. Вошли в узкое помещение, в котором стояло зубоврачебное кресло, стул, стол, тумбочка, металлический шкаф. Савельев и Хойзерман стали искать в столе, в шкафу с картотекой, в тумбочке. Наконец, Хойзерман вскрикнула:

– Нашла! Вот они. Слава богу!

Она выложила на стол плотный пакет, достала из него рентгеновские снимки и две золотые коронки. Савельев устало опустился в зубоврачебное кресло, закрыл глаза. «Только бы всё сошлось, – подумал он, – только бы склеилось». Кто-то потрепал его по плечу. Он открыл глаза. Хойзерман и Иванов склонились над ним. Иванов с тревогой в голосе спросил:

– Товарищ подполковник, вам не плохо?

Савельев поднялся, одёрнул китель, поправил портупею и кобуру.

– Мне очень хорошо, лейтенант, мне просто очень хорошо. Пошли наверх.

Они услышали шаги, гулко отдававшиеся в пустых коридорах фюрербункера. Кто-то с фонариками шёл им навстречу.

– Стоять! – услышали они резкую команду. – Выключить фонарики!

К ним подошла группа военных во главе с майором НКВД. Несколько бойцов встали за его спиной и направили автоматы в сторону контрразведчиков. Мощный свет американских штурмовых фонарей слепил глаза.

– Предъявите документы! Оружие медленно положите на пол, – командовал майор.

Савельев поднял правую руку, давая понять Иванову, чтобы тот не предпринимал никаких действий.

– Товарищ майор, представьтесь, пожалуйста, – корректно попросил он.

– Дежурный районного отдела НКВД центрального сектора Берлина майор Попелюшко. Предъявите документы, – повторил майор.

Савельев протянул ему своё удостоверение.

– Я являюсь заместителем начальника оперативно-розыскной группы управления военной контрразведки Смерш 1-го Белорусского фронта. Начальник группы – полковник Грабин. Я был здесь 2 мая во время штурма. Но, как понимаете, в той суматохе и в последующей неразберихе мы многое упустили и потеряли. Сейчас приходится навёрстывать.

Майор вернул удостоверение и более дружелюбно спросил:

– Кто это с вами, товарищ подполковник?

– Младший лейтенант Иванов, военный переводчик, и опознаватель Кети Хойзерман.

– Вы, действительно, товарищ подполковник, рейхсканцелярию брали? – с уважением воскликнул майор, бесцеремонно оглядывая снизу вверх Хойзерман. – Самого Гитлера не видели? Говорят, сбежал он? Ну, чудеса! Кого только не встретишь. Представляете, к нам в отдел 7 мая доставили из района Шпандау семнадцатилетнего паренька, гитлерюгендовца. Оказывается, 29 апреля ему и ещё одному мальчишке из гитлерюгенда сами Борман и генерал Кребс здесь, в рейхсканцелярии, вручили по секретному пакету и велели прорываться к генералу Венку в Дрезден. Этот парень никакого Венка, конечно, не нашёл, а прямёхонько отправился в Шпандау к своему дяде. Тот же посоветовал, когда прекратятся бои в городе, сдать пакет русским. Парень так и поступил. А в пакете, знаете, что было? – Майор важно подбоченился. – Письмо Бормана и Кребса генералу Венку, в котором ему было велено во что бы то ни стало прорваться в Берлин, обеспечив тем самым возможность начать переговоры с американцами о сдаче им Берлина. Вот так! – Майор сделал самодовольную мину, показывая, что, мол, и он не лыком шит, тоже причастен к некоторым тайнам. – Придётся нам с вами, товарищ подполковник, мемуары писать. А немка хороша! Ладно, пошли наверх.

На улице они попрощались с майором. По пути к машине Хойзерман вдруг остановилась и спросила:

– Господин подполковник, я свободна? Я могу идти домой? Здесь близко. Я пройдусь пешком.

Савельев закурил, поглядел на небо. Дождь прекратился. В разрывах туч заиграли солнечные лучи. Создавалось впечатление, что разрушенный и совершенно безлюдный правительственный квартал, накрытый плотным слоем серых облаков с пробивавшимся по краям светом, представлял собой огромный котёл. В нём, в тёмном замкнутом пространстве, варилось что-то неизведанное, фантастическое. Здесь не было живых деревьев, не летали птицы. Здесь как будто поселилась сама смерть.

– Фрейлейн Хойзерман, нам необходимо выполнить некоторые формальности. Вы должны поехать с нами и дать показания о вашей работе с профессором Блашке, – Савельев старался говорить так, чтобы успокоить Хойзерман, которую вновь охватил страх.

Она нервно теребила в руках снятую с головы косынку, кусала губы.

– Куда надо ехать? – спросила она.

– Наш штаб располагается в Берлин-Бухе.

– Это очень далеко! – она повысила голос. – Как я доберусь обратно?

– Вы не должны волноваться. Мой шофёр отвезет вас домой.

Перед тем как сесть в машину, Савельев приказал переводчику:

– Ты, Ваня, по дороге говори с ней.

– О чём, товарищ подполковник? – удивился лейтенант.

– О чём угодно. О погоде, о природе. Смотри, чтобы рта не закрывал.

Грабин, увидев вошедшего и улыбавшегося Савельева, встал из-за стола и нетерпеливо спросил:

– Ну, не тяни.

– Нашли, товарищ полковник. Всё нашли. И историю болезни, и рентгеновские снимки, и новые, недавно изготовленные мосты. Кети Хойзерман нашли. Я её доставил к нам. Она обедает.

10 мая 1945 года

Савельев попросил майора Вершинина разрешить старшему лейтенанту Сизовой поработать с Хойзерман. Женщине будет психологически проще общаться с женщиной. Сизова привела Хойзерман в столовую. За обедом Сизова расспрашивала Хойзерман о её жизни, работе, о Еве Браун. Молодая, красивая русская женщина-офицер, да ещё прекрасно говорившая по-немецки, видимо, вызвала у Хойзерман чувство приязни и доверия.

Хойзерман закончила медицинский факультет Берлинского университета, приобрела огромный профессиональный опыт, стала одним из высокооплачиваемых врачей. Она мечтала после войны выйти замуж за любимого человека, родить детей, а потом открыть собственную стоматологическую практику. Она была уверенна, что благодаря её связям, от пациентов не было бы отбоя. Хойзерман поинтересовалась:

– Госпожа обер-лейтенант, а вы замужем?

– Нет, – ответила, улыбаясь, Сизова, – не успела.

– Почему? Вы такая привлекательная.

Лена внимательно поглядела в глаза немки, раздумывая, понимала ли та, о чём спрашивала. Наверное, не понимала и говорила совершенно искренне. Откуда ей было знать про ту войну, которую прошла Сизова? Про голод и холод, грязь и вши, про вечное недосыпание, про смерть, косившую тысячи людей рядом с тобой. Про сгоревшие города и деревни, про концлагеря, в которые они входили, после чего не хотелось жить. Отведя в сторону взгляд, сдерживая накапливавшиеся слёзы, ответила:

– Шла война. Было некогда думать о замужестве.

– Да? – удивилась Хойзерман. – Вы кого-нибудь убили?

Лена сделала попытку улыбнуться.

– Нет, я никого не убивала, Даже не стреляла ни разу. Я служила военным переводчиком. Постоянно работала с немецкими военнопленными. Расскажите мне о Еве Браун.

Хойзерман ухмыльнулась, отбросила назад волосы.

– А про неё, собственно, и говорить нечего. Впервые к нам её привел Шауб, главный адъютант Гитлера. Он очень неприятный человек. Заносчивый, надменный. Весь какой-то ненастоящий, рыхлый. Браун он представил своей хорошей знакомой. Это было в тридцать восьмом году. Только потом от профессора Блашке я узнала её реальный статус. Браун была девушкой высокой, стройной, с хорошей фигурой, длинными ногами. Она знала свои достоинства и умела их выставлять напоказ. Её миловидное лицо, правда, не представляло собой ничего особенного. Как говорят, пройдёте мимо и не заметите.

– В вас не ревность говорит? – поинтересовалась Сизова.

– К кому? – искренне удивилась Хойзерман. – К Гитлеру? Это же смешно.

– Я, видимо, неверно выразилась, – поправилась Сизова, – я имела в виду, не завидовали ли вы ей? Ну, её статусу, положению?

– Нет уж, простите. Меня вполне устраивало моё положение. Я никогда не стремилась к роли куртизанки. Хотя без труда могла бы ей стать. Поверьте, отбоя не было от лиц, занимавших самые высокие посты в рейхе, банкиров, бизнесменов. Браун всегда носила дорогие и самые модные наряды. Но, как однажды я заметила, на ней никогда не было драгоценностей. Думаю, фюрер не мог себе позволить, чтобы ближайшее окружение считало его мотом и транжиром. Фюрер должен был всем подавать пример скромности. И его любовницы тоже.

Хойзерман по-детски хихикнула и с явным удовольствием сказала:

– Думаю, это её сильно раздражало. А вообще это была совершенно пустая, очень ограниченная и психически неуравновешенная особа. Все её разговоры вертелись вокруг того, как она отлично покаталась на лыжах в Оберзальберге, какие замечательные массажисты поработали над её нежным телом, как здорово она играла в теннис. Но Браун крайне болезненно переживала, что долгие годы Гитлер по сути дела скрывал её от всех в своём имении в Бертехсгадене. Там она жила, словно в дорогой клетке. Гитлер не разрешал ей приезжать в Берлин по её воле. Мне несколько раз приходилось летать вместе с профессором Блашке в Бертехсгаден. Там мы лечили ей зубы. В отсутствие Гитлера она пила и кокетничала со всеми подряд.

Хойзерман неожиданно прервала рассказ и с тревогой спросила:

– Госпожа обер-лейтенант, скажите, только честно, что со мной будет? Ходит столько слухов. Говорят, что русские эшелонами вывозят молодых немок в Россию и раздают их наложницами возвращающимся с фронта офицерам и солдатам. Это правда?

– Нет, это неправда, – Сизова рассмеялась. – В этом просто нет никакой нужды. Россия за время войны потеряла столько мужчин, что избыток женского населения у нас будет очень долго. И поверьте мне, в России много красивых женщин.

– Я в этом не сомневаюсь, – слова военной переводчицы, казалось, успокоили Хойзерман. – В ваших женщинах есть какой-то неуловимый шарм, которого лишены мы, немки.

К столу Савельев вышел при полном параде. Новый китель с золотыми погонами, орденами и медалями, синие бостоновые галифе, зеркальной чистоты хромовые сапоги придавали Савельеву солидность, делали его старше своего возраста. Сизова по уставу встала, поправила ремень, одернула гимнастерку. Хойзерман, попивая вкусный чай, внимательно наблюдала за ними. Она своим женским чутьём безошибочно определила – эти молодые и красивые русские неравнодушны друг другу.

Подполковник посмотрел на часы и обратился к Хойзерман:

– Старший лейтенант Сизова будет вас опекать. Сейчас восемнадцать тридцать. Мы, соблюдая служебные формальности, должны вас допросить. Часа через два вы будете на сегодня свободны. Завтра мы встретимся в десять утра. Если успеем рассмотреть все интересующие нас вопросы, вас завтра же отвезут домой.

Допрос проходил в кабинете Савельева. Присутствовали Грабин, военные переводчики Сизова и Иванов. Хойзерман была удивлена таким вниманием к её особе. Сизова попросила, чтобы в ходе допроса Хойзерман при описании зубов использовала не профессиональные термины, а порядковую нумерацию зубов. После обычных вопросов о персональных данных, родственниках, месте проживания и работы Хойзерман спрашивали о том, кто из руководителей рейха лечился у профессора Блашке и в какие годы, давно ли она знает Гитлера и Еву Браун, лечились ли они ещё у каких-либо стоматологов. Помня о совете Сизовой давать искренние ответы в корректной форме, Хойзерман подробно отвечала на все интересовавшие офицеров вопросы. Она неожиданно для контрразведчиков назвала имя Фрица Эхтмана, зубного техника, изготавливавшего протезы для Гитлера и Евы Браун. Она указала адреса квартиры и мастерской Эхтмана.

Грабин приказал дежурному офицеру и младшему лейтенанту Иванову немедленно отправиться по адресам, найти и доставить Эхтмана. Хойзерман рассказывала, как осенью сорок четвёртого года она с профессором Блашке выезжала в Восточную Пруссию, в Растенбург, где недалеко от города располагалась ставка Гитлера. Они удаляли Гитлеру зуб. Но для этого вначале необходимо было распилить золотой мост в верхней части челюсти. Савельев держал перед собой акт судмедэкспертизы от 8 мая. Он прочитал: «Мостик в верхней части между 4-м и 5-м зубами вертикально распилен». Подполковник кивком головы дал знать Грабину: «Не врёт. Всё верно».

Офицеры попросили Хойзерман по памяти описать на бумаге особенности зубов Гитлера и Браун и, если возможно, сделать их рисунок. Она достаточно быстро всё исполнила и в сопровождении Сизовой была отпущена отдыхать.

Около полуночи Грабину доложили: зубной техник Эхтман доставлен.

11 мая 1945 года

Большую часть дня Кети Хойзерман провела со специалистами подполковника Шкаравского. В беседе с экспертами, а затем ещё раз письменно она охарактеризовала состояние зубов Гитлера и Евы Браун. Был составлен акт, в котором говорилось: «Гражданка Хойзерман Кети детально описала состояние зубов Гитлера. Её описание совпадает с анатомическими данными ротовой полости вскрытого нами обгоревшего неизвестного мужчины». Хойзерман для Шкаравского снова нарисовала по памяти расположение зубов и протезов Гитлера и Браун, отметив их особенности. Шкаравский, сравнив рисунок, сделанный ею вчера, и новый, пришёл к заключению об их тождественности. Акты экспертизы обгоревших трупов, показания Хойзерман, её рисунки с описаниями зубов были переданы полковнику Грабину.

Зубной техник Фриц Эхтман после допроса, в ходе которого он, как и Хойзерман, по памяти нарисовал схему зубов и протезов Гитлера и Браун, был также направлен к Шкаравскому. В присутствии судебно-медицинских экспертов Эхтман дал подробное описание протезов, особенно отметив специальную конструкцию моста, выполненную им в сорок четвёртом году для Евы Браун. Он обратил внимание на то, что только по одной этой конструкции, которая являлась его патентованным изобретением, можно было идентифицировать челюсти Браун.

Около шестнадцати часов Сизова привела Хойзерман к Грабину. В кабинете находились Савельев, молодой лейтенант-переводчик и ещё три незнакомых офицера. Хойзерман спросила Сизову, не много ли ей чести от такого количества молодых и красивых русских офицеров? Сизова улыбнулась, но промолчала. Грабин пригласил всех за большой приставной стол, усадив Хойзерман в торце. Он дал знак младшему лейтенанту Иванову, и тот положил перед немкой коробку. Она с удивлением и тревогой поглядела на Грабина.

– Открывайте, фрейлейн Хойзерман, – сказал полковник, подбадривая её жестом руки, – открывайте, не бойтесь.

Когда Кети вынула из коробки челюсти и фрагменты зубных протезов, в кабинете воцарилась тишина. Семь пар напряжённых глаз впились в лицо стоматолога. Пять минут, пять неимоверно долгих минут, показавшиеся вечностью, она рассматривала фрагменты, особенно тщательно изучая один зубной мост. Потом разделила фрагменты на две части, одну чуть сдвинула в сторону, положила руку на другую и звонко произнесла:

– Это зубы Гитлера. Дайте нарисованную мною схему.

Она пробежала глазами по переданному ей рисунку, положила его на стол, на рисунок фрагмент челюсти. Её глаза засияли, на щеках появился румянец.

– Господа офицеры! Я с абсолютной уверенностью подтверждаю, это зубы Гитлера. Господа! А вот это зубы Евы Браун, то есть фрау Гитлер, – Хойзерман указала на другую часть, – я в этом почти уверена. Но всё же последнее слово за господином Эхтманом. Именно он делал для неё коронки и мосты.

Ввели Эхтмана. Невысокого роста, круглолицый, с жидкими волосами, зачёсанными наверх, с усталыми глазами, он подошёл к столу, сразу выбрал из отложенной Хойзерман части фрагмент с золотым мостом.

– Это зубы фрау Гитлер. Я могу подтвердить это профессионально.

Уже никто не сдерживал эмоций. Офицеры улыбались, жали друг другу руки. Немцы понимали, что являлись, возможно, главными действующими лицами финала этой исторической драмы, но не знали, как себя вести. Хойзерман взяла под руку Сизову. Эхтману, пережившему вместе с женой и дочкой-подростком осаду и штурм Берлина, все последующие напасти казались сущими пустяками. Он скромно стоял в углу кабинета и тоже улыбался.

Составили акт опознания, все присутствовавшие его подписали. Грабин тут же убрал его и коробку с фрагментами зубов в сейф, вызвал дежурного и приказал накрыть в столовой стол. Он заявил:

– От имени советского командования благодарю вас за ту неоценимую помощь, которую вы оказали следствию. Надеюсь, поставлена последняя точка в расследовании факта гибели Гитлера и Евы Браун. С уверенностью могу заявить, что именно сегодня в этом кабинете завершена самая страшная в истории человечества война. Спасибо вам.

В столовой оживлённо обсуждали успешное, как всем казалось, завершение следствия. Грабин, заметив, что немцы чувствуют себя неловко, отдал приказание выдать им продуктовые наборы, усиленные водкой, взять с них подписку о невыезде из Берлина и сопроводить домой.

Савельев и Сизова проводили немцев до машины. Эхтман, ошалевший от неожиданно свалившегося подарка, уселся на заднее сиденье «виллиса» и, никого не стесняясь, стал доставать содержимое из большой картонной коробки. Он жадно обнюхивал свёртки с колбасой, шпиком, пачки чая, печенья, папирос, с удивлением разглядывал банки с рыбными и мясными консервами. Потом всё осторожно сложил обратно, сопровождая свои действия еле слышным бормотанием. Он забился в угол сидения, поставил коробку на колени, обнял её руками, положил на неё голову и закрыл глаза.

Кети Хойзерман была в хорошем настроении. Она извинилась перед Савельевым за свое поведение при их знакомстве, объясняя свою несдержанность обычным страхом.

– Если бы вы знали, господин подполковник, что мы наслышались о зверствах русских. Я боялась изнасилования, боялась, что меня просто ограбят и убьют. В вас, – улыбаясь, она обвела рукой Савельева, Сизову, младшего лейтенанта Иванова, старшину Кулешова, – я увидела совсем других русских. Вам, фрейлейн обер-лейтенант, – Кети дотронулась до плеча Сизовой, – и вам, господин подполковник, – она сделала книксен Савельеву, – я желаю счастья и любви.

– Будьте и вы счастливой, Кети, – за всех ответила Сизова.

Младший лейтенант Иванов усадил Хойзерман на заднее сиденье, положил рядом коробку с продуктами, сам занял командирское место и, приняв забавно-величественный вид, приказал Кулешову:

– Вперед!

Старшина Кулешов лихо рванул с места и погнал машину по Берлин-Буху в сторону центра. Когда машина остановилась у дома Кети, Иванов подхватил коробку с продуктами, помог немке выбраться и проводил её до квартиры. Через минуту он весь сияющий выскочил из подъезда и радостно объявил Кулешову:

– Остаемся! Фрейлейн Хойзерман приглашает нас на кофе.

– Я тебе останусь! – завопил старшина, схватил Иванова за рукав кителя и рывком втащил в «виллис». – Донжуан хренов. У себя кофе напьёмся. Поехали!

Грабин с Савельевым пили чай и курили.

– Ну, вот и все, дорогой Александр Васильевич, – в голосе Грабина звучала нотка грусти. – Мы с тобой наконец закончили войну. А знаешь, сегодня я почувствовал опустошение в душе. Это как в работе краснодеревщика. Делаешь, делаешь годами дорогой гарнитур, каждую линию в фактуре дерева знаешь, запах его стал родным. А закончишь, пустота внутри остаётся. Будто душу свою вместе с гарнитуром заказчику отдал.

– У меня такое же состояние, товарищ полковник. Конечно, это здорово, что мы смогли так быстро следствие завершить. Но, честно говоря, очень хочу вернуться в университет.

– Я тебя понимаю. Хотя и не одобряю. Твой опыт государству нужен. Сам знаешь, у контрразведчиков, как у сталеваров, непрерывное производство. А работы после войны только прибавится, уж ты мне поверь.

Грабин оглянулся по сторонам и прошептал:

– Знаешь, друг мой любезный, вожди приходят и уходят, а разведка и контрразведка остаются навсегда.

– С этим я согласен. Не согласен с другим. Контрразведка не должна бороться со своим народом, с идеями, чувствами и эмоциями людей. Не инквизиция же мы, в самом деле. Вы поглядите, сколько десятков тысяч бойцов и командиров за годы войны мы в лагеря и в штрафбаты отправили. Главным образом за что? За минутную слабость человека, за слово, обронённое в сердцах, от холода, голода, боли, ошибок командования, от письма, полученного из голодного тыла. Сколько же дивизий расформировано и снято с фронта нашими руками? – Савельев разлил по стаканам водку. Выпили, не закусывая. – Мне надоело, когда меня боятся. Все чаще становится стыдно называть организацию, в которой служу.

Грабин поглядел на Савельева уставшими, умными глазами.

– Ты прав во многом, Савельев. В одном не прав. И прекрасно знаешь об этом. Вспомни сорок третий год, когда создавался Смерш. Что мы с тобой, а с нами сотни других офицеров, пришедших из армейской разведки, увидели тогда? Особистов, годами служивших в НКВД и умевших шить дела на командиров и красноармейцев. Но ничего не смысливших в оперативно-розыскной работе. Даже структуры немецких спецслужб они тогда не знали. А значит, и не понимали, с кем воевать приходится. Вспомни, Саша, как мы фактически с нуля создавали подразделения розыскников из наших разведчиков. Вспомни операции по захвату немецкой агентуры и диверсантов. А радиоигры? А наши агентурные операции? А ликвидация банд националистов и фашистских пособников? А разве ты не видел трусов, паникёров, мародёров, предателей? Ты что, всё это забыл? А ведь это только на нашем родном фронте, – Грабин помолчал, в упор глядя на Савельева. – Ты когда-нибудь задумывался, сколько сотен тысяч наших бойцов было спасено, благодаря деятельности военной контрразведки? А может, ты забыл, сколько наших ребят погибло на передовой, во время операций?

– Да всё я понимаю, товарищ полковник. И помню всё по дням.

Грабин, как будто не обращая внимания на слова Савельева, продолжил:

– Но если бы в контрразведке не служили такие люди, как мы с тобой, как подполковник Кирпиченко, Лена Сизова, было бы в сто раз хуже и страшнее. Запомни, Савельев, раз и навсегда: мы, смершевцы, такие же солдаты, и как все бойцы Красной армии немало сделали для достижения победы. Именно этим мы должны гордиться. А стыдятся пусть те, у кого руки в крови. Нам с тобой стыдиться нечего.

Они вышли на улицу. Свежий воздух омыл лицо, защекотал шею, заструился в легкие. Свет из окон госпиталя, помещений, занимаемых военной контрразведкой, причудливыми рисунками освещал тротуары и проезжую часть.

– Пойду писать рапорт Вадису о завершении дела, – Грабин вновь закурил. Было видно, ему совсем не хотелось идти писать рапорт, не хотелось оставаться одному. – Завтра с утра поедем с тобой к нему с докладом. Да, ты слышал, ходят слухи, Вадиса назначают начальником управления военной контрразведки Смерш Группы советских оккупационных войск в Германии? При главнокомандующем маршале Жукове.

Савельев засмеялся.

– Ну, если по Смершу ходят слухи, значит, Вадиса уже точно назначили. Может, чем-то помочь, товарищ полковник?

– Нет, Саша, все документы в порядке. Остался только рапорт. Ты иди, отдыхай. Твоя, небось, извелась вся.

12 мая 1945 года

В приёмной дежурный адъютант приветливо поздоровался с Грабиным и Савельевым за руку, сообщив, что генерала срочно вызвали к маршалу Жукову. Но Вадис велел им дожидаться. Пока пили чай, приёмная наполнилась генералами и старшими офицерами, гражданскими лицами. Отворилась дверь. Вадис энергично вошёл и остановился в центре, оглядел присутствовавших. Увидев Грабина с Савельевым, скомандовал:

– Ко мне.

Генерал снял китель, устало опустился в кресло. Разрешил сесть офицерам. Грабин стал доставать из пухлого кожаного портфеля папки с документами.

– По вашим лицам вижу, пришли не с пустыми руками, – генерал нетерпеливо заёрзал. – Докладывайте.

– Товарищ генерал-лейтенант, – Грабин волновался, его выдавал чуть звенящий голос, – считаем, что дело об установлении факта смерти Гитлера и Браун и об идентификации их трупов в целом завершено.

Глаза Вадиса вспыхнули. Он сразу не нашёлся, что ответить. Ему, опытному, как он полагал, оперативнику, было невдомёк, как можно за такой короткий срок, при отсутствии достаточных исходных сведений, в условиях всеобщего хаоса после взятия Берлина, размотать такой сложный клубок. Он весь горел. Его лицо стало покрываться красными пятнами. Он встал, обтерся платком, приоткрыл окно. Слова полковника не вызвали радости, но заронили неосознанную тревогу. В таком состоянии он всегда переходил на «вы».

– Продолжайте, полковник.

– Товарищ генерал-лейтенант, нами выявлено последнее недостающее звено. Мы нашли, задержали и допросили некую Кети Хойзерман, ассистентку профессора Блашке, который на протяжении длительного времени являлся личным стоматологом Гитлера и Браун. А также ортопеда Эхтмана, изготавливавшего этим особам зубные протезы. Ими по памяти были сделаны схемы челюстей Гитлера и Браун. Хойзерман и Эхтман опознали фрагменты челюстей трупов мужчины и женщины, обнаруженных во дворе рейхсканцелярии. Кроме того, благодаря Хойзерман, нам удалось найти рентгеновские снимки челюстей Гитлера и Браун. Так вот, товарищ генерал-лейтенант, – Грабин достал из папки и протянул Вадису документы, – рентгеновские снимки, графические изображения челюстей и сами челюстные фрагменты полностью сходятся. Протоколы допросов Хойзерман и Эхтмана также подтверждают все ортопедические изменения в зубных рядах Гитлера и Браун, в том числе наличие особого вида и формы золотых протезов, изготовленных в последний год. Уверены, товарищ генерал-лейтенант, достоверно установлен факт смерти Гитлера и Браун, и трупы их идентифицированы.

Вадис бегло просмотрел протоколы допросов стоматологов, акты опознания ими фрагментов челюстей, заключение судмедэкспертизы, фотографии и рисунки, долго сидел, насупившись, как будто не замечая офицеров и думая о своём. Вошёл адъютант и поинтересовался, примет ли Вадис прибывшего генерала Берзарина?

– Нет. Извинитесь перед ним за меня.

Когда адъютант затворил дверь, генерал спросил:

– Где Блашке?

– Блашке исчез из Берлина вместе с Морелем, бывшим личным врачом Гитлера, 24 или 25 апреля, – Грабин поглядел на Савельева, как будто прося у него поддержки.

– Разрешите, товарищ генерал-лейтенант? – Савельев встал, одёрнул китель, достал протокол допроса Ганса Баура. Вадис кивнул и велел Савельеву сесть.

– Из показаний допрошенных, в том числе группенфюрера СС Баура, личного пилота Гитлера, – Савельев передал Вадису протокол допроса Баура, – Блашке вылетел 24 апреля из Берлина в Бертехсгаден. Возможно, он задержан там контрразведкой союзников. Было бы правильным сделать им запрос по этому поводу. А если бы они ещё и копию его допроса нам переслали, было бы вообще здорово.

Вадис сделал пометку в блокноте, вернул документы Савельеву и обратился к Грабину:

– Где сейчас эти Хойзерман и Эхтман? Я сам хочу их допросить. Они у вас?

– Никак нет, товарищ генерал-лейтенант. Мы их отпустили по домам, взяв с них подписку о невыезде.

Генерал рассвирепел. Со всей силой треснул кулаком по столу, отчего на пол полетели ручки и карандаши. Он взревел:

– Как отпустили? Под какую такую подписку? Кто разрешил?

– Мы им обещали, товарищ генерал-лейтенант. Да и вернуть их нет никакой проблемы, – Грабин даже растерялся.

– Как это обещали? – не унимался Вадис. – Вы что, совсем сдурели? Вы хоть понимаете, что они наверняка уже сбежали из города или легли на дно. В лучшем случае задержаны оперативниками НКВД. Тогда мне перед Серовым унижаться придется, прося его разрешения на дополнительные допросы. И всё из-за вас, болванов.

Генерал приказал Грабину:

– Звоните своим. Чтобы немедленно нашли и задержали стоматологов.

Грабин позвонил и отдал приказ на задержание Хойзерман и Эхтмана. Но Вадис не успокоился. Теперь он обрушился на Савельева:

– Подполковник! Вы что, чем-то обижены по службе? Или заболели?

– Никак нет, товарищ генерал-лейтенант, – выпалил Савельев, встав перед Вадисом по стойке «смирно». Гнев генерала застал его врасплох.

– Так почему же тогда всякие дурацкие рапорты пишете? А ваши начальники, – генерал ткнул пальцем в Грабина, – ничего об этом не знают. Вы, что же, не соображаете, что в условиях неоконченной войны, накануне столкновения с Японией никто офицеров военной контрразведки демобилизовывать не собирается?

Вадис нажал кнопку вызова. Вошёл адъютант.

– Коньяку мне.

Адъютант быстро достал из шкафа поднос с бутылкой коньяка, поставил на него три рюмки, блюдце с нарезанным лимоном, приготовился разливать.

– Этим не наливать, – генерал кивнул в сторону офицеров. – Мне налей в стакан и иди.

Он в два глотка опорожнил стакан и убрал в шкаф поднос.

– Пока я отсутствовал, мой зам, генерал Мельников, ваши документы рассмотрел. Но, будучи человеком дальновидным, он в соответствии с приказом Абакумова ваше личное дело направил в Москву. А сегодня мы получили телефонограмму из Главного управления, в которой мне приказано вас, подполковник, направить в распоряжение Главного управления военной контрразведки Смерш. Ну, что, Савельев, рады?

Савельев совершенно не понимал, о чём идет речь. Сглотнув слюну, хриплым голосом спросил:

– Товарищ генерал-лейтенант, можно поинтересоваться: о чём, собственно, вы говорите? Я никаких рапортов не писал. И о приказе товарища Абакумова ничего не знаю.

Генерал с недоверием поглядел на Савельева, вынул из папки документ и положил на стол.

– Читайте на здоровье.

Савельев взял лист бумаги, но от волнения вначале ничего не смог разобрать. Буквы скакали перед глазами. Он с трудом сфокусировал внимание на бланке: «Ленинградский государственный университет». Встряхнул головой, стараясь отбросить нахлынувшее волнение. Собрался и прочитал:

«Начальнику Главного управления контрразведки Смерш Наркомата обороны СССР генерал-полковнику тов. Абакумову

Товарищ генерал-полковник! В связи с победным окончанием Великой Отечественной войны, необходимостью подготовки кадров для советской промышленности и науки прошу Вас демобилизовать из рядов Вооруженных сил и направить в распоряжение ректората товарища Савельева Александра Васильевича. Тов. Савельев – один из молодых и талантливых советских учёных-физиков, в чьих знаниях сегодня особенно нуждается страна.

Ректор, профессор А. А. Вознесенский».

Савельев улыбнулся. Он понял, что за этим письмом стоит его научный руководитель, декан физического факультета ЛГУ, заведующий кафедрой оптики, один из основоположников современной спектроскопии профессор Сергей Эдуардович Фриш. Декан спешил вернуть своих оставшихся в живых питомцев.

– Чего это вы улыбаетесь, Савельев? – генерал чуть смягчил тон. – Вы хоть понимаете, что письмо подписано не просто ректором университета, а родным братом первого заместителя председателя Совнаркома товарища Вознесенского Николая Алексеевича?

– Всё понятно, товарищ генерал-лейтенант. Теперь всё понятно. Никакого рапорта никуда я не писал. Рад, конечно, что меня не забыли в университете. Но, поверьте, для меня это письмо – сюрприз. Просто один очень хороший человек и талантливый учёный хочет не растерять своих учеников.

– Профессора Фриша имеете в виду? – уже спокойно спросил генерал.

– А вы его знаете? – удивился Савельев.

– Лично не знаком, но много наслышан о нём положительного. Да, а приказ генерал-полковника о том, чтобы всех старших офицеров контрразведки, имеющих естественнонаучное или техническое университетское образование, таких вот, как вы, академиков хреновых, – Вадис уже совсем по-доброму улыбнулся и крякнул для солидности, – направлять в его распоряжение. Слава богу, у нас их в контрразведке мало. Думаю, подполковник, в Москве разберутся, где вам служить. Но, если не ошибаюсь, вам в скором времени придётся плотно работать с профессором Фришем и другими физиками. И всё благодаря, кстати, вашему Бауру.

Савельев обтёр носовым платком взмокший лоб и шею.

– А можно я никуда не поеду, товарищ генерал-лейтенант?

Вадис недовольно заворчал:

– Нет, мой милый, ничего не выйдет. Я вовсе не желаю ссориться с руководством. Собирайте вещи. Завтра со мной полетите в Москву. Хотя, если честно, мне жаль расставаться с вами, – он повернулся в сторону Грабина. – Вернусь через неделю. Смотри, Грабин, чтобы девятнадцатого числа стоматологи были у тебя. Будем допрашивать. И моли бога, чтобы они не сбежали. После допроса результаты дела доложим маршалу Жукову и генералу Серову. Все документы приведи в порядок и подготовь краткий доклад. А пока помалкивай. Все свободны.

На улице Савельев пытался закурить, но спички ломались. Грабин дал прикурить ему от трофейной зажигалки, закурил сам.

– Держи, Саша, на память, – полковник вложил в ладони Савельеву немецкую никелированную зажигалку. – Пойдём, пройдёмся. Да успокойся ты, наконец. Ну, не знал я ничего об этом письме! Если бы знал, думаешь, не предупредил бы тебя?

Савельев не мог сосредоточиться, не понимал, что говорит Грабин. Голова гудела. Он представить не мог, что будет с ним дальше.

– Успокойся, Савельев. Дело мы сделали. Это главное. А дальше… Мы с тобой люди военные. Где прикажут служить, туда и поедем. Ты ещё совсем молодой. У тебя всё впереди. Жизнь гораздо богаче и интереснее, чем мы её знаем. А что мы с тобой видели? Война, смерть, голод, разруха, горе и слёзы. Думаю, многое изменится. Знаешь что, поехали ко мне. Выпить надо. Позовем Мирошниченко, Лену. Поехали.

Сборы были скорые. Сизова, утирая то и дело рукавом гимнастёрки слёзы, сложила в чемодан вещи Савельева, продукты, заботливо приготовленные старшиной Кухаренко. В дверь постучали. Лена лихорадочно вытерла полотенцем лицо, вскочила на ноги, одёрнула гимнастерку.

– Чего тебе? – спросила она, увидев в двери кислую физиономию старшины Кулешова.

– Товарищ старший лейтенант, пошли, вас там все ждут. Товарищ подполковник волнуется.

– Волновался бы, сам бы пришёл, а не тебя бы послал.

Отвальная была недолгой. Разговор не клеился. Выпили. Пожелали Савельеву, как полагается, удачи на новой службе и разошлись.

Сизова просидела до глубокой ночи в кабинете Савельева, не проронив ни слова. Савельев что-то говорил, постоянно курил, меряя длинными шагами кабинет, гладил её волосы, руки. Она словно окаменела. Ничего не слышала, не понимала слов, не ощущала прикосновений его рук. Когда в кабинет вошел старшина Кулешов и сказал, что пора ехать на аэродром, она с трудом поднялась, опираясь на руку подполковника, вышла во двор. У машины не своим голосом вымолвила:

– Я буду ждать.

«Дуглас» с запущенными двигателями принимал пассажиров. Вадис на приветствие подполковника Савельева только угрюмо кивнул головой и тяжело стал подниматься по трапу. В самолёте было холодно. Савельев укрылся шинелью с головой и попытался уснуть. Но вместо сна перед глазами прыгали, словно кадры фронтовой кинохроники, перемежаясь во времени и пространстве: штурм рейхсканцелярии, бои у Рамушево, прогулка с Сизовой по Берлину, бомбежка под Минском в сорок четвёртом, мамины руки, державшие его голову во время прощания в Ленинграде, допрос Баура…

Савельев стянул с головы шинель, осмотрел салон, освещённый тусклым светом синей лампы, прикрученной над входом в пилотскую кабину. Немногочисленные пассажиры, в том числе и Вадис, спали под монотонный гул двигателей. Через иллюминатор были видны редкие огоньки на проплывавшей внизу земле.

«Что, собственно говоря, произошло? В минуту слабости я подумал, что война окончена, что моя миссия завершена, что я могу вернуться к любимому делу, могу работать, создавать семью. Видимо, Вадис прав, а я нет. Ну, да ладно. Бог не выдаст, свинья не съест. Завтра разберёмся. А все же здорово, что мы размотали дело о смерти Гитлера».

Он не знал, что завтра Вадис доложит генерал-полковнику Абакумову предварительные результаты расследования факта гибели Гитлера и Браун, а Абакумов незамедлительно сообщит об этом Сталину. Савельев не мог даже предположить, что Верховный главнокомандующий вызовет заместителя председателя Совнаркома, наркома внутренних дел Л. П. Берию и прикажет ему форсировать проведение операции «Миф» по проверке фактов гибели Гитлера, Геббельса, Евы Браун, генералов Кребса и Бургдорфа. Что по приказу генерал-майора Сиднева 17-я опергруппа НКВД полковника Архипенкова в Берлине приступит к поиску, выявлению, задержанию и допросам лиц, причастных к высшему руководству Третьего рейха, НСДАП, вермахта, люфтваффе, СС и СД, абвера и полиции. Что в оперативном секторе НКВД города Берлина в рамках операции НКВД под кодовым названием «Миф» будет заведено агентурно-розыскное дело на Адольфа Гитлера за № 300919. Что в этой операции задействуют сотни офицеров-оперативников из НКВД, а офицеры военной контрразведки Смерш и войсковой разведки будут оказывать им содействие.

Савельев никогда не узнает о том, что генерал Абакумов, как и обещал, 31 мая доложит Сталину об окончательных результатах расследования, подтверждающего смерть Гитлера. А за пять дней до этого, 26 мая, Сталин в беседе с официальным представителем президента США Гарри Л. Гопкинсом сделает неожиданное для военных контрразведчиков заявление о том, что Гитлер вместе с Геббельсом, Борманом и Кребсом якобы бежали из Берлина и скрываются от союзников.

В сообщении газеты «Правда» от 10 июня Савельев с возмущением прочтёт отчёт о пресс-конференции маршала Жукова и заместителя наркома иностранных дел СССР Вышинского. Жуков на вопрос американского военного корреспондента «Какова судьба Гитлера?» ответит в том смысле, что опознанного трупа Гитлера не нашли и, возможно, Гитлер в самый последний момент улетел из Берлина.

Берия 16 июня доложит Сталину и Молотову версию НКВД о документах контрразведки Смерш по опознанию трупов семьи Геббельс, Гитлера и Евы Браун, о результатах экспертиз, о показаниях допрошенных немцев, задержанных в фюрербункере и в Берлине. Он справедливо обратит внимание на целый ряд противоречий, содержащихся в этих документах. В результате Сталин примет решение о концентрации сил и средств по розыску Гитлера, о сосредоточении всей этой работы под руководством генерал-лейтенанта НКВД Амаяка Кобулова и о передаче ему всех оперативно-розыскных и следственных дел от военной контрразведки Смерш.

Не мог Савельев предположить и того, что не последнюю роль в его судьбе сыграет группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции Ганс Баур, личный пилот Гитлера. Тот Баур, с которым, как казалось подполковнику, он попрощался 9 мая в лагерном госпитале во Франкфурте-на-Одере раз и навсегда.

Савельев уснул. Самолёт нёс его в неизвестность. Там, в Москве, была совсем другая жизнь, кипели иные страсти…

На Лубянку Савельев прибыл без четверти восемь в новом мундире при всех наградах, как было велено в записке из приёмной Абакумова, дожидавшейся его у дежурного ведомственной гостиницы. В приёмной адъютант в звании подполковника, внимательно просмотрев удостоверение Савельева, доложил по телефону:

– Товарищ генерал-полковник, ожидаемый офицер прибыл.

Адъютант отворил дверь и слегка подтолкнул Савельева. В кабинете Абакумова находился генерал-лейтенант Вадис, взглянувший на Савельева уставшими глазами.

