© Минченков А.М., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

Шёл 1863 год. Бескрайняя сибирская тайга. Совсем недавно наступили первые летние дни, однако солнце уже нещадно палило, взамен зимней суровости на земле воцарились теплынь и духота. Разновеликие утёсы и валуны, за день нагретые небесным светилом, после заката отдавали тепло до глубокой ночи. Ягель простирается всюду, копытным животным теперь проще добывать корм, чем зимой из-под снега, вот он – где сухой, где сочный, как болотный мох, покрывший многие площади заросших массивов и скальных поверхностей. Всё, чему предстояло распуститься с приходом тепла, проявилось во всей пышности, виды всевозможной растительности восхищают взор свежестью и палитрой красок. В низинах средь речек под кронами елей и сосен всё же прохладнее, запах хвои висит в воздухе, он словно пары, растворённые в пространстве лесной округи, отдаётся ароматом свежей смолы. Дождей не было несколько дней, но травы и листья берёз и осин выглядят свежо, колыхаются при слабом дуновении ветерка, тому способствуют развитые корни, снабжающие деревья влагой, высасывая её из почвы. Крупное и мелкое зверьё дает о себе знать своим присутствием – местами видны следы и испражнения, изредка слышатся разноголосые звуки пернатых. Они там-сям, никем не тревожимые, перелетают с ветки на ветку, с дерева на дерево, а где пересекают и долину меж гольцами, живут своей жизнью. Сказывается дикая, почти неизведанная местность, далекая от людских дорог и поселений.

А есть места, живности нет вовсе, глухие, никем не хоженные, не слышавшие человеческих голосов, дремучие, пугающие своей таинственностью, вызывающие тревогу и даже страх. И посему здесь нет ни зверей, ни птах – не обитают, сторонятся угрюмой непредсказуемости, кажущейся присутствием нечистой силы. Поговаривают, в таких дебрях и на болотах водятся лешие и разные злые нечистые силы, это их владения, ревностно охраняемые сатаной, и всякий, кто окажется тут, рискует многим.

Отряд из восьми седоков с десятью лошадьми и двумя оленями продвигался сквозь лесные чащи, временами шли вдоль русел горных речушек, поднимались на гольцы, переваливали, пересекали речки, низины. Гнус донимал людей, они отмахивались, ругая мелкую тварь, а мошка и комары знали своё дело – лезли в глаза, впивались в лицо, шею, руки, старались вволю напиться крови. Да, это как раз те кровососы, которым нужна жидкая плоть, а не те, что пьют росу и нектар. Эта разновидность особая, жаждущая размножаться более активно. Доставалось и животным, отбивались от гнуса хвостами, но это мало помогало. Облегчение наступало, когда путь проходил вдали от болот и марей, по менее заросшим склонам, а на гольцах и вовсе благодать – злой летучей мелочи здесь нет уюта, а если имеется, так её сдувал даже слабый ветерок.

Это одна из очередных поисковых групп, отправленная только что с Олёкминска иркутским купцом Сибиряковым к берегам реки Витима на поиск речушек, предположительно хранящих в своих руслах золото. Первый отряд одновременно с отрядами других купцов мерил вёрсты в бассейне речек других долин ещё девять лет назад, и удача улыбнулась купцу – застолбил один прииск на речке Желтухта в далёкой тайге водораздела реки Лены, назвав его Петро-Павловский. Несколько известных купцов, среди которых Трапезников, Базанов и Катышевцев, так же обнаружили золотоносные пески на иных ключах, зарегистрировали участки, организовали горные работы по добыче драгоценного металла.

Зажиточные магнаты как всполошились, всякий желал найти и другие золотоносные речки, расширить поиски и работы, извлечь сказочную прибыль, число искателей росло из месяца в месяц, из года в год. Народ на труд вербовали всякий, поначалу больше из крестьян с якутских и иркутских земель, а они, прознавши о золотых кладах Сибири, бросали свои приленские и витимские сёла и деревни и направлялись за длинным рублём взять куш для зажиточной жизни. А молва о богатствах и дальше шла, тем самым привлекая к заработкам всё больше людей с дальних уездов иных губерний.

– Ты, Иван Данилович, человек расторопный, ответственный, наслышан от твоего начальства и сослуживцев и убедился я в твоей обязательности и преданности, сомнений не предвижу, а посему и доверяю, как себе, уж приложи усердие, изучи тот край, где в прошлом году Тарский купец Немчинов подал заявку на отвод в долине речки Бодайбо. Знаком я с ним. Полагаю, Яков Андреевич носом чует – золото там есть, но пока им не найдено. В чём его уверенность, предполагать трудно, но догадка имеется, не напрасно полез он за такие вёрсты, за столь многие перевалы, это ж иной водораздел, но всё же и там воды речек сливаются так же в реку Лену. Не иначе знахарь, какой навёл, видение подал, – говорил Сибиряков казаку Новицкому, своему доверенному лицу, назначив его начальником группы поисковиков.

Сидели вдвоём в номере Гостиного двора, за столом из досок, чисто выскобленным, на столе графин с квасом, вяленая и малосольная рыба, отваренная оленина, нарезанный хлеб, пряники, штоф водки и перья зелёного лука, пара гранёных стаканов и столько же рюмок, подле каждого по тарелке из белого фарфора, вилки из серебра. Обе руки Сибирякова на столе, замкнутые пальцами, пристально глядел в лицо собеседнику. Новицкий весь во внимании, боясь пропустить хоть единое слово.

Сибиряков продолжал:

– В помощники тебе геолог Свиридов Степан Ильич и топограф Карпухин Иван Фёдорович, знаешь обоих, специалисты с опытом и приборами владеют. Их заманил я с местных олёкминских работ горных, всё одно собирались покинуть обедневшие прииски. Деньгами и ружьями снабжу, компасами, буссолью, шагомером и барометром вас обеспечу, в этом надобность нужная, коль обнаружите золотые пласты, так засеките в абрис, привяжите к карте, а там и застолбить немедля следует. Сам видишь, не только купцы, но и разного рода деловые люди с отрядами рыщут по речкам, многие одержимы розыском золотого песка. Лошадьми, провизией, инструментом, будь покоен, снаряжу, средств не пожалею, главное – дело свершить. Рабочих в Олёкминске сам подбери, людей многих знаешь. В проводники бы кого, но местные якуты или тунгусы вряд ли в тех местах бывали. И всё ж расспросить следует, эти аборигены по всей тайге-матушке перемещаются, что дикое зверьё, как у себя дома, хозяйничают. Может, повезёт, кто и окажется, аль нет – так загляни поодаль в ближайшие стойбища, глядишь, кто и встретится, не скупись, за сопровождение плати, что тунгусы, что якуты от подарков не отказываются. Чай, табак, спирт нагрузим с избытком, но и за зря не раздавай, рачительность во всём проявляй. Бумагу верительную, мною выданную, ты береги от сырости и ветру, кто знает, где и кому из властей показать потребуется, доказать, что не самостийно действуешь, а по законному велению купца Сибирякова.

Сибиряков налил водки в рюмки до полных краёв.

– Добирался я с трудностями до мест здешних, осилив сей путь, с мыслями ознакомиться с горными разработками, водимыми купцами. Убедиться желал воочию в действительности золотых запасов. Побывал, смотрел, не шибко дивился – не такие ужо они и богатые золотом. Но золотишко имеется на Олёкминском водоразделе, факт неоспоримый. Отсюда и тяга душевная моя усилилась – искать куда более злачные долины. Тайга сильна реками с их притоками, где-то да скрыт имя металл жёлтый. Хранят! А посему покою и не дают. Знаю, на сею затею придётся немало средств спустить. Ежели понапрасну – обиду снести придётся, а коль откроем клады несметные, так всё окуплю с лихвой. Вот так как-то разумею, разлюбезный Иван Данилович. На тебя и держу ставку, не подведи, в большие люди выведу при должном исходе.

Сибиряков замолчал, задумался, о чём только ему известно, но мысли его прервал казак.

– Чудное название речки – Бодайбо, – заметил Новицкий, оглядывая стол с едой, сглотнул слюну, будучи проголодавшимся от только что покрытых им нескольких вёрст от ближнего поселения. По делам ездил, а вернулся, так сразу и был приглашён посыльным в Гостиный дом, предупредили: сам купец Сибиряков Михаил Александрович его дожидается.

– Чудное заглавие, – повторил купец, – и со смыслом. То ли люди Немчинова, то ли посланцы иных именитых купцов ранее этакое название дали. От слетевших с их уст слов: «Подай бог» изошло, в надежде в поисках золотых самородков в этой речке и её ключах, однако пока не осчастливил Господь никого, так дай бог вам удачи. А вот название к речке пристало, внесено в губернскую картографию, а то и Российскую.

Сибиряков поднял рюмку, глянул на прозрачность её содержимого и произнёс:

– Не будет греха испить про намеченное дело, что задумано, дай бог, чтоб сбылось, исполнилось, – опрокинул рюмку в рот, смачно крякнул и взялся закусывать.

Новицкий не промедлил, тоже выпил, чуть сморщился от горечи, для начала поднёс хлеб к носу, занюхал, скромно откусил и продолжал держать хлеб в руке, поглядывая на рыбу – то ли вяленого хариуса взять, то ли кусок малосольного ленка.

– Ты, Иван Данилович, не скромничай, заедай без стеснения. Стол не боярский, но сытный. Свершим дело, вот тогда ужо отпразднуем застольем знатным.

– Михаил Александрович, а известно ли вам, каким путём отряд Немчинова добирался до речки Бодайбо? – любопытствовал Новицкий, осмелев от доброты купца и его поддержки.

– Вроде как из Иркутска до Жигалова лошадьми, а далее по рекам Лене и Витиму на стругах, по воде преодолели тысяча триста, а может, тысяча четыреста вёрст на судне.

– Это ж сколь пришлось им грести вёслами, боже мой! – удивился казак, щёки от принятого алкоголя порозовели, и ел с аппетитом.

– Немало, путь неблизкий, долгий, где-то и паруса помогали, – согласился Сибиряков, прожевав кусочек мяса, запил квасом. – Вам же предстоит куда меньший, но глухой, нехоженой тайгой, – многозначительно поднял указательный палец правой руки.

Сидели около двух с половиной часов. Выпили ещё по одной рюмке, закусывали, пили крепко заваренный чай с сахаром и пряниками, поговорили о деталях затеянного, на том и распрощались до следующего разговора.

Новицкому повезло, нашёл он проводника, да ещё как повезло! Им оказался якут Байбал, но и отзывался на Пашку, вероятно, это перевод его имени на русский лад, правильно сказать – Павел. С виду возрастом пять десятков лет, ростом невысокий, степенный, суету не приемлет. Долго уговаривать не пришлось, услышал про «огненную воду», табак и чай, деньги показали, глаза загорелись, и, не откладывая, готов был оставить семью и отправиться в путь. Жена с сыном за стадом оленей присмотрят, им это не в тягость, добротный чум имеется, оленей немного, так что управятся, оно и пара собак в помощь.

Пашка-якут показал кусок бересты, на ней нацарапаны линии речушек, тропы средь гольцов до самой большой реки Витим. Береста замызганная, но рисованые линии чёткие. В устье речки Бодайбо, впадающей в эту реку, живут сородичи, отсюда он продолжил своё переселение, таёжный переход отобразил писалом на бересте, указав приметы местности, кто знает, возможно, придётся вновь посетить тамошние края. А оно так и вышло, только не по своей нужде, а по просьбе русских, потерявших покой из-за поисков золота в таёжных долинах.

Ранее якуты и тунгусы с опаской, с недоверием относились к разведчикам жёлтого металла и золотистого песка, местных же аборигенов это не прельщало. И не знали, как с ними поступать, хотя и случалось находить в речках. Необычные с виду тяжеловатые камушки, ну, блестят и блестят, что с того проку, никакой потребности, где их применить, коль кругом тайга необъятная? О ценности же их не знали, да и откуда им было знать, коль грамоте никто не учил, газет не читали, жили лишь заложенным предками промыслом. Но, не видя в русских угрозы или беды какой, смирились, к тому ж кто зажиточный или с доброй душой угощали водкой, табаком и разной неведомой снедью. Слухи ходили: муку, зерно, сахар, соль и даже оружие с порохом и свинцовыми зарядами желают завоз организовать, коль золота в достатке обнаружат, так будет на что пушнину менять, отпадёт нужда возить на сбыт за многие вёрсты. Предлагали деньги за мясо оленя и рыбу, так отказывались, что с медными и серебряными монетами в тайге делать, ничего не купишь, так брали товаром. Оно конечно русские люди разбудили урман своим присутствием – поисковыми и горными работами, пришлось сдвинуться в глубину тайги, на зверье не отразилось, полно пушнины и рыба в избытке, так что на промысел жаловаться не приходилось.

Свиридов и Карпухин знали направление предстоящего маршрута, имелась обзорная карта района и самого русла Бодайбо их воодушевила имевшаяся у проводника своеобразная карта, какая-никакая, но всё же мало-мальский путеводитель имеется, а к ней и живой человек, побывавший на русле Бодайбо, знакомый с глухой, неизведанной им местностью. Обговорив жалованье, оба заверили Сибирякова: «Михаил Александрович, дело для нас не ново, а посему и не подведём. Коль золото вскрыто в олёкминских речках, так оно и в витимских ручьях природой представлено. Полагаем, речной водораздел Лены уж непременно всюду с золотоносными песками однообразен. Ну, не может быть иначе, с пристрастием пробы промывать будем…» «Оно и ладно, так и поезжайте с Богом, да держитесь сообща с начальником отряда Новицким, тайга, сами ведаете, осторожности требует. А доведётся повстречаться с людьми Немчинова или самим купцом, так в словах не распространяйтесь, ни к чему, молчком дела верстайте, а настоятельно интересоваться примется, так отвечайте витиевато», – наставлял купец, пожимая Свиридову и Карпухину руки.

Подобрать четверых рабочих оказалось легко, нашлись желающие, хоть и сложный предстоял переход, но быть в сытости и получить деньги за труд при проходке шурфов привлекло. Согласились, оставив тяжкий труд кайлить и промывать породу с утра до заката за скудные харчи и безденежье на не особо богатых золотом породах, найденных на ключах Олёкмы. Скупились некие новоявленные золотопромышленники на оплату, больше обещания излагали, но и те выдавали мизерными медяками и серебряниками по окончании добычного сезона. Кто уходил от таковых хозяев, к другим переходили, а кто покидал и вовсе горные разработки, разуверившись в обещанных купцами золотых горах, несметных богатствах и зажиточности. Но всё же средь отчаявшихся старателей были и терпеливые, жившие стремлением скрыть при случае найденный самородок, а это и становилось надеждой и смыслом дальнейшей безбедной жизни.

Все четверо рабочих: Никита Огородников, Илья Федусов, Кирилл Парамонов и Пётр Крапивин – старатели, по два года провели на горных разработках, заработав больше мозолей на руках, чем обещанных целковых. Оттого и обрадовались предложению Новицкого пойти с отрядом в новые поиски, знали, купец Сибиряков не обманет, а золото найдут, так к нему в работники и подадутся. Всё ж личность значимая – член городской думы и занимался благотворительностью.

В голове каравана якут. Байбал ехал на олене, на привязи за ним второй с вьюком. Следом Новицкий, с лошадьми гружёнными инструментами и провизией, за ними топограф и геолог, замыкали по цепочке один за другим рабочие. Ружья были у Байбала, Новицкого, Свиридова и Карпухина, они на ремнях через плечи, седоки покачивались в сёдлах, и стволы маячили в такт движению, иной раз цеплялись за ветви деревьев, листву, но это не мешало продвижению.

А перед началом дороги Новицкий заверил с жаром Сибирякова:

– Не сомневайтесь, Михаил Александрович, живота не пожалею, но приложу силы во исполнение вашего наказа и доверенность оправдаю по совести. Не подведу и слово даю твёрдое.

Широко перекрестился, прямо глядя в лицо купцу.

– Рад слышать и не выношу сомнений в том. Себя и команду береги. – Сибиряков поднял руку и махнул ею со словами:

– Помогай вам Бог…

А как отряд двинулся, Сибиряков крестным знамением проводил ездовых, прошептав что-то.

– Однаха нада ити до Чара, речка большой, пока солнце до горы, переправиться нада, – наставлял Байбал, оборачиваясь к спутникам.

– Сколько пути до речки? – спросил Новицкий.

– Пока солнце до горы, день однаха.

– Если б местами не мшистая почва с каменьями да заросли, так ход был бы быстрее, а так оно как уж есть. И так, слава богу, темп держим, знать, до Чары чуть боле шести десятков вёрст, – заметил Свиридов.

Где-то на полпути минули озеро, спугнули стаю уток, они с недовольным кряканьем поднялись с воды, сделали круг и снова сели, но уже на другой стороне заводи и поплыли к камышам. Якут назвал озеро Тонгус-Куёль.

Карпухин не мог смолчать и отметил:

– Всем речушкам и рекам в Сибири эвенки и тунгусы с якутами выдумали, а уж этому озеру название точно тунгус какой дал, оно и пристало. Прислушайтесь, каково сочетание – Тонгус!

– Да, названий мудрёных хватает, в век не определить русскому человеку значение каждого слова, – согласился Новицкий.

Пейзаж тайги не особо менялся, однообразен. Тайга, она и есть тайга, с её могучими и не очень хвойными стволами, лиственными деревьями берёз и осины, ольхи и кустарниками, временами скальными выступами и отвесными утёсами, а где и болотами, марями.

Отряд преодолел хребты междуречья Агаран и Чайдак, перешли речку Кыра-Онкучах и где-то через три версты оказались на Чаре. Нашли разлив, где мелководье, переправились. Освободили животных от груза и принялись готовиться к ужину и сну, следовало накормить и напоить лошадей и оленей, благо рядом кормов много, а воды ещё более, особо в ключах, чистая и студёная.

Пока члены отряда разжигали огонь, готовили подстилки из веток к ночлегу, заготовляли сухостой для ночного костра, Байбал проявил сноровку и поймал несколько рыбин. Он словно чудодей, явившись из прибрежных кустов, выложил перед путниками четыре крупных ленка.

– Шибка хороший речка, шибка многа рыба, – улыбался довольный якут и взялся ножом потрошить улов. Делал он это умело, видать, сноровка, приобретённая с годами, научила разделывать не только рыбу, но и разного вида живность. К чему приобщён человек сызмальства, в том и показателен.

Тут же один из рабочих налил воды в котелок, и вскоре рыба определилась для варки супа, добавили белой крупы, посолили, и аромат свежей рыбы смешался с дымом костра.

– Надо ж сорочинское зерно, и в суп и в кашу годно. Наше зерно пшеницы или ржи жевать можно, а об это зубы сотрёшь, только варить надобно, – высказался Парамонов, неспешно помешивая ложкой в котелке варево. – Откель же енто зерно взялось? На Руси издревле оное не выращивалось.

– Не выращивали. С Китая завезли, тамошняя родина белого риса, – пояснил Свиридов. – А в ухе так продукт незаменимый, вкус бульону особый придаёт, навар знатный.

Когда все насытились, нахвалив похлёбку и вкус рыбы, расположились вокруг костра, коего мошка пугалась и не подлетала. Положили пару крупных сухих лесин, их ночью можно подвигать, не дозволяя затухать пламени. Огонь в тайге – это тепло и сторож незаменимый – любой хищник стороной обойдёт, пугается, а потому и не тронет человека.

Кто любитель табака, курили, каждого напрягала неизведанная дорога и что ждёт впереди. Преодолеть нелёгкий путь – это одно, а что оное даст, к чему приведёт? Открыть золото – это не отомкнуть замок амбара, отворить ворота, войти и взять его в сусеке, нет, тут поиск по речкам и их долинам, какой он будет тяжким и длинным или лёгким и быстрым и будет ли оно найдено? Нет пока на то ответа, а оттого и кидает в неизвестность и сомнения. Однако надежды никто в сторону не откидывал, берёг и уповал на везучесть.

Утро второго дня выдалось безоблачным, тёплым, но комарьё не дремало – противно зудели писком и надо было ждать, в какое место воткнёт какой кровопийца свой тонкий хоботок.

– Махонькие, а какие же, твари, кусачие! – возмущался Новицкий, захлестнув ладошкой на шее очередного комара.

– Что ж ты хочешь, Иван Данилович, живут эти твари полтора месяца, оттого и злобу проявляют. За короткую жизнь и спешат жидкой плоти напиться, гнушаться над людьми, – улыбался Свиридов, тоже, как и все, отбиваясь от надоедливых насекомых. – В огонь скорее надо бы пихтовых веток подкинуть – отпугивать дымом окаянных, заморить смрадом, а не то позавтракать не дадут.

– Смотрю, проводника не трогают, иль внимания на них не обращает, – удивлялся Карпухин.

Байбал слушал и махнул рукой:

– Моя комар не трогает, комар сама себе, моя – сама себе.

В путь тронулись вновь. Животные, отдохнув за ночь, сытые и напившись воды, несли нелёгкую ношу с лёгкостью, и это накладывало у путников бодрое настроение.

Байбал изредка легонько обеими ногами подгонял по бокам оленя, что-то шептал, то ли напевал под нос, слов разобрать никто не мог, не понять, ведь бормотал на своём языке. Каждый ездовой размышлял о своём, перечитывал в уме сложившуюся жизнь…

Пересекли речку Кыра-Кенди, после чего в основном продвигались верхами гольцов по грядам сопок, откуда брали своё начало речки и ключи. Достигнув верховья речки Амбердак, пришлось пересекать мари и идти меж озёр, вышли вновь на Чару, это верхнее её течение. Тут она мельче, но всё же и здесь показывала свою силу.

– Это же какую дугу по тайге образовало русло, какова же длиннющая речная долина! За целый световой день мы достигли верховья речки, и это, по сути, всего лишь её середина течения от истока! – восхищался Карпухин, отмечая на своих картах азимуты и визуальные ориентиры течения Чары и речушек, впадающих в неё. Уточнение местности было для него важным, впоследствии, по завершении экспедиции и возвращении на Большую землю, сравнит с имеющейся государственной картографией.

– Сдаётся мне, и даже утверждаюсь, глядя на валуны и скальные проявления, не морские воды сделали их такими гладкими. Нет, не воды больших океанов и потопов, это же горная страна, высокогорье, а посему только ледники могли совершить этакое чудо, только древние ледники и столетия, – выразил вслух свои предположения Свиридов.

– Не знаю, не знаю, Степан Ильич, вы геолог, вам и видней, по породам возражать не могу, не осведомлён об их свойствах. Так, общее представление о них имею, – отозвался Карпухин.

Отряд вступил на марь, она местами болотистая, так что путь приходилось выбирать с наиболее безопасной поверхностью.

Если Байбал с оленями продвигался с меньшими трудностями, то лошади с седоками и грузом тяжелее ступали по обводнённой предательской почве. И всё наверняка обошлось бы без помех, если бы не случилась кошмарная неприятность.

Спугнутая неведомая крупная птица, сидевшая на кочке, издала резкий крик и громко хлопнула крыльями, поднялась и улетела, отчего одна из лошадей с вьюками шарахнулась в сторону и тут же завязла по брюхо в жидкой трясине, оказавшейся скрытой предательской ямой. Привязь, что связывала её с предыдущей лошадью, натянулась.

Все бросились вызволять животное. Тянули за узду, цеплялись за передние ноги, пытались дотянуться до крупа, вцепиться в подпругу. Но всё тщетно, трясина коня затягивала глубже.

– Пряжки под брюхом, их не расстегнуть, так что режьте подпруги, снимайте тюки! Облегчить животину след! – распорядился Новицкий, и рабочие незамедлительно ножами перерезали лямки, стащили с лошади груз, оттащили поодаль.

– Узду не трогать! Тянуть за неё будем лошадью и сами подсоблять, а не то затянет коня в болото! – продолжал командовать Новицкий. Лицом раскраснелся, на лбу выступил пот, стёр его рукавом, переживал, как бы отвести беду – спасти бедное животное. Если не спасти, то тяжесть груза ляжет на других животных.

Лошадь и сама старалась выбраться, но силы покидали, и она временами замирала, набиралась духу, а как ощущала новый прилив энергии, снова устремляла телодвижение выбраться из плена.

Вероятно, задние ноги достигли дна жижи, скорее опёрлись на вечную мерзлоту, ещё не отошедшую, и это позволило бедному животному упереться и более активно работать всеми четырьмя ногами. Передние ноги хватали край пагубной ямины, лошадь ломилась спастись, тараща испуганно глаза, неистово фыркала, тяжело дышала. Из последних сил, толчок за толчком, а тут и другая лошадиная тяга за узду, и людская помощь руками, наконец-то вызволили из трясины бедолагу.

– Моя думала, утонет, моя плохо, думала, кончится, – довольный удачным исходом говорил Байбал, положив руку на круп измученной лошади. – Дальше ити незя, конь отдых нада.

Путники согласились с проводником. Лошадь измучилась, сами устали, да и вечерело. Выбрались на сухое место, разгрузились, следовало развести костёр, просушить, что намокло в тюках, отремонтировать подпругу, приготовить ужин и устроиться на ночлег. Следовало отмыть и лошадь от налипшей грязи, не дело – оставлять животное в таком виде, после помывки к тому же облегчение обретёт.

Ночь прошла без приключений, не слышали шорохов и звериного присутствия, только две совы тревожили сон – несколько раз оглушали темноту то уханьем, то свистом с шипением, а то лающими звуками.

– Вот уж птица особливая, день спит, а ночью охотится, но зачем же кричит жутким голосом? – удивлялся, как проснулся, Крапивин.

Ему вторил Огородников:

– Да уж, волосы на голове дыбом встают, вопит, как демон.

– Не любит сова чужих, мы для неё пришлые, вот и проявляет недовольство, – просветил Свиридов. – Наверное, в беспокойстве, что мы посягаем на её добычу, коей питается – грызунами разного вида, а иные экземпляры и с зайцами справляются. Охотники те ещё, скрытные и бесшумные, и не услышишь, как над головой пролетит. А ежели напасть вздумает, так норовит в лицо клюнуть, глаза выцарапать.

– А чего, у нас в деревне с имя люди, бывало, печально встречались, – встрепенулся Федусов. – Не раз слышал, как на человека нападали.

– Да ну, Илья, скажешь тоже про такое, то ж быть не может, – возразил Крапивин, замахал на него руками.

– А вот и может, – стоял на своём Федусов. – С охотниками случаи бывали. Манком манят, какую живность, зайца или дичь, так сова и налетала, случалось, и голову за добычу признавали, так и лоб прикрыть не успевали. Вот так, не вру, правду рассказывали.

– Есть, есть такое, особо, если рядом с её выводком окажешься, а то и разорить гнездо кто взялся, так в таком разе насмерть птица в битве стоять будет.

– Надо же, что родитель за дитя стоит, значится… – удивился сказанному Крапивин, да и все остальные. – Выходит, спать ночью, голову-то прятать надобно от греха подальше.

– Надобно, Петро, надобно, особо коль засопишь или захрапишь привлекательным для совы звуком, – заулыбался Федусов, довольный, что убедил Крапивина и получил поддержку Свиридова.

Очередной день пути, как, впрочем, и последующий, ничем не были омрачены. Шли всё новыми долинами, перевалами, прокладывали тропы, открывая для себя неизведанные кем-либо доселе места, держа направление на юго-запад, так уж следовало держаться начертанию на берестяной коре, да и Карпухин по компасу сверялся со своей картой. Имевшаяся карта без подробностей, но давала обзор, общее представление о крупных реках и её больших притоках. Мелкие преодолеваемые речки и ключи Карпухин наносил на карту, и это уже более детально позволяло вырисовывать и видеть картину таёжного пространства.

Если ночь третьего дня прошла на речке Тутукан, это где-то в отдалённости за сто восемьдесят вёрст, но четвёртая ночь оказалась чуть ли не на половине пути всего намеченного путешествия. Пересекли речку Чалынка, а достигнув речки Кудукан, разбили лагерь для ночлега.

Ночь оказалась сумбурной, с недосыпом, от поднявшегося ветра качало стволы деревьев, иные скрипели, стонали, другие свистели берестой, шумели листвой, охало и ухало, огонь костра бросало из стороны в сторону, пригибало к земле, того и гляди какой язык пламени лизнёт путника или схватится за сухие ветки, приготовленные для поддержания очага. Опасность возгорания тайги заставила убавить пыл костра, принизить его жар. Поочерёдно поднимались, осматривались, дабы не допустить беды, ждали рассвета.

И утро наступило.

– Видел ветра, но что б так, впервые, благо мы все в здоровье справном, а будь человек худосочный, так снесёт и стащит куда не следует, помнёт в момент, – удивлялся Огородников. – Это ж надо какова мощь, стволы елей косо клонит, того и гляди сломает дерево.

При этом руками и телом изображал как умел мощь воздушной стихии.

– Чего там, то ещё не ветер, вот у нас, на амурской земле, бывало, ураганы поднимались, так деревья с корнями вырывало, идти невозможно, сносит человека супротив воли, хоть змеёй ползи, а оно всё одно сносит, – заметил Парамонов.

Задумался, по нему было заметно, вспомнил свои родные места, родных, близких, рукой провёл по затылку, скользнул ею по щеке и бороде.

– Чего ж тебя, Кирилл, с тех краёв сюда забросило, не уж буря занесла? – ухмыльнулся Новицкий.

– Жизни лучшей захотелось, вот и покинул дом родительский, прослышав про самородки сибирские. Всяк человек в поисках, одержимость в головах витает, вот и я туда же. А оно и все мы тут надежду желанную питаем. Повезёт, может, найдём речку золотую, поймаем удачу обеими руками, так и судьбу свою поправим. Нужда в том больно назрела, уж как назрела, выразить не знаю как. – Парамонов хлопнул обеими руками по коленям.

– Дай бог найти, – вздохнул Новицкий. – И Сибиряков был бы доволен, уж как был бы рад, и нас в накладе не оставил, извлекли бы выгоду, приложим старание – и станется всем в прок, непременно станется, – обвёл всех взглядом, чтобы найти в каждом взгляде надежду и одобрение.

– На всё воля Господня, а вот возьмёт и ниспошлёт удачу… – мечтательно промолвил Парамонов.

Все промолчали, но, видать, согласились с Новицким и Парамоновым и так же, как и они, окунулись в мечты открыть на далёкой новой речке золотые пески.

Однако наряду с заветной мечтой в голове Парамонова витала и родная земля, вслух и заговорил о ней:

– А леса-то у нас не такие, не схожи со здешними, куда богаче и бескрайнее, без гольцов. И кедр крупный и сосны могучие, чёрной ёлки великое множество, что в Сибири пихтой значится, орехов тьма. А зверь-то, зверь особенный – лоси и тигры, куницы, соболя отменные, фазаны водятся.

– Фазаны, говоришь, сам-то их видал или мясо есть пробовал, каково оно? – спросил Федусов.

– А то, мясо нечета глухарю и пользительное, а разновидностей ажно несколько. Неблизко от поселений, правда, водятся, да и охота за ними своеобразная. Сам не ловил, отец всё больше промышлял, охотник заядлый был, с пристрастием леса ногами мерил, кое-чему и меня учил.

– А почто изрёк, был, помер, что ли?

Парамонов опустил глаза, уперев их на носки обувок, вздохнул и ответил:

– Тигр задрал… Не дожил батя свой век по положенному для человека сроку, дикий зверь его жизнь остановил…

– Это как же так приключилось? – Огородников глянул на Парамонова, ждал, что тот ответит, обратили внимание на вопрос и все остальные.

– Пошёл-то один, без напарника и не на тигра вид имел, а на птицу, вот на этого фазана, будь он неладен. Два дня ждали, не возвращался, худое заподозрили. Отправились трое охотников, и я с ними в предполагаемое место, и нашли быстро, вот только тело порвано напрочь, особо горло разодрано, кровища – глядеть страшно. Куда там до села нести, тут и похоронили, сверху каменьями заложили. Не сожрал тигр тело, оставил и ушёл. Так по следу за ним целый день ходили, выследили и убили мужики его. А как разглядывать начали, так понятно, в чём причина, почему напал на отца – ранее кто-то его ранил, и крепко шкуру подпортил, вот и затаил злобу на человека, ожесточился. Обычно зверь не кидается, пройдёт мимо человека, главное – ему боязнь не выказывать, а побежишь, так разом бросится. Ты его не трогаешь, спину не кажешь, так и он смиренность и осторожность проявит. А тут так вот, желчь затаённую на отце выместил…

– Всё крупное зверьё таковое. Вот и медведя нашего таёжного взять, так и он озлобляется, если поперёк жизни его пойдёшь, – заметил Огородников.

– Не нада медведь говорит, ты говорит, я говорит, медведь пришла, не нада говорит, – встревожился Байбал, замахал руками, призывая тем самым не поминать таёжного зверя.

– Чего проводник всполошился? – удивился Федусов.

– Якут предостерегает, если про медведя вслух вспоминать, встретиться может, беду накличем, видать, так, по их поверьям, выходит, – пояснил Карпухин.

– Бред какой-то. Медведь же не дурак, не пойдёт супротив людей с ружьями. Нужна ему припарка, выдумки всё это, – успокаивал Федусов себя и других.

Байбал глянул на Федусова, неодобрительно закачал головой.

Завтракали молча. Кто размышлял, представляя трагедию, произошедшую с отцом Парамонова, гибель от когтей тигра – страшная смерть, это ж какую боль и муки пришлось вынести, а некоторые задумались, правдивы или пустые слова якута по поводу хозяина тайги, с коим свидание никак не желательно – всякого нрава встречаются.

И ведь надо тому подтвердиться, на пятый день, к вечеру, как подошли к речке Нечора, топтыгин дал о себе знать. Шёл он по следу за караваном несколько часов, продвигался с осторожностью, ничем не выдавал себя.

– Чего моя говорила, чего не слушал, пришла зверь, злой пришла, хитрый пришла, – недовольно сокрушался Байбал.

Расположившись на привал у речки, вот тут-то ближе и приметили медведя. Стоял поодаль на не досягаемом для выстрела расстоянии, наблюдал за людьми и животными, прислушивался к голосам, сам не издавая ни звука. Выдавал себя поведением – он не оставит отряд без внимания, готов преследовать, пока не улучит момент поживиться кем-либо. Явно голод тому причиной.

Байбал с первого взгляда определил – это шатун, не залёг прошлой осенью в спячку и теперь готов напасть.

– Моя говорил, не нада говорил медведь, пришла медведь, нехороший пришла, вах-вах… – Якут качал головой и поклонился в сторону зверя, с сожалением произнёс: – Тоин, иди, однаха, домой, Байбал стрелять будет. Тут Байбал хозяин, ты там хозяин. – Якут махнул рукой в сторону распадка.

– Скрасть и убить, иначе подстережёт и задавит кого. Зверь лютый, покою не даст ни днём ни ночью, – произнёс Новицкий.

Шатун будто услышал опасный для него приговор и отступил на несколько саженей, не теряя из виду таёжных гостей. Даже на почтительном расстоянии он внушал страх, его присутствие внесло гнетущее настроение, настораживало, теперь не предвещало ничего доброго.

– Придётся задержаться, подкараулить злодея, истребить, иначе по пятам так и будет топать, пока своего не добьётся, – продолжал рассуждать Новицкий, и с ним нельзя было не согласиться.

– Время потратим, – вздохнул Карпухин и присел на взятую лишайником лесину. Лесина чуток прогнулась, скрипнула, почувствовался её вековой возраст.

– Иного выхода нет, более ничего не выдумать, хуже окажется, если лошади или оленя лишимся, а то и из нас кого подловит, порвёт, имени не спросивши, – поддержал Свиридов Новицкого.

– Такой факт может случиться, голод возьмёт своё, оно и на пролом ринется, не взирая на многочисленность нашу, – вставил своё слово Парамонов.

Байбал что-то недовольно бормотал по-своему, слов не разобрать, взял в руки ружьё, осмотрел его, перебрал заряды, каждый патрон и особо капсюли обтирал рукавом, щурил глаза, размышлял, поглядывая в сторону медведя.

Путь продолжали, постоянно оглядывались, выбирали более открытые складки местности. Если вынуждены были войти в заросли, шли скученно, шумели, отпугивая настырного преследователя, не дозволяя ему приблизиться. Такое путешествие под скрытым медвежьим приглядом вызывало беспокойство, перешедшее в раздражительность. Только Байбал не выдавал слабости нервов, проявлял сдержанность, косил взгляд в сторону таёжного сопровождающего, ищущего удобный момент напасть на кого-либо. Якут настороже держал ружьё, готов был при надобности сделать меткий выстрел. Ему, прожившему в тайге не один десяток лет, происходящее не в диковину, а здесь случай особый, отчего проявлял завидную бдительность.

– Нет, так продвигаться далее невозможно, не знаешь, в каком месте возникнет неприятность, – не выдержал накала беспокойства Новицкий. – Поверьте, не из-за трусости глаголю, не того я склада характером, а не от предсказуемости, ни доброй дороги, ни надлежащего отдыха.

Новицкий время от времени осматривался, приглядывался, стараясь разглядеть через чащу скрываемого виновника всеобщего беспокойства.

– Ваша правда, Иван Данилович, о том же мысли донимают, – подхватил Свиридов.

Все, кроме Байбала, закивали головами, на лицах выражение напряжённости, усталость, просившая сна.

Наконец Байбал озвучил свои думы:

– До речки Жуя дойдём, там Байбал положит медведя, однахо терпеть нада, спать незя, идти до Жуя, там найдёт медведь погибу.

Группа приободрилась, но до речки Жуя ещё нужно дойти, а головы от недосыпа, словно чугунные, сами собой клонились набок.

К ночи облюбовали широкую поляну, с её окраины натаскали хвороста и сухостоя, запасли травы и ягеля для животных. Лошадей и оленей – на привязь и занялись разведением огня и приготовлением пищи.

Развели четыре костра, обозначив солидный квадрат, внутри которого и люди и животные. В центре пятый костёр – очаг с таганом для варки еды. Свет огня освещал пространства, способствовал наблюдению за происходящим на подступах к поляне, а главное – вселял уверенность, что пламя костров вселит страх в шатуна, теперь только не задремать и вести постоянный пригляд.

Всю ночь поддерживали огонь, подбадривали друг друга, коротали время, рассказывая всякие небылицы и забавные байки, говорили о былом и нынешнем бытии, старались отогнать сонливость и держаться постоянно начеку.

Этой ночью понемногу узнали друг о друге, кто, откуда родом, как оказался на Лене, какова судьба предков, имеются ли жёны, дети… Ночь хоть и недлинная, но позволила в меру ознакомиться с краткой житейской историей каждого, кроме Байбала. Тот молчал и слушал, о чём говорят, курил табак, то и дело бросал взгляды за границы освещаемой опушки.

Рассвет встретили с большим недосыпом, но восторженно. Позавтракали. В путь тронулись не мешкая, не терпелось быстрее достичь Жуи. Если верить Байбалу, там ожидали избавление от свирепого и неотвязного шатуна и безмятежный отдых.

Почему Байбал был так уверен, что на Жуе медведь найдёт свою гибель, никто об этом его не спрашивал, ни к чему – коли говорит, значит, так и будет, он местный, тайга – его дом, всё ему в ней ведомо и понятно до мелочей. Это что для хозяина у себя в избе, знает, где что лежит и в каком состоянии.

К исходу светового дня добрались до речки. Жуя местами с широкими берегами, течёт неспешно, множество уловов, местами суженая, быстротечная, зажата скальными прижимами, их приходится объезжать или идти пешком, ведя животных за поводья.

Перед одним из таких прижимов Байбал остановил оленя, слез с него, поправил на плече ружьё и изрёк:

– Вы, однахо, ежайте, назад не смотри, Байбал тут медведь ждать будет. Полверсты ежайте и станете.

– Понимаю, в засаде решил остаться? Давай-ка в помощь тебе с коня сойду, а то как бы вызволять из беды тебя не пришлось, – предложил Новицкий, меряя настороженным взглядом проводника.

– Незя, Байбал один медведь ждать будет. Оленей мой за собой бери.

Новицкий раздумывал с минуту, оценив хватку проводника, спорить не стал, ответил:

– Ну, гляди, Байбал, как знаешь. Удачи тебе.

Оленьи поводки на привязь к лошадям – и отряд тронулся мимо скального прижима вдоль русла.

Проводник не смотрел вслед удалявшимся путникам, он со сноровкой ступал по скальным плитам в оленьих торбасах, прежде с усердием натерев подошвы и голенища травой. Понятно – сойти в сторону с тропы людей и животных, не оставив своего запаха, дабы не насторожить шатуна в его затянувшемся коварном преследовании.

Байбал облюбовал место засады. Ею оказалась расщелина, служившая надёжным скрытным укрытием – сюда ветерок не заглядывал и посему не мог донести до зверя запах человека, а идеальный обзор позволял вести наблюдение от прижима до берега, по которому только что проследовал отряд.

Долго ждать не пришлось. Медведь появился из-за поворота реки, осматривался, прислушивался и продолжал шагать, часто припадая носом к тропе, шумно втягивал в себя воздух. Так он продвинулся почти до укрытия охотника. По зверю было видно, его неосторожность спала, а донимал нестерпимый голод. Это он его торопил за отрядом. Хозяин тайги из опыта знал, чем больше стадо животных, тем больше шансов настичь копытного. А преследуемую им вереницу лошадей с оленями и людьми, к тому же двигающуюся неспешно, его ещё более привлекало – настанет момент и какая-либо особь или человек совершит оплошность – и останется только внезапно схватить жертву.

Медведь поравнялся с расщелиной, мотнул головой, шумно втянул ноздрями воздух и, не почуяв подозрительного запаха, пристально замер, к чему-то прислушиваясь.

Этого мгновения хватило Байбалу – он уже на подходе держал шатуна на мушке, нажал на курок, прогремел выстрел, и зверь тут же издал предсмертный хрип. Завалился на бок, замотал истошно головой, лапами – пытался встать, но силы покинули, и через пару минут он затих.

Байбал, зная медвежий нрав, не спешил подойти близко, следовало убедиться, что шатун мёртв, иначе, если притворился, тут уже не спасёшься. Для верности вскинул ружьё и выстрелил в тушу второй раз, но она осталась обездвиженная.

На выстрелы вернулся отряд в полном составе, обеспокоенность за проводника пригнала их с такой быстротой, что Байбал удивился. Он достал нож и подошёл к туше.

– Однахо нада снять шкура.

Отряд спешился, следовало помочь якуту разделать медведя. Шкура никого не интересовала, в данном случае мясо было нужнее – все проголодались, хотелось насытиться и предаться долгожданному отдыху.

Закончив с разделкой туши, отряд продвинулся по берегу Жуи на несколько вёрст, приметили удобную опушку, окружённую редким сосняком, наскоро разбили лагерь.

Отваренное мясо и обжаренные на огне рёбра ели с утроенным аппетитом, не до чая, головы клонило ко сну, положили в костёр пару крупных лесин, стреножили животных и, не замедлив, улеглись спать.

Рассвет следующего дня встретил отряд ярким солнцем, с голубым без единого облачка небом, подул свежий, ласковый ветерок, предвестник доброго дня. Листва на деревьях шелестела, вроде как выказывала свою радость взявшему силу утра. Лесные птахи щебетали, заполняя своими звуками прилегающее к отряду пространство. Сытный завтрак – и снова в путь. За плечами более четырёх сотен вёрст. И каких! Полных неожиданностей и приключений, разных впечатлений от видения меняющейся картины таёжного простора и живности.

На восьмые сутки отряд вышел на берег реки Витима, и это радовало. Вот она, большая река, о которой столько было разговоров, с её многочисленными притоками – большими и малыми речками и ключами и наверняка спрятавшими в своих недрах золотые запасы, ставшие привлекательными для иркутских купцов и иных предприимчивых людей, жаждущих наживы, преувеличения своих богатств.

В верховье долины широкой лентой Витим нёс свои воды средь горных лесных массивов и гольцов, встречая иногда на своём пути скальные и каменные преграды, тут река переходила в шеверу и пороги. Остальная часть от среднего течения до устья текла спокойно, омывая берега, и впадала в более полноводную и широкую реку Лену.

Впереди показался крупный приток – речка бурно вливалась в Витим, а чуть выше своего устья она была зажата скальными стенами. Но это не продолжительно, далее скалы отступили, долина раскинулась в свободном пространстве. Это и есть та самая долгожданная речка Бодайбо, правый приток Витима, которой наконец-то достиг отряд.

Супротив устья Бодайбо левый приток – речка Бисяга. Но отряду левый берег Витима с её притоком был не интересен, хотя и выглядел привлекательно.

Заметили стойбище якутов, залаяли собаки, встрепенулись обитатели, но, завидев людей и особо средь них сородича, успокоились. Принимали гостей уважительно, предложили располагаться, принять в пищу солёного тайменя, шурпу и печёные лепёшки. Байбал оживился, теперь он может отправиться назад в своё родное стойбище.

Принимали пищу и больше нажимали на рыбу. Таймень, мясистый с бело-розовым мясом, таял во рту, да и по рыбе соскучились, дикое мясо и дичь приелись, а тут такой деликатес!

Якуты ели мало, больше разглядывали гостей, как выглядят, с каким аппетитом едят, чем отличаются друг от друга, старались определить, кто из них за главного, о чём говорят, а главное, пытались из речей узнать цель визита – внезапного их появления в столь отдалённой местности. Да и лошади нагружены тюками, не вскрывают, не показывают, знать, прибыли явно не для торговли чем-либо и менять на пушнину ничего не собираются.