– А, наш герой, – Абакумов пригласил Савельева к столу. Долгим, внимательным взглядом ощупывал подполковника, как бы оценивая его.

– Савельев, скажите, страшно было там, в Берлине, в бункере фюрера, когда вы его брали? Я вот третьего дня там побывал. Неприятное, скажу, ощущение, дьявольское что-то там есть.

Савельев поглядел на Вадиса, надеясь на поддержку, но тот, отхлебнув чаю, намеренно отвернулся. Подполковник никак не мог взять в толк, за что Вадис дуется на него. Но не Савельевым была занята голова Вадиса. Абакумов рассказал ему, основываясь на агентурных данных из аппарата НКВД, о подготовке Берией доклада Сталину об иной трактовке следственных документов контрразведки Смерш по опознанию трупов семьи Геббельса, Гитлера и Евы Браун, о результатах экспертиз, показаниях немцев, задержанных в фюрербункере, о массе противоречий и нестыковок, содержащихся в следственных документах и, возможно, об иной версии развития событий с участием высших лиц рейха в конце апреля – начале мая. Подготовку доклада Берия поручил генерал-лейтенанту НКВД Амаяку Кобулову, стародавнему врагу Вадиса.

– Так точно, товарищ генерал-полковник, поначалу страшновато было. А потом ничего, привыкли.

– Вы, Савельев, уверены в подлинности трупа Гитлера?

– Уверен, товарищ генерал-полковник. Это был Гитлер.

– Почему же так много противоречий в документах, столько разногласий в протоколах допросов немцев? Почему, наконец, многие протоколы небрежные, безграмотно составленные? Правда, к документам вашей группы это не относится. У вас полный порядок.

– Так ведь нужно понимать, в каких условиях и в какие сроки происходили события, – Савельев от волнения встал. Абакумов движением руки усадил его обратно. – Работали с колёс, люди с ног валились от усталости. А немцы… немцы путались и лгали, кто со страху, кто от безумия, а кто от фанатичной уверенности, что не всё потеряно, что фюрер жив, его необходимо спасать ложными показаниями, что в будущем им это зачтётся.

– Но некоторые ведь говорили правду? Этот ваш, как его, пилот Гитлера? – Абакумову всё больше нравился этот подполковник. Не тушуется перед руководством, держится уверенно, честные, умные глаза, мужественное лицо, большой красивый лоб.

– Баур, Ганс Баур, группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции.

– Да, да, Баур. Он и ряд других высокопоставленных чинов всё же уверены в гибели Гитлера. И обратите внимание, изворачивается и лжёт главным образом мелкая придворная камарилья: адъютанты и лакеи.

– Но они были с Гитлером до конца, они истинные свидетели, – вступил в разговор Вадис, подбрасывая долю сомнения.

Савельев напрягся, взвешивая, следует ли спорить с Вадисом, но решился:

– Простите, товарищ генерал-лейтенант, не согласен. – Абакумов с усмешкой взглянул на Вадиса. Вот, мол, твои же воспитанники, получай по полной. – Всё же главное – экспертные заключения специалистов: патологоанатомов, стоматологов, зуботехников. Дантистам лгать не резон. Они как раз от вранья ничего не выигрывают.

Абакумов хлопнул ладонью по столу, закурил, прошёлся по кабинету и вновь сел напротив Савельева.

– Ладно, время покажет, кто прав. Сами понимаете, истина, будь она неладна, многообразна. И, к сожалению, зачастую рождается не в процессе исследования объективных данных, непреложных фактов и документально зафиксированных свидетельств, а в итоге искусно закрученной интриги и подаётся в красивой упаковке. Поживём – увидим, кто прав. Я, собственно, вызвал вас, Савельев, вот по какому вопросу, – Абакумов достал из сейфа тоненькую папку, полистал несколько страниц её содержимого. – На оккупированной нами территории Германии мы создаём ряд территориальных оперативных групп в целях исследования предприятий, выпускавших боевую технику, боеприпасы, материалы военного предназначения, современные станки и оборудование, поиска научной, опытно-конструкторской и технологической документации оборонного характера и розыска учёных, конструкторов, инженеров, технологов, участвовавших в разработке и производстве боевой техники. Учитывая ваше образование, мы решили назначить вас руководителем опергруппы, ориентированной на авиационную технику. Вы поступаете в распоряжение генерал-майора Барышникова и зачисляетесь в штат центрального аппарата главка. Да, Савельев, вы этого Баура не бросайте, думаю, он нам ещё очень даже может пригодиться.

Абакумов поднял телефонную трубку.

– Владимир Яковлевич, Савельева направляю к вам.

Генерал-полковник вплотную подошёл к вытянувшемуся по стойке «смирно» Савельеву и, положив ладони на его плечи, спросил:

– Просьбы имеются?

– Так точно, товарищ генерал-полковник, две.

– Давайте и коротко.

– Жена у меня там, в Германии, старший лейтенант, военный переводчик, в положении она.

Абакумов сделал в блокноте пометку.

– Решим. Демобилизуем. Поможем с работой. Вторая просьба.

– Можно с собой забрать моего водителя, старшину Кулешова?

Абакумов взглянул на Вадиса. Тот согласно кивнул головой.

– Забирайте. Удачи вам, подполковник.

Войдя в кабинет генерал-майора Барышникова, Савельев мгновенно по привычке записал в памяти: сорокапятилетний мужчина среднего роста, плотный, шатен, большой лоб, прямой нос, выразительные очертания мягких губ и подбородка, облачён в модный тёмно-синий костюм из дорогого бостона, белую сорочку, синий галстук в мелкую бордовую горошинку, хорошие ботинки. Красив. Глаза! Глаза умного, тонкого, очень уставшего человека.

Генерал был легендой Смерша. Весной сорок третьего года контрразведчики Смерш под руководством Барышникова провели чрезвычайно успешную операцию по дезинформации противника, убедив командование Вермахта в недостаточности советских сил и средств в районе курско-орловской дуги. Это позволило советскому командованию скрыть подготовку решительного летнего наступления Красной армии и организовать разгром гитлеровских войск на Курской дуге. С сорок четвёртого года Барышников руководил 3-м отделом главка, занимавшимся борьбой с агентурой противника. Теперь же Абакумов вменил ему в обязанности ещё и весь военно-промышленный комплекс Германии, доставшийся Красной армии после победы.

– Здравствуйте, товарищ Савельев. – Барышников ждал его, прохаживаясь по кабинету и просматривая на ходу какие-то документы. – Прошу садиться. Давайте без чинов и званий.

В дверь постучали. Дежурный офицер поставил на стол два стакана чая в мельхиоровых подстаканниках, сахарницу и тарелку с сушками.

– Я читал ваше личное дело, поэтому без предисловий. Будем пить чай и говорить о целях вашей опергруппы, её задачах, особенностях их выполнения, о возможных и непредвиденных проблемах, о ваших новых подчинённых, о немцах и ещё о многом другом.

Десятого мая Баура доставили в Познань и поместили в 1-е хирургическое отделение эвакуационного госпиталя № 2805 при лагере № 173 ГУПВИ НКВД с диагнозом «сквозное пулевое ранение правой голени с повреждением костей, осложнение газовой инфекцией». Через два дня его оперировали, ампутировав треть голени.

Придя в себя после операции и узнав об ампутации части ноги, Баур не впал в депрессию, как многие немцы, лежавшие с ним в госпитале и лишившиеся разных конечностей, не кричал от бешеной боли, не выл по ночам, не скулил перед медперсоналом, выклянчивая морфий. Он терпел. Порой ему казалось, жизнь оставляла его, медленно, грамм за граммом, покидала искалеченное тело. Порой ему виделось, будто дух его выскальзывал из израненного тела, повисал в полуметре над ним и его, Баура, глазами наблюдал над мучениями, но глаза эти не выражали ни сострадания, ни жалости, ничего, просто наблюдали.

Когда Баур приходил в сознание, его мозг включал картинку первого допроса во Франкфурте-на-Одере, во фронтовом госпитале для военнопленных. Он вспоминал слова русского контрразведчика: «…Вас ждёт нелёгкая судьба военнопленного, которую обременят два обстоятельства: вы – личный пилот Гитлера, вы – генерал СС». И ещё: «Рекомендую вести себя корректно и лояльно. Займитесь чем-либо. Вырезайте из дерева, клейте, вяжите, вышивайте, наконец. Делайте что угодно, но делайте». Эти слова русского офицера лучше всякой анестезии действовали на Баура, помогали превозмогать чудовищную боль, заставляли думать и думать о способах преодоления унизительного положения военнопленного, мечтать об освобождении.

Баур отчего-то верил в недолгий плен. Он надеялся на то, что американцы заставят Сталина в скором времени вернуть немецких военнопленных домой, в Германию. И в первую очередь, конечно, освободят генералов. Он слышал, что Геринг тоже в плену, у американцев. Вот Геринг и станет тем механизмом ускорения освобождения военнопленных. Нужно потерпеть. Нужно преодолеть всё: боль, унижения, лишения, разлуку. Всё окупится.

Недели через две после операции завтрак Бауру принёс раненый военнопленный. Он поставил тарелку с пшённой кашей и кружку чая с лежащим на ней ломтём белого хлеба с маслом на табурет, придвинул его к постели Баура.

– Здравия желаю, господин группенфюрер, – тихо произнёс больной, озираясь по сторонам. – Господин группенфюрер, это я, штурмбаннфюрер СС Бергмюллер, инспектор РСХА. Помните меня? Я служил в команде группенфюрера СС Раттенхубера. Мы с вами были последними сидельцами фюрербункера.

Баур, наконец, узнал его. Один из многих дежурных офицеров группенфюрера Раттенхубера, начальника личной охраны фюрера. Баур протянул ему руку.

– Здесь много знакомых. Среди них тяжелораненый штурмбаннфюрер СС Линге.

Баур движением головы велел Бергмюллеру наклониться и прошептал:

– Никому об этом, Бергмюллер, ни слова. Вы никого не знаете, не видели, ни о ком ничего не слышали. О фюрербункере помалкивайте, о фюрере, Бормане, Раттенхубере, Мюллере и всех других. И меня забудьте. Иначе они вас замучают допросами. Вы поняли меня?

– Будет исполнено, господин группенфюрер. Поправляйтесь, – Бергмюллер попрощался наклоном головы.

Во время чаепития генерал Барышников вводил Савельева в дело.

– Задача вашей оперативной группы на первый взгляд предельно проста: поиск и предварительное изучение исследовательской, опытно-конструкторской и технологической документации на заводах Юнкерса; транспортировка в СССР всех обнаруженных в цехах, ангарах, на лётных полях летательных аппаратов, в том числе недостроенных, повреждённых, отбракованных; сбор, упаковка и отправка в Союз обнаруженных материалов из металла, пластика, клееного дерева, алюминия, стекла; вывоз станков и оборудования.

– Одним словом, уборка мусора, – улыбнулся Савельев.

– Ошибаетесь, подполковник. Предстоит большая научно-прикладная и хорошо вам знакомая розыскная работа. Для реализации первой части задачи к вашей группе прикомандированы учёные и инженеры из ЦАГИ[14], ЦИАМа[15], ВИАМа[16], ЛИИ[17], НИИ ВВС[18]. Вам знакомы эти учреждения?

– Так точно, товарищ генерал-майор.

– Я же просил без формальностей.

– Виноват, Владимир Яковлевич.

– А вот вторая часть задачи, розыскная, уверяю вас, окажется очень непростой.

Барышников подошёл к стене и отодвинул шторку, за которой висела подробная карта Германии, довоенного берлинского издания.

– Глядите, заводы Юнкерса располагались в Дессау, – он карандашом показывал заранее обведённые синими кружками города и городки, – и в других городах Саксонии и Тюрингии. География, как видите, обширная. Но пока американские войска не ушли из Тюрингии и Саксонии-Анхальт, в том числе и из Дессау, район поиска будет ограничен. Вашей группе предстоит выявить учёных, конструкторов, технологов, инженеров, работавших на заводах Юнкерса, взять их на учёт и после получения приказа из главка отправить тех из них, кого мы отберём, в Москву.

– Какими силами и средствами располагает группа? – Савельев, словно опытная гончая, внутренне собрался, готовясь к рывку. – И где она будет дислоцироваться?

– Об этом чуть позже. Хочу обратить внимание вот на какую проблему. Американцы уйдут за Эльбу не раньше июня, возможно и в июле. Они ребята ушлые, расторопные, вычищают заводы, тащат, что могут, отправляют в Америку разработчиков ракетной и авиационной техники, химиков, материаловедов.

– А нам-то, Владимир Яковлевич, останется что-нибудь?

– Останется, будьте уверены, всё и всех американцам просто не успеть вывезти, у них нет точных сведений о расположении многих заводов, особенно построенных в годы войны, замаскированных под предприятия пищевой и лёгкой промышленности, упрятанных в отработанных соляных и серебряных рудниках и шахтах. А у нас есть. Разведка, как вы понимаете, хлеб даром не ела, да и освобождённые из концлагерей ценную информацию дали.

В дверь постучали, вошёл дежурный офицер и доложил:

– Товарищ генерал-майор, учёные и инженеры собраны, ждут в коридоре.

– Очень хорошо, – Барышников поднялся, быстро прошёлся по кабинету, что-то обдумывая, – очень хорошо. Вы вот что, капитан, сводите их в столовую и проследите, чтобы они обедали не менее часа. Нам с подполковником край как этот час нужен.

– Слушаюсь, – капитан откозырял и бесшумно удалился.

– Так на чём мы остановились? Да, на американцах. Так вот, Александр Васильевич, всего американцам не увезти. Как не собрать им и всех ценных сотрудников авиазаводов. Вам не придётся работать с чистого листа, кое-чем мы располагаем.

Барышников достал из сейфа несколько тонких папок и разложил их перед Савельевым.

– Это список сотрудников заводов и инженерно-конструкторского центра в Дессау, нечто похожее на наше штатное расписание. Вот это, – генерал раскрыл папку коричневого цвета с грифом городского отдела гестапо в Дессау, – перечень сотрудников заводов Юнкерса в Дессау, стоявших на учёте в гестапо, как лица, постоянно работавшие со сведениями, составлявшими государственную тайну. Этот документ важен тем, что содержит полные сведения не только о сотрудниках, но и членах их семей и близких родственников с указанием места жительства. А вот эта папочка имеет особую ценность. Здесь реестр всех тайных секретных сотрудников гестапо, завербованных в среде работников заводов и конструкторского центра.

– Откуда эти документы, Владимир Яковлевич?

– Разведка подсуетилась, – Барышников подмигнул Савельеву. – Перед самым приходом американцев прямо у них из-под носа увели. Они, американцы, это поняли и, уверяю вас, не простили. После их ухода из Саксонии и Тюрингии, будьте уверены, их разведка там активизируется. Полагаю, контрразведывательной работы у вас будет невпроворот. Создавайте свою сеть осведомителей, вербуйте немцев, собирайте и тщательно анализируйте информацию.

Барышников допил остывший чай и продолжил:

– Теперь о составе группы. В общих чертах она сформирована из двух частей – военной и инженерно-исследовательской. – Генерал вынул из сейфа новую пачку папок. – Начнём с военной. Первым вашим замом назначен майор Снигирёв Иван Иванович, опытный контрразведчик, ранее служивший начальником розыскного отделения отдела контрразведки Смерш стрелкового корпуса 2-го Белорусского фронта, чистильщик от бога. Хорошо владеет немецким, – генерал передал Савельеву личное дело зама. – Заместитель командира группы по оперативной работе майор Бурляев Игорь Владимирович, бывший старший оперуполномоченный отдела военной контрразведки отдельной мотострелковой бригады НКВД войск охраны тыла действующей армии 1-го Украинского фронта. Характеризуется положительно, но я его не знаю. Заместитель командира группы по тылу майор Кубацкий Михаил Иванович, ранее служил зампотылу танковой бригады в танковой армии Ротмистрова. Говорят, его лично командарм уважает за порядочность. Майор Кутовой Ярослав Михайлович, командир приданной группе отдельной авиаэскадрильи, по отзывам – отличный авиационный разведчик, владеет немецким. Группе придан отдельный сводный мотострелковый батальон Смерш во главе с майором Губенко Павлом Васильевичем, он до победы командовал ротой Смерш в батальоне вашего фронтового управления. Вы его наверняка знаете.

– Хорошо знаю. Помогал нам в Берлине со своими бойцами конвоировать задержанных фашистов, охранял группу полковника Грабина. Толковый офицер.

– Ну и славно, – Барышников убрал в сейф папки с документами. – Транспортное обеспечение группы ляжет на один из автомобильных батальонов фронтового подчинения. Придаем вам и отдельную роту связи, и сапёрную роту, и батальонный медпункт. Одним словом, Савельев, большое хозяйство принимаете.

– Это точно. Не хватает только танковой бригады и полка «катюш», – невесело пошутил Савельев.

– Как знать, подполковник, как знать. В нашем деле всё может пригодиться. Сейчас проведём совещание с прикомандированными. Заодно познакомитесь с будущими подчинёнными.

Однажды в палату вошёл раненый военнопленный, достал из-под койки «утку» и, не взглянув на Баура, удалился. Через некоторое время он вернулся с чистым сосудом.

– Добрый день, господин группенфюрер, – пленный вытянулся в струну, по уставу прижав ладони к бёдрам и чуть назад отодвинув локти.

Баур внимательно разглядывал пленного, но никак не мог признать его, облачённого в мешковатую застиранную больничную пижаму, с повязкой, скрывавшей правую сторону лица вместе с глазом.

– Простите, – Баур попытался привстать, но боль отбросила его на подушку, – не узнаю вас, представьтесь, будьте добры.

– Штурмфюрер СС Миш. Телефонист коммутатора рейхсканцелярии.

Баур вспомнил этого скромного связиста, сутками несменяемого в фюрербункере, валившегося от усталости, но всегда приветливого и отзывчивого на шутки.

– Приветствую вас, Миш. Присаживайтесь.

– Я немного знаю русский. Краем уха слушаю, о чём говорит персонал и охрана. Узнал кое о ком из наших, находящихся здесь, в госпитале. Вот про вас услышал и осмелился навестить.

– Как в плен попали, Миш? Куда ранены?

– Уходил я из бункера, господин группенфюрер, в составе сводного взвода, прикрывавшего отход вашей группы. Перед отправкой господин группенфюрер Раттенхубер построил нас и предупредил: вы, мол, выполняете особо важное задание, отвечаете за жизнь господ лехляйтера и рейхсминистра Бормана, группенфюреров СС Мюллера и Баура. Ну, мы, ясное дело, и прикрывали вас, как могли. Но на Цигельштрассе нас отрезали русские танки и пехота. Думаю, от взвода мало кто остался в живых. Ранило меня осколком танкового снаряда. Задело ухо и бровь, содрало кожу на щеке. Жить можно, – Миш улыбнулся.

Баур спросил:

– Про кого ещё слышали здесь, в госпитале? Что-нибудь известно о Бормане, Мюллере, Раттенхубере?

– Группенфюрер Раттенхубер, – Миш перешёл почти на шёпот, – со слов русских, тоже ранен, но говорят, его самолётом отправили в Москву. О Бормане и Мюллере противоречивые сведения. Некоторые наши и русские говорят, сбежали они, вырвались из Берлина, значит. И что их даже американцы с англичанами не схватили.

Баур вспоминал ту страшную ночь прорыва, второго мая. Он хорошо видел бежавших перед ним Бормана и Мюллера неподалеку от железнодорожной станции Лертер, взрыв русской мины, выпущенной тяжёлым миномётом и поднявшей столб огня и дыма, скрывший бежавших впереди. Он был абсолютно уверен в гибели своих коллег. От осколков 120-миллиметровой мины, разлетавшихся в радиусе ста метров, на открытой местности спастись невозможно.

Миш продолжал:

– Другие утверждают, что оба погибли, что сами видели, как русские хоронили их останки в общей могиле у железнодорожного полотна между станциями Харити и Лертер вместе с десятками трупов наших солдат. Одеты ведь они были в десантный камуфляж, как и мы все, как простые солдаты. Даже и не знаю, господин группенфюрер, кому верить.

– Они погибли, Миш.

– Откуда вам это известно? Прошу меня простить, господин группенфюрер.

– Я видел своими глазами, как их убило осколками русской мины. Можете всем нашим об этом сказать. Никому не позволяйте спекулировать фактом их спасения. Они погибли, Миш. Кого вы ещё видели в госпитале и о ком что-нибудь слышали?

Миш потёр ладонью лоб и поднял вверх указательной палец:

– Вот, вспомнил. Один русский капитан говорил другому офицеру, чина которого, простите, не рассмотрел, что в госпиталь поступили контуженный или раненый штурмбаннфюрер Гюнше и…

– Какой Гюнше? Отто, адъютант фюрера? – прервал его Баур.

– Похоже, он самый, господин группенфюрер. А ещё они говорили о бригаденфюрере Монке и генерале артиллерии Вейдлинге. Но я не понял, в госпитале ли они, или в лагере.

– В каком лагере? О каком лагере речь?

– Как в каком? В этом самом, в котором мы с вами находимся, господин группенфюрер.

Баур остолбенел. Он был уверен, что с момента пленения находился в госпиталях, вначале во фронтовом, а теперь в тыловом.

– Не понимаю вас, Миш, мы что, содержимся в лагере?

– Конечно, господин группенфюрер. Мы находимся в Позене[19], в лагере № 173 для германских военнопленных. А при лагере имеется госпиталь, – Миш вынул из кармана пижамы замусоленный клочок бумаги, расправил его и протянул Бауру, – вот видите, эвакуационный госпиталь № 2805 при лагере НКВД № 173.

Баур увидел на клочке жирный фиолетовый штемпель с реквизитами госпиталя и лагеря. Мурашки побежали по коже. Только теперь до него дошло, началось настоящее пленение, госпиталь лишь часть этого унизительного процесса.

– Послушайте, Миш, я, как вы видите, отныне инвалид. Буду просить русских дать мне в помощники кого-либо из немецких солдат. Если удастся решить этот вопрос, не согласитесь ли принять на себя это бремя?

Миш поднялся с койки, вновь встал по стойке «смирно» и, как положено по уставу, ясно и громко ответил:

– Так точно, господин группенфюрер! Сочту за честь!

– Ну, вот и прекрасно, – Баур улыбнулся. – Только, прошу вас, не так громко. Не ровен час, все русские сбегутся. А пока раздобудьте для меня блокнот и карандаш и узнайте, работает ли почта. Можем мы отправлять почтовые сообщения родным?

До середины августа местом дислокации оперативной группы Савельева стал тихий городок Рослау, уютно раскинувшийся на берегу Эльбы в десяти километрах к северу от Дессау. Рослау не был так сильно разрушен, как большинство промышленных центров Германии. Здесь сохранились узловая железнодорожная станция, известный на всю страну кораблестроительный завод, выпускавший речные буксиры, танкеры и сухогрузы, катера и самоходные баржи; чудом уцелели теплоэлектростанция, водопровод, канализация, телефонный узел, трамвайный парк, более десятка небольших заводов и мастерских и даже мост через Эльбу, от которого на юг, в сторону Дессау, уходило шоссе. Сохранность города объяснялась не только быстротой наступления войск 1-го Украинского фронта маршала Конева и, следовательно, высокой скоростью отступления немцев, стремившихся там, за Эльбой, сдаться в плен американским войскам, подошедшим к реке с юга. Американцы и англичане не знали, что большинство заводов и мастерских города уже давно производили продукцию в интересах авиапромышленности Германии, в том числе и для концерна Юнкерса в Дессау. Поэтому их бомбардировщики, камня на камне не оставившие от Дессау, не тронули Рослау.

Опергруппа с приданными ей подразделениями и техникой разместилась на территории бывшего военно-инженерного училища вермахта по соседству с городским управлением полиции. Когда Савельев со своими заместителями впервые обходил территорию городка, майор Кубацкий, зампотылу, крепкий коренастый сорокалетний мужичок с умными и добрыми глазами, с удовольствием и без всякого бахвальства докладывал начальнику:

– Вот здесь, товарищ подполковник, – он указал на два ближайших от ворот и забора двухэтажных здания, – размещаем две роты мотострелкового батальона, а третью роту – в последнем корпусе, в самом конце городка, чтобы под охраной был, так сказать, весь комплекс сразу. В домах и оборудованные оружейные комнаты есть, и казарменные помещения с туалетами, умывальниками, душем.

Савельев с удовлетворением увидел рядом с казармами стадион и плац с высоким флагштоком и совершенно свежим алым стягом на нём. За мотострелками разместились рота связи, столовая, сапёрная рота, медпункт, автобат фронтового подчинения. Дальний конец городка венчал большой автопарк с гаражами и полуоткрытыми боксами. Там же были отдельные ворота с контрольно-пропускным пунктом для группового выезда техники.

Правее шеренги казарм стояло двухэтажное здание бывшей администрации военного училища в обрамлении клёнов, дубов и каштанов, с балконом на фасаде. Майор Кубацкий разместил в нём штаб опергруппы, а за штабом, в четырёх небольших однотипных зданиях гостиничного типа в два этажа, поместили офицерский состав опергруппы, в двух других – учёных, инженеров и конструкторов. В одном из помещений бывшего склада оборудовали тюрьму на двенадцать камер, в которой всё было, как положено: дежурка, комнаты следователей, туалеты, душевая, бельевой склад. Всюду ощущалась твёрдая рука опытного и рачительного фронтового тыловика и профессионального хозяйственника. Савельев остался довольным.

После осмотра городка состоялось первое совещание руководителей. Майор Снигирёв доложил о готовности группы выполнять свои задачи, о поступлении приданных подразделений и техники, в том числе и о размещении на ближайшем к городу аэродроме прибывшей из Бреслау авиаэскадрильи. Он сыпал цифрами, фамилиями, номерами воинских частей, названиями городков и местечек, промышленных предприятий и мастерских. Генерал Барышников был прав, характеризуя Снигирёва: цепкий взгляд, прекрасная память, быстрое, но очень рациональное мышление, отличное владение картой.

Из доклада Савельев понял, Снигирёв до приезда начальника объехал всю округу, собрал сведения о дислоцировавшихся поблизости воинских частях, их командирах и начальниках отделов контрразведки Смерш, познакомился с вновь назначенным бургомистром города и чиновниками Цербстского районного Ландрата[20], руководством формирующейся местной полиции, а также военным комендантом Рослау и военными комендантами близлежащих городов.

На второго заместителя, майора Бурляева, Центр возложил обязанности организации контрразведывательной деятельности внутри опергруппы. Попросту говоря, осуществлять надзор за военными и гражданскими специалистами, пресекать несанкционированные контакты с немцами и союзниками, организовать цензуру почтовой переписки и литературы, выписывавшейся из Москвы или немецкой, обнаруженной в расположении опергруппы. При необходимости он был обязан готовить запросы в Центр, в органы НКВД и НКГБ по выявлению дополнительных сведений о тех или иных гражданских участниках группы. Когда Савельев закончил читать выписку из приказа Центра, Бурляев спросил:

– Товарищ подполковник, а кто отвечает за вопросы выявления агентов гестапо и СД среди персонала заводов Юнкерса, я или майор Снигирёв?

Савельев ответил вопросом на вопрос:

– А вы, Игорь Владимирович, немецким владеете?

– Никак нет.

– Вот и ответ на ваш вопрос.

На майора Губенко, командира отдельного мотострелкового батальона военной контрразведки Смерш были возложены функции организации охраны практической деятельности опергруппы, военного городка и конвоирования задержанных. Губенко, высокий, стройный чернявый красавец, только перешагнувший тридцатилетний рубеж, недавно прибыл из госпиталя и был искренне рад встрече с Савельевым.

– С вами, Александр Васильевич, хоть до смерти служить готов!

– Не болтай, Паша, лишнего про смерть. Ты вот недавно её обманул, живи и радуйся.

История с Губенко и вправду приключилась странная. Седьмого мая в Берлине он со своими бойцами конвоировал группу немецких офицеров на допрос в управление контрразведки Смерш 1-го Белорусского фронта. Один из немцев упал на колени. К нему бросился лейтенант, командир взвода, и наклонился. Немец в одно мгновение выхватил из кобуры лейтенанта пистолет и успел дважды выстрелить в Губенко. Падая, капитан закричал:

– Брать живым! Не стрелять!

Первая пуля попала в медаль «За отвагу», вторая впилась в левое предплечье. Немец стрелял мастерски. Быстро выяснилось, что капитан Губенко и штандартенфюрер СС Гребер старые знакомые. Летом сорок четвёртого рота Губенко в Белоруссии зачищала лес от остатков окружённых гитлеровцев. В плен попался штурмбаннфюрер СС, командовавший карательным батальоном, два года наводивший своей жестокостью ужас на жителей Витебской и Минской областей. Его сразу признали местные сельчане. Но внезапно налетели немецкие самолёты, и в панике бомбежки некоторым немцам удалось бежать. Скрылся и штурмбаннфюрер Гребер, дослужившийся к концу войны до звания штандартенфюрера и командовавший отдельной пацер-гренадерской бригадой СС. Гребер узнал капитана Губенко и страшно испугался раскрытия. А вот Губенко Гребера не узнал и чудом остался жив.

Баур написал заявление на имя начальника лагеря военнопленных с просьбой назначить ему ординарцем штурмфюрера СС Миша на время, пока Баур сам не сможет себя обслуживать. Каково же было его удивление, когда однажды в палату вошли капитан НКВД и улыбавшийся Миш. Капитан достал из папки листок бумаги и по-немецки зачитал Бауру приказ начальника лагеря № 173 ГУПВИ НКВД СССР о временном прикомандировании военнопленного Миша в качестве ординарца к тяжелобольному военнопленному Бауру на период послеоперационной реабилитации последнего. Закончив чтение, капитан строго произнёс:

– Военнопленный Баур, в соответствии с правилами содержания военнопленных вам запрещено вести с ординарцем разговоры на политические и военные темы, обсуждать лагерный режим, хранить колющие и режущие предметы и просить ординарца о доставке их вам, передавать через ординарца письма и записки, использовать ординарца в качестве посредника для организации встреч с другими военнопленными, получать от ординарца любые фармацевтические средства, несанкционированные лечащим врачом лагерного лазарета. Военнопленному Мишу зачитаны его обязанности и права. Вам всё понятно?

– Да, господин капитан, мне всё понятно. Благодарю вас за удовлетворение моей просьбы.

Баур расписался на приказе, и капитан покинул палату. Миш потёр от удовольствия руки, присел на койку Баура и заговорил шёпотом:

– Полагаю, господин группенфюрер, мы с вами теперь надолго.

– Дай бог, Миш, дай бог. Что ещё удалось узнать?

– Инспекторов СД Бергмюллер, Хофбек и Хеншель каждый день таскают на долгие допросы.

– Бьют?

– Похоже, нет, господин группенфюрер. Они в порядке. Хуже со штурмбаннфюрером СС Линге, он тоже здесь. Вот ему, похоже, крепко достается. Ранен-то он легко, но с допросов его каждый раз тащат два солдата. И лицо его, я вам скажу, очень даже изменилось, опухло сильно, всё в кровоподтёках. Жаль Линге.

– Да, Миш, жаль. Зная Линге, думаю, он долго не выдержит. Человек избалованный высшим светом, старший камердинер фюрера всё же, очень эмоциональный, натура, как говорится, тонкая. Может сломаться и наговорить всякой ерунды про фюрера, про нас, а русским только это и надо. Скажите, Миш, а вас допрашивали?

– Конечно, допрашивали, раз пять, наверное, или шесть.

– Миш, а о чём вас русские спрашивали во время допросов?

– Разное спрашивали, господин группенфюрер. Про семью, работу до войны, где воевал, какие имею награды, как попал в рейхсканцелярию, в фюрербункер. Заставляли несколько раз рисовать его план, указывая помещения, которые занимали фюрер и госпожа Браун.

– Что спрашивали про фюрера?

– Да много чего, я уже и не помню. Когда, мол, видел его в последний раз, да где, да с кем. Спрашивали, видел ли я, как эсэсовцы из охраны фюрера несли его тело и тело госпожи Браун во двор рейхсканцелярии, кто нёс, когда, видел ли костёр, на котором сжигали их трупы.

– Ну, а вы что?

– А что я, господин группенфюрер? Я фюрера в бункере и видел-то всего два раза. Да и то со спины, когда он с кем-то шёл по коридору. А кто его выносил, когда и куда, понятия не имею.

– Что спрашивали обо мне?

– Да всё то же. Кто вы такой, когда появились в фюрербункере, с кем общались, когда виделись с фюрером, когда и с кем пошли на прорыв? Спрашивали меня, не желаю ли я вступить в какой-то антифашистский фронт, возглавляемый генерал-фельдмаршалом Паулюсом? Ну, я ответил, что ничего не знаю про такой фронт и после войны ни на каких фронтах воевать не желаю. А один из офицеров обругал меня идиотом, не желающим занять в новой Германии достойное место. Например, должность какого-нибудь полицейского начальника, работника бургомистрата или управляющего телефонной станции.

– Молодец, Миш. Они ведь вас таким образом подкупали. Держитесь и дальше такой же линии поведения: никого и ничего не знаю, ничего не слышал. Допрашивать они вас ещё будут и не один раз. И сладкие пилюли вновь предлагать будут. Смотрите, не сломайтесь. Ещё ничего не потеряно. Германия, Миш, удивительно живучая страна, а народ наш могуч, талантлив и терпелив.

– Слушаюсь, господин группенфюрер. Во мне можете не сомневаться. Не хотел вам сразу говорить неприятную вещь. Ваш заместитель, штандартенфюрер СС Бетц умер здесь, в лазарете.

– Как? Что с ним случилось?

– Штандартенфюрер Бетц получил осколочное ранение в голову и скончался на операционном столе здесь, в лазарете.

Баур отвернулся к стене, чтобы никто не видел слёз на его впалых и небритых щеках. Миш вытащил из-под кровати утку и на цыпочках вышел из палаты.

В самом начале работы опергруппы Савельев столкнулся с несколькими, как ему казалось, неразрешимыми проблемами. Он, привыкший к точным цифрам и фактам, поначалу растерялся, не сумев поставить ясную задачу исследователям и инженерам. Сомнения рассеялись после его встречи с гражданской частью опергруппы, вернее, с её исследовательско-инженерным составом. Перед встречей Савельев тщательно изучил их личные дела, узнав, что большинство сидело по 58-й статье, работали в «шарашках»[21], у некоторых судимость не была снята. Но на первое совещание он пригласил только старших от институтов, полагая, что проку от собрания четырёх десятков специалистов будет мало.

Савельев называл фамилию и должность присутствовавших, поглядывая в их личные дела.

– Кудрявцев Андрей Емельянович, кандидат технических наук, ведущий инженер ЦАГИ, специалист в аэродинамике.

Со стула поднялся высокий тощий человек с большими залысинами и кожей табачного цвета. Глубоко сидевшие карие глаза выражали глубочайшую усталость и душевную боль. На вид ему было далеко за шестьдесят, а на самом деле – сорок. Из дворян. По личному указанию Абакумова его полуживого нашли в лагере под Вуктылом в Коми, наскоро подлечили, подкормили и включили в савельевскую опергруппу.

– Зебурх Натан Самуилович, кандидат химических наук, ведущий специалист ВИАМа, известный химик-материаловед.

Известный химик, маленький, кругленький, с улыбкой на румяном лице приветствовал присутствовавших лёгким поклоном кудрявой головы. На нём был дорогой шерстяной костюм тёмно-синего цвета в рубчик, белая рубашка с модным галстуком и золотыми запонками. Молодой, всего тридцать три. Но тоже сидел, правда, в «шарашке», правда, не долго, всего год без малого.

– Хлебников Глеб Сергеевич, ведущий инженер ЦИАМА, специалист по авиамоторам.

«Где-то я его видел. Точно! Перед войной, в тридцать восьмом, на научной конференции в Ленинграде. Он там с докладом выступал, раскритиковав авиамоторные предприятия за неудачную компоновку двигателей, которые трудно снимать при ремонте, затрачивая драгоценное время». Видимо, после этого его и взяли. Сидел в Карелии, затем «шарашка», условно-досрочное освобождение по ходатайству Смерш. Мужчина лет сорока пяти, высокий, крепкого телосложения, с крупными чертами лица, волевым подбородком и добрыми, умными глазами.

– Глеб Сергеевич, – осторожно спросил Савельев, – вы случаем не выступали в Ленинграде на научной конференции по двигателям в тридцать восьмом?

– В тридцать седьмом, в октябре, гражданин подполковник.

«Гражданином», словно обухом, огрело Савельева. Он чуть не вспылил, но сдержался.

– Глеб Сергеевич, мы тут все граждане СССР. И я гражданин не более, чем вы. Давайте договоримся, опергруппа – не лагерь и не тюрьма, будем по имени отчеству, либо по званию, но с «товарищ».

– Я-то, Александр Васильевич, – слегка раскрепостившись, ответил Хлебников, – знаю вас и уважаю вашу позицию. Боюсь, не получится у нас, нам ведь тут каждый день обратное твердят.

– Кто и что твердит?

– Ваш заместитель, майор Бурляев. Он напоминает нам регулярно, кто мы: временно отпущенные зеки, но всё равно враги.

– Разберёмся. Годенков Алексей Никитич, инженер ЛИИ.

Пожилой, невысокого роста, плотный, умное, интеллигентное лицо. Не сидел. Работал с Чкаловым.

– Лобов Сергей Васильевич, майор технической службы, инженер-испытатель НИИ ВВС.

Лобов в НИИ считался «доводчиком», специалистом по сбору, систематизации, грамотному оформлению замечаний лётчиков-испытателей на новую машину и доведению рекламаций до конструкторов и заводских изготовителей. Военная форма сидела на нём, человеке по духу сугубо штатском и уже немолодом для майорского звания, мешковато. Но два ряда орденских планок говорили о многом.

– Кутяйкин Михаил Петрович, майор, лётчик-испытатель НИИ ВВС.

Молодой, красивый, горячий. Грудь в орденах. Бывший командир истребительного полка, воевал на Мигах, Лагах, американских Аэрокобрах. Одним словом – герой.

– Товарищ подполковник, разрешите вопрос?

– Разрешаю, – Савельев невольно улыбнулся грозному виду Кутяйкина.

– Почему меня, боевого офицера, направили сюда, на тыловую, так сказать, работу, а не на восток, где мои товарищи готовятся громить японцев? Это несправедливо.

– Руководство, товарищ майор, хорошо знает, кто лучший лётчик, чей опыт нужен в деле изучения техники противника и создания современных машин. Полагаю, вам оказана большая честь участвовать в этой очень важной государственной работе. Думаю также, вас готовят к учёбе в академии ВВС.

Кутяйкин от смущения и гордости покраснел.

– Спасибо, товарищ подполковник. Можете полностью положиться на меня.

После совещания Савельев вышел покурить и увидел одиноко сидевшего на лавочке с папиросой Хлебникова.

– Позволите присесть рядом, Глеб Сергеевич?

– Сочту за честь, Александр Васильевич, – Хлебников слегка подвинулся.

– Глеб Сергеевич, вы единственный здесь человек, с которым я, хоть и шапочно, но знаком. Мне нужен дельный совет.

– Буду рад помочь, если смогу, конечно.

– С чего вы посоветуете начать поисковую работу?

– А, вот вы о чём. Думаю, надо начинать с поиска конструкторов, инженеров, одним словом, специалистов фирмы Юнкерса. И документации, конечно. А во-вторых, искать самый последний форсированный двигатель «Jumo-004F» для реактивного бомбардировщика «Arado 234 B-2». Знаю точно, один двигатель попал к американцам. Но немцы всегда изготовляли несколько штук. Уверен, он точно в Дессау, ну, или где-то рядом.

– А почему именно этот двигатель?

– Потому, Александр Васильевич, что «Arado 234 B-2» – единственный реактивный бомбардировщик в мире, который немцы сумели изготавливать серийно.

– И что, настолько хороша машина?

– Да как вам сказать? Дело в том, что все немецкие серийно выпускавшиеся реактивные самолёты, в том числе истребители «Me-163», «Me-262», «He-162», бомбардировщик «Arado 234 B-2», конструировались и изготавливались по методу проб и ошибок, в спешке, зачастую неверно определяя типологию машин. Например, «Arado» прекрасно зарекомендовал себя в качестве разведчика, но бомбардировщиком оказался никаким. Малый объём фюзеляжа не позволил создать в машине бомбоотсек, бомбы пришлось размещать на внешних подвесках, что снизило её скоростные качества. В экипаже не было штурмана-оператора бомбогруза, а это ухудшило возможности прицельного бомбометания. Более того, самолёт вообще не имел никакого оборонительного вооружения, и практика показала, что скорость не гарантирует неуязвимость от неприятельских истребителей с поршневым двигателем. И наши МиГи, Яки, ЛаГГи, и «Спитфаеры», и «Аэрокобры» успешно сбивали эти реактивные машины. Немцы, правда, к концу войны изготовили варианты этой машины с четырьмя двигателями и пушечным вооружением, но было уже поздно.