Новицкий одет особливо – в казачьем одеянии, с шашкой на боку, портупея, по нему и определили якуты – вожак, а кто более?

– Вижу, хлеб печёте, знать, и мука имеется. Откуда завозите или кто доставляет? – спросил Новицкий якутов.

Так оно и есть – вожак, первый за трапезой голос подал, на него и обратили свои взоры якуты.

– С низовья, с Ленских селений. По зимнему Витиму увозим пушнину, взамен разную провизию, спички, порох и пули, а то и ружья берём, – ответил старший стойбища на чистом русском языке.

– Иной раз и сам кто с низовья до стойбища добирается, какой товар доставит на мену, той же пушнины. Кто по льду, кто по воде, бывает по-всякому, – дополнил другой якут, старался показать что он в стойбище не последний человек.

Отряд удивился, почти все якуты говорили в стойбище на русском наречии. Вероятно, частое общение с русскими людьми поправило их речь.

Далее кушали молча, а как приступили к чаепитию, Байбал закурил и промолвил:

– Байбал довёл до нужная речка. Однахо дальше Байбал не пойдёт, завтра солнце макушка ёлка тронет, ходить обратно буду, жина, олени, охота ждут.

– Жена, табун оленей, промысел – это хорошо, а не страшно одному до стойбища добираться? – поинтересовался Карпухин, на что проводник ответил:

– Олень сам скоро идёт, понукать не нада. – И, тряхнув одностволкой, заверил: – Байбал не один, моя с ружьём, пуля любой зверь остановит.

– А если медведь?

– Плохой медведь нету. – Якут показал рукой на шкуру убитого шатуна. – Другой медведь мимо пройдёт.

Отмахав почти пятьсот вёрст, теперь отряд жил одной надеждой – обследовать долину этой речки и найти золото. Подаст ли Бог удачу, окупится ли изнурительный путь?

Первую ночь из всех восьми предыдущих, прошедших после того, как покинули Олёкму, восемь путешественников спали безмятежно, спокойно, никто и ничто не тревожило крепкий сон.

Утром плотно позавтракали, увязали тюки на лошадях, попрощались с хозяевами стойбища и с Байбалом, предварительно расплатившись с ним, сели в сёдла, взялись за узды и направили лошадей на юг, навстречу течению Бодайбо, туда, где она брала своё начало – к истоку.

Ещё вчера, после ужина, Новицкий, Свиридов и Карпухин обсуждали дальнейший путь. Карпухин раскрыл карту местности. Задумавшись над ней, указательным пальцем провёл по изолиниям долины речки, линейкой промерил расстояние между устьем и истоком, прикинул, сколько до изгиба русла, что почти в середине его течения.

– По имеющимся предварительным данным, речка имеет протяжённость менее ста вёрст. Начало берёт с Аунакитского перевала. И как видите, господа, имеет на своём пути немало притоков. Одни большие, другие менее значимые, проще сказать – ключи.

– Солидная речка, – причмокнул губами Новицкий. – Знать бы, где нам начало положить?

Свиридов ещё раз взглядом окинул карту и, чмокнув губами, произнёс:

– Сдаётся мне, уважаемые единомышленники, перво-наперво следует добраться до середины течения, вот к этому повороту реки. Кстати, заметим, здесь где-то обосновал свой стан поисковиков купец Немчинов. Наверняка имеются строения и его сторожевые люди с доверенными лицами.

– Вполне, коль купец застолбил кусок горного отвода. Но они нам что, мы самостоятельные и на их участок не претендуем. Раз застолбили, знать, на законном основании. Наш купец Сибиряков пояснял, не обнаружили они там пока золотого запаса, однако работы по разведке собираются продолжать. Заглянем, расспросим, может, чего выведаем, а там дальше коней направим. В детали с ними вдаваться не след, всё одно не раскроются, – рассудил Новицкий.

Он набил трубку табаком, прикурил, дым выпускал неспешно, предаваясь наслаждению.

– Возьмём для начала разведки речушку Накатами, что правый приток на этом повороте Бодайбо. – Свиридов коснулся грифелем карандаша в изгиб середины речки на карте.

– Почему вы, Степан Ильич, так полагаете, почему не проследовать выше Немчинова участка или ниже? Почто так уверенно склонность имеете в первую очередь обследовать именно Накатами, а не по руслу самой Бодайбо? – удивился Новицкий, продолжая попыхивать табачным дымом. Курение табака ему само по себе было не к душе, не особо любил он столь вредное занятие, но привычка от ранее приобретённого пристрастия за годы службы оставила своё наследие.

Свиридов продолжал:

– Сдаётся мне, геологическое строение представленной пред нами долины даёт основание полагать, она является ярким примером её образования древними вулканическими породами, ответвлением. Хотя замечу, вся горная страна сибирская представлена в таком виде. А будет вам известно, именно силой магмы выдавливались из земной коры ценные металлы и минералы. Движение земной коры и образовывало изменение поверхности земли, менялось течение рек. Где-то золото застывало на поверхности, а где-то вполне, и даже наверняка, лежит при скальных породах, иначе сказать, при плотике под толщей песчаных, сланцевых и известняковых наносов под горными речками и ключами, вполне и на увалах, прилегающих к речкам. А они здесь просматриваются, так что копка шурфов и промывка, только разведка может дать ответ на мои высказывания. Похожее положение и в долинах, представленных в Олёкминском и Жуинском водоразделах, где, как вам известно, нашли и добывают уже семнадцать лет золото. Небогатое, но всё же добывают. И вообще, скажу вам, мои личные впечатления не дают покоя, уж больно велики должны быть запасы в бассейне реки Лены, на её таёжных пространствах, убеждён всем нутром, аж душу зудят такие соображения, и по размаху могут быть весьма богатыми. Весьма!

– Ну, вы, Степан Ильич, прямо как окромя геолог, дык ещё и предсказатель, – удивился Новицкий, тут чрезмерно затянулся дымом отчего закашлял, а откашлявшись, сказал: – В то же время не особо уверены, что именно Накатами станет нашим первым поиском и даст ли результат.

– Кто же может быть уверен? А какой бы то не был результат, это в любом случае результат. Подсказывает чутьё и близость разведки купца Немчинова. Да и потом, с чего-то нужно начинать, а там поживём – увидим, куда направить поиск. Если вымоем спутник золота пирит, то и драгоценные пласты рядом.

– Что ж, убедили, так и поступим, – в один голос согласились Новицкий и Карпухин.

Новицкий постучал трубкой по рядом с ним стоявшей дровяной чурке, выбил пепел и промолвил:

– Зараза, а бросить курить воли не хватает.

Попутчики переглянулись, заулыбались.

– А чем в тайге от комаров спасаться изволить желаете? От них руками не отмахаться, и усы не помогут, – смеясь возразил Карпухин.

Новицкий пожал плечами, промолчал.

Обогнув скальные прижимы и осилив перевал, показалась речка. Бежала раздольно, весело, омывала берега, гладила камни, перекатывалась через них, кидалась брызгами, показывала изумрудные блики солнечных крупиц. Небо чистое, с невероятной глубиной, лучезарный свет куполом накрывал тайгу, слышен щебет лесных птиц, жужжание насекомых, и куда от него деться – писк комарья.

– Вот она, речка, что зовётся Бодайбо, – с восхищением произнёс Свиридов.

– Принимай, река, гостей! Благослови, Господь, к делу поисковому, приведи нас к земному кладу, помоги сыскать золотую жилу! – Новицкий поклонился, выпрямился и принялся произносить вслух молитву, обратив взор к небу.

Прочтя молитву, на мгновение замер и губами что-то прошептал. Но рядом стоявшие сообщники сообразили, о чём – краткое обращение к Богу пред началом дела. И каждый повторил мысленно: «Благослови, Господи!»

Новицкий выпрямился и громко призвал: – Ну, господа и мужики наёмные, с Богом! Направим коней в верховье русла, помогай нам, Господь, осилить сорок пять вёрст на сей день, а далее найти, что нами не потеряно, а найти потребно.

– Молю, чтоб ваши слова Бог услышал, – поддержал Огородников и трижды перекрестился, обратившись на восток. За ним тому же последовали остальные рабочие. Свиридов с Карпухиным в знак солидарности свершили поклоны.

Гнуса хватало, донимал и людей и животных. Лесная мелкая кровососная таёжная тварь знала своё дело, успевай отмахиваться, при удачном случае удавалось прибить комара или мошку.

– Это ж надо сколь уродилось, тысячи витают, того и гляди глаза залепят! – возмущался Новицкий, постоянно отмахиваясь свободной от уздечки рукой.

– Сказать точнее – миллионы. Чего хочешь, Иван Данилович, они у себя дома, а мы в гостях, – усмехнулся Свиридов, тоже отмахиваясь от надоедливой мошкары.

– Ничего, как доберёмся, стан соорудим, так устроим им пытки, дымом окутаем, часть изничтожим, остальные разлетятся, – грозился рабочий Парамонов.

– Разве можно на них дыму напастись? Одних пуганёшь, другие налетят, иль каких пуганул, злее станут, – возразил Огородников.

– Одна зима для комаров враг, а нам морозы ни к чему, помеха в деле нашем, так что остаётся терпеть занудство этакое, только в движении и кострищ спас от них, – подал голос Карпухин.

Дальше ехали молча. В пути сделали один привал. Костёр отгонял мошку, позволил поесть и напиться чаю. И снова в дорогу, лесные заросли, кустарники, местами открытая местность, сопровождал ветерок, сдувал кусачую мелочь.

К исходу дня достигли стана отвода Немчинова. Из зимовья вышли трое бородачей, двое с ружьями, на вид не исхудалые, видно, тайга питала достойно. Кто бы в этом сомневался – зверь и рыба рядом, стланик и кедр недалече, не ленись собирать грибы и ягоды на любой вкус – голубика, черника, брусника, смородина, а поискать – так и жимолость к столу поднести можно.

Предстали зимовщики Немчинова пред отрядом Новицкого, всем видом демонстрируя свою независимость, здесь только они хозяева, и не моги в чём-либо перечить, а ежели стращать кто вздумает, так не поздоровится, мигом спесь сомнут.

– Кто таковые, откуда и зачем пожаловали?! – строго спросил один из бородачей и для острастки вскинул ружьё, но и с сомнением, тот ли тон избрал при виде в человеке казака – кафтан, повязанный красным поясом, синие шаровары заправлены в сапоги, шашка и папаха, при погонах, через плечо новая двустволка, взгляд спокойный, суровый.

Новицкий, сидя в седле, сверху разглядывал незнакомцев, оценивая их натуры, ощетинившихся и готовых к нешуточному исходу встречи.

– Кто ж так гостей принимает? Неуж стреляться вздумаешь? – Иван Данилович разгладил усы и вроде как с угрозой: – Дык мы тоже не лыком шиты, при оружии, хотим – залпом ответим, а хотим – и мимо проедем. Ужель не понравились, не в милость оказались? – резким тоном добавил Новицкий. – А по чести, так я казак, доверенное лицо иркутского первой гильдии купца Михаила Александровича Сибирякова, и со мной отряд. Слыхали про такого?

– А то ж, кто не слыхал, известная в губернии персона. Но это слова, а покаж бумагу казённую, да чтоб с печатью, тогда и вера иная будет, и поклон отдадим, уважим, трапезничать пригласим, – сбавил напор бородач, подметив в казаке возраст в самую силу, кряжистый, над крупными губами усы, как смоль, взгляд орлиный, не терпящий возражений, уверенный в себе, гневить такого – себе в убыток.

Первым спешился Новицкий. Из-за пазухи достал лист бумаги, развернул его перед глазами бородача, не выпуская из рук. Тот вцепился глазами в документ, через его плечо глянул и напарник, оба ознакомились с жалованной грамотой и одобрительно закивали, ружья на плечи – и сделали поклоны.

Вид мужиков сменился на милость, лица приняли услужливый вид и даже заискивающий.

– Так извиняйте в таком разе, пожалуйте к нам, как раз ужинать было собрались, а тут вы.

– Благодарствуем, не откажемся, устали с дороги, поесть и выспаться, а завтра далее тронем, стеснять вас не станем, дела ждут.

– Уж извольте полюбопытствовать, если, конечно, ответ позволите услышать, что ж за дела?

– Однако скорый, смотрю. О делах скандачка не говорят, за ужином и побалакаем.

Выругал молчком себя бородач за спешность, за язык свой преждевременный, но слово не воробей – вылетело, не поймаешь. Не обидел ли тем самым казака?..

– Да, да, конечно, что ж я нетерпение проявил, уж извиняйте, ради бога.

– Бог простит. Нам бы прежде до стола, да лошадям отдых дать, корм и напоить, а там и посудачим.

Развьючили коней, вьюки уложили под навесом и укрыли кошмой, привалили к стене у одного зимовья, поставленного из тонких лесин.

– Дождя не будет, а зверь не подойдёт, так что будьте покойны за груз, – заверил всё тот же бородач, видно, выступавший за старшего.

Новицкий с предусмотрительностью заранее и от глаз становых мужиков к ужину отлил из тары чарку спирта (везли с собой двенадцать штофов в одном из тюков) и прихватил с собой, а присев к столу, выставил со словами:

– Разбавим чарку студёной водицей – и с устатку по шкалику, греха не будет.

Глаза зимовщиков загорелись огнём, один из мужиков кинулся с посудой к ключу набрать воды, чтоб разбавить спирт. Вернулся, передал воду Новицкому, тот разбавил горький гостинец и разлил по кружкам, мужики сверлили очами наполненные кружки.

– От такого гостинца греха не будет, давненько водочку не потребляли, – обрадованно воспринял бородач, как оказалось, с именем Парфён, по фамилии назвался Стародубов, он и являлся старшим на стане Немчинова.

– В прошлом годе ягод собрали, так в двух бочонках брагу завели. Бродила хорошо, пили помалу, и всю за зиму выпили, – поведал мужик младше по возрасту Стародубова.

– Хороша получилась или не крепче кваса? – спросил Новицкий.

– Шибко в голову не ударяла, но веселье придавала, была б крепче, если б хмель был, но за неимением кровь тоже гоняла, как кружку опрокинешь, – ответил Парфён, накладывая на стол малосольного и вяленого хариуса. Его напарники нарезали ломтями хлебную выпечку, поставили котелок с шурпой, из которого шёл аппетитный парок.

– Вчерась изюбра завалили, разделали, мясо целый день перетаскивали с солонца, в ледник заложили, так получается, под свеженину и водки понюхаем, – потёр ладони Парфён от нетерпения пропустить жгучую жидкость.

Стан представлял собой восемь строений, одно приспособлено под баню, имелись сарай и два навеса с хозяйственным инвентарём, погреб и ледник, загон для лошадей с кормовыми торбами, вблизи небольшая копна сена, поодаль аккуратно сложены три поленницы колотых дров, накрыты берёзовой корой, придавленные жердинами.

В самом большом зимовье проживали трое – Парфён и его сотоварищи, остальные пустовали. Внутри четверо нар, тёсаный стол и лавки, сложена глиняная печь с трубой, выходившей наружу через крышу.

Выпивали, ели с удовольствием и завидным аппетитом. Раскрасневшийся от алкоголя Стародубов меж делом изучал гостей.

Казак, тот понятно – доверенное лицо, знать, в почёте у купца; двое из восьмерых по одёжке и виду – чиновники, только неведомо, какого ранга, остальные и без спросу видать – подневольные или наёмные работники.

Ближе что к казаку сидит чиновник (это был Свиридов) – спокойный характером, высокого роста, телом средней формы, лицом выглядел молодо, хотя можно дать за его плечами не менее трёх десятков лет. Если б носил усы и бороду, то, наверное, выглядел бы по годам старше, но расти щетине над устами и на подбородке себе не позволяет, посему бодро и свежо со стороны и выглядел.

По другую руку казака чиновник (здесь Карпухин) – низкорослый, подвижный, словно в него встроена заводная пружина, возможно, это присуще людям какому-то особенному ремеслу. Круглолицый, вполне одногодок казаку, а может, чуть старше, все волосы белёсые – на голове, брови, усики и коротко подстриженная бородка.

Мужики разные по комплекции и возрасту, но все телом исправные, по ладоням судить, так сила в руках дюжая, крестьянский труд повидали. Особо выделяется средь них один – ростом не меньше семи футов, молодой, лицом красивый, а в плечах и грудью – словно русский богатырь, кулак увесистый, такой с одного маху вполне может недруга или обидчика зашибить. Откуда было знать Парфёну про этого молодца, обозначив его богатырём. А звали парня Никита, сын первого на селе Нюя кузнеца Данилы Огородникова. Деревень и сёл по самой Лене чуть более полутора десятка, а вглубь тайги почти ещё столь затерялось. Нюя свой кусок берега реки занимала у устья речки с таким же названием – Нюя, вросла хатами в землю, оную же и пахали, засеивали. Вели домашнее хозяйство, растили съедобные культуры, промыслом дикого мяса и рыбы занимались, и для этого всё было: лошади, плуги, бороны, неводы, ловушки самодельные, бычки с коровами, птица разная. В общем, во всём руки прилагали и не бедствовали. Не желал Данила Митрофанович от себя сына отпускать, но мольбу в глазах парня уважил, не стал отговаривать, пусть пройдёт свой путь, коли так загорелось, попытает счастья на золотых промыслах, а вдруг это и есть его удел в жизни? Пустился Никита водным путём по Лене, так и оказался на Олёкме и познавал старательский труд.

Оценив внешность гостей, Парфён думал: «По какому ж делу прибыли в столь дальний, неизведанный Богом край? Зачем? Известное дело, зачем, многие рыщут по тайге сибирской, всех золото встревожило, второй десяток лет рыщут по Ленской тайге, кой-где уже добычу ведут, самородки моют. Вот и наш купец Немчинов на других речках обнаружил жёлтый песок, прибылью карманы набивает, а тут пока нет, земельный отвод отгородил, а даст ли он плоды, озолотит ли хозяина, да и мы не останемся ли на бобах?..»

Новицкий тоже изучал взглядом становых, кто чего стоит, можно ль разговорить их, откроются ли тем, о чём что-либо знают касательно злачных мест. Однако с расспросами не спешил, пусть геолог или топограф в том почин положат.

– Стало быть, вы, мужики, оставлены вести охрану горного отвода Немчинова. А что так, работы приостановил купец? – Свиридов глянул на Парфёна, он в основном вёл беседу, двое больше молчали.

– Извольте спросить: вас как – по имени и батюшки или по чину обращаться? – Стародубов, захмелевши, глянул на собеседника.

– Степан Ильич.

– Прибыло-то нас, Степан Ильич, для поисков золотого запасу две дюжины – доверенное лицо купца Корнеев, поисковых дел мастер Матковский, называли его геологом, остальные – рабочие, набранные с разных деревень, общим числом два десятка. Глашатаи вербовкой прошлись по дворам, огласили, что почём, люди и пошли за обещанным большим заработком, и мы туда же. Копошились, копошились, на носу осень, вот-вот белая муха полетит, а толку пусто, золота – ни-ни. Геолог напористый попался, сулил: должно – и точка, но выходило не по нему, а тут занемог. Вскоре и отправил его Корнеев с сопровождающими в селение к знахарям на лечение, а сам, по совету купца, временно работы свернул, наёмных крестьян снял, оставил троих, то бишь нас, сторожить оформленный им отвод с постройками. Заверил, за пригляд оплату положит, а поиски богатства в этом году продолжат. Ждём со дня на день новый заезд, а тут уж и Корнеев с геологом прибудут. – Минуту Парфён жевал мясо и продолжал: – Корнеев с Матковским прибудут, или иные кто – неизвестно, но Корнеев с твёрдостью говорил: работы по поиску золота в Бодайбо Немчинов продолжит. Уверовал нас, оттого стеречь стан настрого наказал. Говорил, расчёт нам денежный доставит, а коль пожелаем, так к участию в делах привлечёт. Вот и думаем, как поступить, то ли домой вертаться, то ли грунты копать.

– Сами-то промывали лотками пески в речке?

– Не-е, – протянул Парфён, – на то уменье требуется, сноровка, наше дело было киркой и лопатой землю ковырять, где укажут.

– В каких местах копали?

– Не так уж во многих, то там, то сям, я же сказал, геолога взяла хворь, тут и копку свернули, ночные заморозки давали о себе знать. Избушек настроили, погреб и ледник устроили, инструменты в кладовую сложили, ладно, что провизию оставили, тем и живём до сего дня.

– Продуктов-то в достатке, не голодаете? – полюбопытствовал Новицкий.

– Пока сыты, животы не втянули, кое-чем разжились у якутов, что стойбищем стоят в устье Бодайбо. Деньги получим, так рассчитаемся. Муки позаимствовали, соли, зерна немного, экономим, растягиваем, остальное в тайге берём, благо ружья и заряды имеются.

Стародубов и с ним становые и из отряда Новицкого мужики, закончив с обедом, скрутили из табака самокрутки и готовы были выйти из зимовья на воздух подымить в удовольствие, но пока продолжали молча сидеть за столом, вроде как ждали команду старших. Паузу прервал Парфён, ему хотелось наговориться с новыми людьми:

– Одержимый был геолог, ещё как одержим, прям накрепко утверждал, особо как камешки малые и чудные нашёл – есть здесь золото, и всё тут.

– Что за камушки? – вскинул Свиридов глаза на Стародубова.

– То ли прит, то ли парит, совсем запамятовал… – Стародубов сморщился, напряг лоб.

– Пирит?

– Во-во, пирит, в точности пирит! – Стародубов стукнул себя ладонью по лбу. – Видать, вы человек осведомлённый, грамотный. Да вот и сами можете на них глянуть, на полке некая часть отложена. Ценности в них нет, но знак особый, так сказывал Матковский.

Свиридов оживился, поднялся из-за стола, подошёл к указанной Парфёном полке. Она находилась в глубине помещения прикреплённой к стене и представляла собой кусок тёсаной доски. На полке действительно лежало несколько минералов правильной формы – кубики разной по размеру величины, это сернистое железо – железный колчедан, продукты древних вулканических извержений. «Вот они, предвестники золотой жилы! – Свиридов взял в левую ладонь несколько минералов, пальцами правой руки перекатывал, по одному подносил к очам, разглядывал. – Как есть пирит! Знающий этот геолог Матковский, смышлёный, сам умом дошёл или кто надоумил в долину этой речки прийти?.. Известный признак, знак верный – где пирит, там и золото. Просто удача Матковского подвела, да хворь помехой вышла… Дай бог, нам повезёт, так первыми и откроем золотые запасы…»

В каком месте нашли, покажите? – Свиридов выжидающе посмотрел на Парфёна.

– Отчего ж не показать, покажем…

Но тут Стародубов осёкся, чего, мол, я, захмелевши, несу, вот же язык шаловливый, прознает Корнеев – без расчёта за порог выгонит, чрез него и Немчинов прознает, а тот ещё крепче накажет, вот дурья башка, и с торопливостью возразил:

– Хотя не можем, вернее, не имеем на то права при всём к вам уважении наказ таков наложил нам строгий Корнеев, а ослушаться – грех на душу возьмём. Так что не серчайте, милостивые гости, принять вас к ночлегу рады, а показать, где эти камушки обнаружились, никак нет, ну, никак невозможно. – Стародубов замахал обеими руками, будто отмахивался от озлобленных пчёл.

– Понимаем. Что ж, далее пытать не стану. – Свиридов с этими словами вернул минералы на место.

Степан Ильич остался доволен – теперь ему стало известно о более вероятных и потенциальных запасах золота на речке Бодайбо, они есть и нужно не терять времени на его поиски за пределами отвода Немчинова. Только определиться в самой речке – выше или ниже оформленного купцом отвода. А лучше будет начать разведку в речушке, что впадает справа в Бодайбо, на карте Карпухина значится – Накатами. «Предполагаю, она куда перспективнее, с приглядными горными отложениями, на не глубоком уровне отложений наносов, копка шурфов позволит дойти до плотика с меньшими физическим трудом, а там и покажет, прав ли я в своих рассуждениях. Непременно сразу с утра без ушей людей Немчинова и обсудим сообща с Новицким и Карпухиным проведение предстоящих поисковых работ. Только подай, Бог, успех дела, помог бы Господь в наших начинаниях…»

Новицкий с Карпухиным наблюдали за Свиридовым, заметили его возвышенное настроение, и оно невольно передалось им. «Рад находке, найденной геологом Немчинова, пусть даже чужая, однако важная, знать, есть зацепка!..»

Утром следующего дня Новицкий от всех поблагодарил за предоставленные два зимовья для ночлега:

– Спасибо за гостеприимный уют, а теперь нам пора. Хорошо у вас, но время не терпит.

– В какую сторону путь держите, иль не вправе интерес проявляю? – не надеясь на ответ, произнёс Стародубов.

– А куда кони понесут, там и дорога наша, – усмехнулся Новицкий, а серьёзно заметил: – Поглядим на русло Бодайбо, на впадающие ключи, изучим, зарисуем и отчёт для начальства составим. Если золотые пески встретятся, так в актив поставим. Речка большая, куда-нибудь да выведет, что-то покажет, а не покажет, так возвратимся.

– Что есть, то есть, речка немалая, всё одно где-то имеется злато-серебро, не в отводе Немчинова, так ежели верить Матковскому, в другом её водном течении, распадков и сопок ан груды стоят, друг за дружкой прячутся, ни объехать, ни пешим обойти, – развёл руки в стороны Парфён, тут же опустил их и взмолился: – Ужо про пирит, у нас виденный, слёзно прошу: не поминайте никому, то ж во вред мне станется.

– Незачем кому сказывать, не переживай Парфён, – успокоил Свиридов и лукаво добавил: – Твой пирит нас не встревожил и даром не нужен.

Стародубов перекрестился, успокоился.

Проводив взглядом гостей, так и не сказавших, где именно собираются заниматься поисками золота, Стародубов с мужиками присели за чай и углубились в житейские размышления. Их донимали свои заботы – скорее бы прибыл поисковый отряд Немчинова, какую положат им оплату за сохранность вверенного имущества, как быть, остаться для заработков или покинуть речку и вернуться домой, чего последнее не прельщало, всё же надежда обнаружить золото, а с ним обрести и достойные деньги, столь потребные для безбедного бытия.

Отряд Новицкого проехал около трёх вёрст, перешли вброд Бодайбо чуть выше устья Накатами и направили коней вверх по течению речки, которую так облюбовал для обследования Свиридов. Он изложил свои аргументы в пользу Накатами, и Новицкий с Карпухиным возражать не стали, Степан Ильич геолог и ему видней.

По мере движения отряда Карпухин использовал буссоль и компас, периодически карандашом делал пометки на карте. Преодолев четыре версты, Свиридов предложил остановиться, мол, в этой части русла и начать работы.

Спешились.

Глухомань, плотный смешанный лес – хвойные и лиственные деревья, много кустарника, местами травы, густо покрывающие землю, средь всего прочего в избытке сухостоя, рядом речка с её прозрачной водой шумела весело, бежала сама по себе, придавала всему окружающему жизненность.

– Пожалуй, здесь и разобьём лагерь, – говорил Свиридов, вышагивая по приглянувшемуся участку долины и бросая пристальный взгляд на Накатами, она звонко бежала студёным потоком к Бодайбо.

С лошадей сняли тюки, рабочие принялись заготовлять дрова и занялись устройством шалашей на случай дождя, доставали инструменты, потребные для рыхления и копки грунта, промывочные лотки, разный инвентарь и утварь.

– Какая же глухомань, – заметил Новицкий, обозревая речку, окружённую сопками, покрытыми лиственницей и берёзой. – Но и красота неописуемая, какова же Русь велика, как же она обширна! Не напрасно вороги шли на Русь, веками одолевали матушку, да только не сломили воинов русских, смерть свою, окаянные, находили. Земли обширные, леса, зверь, пушнина, а тут и золото на Ленских просторах найдено, не оскудеет казна государева, а оно и народ вольготнее вздохнёт.

– Правда ваша, Иван Данилович, богатства на Руси несметные, надо б лишь рачительно пользоваться, беречь и приумножать, так на много столетий хватит потомкам, – поддержал Свиридов.

– А посему струнка хозяйственника в каждом человеке должна сидеть, – добавил Карпухин.

– Должна, да ведь как выходит, не всякий человек привержен тому, иные так и глядят, скрасть чего, обманом взять, хитрым замыслом, а то и задурманят зельем, ничего святого за душой не имея, – выдохнул Новицкий.

– И здесь правда ваша, Иван Данилович, встречаются не от мира сего. Будь моя воля, собрал бы всех беззаконников и отправил их на галерах безвозвратно на необитаемый остров. – Свиридов махнул рукой, образно показав направление местонахождения такого острова.

Огородников выкраивал время и удобный случай, чтобы заглянуть, каким образом пользуется приборами Карпухин, рассматривал планшет с установленным на него угломером, называл его Карпухин алидадой. Никиту завлекало занятие топографа, постоянно наносившего пометки на карту. Незамеченным это не могло быть, и Иван Фёдорович однажды отметил:

– Раз проявляешь интерес, так одобряю, топография, брат, дело весьма занятное, нужное. Абрис или карту составить, изыскания всяческих строек, направление каналов, железных и трактовых дорог, да всего не перечесть, всё это геодезическая наука. Коль горишь желанием, обучу азам, глядишь, к ученью страсть одолеет, не всю ж жизнь крестьянские порты, онучи и лапти носить.

– А возможно ль одолеть такое? – У Никиты загорелись глаза, он находился в положении, подсевши к топографу, и разглядывал сложенные подле него буссоль, компас и шагомер. Рядом стоял Свиридов.

Карпухин рассмеялся:

– Если предоставили бы возможность, медведя можно обучить, да норов его не позволит.

– Непомерно как желаю, уважьте, Иван Фёдорович, – с жаром отозвался Огородников.

– Время от времени и уважу, быть тому – приобщу! – Карпухин хлопнул по плечу Никиту, а тот встал с корточек на ноги и с благодарностью поклонился Карпухину в пояс.

– Но-но, прекрати поклоны отвешивать, нечего меня возвышать, не в залах губернских и не царский сановник я, а не то передумаю.

– Будь по-вашему, – смутился Никита. – Непривыкший я с чинами разговоры разговаривать, а чины разные случаются, вот и…

– То-то же, – улыбнулся Карпухин.

Подошёл Новицкий, услышал разговор, улыбнулся.

– Не станете ли возражать, любезные, пока мужики разбивают лагерь, посетить речку, копнуть край берега? Нетерпение донимает, прямо кишку точит, – предложил Новицкий Свиридову и Карпухину.

– А чего, очень даже и я проведать желаю, – отреагировал Карпухин. – Сидеть сложа руки не привык, непременно составлю компанию. Лотком тоже научен породу полоскать, не уступлю в том вашему, Степан Ильич, мастерству.

– Посмотрим, посмотрим, оценим, – заулыбался Свиридов.

– Оно и я не отстану, осмелюсь песок в лотке промыть, неуж сложность великая? – Новицкий взял в руки промывочный лоток. – Надо же, лёгок как, умело из кедра вытесан.

– Не всякий человек так способен изготовить, мастерство особое надлежит иметь – подобрать должного размера ствол, правильно просушить, выдержать, сколов и трещин при обработке не допустить, поверхность отполировать, чтоб мельчайшая песчинка не застряла, – пояснял Свиридов.

Новицкий передал в руки Свиридова лоток, а сам поднял кирку. Карпухин вооружился лопатой. Все трое отправились до речки, она шумно журчала ниже будущего лагеря, звенела перекатами и брызгами.

Одержимые нетерпением искатели скрылись за чащей, а рабочие взялись их обсуждать.

– Смотрите, надо же, не посчитали зазорным господа наши, не побрезговали, взяли инструменты, неуж и в самом деле копать грунт начнут? – удивился Парамонов.

– Устремление имя руководит, вот и пошли речку шевелить, пески пробовать…

– Меньше балакайте, – перебил Никита Огородников Крапивина. – Вона работы сколь, к ночлегу лагерь поставить, очаг соорудить, еды сготовить, а лясы нам не помощники.

– И то верно, – поддержал Парамонов.

Никита крепко ухватил топор и приступил рубить у корня ближайшую лесину. Несколько ударов – и она свалилась. Остальные тоже взяли топоры и пилы и принялись за валку деревьев. Следовало успеть установить пару вместительных юрт – собрать каркас из не особо толстых стволов, надрать бересты для покрытия внешних стен, устроить настил. Одна юрта для господ, вторая – для себя.

Напарники возрастом старше Никиты не отставали, работа спорилась, штабель очищенных от веток и сучьев лесин рос на глазах. Мошка и комары не успевали за людьми, лишились сноровки укусить, а разведённый костёр с подкладываемыми пихтовыми лапами не давал им покоя – едкий дым отгонял кровососов за пределы расчищенной поляны.

Присели передохнуть, Федусов с Крапивиным достали кисеты, табак в самокрутку, из костра подняли угольком светившуюся с одной стороны хворостинку, поочерёдно прикурили. Огородников и Парамонов не курили.

– С таким размахом и избу срубить нам за день под силу, гляньте на штабель. – Федусов вытер рукавом со лба пот и кивнул в сторону штабеля.

– Наряду с проходкой шурфов скучать не придётся, и избы ставить придётся, зиму-то в юртах не след проводить, слава богу, кругом лес добрый – сосна, лиственница, и размеры всяческие, – рассудил Парамонов.

– Всё сладим, стены, крыши, глиняные печки сложим, а стекла для окон нет, в потёмках жить придётся. – Крапивин развёл руки.

– Забьём копытного, и не одного, из мочевого пузыря затянем оконные проёмы, какой-никакой, а дневной свет в избушках будет.

– Дело Никита говорит, такой метод наши предки применяли, пока не научились стекло варить и слюду добывать, – одобрил Парамонов и спросил: – Никита, ты весь путь не курил, как и я, и сейчас табака сторонишься, чего так?

– С малолетства не баловался, ни к чему, вообще не одобряю, во вред это.

– И правильно, оттого и вымахал здоровяком, а я вот безвольный, как мать отняла от груди, так и сосу самокрутку, смолю махоркой, посему и тощий, хорошо, хоть жилы и кости крепкие, – со слабой улыбкой выдохнул Федусов.

– А ты, Кирилл, почто дымом не пышешь? – держа меж губами дымящуюся самокрутку, спросил Крапивин Парамонова.

– У меня отец строгий был, чуть что не так – за хлыст и по заду. Один раз ударял, но помнил долго. Попадало не за зря, за озорство. Однажды ладонью по затылку прошёлся. Мать ему: «Чего творишь, ребёнка по голове вдарил?» А он: «Дурь выбил, а ум оставил».

– За что так уважил?

– Табак у него спёр, курить пробовать, а он просёк.

– Отучил, – улыбнулся Крапивин.

– Отучил, но не с этого разу. Ударил-то не больно, скользом, но так обидно стало. На следующий день, помню, видит я насупился, подозвал к себе, он на бревне сидел, поманил, мол, присаживайся. Присел рядом, он достал кисет, на клочок бумажки табаку насыпал – самокрутку сделать, прикурил. Смотрю, вторую самокрутку скрутил и подаёт мне со словами: «Бери, вместе покурим». Дивлюсь, как так, вчера по загривку дал, а тут закуривай. Подсел к нему, чинно, важность напускаю, самокрутку в рот, а он спрашивает: «Готов прикурить?» «Ага», – отвечаю. А он: «Сейчас огоньку поднесу». Думаю: «Надо же, с отцом подымлю, за взрослого меня почитает». Нет, не получилось подымить. Заместо огоньку руку до моих губ поднёс, аж кубарем с бревна слетел. Недовольно упрекнул: «Значит, не вся дурь из головы вылетела! – И засмеялся: – Ещё дать прикурить?» А для острастки заставил набрать полный рот табаку и жевать.

– И что, жевал?

– Куда деваться, жевал. Горько и противно, хотел выплюнуть, а он: «Рано!» Пришлось дале жевать. Потом смилостивился, но пригрозил: будешь курить – пороть крепко буду! До сей поры вкус табака чую, тяга к нему пропала и задарма не надо.

Мужики рассмеялись.

Крапивин свою историю:

– Нет, я не шалил, не до того. В семье нашенской семеро детишек окромя меня было – восемь, значится, – всего десять душ с отцом и матерью. Всем работы хватало, трудом напрягаться, но отец с матерью в меру нагружали, возраст каждого учитывали. Касаемо табака, так отец не ругал и не запрещал. Сам смолил, а мне: «Кури, коли нравится, всё отдушина какая, а прятаться с курением ни к чему, не дай бог, сарай или хату спалишь, лучше на виду будь».

– Всякие родители бывают, по-всякому к этому злу и отношение, – подытожил Парамонов.

Новицкий, Карпухин и Свиридов подошли к берегу. Иван Данилович поклонился речке и шепнул:

– Принимай, реченька, гостей, уваж, чем богата. – И к Свиридову, уже громче: – Степан Ильич, укажи перстом, где кирку применить.

– Да хоть пред сапогом вашим иль поближе к тому камню у самой воды.

– Тогда уж по первому показу, где стою на землю опёрши! – воскликнул Новицкий, наложил на себя крестное знамение, размахнулся киркой и ударил ею в грунт пред собой.

Взрыхлив двумя десятками ударов пески, Новицкий пригласил к действию Карпухина:

– Выбирай, Иван Степанович, сколь лопата возьмёт.

Карпухин с готовностью и пристрастием взялся за работу, и через десяток минут образовалась небольшая ямка.

Кайлили и выгребали несколько раз, получился неглубокий шурф, на дне выступила вода.

– Довольно, господа золотоискатели, – с улыбкой остановил Свиридов. – Теперь моя очередь силы приложить.

Степан Ильич со дна шурфа наскрёб лопатой песок в промывочный лоток. Подхвативши его, перенёс к берегу, присел на корточки, лоток опустил в воду, придерживая его руками. Раз за разом обратно-поступательными движениями смывал породу, убирал камушки, постепенно образовалась самая малость, последние смывы – и на дне лотка осталась мельчайшая фракция. Сосредоточенно всматривался, трогал пальцами, хмурился, но неожиданно лицо просияло, и воскликнул:

– Значки! Есть четыре значка! Не думал, ну, никак не предполагал, это ж надо с первого лотка золотые значки обнаружили! – Поднял лоток на уровень пояса ближе разглядеть и показать Новицкому и Карпухину.

Все трое созерцали мельчайшие пластинки, они ярким жёлтым блеском выказывали себя на солнце.

– Прям чудо! Ай да Степан Ильич, ай да умелец, ай да знаток своего дела! Господа, неуж и впрямь золотая речка?! – шумел Новицкий.

– Не надо, не надо, Иван Данилович, громогласно восхищаться преждевременно, таким возгласом удачу можно спугнуть, – остановил пыл казака Свиридов. – Поверье таковое бывает, так лучше угомонить свою радость.

– Я в себе сглаз не имею, порчу не наведу.

– Всё одно не время, в таком предприятии уместнее молча восторгаться. Значки – это хорошо, но будет замечательно, если до плотиков шурфы пройдём да самородки зацепим, тогда и ликовать время настанет.

– А вы, Степан Ильич, суеверный. Что ж, ослушаться, знать, во вред обернётся, молчу в таком разе, уже спрятал язык свой.

– Не примите в обиду, Иван Данилович, и в самом деле не приведи бог фортуну спугнуть.

– Что вы, что вы, коль поверье есть таковое, соблюсти оное уместно.

Свиридов смыл с лотка в речку частицы песка вместе со значками, чему удивились спутники, но промолчали. Лоток положил обсушиться на берегу и предложил пройтись по речке. Никто не отказался, тому способствовало возвышенное настроение, да и наверняка мужики ещё не успели приготовить что-либо съестное.

Прошли около версты вниз по течению и вернулись до места первой пробы, отсюда подались вверх по течению, решив осмотреть грунты. Преодолели полторы весты и остановились.

– Полагаю, – задумчиво начал Свиридов, – завтра шурфы и начнём проходить с этой точки, продвигаясь вверх по речке, а после низ прощупаем.

– Кто с вами спорить осмелится, я всегда говорю, специалисту всегда видней, – одобрил без возражений Новицкий. – Промялись, не пора бы, господа, голод утолить?

– Кто ж откажется, – подхватили в один голос Карпухин и Свиридов, отчего оба рассмеялись: – Голодно, оттого хором желудки через уста и согласие выразили, – подметил Карпухин.

В лагере кипела работа – мужики заканчивали покрытие чумов берестой, над горячими углями очага томилось варево, рядом стоял кипяток, заваренный душистым чаем с ароматным листом дикой смородины.

– Молодцы, хлопцы, видна работа, ночлег обеспечили, и знатный супчик с чаем приготовили, одобряю, – похвалил заслуженно мужиков Новицкий.

Как и наметили, шурфы проходить начали от лагеря вверх по течению Накатами. Свиридов показывал мужикам места рытья, наказал сообщать ему, как докопаются до скалы, иначе называемой плотиком россыпи долины.

Умения в том не требовалось, лишь применяй физическую силу, напрягай руки и спину, рыхли грунт, выкидывай лопатой, пока не упрёшься в твёрдые породы, не поддающиеся кирке, это и есть плотик.

За половину дня прошли несколько шурфов по левой стороне речки. Свиридов подходил к каждому шурфу, обязывал работника от последнего выкинутого наружу песка отложить часть в промывочный лоток и поднести его к воде. Сам тут же брался за промывку содержимого. Помогать в этом вызвался и Карпухин.

Новицкий не решился выполнять такую работу, глядя на старание компаньонов, ловко работавших с породой в лотке, засомневался в своих способностях, может неумело смыть не только значки, но и самородки, если окажутся мелкими. По нечаянности смоет в речку крупицы золота, и тогда он опростофилится и себе не простит. Не лишний раз утвердился – пробы обрабатывать должны мастера. Для него было главным обеспечить живучесть отряда, дабы способствовать успешному проведению поисков золотоносных отложений. Внутренне он переживал и горел острым желанием, чтобы это произошло, верил интуиции Свиридова и весьма надеялся на успех дела. Проехать с таким трудом сотни вёрст через таёжные дебри, переправиться через десятки речек, перевалить множество сопок и гольцов, пройти мари и болота, встречавшиеся в пути, перенести нелёгкие испытания, всё это не должно стать напрасным, ведь должно же быть вознаграждение. О, если б оно случилось! Какое же благодушие и радость охватило бы Сибирякова! И как своя-то душа возрадовалась!..

Мысли Новицкого прервал голос Свиридова, за ним Карпухина. Оба в унисон радостно извещали.

Первый:

– Есть золото!

Второй:

– Вы посмотрите только – самородок!

Новицкий, в мгновение отбросив размышления, немедля поспешил увидеть то, что в лотках геолога и топографа. Подбежав, увидел небольшого разного размера кусочки жёлтого металла, разновидные по форме, матовые, но ярким жёлтым цветом, в них отражалось солнце. Да, вот оно, вот оно, долгожданное золото! Подошли и рабочие, лица сияли счастьем – речка открыла свои клады, она даст драгоценный металл и станет достоянием купца, но и положит начало заслуженному заработку, обещанному знатным иркутским купцом и его доверенным лицом Новицким. Нет, ненапрасными оказались за спиной пройденные трудные таёжные вёрсты. Дали они свои плоды, да какие!

– Как же будет доволен Михаил Александрович, как же рад будет! – млел восторгом Новицкий, глядя то на самородные зёрна, то на лица Свиридова и Карпухина. – Привёл Господь к месту заветному, желанному! Слава тебе, Господи!

– Привёл. – Свиридов с довольным видом собирал с обоих лотков самородки на ладонь, а как все они оказались в одной кучке, движением, словно на безмене взвесил вес драгоценного металла. – Хороши пробы, превыше ожидаемых оказались, даст речка золото, непременно даст! Так и продвинемся шурфами по левой стороне. Потом по правой, определим границу распространения запасов.

В этот день обедали наскоро, спешили возобновить работы, не терпелось узнать, как там дальше? Каждый шурф показывал золото, где больше, где меньше, но, главное, показывали.

Шурфовка велась непрерывно почти две недели, лотком промывал лишь Свиридов, Карпухин же в эти дни переключился на составление карты русла, в точности вырисовывая её повороты, ширину меж берегами и прилегающих к ним склонов сопок, фиксировал места взятия проб. Зачастую привлекал Огородникова к работе с приборами (дал же слово приобщить) – буссолью и компасом, замеряли визирные углы направлений на местности и магнитные азимуты, а тот жадно вникал и удивительно быстро осваивал их назначение. До чего же увлекательное это было занятие! Карпухин вместе с Никитой, используя приборы и мерную ленту, провели съёмку исследованного течения Накатами, затем прошагали до устья речки, закончив замеры у берега Бодайбо.

В принципе, картина состояния и границ обнаруженных запасов была ясна, оставалось со вниманием застолбить на местности, согласно установленным властями требованиям, земельный отвод будущих горных разработок предстоящего прииска и, конечно же, подать незамедлительно заявку на её утверждение и прилагаемых к ней документов отвода.

Новицкий восторженно шептал: «Да, не обошёл нас Господь стороной, помог исполниться делу порученному, делу, ради которого мы осилили путь трудный, снесли тяжести… Слава тебе, Боже!..»

Рядом стоял Свиридов, увидел шевеление губ казака, услышал неразборчивые тихие слова, спросил:

– Об чём думаете, Иван Данилович?

– Услышал Господь молитвы наши, не отвернулся, уладил всё надлежащим образом, – положил руку на плечо геолога.

– Уладил, да ещё как уладил! – подтвердил Свиридов.