– Ну, а что двигатель?

– А форсированный двигатель «Jumo-004F», должен вам сказать, взаправду очень хорош. Экономичен, безопасен, надёжен. У нас ведь боятся правду-матку. Не признают немецкого превосходства в авиации, и особенно в авиамоторостроении, не желают учиться у немцев. Ох, что-то меня опять понесло по 58-й. Ну, как пить дать, припаяют новый срок!

– Да хватит вам, Глеб Сергеевич, ёрничать. Сами знаете, сам Абакумов за вас хлопотал. Кто припаяет-то?

– Ну, так вот. Ежели мы найдём этот двигатель или конструкторскую документацию на него, будьте уверены, на его основе мы создадим целую линейку более совершенных турбореактивных двигателей для всех типов самолётов, от истребителя и штурмовика до бомбардировщика, разведчика и транспортника. И сэкономим при этом десятки миллионов народных рублей.

– Спасибо, Глеб Сергеевич. Вот вы с майором Снигирёвым и займётесь поисками двигателя, а заодно и документацией. Спасибо за помощь.

Послеоперационный период проходил тяжело. Рана кровоточила и гноилась. Держалась самая отвратительная температура – 37,2°. Баур, терпеливо переносивший фантомные боли в ноге, периодически впадал в забытье. Но его здоровое сердце и крепкий организм упрямо боролись с недугом. Безусловно, ему помогал медперсонал лагерного госпиталя. Ежедневные инъекции, чистка раны растворами и перевязки, усиленное питание, – можно ли было всё это представить в гитлеровских лагерях в отношении советских солдат и офицеров? Но Баур об этом и не думал, полагая, что русские медики должны были считать за высокую честь лечить и обслуживать его, личного пилота Гитлера, одного из лучших пилотов Германии, группенфюрера СС и генерал-лейтенанта полиции.

Он ни минуты не сомневался в истинности гитлеровского похода на Восток, в правомерности уничтожения русских городов и сёл, гибели и порабощении миллионов советских граждан. Он, ещё полуживой, медленно осознававший неволю военнопленного, продолжал оставаться убеждённым нацистом, был уверен в возрождении своей страны, в скором развале союзнической коалиции. И эти вера, убеждённость и надежда придавали ему дополнительные силы.

До середины июня Баур написал восемь писем: три жене, два матери, по одному сестре, зятю и своему мюнхенскому адвокату Бюхнеру, которого просил осуществлять юридический надзор за недвижимой собственностью его семьи и иметь отношения с американскими оккупационными властями. Супруге и матери он дал наказ – в случае форсмажорных обстоятельств перебраться в их новый дом в Ампфинге, приобретённый в сорок втором году. Ни на одно из писем он не получил ответа и однажды, во время очередного прихода к нему капитана НКВД с каким-то новым опросным листом, спросил:

– Господин капитан, почему я не получаю ответов на мои письма родственникам? За месяц я их отправил восемь. Неужели так плохо работает почта союзников?

Капитан, бросив мрачный взгляд на Баура, нехотя ответил:

– Почта американцев не подчинена органам НКВД. Возможно, ваши родственники в настоящее время не проживают по указанным адресам. Но я постараюсь выяснить.

От Миша Баур узнал, что лагерная цензура очень строга, особенно в отношении офицерских писем.

– Недавно, господин группенфюрер, я узнал, подслушав разговор русских охранников, вот такую вещь: СС от рядового до генерала цензурируются особым образом. Как я понял русских, в этих письмах советская секретная полиция ищет какие-то тайные знаки на волю, к скрывшимся от союзников высшим руководителям СС и СД, а также зашифрованную развединформацию.

– Какую информацию, Миш? – в раздражении бросил Баур. – Какие тайные знаки, каким руководителям СС? Русские ведь не полные идиоты, Германия в руинах. Гиммлер, я слышал, в плену у американцев, Генрих Мюллер мёртв, Раттенхубер в плену, про Кальтербруннера ничего не известно. Все остальные высшие чины СС и СД не лидеры. Они, дорогой мой Миш, либо простые солдаты, вроде оберстгруппенфюрера Шнайдера и группенфюрера Зеппа Дитриха, либо простые исполнители воли вождей, вроде группенфюрера Вольфа.

Баур разгорячился, почувствовал себя крайне уставшим и, удручённый этим разговором, тяжело откинулся на подушку. Он впервые за месяц плена не на шутку разозлился на русских. Ни гуманное обращение, ни лечение и питание он не желал принимать в расчёт. Ненависть к русским, зарождавшаяся в его сознании, ещё не была оформлена, пока мотивировалась лишь обидой за ограничение его прав на переписку. У него имелся небольшой опыт общения с русскими за всю его карьеру. В годы Первой мировой войны он практически их не видел, находясь всё время на Западном фронте. Работая в Люфтганзе и иногда летая в Кёнигсберг, он встречал там русских гражданских лётчиков и, как его предупреждали, агентов ОГПУ-НКВД. Как правило, знакомство с ними ограничивалось приветствиями и редким совместным распитием кружки-другой пива в буфете аэропорта. В тридцать втором году он летал с Мильхом через Москву в Липецк, где по соглашению между СССР и Германией в секретном учебном центре втайне от Великобритании, Франции и США готовили немецких пилотов для будущих германских военно-воздушных сил. Затем тот самый полёт тридцать девятого года с рейхсминистром иностранных дел Риббентропом в Москву, встреча со Сталиным, Молотовым, Ворошиловым, триумфальное возвращение в Берлин с подписанным Пактом о ненападении. Из всех этих фрагментарных контактов с русскими Бауру не удалось сформировать собственное представление об этой загадочной нации. Русских писателей он так и не осилил, как ни старалась Доррис убедить его прочитать хотя бы что-то у Льва Толстого и Достоевского. Музыку Чайковского и Рахманинова он не понимал, равно как и музыку Шуберта, Бетховена и Вагнера. Балет он вообще не любил.

Те крохи информации, почерпнутые о русских, выстраивались в следующий нестройный набор его мнений, впечатлений и умозаключений: русские представляли собой сонм необразованных и некультурных людей, всегда плохо и безвкусно одетых, от которых пахло потом и нестиранным бельём; они жадно, без разбору и в больших количествах поедали пищу, особенно много ели хлеба, даже с картофелем и кашами; много пили спиртного, причем в совершенно диких вариантах – начинали с водки, затем, если подворачивалась такая возможность, пили коньяк, запивая шампанским или сухими винами, десертные вина, ликёр, наикрепчайший самогон, пиво и всё иное, что попадалось им в руки; они отличались самоуверенностью, чванливостью, любили похвастаться, поспорить, поёрничать и понасмехаться; верить им, как правило, было нельзя, они не держали слово, хитрили, обманывали, изворачивались.

Пытаясь сопоставлять эту информацию с жестокими фактами войны, он не мог найти для себя верных ответов о причинах сокрушительного поражения рейха от этого народа. Русские явно ненавидели своего диктатора Сталина и коммунистический режим, измордовавших миллионы людей голодом, нищетой, повальными репрессиями. В Германии немцев-врагов рейха не уничтожали массовым порядком. Коммунисты, социал-демократы и прочие оппозиционеры, попавшие в концлагеря, с началом войны отправлялись в армию и на фронт для перевоспитания и отлично сражались за фюрера и германский народ. Сталин же умудрился расстрелять и сгноить в лагерях цвет Красной армии, Военно-воздушных сил и Военно-морского флота, военно-промышленного комплекса, науки. Он истребил лучших управленцев, дипломатов, разведчиков. Как же после всего этого, недоумевал Баур, Советы выстояли, а затем собрались, перестроились, накопили стратегические резервы, в кратчайшие сроки подготовили новый командный состав, восстановили промышленный потенциал и, постепенно опередив Германию по производству самолётов, танков, артиллерийских орудий и миномётов, боеприпасов, одев, обув, накормив десятимиллионную армию, перемололи в своих дьявольских жерновах лучшие вооруженные силы мира? Нет, не пресловутая русская зима, которой так любили прикрываться бездарные генералы, тому причина. Но что тогда? Этот вопрос изматывал Баура, мучил по ночам, доводил его, спокойного, уравновешенного человека, до тяжёлого нервного срыва. И ещё эта проклятая почта! И эти невыносимые русские, захлёбывающиеся от радости за свою победу!

Только Миш, этот скромный и преданный солдат, удерживал его от медленного помешательства.

– Я так думаю, господин группенфюрер, всё вскоре стабилизируется, – спокойно рассуждал ординарец, пожёвывая горбушку вкусного чёрного хлеба. – Русские с союзниками пограбят Германию год-другой, как положено победителям, а затем успокоятся. Полагаю, что пленных они начнут возвращать домой ещё раньше, кому хочется кормить чужих, когда самим не хватает? Говорят, многих пленных солдат и офицеров, согласившихся сотрудничать с оккупационными властями и готовых пойти служить во вновь создаваемые полицию и органы муниципальной власти, уже выпускают. Я, по-моему, уже говорил вам об этом? Назначают хорошее денежное содержание, продовольственное и вещевое довольствие, помогают с жильём.

– И вы, Миш, верите этим бредням?

– Пока не знаю, господин группенфюрер. Вот когда увижу хоть одного из них, может быть, и поверю. Господин группенфюрер, а как союзники поделили Германию?

– Точно не знаю, Миш. Но, если верить данным нашей внешней разведки, в Крыму Сталин, Рузвельт и Черчилль договорились о том, чтобы к России отошли земли восточнее Эльбы и вся Восточная Пруссия, а Британии, США и Франции – вся Западная Германия.

– Жаль, – загрустил Миш, – жаль мне Восточную Пруссию. Разграбят её всю. Куда ж мне податься после плена? У меня ведь родных вообще не осталось.

– Вы, Миш, не переживайте. Даст бог, мы выйдем когда-нибудь на свободу, и я вас устрою в Мюнхене на хорошую работу в аэропорт. Будете заниматься радиосвязью. Женим вас на молодой баварке, подберём достойное жильё, нарожаете детишек. Германии ох как нужны солдаты!

– Спасибо, господин группенфюрер, за заботу. Поверьте, я от вас ни на шаг, уж будьте уверены. Только вот, думается мне, хватит немцам воевать, навоевались уже.

Савельев шёл в штаб ободренный разговором с Хлебниковым. Ему хотелось немедленно поговорить со своим первым замом, спланировать поисковую работу, поручить Снигирёву форсировать розыск работников концерна Юнкерса. Проходя мимо новой тюрьмы, он обратил внимание на часового. «Что-то новенькое, – подумал Савельев, – никак у нас первые клиенты образовались?»

– Рядовой, кто выставил пост?

– Товарищ подполковник, в караульном помещении начальник караула, он всё знает.

Савельев вошел в караулку. Старший сержант, начальник караула, и ещё трое бойцов немедленно вскочили по стойке «смирно».

– Товарищ подполковник, караул в составе…

– Отставить! Сержант, кто назначил караул и кого охраняете?

– Докладываю, товарищ подполковник! Караул назначен товарищем майором Бурляевым. В камерах находятся три немца и два штатских сотрудника опергруппы.

– Покажите журнал.

Старший сержант представил регистрационный журнал, в котором значились три задержанных местных жителя, рабочие-дорожники, ремонтировавшие городскую мостовую и оказавшие сопротивление представителям советских военных оккупационных властей. Советские же гражданские сотрудники были зарегистрированы арестованными за антисоветскую пропаганду.

Придя в штаб, Савельев пригласил к себе обоих замов. Снигирёв, разложив на столе документы, по праву первого зама сразу спросил:

– Разрешите доложить, товарищ подполковник?

– Подождите, Иван Иванович, пусть вначале доложит майор Бурляев.

– Простите, товарищ подполковник, – удивлённо спросил Бурляев, – а о чём докладывать?

Савельев закипал, готов был сорваться на крик, но с трудом сдержал себя. Тяжёлым взглядом он сверлил Бурляева.

– Как это, о чём? О вашей работе, что сделано, каковы результаты.

– Так ведь всё идет в рабочем порядке, товарищ подполковник, текучка, так сказать.

– И задержание немецких рабочих, и арест гражданских сотрудников опергруппы? Всё в рабочем порядке? За что, кстати, задержаны немцы и арестованы наши?

Бурляев открыл рабочий блокнот.

– Позавчера я ехал по городу на виллисе с водителем и бойцом охраны. Мы въехали на улицу, которую мостила бригада немецких дорожников, перекрыв проезд грузовиком с булыжником. Я потребовал убрать грузовик и пропустить нас. Они, бригадир и ещё двое, отказались, утверждая, что ехать нельзя, дорога, мол, подготовлена к мощению, а мы её можем разбить. Я и приказал арестовать этих фашистов за неподчинение советским властям.

– Там был знак объезда?

– Да, был. Ну и что? Нам там проще и быстрее проехать.

– А потом рабочие должны были заново из-за вашей прихоти и каприза переделывать дорожное полотно? Как же можно так, майор? Как же можно так позорить советскую власть и нашу армию?

Бурляев, сделавший удивлённое лицо, не унимался, он был уверен в своей правоте:

– А что эти гады сделали с нашей страной, вы не забыли, товарищ подполковник?

– Я ничего не забыл. А вам советую усвоить раз и навсегда, Смерш – орган военной контрразведки, а не гестапо. Нашей группе руководством поставлена конкретная задача, вот и занимайтесь её исполнением. Немцев отпустить.

– Но, товарищ подполковник… – Бурляев как ужаленный вскочил со стула.

– Отпустить немедленно и извиниться. Вы лично извинитесь. За что арестованы специалисты?

– За антисоветскую пропаганду, – мрачно ответил Бурляев.

– В какой форме и перед кем?

– В столовой во время обеда они громко заявляли, что германская химическая промышленность лучшая в Европе, даже лучше советской.

– У вас есть доказательство обратного, вы специалист в области химии?

– Нет, но дерзко хулить родину я никому не позволю, особенно им, этим врагам, только условно-освобождённым.

– Если начальник главка лично их направил к нам в группу, значит, он им верит. Следовательно, они не враги, как не враги и все остальные гражданские специалисты. И вам, майор, я запрещаю оскорблять людей. Специалистов немедленно выпустить.

– Но товарищ подполковник, – зарычал Бурляев, – я обязан исполнять план…

– Какой план? По посадкам? Где он, ваш план? На стол ко мне, быстро! – Савельев не сдержался, с силой хлопнул ладонью по столу. – Нет у вас никакого плана. Ещё раз узнаю о вашем самовольстве, будете наказаны. Людей выпустить немедленно. Свободны!

Когда Бурляев скрылся за дверью, Савельев на минуту задумался, сцепил обе руки на столе и положил на них подбородок. Он вспомнил тот страшный бой в июле сорок третьего, первый его бой в качестве старшего оперуполномоченного военной контрразведки Смерш стрелкового полка. Вспомнил и рассказал Снигирёву.

Савельева только перевели из военной разведки в созданный весной Смерш, и он, боевой офицер, командир разведроты дивизии, десятки раз ходивший в тыл противника, теперь чувствовал себя не в своей тарелке, ощущая боязливое отношение к себе со стороны командиров и солдат, по привычке сторонившихся особиста. Их дивизия участвовала в наступлении, а его полку предстояло взять гряду холмов, с которых немецкая артиллерия держала под обстрелом всю округу. В пять утра корпусная и дивизионная артиллерия обрушила всю свою мощь на холмы, а через полчаса в атаку пошли роты полка. Штурм оказался настолько динамичным, что первую линию обороны немцев взяли за пятнадцать минут, а две роты второго батальона уже рванули вперёд по склонам двух холмов, и вскоре с вершины одного из них комбат сообщил в штаб полка о первой победе.

И тут с задних склонов холмов ударили немецкие миномёты. Наши артиллеристы совершили большую ошибку. Их снаряды буквально уничтожили фашистские батареи на холмах, но огонь за холмы, где сидели немецкие миномётчики, они не перенесли. Немецкие мины ложились так густо, что вскоре наша пехота побежала вниз по склонам, а немецкие пулемётчики, вновь оседлавшие вершины, методично расстреливали бегущих. Погибли командир батальона и два ротных. Началась паника, охватившая и тех, кто ещё находился в захваченных окопах первой линии немецкой обороны. Вскоре оба батальона, терявшие от миномётного и пулемётного огня десятки бойцов, бежали обратно. Только отсутствие у немцев резервов и бронетехники не позволило им нанести контрудар.

Командир полка, немолодой подполковник, глазами полными ужаса оглядел присутствовавших на командном пункте офицеров, будто спрашивая: «Что делать, братцы?» Когда его взгляд остановился на Савельеве, его лицо стало светло-пепельным. Савельев спросил:

– Разрешите в бой, товарищ подполковник?

Комполка не сразу понял вопрос, с минуту находясь в оцепенении. Савельев, снимая с гвоздя автомат, прокричал:

– Товарищ, подполковник! Разрешите остановить людей?!

– Да, сынок, – командир схватил Савельева за руку, будто за последнюю соломинку, – иди, дорогой, сделай, что сможешь.

Савельев рванул навстречу отступавшим. Не добежав метров тридцать, он дал первую очередь из ППШ вверх, а затем по земле, перед бегущими, как бы очертя линию, за которую им переступать нельзя, за которой тоже смерть, но уже от его автомата. Люди поняли и остановились.

– Ложись! – прокричал Савельев. – Командиры, ко мне! – он показал в сторону кустарника, куда следовало прибыть оставшимся в живых офицерам.

Подбежали раненный в руку командир первого батальона, два ротных и пять командиров взводов. Савельев, оглядев всех, жёстко спросил:

– Все меня знают?

Люди утвердительно кивнули, не проронив ни слова.

– Даю десять минут собрать личный состав и навести порядок. Ровно через пятнадцать минут двумя колоннами начинаем обходить левую и правую сопки вон теми лощинами, – он показал в сторону кустарников, протянувшихся по лощинам в сторону холмов, охватывая их клещами. – Левую колонну поведёт комбат один, правую я. Товарищ капитан, распределите людей. Ротным и взводным проверить оружие и боеприпасы. Недостающее взять у убитых. Атака по моему сигналу зелёной ракетой. Исполнять!

Люди безмолвно и в точности исполнили его приказ. Колонны втянулись в лощины и стали с флангов обходить высоты. Командир полка, наблюдая в бинокль за действием Савельева, понял его маневр и попросил штаб дивизии поддержать атаку огнём. В этот раз артиллеристы не подкачали. Дивизионные 76-мм орудия обработали верхушки высот, а 122-мм гаубицы крушили немцев за холмами. Савельев хорошо понимал, что артиллерия вторично долго работать не станет, минут пятнадцать, не более. Именно столько времени он и отпустил на приведение батальонов в порядок. Как только закончился артналёт, Савельев пустил зелёную ракету, дав сигнал к атаке.

Бойцы ринулись вперёд и, обойдя сопки, ворвались во вторую линию обороны, быстро очищая её от ошеломлённых немцев. Поставленные на высоты по приказу Савельева батальонные миномёты осыпали минами отходящего противника. Комполка ввёл в бой третий батальон, двинувшийся в образовавшийся прорыв и погнавший немцев от сопок. Прибывшие на полковой командный пункт командиры дивизии и корпуса быстро оценили обстановку. Во второй половине дня в прорыв ввели механизированную бригаду и всю стрелковую дивизию, отбросив к вечеру фашистов на тридцать километров.

Савельев, сдав командование начальнику штаба батальона, шатаясь от усталости, голодный, грязный, в рваной гимнастёрке вернулся на командный пункт полка. Он растерялся от присутствия трёх генералов и целой кучи полковников, среди которых оказался и начальник отдела контрразведки армии.

– Вот он, наш герой! – командир полка радостно представил Савельева.

Командир корпуса, генерал-майор, достал из поданной адъютантом красной коробочки орден Красной Звезды, проколол дырку в грязной гимнастерке Савельева, прикрепил орден и, полюбовавшись своей работой, сказал:

– Спасибо, капитан. Мне искренне жаль, что армейская разведка лишилась такого офицера. Подполковник, – генерал приказал командиру полка, – немедленно составьте наградные документы на Савельева, я подпишу и заберу с собой.

Поздравляя Савельева, начальник отдела контрразведки Смерш армии заметил с намёком:

– Вы бы, капитан, вот также напористо выявляли дезертиров, предателей, изменников родины и вражеских диверсантов. Пользы от вас было бы гораздо больше.

В своем рапорте Савельев никого не обвинил, скрыл факт бегства командиров и бойцов с поля боя, не осудил действия артиллерийских командиров при первом артналете, дал высокую оценку действиям командования полка и батальонов. Его начальству это не понравилось, зато отношение к нему в полку изменилось. Офицеры считали за честь пожать руку необычному особисту.

– Хорошо вас понимаю, товарищ подполковник, – Снигирёв закурил с разрешения начальника. – Мне, кадровому пограничнику, много пришлось насмотреться на художества особистов, особенно тех, кто тянул чекистскую лямку с двадцатых – тридцатых годов. Подсчитает ли кто-нибудь когда-нибудь, сколько же дивизий они сняли с фронта и отправили на расстрел и в лагеря?

– Спасибо, Иван Иванович, за понимание. Бурляев, к сожалению, похоже, из тех, о ком вы говорили. Но что делать, кому-то в главке он нужен здесь, – Савельев улыбнулся и подмигнул Снигирёву. – Будем работать с тем материалом, который нам отгрузили. Ну, а теперь о деле.

В тот день Бауру было особенно плохо. После утренней перевязки поднялась температура, пот лился ручьём, нательная рубаха, кальсоны и постельное бельё промокли насквозь. Ни переодеться, ни перестелить постель он не мог, ещё не мог вставать. Почему-то не приходил Миш. Баур был в отчаянии и до обеда так и провалялся в мокром белье в мокрой постели.

Около часу пополудни явился, прихрамывая, Миш. Вид он имел, мягко говоря, неформальный. Усталое, помятое лицо было всё в ссадинах и царапинах. На лбу красовалась шишка, а под правым глазом висел приличный синяк. Миш поздоровался, присел на соседнюю пустую постель, сжал кисти рук, положив их между ног, и, словно нашкодивший ребёнок, опустил плечи и голову.

– Что с вами, Миш? Вас что, в бетономешалке держали? – попробовал пошутить Баур.

Миш, словно очнувшись от дурного сна, без слов поднял Баура, раздел его, обтёр влажным и сухим полотенцами, переодел в чистое, перестелил постель и, уложив вновь, уселся в прежней позе. Баур не узнал сдавленного и дребезжавшего голоса Миша.

– Сегодня меня допрашивали, господин группенфюрер. Всю ночь и утро.

– Били, я вижу?

– Не то слово, господин группенфюрер, лупили чем попадя, обработали методично и тщательно, словно кёнигсбергскую отбивную. Левая нога особенно болит, по голени хлестали резиновой палкой.

– За что же они так вас?

– За вас, господин группенфюрер, – Миш бросил на Баура совсем недобрый взгляд, – и за фюрера, пусть земля ему будет пухом.

Баур уставился в потолок, соображая, о чём спросить Миша. Конечно, он предполагал, что Миша вскоре должны взять в оборот. Но он не чувствовал за собой никакой вины, его не мучило угрызение совести за избитого солдата. Баур привык считать солдат и офицеров расходным материалом войны, обученным, дисциплинированным и молчаливым расходным материалом. На то они и солдаты. На то и война.

– О чём они вас спрашивали, Миш?

– Они не спрашивали, господин группенфюрер, они выбивали сведения.

– Ну, а что вы, Миш?

– Ну что я мог им сказать? Я ведь ничего не знаю.

Миш лгал. Повели его на допрос в час ночи, полусонного, испуганного. Конвоиры то и дело подталкивали прикладами автоматов в спину. Допрашивали не в камере, а в хорошо обставленном кабинете. За столом сидел высокий майор в незнакомой форме: тёмно-синие бриджи, тёмно-зелёный китель из дорогой шерстяной ткани, не золотые, как у армейских офицеров, а серебряные погоны с двумя лиловыми просветами и такого же цвета кантами на рукавах[22]. Два других офицера, капитан и старший лейтенант, были в такой же форме. Старший лейтенант оказался переводчиком, он сидел за маленьким столиком рядом с Мишем, переводил и вёл протокол на немецком. Здоровущий сержант заломил руки Миша назад, надел наручники и, пропустив через них верёвку, дёрнул её вверх. Из-за страшной боли в плечевых суставах Миш чуть было не потерял сознание, непроизвольно из глаз хлынули слёзы.

– Ну-ну, Миш, – заговорил майор, сделав сочувствующее лицо, – чего это вы захныкали? Мы ведь с вами и поговорить не успели, а вы в слёзы.

Он сделал знак сержанту, и тот отпустил верёвку.

– Допрос будут вести следователи оперативного управления Главного управления по делам военнопленных и интернированных Наркомата внутренних дел СССР, ваш покорный слуга, майор Тюшкин и, – он указал на молодого офицера, – капитан Игнатенко. Нас, Миш, интересует группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции Ганс Баур. Интересует его пребывание в бункере рейхсканцелярии. Чем он там занимался? С кем общался? Часто ли бывал в кабинете Гитлера? Покидал ли бункер в конце апреля – начале мая? Кто его посещал? Хочу предупредить, всё, что во время допроса говорите вы и мы, является государственной тайной. По окончании допроса вы дадите подписку о неразглашении гостайны. Её нарушение предусматривает расстрел, – майор откинулся на спинку кресла, вытянул ноги, закурил. – Хочу заметить, от вашей искренности будет зависеть ваша судьба военнопленного. Мы вас слушаем, Миш.

– Господин майор, а нельзя ли снять наручники? Бежать я всё равно не смогу.

Майор кивнул, сержант снял наручники.

Миш потёр запястья и, не задумываясь о последствиях, по-детски искренне брякнул:

– Так я ведь ничего не знаю, господин майор, я ведь простой связист, сидел в своей радиорубке, даже спал там же. Выходил только в столовую, душ и туалет.

Не успев договорить последние слова, Миш слетел со стула от удара в голову справа. Он медленно встал на корточки и потряс головой. Подняться он не мог. Сержант легко, словно куль с мукой, подхватил его под мышки и усадил на стул, положив руку на плечо Мишу, чтобы тот вновь не упал.

– Ответ неверный, дорогой Миш. К Бауру мы ещё вернемся. Что вы знаете о смерти Гитлера?

Миш поёрзал на стуле, потёр ладонью ушибленный висок, утёр рукавом нос.

– Знаю, господин майор, что он застрелился или отравился. Всякое про него болтали. А потом якобы его и его супругу, госпожу Гитлер, сожгли эсэсовцы во дворе рейхсканцелярии.

Молодой капитан подошёл вплотную к Мишу и, покачавшись с носков на каблуки сапог, нанес молниеносным движением удар в глаз. Миша отбросило назад, он опрокинулся вместе с тяжёлым стулом и жалобно застонал. Сержант вновь поднял его, но сажать не стал, а попытку Миша усесться на поднятый стул пресёк ударом резиновой дубинки по голени. Миш дико заорал, упав на колени. Майор переменил позу, закинул ногу на ногу и взял новую папиросу.

– Ответ опять неверный, Миш. Вы лично видели трупы Гитлера и Евы Браун, или, как вы её назвали, госпожи Гитлер?

– Нет, господин майор, лично не видел.

– Ну, вот видите, – оживился капитан, – а говорите, ничего не знаете. Садитесь, – сержант грубо усадил Миша на стул.

Майор резким движением поднялся и, подойдя к Мишу, открыл перед ним пачку «Казбека». Военнопленный дрожащей рукой взял папиросу, майор щёлкнул зажигалкой, и кисловатый вкус незнакомого табака, дурманящий дымок сделали своё дело. Мишу показалось, что его измученное тело обрело невесомость, стало как-то легко и приятно, притуплялась боль, ужасно захотелось общаться, говорить и говорить с этими приятными и учтивыми офицерами, которые даже бить умели профессионально, не вызывая потёков крови. Майор, по-дружески положив руку на плечо Миша, спросил:

– Как мы вас поняли, трупов вы не видели?

– Не видел, господин майор.

– И вы никого не знаете из эсэсовцев, которые якобы сжигали трупы?

– Не знаю.

– А от кого вы узнали о смерти и сожжении Гитлера?

– Впервые я услышал от группенфюрера Раттенхубера, а затем об этом только ленивый в фюрербункере не говорил.

Капитан пододвинул стул к Мишу, сел на него верхом, положив руки на спинку. Он спросил, как показалось Мишу, совершенно добродушно:

– Вот вы сказали, что не видели трупов, никого не знаете из тех, кто участвовал в их сожжении, что многие не верили в смерть Гитлера. А может, и не было никаких трупов?

Миш задумался. «А ведь и правда. Никто из тех, кого я знал в фюрербункере, трупов не видел».

– Может, это вовсе и не Гитлер, и не Ева Браун были? Могло так случиться, что кому-то было выгодно распространить слух о гибели Гитлера? – капитан в упор глядел на Миша.

– Ну, например, Генриху Мюллеру, – подсказывал майор, – или Борману, или гросс-адмиралу Дёницу? А, Миш, как вы думаете? Могло такое случиться?

Миш вновь задумался на минуту. «А почему нет? Ведь ходили же слухи о двойниках фюрера. Одного я даже сам видел».

– Думаю, что могло.

Офицеры весело переглянулись. Майор, порывшись в бумагах на столе, нашёл нужную, бегло пробежал по ней глазами и, подойдя к Мишу, спросил:

– Скажите, Миш, мог ли Гитлер улететь из Берлина на самолёте тридцатого апреля? Ведь у Баура наверняка имелись готовые машины для побега?

– Думаю, что мог, господин майор. Я слышал о нескольких самолётах «Фокке-Вульф FW-200C Кондор» из авиаотряда группенфюрера Баура, расположенных на аэродроме Темпельхов. Штандартенфюрер Бетц, заместитель группенфюрера Баура, несколько раз покидал фюрербункер и вновь туда возвращался. Видимо, он, получал какие-то указания Баура.

– Прекрасно, Миш, прекрасно, – майор от удовольствия стал потирать руки. – Вот видите, а говорили, ничего не знаете. Вы, дорогой Миш, очень много знаете. Теперь давайте правильно сформулируем ваши показания в протоколе допроса.

Майор кивнул капитану, и тот стал читать:

– Военнопленный Миш показал, что никаких достоверных сведений о смерти Гитлера нет. Кто-то в бункере рейхсканцелярии распускал слухи о самоубийстве Адольфа Гитлера и Евы Браун. Источником таких слухов могли быть группенфюрер СС Мюллер, начальник IV управления РСХА и рейхсляйтер Борман, заместитель Гитлера по партии. Оба, Мюллер и Борман, также бесследно исчезли в ночь на 2 мая. По всей видимости, они, а также группенфюрер СС Баур, организовав бегство Гитлера из Берлина на четырёхмоторном самолёте «Фокке-Вульф FW-200C Кондор», покинули рейхсканцелярию под прикрытием спецотряда СС. Из этой группы в плен удалось взять только группенфюрера СС Баура. Миш считает, что Гитлера доставили в один из портов Испании, где его могла ожидать крейсерская подводная лодка. Версию о Гамбурге он считает маловероятной, так как выйти на подводной лодке в Атлантику было уже практически невозможно. Союзный флот намертво запечатал все выходы.

Майор спросил:

– Вы не против таких показаний, Миш? По сути дела они ведь практически полностью соответствуют тому, что вы нам рассказали. Ну, только самая малость нашей редакторской работы.

Миш опешил от такой наглости, такого цинизма офицеров, но поглядев на дюжего сержанта, играющего здоровенной резиновой дубинкой, весь обмяк и согласно кивнул головой. Майор удовлетворенно хлопнул ладонью по столу.

– Ну, вот и отлично. Нам ведь, собственно говоря, что нужно? Нужно установить факт либо смерти Гитлера, либо его чудесного спасения и бегства из Берлина. Вот вы, Миш, и поможете нам в этом. Смею вас уверить, не только нас, но и наших союзников и всю мировую общественность. Думаю, Миш, мы с вами найдём общий язык. Как вы полагаете?

Миш вновь согласно кивнул.

– Но, как говорят у нас, у русских, слово к делу не пришьёшь, и, видимо, настал момент скрепить наше взаимопонимание документом. Вы не против?

– Согласен.

– Вот и прекрасно. Подойдите к столу и подпишите вот здесь.

Миш бегло, невнимательно прочитал документ на немецком языке, из которого ему стало ясно лишь одно: он дал подписку о сотрудничестве с органами НКВД СССР, нарушение с его стороны данных им обязательств влечёт за собой уголовную ответственность по каким-то статьям Уголовного кодекса РСФСР.

Майор сбросил маску доброжелательности. Голос его стал жёстким и требовательным.

– Отныне, Миш, вы являетесь секретным сотрудником органов НКВД. Подпишите еще вот этот документ, это подписка о неразглашении гостайны.

Миш, не читая, подписал подсунутый ему бланк. Капитан велел ему расписаться и на каждой странице протокола допроса.

– Миш, отныне вы обязаны еженедельно представлять нам рапорт обо всём, что вы узнали от группенфюрера Баура и иных военнопленных. Особенно нас интересуют любые сведения о судьбе Гитлера, Бормана, Мюллера. Вы должны фиксировать все контакты Баура с военнопленными. Конкретные инструкции о форме рапорта, местах передачи информации и встреч получите у капитана Игнатенко. С завтрашнего дня вы будете получать усиленное питание. Вы свободны.

Конвоиры повели Миша обратно. Отрывочные мысли хаотично скакали в его голове. Жалел ли, страдал ли он о своем предательстве? Мучили его угрызения совести за согласие доносить на своих? Нет. В силу природной приверженности немцев к порядку, трепетного отношения к любой власти, будь то власть герцога, курфюрста, короля, кайзера, Веймарской республики, нацистского режима Гитлера, они безоговорочно верили в силу доноса, как важного инструмента государственного управления, способа добычи информации, позволявшей органам власти сохранять спокойствие и ровное течение устоявшейся жизни. Немцы полагали, что донос – это неотъемлемый атрибут защиты их бытового и душевного комфорта, уклада жизни.

Миш думал о другом. О том, какие преференции он выиграл, совершив предательство: в чём будет заключаться усиленное питание, окажет ли его сотрудничество с русскими влияние на ускоренное освобождение из плена, на его будущее трудоустройство, возможно даже в органах новой власти. Всё остальное его ничуть не тревожило. Он уже давно жил по одному из принципов СС: «Каждому своё».

Баур осторожно поинтересовался:

– Миш, а что спрашивали о фюрере?

– Да ничего особенного. Когда покончил собой? От кого стало об этом известно?

– А что спрашивали обо мне?

– Как вы попали к фюреру на службу? С кем были дружны? А я ведь ничего о вас не знаю. Ну что я мог им сказать? Побили они меня, побили, а потом велели держать язык за зубами и никому ни о чём не говорить. Ладно, что уж там. Видимо, такова моя судьба. Пойду, принесу вам обед.

Баур глядел вслед прихрамывавшему Мишу и думал: «Сдал или не сдал? Вряд ли. Будет держаться за меня до последнего. Лучше уж ординарцем при генерале-калеке, чем валить лес в тайге. Вряд ли».

Майор Снигирёв с офицерами-розыскниками, собранными в группу Савельева из управлений контрразведки Смерш 1-го и 2-го Белорусских фронтов, работал с утра до ночи. Он, раскрыв большой трофейный блокнот, стал докладывать:

– Пока успели обшарить часть города и его окрестностей. Но кое-что нашли. В так называемой мастерской цветного металла, принадлежавшей концерну Юнкерса, обнаружили множество бухт медного провода, как двужильного, так и тонкого одножильного, явно для авиационного электрооборудования. Провод в двойной, а иногда и в тройной полимерной изоляции. Зебурх говорит, что некоторые виды полимерной изоляции ему не знакомы. Всю эту продукцию мы изъяли и завтра-послезавтра самолётами отправим в Союз. Большие катушки алюминиевого кабеля трогать не стали, их заберут по постановлению ГКО. Но вот что интересно: Зебурх нашёл несколько кусков незнакомого ему сплава цветных металлов. Возможно, для изготовления контактов, возможно, для навигационного или какого иного оборудования. Он просит вашего разрешения слетать в Москву для проведения анализа этих сплавов и полимеров, на неделю, не более.

Савельев согласно кивнул головой и спросил:

– А вы всё тщательно обследовали? Может, какие склады в виде тайников есть? Если продукция мастерской использовалась в электрооборудовании самолётов, значит, должна быть и технологическая документация. Нашли кого-либо из работников мастерской?

– Ищем. Думаю, вы правы, документы, если их не спёрли, точно должны быть, – майор, сделав пометки в блокноте, продолжил: – На складе кроватной фабрики обнаружили большие запасы готовых крыльев, или, как их называют наши спецы, самолётных плоскостей из алюминия. Инженер Годенков утверждает, к реактивному истребителю «Ме-262».

– А станки, оборудование для производства плоскостей нашли? Документация?

– Кое-что из оборудования нашли, наши технари разбираются. Документацию и работавших на фабрике ищем. Ну, так что, Александр Васильевич, изымаем «кроватную» продукцию?

Савельев вновь кивнул и потянулся за папиросами. В дверь постучали, вошёл майор Губенко.

– Разрешите, товарищ подполковник? – Майор присел к столу, снял фуражку. – У меня вот какой вопрос. Я тут по приказу Ивана Ивановича, – майор указал глазами на Снигирёва, – организовывал охрану мастерской цветного металла. А потом мои бойцы грузили катушки с медным проводом на трофейные грузовики из нашего автобата. Вдруг подкатывают пять «студебеккеров» с польскими солдатами, все, заметьте, вооружены ППС, во главе с холёным майором. Этот майор мне и заявляет, так, мол, и так, будьте добры, ребята, валите-ка отсюда, да побыстрее. Эта мастерская им выделена. Они, мол, заготовительное подразделение Войска Польского, и в соответствии с решением Потсдамского совещания, а также по постановлению ГКО СССР выбирают установленные им квоты немецких репараций, – майор вытер носовым платком вспотевший лоб. – Я, конечно, документы попросил. Всё вроде бы чисто. Одна справка подписана генералом Серовым, другая – командующим 2-й Польской армией генералом Сверчевским. Согласно документам, им, действительно, разрешено собирать лом чёрного и цветного металла, разбирать на кирпичи разрушенные здания, изымать из этих зданий сохранившиеся стёкла, камины и печи, водопроводные и канализационные трубы, вентиляционные короба, снимать электропроводку и ещё много чего.

– Ну а вы что? – спросил Снегирёв.

– А что я? Я, конечно, объяснил этому холёному майору, с кем он имеет дело, показал ему удостоверение Смерш и попросил удалиться. Тот малость покочевряжился, но хвост поприжал, попросил отдать хоть пару больших катушек алюминиевого провода, потом, ничего не добившись, откозырял по-пижонски двумя пальцами и отбыл со своим отрядом в северо-восточном направлении.

Савельев достал из сейфа карту с указаниями расположения соединений на конец мая, синим карандашом обвел какой-то населённый пункт.

– Вот, глядите, штаб 2-й Польской армии дислоцируется в Буркау, неподалеку штаб нашей 52-й армии. Иван Иванович, свяжитесь с отделом Смерш армии и узнайте, что у них слышно про этот польский промысел. А я запрошу центр. Вы же, Павел Васильевич, возьмите под охрану все обнаруженные нами промышленные и складские объекты, в том числе и те, которые ещё не обследованы нашими спецами. Ненароком растащат всё поляки.

Когда майор Губенко ушёл, Снигирёв стал собирать документы. Савельев остановил его.

– Иван Иванович, вы же не закончили. Что у вас ещё?

– Ещё судостроительный завод акционерного общества «Гебрюдер Захсенберг». Интересное, скажу вам, предприятие. Более сорока лет специализировалось на производстве плоскодонных речных судов: танкеров, пассажирских и прогулочных, буксиров, катеров, барж. Очень уважаемое в Германии предприятие. Продукцию выпускало отменного качества, в том числе на экспорт. И в СССР тоже. В Москве и в Ленинграде до войны ходили прогулочные кораблики этого завода. Но в тридцать девятом завод получил госзаказ на изготовление цельнометаллических фюзеляжей бомбардировщиков «Ju-88», а затем «Дорнье Do-17», «Хейнкель Не-111» и, наконец, в сороковом – четырёхмоторных «Фокке-Вульф FW-200C Кондор».

– Ничего себе корабелы?

– Да, Александр Васильевич, ещё какие! Так вот, в цехах и на складах завода мы обнаружили более двухсот собранных фюзеляжей и заготовок ещё почти на триста. Станки и оборудование в целости и сохранности. Кроме того, на заводе хранится большое количество новых судовых двигателей. С ними, думаю, пусть представители наркомата ВМФ разбираются, дадим шифрограмму. А вот что делать с готовыми фюзеляжами?

– Сделаем запрос в центр. Что советуют спецы?

– Кудрявцев и Годенков советуют резать на листы.

– Подождём пока. Пусть центр ответит. Документы какие-нибудь на заводе нашли?

– Мы нашли заместителя главного инженера завода, Йохана Бурхольда, живёт здесь, в Рослау. Инвалид, нога повреждена на производстве ещё в молодости. Мужик нестарый. На контакт пошёл неохотно, но получив заверение, что будет принят на работу, дал согласие сотрудничать. Обещал показать тайники с документацией.

– Как, говорите, его фамилия, Бурхольд? – Савельев достал из сейфа несколько папок в коричневом переплёте с изображением по центру орла, державшего в когтях свастику. Найдя нужное место, он показал Снигирёву. – Будет сотрудничать, ещё как будет!

Документ на бланке городского отдела гестапо в Дессау содержал список тайных сотрудников охранки, среди них Снигирёв увидел фамилию Бурхольда.

Савельев вернул папки в сейф, весело подмигнул своему заму.

– Давайте так, Иван Иванович, вы займитесь поляками, а я познакомлюсь с этим Бурхольдом.

Оставшись один, Савельев подготовил запросы в центр по полякам, по самолётным плоскостям и фюзеляжам бомбардировщиков, подписал командировочные документы Зебурха, просмотрел дневную почту. В дверь вновь постучали. Вошёл майор Кутовой, командир эскадрильи, прикомандированной к группе. В лётной кожаной куртке с толстым портфелем.

– Почту вам доставил, товарищ подполковник. Офицер-фельдъегерь в секретной части официальную оформляет, а я вам, так сказать, для души и сердца, – он выложил на стол несколько треугольничков и настоящих почтовых конвертов и стал прощаться.

– Не буду мешать. Полёт прошел нормально. Без происшествий. Пойду готовить машины на Москву.

Савельев с нетерпеньем стал перебирать письма. Два от бывших сослуживцев, одно от отца, а, вот оно. Ну, наконец-то! Письмо от неё. Настоящий довоенный конверт. Но почему полевая почта? Он аккуратно вскрыл конверт ножом и почувствовал запах незнакомых духов, видимо трофейных. Ровные строки, аккуратные буквы с крохотными завитушками.

«Милый мой Сашенька, здравствуй!

Наконец-то выбрала время в суете отъезда и приезда в Москву. Как ты, любимый мой? Как всегда много работы? Где и как разместился? Чем питаешься? Все подробно напиши. По-дроб-но!

Кратко о себе. Меня перевели в Москву в УКР Смерш Московского округа. Служу руководителем группы военных переводчиков (майорская должность, между прочим), работаем с военнопленными генералами и адмиралами. Начальство разрешает ходить в штатском, только на совещания в форме. Живу у мамы. Она низко кланяется тебе. По-моему, она влюблена в тебя по уши. Питаемся хорошо. Слава богу, продуктовое довольствие нормальное. Именно из-за него я и не демобилизовалась пока. Хотя, как ты и хотел, мне предлагали. Звали на работу в МИД. Пока подождём.

Сашенька, о самом главном! У нас будет ребёнок!!! Если всё будет хорошо, рожать в феврале. Ты не представляешь, как я рада! Я, видимо, самая счастливая женщина в мире! Всё, заканчиваю. Жду тебя с нетерпеньем. Люблю и ещё сто раз люблю. Целую.

Лена».

Савельев долго держал письмо обеими руками, вдыхал аромат незнакомых духов. Странно, думал он, для него известие о беременности жены вовсе и не казалось новостью. Он настолько был уверен, настолько привык к мысли о будущем отцовстве, что, когда врал Абакумову о том, что жена в положении (откуда тогда он и она могли знать об этом?), даже и не думал, что это вранье. Он вспомнил, как звонил из Москвы отцу и сказал о беременности Лены, как отец по-доброму смеялся в трубку, узнав о двух неделях после близости его сына с невесткой. Он держал письмо и улыбался. Ему так хотелось обнять её, теплую, ласковую, нежную. Он на минуту представил себя с ребёнком на руках и испугался. Как же он удержит маленькое беззащитное существо в этих здоровенных и грубых руках? И тут же вспомнилось: он бежит по их большой ленинградской квартире (ему тогда было года четыре) и попадает в могучие руки отца, тот подбрасывает заливающегося от смеха сына под самый потолок и ловко принимает на большие ладони хирурга. Нет, бояться тут нечего. Разве можно бояться счастья?

Тихо отворилась дверь, в неё просунулась кудрявая голова химика Зебурха.

– Разрешите, товарищ подполковник? Я по поводу командировки в Москву.

Савельев убрал в стол письма и указал на стул.

– Натан Самуилович, документы я подписал, возьмёте в канцелярии, можете завтра же лететь.

– Премного вам благодарен, товарищ подполковник, будьте уверены, я мигом, – Зебурх поднялся со стула.

– Погодите минуту, Натан Самуилович, – Савельев в некотором смущении спросил, – вы не окажете мне небольшую услугу?

– Бог мой, Александр Васильевич, и вы об этом спрашиваете меня, Натана Зебурха? Да хоть две, нет, лучше три.

– Не смогли бы передать письмо и небольшую посылку жене и тёще? Они живут в Москве.

– И вы бы сомневались? Так хоть в Сморгони или в Житомире пусть они живут, Зебурх мигом бы всё доставил.

– Благодарю вас. К вечеру посылка и письмо будут готовы. Большое вам спасибо. Но помните, об этом никому. Нам запрещено.

Зебурх закатил глаза и сделал мину мученика.

– Я вас умоляю, товарищ подполковник, кому вы это говорите? Вы говорите бывшему невольнику научной шараги. А там, мой дорогой начальник, тайны привыкли хранить пуще государственных.

После ужина третий час Миш корпел над своим первым доносом, или вернее сказать, донесением, теперь ведь он ощущал себя вполне официальным, пусть и секретным, лицом, имеющим особый псевдоним «Мокрый». Получалось не совсем складно, но Миш был доволен, по-другому никак не выходило.

«Следователю капитану государственной безопасности Игнатенко А. Н.

За прошедшую неделю здоровье господина группенфюрера СС и генерал-лейтенанта полиции Ганса Баура улучшилось. Он стал больше улыбаться, с аппетитом есть. Разрешил брить его каждый день. Кроме меня, лечащего врача и медсестёр никто к нему не приходил. Спит господин группенфюрер нормально, иногда постанывает.

Секретный сотрудник Мокрый».

В час ночи за ним пришёл конвоир и доставил в то же здание, что и первый раз, но этажом выше. В тёмном маленьком кабинете при настольной лампе за столом, заваленным документами, в одной рубахе сидел капитан Игнатенко. Не предлагая Мишу сесть, он спросил усталым голосом:

– Скажите, Миш, вы идиот или только прикидываетесь?

– Никак нет, господин капитан!

Капитан вскочил со стула, сунул в нос Миша его донесение и заорал:

– Как это нет? А это что? Болван! Я же тебе, дураку, всё объяснил нормальным немецким языком, что писать.

Миш от страху покрылся испариной. Он боялся, что вот сейчас разгневанный капитан врежет ему, Мишу, по ещё не совсем зажившей физиономии. Он непроизвольно отступил на шаг.

– Стоять, сукин сын, – капитан, продолжая орать, сунул под нос Миша огромный кулак, – ты у меня сейчас действительно мокрым станешь! Раскормил свою харю за неделю на доппайке и думаешь обвести нас вокруг пальца? Иди в соседний кабинет и всё переписывай заново! Пошёл вон!

Конвойный привёл его в пустой кабинет, где кроме стола, стула, пачки бумаги и ручки с чернильницей ничего не было. Вконец расстроенный, Миш уселся за стол и в тяжелейших муках творчества через два часа написал новое донесение.

«Следователю капитану государственной безопасности Игнатенко А. Н.

За прошедшую неделю здоровье господина группенфюрера СС и генерал-лейтенанта полиции Ганса Баура улучшилось. Он стал больше улыбаться, с аппетитом есть. Разрешил брить его каждый день. Кроме меня, лечащего врача и медсестер никто к нему не приходил. Спит господин группенфюрер нормально, иногда постанывает. Днем господин группенфюрер Баур рассказывает мне о себе, о своей семье, о службе. Так, недавно он рассказал, как однажды возил на самолете болгарского царя Бориса, летал с ним в Берлин и Вену. Рассказывал про рейхсляйтера Гесса, какой тот умный и воспитанный человек. До сих пор, по его словам, не может понять, зачем тому понадобилось в сороковом году в Англию лететь. Очень хорошо говорил о фюрере. Рассказывал, как они вместе летали по всей Германии во время предвыборной кампании фюрера. Господин группенфюрер считает фюрера очень образованным и воспитанным человеком, много сделавшим для немецкого народа. Благодаря фюреру Германия вышла из кризиса, ликвидирована безработица, немцы стали жить сытно, зажиточно. Господин группенфюрер обещал мне позже ещё больше рассказать про фюрера.

Секретный сотрудник Мокрый».

Капитан Игнатенко прочитал новое донесение Миша, который стоял по стойке «смирно» ни жив ни мёртв, ожидая оценки своего труда.

– Белиберда, конечно, но уже кое-что. Ведь можете, Миш, когда не придуряетесь.

Миш с облегчением выдохнул и стал, словно по команде, «вольно».

Игнатенко разрешил ему сесть и уже вполне доброжелательно наставлял:

– Сосредоточьтесь, Миш, на выявлении информации о Гитлере, особенно в марте-апреле этого года. Кто, по словам Баура, навещал Гитлера в бункере из высших лиц рейха, часто ли там бывали адмиралы, покидал ли бункер в это время Баур, и надолго ли, с кем он встречался, кто приходил к Бауру в бункер? Покидали ли бункер Генрих Мюллер, Мартин Борман? Куда исчез личный врач Гитлера Моррель? Вы меня поняли?

– Так точно, господин капитан.

– Ну и прекрасно, надеюсь, глупостей больше не будет?

– Никак нет, господин капитан.

Миш был счастлив. Вернувшись в свою палату, он достал из-под матраса завёрнутые в газету нарезанные крупными кусками хлеб и сало, жадно съел бутерброд, закусив его очищенной луковицей, и уснул сладким младенческим сном.

Утром он побрил, умыл и переодел Баура, принёс ему завтрак, позавтракал сам и, пока шёл утренний медосмотр, а затем Бауру делали перевязку, уселся с ранеными играть в карты. И пропустил важную информацию. В палату к Бауру зашёл раненый генерал-майор люфтваффе Лоренц, служивший до сорок пятого года в Норвегии и отвечавший за бомбардировку союзных конвоев в Северной Атлантике, а в апреле переведённый Герингом в Берлин организовывать перелёт оставшихся в строю бомбардировщиков с Восточного фронта на западные аэродромы. Они давно с Буром знали друг друга.

– Здравствуйте, Баур. Не узнаете старого однополчанина? – Лоренца с перебинтованной головой и загипсованной левой рукой на перевязи узнать было не просто. – Лоренц, Томас Лоренц. Рад вас видеть, старина.

– О мой бог! Приветствую вас, дорогой друг! – Баур подтянулся в кровати и протянул руку. – Как я рад вас видеть! Как вы? Что вы? А я, вот видите, одной ноги лишился. Уходили мы второго мая из Берлина и на тебе, попал под обстрел, был ранен, потерял сознание. Ну, а дальше сами понимаете, плен, госпиталь, ампутация.

– Да, Баур, я в курсе. Мне рассказали о вас раненые, – Лоренц поведал свою историю ранения и пленения. – Баур, вы что-нибудь слышали о Геринге, Рихтгофене?

– Практически ничего. Знаю только, Геринг у американцев.

– Да, я тоже в курсе. Про Рихтгофена тоже ничего не слышал. Странно, знаете ли, вышло. К русским в плен попало большинство генералов сухопутных войск, а наши, из люфтваффе, умудрились в большинстве своём сдаться американцам и англичанам.

– Послушайте, Лоренц, вас допрашивали?

– Да, дважды.

– Видимо, в основном о фюрере?

– Точно. И вас тоже?

– Русских, как я понял, интересует судьба фюрера. Они не верят в его самоубийство.

– А вы, Баур, верите? Вы же там были, рядом с ним. Неужели покончил собой? Это непостижимо! Вы верите?

– Верю, дорогой Лоренц. Я знал его более двадцати лет, пятнадцать из них работал с ним бок о бок.

– Зачем, зачем он это сделал? Ведь не всё было потеряно. Ведь можно было покинуть Берлин, вам ли это не знать? В конце концов, можно было поторговаться с англичанами и американцами.

– Нет, Лоренц, для фюрера всё было кончено. Война оказалась проигранной. Союзники превосходили нас в разы по авиации, танкам, артиллерии, людским ресурсам. А главное – топливо. В марте – апреле большинство танковых дивизий стояло из-за отсутствия топлива. Вы ведь сами знаете, случалось, в ходе массированных налётов союзников мы были не способны поднять в воздух ни одного истребителя. Фюрер ни с кем торговаться не стал бы, он понимал, в случае плена над ним устроят судилище. Такого позора он вынести не мог.

– Вы, безусловно, его лучше знали. Но у меня всё равно в уме не укладывается его кончина. Я видел в Рехлине, как ваши лётчики держали «Кондоры» с работающими двигателями.

– Фюрер был непростым человеком. Крушению подверглись его мечты и надежды, его внутренний мир, его вера в нацию. Он должен был уйти, и ушёл мужественно.

– А что же с оружием возмездия? С ядерным проектом?

– Всего я не знаю, Лоренц. Но мы точно не успевали. Думаю, не обошлось без предательства, об этом мне говорил Генрих Мюлллер. Не успевали всего ничего, месяца два-три. Это рок, Лоренц, это рок.

Савельев вскрыл доставленный спецпочтой конверт из центра и с облегчением вздохнул, обнаружив в нём ответ на его первый запрос.

«Совершенно секретно

Начальнику опергруппы ГУКР Смерш НКО СССР

подполковнику Савельеву

На ваш запрос от хххх № хххх сообщаем:

1. В полосе действия вашей опергруппы в соответствии с международными и советско-польскими соглашениями работают несколько заготовительных подразделений Войска Польского, которым поставлена задача вывозить на территорию Польши металлолом, электропровод, кирпич после разборки разрушенных зданий, цемент, слесарные и токарные станки и оборудование, лампы накаливания, гвозди, шурупы, скобы, иные метизные материалы, сельскохозяйственную технику и инструменты, складские запасы овощей. Указанные польские подразделения должны иметь специальные разрешения, подписанные представителями советского командования в Германии и командованием соответствующих соединений Войска Польского. Форма разрешения прилагается.

2. Командиром заготовительного подразделения 2-й Польской армии Войска Польского, которое было обнаружено вами в г. Рослау, является майор пехоты Иероним Вертишек, родившийся 02.08.11 г. в г. Новогрудок в семье земского врача Любомира Вертишека и Марии Перхович, дочери бывшего директора филиала банка “Банк сельскохозяйственного кредита”. И. Вертишек в 29 г. окончил Новогрудскую мужскую гимназию, в 32 г. – Виленское пехотное училище и в чине подпоручика был направлен в Ашмянский пограничный отряд, где служил помощником начальника разведки. В 36 г. окончил высшие офицерские курсы в Кракове, затем до октября 39 г. служил командиром пехотной роты, адъютантом пехотного батальона отдельной пограничной бригады. Был взят в плен Красной армией 22 октября 39 г. в районе г. Гродно. Находился в лагере военнопленных и интернированных в Рязанской области. В числе иных польских военнослужащих был мобилизован в армию генерала Андерса, но уходить в Иран из СССР в составе соединений армии отказался. В 43 г. вступил в 1-ю Польскую пехотную дивизию им. Т. Костюшко, прошел с нею до Германии, воевал, командуя последовательно пехотной ротой, разведротой, пехотным батальоном. В 44 г. присвоено звание майора пехоты Войска Польского. Советским командованием награжден медалями “За боевые заслуги” и “За отвагу”. Беспартийный. Не женат. В настоящее время – командир отдельного заготовительного отряда армейского подчинения. Его кандидатура рассматривается польским командованием на должность командира пехотного полка, представлен к очередному воинскому званию “подполковник”.

3. Обнаруженные опергруппой плоскости и фюзеляжи самолетов резать не надо. На станцию Рослау отправлен товарный спецсостав № АЛ/1403 со взводом охраны ГУКР Смерш, который должен быть загружен указанной продукцией, а также иной, которая может быть обнаружена.

4. Обращаю ваше внимание: главной задачей опергруппы является поиск и отправка в СССР изготовленных двигателей “Jumo-004” и “Jumo-012” и документации на них для реактивных самолетов конструкций фирмы Юнкерса; обнаружение изготовленных образцов, макетов реактивного бомбардировщика “Ju-287” и документации на него.

5. Прошу ускорить розыскные работы по сотрудникам заводов Юнкерса в Дессау, Рослау и в других центрах авиастроения.

Начальник 4 управления ГУКР Смерш

генерал-майор Барышников».

Он хотел позвонить Снигирёву, дать распоряжение насчёт погрузки плоскостей и фюзеляжей, но вспомнил, что тот уехал в штаб 52-й армии выяснять о поляках. Дежурный офицер доложил, что никого из заместителей на месте нет. Тогда Савельев вызвал майора Лобова, инженера-испытателя из НИИ ВВС.

Лобов выслушал приказ и уже хотел просить разрешения отбыть, но Савельев задержал его, попросив составить компанию почаёвничать.

– Сергей Васильевич, скажите, а какая авиационная техника всё же лучше, наша или немецкая?

Лобов настороженно взглянул на начальника из-под густых седых бровей и опустил глаза. Он молчал, будто и не слышал вопроса. Лобов был стреляный воробей, пережил, сам удивлялся как, трёх начальников НИИ ВВС. В тридцать седьмом расстреляли комкора Лаврова, через год комдива Бажанова, в сорок втором генерал-майора авиации Филина. А сколько вслед за ними исчезло начальников отделов, ведущих инженеров и испытателей, никто уже и не помнит. Он поднялся, одёрнул гимнастёрку и спросил:

– Разрешите идти, товарищ подполковник?

Савельев улыбнулся, жестом усадил майора на место и придвинул к нему стакан крепкого чая в серебряном подстаканнике и плетёную корзинку с печеньем.

– Уж поверьте, дорогой Сергей Васильевич, не провокатор я, а физик-оптик. Поэтому искренне желаю понять принципиальные отличия советских боевых самолётов от немецких. Центр ставит задачу добыть двигатели «Jumo-004» и «Jumo-012», найти реактивный бомбардировщик «Ju-287». Как человек военный, я буду исполнять приказ и выполню его во что бы то ни стало. Но как профессиональному физику мне интересно: зачем нам нужна эта техника, что, мы сами не можем подобное сконструировать и создать?

Слова начальника, видимо, убедили Лобова. Вообще ему нравился Савельев. Молодой, высокий, красивый, вся грудь в орденах. Савельев, безусловно, интеллигентен, обладает хорошей речью, не кричит на подчиненных, не кичлив, не злопамятен. Но упрям и требователен. Попивая чай мелкими глотками, он начал:

– Видите ли, Александр Васильевич, в нашем НИИ испытывались абсолютно все немецкие самолёты, как довоенные, по просьбе германского правительства, так и трофейные. Изучение этой техники привело сотрудников института к некоторым, я бы сказал, неутешительным для нас выводам. За эти выводы многие, очень многие лишились жизни, а другие гниют в лагерях.

– Но ведь сейчас, насколько мне известно, с этими выводами знакомы руководители партии и страны?

– Да, знакомы. Так вот, в конструкции немецких самолётов огромное внимание уделялось упрощению эксплуатации боевых машин в полевых условиях и удобству выполнения боевых задач. В этих целях немцы широко применяли автоматы для облегчения работы лётчиков: автомат входа в пике и выхода из него, автомат установки горизонтального курса, автомат торможения закрылками при снижении скорости до определенного уровня. Конструкторы не ограничивались замечаниями лётчиков-испытателей, они ездили в строевые авиационные части, беседовали с лётчиками, выясняли у них нюансы, спорили с ними. В итоге всегда рождались идеи, направленные и на совершенствование боевых машин, и на создание более комфортных условий пилотам воевать на этих машинах.

В кабинет вошел дежурный офицер.

– Простите, товарищ подполковник, вы просили напомнить, у вас сегодня встреча с немецким инженером.

Савельев поглядел на часы: десять тридцать семь, встреча в полдень. Ещё есть время. Он попросил Лобова продолжать.

– Немцы совершили, если так можно сказать, революцию в авиастроении. Они довели до совершенства унификацию стандартных образцов вооружения, оборудования, агрегатов, деталей, материалов. По сути, в разных фирмах производство разных истребителей, бомбардировщиков, разведчиков осуществлялось из одних комплектующих. Вы можете себе представить, насколько это упрощало проектирование, производство, эксплуатацию, снабжение и обучение лётно-технического состава авиации?

– И экономило время и финансовые ресурсы?

– Абсолютно верно. Кроме того, все их машины отличались несравнимыми запасами устойчивости, следовательно, и безопасности полёта, живучести самолёта. И поэтому значительно упрощалась техника пилотирования. Во всех их самолётах, даже в силовых элементах конструкции машин, массово использовались литые детали из магниевых сплавов, современные полимеры, клееные и керамические материалы. А что со связью? Вы помните, когда наши истребители стали поголовно обеспечивать радиосвязью, нет? Ну и слава богу. До сих пор не все машины радиофицированы. У немцев уже в тридцать девятом не было ни одного боевого, транспортного, учебного и спортивного самолёта, не оборудованного радио. Это было просто запрещено! Все их самолёты обеспечивались высоконадёжными аэронавигационными приборами, бомбардировщики уже давно летали с автоматом «автопилот», а с сорок второго года на них стали устанавливать отличные радары. Зачем вы записываете? – с подозрением спросил Лобов.

– Да не беспокойтесь вы. Я делаю пометки для себя, некоторые термины записываю, я ведь профан в авиации. Продолжайте.

– Если кратко, я всё сказал. Нет, вот ещё что. Поглядите, насколько их машины превосходили наши в удобстве эксплуатации, в наземном техническом обслуживании, – Лобов достал из нагрудного кармана гимнастерки маленькую записную книжку, нашёл нужную страницу. – На снятие винта «Ju-88» в полевых условиях немцы тратили четыре минуты, винта нашего «СБ» – час. На демонтаж двигателя у них уходило полтора часа, у нас – четыре с половиной. Установка двигателя отнимала у немцев три часа, а у нас целых десять! Вот и попробуйте найти ответ на ваш вопрос, Александр Васильевич. Нас спасали несколько факторов: аскетическая простота боевых машин, относительная дешевизна их производства и, следовательно, всё нараставшее положительное соотношение произведённых и потерянных самолётов. Ну и, конечно, поставки авиатехники союзниками.

– Спасибо, товарищ майор, очень вам благодарен. Если позволите, можно к вам обращаться за помощью?

Лобов поднялся, сделал лёгкий поклон:

– Сочту за честь, товарищ подполковник.

На встречу с главным инженером судостроительного завода в Рослау Йоханом Бурхольдом Савельев взял только переводчицу, лейтенанта Величко, белокурую красавицу лет двадцати пяти. Она упросила начальника разрешить ей ехать в штатском, очень, видимо, хотелось покрасоваться перед офицерами и немцами своей безукоризненной фигурой. Появившись перед выходившим на улицу Савельевым в летнем платье без рукавов и с глубоким декольте, Величко сделала книксен и спросила томным голосом:

– Ну, как я вам, товарищ подполковник?

Савельев бесцеремонно оглядел её снизу вверх и, улыбнувшись, ответил:

– Лучше не бывает. Поехали.

На ступеньках крыльца Савельев лоб в лоб столкнулся со старшиной Кулешовым, разодетым, словно на парад: в новом мундире со всеми орденами и медалями, в синих офицерских галифе и офицерских же хромовых сапогах. Бросив острый оценивающий взгляд на переводчицу, доложил, вскинув руку к козырьку фуражки:

– Товарищ подполковник, старшина Кулешов прибыл в ваше распоряжение для прохождения службы.

Савельев схватил старшину в охапку, трижды расцеловал.

– Здорово, брат Кулешов! Рад снова видеть тебя. Честно скажу, скучал. Готов к работе?

– Так точно, товарищ подполковник, готов. Машину принял. Кто такая? – он скосил глаза на Величко.

– Лейтенант, переводчица.

Все трое направились к стоявшему рядом «виллису», надраенному Кулешовым до блеска по случаю приезда. Тут Савельева окликнул подбегавший зампотылу майор Кубацкий:

– Товарищ подполковник, докладываю: шифрограмму о литерном составе получили, я распорядился начать погрузку фюзеляжей и плоскостей на наши грузовики и под охраной потихоньку двигаться к железнодорожной станции.

– Молодец, Михаил Иванович. Я вам в помощь майора Лобова выделил. Пусть проследит за погрузкой. Он лучше нас знает, как грузить, чтобы не помять изделия. Буду в штабе часа через два.

Пока офицеры говорили, Кулешов вновь тяжёлым взглядом окинул переводчицу. Та, закинув ногу на ногу и разметав руки по спинке сиденья, удобно разместилась сзади. Кулешов подошёл к ней сбоку и прошипел:

– Слышь ты, кукла, сядь нормально. И не вздумай пялить бельмы на подполковника, он женат.

– Да как вы смеете, – встрепенулась переводчица, задыхаясь от возмущения, – как вы смеете так говорить с офицером?!

– Я тебя предупредил, потом не обижайся.

Величко скуксилась, большие красивые глаза блестели, переполненные слезами. Она забилась в угол сиденья и отвернулась в сторону. Савельев, ничего не заметивший, привычно плюхнулся на переднее сиденье, установил ППШ с рожковым диском в гнездо у двери и, похлопав водителя по спине, весело произнес:

– Ну, Кулешов, поехали.

В палате было душно. Июльская жара через настежь открытые окна заползала под нижнюю рубашку, простынь. Подушка взмокла от пота. Лежать стало невмоготу. Баур кое-как уселся в кровати, подложив под левый локоть одеяло с подушкой, и написал новое письмо жене:

«Милая моя Мари, добрый день!

Хотелось бы думать, что у тебя и наших девочек он, действительно, добрый. Пишу, видимо, уже двадцатое безответное письмо. Мари, вины твоей в том нет, я это знаю. Просто русские не пропускают мои письма к тебе, маме, брату, сестрам. Я не знаю, зачем они так делают. Некоторые мои коллеги по несчастью плена и ранения, тоже генералы, стали получать письма из Германии. Возможно, русские полагают, что я, личный пилот фюрера, как-то связан с каким-то мифическим Гитлером (они считают, что фюрер чудесным образом спасся и находится вне пределов Германии), могу сообщить ему некую секретную информацию. Бред, конечно. Но факт остается фактом, переписки я лишен до сих пор.

Кормят хорошо. Признаюсь, я плохо представлял себе русскую кухню. Конечно, лагерный госпиталь не ресторан, но питание разнообразное. Мне особенно нравятся их супы: щи, борщи, с макаронами. Но вот немецкий густой гороховый суп гораздо вкуснее. На второе подают отличные каши со сливочным маслом: гречневую, пшенную, пшеничную, перловую (эту кашу русские отчего-то не уважают и презрительно называют “шрапнелью”), вареный картофель, макароны с мясом (конечно, из тушенки), рыбой и очень вкусной и жирной сельдью (говорят, каспийской и дальневосточной). На третье – компот из сухофруктов, кисель или чай. Я откровенно восхищен очень вкусным русским хлебом, как черным, ржаным, так и белым, пшеничным. Их сливочное масло жирное и очень приятное на вкус, такого масла я нигде и никогда в Германии не встречал.

Милая Мари! Как же я скучаю по тебе, по нашим девочкам! Напиши мне о себе, о них, о маме. Мне думается, тех денег в долларах и фунтах, которые хранятся в хорошо тебе известном месте, должно вам хватить на довольно продолжительное время. Если все же возникнут трудности, продай наш дом, и переезжайте в наше австрийское гнездышко. Полагаю, там вам будет спокойнее.

Обнимаю тебя и целую.

Твой Ганс».

Баур заклеил почтовый конверт и передал его тут же вошедшему Мишу, будто ждавшему за дверью, когда шеф закончит письмо.

– Миш, попытайтесь его отправить сегодня от своего имени. Как прошла ночь? Вас больше не допрашивали?

– Слава богу, господин группенфюрер, пока не трогали. В госпитале появились новые люди. Утром доставили из какого-то лагеря генерал-майора Левервольде, помните, в люфтваффе он командовал парашютно-десантной дивизией? Говорят, был тяжело ранен под Потсдамом в ногу.

– Да, я хорошо знал генерала. Жаль его. Смелый, отчаянный человек. Гиммлер в свое время приглашал его перейти в ваффен СС на должность руководителя разведывательно-диверсионными операциями. Но это, Миш, между нами. Русские ничего не должны знать о генерале.

– Обижаете, господин группенфюрер. Уверяю вас, Миш – могила. Да, поступил ещё один человек, выдающий себя за подполковника инженерных войск. Он тоже тяжело ранен. Но, господин группенфюрер, я его сразу узнал. Это штандартенфюрер СС Гротек, связной рейхсфюрера СС.

– Выясните, Миш, в каком он состоянии, и держите меня в курсе. То же и о генерале Левервольде.

После ухода Миша и очередной перевязки в палате появился майор НКВД. Немолодой, коренастый, с приятным лицом, почти лысый. От него исходил запах незнакомого одеколона, в котором чувствовался табак и кориандр, любимый запах Баура. Острым, словно бритва, взглядом он окинул палату.

– Разрешите представиться, майор госбезопасности Зотов, – майор на удивление прекрасно говорил по-немецки, словно коренной саксонец или тюрингец. – Специально из Москвы ради вас прилетел. Кстати, Баур, вам привет от ваших хороших друзей, штурмбаннфюреров СС Линге и Гюнше.

Адъютант фюрера Гюнше и камер-лакей Линге никогда не были друзьями Баура. Их ничего не связывало, кроме долгого сидения в фюрербункере, ежевечернего кофе с коньяком и пустой болтовни о ежеминутных изменениях в настроении фюрера. Линге был обычным царедворцем, сплетником и мелким интриганом. Гюнше, успевший повоевать на Восточном фронте, получивший Железный крест, как говорили, вполне заслуженно, отличался выдержкой, собранностью и дисциплиной. Он никогда не позволял себе высокомерные выходки, свойственные адъютантам, был скромен и учтив. Но, странное дело, оба почему-то всегда с особым почтением относились к нему, Бауру. Он не помнил случая, чтобы ему когда-либо приходилось ждать в приёмной фюрера, если возникали какие-либо вопросы. Баур слышал, что Гюнше и Линге одно время находились в этом же лагере, но вскоре их отправили в Москву в какую-то главную тюрьму НКВД. Он, наконец, сосредоточился и ответил майору:

– Гюнше и Линге никогда не были моими друзьями, господин майор. Но за привет, если таковой действительно передавался, большое спасибо.

– Баур, мне известно, что в самом начале вашего пленения вы давали показания сотрудникам военной контрразведки Смерш 1-го Белорусского фронта. Я знаком с теми протоколами допросов. Многое из того, о чем вы поведали моим военным коллегам, хотелось бы уточнить, по некоторым вопросам не согласиться с вами, а кое-что поставить вам в вину, как ложную информацию.

– Я вас слушаю, господин майор.

– Вы дали показания о том, что самолёты вашей правительственной эскадрильи базировались в Темпельхофе. А разве в Рехлине они не базировались?

– А я никогда и не отрицал этого. Конечно, базировались.

– Почему машины одной эскадрильи базировались сразу на двух аэродромах? В люфтваффе ведь такой порядок не был принят.

– Правительственная эскадрилья никогда не входила в состав люфтваффе, и установленный Герингом и Мильхом порядок на нас не распространялся. Кроме того, все мои самолёты не могли разместиться на одном аэродроме. Вы забыли ещё аэродром в Тутове, там тоже базировалась часть эскадрильи.

– Убедительно, но не до конца. Не связано ли это с тем, что вы страховались, ну, скажем так, чтобы маскировать вылеты Гитлера.

– Конечно, страховались. Система безопасности фюрера создавалась годами офицерами СД совместно со мной. Любой вылет фюрера всегда был строго засекречен. Он мог осуществляться как из Рехлина, так и из Темпельхова, Тутова, Гатова, а если требовались особые условия безопасности, и с иных аэродромов, расположенных под Берлином. А разве лётчики руководителей СССР совершают полёты, не соблюдая мер безопасности, не страхуясь от случайностей?

Майор ухмыльнулся, сделал запись в форменном бланке.

– Конечно, Баур, вы правы. Безопасность руководителей превыше всего. В любой стране. Расскажите о модельном составе своей эскадрильи. На каких машинах летали Гитлер, Геринг, Геббельс, Гиммлер, Кальтенбруннер, высшие руководители вермахта?

– Эскадрилья состояла из двух отрядов. Один осуществлял перевозку только первых лиц, вы их назвали, и он был укомплектован пассажирскими самолётами повышенной комфортности «Ju-52», «Ju-90», «Focke-Wulf FW-200C Condor», и «Ju-88 SS1», переделанный из бомбардировщика в пассажирский. В другом отряде состояли машины малой вместимости и меньшего комфорта, обслуживавшие большинство рейхсминистров, высших лиц вермахта, ВМС, СС, а также выполнявшие задачи самолётов связи. Отряд имел такие машины, как «Si-204», «Ar-68H», «Klemm Kk-31/32», «Ju-160», «Bf-108 Taifun», «Fiseler Fi-156 Storch».

– Каким самолётом постоянно пользовался Гитлер?

– Фюрер любил старый, испытанный и очень прочный «Ju-52». Но с сорок второго года часто летал и на четырёхмоторном комфортном «Focke-Wulf FW-200C Condor».

– Вы давали показания о том, что именно этими машинами в апреле вывозились грузы в Баварию по личному распоряжению Гитлера.

– Да, в основном «Кондорами».

– Назовите эти грузы.

– Я этого не знаю.

– Послушайте, Баур, неужели кто-либо поверит в то, что командир специальной правительственной эскадрильи не знал о характере груза, перевозимого его машинами?

– Повторяю, господин майор, я этого не знаю. Мне никто и никогда не сообщал о характере груза. Погрузку ящиков всегда производили и охраняли подразделения СС. Я никогда лично не присутствовал при погрузке.

– Да, нам это известно. Ладно, Баур, переменим тему. Какой дальностью полёта обладали «Кондоры» вашей эскадрильи?

– Я понимаю скрытый смысл вашего вопроса. Вы продолжаете считать, что фюрер спасся, улетев самолётом в некую дальнюю страну?

По лицу майора пробежала чуть уловимая волна раздражения, и он, изобразив служебную улыбку одними кончиками губ, поднял холодные, полные ненависти глаза, словно приставив ко лбу Баура два ствола взведённых пистолетов.

– Что мы считаем, Баур, вас не касается. Повторяю свой вопрос: какова дальность полёта «Кондора»?

– Стандартная – около 3000 километров. Если же выбросить всё из салона, принять на борт не более пяти пассажиров и установить в нём дополнительные топливные баки, порядка 7000 километров.

– То есть он вполне может дотянуть без дозаправки, ну, скажем, до Индии?

– Может.

– Или от Мадрида, к примеру, до побережья Аргентины?

– Может, но с дозаправкой на Канарских островах. И то на подходе к побережью баки будут пустыми, машине, возможно, потребуется экстренная посадка.

– Баур, вы лично видели трупы Гитлера и Евы Браун?

– Нет, не видел.

– А с кем-либо из эсэсовцев, якобы сжигавшими трупы, говорили?

– Нет, не говорил.

– Почему? Так сильно верили в смерть Гитлера? Или не верили, зная про дешёвую инсценировку самоубийства?

Теперь невесело ухмылялся Баур.

– Видите ли, господин майор, фюрер был неординарной, исключительной личностью. Нравится вам или нет, но это факт. Для него крах рейха олицетворял его собственный крах, как вождя, как личности. Он не мог никуда бежать, как заяц. Все, что было за гранью созданного им рейха, выглядело для него мелким, жалким, ничтожным. Он уже никому не верил, был глубоко разочарован в немцах. Будущего для него не существовало.

– Красиво, Баур, и патетично. Правда, нечто подобное я уже слышал из уст ваших коллег, Раттенхубера, Монке, Линге, Гюнше.

– Значит, я не один так думаю.

– Нет, Баур, думаю, всё не так. Всё очень смахивает на сговор генералов и офицеров СС, наиболее близких Гитлеру, – майор стал собирать карандаши и бумагу в сумку, разложил перед Бауром страницы протокола допроса, пометив галочками места для подписи. – Собственно говоря, вы сегодня подтвердили версию бегства Гитлера из Берлина.

– Никакой версии я не подтверждал. И ничего подписывать не буду.

– А вы прочитайте внимательно. Там только то, что вы сказали.

Баур быстро пробежал глазами страницы протокола. Всё верно. Ничего лишнего. Он подписал каждую страницу.

– Вы трупов не видели, подтвердить смерть Гитлера не можете, информацию о самоубийстве и сожжении трупов черпали от людей, которые тоже ничего не видели. Следовательно, не можете и опровергнуть того, что Гитлер жив, здоров и пьёт пиво где-то вдали от поверженного рейха.

Майор весело глядел на насупившегося Баура. Уже на пороге палаты он с притворным чувством жалости заключил:

– Зря вы так, Баур, зря упрямитесь. Ну, признали бы, что Гитлер сбежал, всем стало бы легче. И письма бы ваши пошли по назначению, и посылки от родных получали бы. Сдался вам этот Гитлер, прям не знаю!

В кабинете оперуполномоченного контрразведки Смерш военной комендатуры в Рослау под охраной солдата комендантского взвода Савельева ожидал заместитель главного инженера судостроительного завода Йоган Бурхольд. Высокий, худой, с вытянутым лицом и впалыми щеками, почти лысый, Бурхольд, одетый в мешковатый чёрный костюм с белой, плохо выглаженной сорочкой, глядел на Савельева глазами полными страха. Его крупные, в полиартритных узлах руки, сцеплённые на животе, чуть подрагивали. Савельев представился, занял место за столом, указал переводчице место за другим столом, велев ей вести запись, начал разговор:

– Господин Бурхольд, я хотел бы поговорить с вами о вопросах, представляющих государственную тайну, поэтому вам необходимо подписать вот этот документ, – он положил перед инженером бланк подписки о неразглашении. – Сразу замечу, чтобы между нами не было недомолвок, это не допрос, а беседа. От того, как мы оценим вашу искренность и полноту представленных вами сведений, будет зависеть ваша дальнейшая судьба: продолжим ли беседовать, или начнутся допросы.

Бурхольд, не читая, расписался в бланке подписки, криво усмехнулся и скрипучим голосом произнёс:

– Насколько я понимаю, господин подполковник, вам известно о том, что я состоял секретным сотрудником гестапо?

– Нам это известно.

– А известно ли вам, как я им стал? Или лучше сказать, как меня им сделали?

– Думаю, Бурхольд, так бы сказали все секретные сотрудники гестапо. У меня нет времени выслушивать ваши объяснения. Но, – Савельев заметил, как лицо немца приобрело пепельный оттенок, как он весь обмяк, упёрся локтями в колени и положил голову на ладони, – но я готов, если вы это сделаете кратко и лаконично.

Не меняя позы, Бурхольд поблагодарил и начал:

– У меня есть дочь, Гердтруда, ей тридцать два года. До прихода нацистов к власти она училась в Лейпцигском университете, готовилась стать историком немецкой литературы. Ей оставался один год, всего один год. Как и многие студенты, она состояла в молодёжной организации Социал-демократической партии Германии, была активисткой. В октябре тридцать третьего её арестовали и отправили в концлагерь Брайтенау. Позже меня вызвали в гестапо и предложили в обмен на её освобождение подписать согласие о секретном сотрудничестве. Думаю, любой отец поступил бы также, я подписал.