В этот же день Новицкий, посоветовавшись с Карпухиным и Свиридовым, сообща пришли к выводу – застолбить среднюю часть долины Накатами, немногим не достигая устья речки, представлявшей собой самые богатые по пробам. Если понадобится в дальнейшем, так расширить границы отвода не составит труда. К рытью ям, заготовке столбов и их установке по периметру водораздела приступили. Рабочие, не жалея сил, старались выполнить порученное задание на совесть. В местах, указываемых Карпухиным и Свиридовым, рыли глубокие ямы, тут же выбирали подходящие для столбов деревья, рубили, ошкуривали, делали с одного конца гладкие затёсы, на них вырезали ножом фамилию купца, порядковые цифры и даты установки, другой конец опускали в яму и закапывали с каменным бутом. Новицкий подошёл к одному из столбов, погладил рукой, затем ударил по нему кулаком и торжествующе изрёк:

– На века!

Что говорить, столбы действительно ставились накрепко.

Карпухин скрупулёзно засекал на плане точки установки столбов отвода, а их числом немало – угловые и промежуточные – створные, старался детально отобразить действительное, истинное их положение на местности в долине Накатами, сделал привязку к устью в слиянии с речкой Бодайбо. Всё выверил досконально, допустить ошибку – это не в его характере.

– Что ж, Иван Фёдорович, коль абрис отвода сверстали, так поспешать надобно заявку подать, уж как поспешать и купца порадовать, нарочным сам повезу. – Новицкий задумался и продолжал: – Но и потребность одну, не менее важную, без внимания нельзя оставить. Наказ пред дорогой мне давал Михаил Александрович застолбить землю под будущую резиденцию, если золото обнаружим. А оно вот, под ногами нашими.

– И где же прикажете, милейший, руки и знания к тому приложить? – поинтересовался Карпухин.

– Часть берега Витима при устье Бодайбо, так получается. С размахом купец дела развернуть намерен, заложить желает перевалочную базу, чтоб обросла складами, амбарами, лавками и заезжими дворами, а там и заготовкой сплавного леса, дорогу до прииска выложить, наёмный люд появится, гужевые повозки, зимой сани груза потянут, с умом расклад задуман. Реки Лена и Витим – в том помощники неоценимые станутся, водой и чёрта в тайгу доставить помогут.

– Как наказывал, так и поступим, воле Сибирякова не вправе отказать, способствовать предназначены. Ай да размах купеческий, да сколь же средств на это выложит, тьма! – удивлялся Карпухин.

– Не переживайте, купцы деньги считать умеют, а тут выгода прямая, так с лихвой затраты окупятся, не допустят убытков.

– Окупятся, – повторил Свиридов, – кто бы сомневался. Далее-то как поступим, если две надобности возникло?

Новицкий ответил сразу, видимо, обдумал всё заранее:

– Вы, Степан Ильич, останетесь с тремя тружениками, пускай под вашим началом избы рубят для стана, под будущий прииск, сами меж делом речку крепче изучите, детальней разведаете, чтоб к приезду горных инженеров всё в ясности выглядело.

– Выходит, вы с Иваном Фёдоровичем и одним рабочим до Витима отвод под резиденцию образуете, а там далее в длинную дорогу, с подачей заявок на два отвода.

– Выходит так, Степан Ильич, а иначе как?

– А кого из рабочих за собой?

– Думаю, в помощники прихватим Огородникова. Молодой и крепкий, силой Бог не обидел, к тому же и натаскал его Иван Фёдорович кое-какому умению, справится с установкой столбов отвода, а надо – так и якутов подрядим, угостим табаком и водкой, всё, что накажем, выполнят. Как завершим, покинем с Карпухиным устье Бодайбо, оставим Огордникова при земельном отводе, пришлю под его начало люд наёмный, пусть обустраивают.

– Будущий прииск как назовём? В отводе указывать потребно, – напомнил Свиридов. – Пару щитов с написанием изготовим, на видном месте в нижней и верхней части отвода закрепим, чтоб всякий проезжий путник видел, а то и искатели золота стороной обходили.

– Коль Господь подал нам удачу, и весть благую купцу доставим, так и назовём – прииск Благовещенский. Как на слух, гоже?

– Вроде к месту. – Карпухин глянул на Свиридова, и тот поддержал: – Для ушей красиво звучит, думаю, и купцу по нраву придётся.

– Так тому и быть – прииск Благовещенский! – довольный принятием названия объявил Новицкий. – Прежде как отъедем, так оставим вам почти всю часть продуктов, с собой возьмём самую малость, заряды для вашего ружья отложим, будет чем мясо добывать и от зверя какого защититься, а то и бродяжных негодяев отогнать. А там уж к осени и отряд с провизией прибудет, на зимовку останутся, с весны горные работы начнут, в этом сомнений не вызывает. Купец расклад выложит, вполне и сам прибыть пожелает.

– Если люди купца Немчинова случаем забредут, столбы отвода приметят, вопросы выскажут, так на то ответа не получат, ни к чему их любопытство удовлетворять, – заверил Свиридов.

– Правы, Степан Ильич, пускай исходит позднее, после подачи заявки. А там молва сама по себе полетит до самых окраин Иркутской губернии, и не только, а дальше семимильными шагами помчится. А пока для пытливых ушей, ну, застолбили, и всё тут, вроде как перспективу наметили. Мы же стороной объедем стан Немчинова, ни к чему с ними речами обмениваться.

– Пока до зимы, так поиски не оставлю, попробую с мужиками прощупать приток какой-либо.

– Оно и правильно, кто его знает, вдруг обнаружишь, так столби, а по весне следующего года Карпухин обмеры сделает. В таком разе ещё выше поднимешься пред Сибиряковым. О, он ужо известно как отблагодарит! Одним словом, удачи тебе, Степан Ильич, и не хворай!

Однако скрыть до подачи заявки от сторонних глаз и ушей открытие золота в отводе купца Сибирякова всё же не удалось. Вездесущих очей и смекалистых умом хватает, и слухи обрастали с невероятной скоростью. И начало положил этому один из рабочих со стана Немчинова, бродивший по правой стороне Накатами и наткнувшийся на заявочный столб отвода Сибирякова, перешёл речку, а подкравшись к стану Новицкого, подслушал разговор его обитателей. Не стал, хитрец, открываться пред ними, а вернулся к своим и поведал об увиденном и услышанном. О чём прознал, по прибытии по весне Корнеева, немедля доложил ему, а тот поспешил доложить посредством письма до Немчинова и сообщением другим зажиточным друзьям. Догадки и домыслы становились истиной, потекли во все стороны, что сразу привело к более активным действиям в поисках золота по Бодайбо и особо по Накатами ряда иркутских купцов. И в первую очередь был удивлён и огорчён Яков Немчинов. Как же так произошло, вблизи его отвода обнаружили золото, да какое! Под самым носом посланная им разведка не дошла до речки Накатами, а она всего-то в двух с половиной вёрстах! А тут побывал отряд Сибирякова, им повезло, и стали первооткрывателями золотых песков, теперь затвердил отвод и прииск Благовещенский. Вот же влез, глубоко впился корнями Сибиряков. Это ж надо! Ну и ловкие люди у него оказались, смышлёные, возьми их дьявол, и удачливые.

Не замедлив, Немчинов тут же оформил заявку на прииск, в границах отвода по речке Бодайбо, ниже устья Накатами, того самого, который посетили до недавнего времени казак Новицкий и его компаньоны. Теперь не сомневался, эта часть русла покажет золото. Название дал, исходя от своего отчества, – Андреевский. Выслал отряд для разведки иных участков по Бодайбо и её притоков.

С активностью бросились и другие иркутские купцы – Иван Баснин, Иннокентий Трапезников, Иван Базанов, Иван Хаминов, да несколько иных личностей из числа зажиточных предпринимателей, однако последних теснили именитые магнаты, располагавшие куда более солидным капиталом.

С быстротой, со спешкой и нервозностью купцы старались опередить друг дружку в оформлении горных отводов под прииски по речке Накатами, положив начало в примыкании к отводу прииска Благовещенского. Доверенные лица и их пособники неустанно в поисках, копке шурфов, взятии проб и их промывке, установке горноотводных столбов. То же творилось и по руслу Бодайбо – столбили отводы, примыкая к прииску Андреевскому вверх и вниз по течению. Разведка золота расширялась и поражала очевидцев своим размахом.

«Вот уж лихорадка золотая, вот уж обуяла всех окаянная!..» – иной раз то ли от восхищения, то ли от недовольства были слышны восклицания среди поисковиков и их хозяев.

Вразумив дальновидность Сибирякова в выгоде иметь резиденцию с обустройством потребных построек, золотоискатели взялись и за отводы земель при устье Бодайбо, также начав соперничество и делёжку берега Витима, примкнув к заявленному отводу купца Сибирякова. Каждый желал иметь свой выход к воде, дабы не набиваться к Сибирякову на аренду, не платить ему мзду. Своё есть своё! Своя контора, свои пристань, амбары и склады. При межевании береговой полосы особых споров не допускали, договаривались, не ущемляя интересы соседа.

Спустя время якуты, видя, как меняется положение у устья Бодайбо и на всём протяжении её долины, снялись и покинули обжитое место. Ушли вглубь тайги с табуном оленей и собаками вверх по течению Витима, разбив стойбище в нескольких десятках вёрст на одном из притоков реки. Вроде приток тот – речка Энгажимо. Но знал ли кто из якутов, что и этот кусочек сибирской долины они будут вынуждены покинуть. Их потеснят пришлые люди, занявшись рубкой леса и его сплавом до резиденции Сибирякова и других купцов. А также на Энгажимо найдут жёлтый металл и возьмутся мутить её воды промывкой золотосодержащих песков.

Удел якутов там, где чистые речки и ключи с рыбой, и тихая никем не потревоженная тайга, богатая дикими копытными животными, пушным зверем и дичью, ягодой, шишкой и кормами для оленей – ягелем и мхом. Одно успокаивало якутов – сбыт дикого мяса, рыбы, пушнины и собственной оленины не затруднится – резиденция не так уж далеко, зимой можно добраться оленями на нартах, а там, в лавках, на вырученные деньги или путём обмена можно восполнить запасы провизии, пороха и свинцовых зарядов, а равно ножей и ружей.

Но это будет потом. А пока здесь, на Витиме, у устья Бодайбо, всё так, как есть, – безмятежная тайга и три человека устанавливают столбы под земельный отвод на имя купца Сибирякова. А якуты с удивлением поглядывают на каждодневную суету прибывших людей. Недоумевали, чем увлечены русские люди? Вышагивают туда-сюда, прорубают меж деревьев и кустарника визиры, вымеряют удивительными штуковинами землю, прилегают к ним лицом, щурят глаза, пишут, чертят бумаги, и так изо дня в день.

Новицкий им раз пояснил, показав на Карпухина, мол, топограф рисует карту, не волнуйтесь, всё, что делается, не коснётся стойбища. Вроде и успокоил, но чутьё якутов подсказывало другое, и оно в дальнейшем их не подвело.

В ночлеге якуты троим русским не отказали, тем паче один чум пустовал. Примитивный кров обрёл жильцов, здесь место отдыха и свой очаг для приготовления пищи.

Земельный отвод под резиденцию получил название Стефано-Афанасьевский, так велел Сибиряков, если дойдёт до этого.

«Помни, Иван Данилович, – наказывал Сибиряков, – если обнаружите золото в речке Бодайбо, то отводу резиденции имя дай Стефано-Афанасьевский».

Почему так, Новицкий не уточнял.

Отвод представлял собой прибрежную границу вверх по течению Витима от устья речки Бодайбо на дистанцию ровно в одну версту и шириной сто саженей, где больше, где меньше. Столбы ставили по всему периметру из добрых стволов древесины. Карпухин тщательно делал промеры от береговой линии Витима, вносил их положение на абрис, столь потребный к подаче заявки на отвод.

Никита уставал от напряжённой и спешной работы, хотя и привлекли двух якутов для рытья ям под столбы и их установки. «Огненная вода» – водка, себя оправдала – работали они на совесть. Никита ошкуривал лесины, на каждой делал гладкие затёсы, на них вырезал ножом порядковый номер столба, дату и фамилию хозяина отвода – Сибиряков М.А. К этому он приноровился при установке отводов на речке Накатами. Много сил отнимала проходка визирных просек – столбы меж собой на всём протяжении должны чётко просматриваться, топор просил ежедневной заточки. Но и меж усердием выкраивал минуты воспользоваться тем или иным прибором Карпухина.

Якуты, что вызвались помогать Огородникову, с удивлением наблюдали, как Никита на ошкуренных столбах, сделав затёсы, старательно вырезал на них ножом цифры и буквы. Любопытство взяло верх, спросили:

– Зачем дерево царапаешь, знаки ковыряешь?

Никита деловито объяснял, мол, это столбы особые, означают, кто теперь хозяин полосы земли, прилегающей к Витиму, а посему они должны стоять с проставленными номерами и фамилией владельца.

– Так и наше стойбище в устье Бодайбо окружи столбами, это наша земля, старики наши первыми тута заняли, – просили якуты.

– Нет, того сделать никак не можно, на то власти, – Никита поднимал палец вверх и добавлял: – супротив будут, накажут за своеволие.

Якуты недоумевали: как так, пришлые люди столбят землю – и их не накажут, а если они столбами обозначат стойбище – попадут в опалу?

«Одним можно, другим неможно?..» – недоумевали таёжные аборигены.

В один из дней отужинав олениной, присели пить чай. Дым очага поднимался над чумом, а лизнув его, растворялся средь сосновых лап, и всё новые и новые порции едкой сизости непрестанно повторяли его витиеватое направление, придаваемое слабым ветерком. Огонь метал светящиеся золотистые искорки, чуть отделившись от горящей древесины, они тут же гасли. Костёр кидал отблеск света на лица Новицкого, Карпухина и Огородникова, они выглядели у них цветом чищенной меди.

Сумерки сгущались над стойбищем.

Новицкий, глядя на очаг, коснулся своего детства, как и чем занимались предки. Дед служил в казачьем полку, участвовал в Отечественной войне двенадцатого года, сражался с войсками Наполеона, отец – сибирский казак, занимал пост подъесаула. К казачьей службе батька приобщил и сына. Сложно в ученье, но осилил и дослужился до сотника.

Карпухина затронутая тема окунула в былые годы, и поделился прошлым временем. Детство и юные годы прошли иначе от казачьей жизни. Он из дворянского сословия, и отец с матушкой желали, чтобы сын поступил в привилегированное учебное заведение и получил достойное образование. Склонность проявил к географии и составлению карт, наблюдал за работой топографов, и страсть как захотелось вникнуть в это мастерство. Отец поддержал желание сына, и он закончил университет. Иван Фёдорович самостоятельно начал трудиться на Урале, побывал в Азии, а уж потом оказался в Иркутской губернии. Изыскания различной надобности, инструментальная съёмка, тригонометрические расчёты и картография заняли его целиком, и не жалел об избранной профессии. Совершенно случайно пригласили в поисковый отряд на далёкий водораздел реки Лены, и он не раздумывая согласился, это же новый, неисхоженный, неизведанный край, полный загадок, а значит, привлекательный и полон приключений.

Карпухин рассказал, как, будучи на Урале, он чуть было не утонул в болоте. Вроде и не особо глубокая трясина, а завяз крепко. Вонючая жижа так влачила вниз, будто кто с силой тянул за ноги, ужас охватывал душу, а разум просил о помощи, да где там, кругом ни души, только окружали встревоженные лягушки и болотные испарения. Но всё же выбрался, с трудом дотянувшись до ветки рядом стоявшего деревца, если б сломалась, оборвалась, вышла бы погибель. Местные жители тогда подметили, мол, не кто иной, как кикимора – злая маленькая горбатая старуха, пыталась увлечь молодого человека в своё царство, да ангел-хранитель не позволил – рядом оказался. А там хоть верь, хоть проверь, на самом ли деле кикимора взбесилась или иная неведомая тварь?

Никите вспомнилась Нюя, болото, где натерпелся страху, и он не замедлил озвучить эту историю собеседникам.

Однажды пошёл один на охоту на озёра, это четыре версты от села. Озёр несколько: одно, Тенгелилях, размером в две версты, и впадает в него ключ, а по обе стороны два малых, одно другого меньше. В водоёмах уток в сезон всегда можно было настрелять. Наступили ночью холода, самая пора охоты, успеть, а то днями снимутся, клином выстроятся и улетят на юг. Дошёл до озера, что самое меньшее, длиной в треть версты, приблизился к зеркалу воды, а в камышах кряканье. Подкрался и стрельнул по стае. Повезло, кучно легла дробь – четыре селезня оказались в котомке. Удача! Есть чем порадовать отца с матерью и сестру накормить, уж как она любила жареную птицу! Но тут внезапно погода сменилась, налетел ветер, собрал тёмные дождевые тучи, разразилась гроза. Молнии сверкали и метали десятки огненных стрел, будто облака сражались меж собою, иные пики достигали земли, от одной расщепило могучий кедр, он загорелся, но и тут же погас от сплошного ливня, падающего с небес. Громыхало и шумело, деревья чуть ли не клонит к земле, дождь вмиг Никиту промочил насквозь, а мощные порывы ветра пытались сбить юношу с ног. Возвращаться – продрогнешь, шагать местами по глинистой почве и скользкой траве – в таком кошмаре дело нешуточное, невозможное. Никита знал, в устье ключа впадающего в Тенгелилях стоит зимовье, скорее туда, укрыться, развести огонь в печурке, обсохнуть, переждать непогоду. Преодолев половину версты, Никита достиг лесной избушки. Она невелика и ветхая, но главное – кров над головой, вот и приют для путника, застигнутого врасплох ненастьем. Свои спички намокли, он отложил их в сторону, пошарил по полкам, нащупал спичечный коробок, взял в руку, потряс, спички отозвались шуршанием, и это придало радость. Имелось и несколько поленьев, ножом настругал лучинок, и вскоре в печке заиграли языки пламени, избушка задышала комфортом, а мокрый и уставший Никита обрёл тепло. Блаженство, когда тебя не тревожит непогода, не донимает сырой ветер, тебя защищают стены, пусть из не добротно возведённого крупного леса, а срубленные из неделовой древесины, всё же это зимовье, но в нём слышишь живое дыхание огня в печурке.

Смеркалось. Ночь наступила так же внезапно, как и налетевший ураган, сопровождаемый грозой, громом и безудержным ливнем. Облачившись в сухую одежду, Никита почувствовал себя в порядке, в блаженстве прилёг на нары, смотрел на сушившуюся над печью обувь, разглядывал внутреннее устройство избушки и удивлялся работе человека, когда-то искусно собравшего её из местного леса, скрепив брёвнышки стен и перекрытие ровными рядами. Взгляд скользнул на махонькое окошко, за ним темень и продолжал лить дождь, не переставая, но уже с меньшей яростью сверкали молнии, раскаты грома удалялись, уменьшив свою силу. Вдруг возник гул, он приближался и нарастал, перешёл в вой со свистом, чередовался необъяснимым визгом.

Тайга от сильного ветра зашумела и застонала, буран бил по стенам и трубе избушки, того и гляди разрушит конструкции. Казалось, тысячи ведьм собрались и устроили шабаш, ударяли помелом по деревянным ступам. Рокот то спадал, то стихал, то с новым порывом поднимался, сотрясая и без того шумное представление.

Что-то начало неистово колотить по крыше зимовья. Никита всполошился, испуг охватил душу. Не понимая, что это может быть, поднялся с нар, закрыл дверь на крючок, прислушался. Новый, и более сильный удар, потряс избушку, она чуть скрипнула, звуки усилились, сопровождались ужасным оханьем и воем, удар за ударом. Страх сковал Никиту, но любопытство пересилило. Взял в руки ружьё, открыл настежь дверь и выстрелил в темноту, всё разом стихло, будто тот, кто устроил разгулье над избушкой, исчез или издох. На самом деле это лишь было кратковременное затишье, и Никита заметил метнувшуюся чёрную тень, схожую с чудовищем, она зловеще рыкнула, застонала, издала дикий хохот. Никита сделал второй выстрел, демон на мгновение смолк, потом издал хрипучий визг и пропал. Гроза ушла за сопки, дождь прекратился. Никита закрылся в избушке в смятении. Страх от увиденного монстра и его ужасной буйности страшил и угнетал. Спустя четверть часа пришло некое успокоение – остался жив, а наступившая тишина вселила надежду, что жуть не повторится. Сон не шёл, провёл часы в напряжении, а утром, выйдя из зимовья, приметил покосившуюся печную трубу и загнувшуюся кору бересты, служившей покрытием крыши. Всё это Никита поправил, трубу выпрямил, закрепил бересту на крыше – приютила изба, так и починить надобно.

Дома Никита в точности пересказал случившееся. Отец внимательно слушал, а мать непрестанно крестилась и шептала молитву, поглядывая в угол избы на образа. Данила Митрофанович предположил не иначе лешего, тем, кто разгневал или больно ущемил в его владениях, так свою злобу и выказывал, стращал. Наказал сыну не ступать ногой более к озеру, с тех пор и не посещал Никита тех мест, и, наверное, не напрасно – через год селянин пропал у этого озера, то ли случайно в нём утонул, то ли кто помог, то ли кто унёс неведомо куда, никому неизвестно – тайна, покрытая мраком. Жители грешили на нечистую силу. Прибывший судебный пристав для расследования случая расспрашивал людей, собирал сведения, вещественные доказательства, посетил в сопровождении двух мужиков озёра, от бессилия разобраться покачал головой и покинул село. Событие это так и запало в память Никите. Старше стал, силу почуял, хотел было посетить озеро, понять таинственность, но, помня наказ отца, не позволил огорчать его своим непослушанием, а вскоре и на золотые промыслы потянуло.

– Стало быть, будучи юношей, натерпелся страху, ни приведи господь к таким ужасам. – Новицкий перекрестился, покачал головой.

Новицкий, минуту помолчав, переключился к делу, обратившись к Карпухину:

– Вы, Иван Фёдорович, уж постарайтесь всё в правильности отвод обрисовать, чтобы комар носу не подточил, сами знаете, чиновники обнаружат ошибку при приёме заявки, так завернут бумаги.

– Не сомневайтесь, топография – наука точная. И шагомером, мерной лентой промерено и алидадой засечено, благо рельеф местности позволил – без холмов и косогоров. Расчёты показали среднюю ширину оформляемой земли под резиденцию сто одна саженей и два фута, отсюда и площадь участка вышла пятьдесят тысяч восемьсот пятьдесят квадратных саженей.

– Площадь меньшим числом в сравнении с огороженным горным отводом Накатами, но и здесь смотри каковы тысячи! – восхищался Новицкий.

– Привязка столбов, будьте спокойны, выполнена пунктуально, претензий не последует. К тому же управа в любом случае направит своих землемеров для удостоверения межей, глядишь, к концу года и утвердят оба отвода.

– Ну и ладно, славно поработали, дело за немногим осталось – доставим бумаги заявочные, а там уж полицейская управа примет, занесёт в реестр, закрепит как положено. Есть чем обрадовать купца нашего, есть, Иван Фёдорович!..

Новицкий с Карпухиным и Огородниковым уехали. Свиридов же, не откладывая, организовал мужиков перво-наперво к работам по подготовке к зиме. Минует два с половиной месяца, начнёт холодать, там жди белых мух, а далее морозы, ледостав, всё накроет белое покрывало. А какова зима в Сибири, об этом не понаслышке, а на себе каждый испытал. Готовься, зима спуску не даст.

Пилы подправлены, топоры наточены, лес рядом, было б желание применить руки. А желание есть, оттого, что нужда заставляет. Дружно взялись за бревенчатые срубы, их утепление, устройство печей, заготовку дров.

Всем троим работягам не в диковину, знают с малых лет, как подойти и с какой стороны к таким делам. Трудились с энтузиазмом, без споров, а с советами, короткими шутками и малым отдыхом.

– Главно, два зимовья первые поставить. Одно для нас, второе, Степан Ильич, для вас, – предлагал Крапивин.

Свиридов отреагировал:

– Ещё чего выдумал. Построим пока одно зимовье, но просторное, добротное, обустроим его для проживания всех четверых. Не станем дрова жечь на две избы, не рачительно. Да и хором дни и ночи зимние коротать веселее, в тесноте, но не в обиде, так говорят на Руси. Время позволит, поставим второе или заготовим лес для будущих построек, складируем, зимой можно будет для разрядки и топорами потюкать, не лежать же целыми днями, бока мять.

– Коль так, то верно подмечено, не до жиру ноне, время поджимает, да Степан Ильич норовит до снегов верхние притоки Накатами прощупать, – подал голос Парамонов.

– Хотелось бы, – кратко подтвердил Свиридов.

– Уж извиняйте, Степан Ильич, геолог вы знатный, а плотник никудышный, а посему прок от вас не шибко, сами справимся. И зимовье построим, обустроим и дров потребным числом заготовим, лесу строительного навалим в достатке. Так, мужики? – предложил Крапивин, воткнул топор в бревно, приготовленное к ошкуриванию – снятию коры.

– А чего, верно сказывает Петро. В самом деле, Степан Ильич, мы работяги, нам и труд понатужней на пуп. А ваш удел знамо каков, то всем в пользу обернётся, – добавил Парамонов.

– Так, так, воистину так, – поддакнул Федусов.

– Видал, что выложили, ай да советчики! – рассмеялся Свиридов. – Значит, увольняете меня, отстраняете? Кто ж тогда здесь меж нами старший, я или из вас кто? – продолжал смеяться Свиридов.

– Ведомо, кто начальник, и гадать не след, оно вы над нами поставлены, вам и решать, – смутился Парамонов (не лишнего ли наговорили, всё же из господ геолог и крови иной).

Свиридов сделался серьёзным, глянул на мужиков и сказал:

– Останусь всё же в подмогу вам, подмастерьем. – Одними губами ухмыльнулся. – А меж делом притоки Накатами разведаю. Надеюсь, какой-нибудь порадует. Есть в том надежда и покою не даёт.

На том и порешили.

Устья притоков Догалдын и Аканак выше стана и недалече – в двух-трёх верстах, ногами можно дорогу мерить. Сливают они свои воды в Накатами, один с левой стороны, другой – с правой. Свиридов через каждые два-три дня ходил до притоков, на себе нёс ружьё и туес с едой. Меж этими днями помогал натаскивать глину, месить её для печи и трубы, на перекрытие зимовья, колол дрова из напиленных мужиками чурок.

Не раз Парамонов при поддержке Крапивина и Федусова предлагал Свиридову свои услуги копать шурфы, извлекать породу для проб, но получал отказ, ссылаясь, чтобы не отвлекались, занимались строительством и заготовками.

Только в первый день Крапивин помог Свиридову унести лопату, кирку и промывочный лоток до места поиска золота, дабы не таскать инструменты каждый раз. Они оставались у берегов притоков, где геолог наметил поиски, приходил, извлекал пробы и тут же промывал, делал пометки в журнале.

Однажды Свиридов принёс глухаря. Мужики удивились столь крупной дичи.

– Во как! Степан Ильич, теперь стол поменяем, а то рыба да мясо дикое, а тут птица!

– Эх, была бы проволока, так и другое попробовали, – сожалел Парамонов.

– Чего другое? – удивился Федусов.

– Зайчатину. Петли бы на ушастых поставил.

– Чего не имеем, того нету, оно и так не голодные.

Каждый раз, когда Свиридов возвращался, мужики не могли понять его настроение, а спросить, находит ли он хотя бы значки, не решались. Так продолжалось с месяц.

Но однажды он пришёл и оживлённо выдал:

– Ну, мужики, ликуйте! Не подвела меня интуиция.

– Неуж обнаружили?..

– Неуж отыскали?..

– Ох и фартовый вы, Степан Ильич.

Понеслись восторженные голоса становых работяг.

– Отыскались, да не хуже застолблённых. Не хуже! – ликовал Свиридов. – Давайте-ка, ребятки, отвлечёмся, столбы заявочные установим, да не мешкать!

Кто же будет против, да тут и так понятно – не мешкать, спешить надобно огородить границы будущего горного отвода, это же дополнительный прибыток!

На рытьё ям, подготовку столбов, резку на них потребных данных, рубку визирных просек меж столбами силами четверых ушло около десяти дней. Уходили почти с рассветом, возвращались поздними часами. Благо не было в эти осенние дни дождей.

– Замечательно! Замечательно! – громко говорил Свиридов, любуясь и хлопая ладонью по одному из установленных столбов по завершении дела. – Вернётся Иван Фёдорович, ух, как удивится, обрисует отвод надлежащим образом, а там и заявку оформит.

– Куда более Сибиряков удивится, возрадуется, – заметил Парамонов.

– Прав ты, Кирилл, кто ж спорить станет, возрадуется. – И опять стал восторгаться находкой:

– Я знал, знал, в притоках Догалдына и Аканака должно быть золото! Оно и есть, да какое!..

Свиридов в эти минуты выглядел словно ребёнок, которому внезапно подарили что-то необычное и в то же время весьма желанное.

– А Новицкий тоже прибудет? – поинтересовался Парамонов.

– Не знаю, вряд ли. После такой находки, что застолблены, Сибиряков справит ему должность, думаю, знатную. В гору пойдёт Новицкий!

– Да-а, – протянул Федусов, – это так, воистину так.

Сентябрь, прохладно, но в зимовьях находиться не хочется – ещё назимуемся, а главное – нет ни одной мелкой кусачей твари – ни мошки, ни комаров, закончилось их время, – рассуждали становые.

За ужином сидели все четверо у костра, пили чай, говорили о том, что пережито с начала похода от Олёкминска до речки Бодайбо, о найденном золоте на Накатами, о предстоящей зиме, слава богу, врасплох не застанет. Натрудились все, теперь душа просила отдыха, он впереди – зима длинная.

Новую тему разговора завёл Парамонов:

– Вот вы, Степан Ильич, учёный…

– Да какой я учёный, просто рядовой геолог, – перебил, улыбаясь, Свиридов.

– Всё одно высокой грамоте обучены, начитаны. Так скажите, был ли Всемирный потоп али враки, сплетни? А ежели был потоп, как всё возвернулось?

– Сложный вопрос. – Свиридов улыбнулся (надо же в чём любопытство проявляет). Отхлебнул несколько глотков чаю из кружки и принялся пояснять: – В Библии ответ даётся. Не читали разве?

– Нет, на то грамоте не обучены, по бумаге-то пишем вкривь и вкось, спотыкаясь, какую следом букву выводить, а вы про книги.

– В шестисотый год жизни Ноя, а это человек без грехов, с наичестнейшей душой, за что весьма слыл любимым Богом, оный Ноя учил, мол, строй большой ковчег и чтоб на плаву способен был держаться крепко, непотопляемо. Посадишь на него своих домочадцев, дам тебе каждой твари по паре, имел в виду разных разнополых птиц и животных, их тоже погрузишь на ковчег, запасись пропитанием надолго и жди. А ждать долго не придётся, случится непредвиденное затопление окружающего мира, все грешники уйдут вне бытие, сметёт вода всё живое. Так Ной и поступил – сделал, как велел Господь. Открыл Бог небесные окна, и полил ливень ужасной силы, лил сорок суток непрестанно, затопила вода всю Землю, погибло всё, что росло, дышало и двигалось. Ноевский ковчег же оставался на плаву, цел и невредим. А ливень не смолкал сто пятьдесят суток, продолжая поднимать уровень воды и без того сверх меры. Вспомнил Бог о ковчеге и остановил проливные потоки. Когда вода спала, земля оголилась, ковчег осел на склоне горы, Ной и его семейство и все твари остались живы. После этого жизнь восстанавливалась по-новому – плодились, сызнова заполняя Землю.

– Неуж и вправду так? – встрял Крапивин.

– Вполне возможно, и была такая катастрофа. Тому косвенные подтверждения – в большинстве стран земного шара ходят мифы и легенды о грандиозном потоке.

– И всё же, истинная ли правда? – не отступал Крапивин.

Свиридов улыбнулся.

– Чего меня пытать. Учёные мира не могут найти ответа, бьются не одно столетие, а вразумительно сказать, где правда, а где ложь, не получается. Сопоставляя что-либо, самому многое непонятно.

Поднялся, выплеснул из кружки остатки чая с заваркой и объявил:

– На этом, мужики, всё, довольно разговоров, на покой пора, завтра вновь рано подниматься. А байки зимой будем сказывать.

Костёр догорал, и нет надобности поддерживать огонь, поисковиков ждали нары в зимовье и крепкий сон.

Месяц пролетел в заботах и ждали зиму.

И она пришла, пришла неожиданно. Октябрьской ночью выпал снег, днём он уже не растаял и не было предпосылок к его исчезновению. Сопки, покрытые снегом с полмесяца назад, ранним утром выглядели серо-голубыми, а днём ослепительно блестели на солнце, ели и сосны приняли на свои игольчатые лапы тоже снег, от тяжести ветки пригнулись, снежинки сверкали и перемигивались, словно изумруд. Панорама удивительно сказочная. Всякое время года имеет свою привлекательность, успевай наслаждаться.

В зимовье тепло, печь привлекает себя потрескиванием поленьев.

Сидя на скамьях у стола, зимовщики обедали, вели разговоры. В котелке оленина (забили зверя намедни), она в подсоленном бульоне, с аппетитным парком, рядом чайник, но до него пока очередь не дошла, все работали ложками, употребляя наваристый бульон в прикуску с мясом. Оно нежное, можно кусать губами.

– Разве поешь бывало такое в нашей деревне, где там, картошка, крупа, коврига хлеба, если разжился – вода или квас, и то не у всех, – вздохнул Парамонов.

– Кто богат, и сало на столе имели, молоко пили, в моей избе ни того, ни другого не было, – подхватил Крапивин.

– Про то я промолчу, тоже не видел сызмальства. – Федусов мельком, без злобы, но с укором или завистью, глянул на Свиридова, мол, а он-то как, поди в сытости рос, потому и учение принял, в уважаемые люди выдался, средь господ дружбу водит.

Свиридов успел поймать взгляд Федусова. И в этом взгляде он уловил и даже отчётливо понял, о чём сейчас думает Федусов.

И в самом деле, Илья молчком размышлял: «Мы, простецкие деревенские мужики, из-за бедности судьба забросила нас на олёкминсие прииски, гнала нас жажда заработать денег, притушить нищету. А получалось, работали, а денег от добытого золота не видели, все уходили к хозяевам приисков, на пропитание и одёжку, держались на подачках, сводили концы с концами, а оттого и ни у одного из нас в карманах не водились рубли, кого там, редкий случай звенели гроши. Сижу здесь, пузо набиваю, радуюсь – сыт, и всю зиму так будет, а семья в нужде, впроголодь. Да разве ж это жизнь? А вот Новицкий, Карпухин и супротив сидящий Свиридов-то да, у них жизнь – и жёны, и дети сыты, одежда и обувь справная, заботы иные и к учениям своих чад определят. Что им до нас, простого крестьянства? Боже милостивый, да когда это наладится, и наладится ли?.. Кто знает, может, найденное ныне золото поправит наши страдания, может смилуется Сибиряков, сдержит своё слово купеческое, или всем этим купцам веры нет?..»

– Что ж вы, мужики, о былом толкуете, что было быльём поросло, впереди у вас другая, совсем другая жизнь, и семейства иначе заживут. Сибиряков отвалит вам за службу исправно, в обиде не оставит, не тот он человек, не тот! – остановил Свиридов беседу рабочих зимовщиков, а равно и грустные думы Федусова.

– Да дай бог, дай бог… чтоб ваши слова да Богу в уши… – чуть ли не хором ответили работяги.

Котелок с бульоном и мясом опорожнили, поставили подогреть остывший чай. Федусов вертел в руках свою кружку и вдруг спросил Свиридова:

– А вы, Степан Ильич, какого роду-племени будете, из княжеского или дворянского?

Свиридов усмехнулся:

– Ни с того и ни с другого.

– Так не бывает, вы ж на государевом содержании и в уважении.

Здесь Свиридов не сдержался, засмеялся. Да, он не ошибся, взгляд Федусова именно и говорил о том, что его волновало больше всего. Смех отбросил в сторону и ответил:

– Коль любопытство о моей персоне взяло, так расскажу. – На минуту замолчал, вроде собирался с мыслями, и заговорил: – В тридцать восьмом году, двадцать четыре года назад, в России по всей Сибири были разрешены поиски и разработка золота на казённых землях частным лицам. Хочешь, иди отыскивай, нашёл золото – добывай, но про казну государеву не забывай, плати исправно и с прибытком. Жила наша семья без особого достатка, отца и заманило – а вдруг фортуна улыбнётся? Отправился он на поиски золота не в одиночку, а в составе поискового отряда иркутского первой гильдии купца Павла Герасимова. Так вот, перво-наперво отправился отряд исследовать долину реки Олёкмы и её притоки. На дворе шёл сорок второй год. В то же время ещё два отряда отправились на это же русло из Нерчинска. И что вы думаете, герасимовские первыми обнаружили золото. А в следующем году, в начале апреля, купец оформил на своё имя горный отвод и зарегистрировал его, как полагается, в Окружном Олёкминском полицейском управлении. Уважил Герасимов всех членов экспедиции – выплатил каждому по достойному вознаграждению. Воспрял духом отец и далее приобщился к поискам, познав его азы и пользу. Одним словом, увлёкся геологией, тому и учителя добрыми рядом оказались, увидели желание познать, так с советами не скупились. Многому научили, сам во многое вникал, самоучка, а знал не хуже дипломированного геолога. С головой отец окунулся в разведочное дело и меня наставлял, мол, езжай и учись ремеслу, геолог – это специальность дюже перспективная. Снабдил меня деньгами, слава богу, благодаря усердию отца они в семье появились, и отправил в университет. Поступил в учение, а всё сомневался – а надо ли мне это, моё ли ремесло? А тут, будучи в университете, известие получил, с запозданием получил, в дороге задержалось. Погиб отец – сорвался со скалы…

Свиридов замолчал, сглотнул слюну, а вмиг справившись с волнением (рабочие это заметили), говорил далее:

– По понятным причинам на его похоронах я не был, так и остался в моей памяти живым, добрым. А после случившегося горя я себя утвердил – быть мне геологом! Наказ отца – дело святое. Закончил университет успешно, за усердие всем в пример ставили. Вернулся в Олёкминск, побывал на могиле отца. Мать в подробностях о его гибели рассказала. Сорвавшись со скалы и падая, ладно бы в реку угодил, вода бы удар смягчила и жив остался, так нет, об валун прибрежный – и…

Свиридом замолчал, не хотелось далее говорить о печальном.

– Беда-то какая… – тихо промолвил Парамонов. – Не приведи господь. – Перекрестился.

– Где ж вы, Степан Петрович, свои первые навыки приложили? – спросил Крапивин, решив отвести угрюмые мысли Свиридова в сторону.

– Там же, где отец и хаживал – в верховьях Олёкмы, на её притоках – Бухта, Сватковка, Тенгуру. Купец Герасимов взял меня на свой прииск, по его протекции занимался поисками золота по всем притокам реки. Часть притоков открывали свои закрома, но содержание золота было малым, оттого и мало его добывали все прииски. Насчитывалось тринадцать горных отводов, да толку не очень-то было от них. Знаю, с тех приисков вы все трое, и Огородников так же. Чего говорить, вам и самим об этом известно. Карпухин в эти годы тоже на Олёкме работал, знающий своё дело специалист, абрисы составлял горных отводов, редкой души человек, не раз с ним пересекался. Не предполагали оба, что вместе окажемся в одном поисковом отряде Сибирякова. Предложил Михаил Александрович, сразу согласие и дали, где ж было не согласиться, коль жалованье не в той мере платили. Большие надежды он питал на успех, на Новицкого и на меня с Карпухиным. Слава богу, надежды купца и наши сбылись. Стало быть, заживём, мужики, заживём!

– Кто знает, заживём ли? На Олёкме купцы обещали обогатить нас, да на словах всё оказалось. Кто знает, не поступит ли так и купец Сибиряков? Все они, купцы, одинаковы, знай под себя гребут…

– А вот стой! – перебил Крапивина Свиридов. – Я же заверил вас: не тот человек Сибиряков, чтоб обмануть. Не тот! Не понаслышке знаю, слово крепко держит! Положит каждому с лихвой, ручаюсь!

– Дай бог, а то ведь веру во всё теряешь, – вздохнул Крапивин, в знак согласия Парамонов и Федусов закивали головами, вздохнули.

Наступила пауза, нарушил её Парамонов:

– Слыхал, Олёкминск вроде как старинный, кто ж заложил его в столь отдалённой тайге, как случилось?

– Утверждать не стану, но отец рассказывал, наши далёкие предки были участниками походов под предводительством енисейского воеводы Петра Бекетова. Он заложил более двух веков назад Олёкминский острог, ныне ставший Олёкминском. Вот так, оттуда и тянется род Свиридовых.

Свиридов поднялся, взял в руки чайник, разлил чай по кружкам мужикам, налил в свою, отпил несколько глотков. И тут он вспомнил необычный взгляд Федусова до разгоревшейся беседы, теперь он смотрел иначе – тёплым взором, уважительно. Решил Свиридов продолжить свои размышления:

– Я так скажу, твёрд я в том, что всякий, даже простой, человек – кузнец своего счастья. Одно мешает этому человеку на Руси, не дают ему свободы, ни душевной, ни физической, ни разум свой применить в полную силу во имя Отечества, притворствуют, ущемляют, угнетают. А человек русский на многое способен, горы свернуть может. А так получается, поскольку препоны и ущемления, оттого и бытие этого человека скудное и в ущерб обществу.

Свиридов замолчал, задумался: «Не слишком ли ты, Степан Ильич, разговор откровенный с мужиками повёл? Режу словом, как есть. Ну а как иначе, если отец с матерью через это прошли, всего натерпелись, слава богу, сами в люди вышли, меня подняли…»

Раздумья Свиридова прервал Парамонов:

– Да, Степан Ильич, правду глаголите, слушать радостно из уст ваших истину. Знать, и среди господ имеются так же рассуждающие, за Россию и люд думающие, однако и им не дают простору.

– Довольно души бередить, чай пьём да на улицу – промнёмся. Мороз ныне незлой, так полной грудью подышим. – Свиридов вышел из-за стола, снял свою шубейку с гвоздя, накинул на плечи, на голову надел шапку. Мужики так же за ним. Все разом вышли из зимовья.

Яков Андреевич Немчинов безотлагательно по ранее поданной заявке на горный отвод по речке Бодайбо поспешно в его границах отмежевал землю под прииск, назвав его, как уже известно читателю, Андреевский.

Открытое на имя Сибирякова месторождение залихорадило иркутских купцов. Поисковые отряды, посланные ими на речку Бодайбо, встревожили тайгу, разбудили ударами топоров и шарканьем ручных пил – прорубали просеки, валили деревья для изготовления столбов под горные отводы, строили зимовья, прощупывали шурфами поймы рек, их притоков и долин.

Кто примыкал к отводам Сибирякова, иные отступали и захватывали часть русла Бодайбо выше и ниже по течению, столбили ключи, впадавшие в Накатами. Но и Сибиряков с Немчиновым не дремали, продолжали занимать всё новые и новые участки, спешили опередить появившихся соперников.

Словно грибы после тёплого дождя, росли отводы под прииски. Иннокентьевский, Ивановский, Успенский, Бодайбинский, Рождественский, Степановский, Утёсистый, да чего там, числом не хватит пальцев на двух руках перечислять названия.

На одно лицо, по всероссийским законам, не позволено более одного отвода, так купцы нашли уловку – отмежёвывали земли на родственников, благо у каждого семьи имелись, так в основном на сыновей узаконивали. Не придерёшься и на вид не поставишь, потому как справная лазейка найдена.

Росли числом зимовья, превращаясь в рабочие посёлки, обустраивали участки, дальнейшая разведка россыпей стали во главу угла. Дело не должно затихать, люд нагнать и наряду с разведкой начать разработку месторождений, промывать породу, вернуть затраты и преумножать состояние.

Окрыляли купцов застолблённые прииски – их немалое число, но самое важное – золотоносные! Но и озаботились, уж больно далеки от трактовых и просёлочных дорог, тропы охотников, якутов и тунгусов, и те не везде, весь край – дремучая глубинка губернии.

Сам по себе вопрос и возник: как быть? Не откладывая, по весне, в Иркутске за одним столом переговоров и присели купцы. А заведомо зная, беседа пойдёт длинная, важная, так и стол ломился от питья и кушаний разных.

Прежде чем изложить разговор собравшихся на совет купцов, уместно ознакомить читателя с каждой личностью, дав кратко их словесные портреты.

Михаил Александрович Сибиряков – среднего роста, плотный, упитанный телосложением, чуть с залысиной, лицо округлое, концы усов удлинены и потому чуть свисают, обрамляя губы, средний размер носа, скулы широкие. Взгляд пристальный, оценивающий, в целом производил впечатление знающего себе цену человека, даже внешне в нём отражались его важность и состоятельность.

Яков Андреевич Немчинов – среднего роста, голова округлой формы, покрыта редкой растительностью, без усов и бороды, нос крупный, но и не сказать, чтобы особо, неспешный по натуре, вдумчивый, эрудирован, в карман за словом не лезет.

Иннокентий Никанорович Трапезников – ростом ниже среднего, лицо овальное, черноволосый, бакенбарды переходят в усы и бороду, телосложением худощавый, выглядит как бы болезненным.

Иван Иванович Базанов – ростом ниже среднего, лицом овальный, лысый, без усов и бороды, губы в две узкие полоски, уши чуть оттопырены, взгляд постоянно думающего человека, умудрённого жизненным опытом, худощавый на лицо и не упитанный телом.