Бурхольд выпрямился, повернул голову к окну и умок. Молчание затягивалось, но он не шевелился, словно онемев. Его опустошённый взгляд устремился куда-то ввысь, в чистое и прозрачное летнее небо. Он ни разу не моргнул. Савельев кашлянул. Никакой реакции.

– Господин Бурхольд, я вас слушаю.

– Прошу прощенья, – словно очнувшись от тяжелого сна, почти прошептал немец, – прошу прощенья. У вас не будет глотка воды?

Переводчица подала стакан, и Бурхольд запил какое-то лекарство.

– Прошу прощенья, господин подполковник. Они её выпустили. Инвалидом. Они переломали ей ноги. Она парализована уже почти двенадцать лет. В тридцать шестом скончалась её мать, моя супруга. Обо всём этом знает весь Рослау, да и Дессау, думаю, тоже. За все эти годы я никого не выдал гестапо, не написал ни одного рапорта. Если вы владеете документами городского отдела гестапо, сумеете без труда проверить сказанное мной.

– Мне искренне жаль вашу дочь и вашу супругу. Сведения о вас в архиве городского отдела гестапо мы, безусловно, проверим. Полагаю, то, что вы сейчас рассказали, в некотором смысле поможет нашей с вами беседе. Скажите, ваш судостроительный завод в последние годы ведь работал на авиационную промышленность? Конкретно – на заводы Юнкерса?

– Да, с тридцать девятого года мы стали выполнять заказы по изготовлению металлических фюзеляжей для бомбардировщиков и штурмовиков. А в сорок первом полностью перешли на эту продукцию. Я лично отвечал за неё.

– Следовательно, вы осведомлены о ведущих сотрудниках заводов Юнкерса в Дессау?

– Конечно, господин подполковник, я с ними тесно сотрудничал.

– По вашим сведениям, кто-либо из них остался в Дессау, Рослау или ещё где то рядом?

– Знаете, во время вашего наступления многие бежали на запад. Но многие и остались. Я точно знаю, например, что доктор Бааде, директор опытного завода в Дессау, остался, хотя его дом, как собственно и весь город, разрушен американской и английской авиацией. Думаю, когда в Дессау пришли американцы, они наверняка стали искать сотрудников заводов Юнкерса. И, видимо, кто-то согласился сотрудничать с ними. Людям, как вы понимаете, надо кормить семьи.

– Понимаю. Скоро американские войска отойдут на запад, и вся Тюрингия и Саксония будут в советской зоне оккупации. Но мы ждать не можем, нам эти люди сейчас нужны. Вы можете подготовить список сотрудников, которые по вашим сведениям остались, указав, по возможности, их места жительства?

– Постараюсь. Думаю, смогу.

– Сколько времени это займёт?

– Ну, неделю, наверное.

– Нет, это очень долго. Давайте договоримся так, как только у вас появится первый, пусть и небольшой список ведущих сотрудников, немедленно звоните мне, а если меня не будет, моему заместителю, – Савельев на вырванном из блокнота листке написал телефоны с фамилиями и передал Бурхольду. – Теперь о вас. Мы готовы после проверки архива гестапо предоставить вам вполне достойную работу. Думаю, мы сможем оказать и врачебную помощь вашей дочери.

Бурхольд вскочил со стула и низко поклонился. Он схватил руку Савельева и стал её трясти, приговаривая:

– Спасибо! Сохрани и облагодетельствуй вас Господь! Вы благородный и гуманный человек, Бог тому свидетель.

– Успокойтесь, Бурхольд. Лучше подпишите вот этот документ.

– А что это? – Бурхольд трясущимися руками взял бумагу и стал читать. – Подписка о сотрудничестве с советской военной контрразведкой?

– Да, подписка о сотрудничестве. Об этом никто не должен знать, в том числе и ваша дочь.

– А, да что там! Мне не впервые такое подписывать. – Он размашисто поставил свою подпись.

– Вы свободны, – Савельев встал и протянул инженеру руку, – жду первой вашей информации.

Покидая здание, Савельев велел старшему лейтенанту, оперуполномоченному Смерш городской военной комендатуры, установить за Бурхольдом наружное наблюдение.

– Товарищ подполковник, – взмолился оперуполномоченный, – да у меня людей – кот наплакал!

– Людьми поможем. И запомни, дорогой, каждый шаг немца должен быть отражён в твоём рапорте.

– А если он за Эльбу, к американцам двинет?

– За Эльбу пойдёшь вслед за ним.

В штабе Савельева ждал майор Снигирёв.

– Много интересного, Александр Васильевич. А поляк-то наш – парень непростой, – Снигирёв положил перед Савельевым несколько страниц и фотографий. – Был я в Буркау, поработал с польскими особистами и нашими советниками в отделе контрразведки штаба 2-й Польской армии. Заготовительное подразделение поляков, действительно, имеется, и оно шарит в нашем районе, в этом информация центра верна. Но вот что любопытно, подразделение это – всего ничего, два десятка бойцов с двумя трофейными грузовиками. Нет у них никаких «студебеккеров». И автоматов «ППС» всего два, у остальных солдат винтовки. И командует ими капитан Эдвард Квятковский, а не майор Иероним Вертишек. А этот самый Вертишек сидит в штабе и руководит семью подразделениями заготовителей. Я встретился с ним, мужик вроде нормальный, готовится полк под командование принять, собирается весной ехать в Москву, поступать в академию имени Фрунзе. Кстати, «Красную Звезду» из рук самого маршала Конева получил.

– Погоди, Иван Иванович, давай Губенко вызовем, пусть ещё раз нам про того майора расскажет, – Савельев дал поручение дежурному, и через десять минут прибыл Губенко.

– Павел Васильевич, – Снигирёв придвинул к майору несколько снимков, – это тот польский майор, которого ты прижучил?

Губенко одну за другой повертел фотографии.

– Нет, это не он. Тот был постарше и пофорсистее. Я ещё удивился, откуда у поляка такие новенькие коричневый ремень с портупеей, кобура и полевая сумка? Да и мундир с иголочки. Их же снабжают из наших складов. А кто это на фотографии?

– Настоящий майор Вертишек, – Снигирёв сгрёб фотографии в папку, – жаль, не задержал ты их.

– Так кто же знал? Скандала боялся. – Губенко весь покрылся испариной.

– Павел Васильевич, – приказал Савельев, – охрану объектов и городка усилить, всех подозрительных, особенно поляков, задерживать до выяснения личностей, договорись с комендатурой об увеличении числа комендантских патрулей и помоги им людьми, организуй хорошо вооружённые передвижные патрули на грузовых машинах, обшарь всё в радиусе двадцати километров, установи наблюдение за берегом Эльбы. Докладывать нам со Снигирёвым каждый день. Выполняй.

После того как ушёл Губенко, Савельев спросил Снигирёва:

– Что с агентурой за Эльбой? Кроме тех двух, о которых ты докладывал, есть вербовки?

Оперативники группы Савельева уже месяц не покладая рук трудились за Эльбой, в американской зоне оккупации, стараясь создать агентурную сеть из немцев. Завербовать пока удалось почтового служащего, уличив его в сотрудничестве с гестапо (Савельев который раз с благодарностью вспоминал армейских разведчиков, добывших архив гестапо района Дессау-Рослау), и кочегара городской котельной, отставного обер-ефрейтора, вернувшегося с фронта инвалидом. Но поставленные ими сведенья не имели цены. Почтальон составил список уцелевших домов, где проживали рабочие и инженерно-технический состав испытательного завода Юнкерса. Теперь оперативники Смерш, втайне от американской контрразведки, прочёсывали дом за домом, выявляя их жильцов. А кочегар нарисовал план размещения тайников, где, по его сведениям, могли быть укрыты станки, ценное оборудование, приборы, документы.

Надо сказать, американцы тоже хлеб даром не ели. Вербовали, кого могли, опирались на бывших секретных сотрудников гестапо, служащих криминальной полиции и полиции порядка. У них повсюду были свои «уши» и «глаза»: на стихийно расплодившихся «блошиных» рынках, в пивных, гаштетах, среди рабочих бригад военнопленных, разбиравших завалы домов и заводских построек. Кроме того, в американской контрразведке работало много людей, прекрасно владевших немецким, да и русским тоже.

– Есть, Александр Васильевич, – Снигирёв передал командиру листок со списком лиц, – и довольно удачные. Красным карандашом отмечены работники заводов Юнкерса, их в списке пять, зелёным карандашом, таких четверо, бывшие полицейские, завербованные американцами.

Савельев недоверчиво поглядел на Снигирёва.

– Сдадут ведь нас. Полицейским это ведь раз плюнуть.

– Не сдадут. Семьи их здесь, в Рослау. А, во-вторых, они прекрасно знают о скором уходе американцев. Да и платят им союзники, мягко говоря, не очень: по пять долларов в неделю. Мы им предложили семь с полтиной. Кроме того, они боятся предстоящих процедур денацификации, думают, что всех служащих и криминальной полиции, и полиции порядка отправят в американские и советские лагеря. Одним словом, удались двенадцать вербовок.

Савельев рассказал о вербовке Бурхольда.

– Думаю, этот будет помогать сознательно. Хочется в это верить. Интересно, что же это за поляк такой объявился на нашу голову?

Капитан Игнатенко раскрыл папку с донесениями секретных сотрудников НКВД из немецких военнопленных, вынул одно из них, переведённое на русский язык:

«Секретно

25 июля 1945 г.

Агентурное донесение агента Мокрого.

За последнюю неделю здоровье господина группенфюрера СС Баура несколько улучшилось, улучшилось и его настроение. Он повеселел, стал шутить. Рассказывал о своих полетах в Италию и Финляндию с господином рейхсмаршалом Герингом, в Венгрию и Румынию с адмиралом Хорти и генералом Антонеску, на Восточный фронт с фюрером в Винницу и Демянск. Господина Баура посещали раненые генерал-майор люфтваффе Лоренц, генерал-майор пехоты Таубе, полковники Шульц и Вайсфельд. Говорили в основном о гибели фюрера, семьи рейхсминистра Геббельса, о причинах поражения Германии, о мощи армий союзников и усиливающихся между ними разногласиях, о судьбе немецких военнопленных, о будущем Германии. Смею заметить, господин Баур проявляет несгибаемую силу духа, убеждая всех в верности национал-социалистической идеологии, идей фюрера. Он убеждён в том, что причина поражения Германии в заговоре генералов и некоторых политиков, продавшихся мировому еврейскому капиталу. Он считает, Германия рано или поздно восстановится и вновь станет великой европейской державой.

Доношу о том, что находящийся на излечении в госпитале господин Гротек – не подполковник инженерных войск, а штандартенфюрер СС, связной рейхсфюрера СС Гиммлера со ставкой фюрера. Я лично с ним знаком. Он, бывая в фюрербункере, неоднократно передавал через меня шифрограммы рейхсфюреру СС.

Агент Мокрый».

Прочитав, Игнатенко передал донесение сидящему на кожаном диване майору Тюшкину.

– Почитайте, товарищ майор, наш Мокрый прям вылитым писателем стал.

Майор пробежал глазами по бумаге и вернул ее Игнатенко.

– А хотеть он теперь будет всегда, капитан. Иначе в лагерь. Сними копию для майора Зотова. Он сегодня летит в Москву. А Баура повесил целиком на нас с тобой. Ты этого Мокрого напрягай по полной, пусть чушь всякую не пишет. Только Гитлер. Но за штандартенфюрера Гротека поблагодари его. Ладно, пойду допрашивать нашего лучшего пилота Германии, будь он неладен.

Баур чувствовал себя гораздо лучше. Ночью фантомные боли изматывали, но температура упала ниже 37° и держалась в норме третьи сутки. Утром, во время перевязки, хирург, осмотрев культю, заметил с удовлетворением:

– Неплохо, Баур, неплохо. Гноя практически нет. Если так дело пойдёт, через месяц можно будет подниматься и понемногу двигаться с костылями.

– Скажите, доктор, а когда можно будет думать о протезе?

– О протезе, Баур, можете думать когда угодно и сколько вам угодно. Но ранее, чем через полгода он вам не светит. Дай бог, к тому времени культя станет заживать, а протез для неё – страшная вещь, он очень быстро сведёт на нет все результаты лечения. Потерпите, – хирург закончил с ехидцей, – вам, полагаю, спешить некуда.

Было около девяти утра. Миш прибирал палату и трещал безумолку:

– С сегодняшнего дня, господин группенфюрер, русские усилили нормы питания в госпитале, мне об этом одна русская повариха сказала, когда я для вас завтрак получал. Вашим генералам, говорит, и офицерам теперь полагается не консервированное тушёное мясо на первое и второе, а свежее. И не два яйца в неделю, а четыре. А ещё будете теперь получать шпик солёный, рыбу морскую отварную, кофе натуральный раз в день. И две пачки сигарет или папирос на неделю. Так жить вполне можно, правда, господин группенфюрер?

Баур, слушая трёп денщика, впервые за последние дни обратил внимание на то, что одет тот был в чистую армейскую офицерскую форму. Да и выглядел Миш не изнурённым узником советского лагеря для военнопленных. Он раздобрел, его гладковыбритое лицо лоснилось от сытости, свежая стрижка – всё это вдруг стало Бауру противным.

– Миш, а у вас тоже изменились нормы питания и вещевого довольствия, как я погляжу?

Миш, протиравший влажной тряпкой подоконник, так и замер, будто придавленный словами Баура. Ссутулившаяся спина выдавала страх, словно Миша схватили за руку, как паршивого воришку, и сейчас объявят форму наказания. Он, наконец, овладел собой и, не поворачиваясь, ответил:

– Это вы об офицерской форме, господин группенфюрер? Так мне её на складе русский старшина выдал, сказав, что, мол, стыдно генеральскому денщику в обносках ходить. Он и сапоги офицерские мне выдал, да только куда мне они? Я ведь при вас, господин группенфюрер, круглосуточно в госпитале, а здесь, сами знаете, только в этих тапках разрешено.

– Миш, – не унимался Баур, – а ведь форма на вас явно с умершего офицера, и сапоги, видимо, тоже? Совесть не мучает?

Миш вновь напрягся. Вроде и сказано это было тихо и спокойно, но он спиной каждой клеточкой своего тела ощущал едкий сарказм и неприязнь Баура. Миш страшно боялся разоблачения. Он неплохо изучил нрав этого маленького безногого генерала. Баур оказался крепким орешком с огромной силой воли и глубокой убеждённостью в своей правоте. Его отличали осторожность, обострённая интуиция, подозрительность. Он, наконец, повернулся к Бауру лицом.

– Нет, господин группенфюрер, не мучает. Тому офицеру эта форма уже явно ни к чему. В аду её все равно черти сопрут, а в раю, как я понимаю, в моде совсем иные одежды.

Выручили Миша вошедшие в палату майор Тюшкин и переводчик-лейтенант. Майор показал глазами денщику на дверь, и Миш с радостью исчез.

– Вижу, генерал, вам лучше, – майор как всегда расположился на соседней кровати, приставив к себе табурет вместо письменного стола и разложив на нём листы форменной бумаги. Переводчик разместился у подоконника.

Слух Баура приятно резануло слово «генерал». Ранее русские так не обращались к нему. Либо «военнопленный», либо просто «Баур». «Что-то изменилось? – подумал он. – Или это новый трюк русской тайной полиции, рассчитанный на усыпление моей бдительности? Поживём – увидим».

– Спасибо, господин майор, мне, действительно, немного лучше.

– Вот и чудесненько. Ну, что, начнём наш допросик, генерал? – майор уселся поудобнее. – Ранее вы утверждали, что накануне смерти Гитлер виделся с вами дважды, вызвав вас и вашего заместителя Бетца к себе в кабинет, где вручил вам портрет короля Пруссии Карла Великого. А затем вы оказались в числе узкого круга лиц, приглашённых на бракосочетание Гитлера и Евы Браун. Всё так, генерал, вы подтверждаете свои показания?

– Да, господин майор, подтверждаю. Только всё было в обратной последовательности: вначале свадьба, а за ней моя последняя встреча с фюрером у него в кабинете в фюрербункере. Именно такие показания я давал ранее.

– Хорошо, – продолжал Тюшкин без смущения. – И вы абсолютно уверены в том, что и на свадьбе, и в своём кабинете было одно лицо – Гитлер? Не спешите, генерал, вспомните и хорошенько подумайте.

Баур ответил без заминки и сомнений:

– Абсолютно, господин майор. Я уже неоднократно давал об этом показания. Это было одно лицо, одна фигура, одна душа. Это был Адольф Гитлер собственной персоной.

– А вот ваши хорошие знакомые штурмбаннфюреры СС Гюнше и Линге сомневаются в этом. Почитайте их показания, – Тюшкин протянул Бауру два листа копии протокола допроса и камер-лакея Линге на немецком языке.

Баур с волнением читал ровные строчки протокола, выполненные умелой рукой и без одной ошибки:

«Следователь: Военнопленный Линге, вы уверены в том, что ночью двадцать девятого апреля нынешнего года на бракосочетании с некой Евой Браун, и в час ночи тридцатого апреля, за два с половиной часа до гибели, в беседе с вами было одно и то же лицо – Гитлер?

Военнопленный Линге: Мне так думалось. Но полностью уверенным быть не могу, так как ночью тридцатого апреля со мной говорил, как мне показалось, не фюрер, а согбенный старик с трясущимися руками, глаза которого были глазами безумца».

Показания Гюнше были однотипными. Баур понимал, каким способом следователи достигали этой гладкой однотипности. «Интересно, – думал он, – будут ли русские бить меня, инвалида? Если будут, то когда, уже скоро, или дадут оправиться после операции?» Он вернул листки Тюшкину.

– Мне нечего добавить к сказанному мною. Линге и Гюнше плохо знали фюрера. Я же его знал больше двадцати лет. Это был фюрер.

Майор Тюшкин с постной миной встал с кровати, заложив руки за спину и опустив голову, стал медленно мерить шагами палату.

– Группенфюрер Раттенхубер тоже не уверен в аутентичности лиц.

– Ничего не могу сказать за или против слов Раттенхубера. Видимо, у него свой взгляд на истину.

– Баур, я не понимаю вас. Мне иногда кажется, вы просто издеваетесь над нами. Все допрошенные, имевшие контакты с Гитлером 29–30 апреля, сомневаются, один Баур не сомневается, – майор вытер платком вспотевшие лоб и шею, но мундир расстёгивать не стал. – Мы, конечно, уважаем твёрдость ваших убеждений, но всё-таки нужно понимать, вы – участник исторических событий, и на вас лежит особая ответственность за их последствия. Надо же быть хоть чуть-чуть политиком, а не заскорузлым солдафоном!

– Иными словами, господин майор, вы предлагаете мне чуть-чуть, ну, скажем так, слукавить? В интересах большой, так сказать, политики. Верно я понял вас?

– Верно, генерал, верно, – Тюшкин оживился в надежде на позитивный исход допроса. – И если вы, наконец, поняли это, уверяю, мы не останемся в долгу. Вы немедленно будете доставлены в лучшую столичную клинику, получите первоклассное медицинское обслуживание и питание, вам разрешат почтовое сообщение с родными и доставку посылок от них через Красный Крест. И, наконец, мы добьёмся включения вас в первый список на освобождение из плена.

Наступила долгая пауза. Баур отвернулся к стене. Ни одному слову русского майора он не верил. Как не верил и в добровольные признания Раттенхубера, Линге, Гюнше. Он уже давно догадывался, что у русских там, наверху, в Москве, идут межведомственные дрязги. Без них, как он убедился за свою долгую службу, не обходится ни одно государство. На его глазах разгорались подковёрные битвы между вермахтом и люфтваффе, люфтваффе и Кригсмарин[23], абвером и РСХА, а внутри РСХА между разведкой и гестапо. Из общения с представителями советской военной контрразведки он вынес, что трупы Гитлера, Браун, семьи Геббельса нашли сотрудники военной контрразведки. Они же захватили то, что осталось от рейхсканцелярии, и тех, кого там, в фюрербункере, обнаружили. Затем, в первые недели после падения Берлина, они же арестовали сотни генералов и высших офицеров вермахта и СС, не успевших покинуть разрушенную столицу, и оперативно провели следствие по опознанию трупа Гитлера. Но что-то у русских вождей не заладилось. Кто-то, видимо, не угодил Сталину, и следствие передали политической полиции – НКВД. А может быть, и не передали, а поручили вести параллельно с военной контрразведкой? По разным признакам, оттенкам, нюансам Баур ощущал на данный момент лидерство НКВД. Он понимал также и то, что судьба его в руках этого ведомства, которому были подчинены все лагеря военнопленных и интернированных. Да, он мог плюнуть на всё и дать русским нужные им показания. Мог бы даже признать побег Гитлера в Аргентину, Чили, на Соломоновы острова, в Тибет, или, скажем, в Антарктиду, о которой мечтал Гиммлер. Возможно, русские даже чем-то ослабили бы для него лагерный режим, разрешили бы переписку. Ему вдруг вспомнились фельдмаршал Паулюс, генералы Винценц Мюллер, Рудольф Бамлер и некоторые другие, после пленения согласившиеся сотрудничать с Советами и даже вступившие в какую-то там антифашистскую организацию. «Какой кошмар! Позор какой! Как людям потом в глаза смотреть? Как жить дальше с проданной душой?»

– Вынужден огорчить вас, господин майор. В силу своего характера и искреннего желания помочь властям СССР установить истину, вновь уверяю следствие в том, что тридцатого апреля нынешнего года в фюрербункере покончил собой именно Адольф Гитлер, рейхсканцлер и президент рейха, фюрер НСДАП и немецкого народа, верховный главнокомандующий вооруженными силами рейха.

Сразу после капитуляции немецкой армии союзники направили в Германию значительные силы контрразведки, разведки и инженеров для поиска и изучения новейшей и перспективной трофейной военной техники. Особое внимание ими было уделено ракетному вооружению и реактивной авиации. Американцы вывезли в США практически всех инженеров-конструкторов ракеты А-4/ФАУ-2 во главе с Вернером фон Брауном, а также значительное число готовых ракет и их агрегатов и почти весь технический архив Пенемюнде. Что-то перепало британцам.

Во второй половине 1945 г. в Германию были направлены советские инженеры В. П. Бармин, В. П. Глушхо, А. М. Исаев, С. П. Королёв, Н. А. Пилюгин, М. С. Рязанский, впоследствии ставшие главными конструкторами Конструкторских бюро в области ракетной техники. Совместно с оперативниками военной контрразведки Смерш, разведчиками и другими специалистами они организовали поиск немецких специалистов, научно-технической документации и оставшуюся после «набегов» американцев ракетную технику. Всех немецких специалистов собрали в посёлке Городомля на небольшом одноимённом острове в озере Селигер, где они в достаточно комфортных условиях работали над первыми образцами советских боевых ракет вплоть до середины пятидесятых годов.

Нечто подобное происходило и с немецкими специалистами в области реактивной авиации. Но со своими проблемами и особенностями. Так, например, в советской оккупационной зоне, в Адлерсхофе близ Берлина, оказался Германский научно-исследовательский авиационный институт – DVL, аналог отечественного ЦАГИ. В январе 1945 года в нем работало 2128 человек, в том числе 13 профессоров, 125 докторов-инженеров, 456 инженеров и 195 техников, конструкторов и чертежников. Институт исследовал и разрабатывал проблемные вопросы авиации, занимался совершенствованием действовавших образцов самолетов, авиационных двигателей, приборов и оборудования, проведением испытаний.

Оперативники советской военной контрразведки быстро обнаружили и допросили директора DVL профессора Бока и еще более 50 сотрудников, сообщивших о местонахождении некоторых документов. Многие научные отчёты перед падением Берлина замуровали в стенах бомбоубежища института. Все они были оттуда изъяты и отправлены для изучения в ЦАГИ.

Опергруппа подполковника Савельева получила от своих коллег из Берлина полный перечень реактивных самолётов, собиравшихся на заводах Юнкерса в Дессау, а также чертежи некоторых самолётов. Однако поиск и привлечение к сотрудничеству немецких специалистов осуществлялся сотрудниками опергруппы собственными силами.

Когда американские войска в конце июля покинули Дессау, Савельев понял, насколько он, видимо, был смешон в глазах генерала Барышникова, заметив тому с нескрываемой иронией о невероятных численных размерах его опергруппы, её технике и вооружении. Побывав в Дессау, проехав по саксонским городам, находившимся в разной степени разрушенности, и где располагались заводы концерна Юнкерса, Савельев ужаснулся масштабам предстоящей работы его опергруппы. А ведь ещё были 63 авиационных и оружейных завода в Тюрингии.

«Где взять людей? У “Центра” просить нельзя, всё равно не дадут, ещё и на смех поднимут. Надо срочно менять тактику, – думал Савельев, – надо выделить главные задачи поиска, задачи второго и третьего уровней, закрепить за ними людей, сформировать некие подгруппы, так, как мы делали в Берлине». Он стал набрасывать план. Прервал Снигирёв, вошедший в кабинет с папкой документов.

– Немцы не подкачали, Александр Васильевич, – улыбаясь, он положил перед Савельевым несколько страниц, – особенно ваш Бурхольд.

Савельев читал список конструкторов концерна Юнкерса, по сведениям Бурхольда оставшихся в Дессау и близлежащих населённых пунктах, с адресами и телефонами (в Дессау и некоторых городках телефонную связь американцы уже наладили). Первым в списке значился доктор Брунольф Бааде, директор опытного завода концерна Юнкерса, далее шли инженеры-конструкторы, более десятка фамилий. Второй список подготовили агенты, завербованные контрразведчиками из состава полицейского управления Дессау, он содержал сведения о тридцати семи инженерах и технологах авиационных заводов Юнкерса. Безусловно, это был успех!

– Молодцы, – произнёс Савельев непонятно о ком: о своих оперативниках или о завербованных ими агентах, – давай, Иван Иванович, готовь справку в центр об этом. Я сегодня переговорю с Бурхольдом по его списку, а потом проведём совещание с нашими технарями о первых итогах работы и планах на осень с учётом возможного привлечения выявленных немецких специалистов. По полякам есть новости?

– Пока нет, Александр Васильевич. Работаем, механизированные патрули действуют круглосуточно, охрана объекта, как вы приказали, усилена, агентурная сеть извещена, комендатуры тоже.

– И всё же, как ты думаешь, что это за польская шарага такая? – Савельев отворил балконную дверь, офицеры закурили. – Что ищут? Чьих будут?

– Может, остатки немецкой разведки пускают корни?

– Не думаю. Сам посуди, откуда у них тогда новые форма, ремни, сапоги, автоматы ППС? Склады что ли грабили? Но в сводках за полтора месяца таких случаев не значится.

– Я что подумал, район их действия очень интересный, – Снигирёв развернул на столе карту Саксонии-Ангальт. – Они что-то ищут здесь, у Рослау, либо на восточном берегу Эльбы в Саксонии. Но опять же ближе к Рослау, а может быть, и к Дессау?

– А ты не думал, Иван Иванович, что эти поляки – засланные казачки с той стороны Эльбы? Ведь теоретически это может быть разведгруппа лондонского польского эмигрантского правительства. А может быть, и разведывательно-диверсионная. Как ты на это поглядишь?

Снигирёв задумался, прошёлся по кабинету, минуту постоял у раскрытой балконной двери.

– Возможно, ты прав, Александр Васильевич. Вполне вероятно, в нашем огороде шарит группа британской военной разведки, сформированная из поляков. Или спецподразделение бывшей Армии Крайовой, получившее какое-то задание британской разведки.

– В любом случае будем просить центр делать запрос в Главное разведуправление Генштаба. Может, чем-то помогут?

В дверь постучали, вошёл дежурный.

– Товарищ подполковник, к вам тут немец, говорит его фамилия Бааде.

Савельев со Снигирёвым переглянулись и быстро убрали документы и карту со стола.

– Проси, – приказал Савельев.

Облачённый в костюм синего цвета с чуть заметной полоской, в белоснежную рубашку с крупными янтарными запонками и галстуком «белый горошек на вишнёвом поле», в чёрные лакированные полуботинки, Бааде решительно вошёл в кабинет и, улыбаясь, будто старым друзьям, подал руку вначале Савельеву, предусмотрительно бросив взгляд на погоны, затем Снигирёву. Он был выше среднего роста. Крупные черты лица, большой лоб, волевой подбородок, прямой нос и густая шевелюра тёмных волос создавали впечатление о нём, скорее, как об эпатажном поэте или художнике-модернисте, нежели об авиаконструкторе. Только большие карие глаза, искрящиеся лукавинкой, выдавали человека умного, готового к рискованным решениям, а возможно, и авантюрам. Кабинет наполнился ароматом дорогого парфюма. Не дожидаясь приглашения, он сел и, не спросив разрешения, закурил американские «Camel».

– Разрешите представиться, господа, доктор Брунольф Бааде, бывший директор опытного завода государственного концерна Хуго Юнкерса. А я, как понимаю, имею честь познакомиться с офицерами советской военной контрразведки?

Савельев и Снигирёв представились и оба закурили «Казбек». Бааде продолжил:

– Дело в том, господа, что я не стал ждать вашего приглашения, решил, так сказать, опередить события и предложить вам свои услуги и помощь в деле освоения разрушенного войной большого производственного хозяйства по конструированию и изготовлению современной авиационной техники, – он выпустил тонкую струю дыма в открытую балконную дверь, заложил ногу на ногу. – В отличие от многих моих коллег я не стремился бежать на Запад. И не потому, что так люблю русских и ваш коммунистический строй и не люблю англичан с американцами. Вовсе нет. Просто я принципиальный сторонник божьего указания «где родился, там и пригодился». Саксония – моя родина, а на заводах Юнкерса я вырос. Кстати, американцы, войдя в Дессау, уже на следующий день нашли меня и предложили работу с хорошими деньгами, но я решительно отказался. И знаете почему? А потому, господа, что мне сорок один год, и десять лет из них я, получивший отличное научно-техническое образование в университетах Мюнхена и Берлина, проработал в США, сделав карьеру в компании «Acron Airships» до главного инженера. Но работать с американцами нельзя! – он прихлопнул ладонью по столу. – Немец для них, русский или там француз какой – всё равно остаётся чужаком, они из тебя выжимают все соки, создают вокруг атмосферу недоверия и постоянной слежки, а достигнутые тобой результаты выдают за собственный успех. Хотя, – Бааде закатил глаза и причмокнул от удовольствия губами, – честно скажу, платят хорошо! В мае тридцать девятого меня лично пригласил генеральный директор концерна Юнкерса, доктор Генрих Коппенберг занять должность ведущего конструктора. Отказаться я не мог.

Наступила пауза. Офицеры, озадаченные явлением Бааде к руководству опергруппой Смерша, соображали, как вести себя: немедленно арестовать нахального немца и допросить его, взять подписку о сотрудничестве и принять на работу в качестве консультанта, либо подумать и посоветоваться с центром, но подписку о сотрудничестве взять. Савельев выбрал второе. Он заговорил на приличном немецком, чем приятно удивил Бааде.

– Господин Бааде, не скрою, мы удовлетворены вашим приходом.

Немец с достоинством склонил голову, выразив признательность. Савельев продолжил:

– Если не возражаете, мы предлагаем вам сотрудничество, но наши законы требуют получить от вас письменное согласие, которое возлагает на вас и ряд обязательств, в том числе по охране государственной тайны. Все вопросы вашего финансового, продуктового и вещевого довольствия будут определены и урегулированы сегодня же.

– Господин подполковник, – улыбка исчезла с лица Бааде, он заговорил серьёзно и осознанно, – я буду готов работать и за продовольственный паёк. Тем более, что сейчас купишь на эрзац-марки? Я готов приступить к работе хоть завтра.

Снигирёв положил перед Бааде бланк подписки о сотрудничестве с военной контрразведкой Смерш на немецком и русском языках. Немец бегло пробежался глазами по документу и размашисто подписал оба экземпляра. Савельев сказал:

– Завтра и приступайте. В восемь утра за вами заедет машина. Вашим куратором будет Кудрявцев Андрей Емельянович, ведущий инженер ЦАГИ, специалист в аэродинамике.

Савельеву показалось, что по лицу Бааде пробежала тень удивления.

– Вы знакомы с Кудрявцевым?

– Нет, господин подполковник. Но я знаком с его научными трудами, опубликованными до войны. Я весьма польщён таким куратором. Работать с людьми из ЦАГИ – дело ответственное.

Снигирёв вручил немцу список конструкторов, подготовленный Бурхольдом, подождал, пока тот прочтёт, затем спросил:

– Вы всех знаете?

– Всех, господин майор. Это весьма достойные люди.

– Будут с нами работать?

– Будут. Я переговорю с каждым. Уверен, все дадут своё согласие. Бурхольда, если не возражаете, я тоже беру к себе.

Савельев согласно кивнул, затем вызвал по телефону зампотылу, майора Кубацкого. Через минуту тот был в кабинете с блокнотом и карандашом в руках. Савельев приказал:

– Михаил Иванович, готовьте проект приказа о зачислении господ Бааде и Бурхольда консультантами в инженерно-техническую группу. Размер оклада, положенные надбавки, вид продовольственного и вещевого довольствия согласуете со мной отдельно. Да, и закрепите за ними легковую машину с водителем. Забирайте их сейчас к себе и скажите майору Бурляеву, чтобы тот с переводчиком помогли немцам заполнить анкеты и написать заявления.

Кубацкий переступил с ноги на ногу, но с места не сдвинулся. Савельев поднял на него глаза. Зампотылу неуверенно спросил:

– Товарищ подполковник, может, сами Бурляеву позвоните?

– Ладно, Михаил Иванович, иди, – недовольно пробурчал Савельев, – я сам поручу Бурляеву.

После ухода Кубацкого и Бааде Снигирёв заметил начальнику:

– Ты бы, Александр Васильевич, серьезно поговорил с Бурляевым. Хамит он людям, пугает их. Раньше только технарей гнобил, теперь и оперсостав, и военных.

– Собери факты, опроси людей и представь мне без подписи. Да, установи наружку за Бааде, Бурхольдом и всеми ведущими специалистами, которые дадут согласие на сотрудничество с нами. Нужно проверить, не ведут ли они в двойную игру.

Лётчики доставили спецпочту. В пакете из центра Савельев обнаружил несколько секретных документов. Первым была копия письма наркома авиационной промышленности СССР А. И. Шахурина в ЦК ВКП (б) от 24 июня 1945 г. Нарком писал:

«С нашей точки зрения, было бы целесообразно иметь на территории оккупированной нами зоны Германии специального типа организации с особым режимом (под наблюдением НКВД), где немецкие ученые могли бы вести научно-исследовательскую работу по нашим заданиям».

Далее Шахурин предлагал прекратить демонтаж крупных немецких предприятий, занимавшихся в годы войны выпуском самолётов и двигателей. В списке значился в том числе и опытный завод фирмы «Юнкерс» в Дессау.

Заводы в Лейпциге были также объектами ответственности опергруппы Савельева.

Сталин, видимо, быстро согласился с наркомом авиапрома, так как уже 30 июня состоялось совместное постановление ЦК ВКП (б) и Совнаркома СССР, которое обязывало гражданские и военные власти в срок до 1 января 1946 г. на базе указанных выше бывших немецких авиапредприятий создать научно-производственные организации системы Наркомата авиационной промышленности СССР, сконцентрировав в них все конструкторские и инженерные силы из немцев, добровольно согласившихся сотрудничать с органами советской власти, либо выявленные в лагерях военнопленных и интернированных. Постановлением запрещалась эвакуация в СССР материалов, станков и оборудования этих заводов, а также изделий любой степени готовности.

Прочитав документ, Савельев недоумевал: «Как же так? Ведь это же грубейшее нарушение договоренностей с союзниками. Если они узнают, а они рано или поздно узнают, скандал разгорится нешуточный!» Он хорошо помнил, что в конце мая на заседании Союзного Контрольного Совета в Берлине по предложению американской стороны четырьмя командующими союзных войск в Германии был принят и подписан закон № 25 для оккупированной территории Германии «О контроле над научными исследованиями», согласно которому все военные исследовательские организации должны быть распущены, а постройки военного характера уничтожены или вывезены.

Савельев немедленно запросил шифровкой центр: так выполнять или не выполнять? Вскоре пришёл ответ, подписанный генералом Барышниковым: «Выполнять! И не умничать!»

«Конечно, с одной стороны, – думал Савельев, – работа теперь несколько упрощается. С опергруппы снимается забота о транспортировке в Союз обнаруженных машин, оборудования и материалов. На Наркомат авиационной промышленности возлагаются задачи производственного характера и материально-технического обеспечения авиапредприятий, которые должны быть организованы в Германии. Да и охрану, скорее всего, передадут НКВД. Но, с другой стороны, появится, как пить дать, куча начальников из Наркомавиапрома, НКВД, на кухне, как водится в коммунальной квартире, начнётся толкотня и неразбериха».

Раздумья Савельева прервал шифровальщик:

– Товарищ подполковник, – он протянул расшифрованный текст, – только что из Центра.

Савельева вызывали на совещание в главк.

На следующий день перед отлётом он поручил Снигирёву провести совещание с инженерно-техническими работниками и познакомить наших спецов с немцами. Ещё раз уточнить главную задачу: поиск авиационных реактивных двигателей и реактивного бомбардировщика.

Зебурха из Москвы так и не дождались. Запрашивать центр было нельзя, намылят шею.

Прошло несколько дней после допроса. Баур переживал о возможных последствиях своего упорства перед майором НКВД, каждый день ожидал санкций, ограничений в питании и медицинском обслуживании, даже побоев. Но всё шло по-прежнему. Утром приходил Миш с тазом и кувшином с водой, умывал Баура, уносил утку, прибирал в палате, шёл за завтраком, вместе ели. Потом – врачебный осмотр, перевязка, свежие сплетни и слухи от Миша. Денщик, слегка поднаторевший в русском, умудрялся доставать советские газеты и пересказывал их содержимое. Так, Баур узнал о вступлении американских и английских войск в Берлин в соответствии с соглашением о разделе Большого Берлина на зоны союзной оккупации; о Потсдамской конференции глав СССР, США и Великобритании; об официальном присоединении СССР к резолюции Потсдамской конференции по Японии, объявлении войны Японии и начале военных действий; о Курильской военной операции советских войск и Тихоокеанского флота; о высадке американских войск на японских островах; о формировании в Польше Правительства национального единства и его признании властями СССР, США и Великобритании; об отходе к Польше немецких земель к востоку от Одера и Нейсе и о договоре между СССР и Польшей о признании новой советско-польской границы, о восстановлении дипломатических отношений СССР с Румынией и Финляндией; о том, что во Франции генерал Петен приговорен к смертной казни за сотрудничество с немцами; о военных трибуналах над фашистскими преступниками на Украине, в Белоруссии, Псковской, Смоленской, Новгородской и других областях СССР, о смертных приговорах карателям, гауляйтерам, высшим офицерам СС и СД, коллаборационистам…

От всей этой информации кружилась голова, было тошно и противно. Баур понимал, что абсолютно ничего не понимал в происходящем. Он привык четверть века жить в простой системе координат: хорошая техника – плохая, опасно – безопасно, выгодно – невыгодно, свой – чужой, друг – враг, белое – чёрное. Никаких оттенков, полутонов, нюансов, усреднённых позиций и тонких материй, только да или нет. Так было просто жить, служить, любить и ненавидеть. Большинство немцев существовало в этой системе координат двенадцать лет, с тридцать третьего по сорок пятый год. И ничего, завоевали Европу, пол-России, да и приличный потенциал сохранили.

Временами он был просто в отчаянии, не понимая, что делать, как себя вести, на что надеяться и чего ожидать от судьбы. Оторванный от семьи, лишённый права переписки, возможности общения с коллегами по несчастью в госпитале, читать прессу, он впадал в ярость, не ел, не общался с Мишем, с медперсоналом, часами лежал на боку, упёршись взглядом в окрашенную зелёной масляной краской стену палаты. В такие минуты обострялась боль, но именно она была его союзником, отвлекая от самых мрачных мыслей и желаний, а такие всё чаще навещали его, и он умудрился даже спрятать в складки старого матраца половинку лезвия безопасной бритвы и ржавый гвоздь, валявшийся под кроватью на расстоянии протянутой руки.

Но НКВД не дремал. Однажды ночью в госпитале провели крупный шмон, то есть обыск всех больных заключённых, и у Баура без особого труда нашли запрещённые колюще-режущие предметы. Майор Тюшкин с видом строгого учителя внушал Бауру, словно нашкодившему балбесу:

– Нехорошо, генерал, нарушать законы. Советская власть вас лечит, кормит, заботится о вас. А вы что? Похулиганить решили? Нехорошо. Должен предупредить – в случае повторения будут приняты строгие меры.

Баур был убеждён: сдал его Миш. Зародившееся к денщику недоверие постепенно перерастало в тщательно скрываемую неприязнь, и Миш ощущал изменившееся к нему отношение. Баур регулярно его подначивал, придирался. Вот и сейчас Баур не стерпел вида денщика с его прилизанными волосами, откормленной рожей и вечным запахом лука.

– Миш, а ведь это вы указали конвойным, где я прятал лезвие и гвоздь. Они даже искать не стали, просто сунули руки в заранее известные места.

– И не стыдно вам, господин группенфюрер, поклёп на меня возводить? – загундел Миш притворно-обиженным тоном. – Стараешься для вас, стараешься, а доброго слова не услышишь. Как вы только могли подумать так обо мне?

– Хватит врать, Миш. Кроме вас некому было. Ведь вы один здесь денщик. Я понимаю, всем хочется побыстрее от плена улизнуть, но своих предавать – последнее дело.

Разобиженный Миш собрал кипу принесённых советских газет, которые был намерен читать Бауру и, демонстративно уходя, бросил в сердцах:

– Зря вы так обо мне, господин группенфюрер.

Только он ушёл, дверь по-хозяйски, рывком, отворили, и в палате вновь оказался улыбающийся майор НКВД Тюшкин, а с ним некий господин в немецкой генеральской форме, но без погон.

– Вот, генерал, принимайте вашего земляка. Любите и жалуйте, генерал-лейтенант Мюллер собственной персоной.

Баур не сразу признал в этом человеке Винценца Мюллера[24], ставшего, как и фельдмаршал Паулюс, символом предательства. Мюллер командовал 4-й немецкой армией, в сорок четвёртом полностью разгромленной под Минском. Сам Мюллер попал в плен. С первых же дней в качестве военнопленного присоединился к работе Союза Германских офицеров, занимался антифашистской пропагандой, писал листовки, которые с советских самолётов сбрасывали над позициями германских войск.

Фюрер, узнав о его добровольном пленении, приказал Кальтенбруннеру любыми способами вызволить того из советского плена, доставить живым в Берлин и публично повесить перед Бранденбургскими воротами в назидание другим командующим армиями вермахта.

Мюллер присел на пустую койку. От него исходил запах дешёвого, возможно советского, одеколона. Долгим холодным взглядом он изучал Баура.

– Здравствуй, Ганс. Как ты себя чувствуешь? Нужна ли какая помощь?

Баур не понимал, что произошло у него где-то там, под ложечкой. Что-то стало щекотать и чесаться, и ему вдруг захотелось рассмеяться, ну просто заржать, словно изголодавшему мерину. Он обеими ладонями обхватил лицо и еле себя сдержал.

– Здравствуйте, генерал Мюллер, – он не стал переходить на интимный тон общения, – я в порядке, лечат и кормят хорошо, помощь не нужна. Не требуются также ваши усилия уговорить меня на сотрудничество с русскими. Я, Мюллер, присягу давал фюреру, не снимал её с себя, и другую давать не намерен. Честь имею кланяться.

Мюллер, не выражая никаких эмоций, поднялся и просто, без сожаления попрощался:

– Ну, будь здоров. Понадобится помощь, зови.

Майор НКВД Тюшкин был явно разочарован.

На подмосковном аэродроме Савельеву вручили пакет с приказом прибыть в Генеральный штаб на совещание к десяти часам, затем в тринадцать часов быть на совещании в Наркомате авиационной промышленности, а к восемнадцати – в главк на Лубянку, к генералу Барышникову. У здания пункта управления полётами аэродрома Савельева и еще нескольких начальников оперативных групп, прибывших из Германии, ждал армейский автобус.

Савельев давно не ездил вот так свободно и неторопливо, с интересом разглядывая бежавшие мимо окон домики, сады, рощи. Середина августа в Подмосковье – ещё полнокровное лето с богатой зеленью; желтела лишь нескошенная трава по обочинам. Часто попадались женщины с детьми, несущие большие пустые корзины или лукошки, явно шли по грибы и по ягоды.

«Интересно, – подумал Савельев, – Лена уже проснулась? Наверное, да, она жаворонок. Как она меня встретит? Ведь она и не знает о моём приезде. Хотя лётчики ящики с продуктами домой привезут и, конечно, проболтаются».

Въехав в Москву, офицеры стали переговариваться. Многих интересовало, отчего главк проводит совещание в старом здании Генштаба, что в Колымажском переулке. В результате непродолжительной дискуссии пришли к единому мнению: начальство решило ознакомить застрявших в Германии и оторвавшихся от свежих новостей контрразведчиков с положением на Забайкальском, 1-м и 2-м Дальневосточных фронтах. И не ошиблись.

В просторном помещении, где разместилось полсотни генералов и старших офицеров Главного управления контрразведки Смерш Наркомата обороны СССР, погасили свет и показали свежую фронтовую хронику, только доставленную в Москву. Затем молодой полковник-генштабист кратко и толково доложил о наступлении всех трёх фронтов под общим командованием маршала Василевского, в результате которого наши войска за десять дней продвинулись на 600 километров. Он рассказал об операции кораблей и войск Северной Тихоокеанской флотилии на Сахалине и Курильских островах.

Полковник, заканчивая, подчеркнул, что эта война вовсе не лёгкая прогулка Красной армии, там произошло непримиримое противостояние советского, русского духа и японских традиций стойкости.

После генштабиста выступил замначальника главка генерал-лейтенант Селивановский. Савельев никак не мог вспомнить, где он видел этого генерала с вьющейся, хорошо уложенной шевелюрой густых каштановых волос, крупным и волевым лицом римского полководца. Когда тот встал вполоборота к аудитории, вспомнил! Эрмитаж, зал Героев 1812 года, портрет генерала Ермолова. Точная копия! Видимо, Селивановский знал об этой схожести и старался поддерживать образ.

Он явно торопился и оперировал только цифрами и фактами, решительно отсекая обобщения, выводы, заключения. Но Савельев узнал многое, о чём имел смутное представление, в первую очередь об особенностях района ответственности его группы. В Тюрингии располагались 63 завода, работавших на авиацию, и еще 74 в Саксонии. Сто тридцать семь заводов! А его группа нашла и обследовала пока не более пятидесяти… Фабрика детских игрушек фирмы «Гоберт-Гортвиц» изготовляла плоскости к самолётам, шоколадная фабрика фирмы «Мауксион» в Заальфельде производила цилиндры авиамотора «БМВ», вязальная фабрика в Апольде выпускала фюзеляжи и узлы управления для различных самолетов… Но особенно резанула информация о подземном авиационном заводе по производству самолётов с реактивным двигателем в городе Кала. Оперативникам Савельева о нём ничего не было известно.

Далее генерал заявил о необходимости прекращения вывоза в СССР станков, оборудования, сырья и готовой продукции с германских заводов авиационной промышленности, о скором приезде в Германию представителей Наркомавиапрома и необходимости помочь им наладить производство авиационной техники на месте. Один из офицеров не выдержал и задал мучавший всех вопрос:

– Товарищ генерал-лейтенант, а как быть с соглашением союзников о демонтаже всех авиационных заводов Германии? Ведь о нашей работе американцы и англичане узнают очень быстро. Скандал выйдет.

– Вы, товарищ майор, на то и служите в Смерш, – Селивановский многозначительно поднял указательный палец, – чтобы никакой информации не досталось нашим заклятым союзникам. А об остальном не беспокойтесь. Пусть об этом товарищи из Наркоминдела думают.

– Так ведь, товарищ генерал-лейтенант, – не унимался майор, – каждому немцу рот не заткнёшь.

– Заткнём, – генерал начинал сердиться, его лицо и шея побагровели, – на каждый роток накинем платок! Ну, а если, майор, узнаем, что информация просочилась из сектора вашей ответственности, я вам не позавидую.

Вопросов больше не было. Селивановский предупредил, что в сентябре начнут прибывать подразделения НКВД для охраны объектов, поэтому опергруппы сократят, оставив за ними только функции контрразведывательного обеспечения. На этом совещание и закончилось. Офицеры покидали помещение с ещё большим количеством вопросов, не получив ответ ни на один из накопившихся.

До совещания в Наркомате авиапрома оставалось еще полтора часа, и руководство решило покормить офицеров в генштабовской столовой. Савельев, покурив с офицерами, подошёл к дежурному, сидевшему за столиком у лестницы, ведущей на второй этаж, и попросил разрешения позвонить в город.

– Нельзя, товарищ подполковник, все звонки записываются Смершем. Меня под трибунал отдадут.

– Не отдадут, капитан, – Савельев показал своё удостоверение, от вида которого капитан даже встал, – давай журнал звонков, записывай мою фамилию, звание и должность, дату и время звонка поставь, а я распишусь.

После того как Савельев расписался, дежурный с уважением пододвинул телефонный аппарат. После нескольких гудков трубка заговорила скрипучим мужским голосом. Савельев попросил позвать Елену Савельеву, на что получил резкий отпор:

– Вы кто такой, чтобы фамильярно требовать к телефону ответственных должностных лиц?

Савельев чуть не расхохотался. Еле сдерживаясь, он продолжил командным голосом:

– Старшего лейтенанта Савельеву к телефону, немедленно!

Трубка на минуту задумалась, урча, кряхтя и вздыхая, затем вкрадчиво заговорила, явно озадаченная:

– Я извиняюсь, а как прикажите доложить?

– Из главка звонят, с Лубянки!

На том конце, похоже, вошли в ступор. После новой паузы в трубке послышалось:

– Товарищ Савельева, будьте так добры, возьмите трубочку, вам с Лубянки телефонируют.

Лена, видимо, что-то поняла или почувствовала, её голос звучал бодро и весело:

– Савельева слушает. Милый мой, дорогой, здравствуй! Я так и подумала, что это ты. Где ты? Как ты? Ой, прости за глупые вопросы, всё равно не ответишь.

– Отвечу, Леночка, я в Москве. Освобожусь и сразу к тебе. Как мама?

– Да всё в порядке. Очень буду ждать.

Савельев положил трубку и крепко пожал руку дежурному.

После обеда, довольно скромного, как заметили офицеры, в сравнении с их германским харчеванием, все командиры опергрупп были доставлены автобусом в Наркомат авиационной промышленности, в Уланский переулок.

В актовом зале на сцене стоял покрытый зеленым сукном стол с графином воды и тремя стаканами, тремя стопками чистой бумаги, тремя комплектами карандашей и большими песочными часами. Ровно в час дня места за столом заняли нарком авиационной промышленности СССР генерал-полковник Шахурин, его заместитель генерал-лейтенант Кузнецов и генерал-майор Барышников.

Нарком после приветственных слов поблагодарил офицеров Смерш за самоотверженную и профессиональную работу, подчеркнув, что, благодаря им, стало возможным привлечь к сотрудничеству крупных немецких ученых и хороших специалистов в области авиастроения. Улыбнувшись, он заметил, когда немцы убедились, что имеют дело со специалистами, а не армейскими офицерами, согласились сотрудничать.

– Да, да, товарищи офицеры, под специалистами я и вас имею в виду, так как чистых дилетантов среди вас нет, насколько мне известно, все как минимум с инженерным образованием. Именно поэтому, полагаю, так быстро удалось достичь серьёзных результатов. Посудите сами, за два с половиной месяца обнаружены и отправлены в Советский Союз реактивные самолёты новых конструкций, представляющие особый интерес, в том числе: «Ме-163», «Ме-262», «Не-162», «Арадо-234с», «Не-219», новейшие поршневые моторы «Юнкерс-222», мощные спаренные поршневые моторы «Даймлер-Бенц».

Были найдены представляющие интерес техническая литература и различные отчеты, ценные технические документы, скрытые в тайниках; разысканы закопанные в землю документы и различные материалы по опытным работам; обнаружены совершенно секретные материалы узлов и агрегатов.

Сегодня утром мне доложили, что в Дессау обнаружен завод по производству реактивных двигателей «Jumo-004» авиаконцерна «Юнкерс». Завод немцы затопили, сейчас там откачивают воду и ведут поисковые работы. Хочу обратить ваше внимание, товарищи, – Шахурин повернулся к Барышникову, – завод этот представляет колоссальный интерес, так как, по имеющимся у нас сведениям, там было серийно выпущено 2700 двигателей «Jumo-004» и имеются заделы агрегатов и отдельные крупные детали этого двигателя. Как я понял, обнаружена и техническая документация по этому лучшему серийному реактивному двигателю, а также зарытые в землю чертежи по реактивному двигателю нового поколения «Jumo-012». Хочу убедиться, это так? – нарком вновь поглядел на Барышникова, который бросил взгляд на Савельева и кивком головы поднял его с места.

– Так точно, товарищ нарком, – доложил Савельев, абсолютно не ведая о находках, найденных, видимо, вчера вечером или ночью, – всё верно.

– Молодцы! Я попрошу товарищей Кузнецова и Барышникова представить мне на этой неделе список отличившихся офицеров и солдат Смерша, а также штатских инженеров из состава оперативных групп, участвовавших в поисковых работах.

«Господи, – думал Савельев, – откуда у Шахурина эти данные? Кто без его ведома доложил? Что будет, если всё окажется блефом?»

На утреннюю перевязку Баур явился самостоятельно, без помощи санитаров. Перед этим он минут десять ходил по коридору госпиталя, приноравливаясь к костылям. Культя болела, но было терпимо.

– Доброе утро, господин группенфюрер, – произнёс Миш что-то не очень весёлым голосом, и даже съязвил, кивнув на костыли, – вижу, осваиваете новую технику?

Баур не ответил. Он, возвращаясь с перевязки, узнал, что в Германию отправляют, освободив из плена, группу тяжелораненых и прооперированных немецких солдат, лежавших прямо в коридоре госпиталя. С одним из них он успел поговорить и спросил, сможет ли тот взять на себя ответственность доставить в Германию письма к родным. Солдат согласился. И сейчас Баур, не обращая внимания на Миша, повернулся к нему спиной и быстро писал на блокнотных листах письма матери и жене Марии. Как ни пытался Миш заглянуть через плечо Баура и выведать, что так увлечённо пишет шеф, у него ничего не вышло. А когда денщик отправился на кухню за завтраком, Баур проворно поскакал на костылях в крыло госпиталя, где лежали солдаты, и передал раненому письмо.

– Не беспокойтесь, господин генерал, доставим в лучшем виде.

И ведь доставил же.

– Переводят нас, господин группенфюрер, – невесело сообщил Миш, собирая тарелки и ложки после завтрака, – и лагерь, и лагерный госпиталь.

– И куда же, позвольте узнать?

– Говорят, вас куда-то под Москву, в какой-то «генеральский лагерь», а нас, солдат, неведомо куда.

– И когда же планируется переезд?

– Слышал, господин группенфюрер, к концу недели грузиться будем, дня через два, выходит.

Ближе к вечеру в палату нагрянул майор Тюшкин, как всегда излучавший спокойствие и профессионально поставленную доброжелательность.

– Ну, генерал, ничего нового не вспомнили? Нет? А жаль. Вот ведь какое дело, генерал, думается, три месяца вы следствие за нос водили, скрывали истинное течение событий и существенные обстоятельства, влиявшие на бегство Гитлера из Берлина.

– Ничего не могу добавить, кроме сказанного мною ранее, господин майор. Весьма сожалею. Кто-то сознательно вводит в заблуждение спецслужбы и руководство СССР. Зачем, не знаю. Но поверьте, Гитлер мёртв.

– Знаете, Баур, лично мне вы симпатичны, но, к сожалению, не могу ручаться за моих коллег из Наркомата госбезопасности, с коими вы наверняка познакомитесь, если мы с вами не договоримся.

– Угрозы я тоже слышал. Ну, замучают меня, ну, умру я днём раньше или позже? Гитлер от этого живее всё равно не станет.

– Генерал, вы же умный человек, ведь всё прекрасно понимаете, кому-то очень нужен ваш Гитлер живым и невредимым. Дайте показания, и шведский Красный Крест завалит вас продуктами, выпивкой и табаком, к вам пойдут письма родных, вас будут готовить на досрочное освобождение из плена. Вы забудете все свои страдания и спокойно вернётесь домой.

– Вы, господин майор, мне тоже симпатичны, и я искренне сожалею, что вас, в целом неплохого человека, используют в интересах лжи и каких-то нам обоим неизвестных подковёрных игр высших сфер.

Вздохнув, майор стал собираться. У двери он повернулся к Бауру.

– Прощайте, генерал. Мы вряд ли с вами когда-нибудь увидимся. Но все же подумайте, стоит ли обрекать себя на безысходность? Может статься, вы никогда больше не увидите родных, близких и родину. Стоит ли ваше упрямство таких жертв? Прощайте.

Баур не мог уснуть до утра. «Действительно, стоит ли всё это таких жертв? Кому нужна теперь моя правда? Кому я делаю добро? Кому я изменю, согласившись на сотрудничество с русскими? Что я, один из лучших пилотов страны, получил от фюрера взамен верной ему службы? Даже первое генеральское звание мне дали лишь в конце сорок четвёртого, когда боров Геринг таскал на своих жирных плечах погоны придуманного им звания рейхсмаршала авиации, когда сухопутный капитан Мильх ходил в генерал-фельдмаршалах. Весь генералитет люфтваффе купался в деньгах и богатстве, грабя и мародёрствуя в Польше, на Балканах, во Франции, Голландии, Бельгии, Дании, Норвегии, России. А я все эти годы служил за зарплату, получая объедки с барского стола в виде коробок конфет и увядших букетов цветов от фюрера.

Ну и что? Зато я был спокоен за себя и свою семью. Я хорошо делал своё дело, меня уважали, и никто не мог упрекнуть в казнокрадстве, взятках, непорядочности. Однажды ночью, дня за два до самоубийства фюрера, мы сидели в буфете фюрербункера с группенфюрером СС Генрихом Мюллером, начальником гестапо, пили кофе, болтали о прошлом, мыли косточки бывшим бонзам. Мюллер застенчиво улыбнулся и сказал: “А знаете, Баур, вы ведь тоже были в моей разработке. Я велел вас проверить так, на всякий случай. И был крайне изумлён, когда ознакомился с результатами проверки. На вас ничего не было. Понимаете, совсем ни-че-го. Даже обидно стало как-то. Ну, хоть бы пять литров авиационного бензина украли, или там коробку мыла, пачку салфеток, рулон туалетной бумаги. Хоть бы анекдот какой-то политический кому рассказали. А тут ничего. Я всегда вас уважал, Баур, но тут окончательно удостоверился – вы просто честный и порядочный человек”.

Фюрер меня ценил именно за это. Как мало порядочных людей его окружало, как тяжело ему дышалось в смраде скопища мерзавцев и подлецов! Он ведь со мной одним был искренен, мог поделиться сокровенными тайнами своей души, советовался со мной. А что он тебе, Баур, плохого сделал? Выходит, что ничего. Так за что я должен продавать память о нем? За тридцать советских сребреников? Кому? Этим славяно-монголо-еврейским недоноскам? Они грабят мою страну, насилуют женщин, глумятся над великой культурой, и я, Ганс Баур, должен им служить? Нет, их надо уничтожать. Всех! Но ничего, мы ещё поборемся, Германия обязательно восстановится, дух нации не сломлен. Нужно во что бы то ни стало помогать всем военнопленным не падать духом, поддерживать в них веру в возрождение Германии и силу идей фюрера. Вот моя задача».

Госпиталь спал. Только санитарки домывали полы в коридорах.

– Валь, тебе жалко этих наших фашистов?

– За что же их, Клавдия, жалеть, душегубов проклятых? Скольких людей безвинных они погубили, баб, стариков, детишек малых? Сколько горя принесли нам всем, сколько порушили, сожгли? Нелюди они, слуги сатаны. Всех бы передушила своими руками.

– Вот и я так думаю.

– Но всё ж, Клава, и они, какие ни есть, люди. И они натерпелись от своего Гитлера. Конечно, жаль их.

Заместитель наркома авиационной промышленности Василий Петрович Кузнецов раскрыл на трибуне папку, приказал капитану в лётной форме опустить экран, зашторить окна и начал доклад.

– Пользуясь тем, что в зале находятся офицеры с хорошим научно-техническим образованием и учитывая специфику вашего ведомства, упрощать ничего не буду, – улыбнулся и поднял вверх указательный палец, – но и усложнять тоже.

В зале послышался смех и оживление. Савельеву же было не до смеха. «Как бы выбраться отсюда и позвонить в Рослау? Кто послал информацию о находках? – мучился он в раздумье. – Не провокация ли?»

Но выбраться с совещания оказалось невозможным, тем более его отсутствие сразу заметит Барышников. Замминистра продолжал:

– В годы войны Германия достигла значительных успехов в развитии авиации. Самым большим её достижением было создание реактивных самолётов – истребителей с жидкостно-ракетными и турбореактивными двигателями, способных развивать скорость 800 и более километров в час, бомбардировщиков, разведчиков и штурмовиков. Появление реактивных самолётов означало новый этап в развитии авиации.

Советское руководство отлично понимало важность использования немецких научно-технических достижений для совершенствования военной авиационной техники, так как во время войны многие экспериментальные перспективные работы наших учёных и конструкторов были прекращены, конструкторские коллективы расформированы. Сегодня необходимо навёрстывать упущенное.

Итак, за годы войны на вооружение немецких ВВС поступили следующие реактивные самолёты:

А) истребитель-перехватчик «Мессершмитт Ме-163 Komet» («Комета»). Первую модель самолёта испытали летом сорок первого года, а в серийное производство запустили в сорок третьем. Всего было построено 360 экземпляров.

Погасили свет, и на экране вначале появились изображение «Кометы», а затем кадры хроники её взлёта и посадки на аэродроме в Рехлине.

Генерал продолжил:

– Машина оказалась неплохой, но слабопригодной к ведению боевых действий: малые размеры, слабый двигатель, небольшой радиус действия, слабая устойчивость при маневрировании. Изучив быстренько «Комету», пошли дальше. Появился:

Б) реактивный истребитель-перехватчик «Мессершмитт Ме-262 Schwalbe» («Ласточка»), первый в мире истребитель с турбореактивным двигателем. Серийное производство наладили в сорок четвёртом. Немцы построили 1433 экземпляра, которые активно и весьма успешно применяли на Западном фронте против наших союзников, отбиваясь от массированных налётов бомбардировщиков англичан и американцев.

Вновь погас свет, и офицеры увидели хронику испытательных полётов грациозной серебристой машины с двумя двигателями в гондолах под крыльями. В голосе Кузнецова зазвучали напряженные ноты:

– Это, дорогие коллеги, была уже совершенно иная машина. Она могла работать истребителем, штурмовиком, разведчиком или истребителем-бомбардировщиком. Это грозная, очень грозная машина.

Вновь потушили свет. Офицеры-контрразведчики увидели совершенно необычную машину. Генерал прокомментировал:

– В) «Арадо Ar-234 Blitz» («Молния») – первый в истории мировой авиации реактивный бомбардировщик. Серийно производился с сорок четвёртого года. Всего было построено 214 экземпляров. Машина, скажу вам, весьма интересная и очень перспективная. Нам с союзниками повезло, что немцы не сумели довести её до ума и наладить массовое производство. Необходимо найти несколько готовых экземпляров.

Г) Реактивный истребитель «Хейнкель Не-162 (280) Salamander» («Саламандра») или, как его окрестил Геринг, «Volksjager» («Народный истребитель»). Самолёт поднялся в воздух в декабре 1944 года. Всего было построено 116 машин, и ещё более 800 были захвачены английской армией в различных стадиях сборки в подземных авиазаводах.

Машину оснастили двумя реактивными двигателями «Jumo-004A», и она оказалась более манёвренной, чем «Ме-262», но уступала ему в вооружении и в длительности полёта. Благодаря вашему труду, образцы трёх модификаций оказались в руках советских специалистов.

Кузнецов попросил ещё несколько минут внимания.

– Немцы работали и над другими моделями реактивных самолётов. Некоторые из них не были завершены в проектах, другие не успели поступить на вооружение. В документах, которые вы получите после совещания, имеются фотоснимки этих машин и их краткие характеристики. Все эти машины, а также перечисленные мною ранее следует искать. Нас особенно интересуют проекты реактивного четырёхмоторного тяжелого бомбардировщика «Юнкерс Ju-287» и реактивного пикирующего бомбардировщика «Хеншель Hs-132». Главное же, товарищи, следует усилить поиск готовых двигателей «Jumo-004» и экспериментального «Jumo-0012».

После совещания Савельев, получив папку с документами о немецких реактивных самолётах, попытался незаметно улизнуть из здания Генштаба, но в фойе его окликнул дежурный офицер, передавший записку: «Т. Савельев, прошу зайти в кабинет № 111 (справа от входа в зал заседаний). Барышников».

Вдоль состава стояло густое оцепление конвойных войск НКВД с собаками. Военнопленных загоняли по деревянным сходням в четырёхосные теплушки с одной печкой-буржуйкой в каждой, рядом с которой лежала вязанка дров. Военнопленных-офицеров размещали в видавших виды пассажирских вагонах, конвой располагался в тамбурах и в купе проводников. Три таких же вагона отвели госпиталю.

Баур устроился на нижней полке в середине вагона, Миш разместился над ним. Капитан, старший конвойной команды, с лейтенантом переводчиком обходили вагон, делая перекличку раненых. Баур спросил офицеров:

– Господин капитан, если не секрет, куда нас везут?

Наступила гробовая тишина. Капитан в упор взглянул на Баура глазами удава и, сдерживая гнев, молча продолжил путь вдоль вагона. Лейтенант тихо ответил:

– Заключённым не положено задавать вопросы. Помалкивайте, если не желаете навлечь на себя наказания.

Когда офицеры скрылись из вида, Баур громко, чтобы слышали все пленные, проговорил:

– Странные эти русские. Что в моём вопросе было криминального?

Все конвойные, в том числе и немецкие, добротой не отличаются. Однако, насколько я уже успел понять, русские – просто сволочи. И вот такое их моральное состояние является формой самозащиты от нас, немецких пленных. Они ведь, господа, боятся нас, неужели вы этого не понимаете? Любой бездомный шелудивый пёс всегда боится породистой немецкой овчарки.

Стали подходить ходячие раненые. Некоторые с изумлением слушали речь Баура, а он видел в их глазах борение страха и ненависть к русским, ужас неизвестности и всколыхнувшую словами генерала надежду на лучшее.

– Да, господа, мы проиграли эту войну, – разглагольствовал Баур, – но надо понимать, история Германии есть история непрерывных войн с врагами нации, с врагами германского духа. Мы проиграли не потому, что мы слабые. Разве вы, фронтовые офицеры, не видели, насколько мы в техническом отношении, в организации и дисциплине, интеллектуально выше наших врагов? Мы проиграли потому, что фюрер оказался в сорок третьем году плотно окружён бездарями, интриганами, негодяями. Они лгали ему, скрывая недостатки нашего тыла, информацию о дефиците горючего, сырья и материалов. Именно они стали идейными вдохновителями прошлогоднего летнего заговора против фюрера, подставив под удар честных и преданных генералов и офицеров. Именно они сдерживали завершение работ над оружием возмездия, над ядерным оружием, которое у нас к концу прошлого года почти уже было в кармане. Нет, господа, – Баур встал с койки, опёрся на костыли и стал казаться выше своего роста, – германский народ не капитулировал. Мы, лучшие в мире трудяги, быстро восстановим страну, и вскоре мир ужаснётся силе и мощи Германии. А вас, господа, встретят на родине героями!

Состав медленно продвигался по изрытой войной Польше. Миш, взяв два котелка, отправился на разведку возможностей добыть продовольствие. Когда совсем стемнело, он явился с полными котелками горячей гороховой каши и буханкой свежеиспечённого хлеба.

– Вот, господин генерал, – Миш от греха подальше перестал называть Баура группенфюрером, – разжился на кухне в соседнем вагоне, ужинайте, пожалуйста.

От запаха пищи проснулся сосед-майор. Угостили и его.

– Вы, Миш, прямо джинн какой-то, – Баур решил сегодня не подначивать ординарца, всё же, как-никак, тот раздобыл пищу.

Миш скромно улыбнулся, собирая крошки хлеба с грязных штанов и ссыпая их в рот, словно голодал неделю.

Не голодал он даже те два часа, которые отсутствовал. Документы на агента Мокрого в Познани передали сопровождавшему эшелон старшему лейтенанту НКВД из оперативного отдела лагеря. Тот во время погрузки велел Мишу явиться вечером. Отчёт пришлось писать прямо в купе оперативника. Пока переводчик переводил писанину на русский язык, Мокрого покормили пшённой кашей с салом и выдали ужин на две персоны. Прочитав отчёт, старший лейтенант с явным удовлетворением отметил:

– Похвально, Миш, похвально. Мы вот только в переводе сделали небольшое дополнение для ясности. Ну, мол, Баур вел антисоветскую пропаганду среди военнопленных и восхвалял Гитлера и нацистский режим. Не станете возражать? Отлично, я так и думал. Тогда подписывайте оба экземпляра, и немецкий, и русский. С вами приятно работать, агент Мокрый. Жду новых сообщений. Да, совсем забыл, передайте это вашему Бауру, – старший лейтенант сунул Мишу свёрток с выстиранной и заштопанной камуфляжной десантной формой, в которой Баура пленили в Берлине.

Баур обрадовался тёплому и добротному камуфляжу. При помощи Миша он стащил с себя госпитальные обноски и переоделся в чистое. В эту ночь он впервые спал глубоким и спокойным сном. Ему ничего не снилось.

Миш тем временем разузнал конечную цель их путешествия: подмосковный Можайск, большой лагерь, в котором их распределят по другим лагерям в необъятной России. Но, по словам Миша, Баура отправят в какой-то лагерь для генералов.

– Вы, дорогой Миш, прямо-таки кладезь информации, – вновь иронизировал Баур.

На седьмые сутки ночью эшелон прибыл на станцию Можайск. Пленных строили в колонны и под конвоем автоматчиков с собаками уводили в темноту ночи по разбитой и мокрой от дождя дороге. Баура с Мишем и ещё несколькими ранеными генералами погрузили в автозак и разместили за пределами лагеря в небольшом одноэтажном доме. После завтрака и переклички Баура и Миша в сопровождении двух офицеров НКВД с автоматами посадили в трофейный «опель-олимпия» и повезли на восток, в сторону Москвы.

Савельев нашёл кабинет № 111, постоял возле него несколько секунд, приводя в порядок растрёпанные неожиданной информацией чувства, постучал и открыл дверь. В маленьком узком помещении без окон за столом сидел склонившийся над бумагами генерал Барышников. Савельев кашлянул для порядка и доложил:

– Товарищ генерал-майор, подполковник Савельев прибыл по вашему указанию!

Барышников повернулся, снял очки и оглядел Савельева сверху вниз.

– Здравствуйте, Александр Васильевич. Проходите, присаживайтесь. Хочу предварить справедливый вопрос о находках в Дессау. Ночью мне звонил ваш зам, майор Снигирёв, крайне огорчённый невозможностью доложить вам лично о случившемся, так как вы уже были в полёте. Он пытался выйти по рации на экипаж «Ju-52», но рация самолёта оказалась неисправной, её только в Москве починили. Не расстраивайтесь, всё в порядке. Ваши подчинённые сработали отлично: с помощью немцев нашли подземный завод, откачали часть воды и, на тебе, такая удача! Несколько десятков готовых двигателей «Jumo-004»! Молодцы! На Снигирёва не обижайтесь, он сделал всё правильно. Видите, и информация вовремя подоспела, Шахурин очень доволен.

Барышников поискал на столе нужную папку и достал из неё документ.

– Теперь о главном. Во-первых, задачи опергруппы, как вы уже поняли, меняются. Необходимо сосредоточиться на поисковой работе. Искать нужно двигатель «Jumo-012», самый передовой реактивный двигатель. По данным разведки, его выпустили всего в нескольких экземплярах на опытном моторном заводе Юнкерса в Дессау, но успели вывезти и спрятать. Думается, прятали недалеко, скорее всего, в Саксонии, – генерал стрельнул в Савельева колючим взглядом. – Двигатель должен быть найден. Во-вторых, американцы и англичане также резко активизировали свои действия в поиске этого двигателя. Ваши подозрения, связанные с появлением в районе Дессау-Рослау некой польской передвижной группы, вполне оправданы. Возможно, по заданию английской разведки работает диверсионно-разведывательная группа бывшей Армии Крайовой. Оперативность, с которой, по вашей информации, она появляется и исчезает, вероятно, объясняется знанием руководителями этой группы карты заброшенных серебряных и соляных шахт. В Саксонии и Тюрингии их множество. Вот вам одна из таких карт, выпущенная Германским институтом геологии в 1929 году, с переводом пояснений и комментариями. – Барышников передал Савельеву большую папку из твердого чёрного коленкора и тоненькую с документами. – Продолжайте активную розыскную работу по этим полякам. Если потребуется, подключайте войсковые подразделения, расквартированные в вашем районе. В-третьих, думаю, вам следует встретиться с вашим старым другом Гансом Бауром. Сейчас он, кстати, в Бутырке. Завтра и отправляйтесь к нему. Вполне вероятно, он владеет информацией о новом двигателе. Баур сотрудничал с заводами Юнкерса, получал оттуда технику для своей эскадрильи, наверняка знает многих конструкторов и инженеров. Кроме того, Баур долгие годы дружил с генерал-фельдмаршалом Мильхом, реальным создателем германских ВВС, правой рукой Геринга. Возможно, какая-то информация осталась по этой линии. И последнее. – Барышников вынул из папки ещё один документ, повертел его в руках, видимо, соображая, сразу показать его Савельеву или подождать. – Майор Бурляев направил в главк рапорт о том, что подполковник Савельев потворствует врагам народа из нереабилитированных спецов, не пресекает их антисоветские высказывания о превосходстве люфтваффе над советскими ВВС, запрещает производить аресты немцев, препятствующих деятельности опергруппы, ведёт подозрительные переговоры с немецкими профессорами и инженерами. Рапорт попал на стол руководства. – Барышников бросил испытывающий взгляд на Савельева.

Ни одна чёрточка не дрогнула на лице подполковника. Он спросил ровным голосом:

– Если не секрет, какова резолюция на рапорте?

Барышников рассмеялся и протянул Савельеву копию рапорта Бурляева. В левом углу ровным почерком генерал-полковник Абакумов начертал: «Майор Бурляев дурак. Немедленно отправить его на Дальний Восток в действующую армию».

– Вам повезло, Савельев, начальник главка ценит вас за проделанную работу в Берлине. Но прошу не обольщаться, Бурляев остаётся в системе, кто-то, видимо, его поддерживает, направив в Германию. Будьте поосторожнее с окружающими вас людьми, всегда найдутся провокаторы.

Савельев поблагодарил за инструктаж и совет и, собираясь уходить, не выдержал, спросил:

– Владимир Яковлевич, из командировки в Москву не возвратился кандидат химических наук Зебурх. Вы не знаете, что с ним?

– Зебурх нами арестован. Он был завербован английским военно-воздушным атташе в Москве. Его взяли с поличным, когда он передавал англичанину коробку с немецким бомбардировочным прицелом, вывезенным из Рослау.

Савельев не стал встречать Лену у её работы, штаба Московского военного округа. Погулял немного по Арбату, наслаждаясь легкой прохладой сентябрьского воздуха, зашёл в «Военторг», отоварил карточки аттестата продовольственного довольствия пятью килограммами картофеля, сливочным маслом, двумя жирными каспийскими селёдками, белым ситным хлебом, удивительно быстро поймал пока ещё редкое такси и отправился домой к тёще и жене. Вдруг вспомнил: «А цветы?!»

– Послушайте, – обратился он к немолодому водителю такси, – давайте по пути где-нибудь цветов купим.

– Не вопрос, товарищ подполковник, будут вам цветы.

Водитель лихо подкатил к одному из блошиных рынков в тихом переулке. Савельев купил пятнадцать пунцовых роз. Взял бы и больше, но они оказались последними.

Дома никого не было: Лена на службе, и тёща, видимо, на работе. Но ключи от квартиры у него были. Маленькая квартирка сияла чистотой, на журнальном столике в керамической вазе букет астр. Розы он поставил в большую стеклянную банку, найденную в ванной комнате. Савельев обследовал кухню, обнаружил в ней доставленный из Германии ящик с продуктами, но никакой приготовленной еды не было. Лена обедала на службе, тёща, возможно, на работе.

Савельев переоделся в чистое «хб»[25], надел висевший на стуле фартук и приступил к приготовлению обеда (или ужина?). В нише под подоконником он нашёл кочан капусты, морковь, лук, чеснок, в кухонном шкафу – лавровый лист, чёрный перец в зёрнах, сушёные укроп и петрушку, Через час аромат густых щей со свиной тушёнкой разнёсся по всему подъезду. Но он не успокоился. Сварил полную кастрюлю картошки, размял её деревянной толкушкой, влил разбавленный кипятком американский консервированный молочный концентрат, положил изрядный кусок сливочного масла и всё это тщательно промешал. Затем почистил селёдочку, посыпал её лучком, а на отдельную тарелку нарезал извлечённый из чемодана шпик с толстыми мясными прожилками. Всё это, а также бутылку армянского коньяка «Ани» и тарелку с крупными ломтями ситника он разместил на столе в гостиной – и тут раздался звонок в дверь.

Лена бросилась ему на шею, покрыла его лицо поцелуями и разревелась от радости.

– Сашенька, родной, я знала, я чувствовала, что ты здесь, а как на лестничной площадке в нос ударил запах щей, я и ключи не стала доставать! Радость моя, как же я счастлива! Ты надолго? На целых двое суток? Вот здорово! Мы обязательно завтра после работы пойдём гулять, правда?

– Правда, моя хорошая, будем делать всё, что хочешь. А где мама?

– Ой, забыла тебе сказать, мама вчера уехала в Тверь к сестре. Её сын, мой двоюродный брат Юра, вернулся с фронта, из Маньчжурии, без ноги, бедненький, представляешь? Мама поехала помочь. Юрка командиром сапёрного взвода был, и такая беда, на японскую мину наступил. Мы с тобой одни будем.

Лена осмотрела стол и кастрюли.

– Господи! Спасибо тебе за мужа! Самый красивый, самый умный, самый сильный, и мастер на все руки! А розы! Где ты взял такие чудесные розы? – Она прижалась к супругу и хитренько промурлыкала: – И самый нежный. Ну что, будем есть и пить или…

– А разве можно?

– Пока ещё можно.

– Тогда, конечно, или…

– Марш в ванную, товарищ подполковник!

В сумерках машина въехала в массивные металлические ворота следственного изолятора, именовавшегося в народе «Бутыркой». Баура с Мишем обыскали и отвели в крохотную камеру с одними голыми нарами. В четыре утра за ними пришли и отвели в санитарный блок, где дали помыться под душем, затем осмотрели и сделали Бауру перевязку. Все принадлежавшие им вещи изъяли по описи, дали расписаться и обещали позже вернуть. После череды молчаливых процедур Баура и Миша отправили в общую камеру, в которой их соседями оказались четверо военнопленных.

В шесть часов надзиратели разбудили заключённых. После переклички, обыска и завтрака в виде куска чёрного хлеба и кружки горячего полусладкого чая дверь вновь отворилась, и надзиратель выкрикнул:

– Военнопленный Миш! С вещами на выход.

Испуганный Миш быстро собрал свои нехитрые пожитки в старый армейский ранец, подошёл к Бауру, понурив голову.

– Думаю, господин генерал, не свидимся больше. Дай вам Бог здоровья и скорейшего освобождения.

Баур нехотя пожал руку денщику, хотел что-то сказать резкое, но передумал, Миш всё же здорово ему помог.

– Спасибо вам, Миш. Будьте и вы здоровы. Удачи вам и скорейшего возвращения.

Миша долго вели по коридорам Бутырки, и после каждого перехода, начинавшегося и заканчивавшегося щёлканьем отпиравшихся и запиравшихся дверей из толстых металлических прутьев, этот путь ему всё больше представлялся дорогой в преисподнюю, откуда нет выхода. Когда конвоир втолкнул его в тускло освещённую камеру, единственной мебелью которой были стол, стул и принайтованный к бетонному полу табурет, и закрыл за ним тяжёлую дверь, Миш почувствовал, как струи холодного пота катятся по его спине, как противно прилипает к телу промокшая майка, как непослушны ноги и дрожат руки.

Дверь вновь отворилась. Вошёл и привычно разместился за столом офицер в кителе с одной орденской колодкой. Миш не мог определить, добрый следователь перед ним или злой, будет бить или обойдётся.

– Агент Мокрый, – не глядя на Миша, произнёс по-немецки офицер, листая документы в папке, – с прибытием вас. Я, майор госбезопасности Зотов, изучив ваше дело-формуляр, пришёл к выводу о нецелесообразности дальнейшего использования вас в работе с группенфюрером СС Бауром. Толку от вас никакого, а вот в лагере вы бы могли нам помочь.