Иван Степанович Хаминов – высокий ростом, овальное лицо, даже чуть вытянутое, под подбородком волосяная растительность – полуборода и без усов, уши-переростки, но и не особо большие, взгляд, пристально всматривающийся вдаль, сосредоточенный.

– Вот не думал, господа, соберёмся такой когда-либо компанией, к тому же по делам золотопромышленным, – усаживаясь удобнее и пригладив правой рукой усы, произнёс Сибиряков. – Всё врозь да врозь, каждый по-своему разумеет над своей деятельностью.

– Правы, любезный Михаил Александрович, с пятидесятых годов поиски и добычу ведём в Ленской тайге, а всё недосуг сообща обсудить предметы нашего внимания, чего греха таить, норовим обогнать друг дружку, – усмехнулся в бороду Трапезников.

– Влекут золотые промыслы, где прибыль, туда любой предприимчивый человек и устремляется, не озираясь по сторонам, вот и мы с вами, – развёл руками Немчинов и обвёл взглядом присутствующих. – На речках Хайверга, Тонода, Угахан, Ныгри, по Желтухте все в отдалении участки друг от друга в нашем ведении и по сей день всяко и по-своему там золотишко моем. А ныне судьба свела нас на одной речке Бодайбо с её притоками, все горные отводы в одном русле. И окромя нас некие норовят долину обуздать, шмыгают чуть ли под нашим носом. Негоже терпеть, беспокоит сие обстоятельство и даже злобит.

– Это так, согласен и разделяю сие мнение. Однако пока в другом моё беспокойство – порознь каждый на свой прииск грузы и людей тянет, рачительность страдает, экономию упускаем. Сообща бы дело поставить, под затраты в складчину, для всех в одну сторону потребность имеем, а мы словно по басне батюшки Ивана Крылова «Лебедь, рак и щука». Тянем каждый в свою сторону, а нет, чтоб в одну упряжку и в одном направлении, а тут и выгода прямая, – высказался Базанов, провёл рукой по краю стола, лукаво улыбнулся, произнёс: – А почуют силу нашу сложенную те, кто норовит долину обуздать, так собьём имя спесь неуёмную до степени, чтоб в ноги кланялись с просьбой под крыло стать нашенское, лишать надобно таких самостоятельности в ведении разработок.

– В таком разе уместно рассмотреть вопрос создания пароходства. Реки Лена и Витим судоходные, баржами везти грузы до резиденции в устье Бодайбо вполне даже приемлемо и крайне необходимо для приисков. Поначалу могу предложить выполнить рейсы своим частным пароходом с баржей до устья речки Бодайбо, где сосредоточены ваши, господа, резиденции, – предложил Хаминов. – Уверяю, судно добротное, до ледостава вполне может в текущем году выполнить три, а то и четыре рейса. В прошлогодней навигации пароход из Якутска до Мачинской резиденции доставил первые грузы и людей для золотодобытчиков Олёкминского и Мало-Патомского водоразделов, и желания велики тамошних приисков, во главе которых небезизвестные купцы Баснин и Катышевцев, представляющие «Ленское золотопромышленное товарищество» в продолжении доставлять для работ потребные материалы и продовольствие. Кстати, доложу вам, господа, рекомендация горного департамента имеется, в оба направления работу судоходства обеспечить. Таким образом, интерес в развитии пароходства и со стороны государства усматривается, будем разворачиваться, проявлять искусность.

– Читал в газетах, уважаемый Иван Степанович, про ваши успехи, – заметил Сибиряков. – Ранее вы и на реках западных стран участие принимали, так опыта в речном флоте набрались, а здесь, на Лене и по Витиму, вам и карты в руки продолжить дело с умением. Развитие горных работ на речке Бодайбо нашими приисками обещает весьма заманчивую перспективу, так уместно было бы создать Компанию пароходства и готов вложить свои ассигнования.

– Поддерживаю, было бы действительно замечательно, создать пароходство, и оно весьма кстати и в этом, думаю, ни у кого сомнений не вызывает, – подхватил, оживившись, Базанов. – Тем более для вас, Иван Степанович, дело неновое и готов так же вложить и свои средства в организацию, подключиться к хозяйствованию таковой Компании.

– Кто ещё желает положить начало пароходству? – спросил Сибиряков. – Идея, даже очень подающая большие надежды, потому как потребуется наряду с грузами осуществлять и доставку завербованного народа, неизбежно придём к потребности увеличить и число пароходов.

Молчание длилось с минуту, и прервал его Сибиряков:

– Следственно, бумаги к утверждению с вложением ассигнований оформляем с названием: «Лено-Витимское пароходство Сибирякова и Базанова».

Трапезников, сделав несколько глотков чая из чашки, с особым подчёркиванием произнёс:

– Имеющийся на моём содержании пароход тоже выполнял в прошлом году рейсы до Мачи, и вы осведомлены об этом, а ныне при таком раскладе переориентирую его на перевозку грузов и людей по Витиму, в следующем году готов буду передать в созданную Компанию пароходства.

– Что ж, давайте, и я примкну со своими активами, дело общее и пароходство крайне необходимо, – встрепенулся Немчинов, думая, как бы не отстать, не оказаться последним в уже свершившемся сговоре купцов-единомышленников.

– Похвально, господа. Вижу, есть все предпосылки к увеличению числа пароходов и приумножению рейсов, это, вне сомнений, даст добрый результат. – Михаил Александрович легонько хлопнул ладонями по столу. – Очень даже удачно сообща разрешили вопрос. Как развернутся работы на приисках, появится прибыль, так будет иметь место приобрести ещё один пароход, увеличим объём перевозки грузов, товаров.

Одобрений или возражений на то ни от кого из купцов не последовало, задумались.

Паузу нарушил Трапезников:

– Упомянутый вами, Михаил Александрович, иркутский купец Громов – известный торговец мукой и чаем, имея пароход, ходит им по Лене, так что откроет магазин в Бодайбинской резиденции и будет доставлять продовольствие и до Бодайбинских промыслов, а не только до Олёкмы.

– Громов освоился быстро в селе Витим, что против устья Витима, открыл несколько питейных заведений, склады для товаров, оборудовал на первое время примитивную пристань, – заметил Сибиряков.

– Село Витим стало перевалочным пунктом для людей, устремляющихся на прииски, вот и проявил предприимчивость, – мотнул головой Немчинов. – А ещё доподлинно известно, село гремит обманом, гульбой непристойной, разбоем, до убийств доходит, жуткие дела происходят, особо как возвращается рабочий люд с приисков, сорят деньгами, а то и краденным золотом, тут и окручивают их разного рода бестии и бандиты.

– Молва ходит, имеет место этакое безобразие. – Базанов кивнул головой и задался вопросом: – А каково население в селе этом?

– Основалось в тысяча восемьсот двадцать первом году, а ныне, как народ прознал о золоте на Лене, число выросло до трёх сот душ. Такими темпами и далее числом поднимется, – пояснил Сибиряков.

– У Громова намерения, слышал, и в поиски золота удариться по речке Бодайбо и иным ключам. Этот купец ко всему свои руки протягивает, – предупредил собравшихся Немчинов.

– Да разве только в нём дело, хватает таких, как Громов, а посему и укреплять нам следует связку нашу, – заключил Сибиряков.

– Бывал на Лене и Витиме неоднократно, удивлялся красотой этих рек, но какие они разные по характеру, – произнёс Хаминов.

– В чём же нашли вы, Иван Степанович, их различие? Просто одна протяжённее другой, – безразлично на то заметил Базанов.

– Э, нет, Лена величественная, спокойная, плавно несёт свои воды. Витим же задумчивый, я бы сказал, молчаливый, местами быстрый, свирепый в верхней половине течения, а с середины русла вниз течёт ровно, но словно угрюмый.

Сибиряков высказал своё мнение:

– Может, вы, Иван Степанович, и правы. И думаю, пройдут годы и люди, владеющие творческим пером, напишут романы об этих реках, и особо о Витиме и его золотоносных притоках. Кто знает, может, и наши имена будут упомянуты в тех книгах и нами впервые открытые прииски, и мир узнает, как всё и с чего начиналось.

– Вне сомнений, напишут, непременно напишут, – с убеждённостью согласился Немчинов.

Обед затянулся, перешёл в ужин до позднего вечера, и не предполагали, что несколько другим составом такое же затянувшееся заседание купцы проведут через год. И разговор пойдёт куда серьёзнее и выражающий общий интерес развернувшегося дела в создании двух золотопромышленных компаний: «Прибрежно-Витимская» и «Компания Промышленности». Но не пройдёт и двух лет, обе компании потеряют своего компаньона – купца Иннокентия Трапезникова из-за его кончины, что тут же повлечёт скупку его паёв. Купцы сольют обе компании в одну – «Компанию Промышленности», превратив её в крупную и влиятельную структуру на Ленских золотых разработках.

Хаминов в судоходстве по Лене и Витиму преуспевал, плотно сотрудничал с купцами-золотопромышленниками, наращивал речной флот, в этом видел личную выгоду, получая немалую прибыль. Интерес купца Хаминова в доставке грузов и вербованной рабочей силы возрос – золотой лихорадкой «заболел» и он. Посланный им отряд в устье речки Аканак, впадающей в Накатами, обнаружил золото. Не заставил себя ждать, оформил отвод под прииск Успенский. Грузы до Бодайбинской резиденции – такое общее название получили резиденции Сибирякова и купцов, занявшие отводы на берегу Витима у устья Бодайбо, в навигацию шли непрерывно, и год за годом рос флот и число рейсов.

Состав правления «Компании Промышленности» изменился: Иван Базанов, Яков Немчинов, Михаил Сибиряков и Пётр Аврамов – уполномоченное лицо Сибирякова с небольшим финансовым вкладом, он из династии одного их иркутских купцов.

Руководство компанией правление возложило на введённую должность – главного управляющего всеми приисками с контрольными полномочиями и подотчётностью пред купеческой коалицией. Создав и управляющих на каждом прииске, поставили им в обязанность вести горные работы подобающим образом и не ослушиваться главного управляющего, блюсти порядок и недопущение хищений золота нанятыми рабочими, а в случае содеянного принимать жёсткие меры, увольнять, вносить в чёрные списки, а то и под стражу, отправлять на каторгу. Конторы обросли потребными чинами и главным образом горными инженерами, учётчиками и смотрителями. Созданный купцами механизм управления промыслами внушал силу воздействия над всеми, кто был приобщён ко всему происходящему на горных работах, контроль во всём и вся.

– Людей из сёл с берегов Лены недостаточно, они малочисленны, да не все крестьяне свои хозяйства оставят, так без вербовки с других губерний не обойтись, – заметил Сибиряков.

– Придётся, уже недостаток в рабочей силе сказывается. Может, потребность императору высказать, написать сообща прошение, так указом обяжут посылать на разработки, всё ж золото в казну государственную идёт. – Немчинов провёл ладонью по краю поверхности стола.

– Нет-нет, уважаемый Яков Андреевич, – не время пока государя тревожить, надобно развернуться своими возможностями, некие средства на то спустить, благо они имеются.

– Что вы имеете в виду и каковы денежные суммы потратить?

– Пошлём гонцов по граничащим с иркутской землёй губерниям, снабдив потребными для дороги и проживания деньгами, да суммы в подотчёт выдадим. Пускай народ на площадях собирают, оглашают открытый приём на работы в Ленские прииски, несколько десятков рублей выдают тем, кто пожелает добраться до промыслов самостоятельно, но с оговоркой, взыщут с заработков, а заработки обещать сказочные.

– Надобно предпринять все меры к оседанию люда семейного, создать им условия для устройства своими силами собственного быта, станут индивидуально обеспеченными, прирастут к тайге, к золотым промыслам, и это будет безвыездная рабочая сила. Привлекать с активностью надобно людей, подумать бы – и женский контингент завезти. Куда ни глянь мужики, а они до женского пола охочи, так кто и женится, тоже осядут, корни пустят, а то и кто ради забавы с женским полом время проведут, – ухмыльнулся Немчинов. – А ещё пивного заведения в резиденции не хватает, где б рабочие в дни нерабочие и по завершению добычного сезона утешались, деньги спускали, но не во вред труду, а в пользу Компании в порядке компенсации затрат наших за доставку грузов. Невеликие деньги вернём этим, но всё же копейка к копейке рубль бережёт.

– Не сомневайтесь, Яков Андреевич, найдутся и без нас предприимчивые личности, построят кабак, а то и не один. А вот не мешало бы при вербовке подогреть народ, мол, на приисках, куда ни ступи, золото под ногами, руку протянешь – так, где и в горсть зацепишь. – Аврамов с иронией демонстративно вытянул ладонь и сжал её в кулак. – Вот оно, стоит лишь наклониться. Уверяю вас, господа, поверят, умом прикинут, дела бросят и табуном на прииски.

– Сия небылица весьма уместна, затронет люд, сработает, словно рыба на живца в озёрном омуте, и потянутся до Лены, – рассмеялся Базанов, одобрительно улыбнулись и все присутствующие.

– Потянутся, не сомневайтесь, русский мужик охочий до дармовщины, как про большие деньги и золото россыпью услышат, загорятся глазами, и руки зачешутся, – отреагировал Немчинов.

– Охочий, в том сомнений нет, но и разные дельцы и пройдохи интерес проявят. Им труд не в радость, имя руководит желание лёгкой наживы – укрыть, скрасть, что близко лежит, и не уследят смотрители, как самородки мимо кассы Компании в их карманах осядут. Хищение, господа, может и размах принять, всё предусмотреть надобно. – Сибиряков для важности сказанного поднял указательный палец.

– Так и примем, для начала казаков во главе с урядниками к пригляду и охране привлечём, задаром не получится, на затраты Компании ляжет. А то и к генерал-губернатору обратимся с письмом и к месту – надзор по Восточной Сибири над промыслами возложен государем на их сиятельство, а знать, и ближайший надзор на окружных ревизоров, равно как и на полицию и горных исправников. Золотишко-то в казну пойдёт, так и контролем казённым обложат, в этом, господа, прошу не сомневаться, – рассудил Немчинов.

– Золото валюта мировая, укрепление государственности, а посему и государь в интересе несомненном приумножать и сохранять валютные запасы. Развернёмся, сам государь внимание повышенное промыслам уделит, обяжет и полицейские управы, служивых на Лену направить, непременно на приисках окажутся, время, господа, время покажет, – закреплял суждения Сибиряков.

– Всякое возможно на приисках, наряду с возможным хищением металла, недовольства рабочих могут проявляться от тяжкой работы, нехватки провизии и низких заработков, мы ж не можем с лихвой платить себе в убыток. Ублажать рабочую силу ни к чему, проявишь слабость, так наседать примутся – повысь выплату, накорми от пуза, хоромы построй. Оплату минимальную за труд, провизию завозить – дело святое, а выдача только за деньги наёмных тружеников, заработал – покупай, а как иначе, за всё следует платить, – сказал, как отрубил, Базанов.

– Однако замечу, насколько батрак сыт, такова и отдача, а возражений нет, своим трудом и должен на хлеб зарабатывать. А вот с бытом вопрос открытый, землянки не годятся, зимовья – примитивный кров и всего-то для малого количества рабочих, а расселять большим числом придётся, – напомнил Сибиряков.

– Лес есть, построим руками приезжих бараки, вот и кров на весь контингент, – отреагировал Немчинов.

– На оплату труда всё же заложить средства в статью издержек должным размером желательно, недовольства нам ни к чему, важен результат, да и молва о нас неугодная по миру пойти может, – рекомендательно настаивал Сибиряков.

– Тут уж как с добычей золота дела пойдут, таковой и расклад по затратам разложится. – Базанов развёл руки в стороны. – Поглядим, время рассудит.

– Слава богу, по годам рост добычи в Компании растёт, с девяти пудов до двадцати семи пудов золота намывается, так далее пойдёт, так траты с лихвой окупятся, да ещё с какой лихвой! – утвердительно заверил Сибиряков.

После отъезда Новицкого и Карпухина Никита Огородников прожил около месяца в чуме якутов, пока на отвод Сибирякова прибыло двадцать пять крестьян, нанятых Новицким на строительство конторы, бараков, амбаров и складов, конюшни. Среди прибывших мастеровых хватало, народ не из лодырей, так что Никите не пришлось подгонять рабочую силу, как того просил Новицкий, наказав ему вести контроль по ходу будущих работ в обустройстве резиденции, вести пригляд за ровностью построек в линию, а не абы как. И с этим Никита справлялся, сказывалась выучка, данная ему Карпухиным.

С устройством первых изб якуты свернули стойбище и покинули устье Бодайбо, ушли вверх по течению Витима. Позднее стало известно до его притока – речки Энгажимо.

Постройки росли и на отводах купцов Немчинова, Трапезникова и Базанова, других состоятельных личностей, всюду работали наёмные люди. Все только и судачили о богатстве речки Бодайбо и больших предстоящих заработках.

В последний год прибыло баржой ещё более завербованного народу, средь них семьями. Основную часть назначенные купцами доверенные лица направляли на прииски, остальных оставляли на отводах Бодайбинской резиденции. Были люди, и прибывшие сами по себе, прознавшие о золотых промыслах, осмотреться и податься туда, где больше приглянётся, где больше платят. Что в резиденции, что в посёлках приисков семьи и одинокие укоренялись основательно – строили добротные избы, разрабатывали земли под посадки овощей, обживались наряду с нелёгким трудом в угоду промышленной Компании.

Никита знал, по речке Бодайбо и её притокам работали отряды, посланные купцами искать всё новые и новые участки с россыпным золотом, столбить за их именами отводы. Возвратился на следующий год и Карпухин, работал с отрядом Сибирякова. Новицкого же Никита больше никогда не встречал, вероятно, он вернулся на службу в казачье войско или занялся другим ремеслом, а возможно, Сибиряков пристроил его на дельную должность.

В один из дней в резиденцию прибыл очередной пароход. По трапу, спущенному с баржи, люди сходили на берег, шумно высаживались, галдели и во все глаза разглядывали разнообразие построек из свежей ошкуренной древесины. Удивлялись выросшему за считанные годы солидному поселению, получившему название Бодайбинская резиденция.

Часть амбаров и складов была заполнена продовольствием, материалами и инструментами – топоры, пилы, лопаты, кайлы, тачки и прочий рабочий инвентарь. Не без этого при хранящихся ценностях приставленные соглядатаи – заведующие вверенным имуществом следили за дверными засовами и замками, приставлены и сторожа, день и ночь охранявшие материальные ценности Компании. Конторы не пустовали, кроме доверенных лиц за столами со счётами и журналами сидели по двое, а где и по трое служащих, вели скрупулёзный учёт всему, что хранилось и использовалось в резиденции и переправлялось на прииски, оформляли и учитывали рабочую силу. Заметно привлекали три магазина, в них заходили и выходили люди, кто покупал чего из потребности, кто приценивался на потом по имевшимся в кармане деньгам или ради любопытства.

В этот раз наряду с рабочими и грузом прибыли несколько горных инженеров, служащие, дюжина казаков во главе с двумя урядниками. Первые сразу же отправились на прииски, их ждали конторы и участки горных разработок, последние организованно заняли казарму, готовились к несению должной службы.

Среди горных чинов и служащих, и простолюдинов появились два человека, по виду относящиеся к особым персонам, хотя и держались не вызывающе и не важничали. Один из них – высокий, худощавый, элегантный с бакенбардами и усами. Это прибыл новый назначенный Компанией уполномоченный по Бодайбинской резиденции, наделённый теперь заведовать всем хозяйством и контролировать всем во вверенных владениях – от пристани до самой окраины резиденции со всеми её обитателями – можно сказать, наместник. Второй выглядел выше среднего роста, лет сорока пяти, круглолицый, с усами и бородкой, энергичный, вышагивал твёрдой, уверенной походкой. Он прошёлся по резиденции, подходил к постройкам, заглядывал внутрь, как бы оценивал качество работ. Вероятно, оставшись довольным, одобрительно кивал головой и улыбался уголками губ. Он подошёл к группе рабочих, занятых перекрытием очередного склада.

– Помогай вам бог, доброго здоровья, миряне.

– Доброго здоровьица и вам, мил человек, – разноголосо отозвались рабочие.

– Укажите ли, где отыскать Никиту Огородникова?

– А чего его искать, ваша милость, не терялся ён, вон, рядышком на крыше, казармы конёк дошивает. – Говоривший взмахнул рукой на соседнее строение, которое уже обживали казаки.

Незнакомец повернулся вполоборота, глянул вверх, а Никита, услышав, что кто-то им интересуется, посмотрел вниз.

– Огородников ты будешь?

– Он самый.

– Никита Данилович?

– Точно промолвили, – удивился Никита, что неизвестный ему чин знает и его отчество.

– Так забивай последний гвоздь и слезай, разговор имеется.

Завершив конёк, Никита спустился с верхотуры, а незнакомец окинул его оценивающим взглядом.

– Так вот ты каков, как есть обрисовали мне твой портрет. Спешу сообщить: фамилия моя Аврамов, а именовать Пётр Григорьевич – доверенное лицо купца Михаила Александровича Сибирякова, имею пай «Компании Промышленности», владею наукой горного дела, поэтому и прибыл в резиденцию к дальнейшему развитию приисков Михаила Александровича и почину собственных разработок. Теперь знаешь, с кем имеешь разговор, а о тебе наслышан, Новицкий и Карпухин рассказывали. Отметил для себя, по приезду привлечь тебя к своей деятельности. Не станешь противиться, пойдёшь в наём? С оплатой не обижу. А коль покажешь себя, так подниму, над людьми начальствовать станешь.

– Отчего не пойти, топором на стройках помахал, давно хочу на приисках силу примерить. Не золото прельщает, чудная добыча захватывает.

– Хорош подход, такие мужики мне нужны. Осведомлён я, вроде топограф Карпухин инструментарию измерительному тебя выучил, так одобряю.

– Иван Фёдорович сейчас на приисках, видимся с ним каждый год, осенью по окончании сезона уезжает с промыслов на зиму до Иркутска, а по весне возвращается, желание ему высказал пойти на отводы Накатами, так отказал, нет у него такого позволения – перемещать рабочих, жди, говорит, распоряжений от тех, кто нанял, и уезжает. Так и Степан Ильич Свиридов сезонно сюда прибывает, золото продолжает искать, наслышан и не напрасно ищет.

– Всё мне известно, всё. Выходит, дождался распоряжения, поедешь со мной, Никита. Завтра же не откладывая на пролётке и поедем, а семерых вербованных рабочих пешим ходом отправлю. Так что готовься, с восходом и тронем. Распоряжусь, какую провизию на первое время с собой прихватим, на приисках, надеюсь, имеется достаток, но запас не помеха.

Поужинав, Никита решил пройтись по резиденции, завтра он её покинет, поедет на Накатами. Вышел из избы, прикрыл дверь, спустился по ступенькам крыльца, дошёл до калитки, обернулся на своё жилище, а далее направился неспешно мерить шагами улицы, разделяющие дома и разного назначения строения. Окидывая глазами всё, что представлялось взору, размышлял.

Что можно сказать без бахвальства – им, его руками наряду с людьми, локоть об локоть, строили всё, что сейчас стоит на этой земле у берега Витима. Сколько труда вложено, сколько пролито пота. Много! Сколько махали топорами, звенели пилами, вбито гвоздей и скоб. Не счесть! Конторы, дома малые и большие, склады, амбары, торговые лавки. Стоят! Ранее построенные, у них стены палевые цветом, а крыши покрытые тёсом – посеревшие, они выцвели от воздействия солнечных лучей, дождя и снега, от дыма печных труб, свежие постройки – жёлто-белесые, ещё пахнут смолой. Давно ли здесь, у устья речки Бодайбо, стояло всего несколько чумов якутов, а теперь тайгу не узнать. Никите стало жалко покидать резиденцию, в груди защемило, но не покидает же он резиденцию навечно, а время от времени будет появляться в своей избе, сразу полегчало. А с Аврамовым ехать надо, иначе и быть не может. Прельщала мечта – познать горное дело, вникнуть в секреты добычи драгоценного металла, так будь верен мечте. Не приобщиться к извлечению золота из недр – ну никак негоже. Никак! Иначе в дальнейшем сожалеть станешь, коль не испытаешь себя в таком занятии. А тут случай такой, да какой! Самому Аврамову – доверенному лицу купца Сибирякова, приглянулся, верит и надеется на него. Поедет и познает науку, на ногах крепко стоит, руки есть и умом Бог не обидел. Покажет, на что способен, внесёт свой вклад в Компанию золотопромышленную. Приметят усердие, возведут в ранг доверенных, не будет он последним человеком на этом свете. А это для жизни важно как для родителей, так и для себя, не посрамлю отца с матерью. При становлении резиденции заложил почин? Заложил. Вон каково стало поселение, любо-дорого оглядеть. Славно получилось, начальство довольно, с платой не скупятся. Так и на прииске покажу своё старание, не лыком шит.

Дорогу, протянутую от резиденции до приисков за несколько лет, объездили телегами, пролётками, кошёвками, санями и утоптали копытами лошадей и людскими стопами. Местами, где мари, уложена гать, могущая держать толпы людей и непомерные тяжести.

Проезжая мимо действующих приисков и по прибытии на прииск Благовещенский, Никита удивился тому, как всё здесь изменилось с тех пор, как отрядом обследовали долину и обнаружили золото. Приисковый посёлок теперь предстал из небольшой конторки, полутора десятков домов, барака, склада и конюшни. Постройки как бы раздвинули кусочек тайги, и так при каждом прииске. Накатами кишело людьми, рабочие в пойме реки кайлили грунты, откатывали их тачками за пределы вскрытых золотоносных пород, драгоценные пески же лопатами грузили в другие тачки и катили к промывочным бутарам, сколоченными из досок с основанием и не особо высокими бортами длиною до десятка саженей. По ним бежала вода, запущенная с речки по желобам. Мужики шевелили скребками породу, помогая размыть её, давая золоту осесть на днище бутар. Всё, что пустое – промытая порода с камнями, сопровождаемая мутной водой, похожей на кисель, шумно смывалась с хвоста бутар, и это происходило непрерывно и продолжительно. Местами, где наносы глубоки, их откатывали лошадьми, запряжёнными в таратайки, доставку же вскрытых песков до бутар тачками. Золото при съёмках и доводке промывочными лотками шло, и казалось, оно неиссякаемо.

Никита насчитал около полутора десятков горных участков работавших в долинах Бодайбо и Накатами, и только можно было догадываться, где-то далее, что не удалось ему обозреть, их гораздо более.

А оказавшись в устье речек Догалдын и Аканак, Никита поразился размаху двух приисков, расположившихся друг против друга с развитыми горными работами. Добротные посёлки, особо на левом берегу Накатами с выделявшимся строением с высоким крыльцом и резными перилами и карнизом над входом. Это была контора «Компании Промышленности», занятая горными инженерами, служащими разного делопроизводства.

Сюда и прибыл Никита со своим благодетелем Аврамовым, спешивший засвидетельствовать своё появление в лице представителя купеческого сообщества золотопромышленников.

Карпухин первым заметил Никиту и выказал своё благодушие:

– Никак Никита Данилович! Знать, услышал Господь твои желания, но и здесь не сладко – труд тяжкий, продолжительный для рабочих, от ранней зари до начала сумерек, а всего-то выходных один, максимум два дня в неделю.

– Иван Фёдорович, меня этим не отпугнёте, а вот увиденному размаху дивлюсь, как всё поменялось, тайгу не узнать.

– Да уж, изменилось тут, братец, после первого горного отвода, к которому приложены и твои руки, мною засвидетельствовано уже несколько, и все в работе, сам, поди, узрел, повсюду драгоценный металл моют, золотые речки!

С приездом Аврамова контора Компании оживилась, служащие засуетились, взволновались, как перед ревизором, но эта персона куда значительней. Напряжение было оправдано – в ближайшие пару дней Аврамов проинспектирует все участки, и если что не так, ожидать нареканий, а то и наказаний. Неопределённость порождала трепет и у управляющих приисками, горные инженеры маркшейдера и геологи не переживали, будучи уверенными в исполнении своих обязанностей наилучшим образом.

Так и произошло, представитель Компании в сопровождении Карпухина объездил все горные работы, встречался с управляющими (заведующими приисками), иной раз заводил разговор с рабочими, познавал их быт и как питаются. Всё увиденное и услышанное Аврамов обсуждал в кругу управляющих приисков и требовал, не ослабевая добычу золота, исправления недостатков как в производстве, так и в обеспечении горняков продовольствием, рабочей одеждой и инструментами.

В целом оценив деятельность приисков заслуженной похвалой, а в подтверждение количество добываемого золота росло, так смещений с должностей или увольнений не последовало. Составив подробный отчёт о проверке практического состояния промыслов и об инженерной деятельности, Пётр Григорьевич прочёл написанный текст и вложил бумаги в пакет, опечатал. Теперь необходимо отправить ближайшей почтовой оказией в Иркутск.

Аврамов не покидал промыслы, и управляющим это внушило настороженность – работать придётся под непосредственным контролем и с повышенной отдачей. Более того, Пётр Григорьевич организовал под своим личным наблюдением отработку участка месторождения по речке Бодайбо в границах нового отвода выше прииска Немчинова. Значит, он здесь надолго.

Прежде чем приступить к открытым горным работам, он долго советовался со Свиридовым, обсуждал, возможно ли залегание золотоносных пластов при более глубоких наносах, нежели на тех, что отрабатываются приисками на мелкозалегающих золотоносных участках.

Степан Ильич прикинул в уме и высказал прогнозное мнение – по всем канонам геологии золото должно быть, и немалое, куда более чем добываемое при дневной поверхности, но не гарантирует, дабы не ввести в заблуждение, которое может стоить большой суммы затраченных средств. Скальные породы – плотик труднодоступный, и добраться до них не представляется возможным, если не отвести русло речки. Вода просто-напросто зальёт шурфы, стволы шахт, а глубина ориентировочно семь, а то и до девяти саженей, а возможно, и того больше. Как быть при таких сложностях, пока ничего рационального на ум не приходило.

И всё же при общих рассуждениях Аврамов принял решение рискнуть пробить вертикальный ствол шахты, но значительно отступив от русла речки, положив начало проходки по сухим грунтам. А там, дойдя до плотика, пройти горизонтальные выработки глубоко под руслом. Если получится и обнаружится золотоносный пласт, это станет колоссальным успехом, что, несомненно, удивит компаньонов Компании, да гляди шире – всколыхнёт губернию.

Новое дело целиком охватило Никиту. Это надо же Аврамов собрался заглянуть в самые недра, глубоко, не боясь злых духов подземелья.

Отмерив сечение будущего шахтного ствола размером в полторы сажени на две сажени, Аврамов наставлял Никиту:

– Копку грунта начинайте с одновременным устройством надшахтного ворота с бадьёй. Пока Карпухина привлекать ни к чему. Думаю, соблюсти вертикальность углов и стен проходки с мужиками у тебя, Никита, умения хватит. А вот как упрёмся в плотик, тут уж без Ивана Фёдоровича не обойтись, там наука иная, особая, для нас это – что вслепую в кромешной мгле шагать, а для него, что день светлый, так направление нужное выдаст.

Далее Аврамов продолжал:

– Для начала прокопайте канаву для отвода поверхностных вод и навес соорудите, дожди пойдут, так первое дело – от мокроты избавиться. Потом и приступайте нарабатывать устье шахты. Хитрого ничего нет, главное – крепь по мере углубления надёжную ставьте, а с одной стороны лестницу наращивайте, леса рядом хватает, пустой грунт поодаль размещайте.

– Ты, Никита, бери одного в помощь и избу рубите, не к чему до посёлка прииска каждый день вышагивать, время терять дорогое, а тут и отдых и сытость рядышком приготовите. Шестеро на ствол, материалов и инструментов в достатке, всякому из вас всё под рукой, лень не подпускайте.

Никита себе в пару выбрал кряжистого мужика, с таким ловчее будет валить лес, подтаскивать брёвна и соорудить венцы и перекрытие, мастерить крышу. Звали рабочего Михаил Сидорович с необычной на слух фамилией – Колобок, что поделаешь, таковая досталась от предков. Оказалось, он плотник, что весьма кстати – имеют опыт и сноровку, избу поставят в несколько дней, только успевай пилу и топоры подтачивать.

Работа шла слаженно, что на постройке избы, что в проходке ствола. Дождей не было длительно, тучи порой ходили по небосводу, их носило то с востока на запад, то с запада на восток, редко дул ветер с севера и юга. Одним словом, погода работе не мешала.

Пока рубили избу, жили в шалашах, спали на ветках с поверх накиданным сеном, мошку мучили дымокуром от костра, на открытом огне готовили и пищу. Провизию Аврамов наказал приисковому приказчику доставлять с регулярностью, приезжал сам, осматривал строение и шахтный ствол. Сруб, выросший на глазах, выглядел искусно, венцы подогнаны плотно с проложенным меж ними свежим мхом. Заглядывал в выработку, провешивал бечёвку с грузилом, проверял вертикальность проходки. Можно было этого и не делать, знал, мужики постоянно при углублении под контролем Огородникова периодически пользовались отвесом.

День за днём, бадья за бадьёй на подъём разрыхлённого грунта ворот от тяжести подъёма порой начинал скрипеть, его тут же смазывали дёгтем, он замолкал и продолжал под действием ручного привода натужно выполнять свою функцию. Всё далее углублялось сечение шурфа, шахтный ствол обретал глубину, наращивалась лестница. Из зева шахты несло тревожной сыростью, но крепь из лиственницы накрепко держала стены подземной выработки.

Петру Григорьевичу не терпелось ускорения проходки, но он видел, с каким усердием трудятся рабочие. Да, ему не терпелось увидеть плотик, что он хранит на своём теле, лежат ли золотые пески и самородки на его подошве? Неужели не подтвердятся его и Свиридова предположения? Но разумность в размышлениях же есть! Должно, коль в Бодайбо и Накатами и в их притоках на мелкозалегающих породах золото найдено, и его немало, так в глубине при скале его должно быть гораздо богаче, это же логика, как выразился Степан Ильич: это канон, один из законов геологии.

Аврамов поручил Никите по мере проходки ствола отвлекаться от постройки избы на взятие песков и лотком промывать пробы. Никита обрёл некий навык работы с промывочным лотком в бытность работы Свиридова в поисках и установке столбов отвода на Накатами. Это его увлекало, как и работа с инструментами Карпухина, и без труда умело промывал содержимое лотка. Попадали мелкие значки, они радовали его, но Аврамов ждал большего.

Много мыслей роилось в голове Никиты: что даст проходка глубинной выработки, покажет ли она долгожданные самородки, хотя бы один, но крупный, как прибрежный камень? Если так окажется, Пётр Григорьевич, несомненно, изменит его жизнь, он станет видным человеком на Ленской земле, за ним будет право выбора дальнейшего пути, который подскажут ему душа и сердце. А душа и сердце держали в себе то, что осталось в Бодайбинской резиденции – Ксения, Ксения Подкорытова – девушка невиданной красоты, с льющимся, словно ручеёк, голосом, с блеском каштановых волос, застенчивая и кроткая. От неё исходил свет и доброта, это так волнительно встряхнуло внутренние чувства Никиты, что, впервые увидев её, он, будучи крепким по натуре, вдруг оторопел и потерял душевный покой, подолгу не мог уснуть – пред ним всплывал обворожительный облик девушки.

Никита впервые увидел Ксению на пристани. Это было незадолго до приезда Аврамова. Она сходила с баржи по трапу, помогая двум пожилым людям благополучно достичь берега. Вода плескалась у борта судна и под трапом, прозрачная, играющая с солнцем. Одета красавица простецки, но опрятно и со вкусом. Ему бросилось в глаза лицо, милое, приятное лицо с голубыми очами и выразительными ресницами, оторвать взгляд было сверх сил. Никита и не мог предполагать, что на земле существует такая девичья красота, разве что в царских палатах, и то вряд ли, но она объявилась и не где-то, а именно здесь, в Бодайбинской резиденции, словно сошла прекрасная фея с небес, он её созерцает и восхищается.

Никита подумал, таинственная незнакомка проявила внимание к старикам, поскольку оказалась рядом и прибыла сама по себе, но почему одна? На этот вопрос ответа не находил. Однако они продолжили путь сообща и несли в руках непосильную ношу – узлы и котомки. Выйдя из оцепенения, Никита спохватился и догнал стариков и девушку, вызвавшись помочь.

– Мир вам, люди добрые. – Все трое обернулись и с подозрением оглядывали молодого человека. – Не пугайтесь, иду и не могу пройти мимо, вы с такими тяжестями и без помощников. Буду рад помочь, коль позволите, – волнительно продолжал Никита, не смея взглянуть на девушку и переживая, как бы не последовал отказ.

Дед, уставший от длительной дороги, пристальным взглядом оценил парня – не пройдоха ли? Вроде внушает доверие. Да откуда здесь могут взяться жулики? Не похож, лицом открытый, приветливый, подкупающий явной порядочностью. Ему, прожившему на веку немало лет, много приходилось встречать разных людей, не ошибаясь, определял в них, кто чего стоит, какого полёта птица, что спрятано за красноречием и душой, а этот парень в один взгляд понравился деду.

– Благодарствуем, не откажемся, – поклонился старик и обратился к девушке: – Внучка, ты больше нас нагружена, так облегчи себя. Видала, каков молодой человек – благородный, вежливый.

Девушка глянула Никите в глаза, невольно задержала взгляд и смутилась, что-то ёкнуло внутри, такого видного и крепко, ладно сложенного молодого человека видела впервые, в нём дышали и сила и мужество, благородство.

Никита взял в руки один тюк у прекрасной незнакомки, котомку у старушки, а та с благодарностью кивнула и готова была идти далее.

– Прям как Господь подослал тебя к нам, прям как добродетель наш, – благодарно произнесла бабка, передавая свою ношу парню.

– Вам куда, до постоялого двора? – спросил Никита.

– Нет, милок, нам до хаты Семёна Подкорытова. Знаешь такого?

– Я тут многих поимённо знаю, а Семёна кто ж не знает, мастеровой столяр, первый на всю резиденцию, избу себе почти сам ставил.

– Так родители мы евоные, а эта дочка евоная, Ксения.

Никита удивился.

«Что ж, так Подкорытов не встретил свою родню? Обязательный человек, сказал слово – завсегда сдержит, на чужую беду отзовётся, а тут стариков и дочь без внимания оставил, шагают с вещами от пристани. Не похоже на него. Прямо странность какая-то…»

Миновав служебные и хозяйственные строения Компании, дошли до людских застроек, их много, они как опята, только стоят под подошвой сопки порознь, отделившись разновидными невысокими заборами где тыном, где жердями.

Подошли к одному из домов.

Двор умело и добротно обнесён тыном, держится на вкопанных в землю кольях. Изба немалая по размерам, окна с резным обрамлением смотрят на восток и юг, вход с западной стороны.

– Вот и жилище вашего Семёна, – объявил Никита, а обратив внимание на висевший замок на двери, произнёс с недоумением: – Только самого не видать, изба закрыта.

– Как быть-то?.. – растерянно произнёс дед.

– Да вы не проявляйте беспокойства, наверняка ключ при крыльце лежит. Здесь у всех так, кто на замок избу запрёт, так ключ под коврик сунут, кто небогат замком, двери палкой подопрут, и понятно – хозяев нет, а без спросу заходить не принято. А вы родня, нечужие, сейчас посмотрим, на месте ли ключ.

Вошли во двор, приблизились к крыльцу.

Никита откинул коврик у порога, ключа не оказалось, озадачился, пошарил под карнизом, над входом и просиял:

– Вот ключ, так открывайте, заходите и ждите, Семён всё одно объявится, где-то девшийся и не в ведении, что пароход прибыл. У нас так, никому неведомо, когда прибудет, ходят пароходы нечасто, в какой день придёт, в тот час все и узнают. Где-то в работу ударился, иначе бы как и весь народ к пристани прибежал.

Никита помог занести вещи в избу. Старики поблагодарили добрым словом, то же сделала и Ксения, вскинув глаза на Никиту, и тут же застенчиво их опустила. Глубина глаз девушки пронзила сердце провожатого, оно трепетно заколотилось, встревожило душу в состояние, доселе неведомое, необъяснимое. Никогда не испытавший ранее взволнованных чувств, случайный гость покинул избу Подкорытова в необычном смятении, душевном переполохе.

Никита был прав – прибытие парохода для обитателей резиденции являлось целым событием. Узнавали, когда первый гудок извещал о нём из-за поворота реки, он разносился по долине Витима, по мере приближения слышались нарастающие непрерывные хлопанья лопастей гребных колёс, что вращались по обеим сторонам судна и бьющих по воде, да дым котлов парохода давал о себе знать. Созерцание приближения судна всегда было сопряжено с некой волнительной торжественностью.

Когда люди увидели впервые пароход, восхищались диву. Надо же, дымодышащее чудо шло по воде, к тому же против течения реки, пыхтело трубами, на нём не было ни парусов, ни гребцов, ему не нужны ни попутный ветер, ни человеческие мускулы. Мало того, так с уверенностью вёз на себе немалый груз и людей!

На пристань высыпали и стар и млад, но особо рабочие, которых сгонял уполномоченный резиденции, и они с подводами и пешком торопились к разгрузке барж.

Подводы загружали мешками с мукой и солью, крупами и сахаром, бочками и разной формы ящиками, перетаскивали уральское железо, материалы, всего не перечесть. Вереницей лошади тянули телеги к складам и амбарам, там выгружались и снова возвращались на пристань.

Зевак, не занятых работой, хватало, порадоваться и полюбопытствовать, что завезли на этот раз, а самое главное – ближе разглядеть пароход с дымящейся трубой и его команду, живо исполнявшую указания капитана в форменной одежде. И было чему удивляться – какой год подряд тишину глубинной тайги нарушают своими гудками пароходы – необычные труженики, преодолевающие реки Лену и Витим супротив течения не на вёслах гребцов, а с помощью паровых машин с лопастями поднимающие большие пенистые волны, накатывающиеся на берега.

Так и есть, не в ведении находился Семён Подкорытов, что прибудет пароход, да ещё на борту баржи с его родными. Должны прибыть, а когда – не осведомлён. Вчера ему поручили работу, а сегодня запряг лошадь в волокушу и уехал в лес. Поступило задание от уполномоченного Компании изготовить для приисков двенадцать промывочных лотков. Нужно подыскать подходящий по толщине кедр, свалить, освободить от веток и сучьев, приволочь к столярной мастерской при резиденции, а тут уж разделать на требуемые длиной чурки и расколоть надвое, дать им просушку.

Привязав комель кедра к волокуше, Семён тронул поводья, и лошадь потянула нелёгкий груз. Никак не предполагал возчик, что в избе его ждёт радостная встреча – наконец-то приехали отец с матерью и дочка. Семён был запоздалым, и единственным, ребёнком в семье Подкорытовых и не от того, что долго Бог не давал ребёнка, а от поздней женитьбы Савелия Елисеевича и Фёклы Капитоновны, оба из крестьян и не зажиточных. А вырос Семён, так с женитьбой не тянул, сына хотел, а родилась дочь, и какая же радость охватила молодого отца, но и тут же горе рубануло душу – скоропостижно умерла жена, так и не успев понянчиться с крошечной Ксюшей. С помощью родителей поднимал на ноги девочку, а росла и стала девушкой, ну, прямо вся в мать – красавица писаная и смышлёная. Прослышав о найме работников на Ленские прииски, Семён собрался сразу, хватит бедствовать, и загорелся достичь золотых промыслов. А как добрался до Бодайбинской резиденции, на прииски не попал, оставило начальство при резиденции, узнав о незаурядном мастерстве по столярным изделиям, и жалованье хорошее положили, помогли и избу построить, коли собрался родителей и дочь до себя притянуть, значит, человек осядет тут основательно. Жизнь поменялась к лучшему, а посему и послал весточку до отца с матерью, мол, хату продавайте по какой получится цене и вместе с Ксений до него езжайте, нечего тосковать, думать, чем кормиться завтра придётся, перебиваться на скудном пропитании.

Второй раз Никита встретил девушку на следующий день. Получив в конторе причитающийся аванс, зашёл в лавку восполнить закончившиеся в доме продукты, кроме него у прилавка стояла Ксения и в авоську складывала приобретаемый товар, приказчик на счётах откидывал пальцами костяшки, подсчитывая причитающуюся сумму.

– С вас, барышня, два рубля двадцать пять копеек.

Ксения перебрала имеющиеся деньги и разочарованно произнесла:

– Ой, у меня два рубля и пять копеек, вы уж уберите чай, в следующий раз выкупим.

Лавочник, невысокого роста, полноватый живчик с бородкой, принялся было забирать чай, но его остановила просьба Никиты:

– Оставь, я оплачу.

Ксения смутилась такому повороту, а больше появлению вчерашнего знакомого молодого человека и произнесла:

– Давеча нам помогли и сейчас выручили, спасибо на том, а деньги вам непременно вернём. – И продолжала смущаться, хлопая большими ресницами.

Ксения покинула лавку, а приказчик, оставив на счётах долг двадцать копеек, произнёс:

– Хороша девица, у-ух какова, вовек не сыскать! Насквозь тебя, Никита, вижу – в душу запала…

– Не надо в мою душу заглядывать, не прилично должно быть, – перебил Никита. – Лучше товару кое-какого подай.

Лавочник без обиды пожал плечами, выложил на прилавок то, что озвучил Никита, получил с него деньги. Проводил покупателя, не обмолвившись словом, молча.

Никита вышел из лавки, Ксения ожидала его поодаль.

– Уж извиняйте, звать не знаю вас. Как отцу передать, кому задолжали?

– Никита я, Никита Огородников. По долгам не тревожься, разберёмся с Семёном Савельевичем, – говорил Никита, а у самого нутро трепетало волнительно и трогательно, так не хотелось, чтобы девушка быстро ушла, томило острое желание говорить с ней, подольше слышать её голос и дыхание, а ещё более ощутить близость.

– А то ведь отец допытывался, кто ж нам помог вещи донести, а мы и имени вашего не знаем.

– Важно я знаю, каким именем тебя родители нарекли – Ксения. Ты не обращайся ко мне на вы, не барин и по возрасту чуть старше тебя, а мне неловкость доставляешь.

Ксения зарделась, шли несколько шагов молча, наконец, спросила:

– А вы… – смутившись, сбилась и продолжала: – А ты давно здесь живёшь?

– Где мы идём, здесь ещё ничего не было, кругом раскинулась тайга, и стояло стойбище якутов у устья Бодайбо, тогда и появился я в составе поискового отряда, а золото нашли на речке Накатами, оттуда и пошли прииски один за другим, и резиденция постройками обросла, лес плотами с верховьев Витима сплавляют. Кто тогда знал, что до такого размаха золотые промыслы доведут, расширятся во всём вдоль и поперёк. А тут давай и далее обрастать – окромя жилья контору строить начали для канцелярии горного исправника, вроде как, по купеческим намерениям, поговаривают завести дармовую рабочую силу – ссыльнокаторжных. Что будет дальше – и ума не приложить. А я вот на прииски желаю уехать, так пока не пускают, а надо бы силы в ином ремесле испробовать.

– Такой молодой, а столько успел сделать, наверное, в хорошем почтении значишься.

– Подсобили грамотные люди по некой науке, и свой навык использую, вроде начальство довольно, но хочется чего-то шире, горы сдвинуть, если потребуется.

– Так неможно утруждаться, дедушка мой Савелий Елисеевич иногда говорит: человеку подвластно всё, но и от всего можно надорваться, во всём надобно знать меру.

– Во всём знать меру, – невольно повторил Никита, глядя на Ксению, а сам думал, изучая девушку. Какие красивые черты лица, кожа, волосы, так бы и обхватил её руками, прижал к себе и целовал бы в уста, целовал крепко, с упоением. Он поймал себя на мысли – это пробудилась, нет, ворвалась в него захватывающая дух страсть, любовь, доселе неизвестная, а сейчас жгучая и ноющая до самых дальних мышц тела. От суждений стало стыдно за себя, что не хватит духу признаться в этом девушке, а как хотелось раскрыть душу! Нет, так сразу, с первых встреч можно словом отпугнуть от себя девушку, обидеть и потом вряд обрести её расположение к себе. А оно у неё есть, приметно даже неопытному глазу, об этом говорит многое – тёплый, нежный взгляд, застенчивость, смущение.

У избы Подкорытова остановились, надо бы проститься, Никита передал в руки Ксении её авоську, задержал руку, девушка, снова смутившись, поблагодарила Никиту за помощь и предложила:

– Ты бы зашёл, чаем напоили, а заодно отец вернул бы долг, а то как-то неловко.

– Спасибо, в другой раз. – Никита замялся, но тут же справился с волнением и произнёс: – Ксюша, ты не представляешь, какая ты есть.

– Какая?.. – вскинула с изумлением и широко раскрыла глаза Ксения, а Никита обомлел от нового порыва возбуждённых чувств.

– Ты необыкновенная девушка, я не из пугливого десятка, но, признаюсь, стою и робею пред тобою.

– Я тоже… – смущённо отозвалась девушка, зарделась и поспешно через калитку шагнула во двор, обернулась на крыльце избы. Это краткое «я тоже» отозвалось в сердце Никиты с ещё большим душевным подъёмом, в таком порыве он готов был взлететь к небесам и парить над тайгой, лёгкость и восторг овладели всем телом.

Никита так и не побывал в доме Подкорытова, однако четыре раза виделся с Ксенией.

Четвёртый раз – это перед выездом с Аврамовым на прииски, тогда открыто и поделился с ней своими чувствами, чуть смущаясь, просил не перебивать, иначе собьётся и не скажет самое главное. Ксения слушала, рдея лицом, блаженные эмоции переполняли душу, как же хотелось ей в эти минуты прильнуть к Никите и изложить свои симпатии, выразить доверие и нежность! Сдерживала девичья честь…

Никита с Колобком завершили избу, принялись за установку печи. Ствол шахты достиг глубины шести саженей, а скалы всё нет, и это не могло не волновать бригаду и особо Аврамова. Пётр Григорьевич ударился в сомнения и с тревогой думал: так и до центра земного шара копать можно, и без толку. Но Свиридов успокаивал, уверяя глубоким залеганием западения плотика, и советовал забор проб брать и промывать чаще.

На доделку мелочей по избушке и заготовку дров из неделовых хвостов леса, что не использовались для крепи шахтного ствола, Аврамов оставил Колобка, а Никиту, назначив старшим бригады, переключил на проходку с одновременной промывкой проб. Сам же наряду с объездом приисков занимался и контролем горных работ на мелкозалегающем месторождении Накатами. Тем не менее при такой занятости он старался чаще появляться у проходки ствола, двигал душевный зуд: когда же настанет, и настанет ли день с положительным результатом?

Работы при непосредственном участии Никиты продвигались проворнее, а продвинувшись на один аршин и взяв очередной забор песка для промывки, Никита на дне лотка увидел мелкие самородки разной величины от зёрен ржи до тыквенных семечек, о чём с восторгом известил мужиков:

– Всё, шабаш, зацепили золото! Остальные подъёмы грунтов бадей в отвалы прекращаем, мыть будем!

Углубившись на восемь вершков, пески дали золото крупнее.

Аврамов не появлялся два дня, и Никита, взяв на себя ответственность, прекратил дальнейшую проходку, а переключил бригаду на устройство бутары к дальнейшей промывке песков на шлюзе. Бутару соорудили из подручных материалов, сделали деревянные лотки для забора воды, однако трафаретов для днища бутары не было, их нужно завозить, брать из приисковых запасов или складов резиденции.

В это время и появился Аврамов и застал бригаду за изготовлением элементов водоподводящего лотка и строго спросил:

– Почему с бутарой занялись, лоток собираете, почто проходку остановили? Не дано было мною такого указания!

Никита поспешил остудить вспыльчивость Аврамова:

– Пётр Григорьевич, не гневайтесь, в той причине виноват я. Дошли до золота, не иначе как не лотком, а бутарой следует промывку вести, вот и занялись в ваше отсутствие. – С последними словами Никита достал из кармана кусочек тряпицы, развязал и протянул Аврамову.

Аврамов изменился в лице и восторженно смотрел на первое извлечённое из глубины шурфа золото.

– Да неуж?! Ай да удача! Это ж явно при плотике золотоносный пласт зацепили! Знать, и плотик вот-вот покажется! Ай да успех, порадовали!

Взял из рук Никиты золото, рассматривал его, с аккуратностью завернул в тряпицу, положил в карман.

– Трафареты отсутствуют, а то б и бутару и лоток установили и помыть испробовали, – высказал сожаление Никита.

– Ну, голубчик, за этим промедление не станет! Немедля распоряжусь, живо завезут всё потребное и бутару готовую доставят, а эту в покое оставьте, позднее до ума доведёте, лишним не будет, тоже в работу запустим. Не мешкая и поеду на прииск, а заодно и Свиридова с Карпухиным приглашу, пускай оценят, а вам пока выходной на сегодня. Спозаранку завтра шурф бейте, а породу складируйте у берега на расчищенной поверхности, и водоприёмник доделайте, как привезут бутару, так и установите лотки и промывать начнёте под приглядом Степана Ильича, – закончил Аврамов, вскочил в седло, стегнул коня и умчался.

И всё же бригада выходной себе не устроила, а продолжили работу в проходке ствола, подогрела хвала Аврамова и надежда на повышенную оплату, коль обнаружен золотоносный пласт. Да и Никиту послушали, призвавшего быстрее достичь желанного плотика, о котором постоянно твердили горные инженеры.

Следующий выбранный из глубины аршин породы ударом кирки известил о крепкой подошве, не поддающейся острию железа. Не иначе долгожданная скала. Зачистив лопатами и метёлкой дно ствола, вытащили последнюю бадью и закрепили на уровне человеческого роста нижний венец крепления сечения, подпёрли его в углах поддерживающими стойками, нарастили лестницу.

При последнем слое зачистки Никита не утерпел и промыл лотком. Каково же было удивление, когда наряду с небольшими кусочками драгоценного металла увидели два самородка величиной с голубиное яйцо, с разницей – они были плоскими с характерным для золота цветом, один вытянутой формы, второй овальной.

– Ну и ну! Каково ж крупное! – произнёс Никита, разглядывая с бригадой золото.

– А может, разделим по себе? – глядя горящими глазами на жёлтый металл, предложил Колобок. – Бадьи никто не считал, так с отложенного отвала ещё промыть, самородков ещё смоем, а можа, и крупные попадутся, когда случай удобный представится, а тут вот оно. – Члены бригады посмотрели на Никиту, как он отреагирует, согласится ли промыть зачищенную с поверхности плотика породу несколькими лотками и разделить золото?

– Начальства нет, предоставлены сами себе, кто ж узнает о промывке и делёжке, дело говорит Михаил, в самом деле, момент-то удобный, – подхватил один из проходчиков ствола. – Припрячем на день чёрный, а там и ещё какой раз вдруг получится, без надзору-то мы тихо сообразим.

Никита, опешив от предложений, вскипел:

– Если с кражи начать труд на приисках, так и в остроге сезон закончим. Михаил, у тебя как фамилия?

– Почто интересуешься, знаешь же – Колобок, – удивился вопросу Михаил.

– Правильно, так сейчас вдарю кулаком в ухо, и покатишься колобком до речки, смутьян, выбрось из головы чужое загребать. Видал чего! И ты, Григорий, хорош, подстрекателя подхватил. Золото увидели, тут и на чужое потянуло. Воровское зерно проклюнулось? Вы что, с задумкой грабежом карманы набить на промыслы прибыли али жить по совести и деньги за труд получать? Так и семьи и матушки и батюшки вас не дождутся, коль в оковах окажетесь. Стыд-то где оставили? Или где честь была, там навозом запахло! У-у, не ожидал, мужики, от вас, никак не ожидал, надо же с кем в паре работаю, татьба в головах ваших, оказывается.

Никита собрал самородки со дна лотка и замотал в тряпицу, промолвил:

– Завтра порадуем Аврамова, тут уж куда выше восторжествует супротив ранее намытых проб.

Бригада стояла, понурив головы, только что проявленный порыв соблазна колко отозвался в головах упрёком Огородникова. Предстали пред глазами его ворами, грабителями. Моложе всех, а осадил крепко и справедливо. Вот он, чёрт, когда вылез, так и норовит в свой омут затащить.

– Ты, Никита, уж не доноси, ради бога, благодетелю Аврамову про слабость нашу. Это ж бес в нас вселился, чуть было не попутал. Извиняй заплутавшихся, – загалдели мужики.

Никита нахмурился, мужики ждали, что ответит на то – донесёт или спустит гнев.

– Как что плохо, не туда голову сунули, так и про Бога и про кормильца вспомнили. Ни слова не промолвлю, в доносчики не нанимался, – махнул рукой Никита. – А наперёд урок вам.

С облегчением вздохнули мужики, молча себя ругая за случившийся разговор. В уме ругали Колобка, первым призвавшим к соблазну, а они подхватили, закудахтали курами. Колобок и сам себя упрекал – высунул язык где ни попадя.

На следующий день, по утрени, прибыли три подводы в сопровождении Аврамова, Карпухина и Свиридова. Завезли элементы бутары, тачку, несколько досок и потребный технический инструмент. Топограф и геолог с повышенным интересом разглядывали предоставленные Никитой самородки, удивлялись их размерам и количеству намытых всего лишь в двух лотках. Но больше поражался Аврамов, он не скрывал ликования.

Изучали пройденную выработку, спускались вниз, осмотрели плотик и золотоносный пласт. Выбравшись наружу, Аврамов распорядился немедленно приступить к монтажу бутары и водоподводящего к ней лотка, устройству ходка из досок для тачки по доставке породы на промывку. Свиридов промыл пару лотков, изумлялся богатому содержанию золота в доставленных на поверхность песках. Было чему удивляться, сроду пред собою не видал ни породы редкостной, ни полноты её драгоценным металлом.

– Невероятно! Невероятно! Пётр Григорьевич, вот уж поистине золотая жила вами обнаружена. Это ж открытие! Не чета мелкозалегающим запасам супротив всех приисков! Выходит, пойма речки Бодайбо наверняка на всём её протяжении представлена богатейшими залежами золота. Ненапрасным оказался труд, не напрасен. Ваше упорство и интуиция не подвели, загремит теперь ваша шахта немыслимой добычей. Под русло Бодайбо подберётесь, так и боле богаче золото пойдёт, уверяю вас. Тут уж я обеими руками ручаюсь. Неизбежно станется. Металл тяжёлый, так, за века его скопление образовалось в основном на самых нижних слоях скальных пород и в их трещинах.

– Не спугните, Степан Ильич, везение. Не суеверным будучи, а прошу, постучите перстом по дереву и сплюньте через левое плечо трижды, смахните с плеча бесёнка.

Свиридов, улыбаясь, тут же костяшкой пальца постучал по борту бутары, и трижды из его уст прозвучало:

– Тьфу-тьфу-тьфу.

– Благодарю вас, Степан Ильич, уж не замедлили исполнить просьбу. Боюсь, а потому народные приметы в таком случае соблюдать потребно, – изрёк Аврамов, перекрестившись. – А вот что скажет Иван Фёдорович? – обернулся к Карпухину:

– Горизонтальную проходку выработок без вашей помощи в данном случае не пройти, покамест туман для меня, так здесь ваше, голубчик, участие прямо-таки как нельзя уместно.

– Милейший Пётр Григорьевич, я топограф и прежде всего специалист по картографии, измерительным работам на дневной поверхности, а тут вы проникли в земные недра.

– Так как быть?

– Начальные направления выдам буссолью с определением магнитных азимутов и отвесами, а далее инструменты понадобятся куда более с точнейшими показателями – теодолит, в нём не только горизонтальные, но и вертикальные углы измерений заложены, в моём же арсенале нет такового. Рекомендую заказать на горные работы маркшейдера – знатока по выносу в натуру и контролю подземных направлений проходки. И вверх по простиранию месторождения и вниз по течению русла, и все работы запечатлеет вам на план. Нарисует вам всё в стихах и в красках, – улыбнулся шутке Карпухин и продолжал серьёзно: – Больше скажу: при надобности пройти дополнительный вертикальный ствол, так маркшейдер безошибочно с поверхности приведёт рабочих в подземные выработки, а то и наклонный ствол до плотика рассчитает, нужда пристанет и подземным водам направление даст проходкой штрека. Мой совет: не терять времени, запросить маркшейдера с надлежащим инструментом и инвентарём. А пока помогу, чем могу и в чём способность имею.

Аврамов так и поступил, спешно отправил Сибирякову сообщение, в нём подробно изложил об открытии проходкой шахты богатого золотом месторождения в речке Бодайбо и срочной необходимости маркшейдера с теодолитом и устройствами к нему, качественной бумагой и чертёжными принадлежностями.

Карпухин и Свиридов сориентировали бригаду на проходку выработки по плотику в сторону русла, чем и занялись рабочие, ставшие в одночасье шахтёрами. Вели забой с одновременным креплением кровли свода и стенок листвяком, его заготовили впрок – лиственница в округе росла в достатке. При расширении забоев отработанное пространство местами закладывали камнем. Пески поднимали на-гора и вели непрерывную промывку. Золото с бутар снимали крупное и хорошим весом. Всё радовало, кроме появления небольшого количества грунтовых вод – почва «плакала», что затрудняло работы. Аврамов организовал работы в две смены, увеличив численность бригады.

Оставив Никиту смотрителем за всеми видами работ, Пётр Григорьевич всецело доверился Огородникову, видя в нём беспорочного и ответственного человека. К подземным работам подключил и горного инженера, сняв его с одного из приисков. Сам продолжал отвлекаться на добычу золота открытым способом в пойме Накатами, объезжал прииски, подконтрольные Сибирякову и Компании. Настроение у него теперь по понятным причинам было повседневно возвышенным.

Никита упивался своим участием в открытии столь обильных золотоносных запасов, гордился оказанным поручением со стороны Аврамова, но внешне виду не показывал, эмоции сдерживал, хранил внутри себя. Часто мысли возвращались к построенной им избёнке в резиденции, оставленной закрытой на замок, скучавшей без хозяина. Думал о семействе Подкорытовых, о Ксюше. Чем занята, думает ли она о нём так же, как он о ней? Какие сомнения, безусловно, думает, и душа теплела, но ныла от неведения, а пред глазами вставал её удивительной красоты облик. Задумывался Никита и о родителях. Сколько прошло лет, а они не ведают, каким образом у него устроилась жизнь, как всё довольно хорошо складывается. Собирался написать письмо и отправить в Нюю, но, закрутившись в заботах, откладывал, а больше мечтал, как появится послабление в работе, поехать к ним и увидеться, обнять отца, мать и сестрёнку.

– Чего же вы, глубокоуважаемый Михаил Александрович, нас спешно до себя пригласили? – вопрошали гости – купцы Немчинов и Базанов. – Не иначе обсудить дела надобность пристала, так вроде складно выглядят и совет две недели назад держали.

– Тут как сказать, в двух словах не обернёшься, обсудить нужда напрашивается, а боле известить вас о необычайности новшества. – Сибиряков взял из книжного шкафа конверт и присел к столу. – Вчера получил от моего доверенного лица нашего компаньона Петра Григорьевича Аврамова депешу. Как известно, он до сего дня в резиденции и на приисках время занимает.

– Я восхищён его усердием, вдали от цивилизации личным присутствием ведёт обследование и контроль промыслов Компании в беспокойстве за нашу общую деятельность. Свой представитель всегда надёжней, нежели со стороны, и надо отдать должное Петру Григорьевичу в том, – произнёс Базанов.

– Но наряду с ревизией приисков Пётр Григорьевич и своими личными интересами занят, смотрите, как развил открытые работы на своём прииске, в числе первых поставил на службу конную откатку пустых наносов, выработку повысил, а тут и результат иной, – заметил Немчинов.

– Всё так, новизна во всём способствует прогрессу, а в нашем предприятии так наипаче. Однако удивлю вас, господа, куда боле особливо, уж приготовьтесь на стульях усидеть. – Сибиряков извлёк из конверта исписанный лист бумаги, развернул и положил перед собою.

Гости заёрзали, сидя на стульях, уж не случилось ли чего? Знать, случилось, и весьма неладное, коль так скоро Сибиряков к себе пригласил.

– Неужели что неладное на промыслах? – насторожились в непонятном предчувствии Немчинов с Базановым. – Не томите, Михаил Александрович, поведайте, уж не стряслось ли чего?

– Напрасно взволновались, – заулыбался Сибиряков, отчего купцы успокоились и ждали, о чём желают их известить. – Слава богу, всё в благополучии, и даже с превышением – радостную весть мне сообщил Пётр Григорьевич. Проходкой шахты, так вдруг вздумалось Аврамову заняться, на глубине долинных наносов обнаружил пласты с завидным содержанием золота, весьма богатые. Весьма! Тут же с пристрастием Пётр Григорьевич переключился на проходку подземных выработок, организовал промывку песков, излагает о солидных съёмках золота, и металл крупный. Таковы новости, господа. Шахты для нас – вид разработки непроторенный, так предстоит осваивать новизну. Перспектива явно очевидная.

– И где же, в каком месте Аврамову открылась удача? – Немчинов от удивления вскинул брови и откинулся на стуле туловищем назад. Глаза загорелись нескрытой завистью.

– В пойме Бодайбо, в нескольких вёрстах от наших поверхностных работ.

– При таких обстоятельствах следует спешно наладить разведку проходкой глубоких шурфов, правильно сказать теперь – стволов. Безотлагательно! – Немчинов поднялся со стула и прошёлся по залу, ходил туда-сюда, с возбуждением сожалея, почему Аврамову, а не ему пришла идея проходки вертикальных стволов.

– В письме Пётр Григорьевич просит немедля прислать маркшейдера со всем необходимым инструментарием для работы в подземных условиях, а также изыскать и доставить шахтёрские керосиновые лампы и насосы для откачки грунтовых вод. В тексте подчеркнул: просьбу просит исполнить в крайне сжатый срок, дабы успеть многое.

– Ай да новость, ну и Пётр Григорьевич! Надо же, до какой вершины достиг! Встряхнём ныне, господа, Сибирь, встряхнём матушку! – продолжал Немчинов, выхаживая взад и вперёд, изменившись цветом лица до розового. – Действующее число рабочих на приисках окажется недостаточным, а препровождать их на проходку шахт неуместно, ослабим добычу открытым способом. Думается, более активно возобновить вербовку народа, использовать все мыслимые и немыслимые методы.

– Считаю, наконец-то отпала надобность привлечения людей с выплатой им для покрытия расходов передвижения до промыслов. Ныне люд, прознавший о золотых приисках, и сам пришёл в движение, самоходом добираются, жаждут иметь привлекательные заработки. Выгоднее было бы привлечь на промыслы ссыльнокаторжных. Ими Россия немалым числом обросла, чего им прозябать в казематах, а так дешёвая, а то и дармовая рабочая сила. Как вам, господа? – с оживлением предложил Базанов.

– Дельный выход. Но как вам видится сей рецепт? – Сибиряков прищурился, оценивая неожиданное предложение коллеги.

– Обратимся с письмом к генерал-губернатору Синельникову, всё же Николай Петрович сенатор и решение вправе принять. Восточная Сибирь – его вотчина, и власть употребить вполне ему посильно. А Компания возьмёт на себя расходы по отправке заключённых по этапу, оплате содержания конвойных, построим казармы, другие затраты, остальное за счёт отчислений из казны российской. А как иначе, коль золото идёт в закрома государства? Кто бы спорил в верхах, неправомерно будет выглядеть, не пристало им на купцов излишнее вешать.

– Насколько осведомлён, Николай Петрович человек практичный и такому письму вполне даст ход, – согласился Сибиряков. – Дело за написанием толкового послания и расчёты убедительные составить, сообща и поразмыслим, изложим.

– Позвольте, господа, вернуть вас к промыслам. Надобность развернуть работы вверх и вниз по течению Бодайбо от устья Накатами теперь, как никогда, остра и неоспорима. – Немчинов всё ходил и озвучивал с возбуждением в голосе свои мысли. – Развернуть разведку и проходку месторождений шахтами в сей же промышленный год!

– О чём разговор, непременно развернём, и перво-наперво надобно расширить работы на уже действующей шахте, но без какого-либо ни на йоту афиширования. – Сибиряков сделал особое ударение на последних словах. – Случись утечка этакой деятельности, так ждите и успехи наших конкурентов – примутся осаждать долину Бодайбо и столбить отводы. Допустить подобное ни в коем разе нежелательно, нетерпимо. А так до поры успеем оформить земельные межевания и приступим к планомерной проходке шахтных стволов. А в следующем году, Господь даст, бить забои, заняться нарезкой подземных площадей. В предстоящую же зиму произвести заготовку леса для крепления выработок, это позволит ускорить подземные работы.

– Шахты – это не поверхностные разработки, здесь открываются возможности вести горные работы круглогодично, безостановочно, и не мешало бы, и даже очень не помешало бы, озадачить инженеров изыскать применение механизации какой-либо в помощь ручному труду – проходку ускорим и золота больше поднимем, – развивал мысль Базанов, предвидя дальнейшее извлечение прибыли. Действительно, такой подход привлекательный и даст куда более выгодные результаты.

Собрание компаньонов продолжилось в таком же возбуждённом, но и деловом русле, и не напрасно – всё, что обсудили, обдумали, нашло своё отражение в реальном их воплощении без промедления.

Компания в истекшем году добыла солидное количество золота, перевалив цифру за шестьдесят пудов, а следующий год шахтные работы удивили и самих купцов-партнёров, и ударили в зависть соперников Компании – более ста десяти пудов! И не без оснований виделось дальнейшее увеличение и доселе невиданные доходы.

Способствовало использование каторжников на золотых промыслах. Базанов первый без каких-либо колебаний изъявил желание и внёс денежный взнос на оплату снаряжения и отправки по этапу ссыльных на его прииски, и немалым числом – от ста до двухсот заключённых, оказавшихся за решёткой по разному составу преступлений. За Базановым потянулись и Сибиряков с Немчиновым, и удивлялись, когда в числе ссыльных оказывались и осуждённые по политическим мотивам.

Бодайбинская резиденция в связи появлением ссыльнокаторжных обрела горно-полицейского исправника Ракитникова Святослава Герасимовича с его канцелярией и подчинением ему урядника Мыльникова Степана Тарасовича, десятка два конвоиров и построек – казармы и карцера.

Но и с первых дней купцов в некоторой степени настораживали случаи побегов заключённых, а служивых раздражало, злило и заставляло идти в тайгу на их поиски. Кого излавливали, а кто и исчезал бесследно с подъёмным из породы золотом или отнятым у своего круга похитителей, а те, кто противились, несговорчивы, порой лишались жизней. Превосходство в силе над соузниками и алчность тому были причиной.

Не одного, а двух маркшейдеров с точными инструментами послали купцы на разработки. Шахта не одна и перспектива знатная. Одному маркшейдеру не справиться, спешка в подземных расчётах во вред оказаться может, убытками обернуться. А посему с двоих и спрос двойной.

Прииски на Лене загремели славой, разнеслись молвой по всей России – там люди ходят по золоту и роют его пудами, отчего ещё более привлекало народ податься за счастьем, найти несказанные богатства, обрести зажиточность. «Это надо же, люди купаются в деньгах! Да каких!.. Ай да край!..» – где с подачи, где в сплетнях слышались людские разговоры в деревнях и сёлах. И люди шли, где одиночки, где группами с нажитых земель, уйти от передаваемых из поколения в поколение бедности.

Никита всецело отдался работе, радовался результатам труда, труда тяжкого для людских сил, но и сам где, бывало, прилагал свои руки, несмотря на статус смотрителя, не гнушался взять иной раз кайлу и лопату, накидать тачку золотоносных песков, скребком бутарить породу, промывочным лотком довести промытые концентраты до получения золотого металла.

– Так начальству не пристало, и руководить и самому в одну упряжку с рабочими впрягаться, – полушутя, но и с откровенной серьёзностью как-то упрекнул Аврамов.

– Шутить изволите, какой же я начальник, Пётр Григорьевич? Старшим назначили, стараюсь оправдать. Не из помещичьего гнезда вылетел, из крестьянского рода, так руки сами деланье просят.

– Всё одно не престало. Отвыкай, твоя обязанность – за процессом пригляд вести, крестьянство одно, а горнодобывающее – занятие иное, и подход другой. Вразуми, как получается, отвлёкся, отвернулся, а тут и похитил какой воришка самородок, проглядел ты вора, не всякий рудокоп честен, их два десятка, и все натурой разные, пойди разбери, кто чем дышит, о чём размышляет. Вот ты есть начальник. Вразумил?

– Вразумил, коль так требуете, – виновато отвечал Никита. – Впредь будем вести пригляд достойно, не сомневайтесь.

– Почему и поставил двоих смотрителей, тебя, старшего, и Корнея Шамонова, в две пары очей надзор возложил на вас. А расширим работы, так и добавим ещё человека. Да не вздумайте в сговор с рабочими вступать, с их поводу золото красть, одно дело – грешно, другое – доверия лишитесь, и с промыслов уволим, это в лучшем случае, в другом, сам знаешь чревато чем.

– Как можно, Пётр Григорьевич, и в мыслях ни разу не мелькнуло, – с жаром отреагировал Никита.

– Верю, этим ты не болен, а у Шамонова пока не знаю, чем у него ум забит, человек новый, присланный по рекомендации унтер-офицера Мыльникова из канцелярии горного исправника, присмотрись к нему.

С появлением на шахте насоса грунтовые воды теперь откачивались из зумфа – отстойника, что способствовало комфортной и ускоренной проходке штреков, орт и забоев. Керосиновые лампы давали лучшее освещение, нежели свечи и факелы, чадившие и дравшие горло и раздражавшие глаза шахтёров. Благодаря крюкам лампы с лёгкостью подвешивали на крепи в любом подземном пространстве, подбирая места, наиболее обеспечивающие удобность в передвижении и работе в выработках.

Как и наметили коллегиально верха Компании, шахтные поля расширялись проходкой новых стволов, пробили и несколько наклонных орт с выходом на поверхность, где к тому располагали рельеф долины и залегание золотоносных пластов. Тут откатку тачками позволяло вести непрерывно и менее трудоёмко – катили по наклонной поверхности до промывочных бутар. Каждый день, сутки, месяцы нарастали числом добываемого золота. Глубинная разведка дошла и до речки Большой Догалдын и других притоков Бодайбо. Учредители «Компании Промышленности» подсчитывали барыши, рабочие радовались заработкам, пускай и не таким обещанным, но согревавшим души от шуршания бумажных купюр и звона меди. Таких денег в деревнях в руках не держали, оттого и тешились. И им было где найти применение – лавки и кабак всегда были рады принять любого, готового оплатить за товар, будь то выпивка, провизия для сытости или одёжка и обувка на замену обносившейся. Кто скромный расход вёл, экономил, так откладывали до возвращения в семью по завершении сезона, чтобы порадовать домочадцев подарками и покупаемой для них всякой потребности.

Никита не раз ездил в Бодайбинскую резиденцию по надобности сопроводить добытое золото до конторы Компании под сохранность и дальнейшую отправку под приглядом служивых в Иркутск.

Долгой дорогой по рекам Витим и Лена до села Жигалово, а то и до Качуга, а далее гужевым транспортом десятки пудов драгоценного металла преодолевали свой путь.

Как же волнительно с каждым прибытием проходили встречи с Ксенией. Девушка рдела, смущалась, скромно вскидывала очи на Никиту, а он уже не робел, Ксения не избегала, а напротив, рада была увидеться, перекинуться словами, и это придавало ему умиление. Всего одно лишь лёгкое к ней прикосновение меняло душу, и с такой силой, что отзывалось в сердце приятным бурным трепетом.

Бывал и в доме Подкорытовых. Дед Савелий Елисеевич дымил махоркой, бабка Фёкла ворчала:

– Да сколь можно смолить белый свет дурманом, насквозь пропах табаком.

– А вот придёт время, возьмёт меня Господь на небеса, так сразу и курить брошу, – ухмылялся дед.

– Ага, гляди, прям так и примет тебя с распростёртыми руками.

– Примет, не грешил, знать, и примет.

– Хватит болтать, лучше Никиту с Семёном послушай, о чём речь ведут.

Дед послушно переключил свои думы на беседу сына и гостя. В разговор меж ними особо не встревал, не поучал, кроме как чего спросить, и только. Нравился ему этот молодой человек и мечтал: «Жених прямо-таки видный, и Ксения, чего там, вся на виду – тянется к нему, так, бог даст, и судьбы свяжут. Семён бы супротив не был, нет, сам как-то обмолвился. А как бы мы с бабкой рады были, глядишь, при старости и внуков понянчили…»

– Так ты, Никита, говоришь шахты много богаче открытой добычи. Слыхали, доходило до ушей, только и разговоров про эти шахты, золото валом идёт, оно и ты подтверждаешь. Вона как пошло. Расшевелили тайгу золотопромышленники, горы готовы свернуть, с места сдвинуть, деньгами на то располагают немалыми. Сам-то как, с обязанностями справляешься? – говорил Подкорытов-младший, подсаживаясь ближе к гостю.

– Справляемся, Семён Савельевич, втянулся, вроде как и нет в том необычности.

– Главное, доверяют купцы, приглянулся ты имя, узрели трудолюбие и хватку, так глянь, в смотрители определили да старшим назначили, уважили. Заслужить того дорого стоит.

– Неуж кто и норовит золото скрасть? – Дед прищурил глаза, ожидая ответа.

– Норовят, Савелий Елисеевич, особо в ком бес сидит. В забоях не просто самородок обнаружить, случай разве, а на бутарах они все на виду, как водой породу смоет, так и заблестит при свете, а на солнце и вовсе привлекательно. Горят глаза у шахтёров, светятся жаркими угольками костра, украсть, ан, нет, страшатся – строжайший наказ начальства в затылок дышит. Но и сказать прямо, за всеми не усмотришь, кто не промах, так и ухватит какой золотник, а то и лота два, потом прячут и трясутся.

– Люди разные и совесть у кажного своя, – вздохнул Савелий Елисеевич. – Кто нищеты нахлебался, многие из них и тянут с промыслов чужое от нужды, и есть или нет тому оправдание, трудно судить, а вот кто в сытости купался и жадность обуяла, так тех очернить мало.

– И ведь знают окаянные – накажут, а то и кандалы нацепят, – встряла в разговор бабка.

– С каторжанами мороки более будет или как? – вопрошал дед. – Видел я их, и не раз, как препровождали через резиденцию ссыльных, а каковы в работе, и не слыхивал. То ли брешут, то ли взаправду толкуют, бегут с приисков каторжане, досаждают этим исправнику и казакам.

– На разработках под конвойным присмотром трудятся, в казармах живут, вроде и пригляд строгий, а беда такая имеется, один или двое, а то и трое момент выждут – и с глаз долой. У кого сроки осуждения больше десятка лет и золото успели похитить, так бывает, скрываются, иных ловят, другие в тайге гибнут, а кто может, и уходит через дебри и болота к жилью. Только проку в том, если жить придётся втихомолку, в вечных бегах.

– Где ж упрятать можно золото, коль украл, на виду у стражи? – удивлялся дед.

– Обыскивают, но и умудряются скрыть, средь их брата умельцев полно, скорее в укромных местах и без глаза чужого. При поимке не позавидуешь такому ссыльному – розгами или шомполами по бокам бьют нещадно и по много в назидание остальным, а то и властям сдадут, а далее путь их, не приведи господь – в кандалах и на труд куда пагубней.

– И всё одно крадут, вот же страсть неудержимая, так и тянутся пальцами к золоту, – качал головой Савелий Елисеевич, доставая кисет, чтобы изготовить самокрутку.

Бабка недовольно покосилась на его кисет, табак.

– Народец тот ещё, за золото и убить могут, им это что муху прихлопнуть, – выразил своё мнение Семён Савельевич.

– Не все такие, – возразил Никита. – Многие за немилость властей попали, за неповинность. Смотреть на них – одна жалость, на судей откупные где им взять, если карманы сквозняком продувает. Средь них на приисках и политические ссыльные имеются. Эти люди особливые, идейные и держатся в стороне ото всех, вроде как своей компанией.

– Ну да ладно, прииски – это хорошо, благодаря им достаток обрели, а что касаемо самородков, так нам и нет до них интереса, чем дальше от злата, тем душа покойней, – озвучил Семён Савельевич, крякнул и неожиданно произнёс: – Лучше, молодёжь, расскажите, когда мы дождёмся уговора меж вами, ждём, не дождёмся помолвки, аль так и будете продолжать в глаза друг другу заглядывать?

Ксения резко сменилась в лице – покраснела, склонила голову, глазами упёрлась в колени.

Никита опешил, но и просиял от услады, вскинул глаза на Семёна Савельевича открыто, не пряча. Неожиданный порыв радости вселился в душу, он перевёл взгляд на Ксению, и душа всколыхнулась куда более.

– Чего притихли, аль не так, что Семён сказал? Вас же наскрозь видно, по нраву друг дружке. Аль духу набраться не хватает? – подхватил дед Савелий. – Я в молодые годы шустрей был, Фёклу не мешкая, уволок от дома её родительского.

– Ну, тебя, нашёл чего говорить, прямо-таки и сразу, – рассмеялась бабка, махнув рукой на деда.

Никита собрался, приподнялся с табурета и твёрдо изрёк:

– Я хоть сейчас под венец… И прошу, Семён Савельевич, руки вашей дочери. Уверяю быть верным ей и защитой, сколько дадено мне жить. А что ответит, Ксюша, так за ней слово…

Ксения продолжала молчать, умываясь алой краской, от волнения перебирала пальцами конец косы, не знала, куда деть руки.

– Чего внучку смущаете, молчит, значит, согласная! – объявил Савелий Елисеевич.

– Ух ты, гляди-ка, раскомандовался, генералом выступил, пущай внучка и скажет сама, – с тёплым упрёком произнесла Фёкла.

– Не раскомандовался, а по делу встрял. – Дед встал, подошёл к внучке, обнял, поцеловал в щёку и добавил: – По делу и к месту, правда, Ксюша?

Ксения молча обняла деда одной рукой, прижалась, взглянула на счастливого Никиту, а у самой сердце билось так, что его удары отзывались в ушах.

– Вот и ладненько, дело житейское, не нами выдумано, испокон веков люди женихаются, оттого и род распространяется, – продолжал дед. – Под Рождество и сыграем свадьбу, ух и выпью за вас, молодые, и спляшу, ногами топая!

– Уж топать ты мастер, помню, на свадьбе нашей мне ноги оттаптывал, – ласково хлопнула бабка деда по плечу.

Все засмеялись.

– Да, и спляшу, вспомню, как кренделя выделывать! – повторил Савелий Елисеевич.

Такой необыкновенный день, закончившийся давно желанным Никитой и Ксенией разговором, внёс для обоих струю облегчения, лёгкости и нескрываемого блаженства, это был полёт душ, паривших высоко над облаками и не желавших опуститься на землю, жаждавших продолжения состояния упоением счастьем.

Покинул Никита Бодайбинкую резиденцию в возвышенном настроении. Как же нежданно-негаданно отец Ксении внёс приятные смятения в души молодых. А старики, старики-то, как встрепенулись от радости.

Никита целовал Ксюшу в уста при расставании впервые и не очень умело, но горячо, страстно и прижимал крепкими руками к груди. Кровь бурлила, кидала в жар от прикосновения и близости, а Ксения со смущением молчала, не противилась поцелуям, не отстранялась, а льнула к Никите, ставшему для неё любимым человеком, кого там – родным, без которого не мыслила дальнейшее существование. Да, она тоже, как и он, пронесёт свою любовь и преданность на все отпущенные ей Богом годы.

Никита прибыл на прииск с задержкой в один день. И это выразилось со стороны Аврамова недоумением:

– Почему припозднился, случилось чего?

– Случилось, Пётр Григорьевич. – Никита улыбался. – Такое случилось, самому не верится.

– Коль случилось, а по тебе понять не могу, то ли весёлый, то ли в недоумении?

– Помолвка время отняла, невеста теперь имеется, надеюсь праздничную свадьбу сыграть.

– Хорош повод. Какая же девица тебе голову вскружила?

– Зовут Ксения, дочка Семёна Савельевича Подкорытова, небось слыхали про него.

– Как же, кто не знает Подкорытова, руки золотые. – Аврамов на мгновение задумался и, как бы спохватившись, произнёс: – Дочка его, говоришь, так о ней наслышан, отзывался про твою Ксению урядник Мыльников, красавица, мол, необыкновенная, свет таких очарований не встречал. А к чему мне он как-то провещал, сейчас и не припомню. Заинтриговал ты меня, хотелось бы глянуть на невесту, коль шибко восхитительна собой.

– На свадьбу приглашу, Пётр Григорьевич.

– И в какой же срок наметили?

– Под Рождество Христово.

– О-о, к тому времени загодя в Иркутске буду. А вот в следующем году, весной, по возвращению, непременно в гости загляну, да с подарком. А сейчас давай к обязанностям, свадьба впереди, а дело требует дней сегодняшних.

Прозвучавшая осведомлённость Аврамова о Ксюше из уст унтер-офицера Мыльникова Никиту не насторожила. Наслышан был доходившими до него разговорами по резиденции о невиданной красоте девушки. Кто шептался, чтобы языки почесать, а больше молодые мужчины из рабочей среды и служащие поглядывали, подбирали причины заговорить, добиться расположения к себе. Резиденция не особо богата женским полом, так и искали себе пару, а тут на тебе, какая видная раскрасавица. Но Ксения строго и одновременно тактично отвергала любые попытки завести с ней знакомство. А теперь она помолвлена, и наконец-то отстанут назойливые «женихи».

И напрасно Никита не насторожился от услышанных слов, не придал значения, с чего вдруг урядник Мыльников о Ксении привлекательно отзывался. Ох, как напрасно! Знал бы, откуда ветер дует, так соломки бы подстелил – так говорили в народе, а то б свадьбу раньше устроил. Чужая недобрая душа – потёмки, а унтер-офицерская куда черней оказалась, да такая гнилая, что ни подумать, ни разгадать, снаружи не рассмотришь, в нутро не заглянешь.

Степан Тарасович Мыльников жил сам себе на уме, возрастом на пару лет старше Никиты, но в теле супротив него уступает и не так крепок на силу. Если схлестнуться обоим на кулаках, так результат поединка заранее известен – сшибёт одним взмахом Никита противника. Да и противник вряд ли с таким молодцем в схватку возьмётся – побоится.

Мыльников поначалу нёс службу в одном из Иркутских подразделений в качестве помощника командира казачьей сотни, а при формировании канцелярии Бодайбинской резиденции был назначен в чин урядника – помощником исправника канцелярии штабс-капитана Ракитникова. И предшествовали тому продвижению добрые отношения родного батюшки с высокими губернскими чинами, и сам Мыльников желал выехать на службу глубже в Сибирь, откуда широко стали известны и гремели золотые промысли.

Прибыл в Бодайбинскую резиденцию не один, с сослуживцем, отстранённым от службы по состоянию здоровья, коим являлся Корней Шамонов, и с первых же дней устроенным смотрителем на шахту Компании по рекомендации Мыльникова.

Шамонов служил в одном казачьем полку с Мыльниковым. Мыльников офицером, а он обозным, иначе сказать – завхозом. Имея воровскую натуру, он умел скрытно что-то продать, выгодно обменять, а наваром делился с Мыльниковым. Скрытое своеволие и безнаказанность притупили бдительность и осторожность. Однажды казачья сотня отправилась к месту назначения, где уже дислоцировался их полк. Зима. Морозы стояли с ветром, сырые и жгучие. Большак местами занесло снегом, кони невольно шли, мотали головами, фыркали, из ноздрей валил пар. В этот день до места прибыть не успели, застал вечер в селе. Село большое, около пятидесяти дворов. Расквартировались по избам селян. Местный люд нехотя, но приютил путников, всё же не кто иной, а казачество. Шамонов нашёл волостного старшину и заставил его открыть амбар, обеспечить притомившихся: коней овсом, а казаков – табаком и спиртом, а также применить свою власть, чтобы жители накормили сотню. Полковой обоз с провизией решил не вскрывать, укрыть, сэкономить, появится возможность – часть сбыть. Об этом, мол, не узнает командир полка, поскольку поедет иным путём до места дислокации войска и прибудет туда завтра.

Волостной старшина не стал перечить, гневить напиравшего на него Шамонова – себе дороже, выдал то, что тот потребовал, и ходил от избы к избе, просил накормить гостей кто чем может, те возмущались, проявляли недовольство: вот те на, казаки, а каковы! Всё бы ничего, но такая наглость завхоза стала известна полковнику – командиру казачьего полка, по раннему утру, когда решил изменить маршрут и проезжал через это село. Волостной старшина, завидев его, рассказал, как всё происходило, и сказал, что будет вынужден о случившемся доложить в губернию. Полковник подозвал Шамонова и спрашивал при главе села, действительно ли так было? Пряча глаза, Шамонов признался, ошарашенный внезапным появлением здесь полковника. Во имя сохранения чести казачества тут же родился приказ устроить при народе порку шомполами и палками виновнику, пропустив его через строй, и вернуть из полкового обоза полученные табак, спирт и овёс, дабы не довести сие деяние до верхов. Били Шамонова больно, пострадали рёбра, в результате чего попал в лазарет. Лекари вылечили, но выдали заключение: сей воин не годен к казачьей службе. После он и оказался на Ленских приисках благодаря Мыльникову.

Назначенный помощник исправника обжился, ознакомился со службой и местным укладом, побывал на шахтах и на открытых работах, где натужно гнули горб ссыльнокаторжные. Поражался широте развернувшихся горных работ и виду драгоценного металла. Вот где богатства несметные! И вправду народ по ценностям ходит, ну, не прям так, а копни породу, промой в речке – и заблестит золото.

С первых дней в резиденции Мыльников приметил девушку, а мимо неё и пройти было невозможно. Средь девиц местных шибко отличалась красотой и формой, подаренной природой. Сначала изредка, а далее чаще старался попасться ей на глаза, кратко обмолвиться, выказать свою симпатию.

Вызнал, а для него труда не составило, чья дочь, какого роду семейство, замужняя или свободна, не замечена ли в сомнительных поведениях. Выход Ксении из крестьянства молодого урядника не обескуражил, разум затмевала очаровательность незнакомки. А посему, словно заноза, засела в голову страсть окружить девушку своим вниманием. Почему бы не вступить в законный брак, вот она та, против которой нет равных ей невест. Пора жениться, сколько можно обхаживать блудных баб. Те ради забавы, а тут прямо супруга всем на вид и на зависть каждому. Вот уж не перестанут млеть от зависти сослуживцы.

И надо же такому произойти, через три дня как уехал Никита, Мыльников улучил время и посетил дом Подкорытовых. В избе застал деда Савелия, бабку Фёклу и Ксению. Самого хозяина не было, Подкорытов в эти часы отдавался труду в мастерской резиденции.

– Здравия желаем хозяевам и долго стоять дому вашему, – переступив порог, изрёк Мыльников.