Мишу совсем стало худо, он скривился и покачнулся, чуть не упал. Майор это заметил.

– Да вы садитесь, Мокрый, в ногах, как говорят у нас, русских, правды нет. Лагерь для вас мы ещё не выбрали. Пока же поживёте у нас, – майор хохотнул, весело глядя на Миша, – в «генеральском отеле». Но в другой камере. Задание прежнее: слушать, запоминать и ежедневно вот здесь при мне писать донесение о полученной за сутки информации. Разносолов не обещаю, иначе ваши соседи сразу поймут, что вы за фрукт, но, если, конечно, будете давать достойную информацию, дополнительное питание обеспечим. Кормить будут в этой камере. Всё, Мокрый, идите, работайте.

Обратный путь по длинным коридорам Бутырки уже не казался Мишу таким длинным и страшным.

Майор Зотов ждал Савельева в одной из камер для допросов Бутырки. Он немного нервничал, Савельев в аппарате Наркомата госбезопасности СССР слыл фигурой почти легендарной, как-никак, участвовал в опознании трупа Гитлера, во время войны провёл несколько успешных контрразведывательных операций против Абвера и СД. Говорят, сам Абакумов ему благоволит. Говорят, даже нарком госбезопасности Меркулов, начальник майора Зотова, предлагал Савельеву сменить ведомство, сулил ему какую-то важную должность в Германии. «Надо быть с ним поаккуратнее, – думал Зотов, – мало ли чего в жизни случается, вдруг у него в подчинении окажусь». Майор протёр влажной тряпкой стол, приготовил и выправил по линейке стопку писчей бумаги, поставил новую чернильницу, в ручке сменил перо, в графин налил свежей воды, помыл стаканы, оглядел строгим взглядом весь этот немудрёный следственно-тюремный антураж. «Ну, вроде всё нормально». В камеру вошёл Савельев.

Зотов несколько опешил и даже растерялся. Он, по рассказам, представлял смершевца иным: невысоким крепышом средних лет, в мешковатой армейской форме, заносчивым и необщительным. Перед ним же предстал молодой рослый красавец в идеально подогнанном мундире с двумя рядами орденских планок, нашивками за ранения и университетским ромбом. Вот этот самый ромб окончательно выбил из седла бедного майора. Сам-то он имел образование, мягко говоря, условное, семь классов школы и краткосрочные курсы НКВД, но успокаивал себя мыслью о том, что партия и руководство дали ему образование университетами жизни. А жизненно-университетское образование до войны проходило главным образом в оттачивании садистских методов допросов в застенках ГУЛАГа, тюрьмах НКГБ в Минске и Гродно. После войны ему доверили работу с немецкими военнопленными, причём офицерами, что подняло Зотова в собственных глазах. Бутырка и Матросская Тишина стали местом его работы, а зачастую и суточного проживания.

– Здравия желаю, товарищ подполковник! – гаркнул Зотов, сделав три строевых шага навстречу Савельеву, и чуть было не вскинул в порыве чувств руку к козырьку для отдачи чести, но в последний момент вспомнил о непокрытой голове и о фуражке, лежащей на стуле.

– Здравствуйте, майор, – Савельев улыбнулся и пожал протянутую руку, – что это вы так официально? Мы же коллеги.

– Виноват, товарищ подполковник, исправлюсь, – Зотов никак не мог выйти из ступора. – Осмелюсь спросить, дело-формуляр[26] Баура принести?

– Нет, не стоит. У меня к нему только один вопрос. Но хочу предупредить, майор, вам при моём допросе придётся покинуть камеру. Это связано с выявлением информации, которая несёт сведения, составляющие государственную тайну. Вам всё понятно?

– Так точно, товарищ подполковник.

– Предупредите сотрудников следственного изолятора, любая попытка подсматривать, подслушивать и осуществлять звукозапись моего допроса будет рассматриваться как измена Родине, а все записи будут изъяты.

– Будет сделано, не беспокойтесь, всё понимаю, – Зотов нервно вытер пот со лба не очень свежим платком. Подполковник ему нравился, но даже улыбаясь, он вызывал страх в душе Зотова.

– Давайте Баура.

Майор Зотов распахнул дверь камеры и приказал конвойному ввести военнопленного Баура, а сам тихо, словно на цыпочках, выбрался в тюремный коридор.

Александр Васильевич никогда не видел Баура стоящим. В мае, в госпитале, они с Леной допрашивали лежащего в постели раненого, истерзанного болью человека, живым местом у которого, как им казалось, были только глаза, излучавшие упрямство и непреодолимую силу воли. На костылях малорослый Баур казался ещё ниже. Но выглядел он гораздо лучше, был побрит, причёсан, одет в чистую камуфлированную форму немецких десантников. Баур сразу узнал молодого подполковника, с которого началось его знакомство с советскими спецслужбами. Он улыбнулся, постарался встать по стойке «смирно».

– Здравствуйте, господин подполковник. Вы можете мне не поверить, но я искренне рад вас видеть.

– Здравствуйте, Баур, присаживайтесь.

Баур уселся на краешек табурета и попросил разрешения дать ему ещё один стул – примостить культю. Савельев открыл дверь и приказал конвойному принести ещё один табурет и два стакана крепкого чая. Когда всё было исполнено, он спросил:

– Как себя чувствуете, Баур?

Улыбнувшись, тот ответил:

– Спасибо, господин подполковник, видимо, мог бы и лучше, но в целом вполне сносно.

– Как нога, заживает?

– Потихоньку затягивается. Требуется серьёзное лечение, но в моих условиях это вряд ли возможно.

– Постараюсь чем-то помочь. Во всяком случае, лекарства, необходимые растворы и перевязочный материал обещаю, – Савельев сделал пометки в блокноте. – Будут ли какие просьбы?

– В целом, господин подполковник, всё в порядке, только вот переписку с родственниками не разрешают. Вернее сказать, писать не воспрещают, но письма, я твердо это знаю, в Германию не отправляют. Неужели ваши коллеги боятся, что я сообщу что-то секретное? Для этого есть цензура.

– Разберёмся, – буркнул Савельев, сделав пометку в блокноте. – Баур, у меня к вам несколько вопросов. Что вы знаете о производстве реактивных двигателей для самолётов «Ме-163», «Ме-262», «Ar-234», «Ju-287», «Не-280» и других машин?

Баур задумался, левой рукой крепче оперся о костыль, пальцами правой стал потирать кончик носа. Глядя в пол, а, возможно, не глядя никуда, он безмолвно просидел несколько минут. Савельеву даже показалось, что группенфюрер СС замкнулся и выбирает: отвечать на вопрос или нет. Но не стал торопить пленного, принялся листать исписанные страницы блокнота. Отхлебнув из стакана чаю, Баур начал:

– Возможно, вы знаете, германская промышленность к концу войны успешно освоила серийное производство двух отличных реактивных двигателей: «BMW-003» и «Jumo-004».

– Мы не только знаем об этом, в наших руках есть практически все модели производившихся в Германии реактивных самолётов и оба двигателя в разных модификациях. Нас интересует, где выпускались эти двигатели?

– Где выпускались двигатели «BMW-003», не знаю. Двигатели же «Jumo-004» в разных модификациях производились в Дессау на моторостроительном заводе Юнкерса.

– Откуда вам это известно?

– Во-первых, я много раз по службе бывал на заводах Юнкерса, знал руководителей, конструкторов, инженеров. От них я слышал о налаживании производства реактивного двигателя именно в Дессау. Они рассказали мне, что на западной окраине Дессау, в штольне старой соляной шахты, наладили массовое производство «Jumo-004».

– Мы обнаружили этот завод, а в нём более двух тысяч двигателей разной стадии готовности и разной модификации. Мы также нашли и техническую документацию на производство двигателя «Jumo-004», – Савельев впился взглядом в Баура. – Но ведь один завод не мог обеспечить моторами массовую сборку реактивных самолётов на почти двух десятках предприятий? Значит, были и другие моторостроительные заводы, выпускавшие «Jumo-004»? Вам о них известно, Баур?

«Как же мы недооценивали этих русских, – с грустью думал Баур. – К чему были все эти надутые щёки адмирала Канариса с огромным штатом абвера, шаловливое ребячество Шеленберга с вечно сальными анекдотами, или вечная наигранная таинственность Гейдриха, а после его гибели Кальтенбруннера с огромным количеством сотрудников и осведомителей гестапо и СД? Русские разведка и контрразведка оказались очень оперативными, проворными, ловкими, словно цирковые эквилибристы. Если большинство их оперативников такие, как этот подполковник, тогда всё объяснимо. Тогда понятно, почему русские так быстро обнаруживают хорошо упрятанные секреты рейха».

– Конечно, видимо, работало несколько моторостроительных заводов. Но поверьте, я знаю ещё только один, в Нордхаузене. Там тоже шла сборка «Jumo-004».

– Вы уверены в этом? Откуда вы об этом знаете?

– В конце сорок четвёртого я слышал, как Геринг, выйдя от фюрера, просил по телефону Мильха представить ему график выпуска этих моторов на заводе в Нордхаузене. Кроме того, в январе этого года, будучи в Дессау, я сам видел разгрузку реактивных двигателей на опытном заводе Юнкерса. Я спросил тогда технического директора, откуда продукция, и получил ответ: из Нордхаузена.

Савельев, записывая ответы Баура, весь напрягся. Оставался единственный, но самый главный вопрос: где двигатель «Jumo-012»?

– Баур, что вы знаете о реактивном двигателе «Jumo-012»?

Баур вновь ушёл в себя. Он знал об этом, как говорили, чудо-двигателе, предназначенном для дальнего тяжёлого четырёхмоторного бомбардировщика «Ju-287», который сперва был похоронен Удетом, а затем Герингом. Двигатель прошёл все испытания, получил высокую оценку специалистов, был изготовлен предсерийно в нескольких экземплярах, но в серию попасть не успел, закончилась война. Двигатель собирали в Нордхаузене.

– Знаю, что он – дальнейшее и очень успешное развитие двигателя «Jumo-004». Но, к большому сожалению, Геринг ничего не понимал в бомбардировочной авиации и стал могильщиком суперсовременного самолёта «Ju-287», для которого и был изначально предназначен этот двигатель. Предваряя ваш вопрос, скажу, «Jumo-012» собирали тоже на заводе в Нордхаузене. Но по моим сведениям, успели изготовить не более десяти штук.

– Где может находиться документация на двигатель? – Савельев почувствовал в теле мелкую дрожь, какую испытывает азартный охотник, уже выследивший и взявший на прицел долгожданного зверя. Только бы не выдать своего внутреннего состояния.

– Не знаю, господин подполковник. Но если вы нашли документацию на «Jumo-004» рядом с моторостроительным заводом в Дессау, ищите документы в Нордхаузене, их просто не могли далеко увезти.

Савельеву больше ничего не требовалось от военнопленного. Он предупредил группенфюрера о неразглашении содержания допроса. Баур подписал протокол допроса на немецком языке и подписку о неразглашении, допил остывший сладкий чай и ждал, когда подполковник вызовет конвойного. Вдруг Савельев спросил:

– Помните, Баур, что я посоветовал вам в госпитале при прощании, там, во Франкфурте-на-Одере?

– Помню, господин подполковник, заняться в неволе чем-то полезным.

– Похоже, вы не усвоили мой совет, – Савельев собрал документы в портфель и уже готовился уходить.

– Не понял вас, – Баур сделал изумлённое лицо.

– Жаль, Баур, жаль. Если вы и дальше будете в заключении вести себя так, словно новый нацистский мессия, поднимая моральный дух военнопленных офицеров болтовнёй об избранности Гитлера и превосходстве фашистского режима, вас просто расстреляют. Мне вы можете поверить на слово. Займитесь делом, режьте, пилите, строгайте, вышивайте крестиком, вяжите на худой конец. Выздоравливайте. Всего вам доброго.

Когда из допросной камеры ушёл подполковник Савельев, в неё вошли майор Зотов и молодой лейтенант-переводчик.

– Военнопленный Баур, сядьте, как положено, – Зотов решил сразу поставить эсэсовца на место и держать его в тонусе.

– Не могу, господин майор, культя очень болит.

– Я сказал, сесть прямо! – повысил голос майор, но кричать не стал.

– Скажите, господин майор, какой вам будет прок от того, если я сяду прямо, начнется страшная боль, от которой я могу потерять сознание, а вы лишь потеряете своё драгоценное время.

– Ладно, чёрт с вами, по мне, хоть ложитесь на пол, – Зотов махнул рукой. – Предупреждаю, Баур, отвечать ясно, чётко и, главное, правдиво. Представленные ложные сведения усугубят ваше положение. Вам ясно?

– Куда уж яснее, господин майор. Ваши коллеги, допрашивавшие меня в госпитале, не раз предупреждали об этом.

– Прекрасно, тогда начнём. О чём вас расспрашивал подполковник Савельев?

– Извините, господин майор, я такого не знаю.

– Не дурите, Баур, он только вышел из этой камеры.

– Он не представлялся, поэтому я не знаю его фамилии.

– Так о чём шла речь?

– Господин майор, я дал подписку о неразглашении, она у господина подполковника. Неужели вы думаете, я хочу раньше срока получить пулю в затылок? – Баур наслаждался испорченным настроением майора Зотова. Тот прямо на глазах скис и ссутулился. Но быстро взял себя в руки.

– Это я к слову, так сказать, проверял вашу честность. Баур, в предыдущих показаниях вы утверждали о вашей последней встрече с Гитлером около восемнадцати часов 30 апреля. Затем часа два-три вы собирали свои вещи, готовясь покинуть бункер рейхсканцелярии. В двадцать один час вам сообщили о самоубийстве Гитлера. Вы подтверждаете это?

– Да, господин майор.

– Вы также утверждали о готовности запасной взлётной площадки на Щарлоттенбургском шоссе в Тиргартене. Там могли садиться и взлетать самолёты 30 апреля?

– Только малогабаритный «Физилер-Шторьх» с коротким разбегом.

– Скажите, Баур, сколько потребовалось бы времени добраться из бункера до этой площадки?

– В нормальных условиях минут двадцать, но там шли ожесточённые бои, под плотным артиллерийским и миномётным огнём дорога заняла бы часа полтора.

– Следовательно, – майор оживился, – Гитлер и сопровождавшие его люди вполне могли за это время достичь ожидавшего их там самолёта?

– Теоретически могли, практически нет. Я уже многократно утверждал, фюрер не мог ни с кем улететь, кроме меня. Кроме того, он был в таком состоянии, что его танком на буксире из бункера невозможно было вытащить, он очень боялся получить ранение или быть захваченным в плен вашими солдатами.

– Это всё лирика, Баур, ваши фантазии и домыслы. Главное, вы подтвердили возможность бегства. Но вам ведь не известны были тайные замыслы Геббельса, Бормана, Мюллера по спасению Гитлера?

– Я о таких не слыхал.

– Вот видите! А они были, Баур, были! По нашим сведениям, Гитлера по приказу Геббельса усыпили снотворным, завернули спящего в брезент, и эсэсовцы уволокли его к самолёту, который взял курс на юго-запад. Вот так, Баур! Но главное, вы подтвердили, что за те три часа, от времени вашей последней встречи с Гитлером до информации о его кончине, вполне можно было добраться до самолёта в Тиргартене и покинуть Берлин.

– Господин майор, все это несусветные глупости. Посудите сами, «Физилер-Шторьх» просто не смог бы дотянуть от Берлина до какого-либо пункта в Баварии или Австрии.

– Меня это, Баур, вовсе не интересует. Главное, Гитлер мог покинуть Берлин. Собственно, и Раттенхубер согласен с подобной точкой зрения.

– Раттенхубер может утверждать всё, что ему или, скорее, вам угодно. А что же тогда случилось, по-вашему, с фрау Гитлер? Она что, тоже бежала?

– Нет, Баур, её просто застрелили, а потом вложили в рот ампулу с цианистым калием и сожгли во дворе вместе с каким-то бедолагой, подбросив тому всякие безделушки Гитлера.

– Всё это бред, господин майор.

– Полегче, Баур, это вы в бреду, а мы работаем только с фактами. Вот вы утверждали о безусловной гибели Бормана и Мюллера, клялись, что сами видели их смерть, так?

– Я никому никогда не клялся, не считая моей присяги. Да, я видел собственными глазами возможную гибель Мюллера и Бормана, но я лично не проверял, живы ли они. Это было невозможно под плотным огнём ваших войск.

– Вот, Баур, в этом всё и дело. Возможно, видимо, я полагаю, вероятно… Вы либо лжёте, либо ведёте с нами хитрую игру. Давно пора рассказать всё честно и правдиво. Продолжим, – майор порылся в толстом деле Баура, сделал закладку. – Вы утверждали, что 24 апреля вместе с генералом авиации Мюллером находились на аэродроме Гатов, отправляя последние самолёты своей эскадрильи. По вашим словам, в нарушение вашего приказа один самолёт «Кондор» остался на аэродроме. Почему? Кто нарушил ваш приказ? Куда впоследствии делся самолёт?

– В чем была причина нарушения моего приказа, я не знаю. В тот же день ваши танки захватили аэродром в Гатове, перед этим все боевые самолёты перебазировались в Рехлин. Полагаю, «Кондор» сожгли снаряды ваших танков.

– Следовательно, вы не знаете судьбу этого самолёта? Его гибель в Гатове – только ваша версия? Так?

– Так. Но версия очень даже вероятная.

– Ошибаетесь, Баур. Мы тщательно всё проверили, не было в Гатове никакого «Кондора», когда на аэродром вошли наши войска. Равно как и других самолётов. Следовательно, «Кондор» улетел? Но куда, Баур? Если он был заправлен под завязку и имел запасные баки, куда он мог улететь?

– Не имею понятия. Но фюрера в нём точно не было, фюрер находился в бункере рейхсканцелярии и с нетерпеньем ждал информации о наступлении на Берлин армейской группы генерала Венка.

– Вы дали показания о том, что 25 апреля в бункер прибыл генерал авиации Риттер фон Грейм, назначенный Гитлером главнокомандующим ВВС вместо Геринга. Вы утверждали, что прибыл он в Берлин на лёгком самолете, пилотируемом лётчицей Ханной Рейч. Это так?

– Так.

– А 28 апреля они вылетели из Берлина, с шоссе у Бранденбургских ворот, на прилетевшем за ними учебно-тренировочном самолёте «Арадо-96»?

– Да, всё верно.

– Вы лично видели отлёт фон Грейма и Рейч?

– Нет, не видел.

– А их отбытие из бункера видели?

– Нет.

– Значит, вы не можете утверждать с уверенностью, что улетел фон Грейм с Ханной Рейч? Может быть, за штурвал самолёта сел другой лётчик, а вместо фон Грейма улетел Гитлер?

Баур задумался. «В принципе версия русских вполне укладывалась в логику тех событий, и по хронометражу вполне подходила. Но прощался ведь я с фюрером, а не с двойником каким-то. Это факт! Никакой двойник не смог бы так сыграть роль фюрера. Никто не мог знать нюансы наших с ним отношений, его психофизическое состояние. Конечно, это был фюрер».

– Ну, что, Баур, задумались? Сомнения замучили? – Зотов излучал самодовольство.

– Нет, господин майор, нет никаких сомнений. В бункере оставался фюрер, прощался со мной фюрер, покончил собой фюрер. А кто улетел 28 апреля, я действительно не знаю. Хотя тяжелораненый фон Грейм не мог оставаться в фюрербункере, ему нужна была операция. Думаю, Рейч улетела с фон Греймом.

– Повторюсь, Баур, вы только что подтвердили возможность бегства Гитлера из Берлина. И на этом эпизоде поставим точку. Я хочу уточнить факты о судьбе группенфюрера СС Генриха Мюллера. Ранее вы утверждали, что 2 мая собственными глазами видели гибель Мюллера и Бормана. Так?

– Да, это так.

– Но вы же лжёте, Баур. Раттенхубер утверждает о самоубийстве Мюллера в бункере рейхсканцелярии, вы говорите о гибели главы гестапо на улицах Берлина, ряд офицеров СС из отряда бригаденфюрера Монке, прикрывавшие отход ваших групп, видели, как Мюллер в сопровождении двух высокопоставленных эсэсовцев исчез в вентиляционной шахте берлинского метро. Электромонтёр из госпиталя Шарите, его жена и две медсестры показали, что видели Мюллера на станции метро у Штеттинского вокзала в толпе гражданского населения. Его сопровождали офицеры СС. Так что же было на самом деле, Баур?

«Честно говоря, я сам уже не помню все детали. Вероятную гибель Бормана и сопровождавшего его статс-секретаря министерства пропаганды Вернера Наумана видел собственными глазами. Но был ли с ними Мюллер? Скорее всего, нет. Точно нет! Господи, совсем забыл. Он ведь мне 30 апреля после гибели фюрера лично сказал, что намерен застрелиться. Похоже, он тоже покончил собой».

– Баур, – раздражённо выпалил Зотов, – хватит спать! Вам здесь не курорт. Отвечайте на поставленный вопрос!

– Прошу прощенья, господин майор, я вспоминал.

– И что же вы вспомнили? Опять будете врать?

– Я никогда не лгал. Просто в тех непростых условиях всё быстро менялось, что-то вылетело из головы. Сейчас постепенно картина становится понятной, факты обретают место и время. Да, я согласен с группенфюрером СС Ратттенхубером о возможном самоубийстве Генриха Мюллера.

– Та-ак, – протянул Зотов, приготовив новый лист протокола, – об этом прошу подробнее.

– Я вспомнил, 30 апреля, уже после гибели фюрера, ближе к полуночи мы сидели в буфете фюрербункера, пили кофе.

– Кто был с вами?

– Начальник управления личного состава армии генерал Бургдорф, бывший адъютант фюрера от вермахта, и группенфюрер СС Мюлллер. На мой вопрос, пойдёт ли генерал с нами, Бургдорф ответил, что нет, он болен, у него диабет, ноги совсем не слушались. Он был уверен, что в случае пленения русские его убьют, и он решил застрелиться. Что он и сделал, как я узнал в госпитале в Позене от находившихся там раненых инспекторов РСХА Бергмюллера и Хофбека. Бургдорф застрелился в фюрербункере. Посидев с нами ещё какое-то время, Бургдорф ушёл. Мюллер же сказал мне буквально следующее: «Тебе, Баур, надо уходить отсюда. Как пилоту тебе не приходилось никого арестовывать и расстреливать, а я делал много того, о чём тебе не следует знать. Я вёл следствие по делу заговора 20 июля, на мне много крови, Баур. Если встретишь Гиммлера, передай, мы были верны ему до последнего вздоха…» Он какое-то время молчал, а затем выдавил из себя: «Я и два моих сотрудника решили застрелиться».

Майор Зотов что-то поискал в толстой папке. Найдя необходимый документ, он стал его внимательно читать, делая заметки на листе бумаги.

– Да, Баур, наши документы подтверждают ваши слова. Мы допрашивали Хофбека и Бергмюллера, Линге и Гюнше. Всё сходится. Не сходится только одно, все ваши показания, я имею в виду показания офицеров СС ближнего, так сказать, к руководству круга, и показания простых людей, встретивших и узнавших Мюллера в тоннеле метро. Что скажите на это, Баур? Нам представляется, в СС точно исполнялась команда Гиммлера морочить советским органам госбезопасности голову в случае пленения. Путать показания, давать противоречивые сведения, умалчивать, утаивать, ссылаться на забывчивость, иными словами, лгать, пряча концы в воду, прикрывая, таким образом, отход высшего руководства СС за границу. Где Мюллер, Баур? Где эта сволочь?!

– Не знаю, господин майор. Я не входил в ближний круг рейхсфюрера СС Гиммлера, мне никто ничего не сообщал о секретах РСХА, я был только лётчиком, носившим форму СС.

Утром Лена тихо выскользнула из постели, на цыпочках пробралась в ванную, затем на кухню, наскоро попила чаю, оделась, нагладила галифе и мундир мужа и, боясь его разбудить, аккуратненько, без скрипа прикрыла за собой дверь, побежала на службу. Бежала к трамвайной остановке с лицом счастливой, любимой и любящей женщины, не замечала, как пассажиры в трамвае оглядывали её, улыбавшуюся, красивую, излучавшую тонкий аромат явно закордонного парфюма, оглядывали тоже с улыбками, каждый по-своему радуясь, что хоть у кого-то всё хорошо, что, возможно, муж вернулся с фронта, не раненный, не калека, не пропал, слава тебе Господи, без вести, не угодил в лагеря… С таким же лицом, отражавшим переполненную женским счастьем душу, она вбежала (опаздывала, конечно) в рабочий кабинет, где начальник желал устроить ей форменный разнос за грубое нарушение дисциплины, но боялся этих крайних мер, вернее боялся её мужа, служившего, как говорили, в главке и имевшего доступ к самому Виктору Семеновичу[27].

Савельев проснулся поздно, около одиннадцати, долго лежал в постели, наслаждаясь домашним комфортом. За четыре года он никогда не испытывал такого блаженства. Резко вскочил, отворил дверь балкона, впустив свежий осенний воздух, сделал короткую зарядку, побрился, долго нежился под горячими струями душа, выпил большую чашку кофе. Улыбаясь, надел выглаженную женой форму, начистил до зеркальной чистоты новые хромовые сапоги и отправился гулять по Москве.

Он плохо знал город, только центр, куда добрался на метро, купил билеты в театр Маяковского на «Три сестры», бродил по улицам Горького, Малой Дмитровке, Петровке, вышел к Александровскому саду, затем к Большой Никитской. Дойдя до Центрального дома литераторов и увидев на стене табличку «Ресторан», почувствовал, что сильно голоден. В вестибюле его остановил привратник в ливрее, вежливо попросив показать удостоверение члена Сюза писателей СССР. Савельев с приветливой улыбкой показал ему удостоверение военной контрразведки Смерш, после чего бодрый старичок вытянулся в струну и отдал подполковнику честь.

– Милости просим, товарищ подполковник! Ваши товарищи у нас часто изволят откушивать. Милости просим.

Откушав сто грамм водочки с прозрачными ломтиками сёмги, борща «по-полтавски» и котлету «по-киевски» с жареной картошечкой и малосольными огурчиками, Савельев около часа наслаждался в фойе чтением свежих газет, удобно устроившись на большом кожаном диване. Привратник поглядывал на него с уважением. Савельев с разрешения дежурного позвонил Лене и объяснил план вечерних мероприятий.

Потом были прекрасный спектакль, ресторан с «киндзмараули» и чахохбили, прогулка по вечернему центру столицы. Неожиданно их остановил военный патруль, попросили документы. Капитан, старший патруля, возвращая Савельевым удостоверения, предложил:

– Товарищи офицеры, время позднее, на улицах хулиганят, давайте мы вас подвезём до дома.

Супруги не отказались.

А потом… А потом была радость бездонной любви, горячей и нежной, до конца не раскрытой и, казалось, безграничной, запоздалой и оттого ненасытной, без слов, без звуков, только трепет ресниц, только электрический ток…

Савельев погорячился, пообещав супруге двое суток семейного счастья. Ранним утром зазвонил телефон. Усталым голосом генерал Барышников то ли приказал, то ли попросил:

– Товарищ Савельев, вам надо лететь в Дессау. Там что-то не так. Думается, зашевелились наши заклятые союзники. Жду сообщений.

Лена всё слышала. Ей не требовались никакие объяснения, она знала, чья она жена и где служила сама. Быстро вскочив с постели, босиком побежала на кухню готовить завтрак.

На аэродроме в Дессау его встретил старшина Кулешов. Подхватив чемодан командира, он твердым шагом направился к сияющему, словно медный пятак, чёрному «хорьху», открыл дверь и торжественно произнёс:

– Прошу, товарищ подполковник!

Савельев, обойдя машину по кругу, недовольно спросил:

– Это что за тарантас, Кулешов?

– Не тарантас это, командир, а машина представительского класса «хорьх».

– Я и без тебя вижу, что не Т-34. Я спрашиваю, откуда и зачем?

Кулешов ласково погладил идеальных обводов крыло машины, сдул с него пылинку.

– По приказу зампотылу майора Кубацкого. Командиру, сказал майор, такое авто по штату положено. Ну, и «виллис» оставили для трудных дорог.

– Ладно, – буркнул Савельев, – разберёмся. – И тут он заметил сидящего в тени на лавочке, у здания пункта управления полётами, майора Бурляева с чемоданом между ног.

Савельев подошёл и, зажав в себе обиды, хотел попрощаться по-людски.

– Доброго вам здоровья, Бурляев, не поминайте лихом.

Майор поднялся со скамьи, затушил окурок, впился в Савельева злым, колючим взглядом.

– И вам не хворать, товарищ подполковник, – на протянутую Савельевым руку не ответил. – Жизнь сложна, может, ещё и свидимся, – в его словах звучала нескрываемая угроза.

Савельев повернулся к машине, не сдержался, бросил через плечо:

– Не в ваших это интересах, майор.

Мягкие кожаные сиденья «хорьха», удобные и комфортные, идеальная работа подвески, чуть слышный шёпот двигателя, лёгкое шуршание шин убаюкивали, Савельев после долгого рокота авиационных моторов сразу уснул. Проснулся от голоса Кулешова:

– Гляжу я, Александр Васильевич, молодая жена спать не давала? – Хитрющее лицо водителя отражалось в широченном зеркале заднего обзора.

– Завидно, небось? Не болтай глупости, докладывай по существу.

– Есть докладывать. Профусеток наших, переводчиц я имею в виду, слава тебе Господи, всех демобилизовали, и майор Снигирёв их одним днём скопом на самолёте отправил в Союз. Иначе быть беде. Они ведь в массе своей решили не только наш штаб под себя подмять, – хохотнул Кулешов, – но и весь батальон майора Губенко оприходовать. Очень, знаете ли, настырный контингент.

– Вот тебе на! – удивился Савельев. – А кто же переводить будет?

– Так на их место, товарищ подполковник, целый десяток лейтенантов-цыплят прислали, выпускников институтов этого года. Парни пока робеют перед немцами, но, думаю, скоро обуркаются. Майор Бурляев позавчера вечером офицеров на отвальную пригласил, никто не пришёл. Так он, бедолага, в одну харю – прошу прощенья – надрался и всю ночь в столовой орал о круговой измене Родины, массовом предательстве и выдаче государственной тайны врагам партии и правительства. Потом носился в лесу с пистолетом в руке, искал за деревьями предателей и изменников. Майоры Снигирёв и Губенко еле его скрутили и спать уложили. Беда!

– Да, Кулешов, беда. Сколько ещё таких Бурляяевых людям жизнь отравляют.

– И не говорите, Александр Васильевич. Как Москва, как супруга?

– Москва стоит, понемногу оттаивает, освобождается от светомаскировки, на улицах заметно прибавилось людей, много демобилизованных, детишек много. Люди приветливые, улыбаются. Улицы чистые, дышится легко. Но повсюду калеки, беспризорники, нищие. Говорят, по ночам лучше на улицах не появляться, обнаглели уголовники, грабят, раздевают, за кусок хлеба людей режут. С продуктами не очень, карточки не отменяют, а промтоваров нет совсем. Лена служит, если всё будет нормально, к концу января родит. Тебе от неё огромный привет.

– Спасибо. Повезло вам, товарищ подполковник. Сизова, простите, Савельева, – надёжный, крепкий человек, образованная, культурная, вас очень любит. Берегите её. И себя тоже.

Савельев вопросительно поглядел на Кулешова.

– Ты это о чём?

Кулешов заёрзал на шикарном сиденье, кашлянул в кулак, будто не расслышав вопрос.

– Ты что, оглох?

– Никак нет. Тут вот какое дело, Александр Васильевич, вчера был у нас полковник госбезопасности из Берлина, говорят, от самого генерал-полковника Серова. То с тем говорил, то с этим. С майором Бурляевым долго беседовал, да, говорят, в конце разорался на него и обложил с ног до головы матом. А Бурляев полковника в ответ. Потом меня вызвал. Так, мол, и так, говорит, что ты знаешь о подполковнике Савельеве с конца апреля до конца мая сего года? Где бывал с ним, с кем он встречался? Про немцев всяких расспрашивал. А я что, помню этих немцев, мы их столько навозили на допросы, голова кругом ходила. А с кем вы встречались, я сказал: с начальством своим встречался подполковник Савельев, да с фашистами на допросах. Правда, полковник никаких записей не вёл и мне ничего подписывать не давал. Когда он уехал, майор Снигирёв радостно вздохнул и объявил: «Война ведомств хуже войны мировой, она конца не имеет».

– Это уж точно, Снигирёв прав, – Савельев с интересом слушал традиционный отчет Кулешова, в котором подмечались тонкости, нюансы, штрихи, которые часто ускальзали в отчётах официальных; Кулешов слыл человеком наблюдательным, хорошим физиономистом. – Спасибо за информацию, дружище. Как говорится, проинформирован – значит защищён.

– Это уж точно. Поглядите, Александр Васильевич, осень-то красивая какая! Кстати, я тут подбил майора Кубацкого на одно дело. Мы с ним и с отделением хозвзвода в садах разрушенных фольварков целый «студебеккер» яблок и груш нагрузили. В солдатской и офицерской столовых мытые фрукты выставили в корзинах, ешь – не хочу.

– Молодцы, доброе дело сделали. А то ведь у нас, сам знаешь, некоторые бойцы за всю свою молодую жизнь яблоки и груши впервые в армии увидели. Молодцы!

Кулешов вновь заёрзал.

– И ещё. Мы тут с парнями из автобата, пока вас не было, на одно озерко смотались с разрешения майора Снигирёва, с оружием, конечно, всё чин по чину. Таких лещей и линей натаскали! Засолил, повешу вялить, а потом привезу вам хорошего пивка, мы тут нашли неподалёку один маленький пивзаводик. Пиво, скажу вам, отменное. Ну, вот и приехали.

После встречи с молодым подполковником из военной контрразведки Баур внутренне ожил, держался бодрее, был уверен, русский офицер чем-то поможет, что-то должно измениться к лучшему. Через несколько дней и вправду последовали изменения. В тюремном лазарете его осмотрели хирурги, солидные люди, два полковника и один штатский, долго разглядывали и ощупывали культю, долго совещались без Баура. Затем один из полковников, профессор военно-медицинской академии из Ленинграда, по-немецки огласил вердикт.

– Операцию вам, Баур, делали профессионалы, сделали вполне удачно. Зря вы распускаете слухи среди военнопленных, что в госпитале не было никаких хирургических инструментов и медикаментов, что резали чуть ли не грязным перочинным ножом.

Баур, действительно говоривший об этом в камере, весь побагровел от стыда, но, будучи человеком упрямым и честолюбивым, попытался всё же отрицать:

– Но это не так, господин полковник…

– Прекратите, Баур, всё так. Всё именно так. Так вот, операция прошла вполне удачно, иначе процесс затягивания раны пошёл бы совсем не так быстро. Мы назначили вам двухмесячный курс интенсивной терапии в амбулаторных условиях, а затем, после нового обследования, направим вас в госпиталь.

Курс интенсивной терапии начался немедленно и сделал своё дело, Баур уже через неделю чувствовал себя гораздо лучше.

«Русский контрразведчик не обманул. Теперь надо добиться разрешения на переписку, – думал Баур. – Нужно расширить образовавшуюся брешь в русской обороне». И он тут же написал очередное письмо начальнику Бутырки с требованием разрешить ему переписку с родственниками.

Но он плохо знал людей из НКГБ и НКВД, они умели держать оборону. Доставленный на очередной допрос, Баур сразу определил: майор Зотов не в настроении.

– Вы что же, Баур, совсем обнаглели?! У кого вы вздумали требовать, у советской власти? У власти, которая в пух и прах разгромила вашу поганую фашистскую Германию? – Баур открыл было рот, но майор гаркнул: – Молчать, когда говорит советский офицер! Переписку ему подавай! Уже написал одно письмо, нарушая правила, передал его втайне. Да тебя, фашиста недобитого, за одно это надо было расстрелять! Всё, цацканья с тобой прекращаются, допросы будут продолжаться в интенсивном режиме. Сейчас с тобой поговорит полковник госбезопасности.

Зотов быстро собрал бумаги в портфель, открыл дверь камеры, впустив конвоира, сам удалился, а через минут пять в камеру вошёл полковник. Был он среднего роста, плотный, с аккуратной стрижкой густых иссиня-чёрных волос, южными чертами загорелого, или с врожденной тёмной пигментацией лица, нос с горбинкой. Острым, словно лезвие бритвы, взглядом чуть прищуренных карих глаз окинул Баура.

– Я полковник Мартиросов. Времени у вас много, Баур, пора писать мемуары, – он ухмыльнулся кончиками губ, но глаза оставались колючими, недоброжелательными. – Каждый день писать будете, от сотворения мира, – он вновь попытался ухмыльнуться, – вашего мира, Баур, вашего, то есть от вашего рождения до 2 мая 1945 года. Подробно, год за годом. Особенно подробно о времени, когда вы стали работать на Гитлера. Подробно, в деталях, о событиях, людях, разговорах, мыслях, обещаниях, эмоциях, быте, кухне, одежде… О Гитлере, Еве Браун, Геббельсе, Геринге, Гиммлере, Гессе, других высокопоставленных нацистах, генералах и адмиралах, руководителях СС и РСХА, министрах, гауляйтерах, командовании авиацией. Подробно обо всём и всех. Вам понятно, Баур?

– Так точно, господин полковник.

– Отлично. А чтобы проверить ваши литературные способности, поначалу напишите собственноручные показания о своей жизни и карьере. Через неделю жду первый результат. Желаю вам удачи и советую писать правдиво.

На столе в камере для него уже были приготовлены стопка чистых листов бумаги, металлическая чернильница, ручка и набор новеньких анодированных перьев.

Майор Снигирёв с нетерпеньем ожидал возвращения командира. Офицеры уединились в кабинете начальника. Вначале Снигирёв изложил обстоятельства обнаружения реактивных двигателей «Jumo-004», отметив особую роль доктора Бааде. Именно он повёл сапёров, майора Лобова и Андрея Емельяновича Кудрявцева в соляную штольню на западной окраине Дессау.

– Слава богу, – рассказывал Снигирёв, – штольня оказалась незаминированной, но затопленной. Воду откачали и обнаружили множество вагонеток с готовыми двигателями. Честно скажу, мы с Лобовым и Кудрявцевым в тот день на радости крепко выпили. А рядом со штольней под обломками какого-то сарая сапёры нашли металлическую ёмкость цилиндрической формы. Поначалу боялись, не бомба ли? Но потом разрезали, и мама родная! Весь комплект технической документации на изготовление двигателя! Остальное ты знаешь.

Савельев кратко рассказал о поездке, о новой установке руководства на разворачивание в Дессау авиационного завода, об изъятии у опергруппы автобата, мотострелкового батальона Смерш, медпункта; о скором приезде представителей наркомата авиапрома и НКВД.

– Одним словом, дорогой Иван Иванович, за нами остается только поисковая работа и контрразведывательное обеспечение.

– Баба с возу, кобыле легче, – Снигирёв от удовольствия прихлопнул в ладоши. – У нас и своих дел по горло. Да, кстати, автобат уже вывели, а вот из батальона майора Губенко нам оставили роту автоматчиков, миномётный и пулемётный взводы. И сапёрную роту оставили.

– Это хорошо. Что с поляками? Нет новостей?

Снигирёв разложил на столе карту Саксонии и на линии шоссе Дессау – Лейпциг сделал красным карандашом две пометки.

– Вот, гляди, в тридцати километрах северо-западнее Дессау, рядом с этой деревушкой, в сосновом бору военные разведчики запеленговали передатчик с позывными PLAK. Передавал адресату с позывными GQA-18. Разведчики уверены, рация адресата принадлежит британской военной разведке, они её не раз уже пеленговали. Но раньше она работала с рацией британской разведгруппы в западном Берлине. Расшифровки есть, мне показали, для нас ничего интересного. А вот рация PLAK для них новая, а для нас крайне вредная. Обещали расшифровать и доставить нам сегодня-завтра. На северной окраине того самого бора, ничего не зная о рации, наша мобильная патрульная группа во главе с лейтенантом Пожереко обнаружила «студебеккер». Людей в нем не оказалось. Лейтенант, балбес, охрану не оставил и пока шёл к своей машине, где была рация, пока вернулся с солдатами, «студебеккер» исчез, просто испарился в лесу.

– Думаешь, поляки?

– Не знаю, вполне возможно. Но вероятна и британская агентура.

– Куда авиационные двигатели упрятали?

– В освободившиеся автомобильные боксы, под усиленной охраной.