При виде человека в офицерской форме и признав в нём чиновника горно-полицейской канцелярии, все трое напряглись, даже кот, лежавший на вязанной из полосок тряпиц подстилке, насторожился, поднялся и удалился, спрятавшись за печь. Фёкла глазами проводив кота, в уме отметила: «Иль человек недобрый, иль к не добру явился».

Дед Савелий же размышлял: «С чего вдруг власти пожаловали, не с бедой ли какой?..» – а вслух проронил:

– И вам не хворать, милости просим, – с поклоном предложил пройти.

– Не робейте, по долгу службы заглянул. – Мыльников снял фуражку и, присев на табурет, оглядел горницу. – Хорошо у вас, уютно, есть кому убранство наводить, – кивнул на Ксению.

– Все стараемся порядок поддерживать, чистоту уважаем, оттого и уютно. – Фёкла развела руки в стороны ладонями кверху.

– А каково, по службе зашли, неуж воочию обзнакомиться с поселенцами, аль ответ от нас нужен какой? – спросил дед Савелий, спеша узнать причину визита непрошеного гостя.

– Отчасти и так и эдак, однако следует познавать ближе всякого в резиденции, сведения поправлять в документах. По последнему нужда и привела – полных данных в канцелярии недостаёт, – надуманно произнёс урядник, ни на грош не устыдившись лжи. – Всего-то понадобится заполнить кое-какой формуляр, где со слов, где сами изложите. Всем хором нет нужды до канцелярии, достаточно внучке вашей проследовать со мной, там и дополним бумаги прописями. Уж извините, служба есть служба, директивы обязывают.

– Вроде всё с нас ранее описали, но раз так пристало, сходи, Ксения, с господином урядником, разъясни подробности, кто мы и откуда заехали, пущай впишут. – Дед глянул на внучку.

Ксения накинула на себя платок и в сопровождении урядника вышла из дому.

«Чего там за нами недосказанное?..» – с недоумением подумалось деду Савелию.

По прибытии в канцелярию Мыльников усадил Ксению на стул с кожаным покрытием, проявляя максимум внимания и уважительности, в этом прилагал всё умение и усердие.

Ксения сидела на стуле за столом против урядника и от его форменного одеяния и непривычного пребывания в столь таинственной конторе стеснительно глядела на поведение начальника, обладающего местной властью.

Мыльников налил два стакана чаю, один поставил перед девушкой.

– Угощайтесь, – пригласил Мыльников и уселся в роскошное кресло исправника, хотелось придать свою значимость. Так поступить позволяло отсутствие Святослава Герасимовича. Сегодня рано утром он выехал в контору Компании, на Накатами, и обещал вернуться завтра, к исходу дня.

– Да что вы, господин офицер, что вы, неможно так, неловко мне крайне.

– Не стесняйтесь, оставьте волнения и пейте со сладостями, уж уважьте. И давайте оставим формальности, откажемся от выражения «господин офицер» и вообще забудем, что перед вами помощник исправника, обращайтесь проще – Степан Тарасович, а приятнее было бы слышать из ваших уст одно имя – Степан, звучит, вроде как по-домашнему.

– Да полно вам, неловко же, господь с вами, – рделась Ксения от предложенного угощения и облагороженного обращения.

Мыльников оценивающе разглядывал девушку и не мог отвести взгляд. Перед ним сидело воздушное создание невиданной красоты. Той красоты, в которую невозможно поверить. Она внеземная, совершенство природы, способная озарить лучезарным светом окружающее пространство. Одухотворённые задумчивые голубые глаза были настолько прекрасны и глубоки, что вызывало волнительный трепет, отчего урядник боялся потерять дар речи. У Мыльникова в голове пронеслись все девушки, которых он знал, с которыми общался, и вообще из случайных встреч с какой-либо. Собери их всех в одну большую компанию, Ксения затмила бы их всех разом. Пред ним яркое совершенство, от которого невозможно оторвать взгляд. Его прельщали алые губы девушки, схожие с лепестками алой розы, они влекли и искушали его так, что он еле сдерживал свой порыв прикоснуться к ним. А как она говорила – мягким голосом, словно журчал ручеёк, слова исходили из её уст с таким приятным шелестом, что хотелось слушать и внимать. Но не за этим пригласил Мыльников Ксению, не ради созерцать её облик, а иное, сокровенное, затронувшее его душу.

– Смущение вам к лицу, вы представляете собой яркий цветок в этой сибирской глуши. Вам впору жить бы в центре губернии, а то и в Санкт-Петербурге, там ваше занятие.

– Ну, так прямо и скажете, в краску вгоняете, – краснела девушка в замешательстве, не зная, как себя вести.

– Напрасно смущаетесь, по-приятельски с вами разговор веду, и пейте чай с московскими карамельками, а я пока извлеку из шкафа формуляр и расположусь для написания.

Мыльников для видимости, но с деловитостью достал лист бумаги, присел за стол, обмакнул перо в чернила и принялся писать, сопровождая голосом:

– Сего дня со слов поселенки Ксении Семёновны Подкорытовой внесены уточняющие сведения о точности времени покинутого совместно с родственными душами места прежнего жительства и прибытия в Бодайбинскую резиденцию. – На этом Мыльников отложил ручку и оставил в покое ненужную ни для кого бумагу с озвученной записью. Покинет девушка канцелярию, и он тут же избавится от никчёмной бумаги – порвёт на клочки и выбросит для сожжения, чтобы не допустить её обнаружения Ракитниковым, если тот её прочтёт, вызовет недоумение и усмешку, больше того, задаст вопросы, и можно оказаться в нелепом положении.

Общие сведения о поселенцах и так имелись в конторских книгах Компании, и при необходимости можно было ими воспользоваться. Но здесь требовался уряднику повод для общения, из которого не терпелось извлечь пользу.

– Смотрю на вас, Ксения, и думаю, чего так, девушка складная, а не в замужестве, или Семён Савельевич не позволяет?

– Вы меня всё боле в неловкость вводите, – так и не притронувшись к угощению, продолжала смущаться Ксения.

– Вопрос-то житейский, обыденный и нет особенности в том. Вот я, например, холост, в браке не состоял, а время подпирает, семейством пора обзаводиться, и тому положение и карьера способствуют. Вас, Ксения, прямо-таки и без сомнений в жёны взял бы, уважаемой дамой слыли бы на всю резиденцию, со вниманием люди встречали и провожали бы, где случалось появляться вам, уж как поклоны бы вам отвешивали.

– Что вы такое излагаете, уж от волнения говорить мне до невозможности трудно, и не желаю слушать вас о том, – найдя в себе силы, возмутилась Ксения.

– Слыхал, слыхал, вроде уделяет вам внимание некий Никита Огородников, так разве он достоин вас?

– Никита Огородников мой жених, третьего дня назад мы помолвлены, – приподнялась Ксения.

– Присядьте, что ж так взволновались, никто не собирается отнять вашего жениха. Помолвлены – не значит уже в браке, пока не под венцом, так и слова пустые.

– Не пустые, мы любим друг дружку. – Ксения вскинула строгие глаза, и розовая краска на лице сменилась на алую, уподобилась будто лебёдушке, защищавшей своё гнездо. Даже в негодовании Ксения выглядела неприступной крепостью.

– К слову выложил, а вы готовы меня очами обжечь. К чему вам Никита, задумайтесь, какой с него прок, крестьянин от роду, здесь рабочий, ну, в смотрители выбился, велика ли заслуга. Сегодня бугорок, а завтра снова с землёй сровняют. Жить с ним – одна маета вас ожидает. Поверьте, не пара он вам, не пара.

– Это наша вдвоём забота, как быть. А вам не пристало меня поучать, коль известила: помолвлены мы. Уж запишите со слов моих, чего требуется, и отпустите меня.

Резкая смена настроения Ксении заставила Мыльникова остепениться, негоже с места в карьер наступать, насел на сокровенные чувства, вмиг и к негодованию вынудил.

– Так разволновались, прямо и не смею задерживать вас, Ксения. Как-нибудь в другой раз в канцелярию пригласим, а сейчас не серчайте на меня. Я ведь от искренности выразился. Нравитесь вы мне, вот и высказался на почве дум своих. Вырвалось в порыве, а потому и простить меня можно, я же человек, а человеку свойственно говорить, о чём думает. Наговорил, наговорил вам, выложил мысли, и теперь самому совестно и преклоняюсь пред вашей твёрдостью в выборе попутчика. Мне остаётся только мечтать в поисках прелестной девушки. А вам желаю счастья с будущим супругом, и простите меня за слова мои, хотя и были искренние. – Мыльников сделал паузу, используя возможность глянуть в глаза девушке, и мягко обратился: – Просил бы вас не извещать родных о нашей беседе, ни к чему их вводить в расстройство. Слухи могут дойти и до жениха вашего, незачем душу ему бередить, да и слухи обрасти могут глупостями, кривотолками и вам же в убыток обернутся. Вы меня понимаете? Ещё раз извините и забудьте, чего тут вам наговорил.

– Вы меня извиняйте, вспылила я, жених мой Никита, как же я могу сдержаться и слушать речи другие?! – поспешила ответить Ксения, боясь, как бы обидевшийся урядник не затаил злобу, не задумал чего худого против отца, дедушки и бабушки, а то и Никиты, всё ж власть, а к ней с аккуратностью относиться следует. – Господин урядник, понимаю и не посмею кому-либо и словом обмолвиться, ни к чему, не дай бог, о вас плохо подумают и меня оговорят, поняв неверно.

– Вы, Ксения, умная девушка, не встречал подобие, – последнее произнёс Мыльников, препровождая гостью к выходу.

Успокоившись, Ксения всё же в неприятном расположении духа покинула стены канцелярии. Обернулась на здание, сейчас оно показалось ей неприветливым и даже устрашающим от только что закончившегося неприятного для неё диалога с Мыльниковым. Шла по улице, окунувшись в думы.

«Каков урядник, а, в женихи набивается! Против Никиты гроша не стоишь. Чиновник, так и думает, всё дозволено, пущай за ссыльными пригляд ведёт, а не на чужое счастье замахивается. А говорить никому не стану, то во вред, Никита вспылит на урядника, а тот в отместку устроит чего неладное, и буду каяться…»

Мыльников же размышлял по-своему: «Смотри какова, вспылила, как любовь к жениху потревожил, вскипела, не сдержалась. Не был бы при погонах, так налетела бы глаза царапать, а то и по щеке ладошку приложить. Ладно, удалилась вроде без обиды и смолчит, не дура. Погодь, милашка, ты ещё и на поклон до меня явишься, ишь нрав проявила…»

Из встречи с Ксенией Мыльников с твёрдостью усвоил: идти и просить её руки у Семёна Подкорытова смысла нет, на порог пустит, а просьбе даст отворот. Помолвку разрушать ни отец, ни старики не позволят, на том стоит и невеста. А узнает Огородников, так кто его знает, руки распустит, со стыда сгорю перед всей резиденцией, до приисков разнесётся, а Ракитников крайнее недовольство проявит. За рукоприкладство, если дойдёт до этого со стороны жениха, разумеется, осудят его – на власть поднялся, а много ль присудят? Ещё более осерчает девица в мою сторону, совсем не подойдёшь. Нет, тут другой подход нужен, особый.

Наряду со службой урядника теперь мучило другое, как отлучить Огородникова от Ксении, как увести его в сторону. Ворошил в голове разные мысли, одна другой хитрее, но всё не то, не имели должного завершения. Перебирал в уме то, что ранее слышал от сослуживцев и знакомых, в каких кто бывал любовных переделках, кто и как строил интриги, чтобы завоевать сердца дам, запугать конкурентов, поклонников. Но всё не то, не так вырисовывалось, нужен иной подход.

Дошли суждения и до крайности – войти в сговор с отъявленными преступниками, подговорить на лишение жизни Огородникова, а тем дать послабление – замолвить прошением в снижении срока принудительного отбывания. Устроят-то без посторонних глаз, так и мраком его смерть накроется. Но и тут надвое выходит. Огородников силы недюжинной, вдруг увернётся и сомнёт налётчиков, а те и укажут, кто поручение дал. А убьют Никиту, опять не складно – эти же черти и шантажировать начнут, а то и нож меж рёбер воткнут – и закончил Степан Мыльников карьеру на том. Отмёл и эту идею, уж больно шаткая и опасная, хотя и прельщала – убили, и нет конкурента. «Поплачется, погрустит Ксения и забудется, а там и обхаживай, где словом ласковым и через родителя, а где и припугнуть чем, силой наедине овладеть, превосходство-то над ней имеется – власть мне дана, на то она и власть! Жаловаться не посмеет, устрашится, устыдится, потом стерпится-слюбится, бабы, они отходчивы, к тому же не за рабочего под венец пойдёт, а за офицера», – рассудил Мыльников, но идею с убийством оставил.

И всё же родилась дьявольская подсказка, край подлая, но и надёжная, она и зацепила Мыльникова всеми фибрами, овладела всей головой. Слетела с плеч гнетущая тяжесть в поисках выхода, а как нашёл, так сразу и отлегло, повеселел. «Вот оно, за что цеплять надобно!» – восклицал урядник.

Выхаживая по окрестностям резиденции, Мыльников не раз встречал Ксению, приветствовал, широко улыбаясь, выказывая доброжелательность. Будто никакой совместной встречи ранее и оставшегося в памяти разговора меж ними и не было. Увиделись мимоходом и на том разошлись. Однако душа урядника при этом трепетала от засевшей внутри любви и ныла от бессилия сделать её взаимной, нет такого рычага – стрелки переведёшь – и сразу растает, обнимет горячо.

В канцелярию после того дня ни Ксению, никого из родных не вызывали, вроде как забыли о существовании семейства Подкорытовых.

Начало сентября на приисках давало о себе знать – лиственные деревья меняли окраску от жёлтых до красных и бардовых расцветок и всё выглядело нарядно, празднично, особо когда солнце обливало тайгу яркими лучами. Неизменно смотрелись хвойные породы – пихта, ели, сосны и кедры. Мощными лапами ветвей демонстрировали устойчивую сочную зелень, радовали своей колючей пышностью и смолистым ароматом. Дышалось свежестью, придававшей душевное блаженство, жизненность. Всё говорило о таёжной привлекательности, её богатстве и превосходстве над степями, а над пустынями и вовсе – там лишь голые пески и унылость.

В один из дней на горные работы прибыл урядник Мыльников справиться о контроле конвоирами подопечных – ссыльнокаторжных. Их уже насчитывалось в Компании более трёх сотен человек.

С десяток дней назад сбежали трое, всполошившие полицейскую контору. В погоню привлечённые казаки во главе с Мыльниковым обнаружили беглецов через сутки. Те, изготовив плот, сплавлялись вниз по Витиму. Окрики и предупредительные выстрелы с требованием пристать к берегу не возымели действия. Наоборот, взялись отчаянно и с усердием грести и отталкиваться шестами, пытаясь ускорить ход. Казаки по ним открыли винтовочный залп. Двое замертво слегли сразу, третий, раненый, со стоном поднял руку и просил спасения, но от последующего выстрела и он не поднялся. Урядник тогда обронил: «Ни к чему с тобой маяться, всё одно сдох бы», проводил взглядом отплывающих затихших беглецов и повернул коня, за ним последовали двое казаков.

Плот продолжал движение, неся на себе необычный груз – остывающие тела каторжан. Куда он пристанет или где выплывет, уже не дано им было знать, сгинут, предадутся забвению.

За побег с каждого ссыльного последовали штрафы по одному рублю пятьдесят копеек – по таксе за каждого беглеца по пятьдесят копеек. За ранее сбежавших уже удержали, а плюс штрафы за невыполнение выработки на породах, вычеты на содержание служивых и пропитание, так, заработок скудел из месяца в месяц до звона монет, а то и вовсе сходил на нет.

Число ссыльных снижалось не только за счёт побегов, часть всё же вылавливали, но главным образом из-за умерших и отправленных в Киренский острог по болезни. В содержании немощных, не способных к физическому труду Компания не нуждалась, их дальнейшее существование никого не беспокоило. А пополнение дешёвой рабочей силой продолжало восполняться поступлением всё новых и новых партий каторжан из тюрем Иркутска, продолжали прибывать и вольнонаёмные.

Как же мечтало большинство каторжан осилить срок, выйти на вольное поселение, жить для себя с достойным заработком, вздохнуть свободу, забыть то, что осталось позади – мучительные и долгие этапы по наезженным лошадьми и истоптанным тысячами ног трактам в разные времена, то в слякоть, то в зной или стужу, и изнурительный труд. Большак, пройденный босиком или в лаптях, оставлял болезненность стоп и ломоту лодыжек, ссадины, натёртые и содранную кожу от кандалов, а послаблений не жди, конвоиры покрикивали, а то и прикладывали кулаки, пинали, торопили.

Мыльников побывал и на шахте, где находился Никита Огородников. Проследовал мимо старшего смотрителя, лишь окинув быстрым взором, и этого было достаточно, чтобы оценить его достоинство. «Вот он, каков избранник Ксении. Видный жених, против нет слов. Что ж, недолго тебе осталось в почтении пред начальством ходить и пред глазами избранницы маячить, посмотрим, как окажешься в новом качестве. Тут уж приложу я свои усилия, непременно под стражу подведу. Такой ком на тебя выкачу, сомнёт разом, и не поднимешься…»

Никита к уряднику интереса не проявлял, не до него, всё крутился, вовлечённый в рабочий процесс шахты. Но меж тем заметил Корнея Шамонова, стоявшего рядом с урядником, о чём-то накоротке поговорили и разошлись. Мыльников уехал, а Никита полюбопытствовал:

– Унтер-офицер подходил, а у нас ссыльные только на открытой разработке, каким интересом удостоил шахту нашу?

– Спросил, как живётся-можется, – без настроения ответил Шамонов.

– Неуж и опекунство в обязанность урядника входит? – с усмешкой и без зла покачал головой Никита.

– Служили ранее вместе, по знакомству мимоходом внимание и проявил, – отреагировал Корней, скрыв то, чего не должен знать Огородников, и старался не показать своё внутреннее состояние, так внезапно поменявшееся после свидания с Мыльниковым.

– Вона как. – На этой фразе Никита оставил Корнея, поскольку подошёл горный инженер Герасимов и велел ему следовать с ним для спуска в шахту. Инженеру нужно было обезопасить себя при обследовании состояния штрека, водоотлива и забоев, и это он пожелал сделать в сопровождении Никиты, заодно и проверить работу шахтёров, несмотря на то что в горных выработках имелось уполномоченное лицо.

Шамонов остался на поверхности и продолжал наблюдать за откаткой от шахтного ствола песков и их промывкой на бутаре, очередной съёмкой золота.

Шамонов, исполняя свою обязанность, думал о сослуживце Мыльникове, в кратком разговоре который предложил ему срочно повидаться в Бодайбинской резиденции и свидеться вне стен канцелярии. И словами налёг привести с собой похищенное золото. «Прознал о хищении, но как выведал, как?! Надо же, нюх собачий. Осведомлён, а под стражу не взял, я должен приехать и навестить его с глазу на глаз. Знать, хочет не придать огласке и заставить по-свойски меня передать золото в кассу Компании как подъёмное, найденное. Если этак, то не один и не два самородка укрыл, а почти полтора десятка, да каких! Кто ж поверит, что можно столько сразу сразу найти и поднять, подозрений не избежать, не оправдаешься, не выгородишься. Что ж за осведомитель невидимый на шахте завёлся? Не Огородников ли случайно или незаметно с намерением примечал и поставил в известность Мыльникова, не зная, что мы состоим в приятельских отношениях, или до поры до времени ждёт, а в конце сезона выдаст с потрохами. Нет, никак нет, исключено, без его глаз и других посторонних брал, в этом лишь моя душа замешана. Нагрузил Семён меня думой, чего только в голову ни лезет. Хватит мучиться, нечего ранее казнить себя, встретимся, и раскроет… Придётся пред ним распластаться, только бы уладить…»

Горный инженер Герасимов Стефан Николаевич на подземных разработках не новичок. Окончив Санкт-Петербургский горный институт, поначалу трудился на каменноугольном производстве в Тульской губернии. А после оказался на Уральских шахтах, возникших на старо-древних копях по железной руде и по золоту. Сам из-под Тулы, в одной из деревень родился, и до сей поры отец с матерью там во здравии со сложившимся укладом продолжают нести независимое крестьянское бремя, заниматься, как и предки, вольным землепашеством и имеют некие дворянские привилегии. Хозяйство держалось с успешностью, что и поспособствовало поступить и учиться молодому Стефану в горном институте. Не без помощи на сие время оставлены родители, дочка замужем, рядом и помогают. Стефан Михайлович же краткими наездами деньги передавал. Живи и радуйся за детей, хотя и жизнь вокруг не особо складная и годы преклонные.

Наслышавшись о богатых Ленских промыслах из газет и молвы, решил Герасимов применить свои силы и знания в Сибири. И, получив родительское благословение, поехал на Лену. Со вниманием «Компания Промышленности» приняла опытного инженера, так он и оказался на приисках Сибирякова и Аврамова.

Стефан Михайлович был человеком необычного склада ума – находил рациональные решения применительно совершенствования горного дела. По его предложению на участке Накатами прошли нагорную водоотводную канаву протяжённостью шесть вёрст, осушив посредством её русло речки. Теперь позволило вести горные работы с сухими породами и легче добраться стало до золотоносных пластов, будь то конная повозками или ручная тачками откатка. Поднялась выработка, и добыча металла повысилась. Но и кроме вымыслов технических владел Герасимов способностями познавать характеры людей с первого взгляда, с нескольких услышанных слов, таковое заложил в него Господь дарование. Для себя всегда отмечал: насколько же разный люд, окружающий его, пестрит нравами и взглядами – одни с совестью, другие и не знакомы с ней.

В Огородникове Герасимов видел человека добродушного и сильного духом с истинно русской душой, надёжа сидит в нём самая что ни на есть верная и прочная. Такой не согнётся перед трудностями, не позволит растоптать себя противнику, даст отпор при надобности.

– Ты, Огородников, по простоте своей душевной сторонился бы Шамонова, не делись с ним мыслями сокровенными, с виду благодетель, а внутри, сдаётся мне, из другого теста замешан.

– Чего так вам думается, Стефан Михайлович?

– И думается и видится, в людях разбираться надо, жизнь научила и от бабушки моей дар достался.

– Что иной закваски Корней, правда ваша, а потому и не сближаюсь в беседах, мне и Аврамов посоветовал к нему присмотреться. Замечаю, золото в его глазах всегда горит по-особому, с пристрастием интерес проявляет.

– Павла Григорьевича и придерживайся, правильная личность на промыслах, мог бы и в Иркутске прибыль подсчитывать, а не сидится, о деле печётся. А если Шамонов, говоришь, к золоту повышенный интерес проявляет, так на самом деле присмотрись, как бы не скрадывал при удобных обстоятельствах или подговорил кого.

– Чудно как-то – смотритель за смотрителем надзор ведёт.

– А может, и ему такой наказ дан – наблюдать за тобой, но не за Аврамовым, а за тем же урядником, тому выслужиться же хочется.

Никита задумался, припоминая некое поведение Шамонова, никогда не открывающий ни перед кем душу, закрытый тип по характеру, малоразговорчивый, признающий уединение. Переложил мысли на свои отношения с Аврамовым, его доброте, уважительности и произнёс:

– Беспокойный Пётр Григорьевич человек, во всё, что не так, вникает и подсказ даёт. А каким же даром вас бабушка наделила, Стефан Михайлович, или любопытство моё неуместно?

– Почему, нет в том секрета. Пошли до зумпфа, водоотлив проверим, по ходу и расскажу. Но для начала подправим свет в фонарях, а то фитиля потускнели, при слабости огня ненароком лбы расшибём.

Оба направились в сторону отстойника грунтовых вод, а Герасимов, как и обещал, шёл и излагал свою историю:

– Бабушку мою звали Афанасия Исаевна, а почему звали – прибрал Бог старушку при глубокой старости. К слову: царствие ей небесное. Необыкновенной талантливостью обладала бабушка, на все деревни в округе, чего там, по всей Тульской губернии слыла знатной целительницей, ясновидящей. И наговорами и отварами, какими-то чудодейственными мазями на гусином жиру с травами, всё, что знала, вроде как ей передала моя прабабушка-знахарка. Хочешь верь, хочешь – не верь, Никита Данилович, но силой владела Афанасия Исаевна неимоверной. Парнишкой я ещё был, как-то за грибами она меня с собой взяла. Шли, петляли меж деревьев и кустов, грибов после дождей наросло, так корзины быстро наполнили, присели перекусить, прежде чем домой возвращаться. Откушали на опушке, а кругом лес густой, солнце к исходу дня заворачивало, и тут двое волков вышли и воем голос подали. Помню, задрожал я от страха, а бабушка даже ни-ни и успокоила меня, показала присесть на пенёк и корзинки рядышком поставила. А сама на волков не глядела, а всё смотрела на небо и что-то шептала, то ли к Богу обращалась, то ли к силам каким, а серые всё неспешно приближались. Потом обе руки бабушка в сторону волков вытянула, ладошками махала, вроде как отгоняла и шептала слова, замерло зверьё, с минуту так, а потом попятились, взвыли, развернулись и скрылись меж деревьев.

– Надо ж как смогла хищников усмирить, – удивился Никита, а Герасимов продолжал:

А однажды девчушка из соседней деревни в лесу затерялась, увлеклась сбором ягод и заблудилась. Родственники переполошились, где искать, у поисковиков много дорог, а у неё одна и где она, кто знает? Прибежали к бабушке, кланяются со слезами в ноги ей: «Помоги Афанасия Исаевна!» А она: «Бог с вами, что ж вы в ноги мне кидаетесь, пришла беда, так о надежде и спасении мольбы совершайте, а не дурные мысли подпускайте, до добра не доведут». Вышла во двор, прочла, видать, молитвы или заговоры, обращаясь на все четыре стороны, прекратила шептать и сказала, мол, жива ваша дочка, в дубраве ночь провела. Пускай люди идут к верховью речки Песочной до первого ключа, впадающего в неё, так от левобережья до речки Черногрязки сыскивайте, там и кружит до сего часу. Ищите дитя своё, где криком, где ружьями шум поднимайте, отзовётся. И что думаешь, нашли ведь, там, где указала. Вернулись на радостях, навезли ей одарить, так не взяла, всё велела нуждающимся людям в своей деревне раздать. Ничего никогда ни от кого за оказанную помощь не брала, ни копейки, ни натуру какую, всё говорила: «Свыше дано мне людей исцелять и из беды вызволять, на том и крест несу, а брать мзду – это Бога гневить». Всё мне пророчила, мол, и тебе кусочек дара от меня достанется в познании нутра человеческого, так в жизни пригодится. И вправду, с возрастом почуял я в себе это свойство, насквозь всех различаю. А уж лечила народ всякий и с пользой, всех от недугов на ноги ставила. Вот такой была моя бабушка, уважали её люди, при встрече кланялись и здравия желали.

Подошли к зумпфу, Герасимов закончил:

– Ушла из жизни, не мучилась, тихо, и ведь знала, в какой день случится, поучала отца с матушкой, как и где похоронить, слёзы не лить, не кручиниться о ней. Отпевал батюшка, народу полно было, со всех ближайших деревень пришли старушку проводить в последний путь.

– Пальцев хватит на руках пересчитать таких бабушек, ведь и впрямь человек от Бога, подобных на всём белом свете не больше десятка, – удивлялся Никита.

– Кто знает, может, и так, но об этом всё, давай осмотрим водоотлив и на поверхность пора.

Осмотрели водоотлив и направились к выходу шахты. Никита спросил Герасимова:

– Выходит предки ваши, Стефан Николаевич, с Тульской области?

– Тут цепочка целая. Отец с матерью с Тульской, конечно, и я там родился. А дед и бабушка с Архангельска, а в Тульскую губернию переехали в тысяча семьсот девяностом году. Тяжко жилось там, посему и переехали. Трудом поднялись, и отца подняли, и отец трудом взял силу, потому и жили не бедно. Вообще-то, предки мои мастеровые, по плотницким делам слыли. Это мне отец с дедом поясняли. С тысяча семисотого года всех отцов и матерей, дедов и бабок поимённо помнили, а что до них было, скрыто от памяти. Много рассказывали, это же времена при царе Петре Первом, зачинавшем строительство корабельного флота. Если считать от той поры, так я в пятом поколении, выходит. Мой прапрапрапрадед Афанасий Герасимович при Петре Алексеевиче топором махал подле Архангельска, верфь строил, и на стройке кораблей и на возведении цитадели у устья Двины. Жуть, о чём излагали. Шведы в то смутное время одолевали, всё Архангельск взять желали, чего там, Россию под себя подмять, сжечь. Народ сгоняли по указу царя, кого вольно, кого невольно на работы. Много сгоняли, много померло, кто от скудного пропитания, от голода, кто от болезней. И всё это больше от воровства властей местных. Писали царю челобитные, да не все до него доходили, помехой тому – некоторые воеводы и бояре и другие приближённые были, за свою шкуру радели, чтоб скрыть своё воровство, прикрыть своих подельников. Однако, когда Пётр дознавался до истины и, изобличая злые наговоры и найдя воров, крепко ругал и наказывал, заставлял пороть плетью их, на дыбу вели, иной раз ссылал подальше, лишая чинов и званий. Но, несмотря на трудности и тяготы, кораблей военных несколько построили и цитадель возвели. Так от шведской эскадры было чем отбиться и даже верх взяли. Отбили супостатов, да так отбили, потопили несколько судов. Какие шхуны на плаву остались, развернулись и покинули устье Двины, ушли, откуда прибыли, так и не достигли Архангельска. Афанасий Гаврилович на цитадели в эти дни воевал помощником пушкаря, ядра грел, подносил, закатывал в ствол, помогал пушкарю поправлять пушку для прицельного огня. Ранен был от выстрелов неприятеля. Немало народу, рассказывали, погибло, но отстояли и город и Русь. Ещё больше погубили недругов – шведов, оно и большим числом в плен взяли. А наряду с геройски сражавшимися людьми были и предатели и шпионы иноземные – шведы, немцы, голландцы, англичане. Зло творили скрытно, кто за золото, серебро, а кто от ненависти к России Да, брат, так было. А чего говорить, оно и ныне средь бояр, думных дворян и дьяков и чинов разных казнокрадов, мздоимцев и подкупных хватает. А Русь-то не на них держится, а на простом люде, на таких, как мои предки, на таких, как ты, Никита, и тебе подобных, на тех, кто хлеб растит, руду добывает, металл плавит. Теснят народ, обманывают, а народ терпит. Беда приходит, так люди стеной встают насмерть, чтобы отстоять, спасти землю русскую. Ладно, чего я так расходился, не помогу державе своим расстройством, не выведу всё по правде, по совести. – Герасимов махнул рукой.

Оба молчали. Никита для себя отметил: «Правильный человек Стефан Николаевич, истинно русский человек…»

Через минуту с твёрдой уверенностью в голосе Герасимов сказал:

– Одно знаю, придёт время, пусть не при твоих и не при моих детях и внуках, но далее жизнь изменится к лучшему, справедливому миру. Ну не может так продолжаться. Не может!

– Кто ж рассудит и изменит? – спросил Никита.

– Время рассудит, а изменят люди, истинно русские люди, радеющие за Русь нашу великую.

Герасимов и Огородников вышли на дневную поверхность. Стефан Николаевич легонько рукой хлопнул Никиту по плечу.

– Давай, Никита Данилович, шагай по своим делам, а я по своим. – Развернулся и, не оборачиваясь, направился в сторону конторы.

В середине сентября Шамонов напросился доставить добытое золото до резиденции. Аврамов против не был, тем более смотрителю, с его слов, понадобилось уладить свои какие-то личные дела. Пётр Григорьевич не стал вдаваться, какие, главное, свести металл в кассу Компании и оприходовать, как положено.

По прибытии в Бодайбинскую резиденцию Шамонов сдал приисковое золото в контору, убедившись в правильности записей об его количестве.

Одно сделано, другое впереди, и оно отдавалось неким весом в котомке с самородками Корнея и тяжким грузом на душе от предстоящей встречи с бывшим сослуживцем, занимавшим чин помощника исправника. Встреча тревожная от неизвестности и непредсказуемости.

«А не напрасно ли послушал и привёз с собой золото? Не с поличным ли решил меня оформить к суду? Опять-таки не арестовал же… Знать точно – так лучше бы выбросил в шахту или в бутару подбросил. А тут обмяк и трясусь, словно заяц к удаву в пасть – не хочу, а лезу. Или себя накручиваю, и не так разговор выведет?..» – напрягался Шамонов, шагая неуверенной походкой к избе урядника.

Весть о приезде чиновников разносилась с невероятной быстротой. Так, жителям сразу стало известно и о приезде смотрителя Шамонова. В связи и по какому поводу прибыл, догадывались – доставил очередное количество золота с прииска, но по каким иным заботам – никому неведомо. Прибыл и прибыл, не впервой появлялся в резиденции, у него своё на уме. Но знал бы народ, что у Шамонова сейчас было на уме, так ох как осудили.

Урядник дождался Корнея. Впустив в избу бывшего сослуживца, с ним поздоровался и мельком глянул на котомку.

– Всё привёз, ничего не утаил? – с хитроватой улыбкой хлопнул слегка по плечу гостя.

«Принял любезно, а как провожать станет?..» – замялся Шамонов и выдавил из себя:

– Всё до единого самородка…

– Да ну! Шутить изволишь.

– Чего шутить, коль указал золото привести, так и исполнил, – удручённо скинул на пол котомку, и она отозвалась глухим звуком.

– Неуж и правда?

– Зачем издеваешься, всё, что скрыл и доставил.

– Так доставай, чего тогда мошну на пол бросил? – предложил Мыльников, с недоумением подыгрывая ради потехи начатый розыгрыш и желая закончить этот никчёмный диалог.

Нехотя и вяло Шамонов согнулся над котомкой, развязал бечеву и извлёк увесистый свёрток. Положил на стол, развязал и его, высыпал содержимое. Небольшая, но жёлтая горка самородков тяжёлым звуком заняла малую часть столешницы, показав свой золотистый металлический блеск. Мыльников глядел на действо бывшего сослуживца и на золото с крайним изумлением и широко открытыми глазами, от такой неожиданности у него задавило в висках. «Вот так шутки, вот так розыгрыш! Шамонов и впрямь привёз золото! Выходит, на самом деле похитил, приняв мои слова за истину, и привёз… Ох и дурак же ты, братец!»

– Корней, зная по нашей былой совместной службе твою страсть к наживе, предполагал я, что скрыть ты мог самородки, но столь! Ай да жулик, ай да смотритель, ну и мастак до чужого. В шутку слово обронил, а он и вправду. – Мыльников расхохотался. – Прямо наглядно – на воре шапка горит. Ну и служивого я Аврамову порекомендовал.

– Выходит, не в ведении ты был? Ляпнул потехи ради, а я уши развесил, мозги переклинило… – сокрушался Шамонов.

– Дурень ты, Корней. И на шахте и как порог избы переступил, на мушку тебя взял, языком молол попросту, а ты и в самом деле самородки хапнул и до меня доставил. Ай да проходимец, ай да жох. Представляю себе, если бы так пошутил Ракитников, а ты пред ним золото выложил. О, была бы тебе припарка, вмомент в цепях оказался. – Новый взрыв смеха вырвался у Мыльникова, а Корней вздрогнул.

Шамонову стало не по себе, он присел на табурет и молчал, смотрел, не моргая, то на золото, то на Мыльникова, а тот испытующим взглядом изучал настроение гостя, пришедшего в отчаяние, переводил глаза на самородки и вновь на Шамонова.

– Ай да проходимец, ну надо же! – повторял Мыльников и вновь расхохотался.

– Неуж до суда доведёшь?.. – поник Корней и взвыл: – Смилуйся, Степан, забери себе, но не предавай огласке, погибну же…

– Чаю с баранками откушаем, потом и поговорим, – продолжал смеяться Мыльников, а Шамонов не мог понять, что так могло развеселить хозяина избы, или он издевается над ним, или рад увиденным самородкам.

– Ты, Корней, прибери до поры самородки, замотай обратно в свёрток и положи в сторонку, а я на стол еды и выпивку поставлю, – улыбаясь, распорядился Мыльников.

– До какой поры, накормишь – и к исправнику сопроводишь?

– О, да ты, смотрю, в крайности ударился. Если сразу не сопроводил, так не стану. – Мыльников выкладывал на стол нарезанный хлеб, малосольное мясо тайменя и отваренную оленину, в завершение поставил бутылку водки и стаканы. – Присаживайся ближе, не трясись, выпьем, закусим, о жизни посудачим.

Шамонов немного успокоился. Убрав золото, присел к столу, и не верилось, что обстановка идёт к смягчению, сгладилась приятельским отношением Степана к нему, разливавшего по стаканам водку себе и гостю. Закуска выглядела аппетитно, и Корней сглотнул слюну.

Мыльников, улыбаясь, поднял стакан со словами:

– За золотые дары природы! – И в несколько неспешных глотков опорожнил содержимое стакана.

Возвышенное настроение Мыльникова можно было понять. Теперь, когда так неожиданно сотоварищ явился с самородками, гораздо упрощалось привлечь его к осуществлению задуманного плана. Да как упрощалось! Ходить вокруг и около нужда отпала, Корней исполнит любую прихоть, лишь бы избежать каторги, сам себя ручным сделал. Это ж как удачно сложилось, невероятно, сложилось, да ещё как!

Выпил и Шамонов, взял в руки кусок хлеба и рыбу, старался быстрее заесть во рту горечь, а прожевав, глянул на самодовольного Мыльникова.

– Что дальше-то, Степан?

– За такое золотишко любому расхитителю тюрьма обеспечена, к тачке цепями примкнут на Нерчинских рудниках или на Бодайбинских разработках. Не задумывался над этим?

– Как огорошил осведомлённостью про золото, так голова распухла, кругом пошла, а оказалось, ты, словно ворожей, играючи меня на уловку взял, и подумал я, с чего таким прозорливым стал, кто донёс?

– В горно-полицейской канцелярии от исправника штабс-капитана Ракитникова навыков набрался. Святослав Герасимович – голова что в сыске, что в разбирательствах, на слово не верит, только факты признаёт, из кожи вылезет, но до самой сути доберётся, обмана не терпит. За тяжкие провинности и хищение золота так на долгие лета определяет преступников, и нет возврата к пересмотру снижения тюремных сроков.

Мыльников всё это говорил, чтобы навлечь ещё более страху на Шамонова, свить из него верёвку послушного исполнителя, податливого, готового исполнить всё ради личного спокойствия и чтобы язык за зубами держал исправно, надёжно. Тем самым урядник оградит себя от всяческих подозрений со стороны кого-либо, а особенно со стороны Ксении. «Да, попал ты, Корней, в мои сети вместе с потрохами, теперь и с избранником Ксении проще управиться», – ухмыльнулся Мыльников, а вслух продолжал:

– Довольно об унылом думанье, но всё же случилось бы Корней быть замеченным, к примеру, Огородниковым, судьба отвернулась бы от тебя, ой как отвернулась бы, и не сидел бы ты сейчас со мной за одним столом, выпивая и кушая.

– Советуешь вернуть золото, от греха?

– Вернёшь, так изведёшься и всё одно другие самородки скрадёшь, если оставят при должности, но это маловероятно. Всё одно не поверят, в недоверие и опалу попадёшь, погонят метлой с приисков, это в лучшем случае, в худшем – каторга. А мне арест наложить на тебя какой резон, коль золото тихо брать можешь, так сгодимся друг дружке. Так что нет надобности самородки возвращать.

– Это как понимать, в чём сгодимся?

– Золото привёз, это хорошо.

– Укажи, посоветуй, чего с ним в таком разе делать? – Шамонов кивнул в сторону свёртка с ценным металлом.

– Оставь себе, глаза закрою я на ворованное, и не за просто так, а за услугу.

Лицо Мыльникова сменилось с довольного вида на настороженное, пристально сверлил глазами собеседника и строго спросил:

– Подозрений при хищении не навлёк на себя?

– Нет, всё чисто брал, ни единому глазу неведомо.

– Кстати, где хранил, на прииске?

– Смастерил укромное гнездо, сам чёрт не отыщет.

– В этом ты мастер, могу не сомневаться. Но имей в виду, с половиной самородков распрощаешься, а то и поболее.

– Семён, возьми всё, возможности имеются, так умыкну я ещё, поделюсь, золота на шахте – прорва, не всю же жизнь в Сибири нам годы проматывать.

– Ни к чему оно мне пока, позднее об этом потолкуем. А сейчас не мне отложишь, а для Огородникова.

– Как для Огородникова?.. – опешил Корней. – Первое – он к нему и не притронется, второе – начальство немедля известит, он у них в доверии, и закончилась моя беззаботная часть жизни, а ему уважение и почёт добавятся.

– Да не в руки ему или в карман, а скрытно подложишь, якобы этого его, ему принадлежит, похитил с шахты.

– Не понимаю, как подложить, куда подложить, зачем и какой прок тебе в том?.. – всё более терялся Корней от очередного изложения.

– Желание имеется, чтоб пропал дух его с промыслов, определить Огородникова в тюрьму надолго, и не затягивая, край как до празднования Рождества. Если при обыске обнаружить у него золото, так арест наложу, никак не открутится, и пойдёт по этапам в оковах на лесоповалы или руду кайлить, а там выживет – не выживет, это куда уж кривая выведет. А тебя от лица нашей конторы будем рекомендовать в старшие смотрители, а тут почёт и уважение обретёшь.

– Неуж так навредил, что меры крайние приложить вздумал? – удивлялся Корней.

– Пока нет, но дорогу перешёл, не по пути мне с ним, никак не по пути, помеха он мне шибко неимоверная.

– Ну и приговор наложил, а в моём понимании Никита мужик простой, бесхитростный, – продолжал недоумевать Корней.

– Раскрыть причину не могу, я же не пытаю тебя, каким образом на шахте золото тянул и далее красть собираешься. Не забывай, металл-то краденный тобою. Каторгой и долгими мучительными мытарствами пахнет, а посему лишних вопросов не задавай. Не тебе решать, в чём и как поступать мне. С горы видней, что в низах делается.

Шамонов замолчал, деваться некуда и прикинул: «Это Степана своеволие, и перечить себе хуже, лишь бы отстал, не тревожил, а коль в сговор войду с ним, так мне спокойней».

– Подметнуть-то где ему?

– Не на прииске, в его избе, что в резиденции. Стоит пустая, его дожидается, дверь под навесным замком. Иной раз в дневное время дед Подкорытов заходит во двор, посматривает наружно.

– Ключи под замок нужны.

– Запоры простенькие, ключ подобран, дам тебе его. Проникнешь сегодня же ночью. Вскроешь, какую ловчее, половицу и под неё сунешь, на место в прежний вид приладишь. Мне расскажешь, где и которая доска, да не спутай, а не то придётся все полы поднимать. С утречка и выедешь на прииск, до окончания добычного сезона месяц остался. Вернётся Огородников, так я знаю, когда его навестить во всеоружии.

Оборот разговора настораживал Шамонова, но и располагал к действию, от которого выиграет не только Мыльников, не исключено, что его назначат старшим смотрителем, появится лучшая возможность красть самородки, в чём проявилась и личная заинтересованность Мыльникова. «Да и сам Степан теперь окажется на крючке, беспокойство охватит, как бы тайна не раскрылась, в кою меня вовлёк. Хотя какой там крючок, сам на крюке повисну – за золото сдать меня ему пустяк, а в случае промашки с Огородниковым так меня притянет к делу, сам сухим гусем из воды вылезет. Ответ во всём мне держать. Поворот такой устроит, мама моя родная. – Корней вздохнул. – Нет, тут уж делай по-его и сиди смирно, не вздумай ему даже намёк дать про мысли свои, а не то развернёт оглобли в обратную сторону».

В поздние часы при абсолютной тишине и ночной темени окутавшие Бодайбинскую резиденцию Шамонов проник в избу Огородникова. В нетопленом помещении холодно. Глаза привыкли к темноте, осмотрелся, всё в избе просто: от порога в левом углу – рукомойник, у окна – стол, под ним – три табуретки, скамья у печи, за ней застеленный топчан, у стены шкаф, в правом углу от входа полки с мелкой хозяйственной утварью.

Вернулся в сени, осмотрелся, решил золото спрятать здесь. Сенцы не имели окон, свечу зажёг, не боясь. Приглянулась крайняя половица в глубине помещения, её и приподнял выдергой, отошла легко и без скрипа, держалась на двух коротких гвоздях. Достал из-за пазухи свёрток с самородками и положил на земляное дно, прижал половицу к прежнему месту. Прислушался, округа дышала тишиной. Одним резким ударом молотка вогнал гвоздь под шляпку, так же поступил и со вторым. Подлог сделан, на ять выполнен, комар носу не подточит.

«Чем же так насолил Огородников Мыльникову, ан до чего дошло – причину скрывает и меня в тяжкий грех впутал, как бы боком не выкатилось…» – в глубине души подумал Шамонов, осматривая только что закреплённую половицу.

Об одном сожалел Шамонов – обидно расставаться с золотом, эти самородки он больше никогда не увидит. Арестуют Огородникова и металл передадут в Компанию. Мыльников в свёрток отложил самые крупные самородки и чуть больше половины от всего, что привёз Корней. Но так надо и перечить не к месту, поперёк станешь – значит пропадёшь.

Шамонов прислушался, висела прежняя тишина. Проверил, всё ли забрал: свечу, спички, выдергу, молоток. Неслышно покинул избу, прикрыл двери и навесил замок. В дом Мыльникова вернулся не сразу, не спешил, осматривался, убедившись в отсутствии кого-либо. В эти часы не спали разве что сторожа при складах, они вдалеке, и надо полагать, и те дремали в сторожках, доверясь собакам, могущим поднять лай, если почуют вора.

По возвращении на шахту Шамонов всё более обращал внимание на Огородникова. В голове витал вопрос: чем он так досадил Мыльникову? Любопытство раздирало, подогреваемое нежеланием бывшего сослуживца открыться наряду с безупречностью старшего смотрителя. Что могло статься меж ними, что? И всё же однажды не удержался и издалека, в надежде зацепить ниточку таинственности, спросил:

– Никита, а ты разве знаком с урядником Мыльниковым?

– Откуда взял? И отчего вопрос ставишь?

– Он вроде осведомлён о тебе.

– В чём урядник осведомлён, так мне неведомо, и знать не желаю, я весь на виду. А знакомство с ним заводить не собираюсь, нужды нет. Знаю, есть такой чиновник в горной канцелярии, пригляд через конвой за ссыльными ведёт, порядки блюсти на промыслах имя велит, чтоб соблюдались, на этом и всё. Слава богу, я не каторжанин, какое ему до меня дело, у меня своё начальство имеется, пред ними и отчитываюсь.

«Да что же такое? Знать Мыльникова не знает и нет дела до него, а в опалу попал, да какую! Странное меж ними положение получается. Если Огородников Мыльникову дорогу перешёл, так как мог, если по одной дороге не ходили? Какая корысть грызёт Мыльникова, зачем понадобилось до тюрьмы доводить и с торопливостью, мол, край до Рождества? Не оговорил ли Никита Степана больно и крепко за его спиной, а до его ушей кто донёс, вот и вскипел Степан. Так опять-таки разобраться можно в обоюдности, может, кто напраслину навёл, сплетню пустил, слышал звон, да не знает, где он. А потом, чем Никита мог смуту на Мыльникова навести, коль с ним и не знается? Ну и задача, голову сломаешь, а не разгадаешь…» – недоумевал Шамонов.

Ключи, впадающие в Накатами и Бодайбо, стали кидать шугу, похожую на жидкий серый кисель, берега речек утром брались заберегами, но днём оттаивали. Лес посветлел, обнажился из-за сброшенной листвы с деревьев, но и в таком виде выглядел привлекательным. Открытые горные работы пришли к завершению, прекратился добычной сезон. Шахты ещё продолжали работать, но и те недолго, бутары хватал тонкий ледок, его отбивали, соскребали, всё это являлось помехой. Доводку золота на промывочных лотках приходилось вести с подогревом воды, одним словом, процесс усложнился.

Намытый за последние недели драгоценный металл приготовили к вывозу в резиденцию. Пайщики Компании поговаривали со следующего сезона перевести шахтные работы на круглогодичный порядок, мотивируя оправданностью – надобно без простоев и с большей выгодой. Доводку же металла проводить непосредственно в шахте в оборудованной для этого горной выработке или в утеплённом строении на поверхности.

Вернулся Никита в резиденцию в конце сентября, до этого загодя выехали в Иркутск Аврамов и Герасимов с маркшейдерами и геологами, оставив на приисках доверенных лиц до весны. В число таковых определили и Огородникова с Шамоновым, с обязанностями присматривать за состоянием дел, проживая по очерёдности в шахтовом посёлке Успенском. А забот немало: приглядывать за сторожами, охранявшими поверхностные сооружения шахт – воротов с надстройками, подъёмных лебёдок, за целостностью складов с имуществом; вести периодическую откачку скапливающихся подземных грунтовых вод, не довести затопления выработок. Заодно и оградить руки рабочих, занятых на этом процессе, от возможности улучить момент и покопаться в породе забоев в поисках самородков.

Изба Никиту встретила нежилым духом, зябкостью, похожей на таёжное зимовье, в котором давно не появлялись охотники. Однако всё поправимо, стоит растопить печь – и тепло даст уют, согреет стены жилища и хозяина.

– Уж прости меня, Горыня, оставил тебя в такой прохладе, не обижайся, мигом исправлю, благо мы с тобой дров впрок заготовили, – успокаивал Никита домового, так назвал его, забив последний гвоздь в окончание строительства избы. Почему имя такое дал, и сам не знает, на ум пришло, и нарёк Горыней. Вот и жили вдвоём: Никита и Горыня незримый, но по себе добрый, заботливый, не шумел, не гремел по ночам посудой, вроде на печи время проводил, а жарко становилось, в шкаф перебирался, по крайней мере так думалось Никите.

Никита прежде побывал в доме Подкорытовых, все были рады его видеть, а особо Ксения, и этого она не скрывала. Угостившись ужином, Никита направился в свою избу дать ей тепло, навести порядок, поскольку пригласил Савелия Елисеевича, Фёклу Капитоновну и Ксению в гости, показать им свои хоромы, как живёт. Приглашал и Семёна Савельевича, но тот вежливо отказался, сославшись на работу в мастерской: некогда, в другой раз, в ближайший выходной, ожидавшийся через три дня.

Много раз девушка проходила мимо избы Никиты, но ни разу не была внутри. Не успевшие выцвести бревенчатые стены придавали срубу приличный вид. Пригляд вёл дед Савелий. Строение было накрыто добротной двускатной крышей и имело два окна. Одно окно смотрело на восток и встречало первые лучи солнца, второе – на южную сторону. Двор обнесён тыном, умело и плотно, калитка же дощатая, скорее всего, представляла времянку. Приметным виделся карниз над крыльцом, он вырезан искусно, и Ксению прельщало – сделан руками отца. Знал бы в то время Семён Савельевич, что заказчик – это будущий жених его дочери, наверняка бы узоры изготовил куда изящнее.

Никита с утра пораньше вновь протопил печь, вскипятил чаю, сбегал в лавку, купил сладости и выпечку. Гости не заставили себя долго ждать, пришли в добром настроении и оживлённо вели разговор меж собой, а переступив порог, примолкли и поклонились святому углу, поздоровались с хозяином и принялись оглядывать горницу. Дед Савелий подошёл к стене, постучал костяшками пальцев, услышав звук древесины, отметил:

– Хорош лес, из выдержанного материала срублено. – Подошёл к печи, приложил к ней обе ладони. – И печь высокой пробы, знать, мастером сложена. Смотри, Фёкла, как наша избёнка в былом селе, но наша старенькая, а эта свежая, как молодка незамужняя. – Глянул на Никиту и с лукавостью проговорил: – Скучно, поди, одному в ней жить?

– Скучать некогда, Савелий Елисеевич, в делах везде и всюду, а потом, почему один, вдвоём живём.

– Кто ж второй, с кем? – вскинул брови дед.

– С Горыней.

– Имя-то странно каково, где ж сейчас ён? – Дед Савелий удивлялся, удивлялись и Фёкла с Ксенией, ждали ответа.

– Здесь, в избе, где ж ему быть.

Все трое с недоумением огляделись, а дед и за печь глянул.

Никита рассмеялся:

– Домового так зовут, на печи лежит или в шкафу устроился, может, на топчан прилёг. Предоставить его вам не имею возможности, стеснительный мой Горыня, вот и не показывается.

Бабка Фёкла с Ксенией заулыбались, а дед Савелий рассмеялся до слезы:

– Ай да потешник, надо же так гостей разыграть, а я, старый, глазами углы щупаю, за печь заглядываю, где этот самый Горыня.

– Пошутковали – и ладно, давайте к столу, чаю испить. Пряники, правда, не домашние, испечь-то некому. – Никита мельком глянул на Ксению, а та, поймав взгляд, разрумянилась, и это приметил дед Савелий незаметной улыбкой в усы и бороду. – Так, в лавке прикупил, свежие коврижки и, должно быть, рассыпчатые.

Не успели за столом толком обмолвиться, снаружи послышались шаги, отсчитывавшие ступеньки крыльца.

– Неуж у Семёна перемена какая, и за нами вслед? – предположил дед. – Опять-таки не один, судя по шуму, ещё с ним кто-то.

– Нет, отец тяжёлым шагом не ходит, это не он, – возразила Ксения и оказалась права.

А что же происходило с утра этого же дня в горно-полицейской канцелярии? И следует поспешить рассказать читателю об этом.

Мыльников вчера приметил возвращение Огородникова, а вечером прогулялся мимо его избы и, судя по свету из окон от светильника тот до непозднего часа чем-то занимался. Откладывать посещение избы соперника в поиске уже известного места закладки золота уряднику не терпелось, завтра же он поставит в известность Ракитникова, и тот не промедлит, распорядится произвести обыск.

– Святослав Герасимович, позвольте доложить о ставшем мне известном сокрытии хранения золота старшим смотрителем Огородниковым, вчера вернувшимся с приисков, происшествие прямо-таки вопиющее.

– И на самом деле имеет к нему место? – Исправник снял очки и, положив их на стол, взглянул на своего помощника.

– Самое, что есть прямое.

– Каким же образом стало известно и насколько достоверно?

– Сообщение имею от надёжного осведомителя, кой несёт службу на одной шахте с Огородиковым – смотритель Шамонов.

– Та-ак, – протянул Ракитников, – нежданно, на кого подумать, так не поверить. Насколько известно, в большом доверии у начальства, и на тебе… – Исправник вышел из-за стола, прошёлся по канцелярии. – Известно ли, где хранит сии ценности?

– Доподлинно известно, Святослав Герасимович, в своём домишке, вроде как под полом. Кстати, примечено вчера, Огородников до позднего часа возился в своём жилище и, не исключено, привёз ещё похищенного металла и докладывал в тайник.

– Вполне, вполне, раз замешан… Видал, каков? Не зря говорят: в тихом омуте… – Не закончив пословицу, Ракитников распорядился: – Степан Тарасович, уж будьте любезны, организуйте двоих конвоиров и вчетвером немедля же отправимся до Огородникова, и пускай прихватят потребный для поднятия полов инструмент. «Вот уж, вот уж, да неужели?..» – удивлялся исправник и непроизвольно стукнул торцом карандаша по письменному столу.

– Не осрамимся, если всё не так выглядит? – засомневался Ракитников.

– Никак нет, Степан Тарасович. Доподлинно!

– Что ж, ступайте, но всё же, если промашка выйдет, так будете поклоны совершать, извиняться, оправдываться.

– Не придётся, – заверил урядник.

Мыльников в хорошем расположении духа тут же покинул канцелярию и быстрыми шагами направился до казармы служивых. Ракитников же смотрел в окно на покинувшего двор канцелярии урядника и подумал: «Ели уж смотритель золото крадёт, так рабочие и подавно, да-а-а, надо же, влечение к жёлтому металлу каково! Извечная жажда наживы в людях сидит, и тюрьмы вытравить из них воровскую охотку мало помогают. Чем же погасить страсть мерзопакостную? Нет, не искоренить, пожалуй, в народе низость этакую».

– М-да-а… – тихо с задумчивостью произнёс исправник, продолжая глядеть на удалявшегося урядника. – А помощник у меня – молодец, зоркий, сметливый…

Резкий стук в дверь избы Огородникова – и через порог шагнули один за другим исправник с урядником. Конвоиры остались во дворе у входа, стояли и курили, дожидались дальнейших распоряжений.

– Извините за внезапный визит, но дело не терпит отлагательства, острая надобность заставила посетить вас, Огородников, – первое, что произнёс Ракитников. – Уж извините, присутствующие, прервали чаепитие ваше.

Подкорытовы удивлялись появлению представителей власти, посмотрели на Никиту, но и он был в недоумении. В связи с чем сразу двое – исправник со своим помощником? К чему такая честь?.. А по тону не честь, а нотки некой угрозы.

– Проходите. А по какому поводу, ваша милость, пожаловали? Узнать хотелось бы… – Никита привстал, не находя объяснений появлению Ракитникова и Мыльникова.

– А то и не догадываешься?

– Отколь же мне знать, ваше благородие, и догадок не нахожу…

– Сам покажешь, где тайник с золотом, или обыск учинить вынудишь? – повысил голос Ракитников.

– Тайник с золотом?.. Какой тайник?.. – опешил Никита.

– А вот демонстрировать непонятие незачем, доподлинно известно, хранишь в избе золото, похищенное на шахте.

– О чём речь, ваша милость? Святослав Герасимович, извиняюсь, но ошибка ваша, не крал ничего и не храню ворованного, крест ложу. – Никита перекрестился в подтверждение слов. – Днём с огнём ничего не сыщите.

Подкорытовы сидели, словно заворожённые, неподвижно и молча. Смотрели то на Никиту, то на исправника, так наседавшего с обвинениями на хозяина избы. Мыльников поглядывал на Ксению, изменившуюся в лице, приложила обе ладошки к розовым щекам, подпирая взволновавшиеся очи. «Ишь, всполошилась, за жениха переживает, погоди, дальше ожидай и поглядывай…»

– Не стыдно, Огородников, при таком положении вещей крестным знамением прикрываться, так не поможет. Повторяю, сам покажешь, или полы прикажу вскрыть?

– Никогда не охоч до чужого. Сам, будучи смотрителем на шахте, за порядком слежу. Клевету на меня кто навёл, не крал, и нет у меня никакого золота, в мыслях не держал и не допускаю, не грешен в том, ваша милость… – Никиту трясло от обрушившейся на него несправедливости, оговора. – Прямо огорошили напраслиной.

– Милейший Степан Тарасович, кликните конвоиров, и приступим, пожалуй. – Ракитников махнул рукой.

Мыльников приоткрыл дверь и крикнул:

– Знайденко и Перетолчин, ходите сюда!

Исправник прошёлся по горнице и постукивал тростью по половицам, прислушивался.

– Удивительно, погреба нет.

– Во дворе устроен с отдельным входом, – пояснил Никита.

– Понятно, и туда заглянем. – Ракитников подошёл к печи, постучал по нижним рядам кирпичей, нет ли пустот, приглядывался к кладке, нет ли свежих следов от глиняной замазки.

– Хоть всё переройте, дом переверните, нет у меня золота, с чего такая напасть?.. – в отчаянии говорил Никита, не зная, как далее поступить, какие найти слова отвести чудовищный навет.

– Степан Тарасович, с какого места приступить предлагаете? – спросил Ракитников.

– Пожалуй, с сеней, а потом хату осмотрим, – произнёс исправник.

– Уж приложите, голубчик, старания совместно с конвоирами и в присутствии Огородникова, а я с гостями в светлице подожду.

Мыльников дал знать Знайденко и Перетолчину проследовать в сени, вынужденно за ними направился и Никита.

Урядник, войдя в сенцы, приглядывался к полу у задней стены холодного помещения и вслух изрёк свои наблюдения:

– О, застывшие капли воска на полу и спичка несгоревшая валяется. Никак ты, Огородников, со свечой тут искал чего? – А мысленно упрекнул Шамонова: «Растяпа, торопился, не убрал за собой».

– Ничего тут не искал, свечу не зажигал, а откуда от свечи воск и спичка, не знаю… – Никита с удивлением разглядел ранее им не замеченные восковые капли. «Откуда они взялись?.. Неужели с прошлого приезда, но опять-таки свечой в сенцах вроде как не пользовался…»

– А может, по приезду вечерком и зажигал огонь, чтоб спрятать в тайник золото?

– Шутить неловко изволите. Говорю же, нет в доме золота, не крал никогда. Ищите, коль за этим пожаловали, зря время потратите. Хоть всю избу по брёвнышкам и доскам переберите.

– И поищем. – Мыльников кивнул одному из конвоиров. – Знайденко, а ну, ковырни крайнюю половицу, с неё начнём.

Знайденко вставил в щель меж досками гвоздодёр, налёг, и половица отошла, отложил в сторону и посмотрел внутрь.

– Гляньте, Степан Тарасович, тут свёрток лежит, – доложил служивый и отошёл в сторону, давая возможность подойти уряднику.

Мыльников согнулся, извлёк свёрток, имевший некий вес. Пошарил рукой под соседними половицами и поднялся.

– Что в свёртке, Огородников?

Никита смотрел на свёрток, нахмурившись, не понимал, что за свёрток и как он оказался под полом?

– Молчишь. Давайте-ка войдём в горницу и вместе полюбопытствуем. – Урядник внутренне торжествовал.

Вошли в избу. Ракитников обернулся к вошедшим сыщикам и, глядя на свёрток в руках своего помощника, произнёс:

– Неужели обнаружили?

– Обнаружили, Святослав Герасимович. – Мыльников положил свёрток на стол.

– Так, может, Огородников развяжет, покажет нам, что в нём? – предложил исправник.

Никита подошёл к свёртку, поражаясь найденной Мыльниковым и его подчинёнными находкой, что в нём, кем положен? Сам же при завершении постройки дома закрывал полы, кроме голой земли, ничего не было.

– Смелее, смелее, голубчик, – призывал Ракитников Огородникова.

Никита неуверенными руками развязал узелок, раскрыл края выделанной кожи и тут к неожиданности увидел самородки. «Не может быть! Да что ж такое?! Откуда эти самородки, откуда взялся свёрток?!»

«Молодец, Шамонов, исполнил всё как надо. Подложил надлежаще!» – радовался Мыльников, поглядывая на самородки, что сам намедни откладывал для данного факта.

– Понятия не имею, откуда взялось золото… Быть того не может! И не моё вовсе… – отпрянул Никита и с негодованием отказывался от столь неожиданной находки.

– Огородников, изба тебе принадлежит? – задал вопрос Ракитников.

– Мне, кому ж ещё.

– Кто проживал в отсутствии твоём, поселял кого?

– Никто не проживал, стояла запертой.

– Дом твой, никого в него не допускал, а золото чьё-то? Такого не бывает, – ухмыльнулся Мыльников.

– А ты, Огородников, божился, не хорошо, получается. Пока до тайника добирались, я тут беседовал с твоими родственниками будущими, выяснил, помолвлен с дочкой Подкорытова, так, выходит, на самородки собрался свадьбу богатую сыграть, хоромы с резными дверьми и окнами построить и невесту золотом одарить, – смаковал исправник успех обличения старшего смотрителя. – Нехорошо. Может, ещё где припрятал, так раскрывай, за признание добавлять срок не станем и так сполна в хищении замешан.

– Нет в избе золота и быть не может! А это и знать не знаю, отколь взялось, ума не приложу! – горячо уверял Никита.

– Собирайся, под стражу пойдёшь, пока в карцер, а там судом определим тюремное заключение, усматриваю, не иначе на долгие годы.

– Не мои самородки и не знаю, как они оказались в сенцах, ей-богу, не знаю, – снова божился Никита, но ни исправник, ни урядник на заверения не обращали внимания.

– Наслышан, и много раз, вор разве признает вину свою? Факт есть факт, – негромко, но с твёрдостью в голосе произнёс Ракитников.

Подкорытовы продолжали сидеть в безмолвии, подавленные и ошарашенные.

А Никита от свалившейся напасти взывал:

– Ксения, не верь, умоляю тебя, не верь, и вы, Савелий Елисеевич и Фёкла Герасимова, не верьте и передайте Семёну Савельевичу, не моё золото! Не крал!.. Чей-то злой подлог! А чей, и в толк не могу взять…

Ксения, как опомнилась, с жаром провещала:

– Не терзай душу, я и не верю, всё образуется, не мучь себя, Никитушка…

Увидев в глазах Никиты искренность и отчаяние, Фёкла сидела, подавленная. «Погостили, называется, принёс окаянных… – Повернулась к иконостасу с образами Иисуса Христа и Пресвятой Богородицы, прошептала: – Господи, спаси и сохрани раба твоего божьего Никиту от напастей…»

– Ты, Никита, не переживай, коль пред Богом не виновен, не грешен, так Господь тебя не оставит в беде, и мы за тебя молиться будем. А пока суть да разбирательство, за домом приглядим, не сумневайся, – говорил дед Савелий в растроганных чувствах. – Только бы всё правильно следствие вывело, на чистую воду, а не в мутном омуте дело крутилось. А то ведь всяко в жизни бывает…

Пароход тянул, можно сказать, пустую баржу, если не считать нескольких тяжелобольных ссыльных каторжан и новых осуждённых за тяжкие провинности на промыслах. Это были последние рейсы навигации, суда шли на отстой в село Витим, что прижилось на левом берегу Лены супротив устья реки Витим. Капитану же одного парохода было дано указание дойти до Киренска, а если позволит погода, достичь Жигалово. Там перезимовать, а по весне, после ледохода, доставить груз до Бодайбинской резиденции, кой скопится к тому времени на складах Жигалово.

Притоки сбрасывали шугу в Витим и Лену, а со дня на день они и сами посереют, станут гуще и с первыми сильными холодами поплывёт серая кашица. Начнутся во второй половине октября морозы, и замедлит река ход, а потом застопорится и возьмётся льдом к первым числам ноября, а то и на неделю раньше намертво до весны, до ледохода.

Никита Огородников находился среди каторжан, часть были представлены его взору.

Они разные по возрасту, по комплекции и росту. Одни худые, долговязые, другие вроде справные, в теле, но болезненные, зачастую подкашливают. Несколько было и низкорослых, коренастых. Схожая у всех была лишь одёжка – серая, местами штопанная, у кого с оторванными клочьями. Лица унылые, а с чего радоваться, обречённые, у каждого своя история, свой грех и порок, а есть ли раскаяние и о чём думают, по внешнему виду на распознать, не определить, всё это в их головах сидит накрепко и давит.

Никита перевёл взгляд с осуждённых на берега реки. Берёзы и осины полностью освободились от листвы, на вершинах гольцов снежные шапки, в лощинах и северных склонах тоже лежат белые покрывала, они уже не растают.

Окружающая тайга уже не радовала, как несколько дней назад и в предыдущие годы.

«Как же могло так произойти и с такой внезапностью, что опомниться не дали – под половой доской в сенцах нашли золото? Как понимать?.. А чего понимать, не мной положено, значит, кто со злым умыслом. Но кто? Врагов вроде не нажил, а может, они есть, но скрытные завистники? Кто ж они?.. С какой быстротой вскрыли половицу ту, под которой и хоронился свёрток с самородками, будто знали заранее, где спрятан. Знали где. Ну, конечно, знали! А кто мог знать?.. Те, кто и подложил, боле некому, или исполнили по чьей-то указке. Скорее урядник, тот суетился, как ужаленный и злорадствовал. Но опять-таки зачем ему это надобно? А если нужно Мыльникову, так от кого ему стало известно? От того, кто и подложил, чего тут гадать. А кто, кто этот бес?.. Почему Шамонов в своих показаниях оклеветал меня в способности хищения золота, солгал, вроде как усматривал меня в этом? Каков оговор, клеветник, лжец! Не ожидал… А может, кому-то так понадобилось, нужда острая подталкивала и запугал Шамонова, а тот и излагал напраслину? Его-то ничем не обидел, слово плохое не бросал. Тогда урядника желчь точит, но какая? Он с Шамоновым в приятельских отношениях, а потому мог попросить бывшего сослуживца. Неужели Мыльникову пристало поступить так со мною?.. Постой, постой, а почему бы и нет. Как-то Аврамов обронил, Мыльников восхищался Ксенией, но самое то, Ксения промеж прочим обмолвилась, урядник на неё глаз положил, были минуты, проходу не давал, пыл свой выказал в жёны её взять. Но так знаю сам, холостых парней и мужиков много поглядывало желавших дружбу завести, но Ксения о них и не говорила, мало ли кто чего хочет, отвергала она их. А про урядника, так строго настрого наказывала держать при себе, никому ни слова во имя счастья нашего. Так вот кто помехой стал между нами – Мыльников. Мыльников! Избавиться от меня, а Ксению приголубить. Нашёл же подлец способ, и какой! Чёрт с рогами! Да чтоб тебя!.. – кричал внутренний голос Никиты, и кровь ударяла по вискам. – Каюсь, не придал я внимания тогда сказанному Ксюшей. Теперь-то уверен, Мыльников угрожал ей, а посему и боялась, и просила виду не давать. Вот дурень, как не мог домыслить… Иначе бы я отгородил замыслы урядника, поженились бы с Ксенией до осени, на том и закончилось бы его ухаживание. Ох и гад!.. – Душа бунтовала от обрушившейся беды и изнывала о Ксении: – Ксюша, милая моя, не виноват, не крал, а виноватым оказался, знала б ты, как мне тяжко от неправедного осуждения пред людьми, до боли в груди точит. А больше страдаю от разлуки с тобой. Сколь продлится, когда увидимся, один Господь знает, а может, и он не ведает. Одна радость – поверила мне, не приняла гадкие оговоры и суд неправедный, надежду вселила в меня, дождёшься, сколько ни пришлось бы мне мыкаться. Знаю, Мыльников гоголем ходит, домогаться до тебя вздумает, и чую неотступно, и знаю, не любим он тобой, избегать вынуждена будешь, уж стерпи и береги себя, держись подальше от этого ирода. А я вернусь, Ксюша, выстою и вернусь! И заживём с тобой, заживём наперекор врагам нашим, заживём! А с врагами разберусь, уж непременно разберусь, куда денутся. Ух, ужо! Дай бог только не споткнуться где, руки ноги сохранить, и разберусь. Руками придушу иродов, грех на душу возьму, а придушу…»

Хотелось тяжёлые думы отбросить. «Господи, где ты, неужель сверху не видишь, какую чудовищную подлость устроили супротив меня ироды? Своей кривдой заслонили правду. Что же не караешь злобных грешников, почему не отвёл подлог? Выходит, кривда сильнее правды, коль явное развернули в другую сторону? Где ж у них честь и совесть? Да что там, не было у них и нет ни чести, ни совести, показали свою скрытую дьявольскую сущность…»

Никита не был в ведении, где обретёт новое пристанище в новом, отвратном, качестве. Известно лишь, доставят в Киренск, если будет какая оказия, то на повозке под охраной отправят до Иркутска, а там ждут его застенки Александровской пересылочной тюрьмы. Куда далее определят, так и вовсе потёмки. Скорее в оковах по этапу на Нерчинские рудники. И сердце сжималось от бессилия помочь себе, от отдаления с обжитых мест и любимой Ксении.

Дым парохода лениво покидал трубу. Если же появлялся ветерок, дым рвало на куски, и он стелился над поверхностью реки, медленно полз, словно крадучись, затем исчезал. Зябко от непогоды и речной прохлады, каторжане кутались в свою изношенную одежду, молчали, погрузившись в свои невесёлые размышления. В трюме не донимал осенний хиус, но там стоял стойкий смрад от испражнений, и в основном тяжелобольных. В конце пути заключённых заставят убрать дерьмо, однако ночлег всё одно вынуждены были проводить здесь с закрытыми люками, под неусыпным присмотром конвоиров.

Течение реки и сама скорость парохода позволили до ночи дойти до Витимской слободы – центр Витимской волости Иркутской губернии, наряду с местными жителями здесь были и ссыльные. Заночевали, а на заре перед отплытием привели двоих заключённых и сдали под дальнейшее сопровождение.

Одного из них Никита узнал сразу – Захар Кречетов, рабочий с его шахты. Он две недели назад, получив расчёт, выехал с прииска, должен был добираться на родину. Как же он оказался преступником? По характеру не буйный, рассудительный, а тут… Не с золотом ли связан? Вряд ли, не того склада Захар.

Кречетов тоже узнал Огородникова, сидевшего с удручённым лицом среди каторжан, и опешил: «Быть не может!..»

– Никита Данилович, вы?

– Выходит, я…

– А вы как? Что приключилось? Может ли такое быть?.. – сыпал вопросы Кречетов.

– Оказывается, может.

– Что ж за беда, почему в арестантах?

– Долго рассказывать, Захар. Сам не знаю толком в подробностях, одни догадки строю.

– И всё-таки, Никита Данилович, не могу поверить, вы – и осуждённый. Сказал бы кто, в морду плюнул.

– Ты, Захар, прекрати меня по имени-отчеству называть, на шахте ходил в малом чине, смотрителем службу нёс, а тут каторжанин.

– Как прикажешь, воля твоя.

Огородников вкратце рассказал Кречетову о произошедших событиях последних нескольких дней. Собеседник мотал головой, сочувствовал и клял урядника с Шамоновым самыми перцовыми словами, которые только знал. Закончив исповедь, Никита глянул на бывшего шахтёра:

– Теперь знаешь мою историю. А ты, Захар, чего вытворил, почто до тюрьмы дошёл?

– Ох, – вздохнул Кречетов, – вспоминать тошно, а языком скулить и вовсе, – помотал головой. – Всё как не со мной было…

Минуту молчал, как собирался с мыслями, и начал выговариваться:

– Домой же ехал, к семье, в Витиме на пароход опоздал, и самую малость-то, всего на четверть часа. На пристань прибёг, он уж вдалеке пыхтит и дымом дышит. Махнул с досады рукой и на постоялый двор подался, с ночёвкой определяться и ждать другой пароход. Скукота взяла меня, и захотелось время скоротать, чуток спиртного выпить. Село немалое, дворов, наверное, сотни полторы, не считал, но веришь, аж три, а то и шесть винных складов и несколько десятков кабаков! Гуляй-разгуляй – было бы на что. И кабаки не пустеют, тянутся люди туда выпить и местные и проезжие, кто радость отметить, кто горе залить, а кто и по глупости деньги спускает. Во как! Потом уж узнал, процветают на селе пьянство, разврат и разбой. В одном питейном заведении по незнанию и решил шкалик выпить, поесть вдоволь, на людей посмотреть. Деньги-то имеются, расчёт полный выдали, карманы жжёт, так за пазухой спрятал, мало ли. Подсели ко мне двое, знать их не знаю, но вежливые, спасу нет. Познакомились, а один и говорит мне: вижу, с приисков прибыл, сам спину гнул там, познал, почём труд тамошний, заработал деньги, съехал сюда, обустроился, теперь живу и в масле купаюсь. Спросил: а как сейчас на промыслах народ получает? Я простачок после выпитого шкалика – и давай бахвалиться: золото прёт, пудами намывают, начальство не обижает, деньги хорошие платят. Переглянулись они, заказали водку и закуску разную, пей и ешь, Захар, угощаем. Сами выпивают, едят и мне наливать не забывают. Здорово, думаю, сытым из кабака выйду, ни гроша не заплатив. Предложили: оставайся, поможем на ноги встать, если холостяк, так бабу найдём. Надо же какие люди добрые, чужой им я, а заботу проявляют, чудно как-то. Нет, говорю, семья ждёт. Чувствую, выпивши, и думаю, довольно, пора голову до подушки нести. Поблагодарил за выпивку и снедь, а они – постой, говорят, проводим тебя, а то впотьмах завалишься где и до постоялого двора не дойдёшь. Вот же какие добросердечные, подумал тогда, будь они трижды прокляты. Идём, значит, улицы тёмные, редкий прохожий мелькнёт, в основном собаки то там, то сям брешут. Вышли на безлюдье, к забору прижали и с угрозой: деньги доставай, а не то кишки попортим. Один из них вынул нож и лезвием сверкает, с меня весь хмель разом сняло. А ну, вскипел я, убери нож, а не то одним кулаком зашибу! А он и вправду замахнулся, так изловчился я и перехватил его руку, да заломил что было мочи, так нож он свой и выронил. Но тут дружок евоный нож показал и тоже к замаху готов на меня, а покойником кто ж хочет стать, так вмомент нож с земли поднял и опередил его – пырнул по рукоятку. Первый-то подскочил и ногой пнул меня в пах, да сильно, скорчился и завалился я, ещё пару раз пнул лежачего. Короче, дошло до полицейского надзора, и на меня эта тварь всё перевернула, якобы я напал на них с ножом, чтобы завладеть деньгами, и свидетеля представил. А сам-то меня всего наизнанку вывернул и заработок забрал, пока от боли я корчился. Власти не шибко-то вникали, приписали мне разбойное нападение с убийством и наложили срок… Такое вот, Никита, горе свалилось на меня, ни жена, ни дети не в ведении. А и лучше, пускай думают, что на приисках остался, не то с ума сойдут. Обидно, что без помощи моя Пелагея оказалась, так прямо душу мне режет… – Кречетов до боли в пальцах сжал кулаки.

– Угораздило тебя. Нельзя, Захар, таким доверчивым быть и послаблению предаваться.

– Нельзя… – тяжело вздохнул Кречетов. – Да вот русская душа нараспашку подвела! – в сердцах ударил себя в грудь.

– Второй осуждённый, тот чего?

– Звать Сидором, фамилии не знаю, с прииска Базанова, с золотом взяли. Украсть сумел, а сохранить ума не хватило – дурень. Напившись, бродил по селу и предлагал золото поменять на деньги, так скрутили в тот же час. Ну, не дурень?

На второй день пути от села Витим число каторжан сократилось на двоих – умерли в стонах, так и не дождавшись помощи. А где эта помощь, когда путь дальний и на его протяжении, мало где встретишь какое село. А если и было бы, приставать к берегу не стали бы, а причалили – вряд ли найдутся знахари, способные вылечить немощных. Да и капитану не до остановок, спешил провести судно до шуги. И без этого теряли время – с наступлением сумерек приставали к берегу, дожидаясь рассвета. Сам знаешь, осенью световой день короткий.

Ссыльные вынесли тела на палубу и по указке конвоиров сбросили в воду. Никита отказался принимать в этом участие, не по-христиански так, земле бы предать. За отказ услышал в свой адрес обидную, колкую ругань от служивых, руководивших столь отвратительной похоронной процессией, вспылил, но пришлось стерпеть – не то место, чтобы воспротивиться, постоять за себя. Наслышан ранее, бывали случаи, стражники стреляли в непокорных, списывая на попытку к бегству. А Никита жаждал жить, жить во что бы то ни стало, одолеть обрушившиеся невзгоды и вернуться домой.

Наконец пароход достиг Киренска. Ссыльные направились по трапу на берег, помогали больным преодолеть сходни, шли вяло, подгоняемые бранью конвоиров. Больных определили в лагерный лазарет, остальных кого в барак, кого в карцер, в кой и попал Никита. Серое, видавшее виды строение, с бревенчатыми стенами и низким перекрытием, тесное. В отсеке, куда поместили Никиту, сидели на нарах трое заключённых средних лет, худые и обросшие, с лицами, обречёнными на муки, в глазах безразличие, безучастие к чему бы то ни было, даже не удостоили испытующими взглядами нового узника. Так, скользнули очами по новичку и погрузились в угрюмость.

Никита осмотрелся, определился с лежаком, прилёг, подложил ушанку под голову и уставился в потолок, говорить с сокамерниками не хотелось. За время изнурительного подневольного пути и гнетущих дум устал, и тело просило покоя. Физическая утомлённость взяла своё, веки сами закрылись, и уснул. Сон был сумбурный, снилась всякая всячина, таинственные видения менялись на зловещие картинки, какие-то демоны пытались догнать, спасался бегством, а ноги делались, словно чугунные, запинался, падал, вставал, просыпался, вздыхая, и снова засыпал.

Киренское уездное управление. Главенствовал здесь городничий, вершил всеми делами в городе. Это был отчасти пересылочный пункт ссыльнокаторжных, что перегоняли и перевозили из иркутских тюрем до золотых промыслов и на лесоповалы или направляемых обратно по каким-либо причинам, если таковые имелись, и содержалось здесь немалое число казачьего войска. В основном же под его влиянием находились: заготовка пушнины, леса и его переработка, земледелие, сборы налогов с жителей, купцов и торговцев, других заведений, извлекавших выгоду и, конечно же, развитие городской среды.

На следующий день Никита покинул карцер. Где-то перед обедом лязгнул засов, и распахнулись двери. Появившийся на пороге казак громким окриком известил:

– Огородников!

Никита привстал с лежака.

– Хватит бока мять, на выход!

Покорно исполнив приказ, поднялся и направился к выходу, а выйдя наружу, вздохнул полной грудью свежего воздуха и глянул на небеса. Серые облака медленно плыли, они выглядели располневшими и вроде как находились в раздумье – куда далее плыть, на каких сопках добавить снежок? Конвоир запер карцер и подтолкнул Никиту:

– Пшёл! Чего размечтался? Не вздумай дурить, у нас тут строго, побежал – стреляем без предупреждения.

– Куда поведёшь, солдат?

– Без разговоров, куда надо, туда и поведу.

– Почто так неприветливо?

– А с вами только так, иначе не вышибить из всех вас воровской и бандитский дух.

– Я не вор и не бандит, – нервно отреагировал Никита.

– Неуж ангел? – расхохотался казак. – Надо же, случайно к нам залетел.

Что тут перепираться, пустое слово. Никита продолжал шагать молча, возвратившись мысленно в Бодайбинскую резиденцию. «О чём сейчас думает Ксюша? Как же нелегко осознавать ей предстоящую долгую со мной разлуку, хватит ли у тебя, любимая, осилить, преодолеть гнетущую душу пропасть меж нами? Помогай тебе бог перенести все тяготы и дождаться своего избранника. А я так думаю, хоть мы и отдалены, а любовь не остудить, нет, не остудить! Твёрдо в том уверен! Если два человека в признании поклялись, заверили, так это навечно, и никакие напасти не сломят веру. Обидно только за бесцельные лета, что придётся прожить в неволе…»

Полицейская канцелярия встретила Никиту своей обыденностью, свойственной подобным учреждениям: канцелярской сухостью, запахом ваксы и дёгтя от начищенных сапог разного рода чинов и служивых, постоянно сновавших взад и вперёд, и прокуренными стенами.

Унтер-офицер, изучив документ, касавшийся Огородникова, окинул оценивающим взглядом заключённого и хрипло прогнусавил:

– Старший смотритель, а золото крал, и много ли?

– Не крал я, милость ваша, в подлог попал.

– Ага, само в карман сыпалось, – ухмыльнулся полицейский. – Бумагу пошлём в губернию с уведомлением оставить тебя на лесозаготовках. Молодой, крепкий, мало тут таких, всё боле хилые, поднимут край бревна, а самих качает из стороны в сторону, коленья дрожат и подгибаются. А ты, смотрю, и без топора сосну свалить мастер, – с усмешкой заметил городовой.

– Благодарствую за оставление в здешних краях, – воспрянул духом Никита от мысли: «Не придётся продолжать нелёгкий путь на повозке или розвальнях, а больше пешим ходом, преодолевая этап каторжанина, при ленских берегах останусь».

– Ишь, глаза заблестели, не радуйся, послаблений не жди, заготовка леса потяжелей рудников, и всё через руки и пуп.

– Ваше благородие, непосильный и подневольный труд – он всюду тяжкий. И здесь вынесу, куда деваться.

– С сего дня поселят в бараке, да смотри, средь ссыльных смуту не заводи и на побеги не соблазняй, а не то… одним словом, если не дурень, надеюсь, понятно изложил, тут снисхожденья не жди, сразу в расход.

– Ваше благородие, просьбу можно изложить? – спросил Никита.

– Валяй, – бросил с безразличием офицер.

– Оставили бы, как и меня, на лесоповале Захара Кречетова, мужик жилистый и в теле крепок.

– Чего так, уж не компаньон ли?

– На одном прииске работали.

– Один, значит, золото воровал, другой мастак животы вспарывать, – ухмыльнулся унтер-офицер.

– Клянусь, не воровал я золото, а Кречетов не убийца, за своё заступился.

– Это я уже слышал – не воровал, никого не убивал.

– Пред Богом присягаю. – Никита перекрестился.

– Подумаю, – сухо ответил унтер-офицер.

Зима вошла в свои права повсеместно, накрыв плотным белым одеянием тайгу, а вместе с ней Киренск, уездные сёла на Лене и все деревеньки за её пределами. Вся Сибирь теперь выглядела истинной Сибирью – заснеженная и морозная, порой с пронизывающими ветрами, позёмкой и метелями.

Река Лена здесь широка, она подо льдом и представляет собой огромное длиннющее поле, ограниченное берегами. Ровное белое поле. Правда, утром оно голубое, днём под лучами солнца ослепительное, а вечером синее. И так изо дня в день. Весной становится серым, тому причины – сажа от дыма печных труб поселений и наступившее тепло. В такой период года река напрягается, пытается как можно быстрее освободиться, сбросить с себя ледовый панцирь. Она подмывает его снизу, а его поверхность точат яркие солнечные лучи. Структура льда меняется, его упругость слабеет, появляются трещины, они расширяются, куски разной величины оползают, образовывается то там, то сям полынья. А река, почуяв слабину ледяного покрова, могуче напирает, приводит его в движение, сплошное и шумное, предоставляя миру созерцать ледоход.

Но пока зима, а до весны нескоро.

Ссыльнокаторжные в два десятка человек пилили деревья, валили, топорами обрубали ветви и сучья. Валили сосны, лиственницу, попадал и кедр. Сортировали и распиливали на длинномеры по шесть саженей, какие на три. Порубочные остатки сжигали в больших кострах, временами подходили к огню, грели озябшие руки, ноги и снова принимались за валку. Лошадям отдыха не было. Впряжённые в волокуши, они таскали брёвна к берегу Лены, там их сортировали по длинам, складировали в штабеля, вершинник отдельно, как неделовой, в основном на дрова. Пар валил из лошадиных ноздрей, морозец донимал, но и отступал от разгорячённых животных, он оседал на их шерстяном, а равно на волосяном покрове.

Шарканье пил и стуки топоров разносились по всей деляне, временами слышались окрики конвоиров, не дававшие расслабляться каторжанам. Служивые попеременно обходили работников. Менялись, когда мороз проникал под полушубки, грелись у костров, другие продолжали наблюдать за трудом людей.

В течение нескольких дней произошел ряд происшествий, имевших печальные последствия. Начало положил побег двух каторжан. На поиск были отправлены четверо казаков. Верхом на лошадях они быстро настигли нарушителей установленного порядка. Где им было скрыть следы, оставляемые ими в безмолвном урмане, на никем не тронутых снежных покрывалах? Если б мела метель, то да, замело бы – и ищи-свищи беглецов. Но и неизвестно, где они нашли бы свою погибель от голода и холода вдали от поселений.

Беглецы при виде казаков ожидали выстрелы в спину, но они не последовали. Привязав верёвками обоих к сёдлам, их заставили на привязи мерить ногами обратную дорогу. Доплелись еле живые, им дали ночь отлежаться, а на следующий день прошлись шомполами по спинам, не обошлось и другим наказанием – били кулаками сколь хотелось, на ноги надели оковы и отправили на лесосеку. Через неделю обоих не стало – простуженные, намедни избитые и от натуженного труда скончались.

– Всем урок! – грозил урядник пред ссыльными. – Повезло беглецам, неделю прожили, а то б пристрелили в первый день, как собак бешеных.

«Где ж повезло им, на их месте лучше сразу пуля, чем в муках маяться», – подумал Никита.

– Несчастные, покинули мужики землю безвременно, – сокрушался Захар Кречетов.

– Покинули, – соглашался Никита. – А знали, добром не кончится, невмоготу и сроки большие подтолкнули, на авось кинулись, а выходит, навстречу смерти пошли. Чего было лета не дождаться, а тут зима, на снегах следов оставили, э-эх, не додумали мужики, вот и… – рассудил Никита.

Работали в эти дни Огородников с Кречетовым в паре, с ними ещё трое осуждённых. Никита призвал Захара придерживаться ближе к нему, и тому стала причина. Каторжанин по фамилии Хрипач, по натуре наглый и бесцеремонный, в бараке привыкший верховодить над всеми, и всякий побаивался его. В один из дней забрал хлебную пайку у соседа по нарам. Кречетов возмутился, голосом осадил Хрипача, а тот кинулся на него с кулаками. Вряд ли Захар сдержал бы вскипевшего самозванца-старосту, хотя и силён был. Но тут подскочил Никита, сбил с ног Хрипача, он свалился и выронил хлеб. Никита тогда его упрекнул:

– Что ж ты, хуже волка? Зверь, и тот своих собратьев в стае не трогает! Подними хлеб и верни человеку.

Сторонился после этого Хрипач Никиту, уважая его силу, но и затаил злобу на него и Захара.

Но так случилось, через два дня Хрипач погиб – убило свалившимся на него стволом дерева, задавило, стонал недолго и затих.

– Вот уж и впрямь Бог шельму метит, – без злобы подметил Кречетов.

Часто ночами Никита думал о Ксении, её отце и стариках, вспоминал своих родителей, с которыми не виделся на протяжении нескольких лет. Всё недосуг, отдавался работе, ширились горные работы, вовлекая всё новые золотоносные участки вверх и вниз по течению Бодайбо и её притокам, расширялась постройками и Бодайбинская резиденция.

Всё бы ладно и нашёл бы время побывать в Нюе, увидеться с отцом и матерью, показался бы с молодой женой Ксюшей. И мечтал об этом, в эту же зиму поехать после свадьбы. Но ни свадьбы, ни поездки не состоялось, оборвалось всё разом и взялось пеленой. Похоже на страшный сон, ставший реальностью и с глубокой раной на душе.

Не покидали Никиту мысли и о подлых Мыльникове и Шамонове, так резко изменивших его жизнь, надломавших судьбу до боли в груди. «Как же изобличить тварей, как переставить случившееся с головы на ноги? Что смогу сделать?..» – мучил себя Никита и не находил ответа.

«Каторжные годы – это надолго, с ними утечёт много воды, и не знаешь, насколько подорвётся здоровье и выживешь ли? А мерзавцы, не исключено, покинут промыслы и станут жить припеваючи неизвестно где. Значит, Шамонов крал золото, а я и не приметил, и продолжает красть и, разумеется, знает Мыльников, иначе бы не привлёк его к своему злому умыслу. Оба в одной связке, каковы ж подлецы! Нет, надо выкарабкиваться из этой ямины, надо! Но как? Бежать, так участь всякая вылезет. Погоня не уймётся, пока не догонят и не убьют, а того хуже схватят, вернут и отправят в кандалах к чёрту на кулички… Прав был Аврамов, мол, присмотрись к Шамонову, да и Герасимов настораживал, а я как-то не придал особого значения, не проникся сказанным…»

Размышления о побеге всё более Никиту стали донимать по весне. Она пришла ранняя, лёд на Лене ломало с треском, громоздился, вода напирала и всей мощью шумно крошила зимний панцирь на большие и малые куски. Сплошное поле колыхающегося льда плыло по руслу, вызывая восхищение.