– Знаешь, что-то тревожно мне. Есть такое чувство, что готовится какая-то гадость. Надо серьезно подумать о защите нашего городка, оценить боевые возможности опергруппы. Давай выкладывай, что у нас осталось.

Снигирёв раскрыл свой толстенный блокнот в коричневой кожаной обложке, полистал страницы, что-то вычеркнул.

– Ну вот, силы наши такие: рота автоматчиков, это 108 бойцов, миномётный взвод с тремя расчетами 82-мм минометов и сорока минами на ствол, пулемётный взвод с шестью станковыми пулеметами Горюнова и четырьмя трофейными MG-40, два трофейных трёхосных бронетранспортёра также с пулемётами MG-40. Ещё 72 бойца сапёрной роты, вооруженных карабинами, и 28 офицеров-оперативников. Считай, без малого стрелковый батальон.

– В целом сил достаточно. С умом бы ими распорядиться. Эскадрилью отобрали?

– Пока нет.

– Собирай через час всех офицеров группы, кто не в патрулировании, и всех командиров взводов. Лётчиков тоже. Наметим план действий на непредвиденный случай. Теперь о главном. Помнишь, Бурхольд и Бааде нам с тобой говорили, что, по их мнению, двигатель «Jumo-012», который в серию ещё не был запущен, но предсерийно выпустили шесть штук, явно находится на авиамоторном заводе в Нордхаузене?

– Да, хорошо помню.

– Так вот, небезызвестный тебе группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции Ганс Баур, я с ним встречался в Бутырке, подтвердил – двигатель изготавливали в Нордхаузене, и документацию на него искать нужно там же. Сегодня же отбери оперативников и один из саперных взводов, завтра с ними поеду в Нордхаузен.

– Будет сделано, командир. Пойду, дам команду офицеров собрать. Офицеров-технарей из институтов приглашать?

– Не надо. Толку в бою от них никакого, а потерять таких людей жалко.

Во время совещания Снигирёв сделал краткий обзор событий, рассказал о странной плутающей группе поляков, о запеленгованной рации, о повышенном внимании американцев и англичан к реактивным двигателям. В завершение, убедившись в том, что офицеры слушали его с напряженными лицами, он выложил:

– Товарищи офицеры, мы обладаем самыми совершенными на сегодняшний день авиационными двигателями «Jumo-004». Думается, наши союзники организовали за ними серьезную охоту. Не исключено вооруженное нападение на наш гарнизон в целях захвата реактивных двигателей.

Ровно в двадцать часов Снигирёв представил план обороны гарнизона, согласно которому на территории городка размещались огневые позиции миномётов, определялись пулемётные огневые точки и скрытые позиции двух бронетранспортёров. Каждому мотострелковому и сапёрному взводу отводился свой сектор обороны. Создавались временные пункты складирования боеприпасов. Каждое подразделение обеспечивалось телефонной связью, перевязочными средствами и запасами питьевой воды. Увольнительные отменялись.

Снигирёв представил командиру и список оперативников, с которыми завтра предстояло отправляться в Нордхаузен.

– С вами, Александр Васильевич, поедет второй взвод сапёрной роты. Мужики все опытные, больше половины – фронтовики. Пойдёте на трёх «студебеккерах», трёх «виллисах» и вашем «хорьхе». Бааде с вами в машине будет?

– Да, со мной. Спасибо, Иван Иванович. Иди, отдыхай, завтра день тяжёлый.

– Да вроде рано ещё, Александр Васильевич, всего двадцать два часа. Не усну.

– Марш спать, майор. Это приказ.

Через пятнадцать минут Снигирёв, успевший заскочить в душ, но так и не успевший поужинать, спал мёртвым сном на широкой трофейной деревянной кровати, заботливо приготовленной для него зампотылу Кубацким.

В шесть утра Савельев прошёлся по территории вверенному ему гарнизона. По периметру за ночь оборудовали пулемётные гнезда. Миномётчики укрылись под брезентовыми навесами, разместив рядом ящики с минами. Неподалёку от двух ворот тоже под брезентом стояли бронетранспортёры. Оказалось, майор Снигирёв ещё в пять утра, выспавшийся, побритый, в выглаженном кителе, вместе с командирами подразделений прошерстил весь гарнизон, сделав последние замечания. «Пусть только сунутся», – неизвестно в чей адрес буркнул он, возвращаясь в штаб.

Ровно в семь колонна выехала по направлению к Нордхаузену. Всегда бодрый, весёлый и говорливый доктор Бааде, усевшийся поудобнее на заднее сиденье «хорьха», сразу уснул. Старшина Кулешов, довольный таким обстоятельством, стал докладывать командиру последние новости их маленького гарнизона, перемежая их сплетнями, анекдотами и информацией солдатского «сарафанного» радио. Немецкая осень, окрашенная в мягкие красные тона клёнов, боярышника, дикого винограда, не предвещала ничего неожиданного.

Выполняя приказ полковника Мартиросова, Баур в камере Бутырки закончил сочинение своей автобиографии, перечитал, остался довольным.

Вскоре его вызвали на допрос. Вместо майора Зотова в допросной камере он увидел полковника Мартиросова с очень недовольным лицом.

– Я, откровенно говоря, ожидал от вас, Баур, большего, – полковник брезгливо взял со стола автобиографию Баура и слегка потряс ею. – Я же велел вам писать подробно, детально, так сказать. А вы что нацарапали? Где информация о родственниках, подробности вашей службы в Первую мировую войну, ваш путь в «Люфтганзу», маршруты полётов, освоение новой авиационной техники и приборов, подробности знакомства с Гитлером, Гессом, Гиммлером, Герингом, другими крупными нацистами, вступления в НСДАП? Где всё это?

Мартиросов прошёлся по камере, не глядя на Баура, закурил. На его южном лице с тонкими губами и орлиным носом застыла гримаса наигранного возмущения.

– Вы хотите получить от нас послабление пленения, переписку с родственниками, врачебный уход, а в ответ что? А стиль-то, Баур, поглядите на стиль вашей писанины! Словно неуспевающий школьник нацарапал отписку для директора за свое шкодливое поведение! Позор, а не генеральская автобиографии! Да, кстати, а какой вы, собственно говоря, генерал-лейтенант? Авиации что ли? Так вы в люфтваффе не служили, чего же вы врёте? Честно нужно было писать: группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции. Нечего от нас скрывать, что служили по ведомству Гиммлера, то есть в СС. Мы и так всё о вас знаем.

Баур молчал. Он и сам понимал глупость содержания своей автобиографии, но за время пленения настолько устал писать одно и то же, что был уверен – излагать надо кратко, всё остальное он уже много раз письменно сообщал следователям.

Полковник слегка смягчил свой тон и постарался разгладить выражение лица.

– Завтра вы отправляетесь на месяц в санаторий. Вас будут серьёзным образом лечить, кормить. Если позволят врачи, возможно, изготовят протез. А вы будете обязаны заниматься литературным творчеством, писать подробно, факт к факту, событие к событию. И не советую больше придуряться. Мы ждём от вас результатов. Да, совсем забыл, – полковник впился в Баура своим острым орлиным взглядом. – Хотите выжить, прекратите свои дурацкие рассказы в камере о феномене фюрера. У следствия может лопнуть терпение, и вас расстреляют как активного пропагандиста нацизма.

Санаторий был военный, и вовсе не такой, каким представлял его Баур.

В подмосковном сосновом лесу, на берегу неширокой, но очень живописной речки, берега которой обрамляли берёзовые рощи, когда-то, видимо, располагалась богатая усадьба видного русского аристократа. Большой двухэтажный каменный дом, обращённый фасадом с парадным крыльцом и балконом в обширный парк с вековыми дубами, клёнами, липами, собранными в ровные аллеи, с тылу подпирал ухоженный сад. Тщательно выкошенные зелёные лужайки, словно изумрудные россыпи, придавали усадьбе особенно привлекательный вид.

В санатории проходили реабилитацию раненые советские генералы, а несколько комнат западного крыла отвели военнопленным, где лечились немецкие, венгерские и румынские генералы. Этот сектор охранялся постом НКВД, и на прогулку генералов выводили под конвоем в специально оговоренный участок парка с беседкой, лавочками и столами.

Баур был крайне удивлён, увидев перед собой стопку чистейшего нижнего белья, носовые платки, хлопчатобумажные носки, на вешалке белую новую сорочку и новый немецкий армейский генеральский мундир его размера. Совершенно новый, складского хранения, без погон и золотого шитья на воротнике, но с малиновыми лампасами на отутюженных брюках. А к нему пара новых советских офицерских хромовых сапог, блестевших словно зеркало. Одевшись, Баур с сожалением отставил в сторону один сапог и, опёршись на костыли, в сопровождении конвоира и медицинской сестры поковылял в свою палату.

Его соседом по палате оказался пожилой румынский дивизионный генерал, высокий, красивый, с лицом римского императора, густой шевелюрой седых волос и такими же седыми усами. Генерал в годы войны командовал румынской жандармерией в Одессе и во всей Таврии, руководил операциями против партизан и подпольщиков, в ходе отступления был тяжело ранен и, как и Баур, попал в плен в беспамятном состоянии.

К концу своего пребывания в санатории Баур поправился, мундир с трудом застёгивался на чуть выдававшемся брюшке, лицо посвежело. Исчезли постоянные боли в ноге, иногда по ночам ныла культя. Но протез врачи пока запретили, рана должна была окончательно зажить.

Физически Баур чувствовал себя отлично, только душу тяготила неизвестность и отсутствие связи с родными. Румынский генерал тоже больше года не имел весточек из дома и, похоже, свыкся. Баур нет. После возвращения он решил написать жалобу генерал-лейтенанту Кобулову, первому заместителю начальника ГУПВИ НКВД СССР. Ведь именно он распорядился отправить Баура в санаторий, возможно, поможет. Баур старался писать побольше, и к концу лечения у него образовалась целая кипа исписанных листов. Он верил в какую-то справедливость.

В Нордхаузене доктор Бааде быстро разыскал работников моторостроительного завода, а те вместе с сапёрами и офицерами-оперативниками тщательно обшарили руины завода. Бургомистр по просьбе Савельева организовал бригаду строителей, нашли бульдозер, кран, расчистили часть территории сборочного цеха и обнаружили несколько маркированных ящиков, явно приготовленных к отправке. Возбуждённый Бааде схватил пожарный топор и сам принялся открывать крышку. Его лицо побагровело, он устало присел на обломок бетонной конструкции, опустив руки между колен.

– Зовите господина подполковника, – почти шёпотом обратился к сапёрам, – мы нашли его.

Нашли не просто желанный двигатель «Jumo-012», а целых два, собранных и готовых к испытаниям, и ещё один в незавершённой сборке. Вскоре инженеры завода в здании уничтоженного американской бомбой склада электрокабеля показали тайник с документацией на изготовление двигателя.

А тем временем сапёры и офицеры опергруппы под руководством майора Лобова, отправленные Савельевым в Ашерслебен для обследования калийно-соляных шахт, в которых с 1944 г. располагались сборочные цеха концерна Юнкерса, нашли реактивный бомбардировщик «Ju-287 V2». В штольню на глубине более ста метров спустили прожектор, мощный свет которого открыл сказочную картину: на фоне розового цвета стен и свода из сильвинитовой руды сверкал, словно огромный алмазный самородок, дюралевый корпус необычного самолёта без плоскостей, но с хвостовым опереньем. В том же тоннеле обнаружили обе плоскости и тележки с шасси.

Успех был полный! Оперативно-розыскная группа Главного управления военной контрразведки Смерш под руководством подполковника Савельева при содействии приданных ей воинских частей, военных комендатур, немецких инженеров и рабочих концерна Юнкерса, сотрудников новых органов местного самоуправления и полиции земель Саксония – Ангальт и Тюрингия, агентов, завербованных Смершем из местного населения, полностью выполнили задание руководства. Обнаружены и взяты под усиленную охрану реактивные авиационные двигатели «Jumo 004» и «Jumo-012», реактивный дальний бомбардировщик «Ju-287 V2», научно-техническая и конструкторская документация, выявлены и собраны конструкторские и инженерно-технические кадры бывшего концерна Юнкерса, участвовавшие в разработке и производстве первых образцов современной реактивной авиационной техники.

Отчёт о проделанной работе Савельев решил отправить в главк на имя генерала Барышникова не как обычно, с офицером-фельдъегерем, а поручить это наиважнейшее дело майору Снигирёву. Савельев зашёл в кабинет Снигирёва дать заму последние наставления перед полётом в Москву. В дверь постучал дежурный офицер и доложил:

– Товарищ подполковник, поляка взяли и уже привезли.

Савельев и Снигирёв с удивлением переглянулись. Снигирёв быстро убрал документы со стола. Савельев приказал:

– Давайте его сюда.

Вошёл капитан Сергиенко, отвечавший за наружное наблюдение в Рослау. Весёлый, не успевший подавить возбуждения.

– Докладываю, товарищ подполковник. В Рослау работают три наших группы наружки. Лейтенант Сыромятов, старший группы на городском автовокзале, обратил внимание на здорового мужика, третий день подряд клянчившего у немцев-водителей автобусов солярку в обмен на продукты питания. Немцы ему отказывали, видимо, боясь провокации или своей полиции. Мы опросили водителей, с кем он общался, и выяснили, мужик говорил по-немецки с сильным восточным акцентом, как говорят обычно поляки, чехи или словаки. Просил он ни много ни мало, триста литров солярки у каждого, обещав взамен свиную американскую тушёнку, рыбные консервы, муку и сахар. Мы сели ему на хвост, но не смогли обнаружить, как он попадал в город. Мужик каждый раз пешком уходил в сторону Эльбы, сворачивал в лесок и исчезал, словно нечистая сила. Я решил подыграть ему. Сегодня он, как обычно, явился на автовокзал. Я вышел из рейсового автобуса под видом водителя и сам заговорил с ним, попросив закурить. Тот протянул полную пачку «кэмела», спросив, не богат ли я соляркой. Я ответил, что могу и больше достать, около тонны, но в обмен потребовал половину продуктами, а половину советскими рублями, и чтоб задаток деньгами сразу. Он с радостью согласился, и я повёл его в полуразрушенный правый флигель автовокзала. Там мы его и взяли. Мужик оказался здоровый, пришлось слегка помять его.

– Говорить сможет? – спросил Снигирёв.

– Конечно, сможет, товарищ майор. Ну, получил пару раз по морде, ну фингал под глаз повесили, в ухо слегка заехали, а так всё в полном порядке.

Савельев усмехнулся.

– Вы, капитан, допросили его? И почему решили, что он поляк?

– Никак нет, товарищ подполковник, не допрашивал. Я знал, что вы в штабе. А то, что он поляк, я сразу понял. Он букву «л» перед твёрдыми гласными, как все поляки, не выговаривает, а произносит «уэ».

– Хорошо, вводите его.

Мужчина и правда был хоть куда. Здоровый, почти двухметрового роста, с развитой мускулатурой, кулаками, подобными пудовым гирям. Если бы не огромный лиловый кровоподтек по правым глазом и множество ссадин, его лицо вполне можно было бы определить как весьма приятное и даже не лишённое привлекательности. Такие, как правило, нравятся женщинам. Глаза умного и опытного человека, но злые. Его со скованными наручниками руками усадили на стул. Дежурный офицер приготовился вести протокол допроса.

– Фамилия, имя, год и место рожденья, национальность? – начал Савельев по-немецки, – или вы говорите по-русски?

Задержанный затравленно поглядел на подполковника и отвернулся.

– Снимите с него наручники, – приказал Савельев лейтенанту.

Тот снял наручники, но на всякий случай расстегнул кобуру с ТТ. Савельев придвинул изъятую при обыске пачку «кэмел» со спичками к поляку.

– Закуривайте, – предложил Савельев.

Тот медленно вытянул сигарету, прикурил, иным, смягчённым взглядом посмотрел в глаза Савельеву.

– Повторить вопросы?

Задержанный, чуть помедлив, ответил на хорошем русском с явным польским акцентом:

– Не надо, я помню. Пётр Корчиньский, пятнадцатого года рожденья, город Новогрудок, поляк.

Савельев продолжал:

– Место службы до войны, звание?

– В тридцать пятом окончил гродненское пехотное училище и в чине подпоручика был направлен в Нарочь заместителем командира роты пехотного полка территориальной обороны.

– Дальнейшее прохождение службы?

Корчиньский пропустил вопрос мимо ушей, уселся поудобнее, бесцеремонно стал разглядывать кабинет, обернулся назад, будто прикидывал расстояние до двери, нахально рассматривал офицеров. Савельев спросил спокойно:

– Вы расслышали вопрос, или повторить?

Поляк ухмыльнулся. На его лице появилась нагловатая гримаса. Растягивая слова, он ответил вопросом на вопрос:

– Зачем вам всё это, господа советские контрразведчики? Вы ведь меня всё равно расстреляете?

Ему хотелось вывести из себя этих русских болванов, хотелось накалить обстановку, усыпить их реакцию и, свалив прямым ударом кулака подполковника, выхватить пистолет у лейтенанта, расстрелять эту троицу и сигануть в окно. Благо до земли близко. А потом захватить стоявший внизу «виллис» и вперед на удачу. Он не сомневался – справится с офицерами легко.

В дверь постучали, лейтенант поднялся и повернулся спиной к Корчиньскому. Тот мгновенно вскочил со стула, сбил лейтенанта с ног, выхватил из кобуры ТТ, присел и резко развернулся, решив вначале уложить майора, а затем подполковника. Но страшной силы удар в лицо спутал все его карты. Он выронил пистолет и обеими руками закрыл голову. Вторым ударом в солнечное сплетение майор Снигирёв сложил поляка пополам, а Савельев, заломив ему руки назад, скрепил их наручниками. Какое-то время задержанный лежал на полу, подёргиваясь и с шумом вдыхая воздух. Его усадили на стул. Савельев продолжил допрос, будто ничего не произошло.

– Прохождение вами службы до первого сентября тридцать девятого года?

Корчиньский понял, с ним работают профессионалы, такие штучки здесь не проходят. Бежать не удастся. Если начнёт давать показания, может быть, зачтут и не расстреляют? И он заговорил:

– В тридцать шестом окончил курсы офицеров военной разведки в Варшаве. В ноябре того же года был направлен в минскую резидентуру второго отдела Генерального штаба Войска Польского. Занимался выявлением и составлением списков партийных и советских работников в Минске и Минской области, работников органов госбезопасности и милиции. В тридцать седьмом за успешное выполнение задания мне досрочно присвоили чин поручика, наградили военной медалью и назначили заместителем начальника разведотдела новогрудской пограничной бригады. Господин подполковник, если я дам подробные показания, меня не расстреляют?

Савельев усмехнулся, но ответил сдержанно:

– Поглядим, что за показания давать будете. Чем занимались в погранбригаде?

– Собирали сведения о расквартированных в Белоруссии частях и соединениях Красной армии, создавали агентурную сеть из поляков, проживавших в Белоруссии, готовили тайники с оружием на случай войны с Россией.

– Всё это подробнейшим образом изложите письменно. Теперь подробно с первого сентября тридцать девятого.

– Весной тридцать девятого я получил чин капитана и возглавил разведотдел пограничной бригады. Семнадцатого октября тридцать девятого года бригада вступила в боевые действия с частями Красной армии, вторгшимися на территорию Польши. Через неделю мы были окружены советскими пограничниками, и после жестокого боя моя группа перестала существовать. Из двадцати трёх человек в живых осталось пятеро, но ушёл я один, другие попали в плен. Через Румынию я перебрался в Гибралтар, а затем в Лондон, где после непродолжительного отдыха меня направили в британскую разведшколу. Летом сорокового по заданию польского правительства в эмиграции я был отправлен в Польшу организовывать разведывательно-диверсионные группы.

Савельев знаком руки прервал поляка.

– Дальше о вашей деятельности в Армии Крайовой. В сорок четвёртом вы работали в Виленском крае или в Белоруссии? Принимали участие в Варшавском восстании?

Корчиньский с удивлением посмотрел на подполковника. «Мы сильно недооценивали русских. Всегда. Их разведка и контрразведка оказались не только эффективней наших, но и германских абвера, СД и СС. Да, пожалуй, и британской тоже. Но говорить ли им всё?»

– В Варшавском восстании участия не принимал, у меня было иное задание. После того как в июле сорок четвёртого нам, то есть АК, не удалось отбить у немцев Вильно самостоятельно и создать в городе польские органы государственного и муниципального управления, ваши военные власти не позволили, меня направили в мой родной Новогрудок приказав отбить его у Красной армии и сформировать там польские органы власти, не подчинявшиеся Советам.

– Но и там вас постигла неудача, – продолжил за поляка Савельев, – причём вырваться удалось немногим. Беда в том, Корчиньский, что вы и ваши люди вели себя там, под Новогрудком, словно эсесовские каратели. Грабили население, убивали не согласных с вами, вешали представителей советской власти, милиционеров, учителей, даже врачей и медсестёр, сжигали белорусские сёла и хутора, жители которых отказывали вам в продуктах и крове, – Савельев поднялся, закурил, стал прохаживаться по кабинету. – А уж когда вы стали совершать диверсии против частей Красной армии, нападать и убивать наших солдат и офицеров, вы сами подписали смертный приговор своей Армии Крайовой, выродившейся в шайку мародеров, убийц и насильников. Помните, как вас обложили на хуторе Ясеновичи, где вы держали свой штаб? Почти все были задержаны из вашей банды, но вам вновь удалось скрыться. Ладно, давайте поговорим о последней вашей операции здесь, в Германии. Прошу очень подробно.

Поляк был поражён, растерян, деморализован. «Откуда подполковнику всё известно? Он что, сам был там? Русские могут пришить убийства красноармейцев, офицеров и милиционеров. Совсем худо». И он не выдержал.

– Господин подполковник, откуда вам известно про Ясеновичи?

Савельев сел напротив поляка и впился в его злобные, но полные страха глаза.

– Я лично руководил разгромом вашей банды, будучи начальником отдела военной контрразведки Смерш стрелковой дивизии, выведенной с фронта на отдых и пополнение. Давайте рассказывайте, цель задания, численность группы, её руководители, место дислокации, характер вооружения, каналы связи.

– По заданию британской военной разведки наша группа, работающая под прикрытием снабженческого подразделения Войска Польского, должна была найти в Дессау, Рослау и в других городах Саксонии-Ангальт и Тюрингии авиационные реактивные двигатели и новейший реактивный бомбардировщик, изготовленные на заводах Юнкерса. Когда американские войска ушли за Эльбу, они оставили нам пятнадцать «студебеккеров» и почти тридцать тонн солярки. Англичане передали нашему руководству своих агентов, завербованных из местного населения и бывших полицейских.

– Численность группы?

– Сто двадцать два человека, разбитых на два отряда. Вооружены советскими автоматами ППС, пистолетами ТТ, гранатами. В каждом отряде есть по пять станковых пулемётов Горюнова, по два крупнокалиберных пулемета ДШК на «студеббекерах» и по два батальонных 82-мм миномёта.

Офицеры многозначительно переглянулись. Получалась стрелковая рота, усиленная пулемётным взводом и миномётной ротой. Ничего себе разведгруппа!

– Кто руководит группой?

– Майор Шурпик, позывной «Кум». Он служит и в британской военной разведке, и в Армии Крайовой служил. Его заместитель – майор Тышкевич, позывной «Лось». Командир первого отряда – капитан Янгелевич, позывной «Бон», вторым отрядом командует капитан Олехновский, позывной «Ёж».

Снигирёв поморщился, включился в допрос.

– Где базируются отряды и руководство группы и почему так быстро исчезают ваши машины? – Майор придвинул к поляку карту Саксонии, освободил одну его руку, вторую скрепил наручником с проходившей по стене трубой отопления.

– Первый отряд вот здесь, – поляк показал пальцем на карте точку между Эльбой и шоссе Дессау-Магдебург, – в лесу две заброшенные шахты, где ранее добывали серебро. Немцы использовали их под склады боеприпасов, там удобные и хорошо замаскированные въезды-выезды, шахты соединены между собой бетонными туннелями. Если чужие войдут в одну, вход в другую автоматически закрывается. Второй отряд неподалёку, вот здесь, примерно в двух километрах. Тоже в шахтах, но соляных, пошире и подлиннее первых. Там целую дивизию спрятать можно.

– Отряды сейчас там находятся?

– Да, за исключеньем разведчиков.

– То есть ваших людей, так надо понимать? – уточнил Снигирёв.

– Да, я отвечаю за разведку. Мои люди установили, что вчера на территорию вашего гарнизона доставили новые реактивные двигатели и в разобранном виде реактивный бомбардировщик.

Савельев вновь переглянулся со Снигирёвым. Скрыв от поляка досаду, приказал:

– Когда будете писать собственноручные показания, не забудьте указать всех завербованных англичанами немцев. Почему вы интересовались соляркой?

– Топливо заканчивается, совсем мало осталось.

– Что собирается предпринять Кум, узнав об обнаруженных нами двигателях и самолёте?

Корчиньский закурил и погрузился в раздумье.

– Точно сказать не могу, но Кум, узнав о ваших последних находках, будет действовать решительно, вплоть до штурма ваших складов и казарм. Возможно, это произойдёт сегодня ночью или завтра.

– Где в настоящее время ваши разведчики и сколько их?

Поляк показал на карте разведпосты, их оказалось шесть. Все они размещались на магистралях, ведущих к Рослау. Савельев набросал записку капитану Сергиенко: «Приказываю: немедленно снять наружное наблюдение. Всех людей направить на задержание разведчиков-поляков. По возможности брать живыми. На месте их наблюдательных пунктов оставить офицеров с рациями. По прибытии доложить сразу. Подполковник Савельев». Записку передал дежурному лейтенанту.

– Вас приведут в порядок и накормят. В камере немедленно садитесь писать показания, даю вам три часа.

Когда увели поляка, Савельев сказал с горькой усмешкой:

– Ну что, брат Снигирёв, не хватало нам еще настоящего боя с поляками для полного счастья.

– Бояться нам нечего, Александр Васильевич, у нас для их приёма всё готово. Осталось с армейцами договориться. Всё дело в том, когда ждать шановних панов, или вернее, когда их брать в логове?

– Надо их брать в шахтах и не мешкая, сегодня ночью. В светлое время суток жертв буде много с обеих сторон. Ты прав, без армейцев не справиться.

Савельев взял трубку телефона и попросил соединить с командиром танкового полка, дислоцированного в трёх километрах от Рослау. В трубке раздался знакомый голос.

– Здравия желаю, товарищ полковник, Савельев вас беспокоит. Да, тот самый, чекист-авиатор. Вы будете у себя, срочно требуется поговорить? Отлично, через двадцать минут подъеду.

Савельев на ходу дал указания Снигирёву:

– Обойди городок, проверь все огневые точки, дай команду усилить посты и выставить боевое охранение за пределами городка. К двадцати двум часам должны быть готовы две колонны машин. Одна пойдёт с сапёрной ротой и офицерами-оперативниками, другая с двумя взводами мотострелков и также с офицерами нашей группы. Первую поведу я, вторую – ты. Всё, командуй. Я поехал. Хотя нет, постой… А если они незаметно подтянутся раньше и начнут штурм, пока мы их в шахтах искать станем, что тогда? Тогда они вызовут транспортные самолёты, захватят наши трофеи, оставят группу прикрытия, чтобы нас боем связать, а сами помашут нам ручкой. Нет, брат, так дело не пойдет. К шахтам вышлем разведгруппы, вдоль шоссе установим посты наблюдения с рациями, а их встретим здесь. Давай, формируй усиленные разведгруппы.

Полковник, командир танкового полка, встретил Савельева, как и положено, по-фронтовому. В кабинете уже был накрыт стол, сияющий свежими помидорами и малосольными огурчиками, дымилась варёная картошечка, в тарелках аппетитно розовело мастерски нарезанное сало, холодными слезами плакала бутылка «Московской».

Савельев, оглядев яства, только с горечью развёл руками.

– Рад бы, товарищ полковник, но не могу, дело очень серьёзное у нас намечается, – он кратко поведал полковнику суть этого дела.

– Да, брат Савельев, ну и дела! – Полковник всё же налил в стаканы родной и кристально чистой. – Ну, давай, будь здоров!

Медленно выцедив по-танкистски настоящий напиток, достойный истинных мужей, а не какой-то там захудалый немецкий шнапс, полковник занюхал кусочком хлеба и положил его обратно на тарелку.

– Вот что я тебе скажу, подполковник. В этой операции, как ты сам понимаешь, танкам участвовать несподручно, пехота нужна. А у меня её хрен да ни-хрена. В разведроте сорок человек, двадцать – взвод связи, столько же сапёров. Связистов я тебе не дам, там одни дети двадцать шестого и двадцать седьмого годов рожденья, а разведчиков и сапёров забирай, ребята тёртые. Транспорт я дам.

Савельев поблагодарил полковника, пообещав, в случае удачи самолично тому дырку в мундире для ордена просверлить. Договорились, что танкисты прибудут в хозяйство Савельева к двадцати двум часам.

В ноябре сорок пятого Баур оказался во внутренней тюрьме на Лубянке. Начались изнурительные ночные допросы. Менялись следователи, но не менялась, по мнению Баура, бессмысленность содержания допросов. От него требовали подтвердить факт бегства Гитлера из Берлина. Баур всё отрицал. Его лишили медикаментозных средств, прекратились врачебные осмотры, ухудшилось питание. В конце декабря на одном из ночных допросов он предстал перед генерал-лейтенантом Кобуловым.

– Что, Баур, плохо? – На лице генерала играла брезгливая усмешка. – Мы пошли вам на встречу, подлечили, кормили на убой, а вы, как последняя скотина, продолжаете водить следствие за нос. Все обитатели бункера рейхсканцелярии, я подчеркиваю, все, признались в побеге Гитлера и подтвердили ваше активное участие в его организации. Только вы продолжаете упорствовать.

– Господин генерал, – устало промолвил Баур, – всё, что я знал, написал, у ваших людей пятьсот страниц моих воспоминаний. Мне нечего дополнить. Хотите верить в побег фюрера – верьте, это – ваше право. Но я не организовывал его побега, никаких самолётов для этого не выделял, прощался я с фюрером, а не с его двойником.

Кобулов поднялся со стула, бесшумно прошёлся по камере и буравящим взглядом упёрся в глаза Баура.

– Ты у меня всё равно запоёшь. Нет, скорее запищишь, словно резаный баварский поросёнок, когда мои люди поговорят с тобой серьёзно. Они быстро убедят тебя в том, что наше терпенье не безгранично. Постепенно в Германию станут возвращаться из плена солдаты, офицеры и генералы, и только ты, Баур, будешь долго и медленно гнить в камере, пока не сдохнешь, словно тюремная крыса.

Генерал ушёл, а в камере появились два здоровых надзирателя с резиновыми дубинками. Впервые за время пленения Баура избили. Били, правда, так себе, без энтузиазма, видимо, предупреждённые, чтобы просто попугать фашиста. Слегка досталось мягкому месту и спине. Баура душила обида и ненависть к русским.

Этой же ночью его вернули в Бутырку. А к полудню следующего дня перед майором Зотовым лежало агентурное донесение.

«Агентурное донесение агента Вернера от 30 декабря 1945 г.

Секретно 30.12 1945 г.

Избитый Баур не спал всю ночь. После допроса он сообщил следующее.

Его впервые занимает вопрос о том, что он прощался не с самим Гитлером, и что был ли этот человек сожжен. Он спрашивает себя, могли ли его подменить? Если это было так, то с Бауром разыграли комедию. Его озадачивает мысль, что такому доверенному человеку, каким он был у Гитлера, до конца не доверяли. Баура оскорбляет, что его могли обмануть. Теперь он сам сомневается, и эти сомнения его мучают. Он беспомощен в разрешении этого вопроса. Он желает лучше умереть, чем разобраться в этих мыслях.

В аргументации о действительной смерти Гитлера Баур не исходит из того, что он сам в этом убеждён. Своё заключение он делает, исходя из фактов второстепенного значения. Во-первых, Баур говорит: “Если бы Гитлер улетел, то обязательно со мной. За всё время он только раз доверился другому пилоту”. Если Гитлер улетел с другим пилотом, то он принимает это за недоверие по отношению к нему. Уже по этой причине он старается этому не верить.

Следующим важным аргументом у него является то, что, без сомнения, жена Гитлера осталась там, умерла и была сожжена. В этом факте он не сомневается. Он считает невозможным, чтобы Гитлер оставил там свою жену и ребёнка, которого она ждала.

Третий факт: Геббельс и Борман сказали ему, что Гитлер застрелился и уже сжигается. При этом он удивился только тому, что Гитлер не воспользовался своим очень хорошим пистолетом. А стрелялся из армейского “вальтера”. В самом же факте самоубийства он не сомневался.

Обращает внимание тот факт, что до сих пор у Баура никаких сомнений не было в этом деле, а сейчас его уверенность исчезла и он полон сомнений.

Он тяжело воспринимает упрёк следователей в том, что в своих показаниях он ставит себе целью вместо ясности внести во все вопросы побольше путаницы. Он просил доказать ему, что он лгал хоть один раз.

Перевели: Суляев…

Верно:…»

Майор Зотов потёр от удовольствия руки. «Ничего, – мысленно ликовал он, – ничего, морда фашистская, не таких кобелей обламывали! Скоро совсем мягеньким станешь». Но радоваться он поспешил. Сутки спустя ему доложили: Баур объявил голодовку. Зотов немедленно вызвал пленного на допрос.

– Генерал, – начал он без своей обычной садистской улыбочки, – голодовки в местах заключения запрещены законом. Предупреждаю, в случае её продолжения вы будете осуждены и продлите свой плен минимум на три года.

Голодовку Баур прекратил, но состояние подавленности, унижения, безысходности довели его до готовности к самоубийству, о чём он ляпнул сокамерникам. Вскоре перед следователем Зотовым лежал новый документ.

«Помощнику начальника Бутырской тюрьмы

Подполковнику тов. Колтунову

от старшего по корпусу старшины Полетаева

Рапорт

Доношу, что 14.02.1946 г. в 14 часов 30 минут надзиратель Кузнецова Аграфена Степановна, стоя на посту 35 коридора, заметила, что заключенный 328-й камеры Баур Ганс что-то достаёт из воротника шинели, о чём сообщила мне. При осмотре мною воротника шинели заключённого Баура я обнаружил в воротнике шинели отточенную железку. На мой вопрос, зачем ему эта железка, заключённый Баур ответил, что он хочет покончить жизнь самоубийством, о чём и доношу и железку прилагаю к рапорту.

14.02.1946 г.

Старший по корпусу старшина Полетаев».

Ганс Баур оказался хлопотным заключённым, а вертухаи из Бутырки и следователи госбезопасности к хлопотам были непривычны. Баур замкнулся, на допросах молчал, на шантаж и угрозы не поддавался. Бить его, правда, больше не били, но кормили впроголодь. Если бы не сочувствие сокамерников, он давно бы протянул полторы свои ноги. Баур требовал перевода его в лагерь, разрешения переписки с семьей, лечения. В мае сорок шестого дело-формуляр Баура пополнилось новым документом.

«СССР

Совершенно секретно

Министерство внутренних дел[28]

Экз. № 1

Главное управление по делам военнопленных

15 мая 1946 г. №…

Г. Москва

Начальнику Бутырской тюрьмы МВД СССР

Подполковнику тов. Журавлёву М. А.

Содержащийся в Бутырской тюрьме генерал-лейтенант бывшей германской армии Баур Ганс подал в последнее время несколько заявлений с настойчивыми просьбами отправить его в лагерь.

Об этих заявлениях доложено министру внутренних дел СССР товарищу Круглову С. Н.,[29] который приказал военнопленного Баура из тюрьмы не освобождать.

В связи с тем, что Баур в своём последнем заявлении высказывает твёрдое намерение, в случае, если он в ближайшее время не будет переведён в лагерь, покончить жизнь самоубийством, прошу усилить наблюдение за ним, чтобы исключить возможность самоубийства.

Начальник Главного управления МВД СССР

по делам военнопленных и интернированных

Генерал-лейтенант Филиппов».

Начальник Бутырки немедленно издал соответствующий приказ, а всех дежурных строго предупредили об их персональной ответственности за сохранение жизни фашиста. Но что-то там, в верхах, опять стало меняться. Начальник ГУКР Смерш генерал-полковник Абакумов в мае был назначен министром госбезопасности СССР. Он хорошо помнил о Бауре, и когда у него на столе оказался рапорт подполковника Савельева, в котором упоминалась информация о возможном нахождении спрятанных фашистами реактивных двигателей, полученная от Баура, министр начертал резолюцию смягчить режим содержания военнопленного и отправить его на лечение. Вскоре Баура направили в Сталиногорский лагерь № 388 МВД СССР, располагавшийся близ станции Узловая в 170 км от Москвы[30], и вновь вернули ему денщика в лице бывшего обершарфюрера СС Миша.

Корчиньский не соврал о расположении постов поляков, и бойцы капитана Сергиенко задержали боевиков тихо, без единого выстрела. В двадцать тридцать, в кромешной темноте смершевская разведка сняла польских часовых у северного входа в соляную шахту и забросала вход гранатами. Поляки стали покидать шахту через южный выход и рванули ко второму своему отряду, который, видимо, предупреждённый по рации, на машинах начал выползать из-под земли. Соединившись на берегу Эльбы, оба отряда направились в сторону леса. Вдруг со стороны города, берега и шоссе ударили мощные лучи зенитных прожекторов, осветив оказавшуюся на ровном месте польскую диверсионно-разведывательную группу, будто лучами яркого летнего солнца. Заухали миномёты, сердито застрекотали пулемёты и автоматы, звонко захлопали карабины. Под градом свинца поляки, отстреливаясь, перебежками продвигались к лесу.

Савельев понимал, если диверсанты доберутся до леса, их неделями придётся выкуривать оттуда. И тут с южной оконечности леса в сторону поляков ударили лучи ещё трёх прожекторов, не таких мощных, как зенитные, но достаточно сильных, чтобы замкнуть противника с четырёх сторон сплошным ярким светом и держать его под прицелом. «Танковые! – обрадовался Савельев. – Ну, полковник, молодчага!» Танкисты отрезали диверсантов от леса, и орудия трёх танков открыли огонь.

Резко поредевшая группа майора Шурпика сбилась в кучу и залегла. В ночное небо от поляков полетели три белые ракеты, означавшие, видимо, готовность к сдаче. Савельев приказал прекратить огонь. Вскоре бойцы привели поляка с белой тряпкой на палке. Им оказался заместитель командира диверсионно-разведывательной группы майор Тышкевич по кличке Лось. Испуганно озираясь по сторонам, Лось в изорванном комбинезоне английских десантников, без головного убора, приложил к виску два пальца, отдавая честь, и прокаркал простуженным голосом:

– Пан подполковник, в связи с гибелью командира группы, я, майор Тышкевич, в условиях бессмысленности сопротивления принял решение сложить оружие и сдаться на милость советских военных властей. Честь имею.

Савельев, ухмыльнувшись, ответил:

– Чести вы, горе-воины, уже давно лишились, майор. Нет её у вас. Вы предали свой народ в тридцать девятом, бросив его на растерзание фашистов. Потом предали нас в сорок втором, драпанув с армией генерала Андерса в Иран. А потом предали ещё раз, став холуями англичан. Так что давайте без бравурной патетики. И не считайте себя военнопленными. Вы и ваши люди – обычные бандиты и террористы.

Тридцать семь оставшихся в живых диверсантов смершевцы построили в колонну и погнали в гарнизон. Прибывший утром комендантский взвод захоронил семь десятков поляков в общей могиле неподалёку от соляной шахты.

На третьи сутки после разгрома польской диверсионной группы аэродром в Дессау, будто международный аэропорт, принимал из Москвы один борт за другим с интервалом в несколько минут. Пожаловали генералы из НКВД, НКГБ, Наркоматов обороны и авиапромышленности, Главного разведуправления Генштаба, Главного управления контрразведки Смерш Наркомата обороны… Прибыл и генерал Барышников. В сияющей генеральскими погонами столовой гарнизона Савельев сделал доклад о находках реактивных двигателей и самолётов, обнаружении и привлечении к работе немецких специалистов, разгроме диверсионной группы… А затем, уже глубокой ночью, он подробно доложил генералу Барышникову об оперативно-розыскной, разведывательной и вербовочной работе своей группы.

Уставший генерал заключил:

– Ваша группа, Александр Васильевич, поработала на славу. О результатах доложу начальнику Главка. Подготовьте отчёт и можете сворачивать работу. Скоро прибудут части НКВД, сдайте им материальную часть городка. Если кто-то явится от генерал-полковника Серова и потребует передать им оперативную документацию, скажите, что таковая уже отправлена в Главк с генералом Барышниковым.