«Вот бы на одну из льдин – и уплыть вниз до Витима, там с какой баржой, а лучше и безопаснее – пешком от чуждого глаза добраться до резиденции. Нашёл бы укрытие, осмотрелся и нашёл бы управу на Мыльникова и Шамонова, схватил бы за горло, припёр к стене…» – размечтался Никита.

Дума о льдине натолкнула Никиту на идею, от которой встрепенулась душа, вызвала восторг. А в конце мая, с началом спуска на воду заготовленного леса к обвязке в плоты для сплава, и вовсе загорелся намерением. Оно обрастало смыслом, могущим помочь освободить себя от постылого режима, сохранив жизнь, а там будь, что будет. Не сидеть же сложа руки, прозябая и терзая себя каждодневно.

Сплавиться с лесом – нужна чья-либо помощь, и надёжнее Кречетова не сыскать. И решил Никита посвятить Захара в свою сокровенную тайну. Захар задумался, проникся опасной целью Никиты, желанием совершить возмездие. Не отговаривал, но предупреждал, насколько чревато может для него всё закончиться.

– Ты, Захар, главное, подсоби мне положить начало, а там гляну, куда выведет.

– Выждать потребно до июля, сейчас вода дюже холодная, остудишься и здоровье подорвёшь.

– Тянуть до июля невмоготу, в июне бежать собираюсь, вода более-менее. Я крепкий, не должно здоровье подвести.

– Смотри, как бы не жалел опосля.

– Спешить мне надобно, прямо зудит нутро разобраться с Шамоновым и урядником. Пускай снова арест наложат, кандалы наденут, но разберусь прежде.

– Сиганул бы тоже, с тобой не страшно. С тобой, Никита, и умереть не боюсь.

– Рано собрался умирать, веру потеряешь – считай, пропал, а нам жить надо!

– Надо… – вздохнул Захар, вспомнив семью.

– Плоты вязать начнём, так поглядывать на конвоиров, отвлекутся, тут и отодвинем в реку две, а то и три лесины, поднырну под них, уцеплюсь снизу за обвязку, а ты багром придашь им ходу, пуще оттолкнёшь к течению.

– Лучше четыре бревна, надёжней. Промеж ними послабление дадим, чуток раздвинем, чтоб нос мог высунуть, не рыба, чай, а дышать долго придётся.

– Согласен, четыре ловчее. Но обвязать надёжно, не дай бог, брёвна разойдутся, тогда… Ай, не буду о худом. Плыть придётся до поворота реки, а то и дальше.

– Не околеешь? – засомневался Захар.

– Малость и подмёрзнет тело, а выплыву, там до берега – и в лес, пробегусь, согреюсь, погони не должно быть, если всё складно выйдет. Уйду в глубину тайги, огонь разведу, обсушусь.

– Спички замочишь, чем костру искру дашь?

– Пару жестяных коробков со спичками подготовил, обмазал живицей, в кожу натуго завернул и поверх смолой заклеил.

– Тут как-то на деляне нож обронил конвоир, искал он его, не найдя, плюнул, а я краем глаза приметил и спрятал. Покажу, где, забери, всё же для руки оружие.

– Вещь нужная. В этом тебе, Захар, премного благодарен, как нельзя вовремя! С ножом-то сподручнее тайгу осилить, – обрадовался Никита. – Всё складывается как надо, лишь бы стража не ударилась в сомнения, утоп ли я.

– Приходилось мне лес сплавлять сезона два. Редки, но бывали случаи с гибелью плотогонов, скользнёт кто меж брёвен и барахтается, лесины-то не раздвинешь, трудно выбраться, а ежели головой ударится и воды хлебнёт, так и вовсе ко дну уходит. И тебя сюда подпишем. Так что конвоиры не шибко разбираться возьмутся, утоп да утоп, спишут, им нашенский живот, что гусеницу с лица земли стереть, задавят и тут же забудут.

– Если б твои слова, Захар, Господь услышал, оно спокойней мне было б.

Зима окутала Бодайбинскую резиденцию основательно – снега, морозы, туманы. Из печных труб добротных домов, изб и домишек поднимался дым, в основном по утрам, и вечерами жители не позволяли выстудиться жилью. Топлива хватало, в каждом дворе, усадьбе запасы основательные – чурки и поленницы колотых дров. Топились печи и в казённых постройках – правлении Компании, полицейской канцелярии, казармах, в торговых лавках и иных купеческих заведениях. Внешне жизнь вроде как замерла, теплилась, но это на первый взгляд.

Большинство жителей на улице без нужды не показывались, обременяли себя занятием дома – починить одежду, обувку, инвентарь какой; иногда во дворе – очистить от снега крыльцо, дорожки, распилить один или два длинномера на чурки, расколоть в поленья, восполнить похудевшую поленницу. В дни спада морозов находись, и кому припала нужда поставить сруб хозяйственной постройки или баню для себя или на заказ.

Что касается охотников, так часть покидали резиденцию на два, а то и на три месяца и занимались промыслом в тайге, в отдалённых распадках, проживая в охотничьих зимовьях – махоньких лесных избушках, построенных из не особо толстых брёвен. Кто облюбовал ближайшие урочища и не строили зимовья, добывали пушнину время от времени. Уходят с ранним рассветом в свои угодья, и на целый день. Обойдут путики, проверят силки, снимут трофеи, снова насторожат ловушки и возвращаются поздним вечером домой. И так через каждые три-четыре дня, а то и через неделю.

Соболь, белка, лиса, горностай – та пушнина, чем богата тайга. Зайцев тоже ловили, а как без них, полно сигают промеж деревьев и кустарников, тропы натаптывают, от мороза убегают, согреваются. Поймал косого – и тоже некая радость: мясная добавка к столу; мех не особо ценный, но шкурки на шапки и рукавицы даже очень как годны.

Прошло Рождество Христово, минули крещенские морозы, наступил февраль. Он такой же морозный и стал ветряный, тянуло больше с запада, с низовья Витима. И если так, то дым печных туб клонился к восходу, стелился, и уносило его прочь, дымовая шапка над резиденцией исчезала, солнце ярче светило, поливая округу добрым светом, и вселялась бодрость в души, радовала очи, наступало предвестие – пройдёт месяц-полтора, и солнце озарит землю по-весеннему, согреет теплом.

Мыльников с октября по февраль не раз видел Ксению и два раза пытался с ней заговорить, однако разговора не получалось, спешила, ссылалась на неважное самочувствие и настроение. Но Мыльникова её отчуждение не останавливало, не сразу, пройдёт срок и угомонится, остудит свою любовь к Огородникову, тогда обмякнет нрав.

И всё же в первых числах марта Мыльников в очередной раз, в воскресный день, увидев Ксению, она шла из церкви, остановил её со словами:

– Ксения, постой, поговорить бы надо.

– Об чём, Степан Тарасович?

– Присматриваюсь к тебе, всё маешься, терзаешь себя, нельзя так. Знаю, о женихе печалишься, а ему сейчас, поверь, ни до кого, равно и не до тебя, каторга, она всякого сломает, а он на годы определён и не знает, суждено ли живым остаться. Время идёт, о себе подумай, красота спадёт, завянет, кому нужна будешь?

– Зачем, Степан Тарасович, так выражаетесь, и так на сердце боль лежит, а Никита вернётся во здравии, а красота меня не волнует, лишь бы воротился.

– Это, Ксения, не ты говоришь, жалость к Огородникову сдерживает, не отпускает. Помнишь, сорвался я прежде со своими чувствами пред тобой, так оное состояние до сей поры во мне и пуще прежнего душу колышет. Не могу смотреть со стороны на твои мучения, оставь пустое, спустись на землю, выходи за меня, обвенчаемся пред Богом и по совести. Жить будешь беспечально, не обижу, слова поперёк не скажу, одену с иголочки, а изводить себя, молодость понапрасну сжигать не пристало.

– Помолвлена я с Никитой, он мой суженый.

– Заладила: помолвлена, помолвлена, так и я могу к Семёну Савельевичу прийти и руки твоей попросить…

– О чём вы, Степан Тарасович? – перебила с нахлынувшим волнением Ксения. – И неможно так, негоже! Согласия в том не дам, и отец разгневается. Ни к месту такое затевать, и не вздумайте.

– Ну, к родителю я подход найду, дело за тобой. Подумай, не тороплю, но и не затягивай, упустишь меня – второе такое счастье не сыщешь. На промыслах работяги в основном семейные, другие концы с концами связать не могут и пьянь-голытьба меж ними. А у меня через год-два повышение ожидается, либо исправником назначение получу, либо в губернскую управу на службу определят. Так что крепко задумайся, Ксюша. – Мыльников пылко говорил слова, особое ударение сделал на ласкательное имя, со смыслом.

– Степан Тарасович, не пристало бы наседать, трудно понять вам меня.

– Всё по имени-отчеству, не к месту потребляешь, не в официальном положении расположены, с душой к тебе, а ты упрямишься, не горячись и подумай, спешка – плохой помощник.

– Что ж вы рвение проявили и Никиту осудили? – Ксения, сдержав слезу, упрекнула Мыльникова.

– Ксюша, мною рвение не проявлено, напрасно укоряешь, служебный долг исполнял, не более. И обстоятельства тому обязывали. Известно стало о хищении Огородниковым золота, а скрыть факт сей при свидетелях, в защиту стать, так сам бы в немилость попал, а то и хуже. Легче было бы, если вора однозначно на каторгу отправили, а защитника от службы отстранили? Ну, не исправить положение. Исправник Ракитников Никиту осудил, супротив закона не пойдёшь, наслышана поди, сколь строго на промыслах с теми, которых с золотом приметили.

– Нас сие не касается, уж увольте меня, Степан Тарасович, спешу, – промолвила Ксения и оставила собеседника наедине с собой.

Выждав месяц в наступившие апрельские дни, когда по резиденции в полной мере гуляла весна, а на сопках продолжали лежать снега, Мыльников посетил мастерскую Компании. Рабочие, занятые каждый своим делом, обратили внимание на урядника: «С чего это вдруг пожаловал?»

Унтер-офицер окинул взглядом трудившийся люд, осмотрелся. Запах свежей стружки и пары масляных красок витали в просторном помещении. У одной из стен ровным штабелем сложены сухие плахи и доски, приготовленные к распиловке для столярных работ – резки по нужным размерам и обработке. Подошёл к Подкорытову.

– Помогай вам бог, Семён Савельевич.

– Помогает, не жалуюсь.

– Заглянул к вам.

– Не крал, не убивал, никого не обидел, чем же привлёк внимание, ваше благородие?

– Упаси вас от напасти, а случись, так заступлюсь, будьте уверены. Поговорить бы надо, но не здесь. – Мыльников кивком дал знать уединиться за стенами мастерской.

«Глянь на него, заступник нашёлся», – про себя ухмыльнулся Подкорытов, а вслух выразился:

– Пойдёмте, властям отказать прав не имею, перекурю заодно. – Положил инструмент на верстак и направился к выходу. Четверо же рабочих вопросительно глядели вслед Семёну и уряднику.

Оказавшись на улице, Подкорытов закурил, вопросительно посмотрел на урядника, и Мыльников начал непростой разговор:

– Намедни, Семён Савельевич, виделся с вашей дочерью Ксенией. О том о сём беседу вели, до сей поры томится она по Огородникову, так успокаивал её как мог.

– А вам-то какая печать до этого?

– Неравнодушен я к Ксении, оттого и пекусь, уберечь пытаюсь, тоска-то – она зараза вредная, человека до болезни довести способна.

– Неравнодушны, так спасибо на том, сочувствуете, значит.

– Глубоко не равнодушен. Понравилась мне Ксения с тех пор, как впервые на службу прибыл, запала в душу, полюбил, право, не обессудьте, а вот до этого времени молчал, прознав, что у неё избранник имеется, оказавшийся преступником.

Подкорытов вскинул брови: «Чего говорит урядник?! Вот как, аж уши режет», – а вслух произнёс:

– И что из этого?

– Вокруг да около ходить не в моих правилах. Не знаю, как воспримите, замуж её взять желаю, заботой окружить.

– Хм, незадача, Никиту Огородникова Ксения ждёт, а срок каторги, знамо, велик, она и печалится. Немалая уже, взрослая, и ей решать, к какому пристать берегу. Не отступит, не изменит выбора, да и Никита нам по нраву, а вроде похитил золото, так не верим мы. Не из таковых он. Не иначе происки чей-либо злобы или зависти, Господь-то всё примечает, каждого грешника на своём незримом для всех поводке держит и выведет шельму наружу, сдёрнет маску, покарает, не уйдёт от возмездия.

Последние слова Подкорытова с неприятностью принял на слух Мыльников, отдалось в животе холодом, но продолжал гнуть своё:

– Семён Савельевич, срок-то немалый у каторжанина, немощный вернётся, а того хуже, пропадёт.

– Твари всякие пропадают, а человек не падаль, – с нервозностью ответил Семён.

– К тому выражаюсь, ведаю, сколь сгинуло на рудниках, и сами осведомлены, на здешних золотых промыслах подневольные помирают. А кто в бега, так настигнут и расстреливают.

– Знамо, но и слыхал, не всех вылавливают.

– То ж единицы и всё одно в неизвестность канули, а если и живы, так прозябают в скрытности, прячутся, словно крысы в норах, боясь на люди показаться, – возразил Мыльников, ему не нравилось, в какое русло перешла беседа, не в волнующую его тему, и перевёл разговор: – Не о том речь ведём с вами, Семён Савельевич, не о том, о жизни насущной говорить потребно, речь-то поднимаю посодействовать пониманию моих стремлений относительно Ксении. По доброте, по совести в жёны взять, царской роскоши не обещаю, не те возможности, а нужды ни в чём не будет испытывать, как понимаете, на государственной службе и на хорошей характеристике значусь, перспектива не заставит ждать.

– Степан Тарасович, вы из меня тянете непосильное, супротив дочери пойти не могу, клясть себя придётся, и родители мои шибко упрекнут, если поддержку вам окажу.

Подкорытов, докурив самокрутку, бросил окурок наземь и дал понять о прекращении разговора последним своим словом:

– Так что извиняйте, Степан Тарасович, не помощник я вам в таком положении… Пошёл я, работа ждёт, начальство спросит.

Мыльников шёл от мастерской обозлённым, задето его самолюбие. Где это видано! «Как же так, простолюдина – и вздумал мне перечить, мне – уряднику, помощнику исправника, обладающему властью посредством полицейской канцелярии в резиденции и на всех промыслах. За честь бы принять – породниться, а тут смотри-ка! Ух, эта строптивость мужицкая. Думает, отступлюсь, как бы не так, силою возьму, а понесёт, дитя родится, так куда денетесь? В ноги упадёте, а я покуражусь, выжду и смилуюсь, прикипела всё же Ксения к сердцу, так обвенчаемся, и всё уляжется, уважаемым зятем в доме Подкорытовых стану. Шамонов золотишком снабжает с регулярностью, так при сих возможностях жизнь в малину превращу, и думы у Ксении об Огородникове выветрятся. Чего там, если соперник сильнее оказался, принять надо как есть, ети вашу непокорность. Она боком вам вылезет, а мне в удовольствие…»

Наряду со служебными обязанностями теперь Мыльникова донимали мысли, где и при каких обстоятельствах завладеть девственностью Ксении. «Куда ни крути, как ни думай, провернуть эдакое возможно наедине вдали от жилья, я и Ксения, без какого-либо случайного человека. Помощь этому только тайга. Ягоды, грибы пойдут, так направится собирать, выждать день удачный, и всё сложится. Хоть во всё горло ори, лес скроет отчаяние Ксении. Остынет гнев, растает гордость, и смирится. Куда захочу, поверну, покажу вам, Подкорытовы, чья кровь верховодит!..»

Незанятый делами народ Бодайбинской резиденции высыпал на берег подивиться ледоходу на Витиме, силе его движения, торопившей вскрытый и ломаный панцирь освободить реку. Громада льда и заторы выпирали его на берега, а, схлынув, часть оставалась на суше, и сверкали тысячами игл, ударь по ним – рассыпались звуком хрусталя.

Первым пароходом прибыл Аврамов на свои шахты, одновременно с ним и горные инженеры; так же доверенные лица купцов-золотопромышленников «Компании Промышленности» с мастерами по породам и добыче благородного металла. Прибыло и разного люда, кто не впервой на приисках, вновь на заработки, а иные новички.

Речка Бодайбо, а равно и притоки, освободившись от ледового покрова, получив свободу, несли воды весело, бурливо; радовались концу зимы и таёжная птица и зверьё.

Ступив на землю резиденции, Аврамов с Герасимоввым услыхали об аресте Огородникова. Прежде чем выехать на прииски, не веря слухам, посетили горно-полицейскую канцелярию.

Радушно встретил гостей Ракитников, а те вопрошали, при каких обстоятельствах наложили арест на Огородникова, в чистоте души которого у них никогда не возникало сомнений.

– Да, да, Пётр Григорьевич, к вашему и нашему удивлению и сожалению, действительно старший смотритель Огородников прошлой осенью попал под арест, взят под стражу с похищенными самородками. Скрыл золото, а посему по закону осуждённый и сослан по этапу в места, для таковых предназначенные, – излагал исправник Ракитников подчёркнуто, торцом графитного карандаша постукивал по поверхности стола, придавая каждому слову неоспоримость и взвешенность.

– Святослав Герасимович, уважаемый, никак не возможно сказанное вами. Никита Огородников похитил золото, абсурд в моём понимании. – Аврамов уставился на исправника. – Ну, никак не возможно, не складывается.

– С поличным взят, господа, самородки обнаружили под полом его избы сразу же по возвращению преступника с прииска. Могу ознакомить с описанием обыска.

– Самородки обнаружили под полом его избы? – опешил Герасимов. – Абсурд!

– Да, да и да, вы не ослышались. И никакого абсурда.

– И всё же Огородников не тот человек, в толк взять этакий факт невозможно. Не подвох ли какой или чей-либо? – Герасимов смотрел на исправника испытующим взглядом, но Ракитников виделся ему искренним.

– Если бы, Стефан Николаевич, если бы, но, как выяснилось, врагов не имел, уважением пользовался, и поэтому подлость устроить ему некому, мотивов нет. Подумайте, кто ж подложит самородки, кто откажется от золота, разве что умом тронутые, а этакие, замечу, не значатся по всем промыслам, в моей практике не случалось такое. Всякий охочий до золота. Кто ж его из рук выпустит, коли в карман попало? А изба бывшего старшего смотрителя замкнутой была и никем не посещаемой, само по себе ж не могло под половицей оказаться.

– Признался Огородников? – спросил Герасимов.

– Никак нет, отпирался, искусно отвергал невиновность. Крестным знамением божился!

– Видите, не врал.

– Милейший, Стефан Николаевич, вор разве признает себя вором? Не приходилось встречать мне подобное, а крест показать, так в том нет трудностей. – Ракитников многозначительно улыбнулся.

– Окромя и свидетель имеется, так всё к одному и выложилось, – встрял исправник Мыльников.

– Свидетель?.. – в один голос выразили удивление Аврамов и Герасимов.

– Смотритель Шамонов имел возможность подозревать и примечать Огородникова в хищении, на то документ имеется.

– Желаете взглянуть? – предложил Ракитников.

– Зачем же, если имеется.

Герасимов глянул на урядника, и ему показалось, от него веяло вздором, измышлением, говорил об этом самодовольный взгляд, выпячивающийся наружу, вроде как торжествующий то ли оттого, что свою заслугу в поимке вора демонстрировал, то ли от чего другого, кто его знает.

– Да и этот факт нельзя было не принять к разбирательству. Я бы вам посоветовал Шамонова назначить старшим смотрителем, рекомендую, весьма ответственная личность, бдительный, не терпящий расхитителей, – посоветовал Ракитников.

Аврамов с Герасимовым покинули канцелярию в полном недоумении, шли молча, и каждый по-своему оценивал случившееся. Огородников находился в столь исключительной приближённости, доверии, и на тебе оказался похитителем золота. Не увязывался его характер с содеянным преступлением, не вписывался в те рамки порядочности, которые свойственны Огородникову и присущи ему. Невероятно, полный бред, кому же можно тогда доверять в контроле при помывке песков, если накрепко надёжный старший смотритель оказался вором, скрытным и хитрым? Нет, этого не может быть, ну, не может! Острый на ум, одержимый работой, вникает с интересом во всё, честный труженик. Что-то не так. А что?! Об этом наверняка знает только Огородников, Огородников, который в настоящее время неизвестно где отбывает наказание, и думается, несправедливое.

Повсеместно на приисках Компании возобновились горные работы – открытые и подземные. Особо придавалось значение последним, они с большей отдачей по количеству добываемого золота. Купцами двигало стремление выхватить из недр наиболее богатые пласты, самую золотую жилу, с лихвой окупить затраты и получить баснословную прибыль. Так и шло, способствовала рабочая мускульная сила, согнувшаяся в трудах изо дня в день с кайлами, лопатами, тачками, не без помощи и конной тяги. Люди, лошади и малая механизация представляли собой добычные работы. С этого года решено перевести все шахты на круглогодичный режим деятельности.

На прииске Аврамов расспрашивал Шамонова, каким образом он изобличил Огородникова в хищении золота, как задержанный реагировал на расследование.

Шамонов излагал, будто читал по писаному листу, мол, не раз примечал издали Огородникова, скрытно запускавшего руки в промывочную бутару, когда рабочие отвлекались на откатку породы.

– Скоро хватал в руку самородок, ну, не камушки же, зачем нужны ему, их полно всюду. Поставить вас в известность, признаться, боялся. Вдруг не так воспримите, упрекнёте, померещилось или со зла оклеветал старшего смотрителя. А зла на Никиту никогда не держал, совместным трудом об одном радели. Когда вы выехали с прииска, не удержался, урядника известил, сослуживец он, тот и проявил интерес, учинил проверку. Вызвали меня в канцелярию после обыска у Огородникова и вправду нашли у него золото, в кожаном мешочке увязано. Исправник дал мне бумагу, ручку, пиши, говорит, всё, что примечал, предупредил строго-настрого, ничего не утаивать. Я и изложил, чего там, раз подтвердилось. При задержании Никита возмущался, уверял не его, отказывался пояснять, откуда у него появилось. Осуждаю Никиту, но и жалко его, не думал, так обернётся. Прямо до сей поры из ума не выходит.

Наедине с Шамоновым говорил и Герасимов, расспрашивал, пристально глядя в глаза, пытаясь сквозь них проникнуть в его душу.

Шамонов старался унять своё волнение и нервозность, но от Стефана Николаевича это не скрылось. Человек, ни в чём не провинившийся, не станет отводить взгляд, в речах будет уверенным, не станет сбиваться. А тут вроде и уверенный, но несёт чем-то недосказанным, не хочет вынести наружу.

– А не врал Аврамову?

– Побойтесь Бога, Стефан Николаевич, всё как на духу, – горячо ответил Шаманов.

– Мне нечего бояться Бога, не грешен, а ты – пока не знаю.

«Неужели что-то прознал? Да нет же, от кого? Всё шито белыми нитками. Берёт на мушку», – отбросил предположения старший смотритель.

– Вот вам крест, всё как есть!

– Воочию видел, действительно ли Огородников золото брал? – продолжал Герасимов.

– Воочию не рассмотрел, подумалось так, сомнений мало вызывало, а обнаружили. Самородки те мне показали в полицейской канцелярии, разные по размеру, диву давался, как он пошёл на такое, ума не приложу. А мне ведь наказывал, смотри, мол, в оба при промывке, шаловливых рук не прогляди…

– Говоришь не рассмотрел, подумалось, сомнений мало вызывало. Так какого дьявола прямо так и не указал в бумаге, что в полицейской канцелярии в деле имеется?

Шамонов растерялся: «Точно что-то пронюхал», – не зная как ответить, пролепетал:

– Видел, подходил он, вроде брал…

– Заладил: видел, вроде брал, – оборвал Герасимов Шамонова.

– Исправника интересовало, запускал ли руки в бутару. Я и указал – запускал. Золото на самом деле у него обнаружили, а не у меня, потому так и ответил.

– У него… – ухмыльнулся Герасимов.

У Шамонова затрепетало нутро, стало не по себе.

«Это тебе не Аврамов, спросил, и всё на том. А этот, как следователь, даже похлеще наседает».

Но тут остепенился: «Да успокойся ты, чего перед ним затрепетал? Огородников любимчик Аврамова и Герасимова, вот им и хочется видеть его белым и пушистым. Стой твёрдо, и всё на том!» – Шамонов смело глянул на инженера.

Герасимов слушал Шамонова и усматривал фальшь, его глаза выказывали противное услышанному пояснению, не вязалась картина, и внутренне Герасимов чувствовал, смотритель излагает поверхностно и голос звучит, как оправдывается, неискренне. Что-то не договаривает, скрывает, но что?..

Свои соображения по сомнительности Стефан Николаевич высказал Аврамову, на что тот отреагировал:

– Не исключаю, Стефан Николаевич, не исключаю, вроде и не то показывает Шамонов. Но куда девать достоверность, самородки-то в самом деле нашли у Огородникова, а это факт, и он, к сожалению, налицо.

– Соглашусь, налицо, но и не чистым выглядит, как-то дурным душком отдаёт.

– Довольно, милейший Стефан Николаевич, к прошедшему возврата нет, и в обратную сторону не развернёшь, знать, так тому и быть, подвёл нас Огородников, и перечить нечем.

– Тревожит меня сие странное событие, не смог им не поделиться.

– Будет вам, Стефан Николаевич, оставим обсуждение, итог-то единый, бесповоротный, а если так, то и наказание справедливое, остальным неповадно станется.

– М-мда, – причмокнул губами Аврамов, – странно и невероятно, но факт…

Двадцать шестого июня с прииска сбежали трое каторжан. Посланные в погоню служивые настигли беглецов в восьми вёрстах от Бодайбинской резиденции, открыли стрельбу, одному не повезло – смертельно раненный, он прожил всего несколько минут. Остальные двое – Еремей Белоногов и Афанасий Шаповалов, ускользнули и под покровом ночи скрылись в неизвестном направлении. Преследовать теряло смысл, пути их неисповедимы. Казаки вернулись и доложили о применении оружия по беглецам, мол, все трое убиты, одного сразу положили, двое убежали, но и их настигли через четыре версты. Тем самым освободили себя от блужданий по тайге и заслужили похвалу от начальства.

– Молодцы! Не упустили, покончили с нерадивыми, – отмечал урядник Мыльников казаков. – А как и где застали и кончили тех двух подлецов?

– В двенадцати вёрстах, где поворот Витима, на скальном гребне. Взобрались на утёс и притаились. Стрельнули раз, ан нет, не внимают, так ещё пальнули, но уже по ним. Замертво разом сорвались и прям в реку, рыб кормить.

– Поделом, в пример другим станет, – сердито выразился Мыльников.

Белоногов и Шаповалов поначалу шли тринадцать вёрст на восток, потом на северо-восток по долине Витима, так и продолжали продвигаться, и чем далее отдалялись от промыслов, тем увереннее убеждались в отсутствии погони. Путь в триста вёрст надлежало одолеть до реки Лены, добраться до сёл Витима или Пеледуя, а там водой уйти на Якутск.

Через двое суток достигли нижнего течения речки Тахтыган, впадавшей в Лену, покрыв восемьдесят четыре версты. Проголодавшиеся продолжали движение, не теряя из виду берегов Витима. Если пройти ещё сто вёрст, откроется затон Воронцовка, на пути множество речушек и ключей, но это мелочь в сравнении с труднодоступностью – нужно преодолеть гольцы, сопки, обойти скальные прижимы, озёра, мари и болота.

Воронцовка известна в Бодайбинской резиденции строительством барж, сюда пригоняли суда на зимний отстой и ремонт, занимались наёмные рабочие и заготовкой леса, сплавом и его разделкой. Оборудованный причал и всё, что связано с плавучими средствами, относилось к «Лено-Витимскому пароходству». Воронцовка, получившая название от речки Воронцовка, представляла собой селение в несколько десятков дворов, не считая контору пароходства, склады и хозяйственные постройки различного назначения.

К счастью, до Воронцовки вёрстах в десяти до неё, почти в истоке неизвестного им ключа наткнулись на зимовье, определили: вероятно, охотник очень давно не посещал его, выглядит оно как заброшенное. За эти дни трудных и тревожных скитаний не до разговоров, только вперёд, подальше от промыслов, а добравшись до лесной избушки, отдохнули по-людски и впервые могли наговориться.

– С каких мест ты, Еремей? – спросил Шаповалов.

– С волжских берегов.

– За что ж в каторжниках оказался?

– В деревне нашей дед жил одинокий Корней Загодаев, в годах шибко преклонных, а в ногах ещё силёнку имел, рукам не давал скучать. Из хозяйства одна коза в хлеву и кот на печи. Проживал на земельном наделе, даденном помещиком Фомой Тарабулиным. Хата старенькая, ветхая, но крышу держала. Один как перст, где ж ему совладать с оброками, наложенными Тарабулиным? Помещиков таких поискать – днём с огнём не сыщешь, скверный по характеру, спуску крестьянам ни в чём не давал, ни отдыху, ни продуха. Все у него в долгу, как его баба в шелку. По натуре жлоб и на башку твердолоб, стукни в лоб – зазвенит, как чугунок, упрямый – спасу нет, хитрый, как лис, сердобольности не знал. Вот такой разноликий супостат, он судья и присяжный поверенный. Так одолел Тарабулин деда, сживал со свету, не отдашь долги, не вернёшь затраты – земли лишу, из избы спущу, с сумою по миру пойдёшь. Загодаев всю жизнь с женой Ефросинией на него пахали, сеяли, гроши, и те не получали, на крохах держались с голоду бы не помереть, и он же в долгах остался. Где ж справедливость? Жену преждевременно похоронил. Один, бедняга, так дай ты человеку свой век дожить, ан нет, возымел, долги тарабулинские мерещатся. Несказанно Корней переживал унижения, а где найти управу на неуёмного хозяина? Кто при деньгах, тот и прав, попробуй отбейся от него без копейки в кармане. Надежда Загодаева один сын родненький, а его судьбу край, как судьба повернула – рекрут и на Кавказской войне. Сам знаешь, сорок семь лет наша Российская империя Северный Кавказ завоёвывала, победу одержали, дед надеялся, сын вернётся, а тут опять на другую войну послали, в Бухарский поход, будь он не ладен. В сражениях с бухарскими вояками погиб евонный сын, а узнал Корней, так и сник вовсе, постарел вмиг, годами ещё старше стал. Крестьяне жалели Корнея, а заступиться как? Никак, осадит Тарабулин одним махом. Редкий день Тарабулин не глумился над дедом и сына своего Казимира на то поставил. А этот – каналья тот ещё, перещеголял отца, хватка похлеще будет, так и давай наседать на Загодаева, усердие тому прилагал, стращал по всякой разной мотиве. И надо же, как-то проходил я мимо двора Загодаева, слышу ругань несусветную от Казимира, а дед сидит на крылечке и горестно плачет, навзрыд, слёз-то от горя и старости нет, кончились, так трясётся всем телом от кручины тяжкой, вздрагивает, руки не знает куда деть, а тот долбит одно по одному. Схватил тиран козу Загодаева за рога и верёвками вяжет, увести вздумал, это ж последняя кормилица дедова, иначе смерть без неё. Меня как резануло, а я заводной на несправедливость, так прямо зло взяло, вскипел и ворвался во двор и осадил злодея, чего, мол, над Корнеем кружишь, на вид орёл, а на ум осёл, волю отцову под деда копаешь! Как он поднялся, красной мордой покрылся, зенки вылупились, кровью налились, к копне сена кинулся – и за вилы. Тогда мне подумалось: «Не жилец я, заколет». Огляделся, смотрю, заготовки на оглобли к сараю прислонены, в мгновение ухватил одну, стою – готов вилы отбить. Казимир и впрямь намерился лишить меня жизни, куда деваться, размахнулся вышибить вилы, а ён споткнулся о корыто, так оглобля не по вилам, а по его голове наотмашь сыграла. Он дрыгнул ногой пару раз и дух испустил. Я опешил, дед про лихо забыл. Смотрим, Казимир обездвиженный. Испуг взял меня, и дед ужаснулся. Загодаев первым в себя пришёл и молвит: «Ты, Еремей, беги со двора, а смерть Казимира на себя возьму, всяк поверит – мой двор я его и огрел за унижения, мне и отвечать. Сколь мне жить осталось – год, два, а можа, дней несколько, ради кого свет коптить, а тебе жить да жить». Нет, говорю ему, где видано, не пристало, чтоб старца под казнь подводить, да за кого? За ирода! В немилость попаду, на каторгу сошлют, но знать буду, одним истязателем на земле меньше, а Тарабулин боле не сунется к тебе, упрямство убавит, испужается, как бы кто и его оглоблей не навернул или вилами не проткнул, знает же, изувер, сколь ненависти людской на себя породил… – Еремей вздохнул, примолк на минуту и продолжал: – А дальше, Афанасий, скажу тебе, страшней сна кошмарного. Доставили в Пермь, тюрьма пересылочная, арестантов – скопище и разных мастей, один одного хлеще. На этап отобрали сто двадцать душ, в числе энтом и я. Объявили с ухмылкой: по этапу отправят каторжным поездом, подумал, всё не ногами топать, повезут! Каторжанам, что со сроками большими, цепи на ноги, и мне такие ж достались, пятнадцать лет – не два-три года, к опасным преступникам приписали, и таковых треть будет. Ворота открыли тюремные, выпускают попарно, оковы в руки, чтоб ноги не били, идём цепями звеним, все в шапках в один манер – серые и под блин шиты, напялили на головы лысые и шагаем в штанах и сюртуках острожных, у всех лица каменные, в глазах покорность и безнадёжность. Слабые здоровьем кинулись к подводам, вещевые мешки уложить и самим запрыгнуть, шум, гам. Конвоиры, офицеры кричат матерно, порядок наводят, не позволяют заключённым, имевшим здоровье, на подводы сесть, не моги! Пешком и только. За нами ссыльных вывели, те без кандалов, но руки связаны, и по четверо, телеги для них, оно и женщин десятка два вывели. Боже мой, наголо стриженные головы косынками прикрыты, в одёжке, правда, не в арестантской, а как есть, в деревенской. В тюрьме пересчитали, за воротами пересчитали и по всему этапу пересчитывали, как птиц в курятнике. Двинулись с Перми, тут и дошло до меня через ноги, каким арестантским поездом отправили. Сбежать – не сбежишь, все в колонне промеж собой подвязаны, а кто на повозках, те к повозкам – и на замок. Шагали цельными световыми днями, как в пять часов поднимут, так до самого позднего вечера, пока до очередной этапной ночлежки добредём. С ног валимся, ноги гудят и трясутся от устали и недоедания. Питание-то скудное выдавали, на считаные копейки рассчитано, да крадут конвойные, сокращая пайку, так что не разгонишься и челобитную не подашь. Ссыльные против нас, каторжан, по ходу движения в сибирских сёлах оседали на поселение. Где кого определяли по три – пять, где по семь человек и со сроками разными на поднадзорную приписку кого на три, кого на пять, встречались на вечное, пока душу не отдаст. Завидовал я им, мучения этапа закончились для них, а тут продолжай оковы тащить и не знаешь, осилишь ли кандальный путь, где смерть найдёшь. Дождь, мокрота, слякоть, ветра, пыль, солнцепёк не в счёт, так и шагали несколько десятков суток. Познал тогда я, как велика Русь! Доковыляли до Иркутска. А там две тюрьмы, не ожидал зреть, надо ж выстроить две громадины, в одну из них и поместили – центральная Александровская. Неделя проходит, так пополнение шло, с этапов и сюда, народу – тучи! Ранее прибывших арестантов кого куда пересылали. Под конвоем нас человек сто пятьдесят направили – и каторжане и ссыльные. Добирались до Жигалово, а там баржой по Лене. Пока до Бодайбинской резиденции добирались, померло полтора десятка, немощь и хворь разная косили людей. Сколь дум передумал, гору свернуть подобно. А дальше познал горный труд старательский, тут что глаголать, сам, Афанасий, спытал, нахлебался. – Еремей свернул самокрутку из сухих листьев, закурил. – Мне с напарником Григорием Карягиным по пятнадцать лет навязали, а потому и решились на побег. А тебя, Афанасий, что заставило бежать, увязался за нами?

– На двенадцать лет принудили, меньше твоего на три года, а загибаться под тачкой невмоготу стало. Прискорбно по Карягину, не повезло. А за что он срок схлопотал?

– Сжёг помещичью усадьбу, рассказывал, зарево в соседних деревнях наблюдали, самого сатрапа поджарил, но жив остался подлец, калекой стал. Спалил, знать, было за что петуха красного пустить. А тебя, Афанасий, по каким бедам на скамью усадили, с какой стороны лямку невольника набросили?

Афанасий вздохнул, глубоко затянулся, а выпустив табачный дым, молвил:

– Нас в семье пятеро детей народилось. Четверо братьев и сестрёнка. Я первым на свет появился, старший, получается. Отец по кожевенному ремеслу науку знал, мать в поле руки вкладывала. Повзрослели и мы в помощь пошли посильную на барской земле и на своей деляне. Нужда не покидала, завсегда помнила про нас, впрочем, и всё крестьянство, но и не совсем худо, терпимо. Годы подошли, о женитьбе думал, а на примете уж была дивчина, не красавица, но и не кривая, главное, нутром душевная. Изба наша небольшая, так куда ж её приведу, в тесноту? А дети пойдут, братья женихаться начнут, не иначе муравейник. Сколь ртов! К барину пожаловал, подмогите на ноги стать, иначе хоть беги в другую сторонку за лучшей долей. Барин у нас с толковым понятием слыл, худого слова о нём не скажешь. Выделил десятину земли и посодействовал избу срубить, помог лошадью лесины из лесу вывезти, в зиму и поставил. Желающих крестьян набралось к положенному мною примеру, так барин и им не отказал, знал, чем привлечь людей накрепко к его хозяйству. А барин ухмыляется, доволен – ага, прикипели, с корнями в землю-матушку вцепились. Батраки на все времена! Всё бы ладно, жить чуть лучше стало, и находили, чему радоваться. А тут по самому тому послаблению беда косой прошлась, отколь и не ждали. Потомок помещика из соседней деревни с гнилой душой оказался, надругался над сестрой, супротив воли её. Сестра лыко драла в лесу на лапти и корзины, а злодей этот бродил по какой-то надобности, рядом оказался, так взыграла кровь изверга и… Вернулась она с рёвом и кажет, что случилось, мать в слёзы, а отец черней тучи, схватил топор было – и до деревни той. Насилу остановил, говорю, сам решу с негодяем. И решил – прибил его. Пощады просил мерзавец, а я повалил его наземь, на горло руками давлю и зло хриплю: «А сестра просила пощадить, услышал её?! Так подыхай, тварь!» Захрапел и стих сукин сын… Ну а дальше, Еремей, за самосуд по известным тебе этапам и до того же Иркутска. Тюремщики поначалу поговаривали, отправят на Нерчинские заводы или в Якутию, а погнали до золотых приисков… – Шаповалов замолчал, насторожившись. – Чу, Еремей, слыхал, хворостины ломались?

Белоногов приподнялся, прислушался.

– Зверь какой, не иначе.

– Вряд ли, зверь с осторожностью вышагивает, – засомневался Афанасий.

– Неуж кто из погони?

– Сомневаюсь, те на лошадях, так наделали б шуму и стрельбу открыли, если выследили.

– Тогда человек или двое… нет, глянь, вроде один… Но кто он, из чьих будет?..

И действительно, из густой листвы вышел путник, больше схожий со странником. Обросший бородой и усами, но не старец, в повидавшей время одежде, с котомкой и со скрученным куском выделанной оленьей шкуры за плечами, в одной руке посох, на поясе нож. Странный, угрюмый, а взор настороже.

Недоумение и беспокойство обуяли Шаповалова с Белоноговым: «Кто он?! По виду не охотник, без ружья. Как оказался здесь, в забытой Богом глухомани?.. С Воронцовки? Вряд ли, чего ему отдаляться от жилья, в тайге милостыню не у кого просить…»

Затон наполнялся плотами. Сорваться им и уйти без плотогонов не получится – они накрепко связаны меж собой и зачалены к береговым мертвякам, представлявшим собой короткие толстые столбы, основательно вкопанные в землю. Течение Лены спокойное, ровное, и лесины не испытывают на себе волны, терпеливо ожидают своего путешествия – сплава в двадцать пять вёрст по реке до Киренска, а часть и ниже до ближайших сёл.

Никита Огородников, Захар Кречетов и пара с ними мужиков заканчивали обвязку крайнего плота. Прутья ивняка заводили под торцы лесин, пропускали низом и стягивали одна к другой в нескольких местах от комлей до вершин, наращивая ширину сплоток. Оставалось скрепить четыре лесины, находившиеся на свободном плаву. С этой работой медлили умышленно и всё поглядывали на берег, выжидали, когда отвлекутся конвоиры. Как назло, двое сидели на куске бревна и дымили табаком, прислонив к плечу стволы винтовок, а приклады опирались на землю.

Наконец оба служивых, закончив с куревом, поднялись и направились к осмотру заключённых, занятых разборкой штабелированного леса, подготовкой его к лошадиной и ручной тяге на берег для спуска на воду.

– Пора, Захар, – горячо прошептал Никита.

Кречетов глянул на берег, чтобы убедиться в отсутствии казаков. Казаки не появлялись.

– Сигай, Никита, в воду, поверх брёвен брошу несколько веток ивняка, смелее лицо высунешь – и скрытно с суши. – И тут же к двоим напарникам: – Мужики, Никита поднырнёт под брёвна, как договаривались, дружно баграми толкаем на течение. – Те с пониманием кивнули.

Никита пристроил свой топор меж плотно связанных лесин. «Путь далёк, так топор пригоден, послужит мне…» Рад топору Никита был, плотницкий, меньший по размеру, чем у большинства лесорубов, легче и сподручней, больше пригоден для рубки сучков, но и способен валить невеликого размера деревья, топорище насажено ловкое, удобное в руку, сталь в нём прямо-таки весьма прочная.

Никита спешно перекрестился, сполз в воду, погрузился и поднырнул под своеобразный плотик, зацепился руками за ивовые обвязки, вытянулся телом вдоль лесин и, высунув голову, выхлебнул:

– Готово.

– С Богом! – шёпотом воскликнул Захар, и трое мужиков с силой упёрлись баграми, лесины отошли от плотов в реку, подхваченные течением, они медленно поплыли, скрывая под собой беглеца.

Через минуту-две Кречетов притворным воплем закричал:

– Эй, беда! Люди, беда!

На крик выбежал один из конвойных.

– Чего стряслось? – А заметив на плоту троих, а не четверых каторжан, гневно резанул он воздух: – Где четвёртый, где Огородников?!

– Утонул, утоп Огородников, как есть, ети его! – отвечал Захар, пытаясь раздвинуть лесины, ему помогали и единомышленники.

– Как утоп?! – кричали в один голос ещё двое казаков, подоспевшие на шум.

– Скользнул меж плотами, затылком ударился о лесину и ушёл под воду. Баграми пробовали раздвинуть плоты, да где там, лошадям только под силу.

– Под плотом, а то и на дно сразу ушёл, воды нахлебавшись, – пояснял один из осуждённых. – Надо ж, на глазах канул. Ох, уж смерть страшная…

– Хрен с ним, на одного меньше – и ртов меньше! А чего лесины плывут?! – возмущался первый конвоир.

– Дык пока отвлеклись спасать Огородникова, отошли, упустили… – виновато пояснил Кречетов.

– Мать вашу, черти! А ну, все трое на берег! – гневно прогорланили конвойные.

Конвоиры пристально смотрели на воду, не выплывет ли каторжанин ниже плотов? Стояли минут десять, бросали взгляды на сиротливо плывущие лесины, а их течением несло вниз по реке.

– Знать, по дну несёт утопленника, – заключил один из казаков.

– А можа, и под плотом где зацепило, – промолвил другой.

– Утоп, как есть утоп, – повторял Захар Кречетов, а перекрестившись, про себя пожелал: «Господи, спаси и сохрани раба божьего Никиту…»

– Хватит стонать, ишь убивается, наука вам будет. Сноровку потерял Огородников, голову не завернул бы, так и не канул! – недовольно буркнул на Захара конвоир.

Никита тем временем продолжал плыть под лесинами вверх лицом, наполовину высунув голову над поверхностью воды, его скрывали надводная часть древесины и ивовые ветки. Можно, не боясь, дышать, но испытывал на себе речную прохладу.

Два дня назад Никита столкнул жердину в воду и наблюдал, отсчитывал время, когда она скроется за поворотом реки. Получилось не менее трети часа, значит, придётся находиться под водой около двадцати минут, это с запасом для верности.

«Только бы не прибило к берегу, а переохлаждения не боюсь, выдержу. Спасибо Захару, в последний момент накинул на брёвна ветки», – погружённый в воду размышлял Никита.

Плыл Никита, по его прикидке, уже более трети часа, не меньше, но продолжал плыть и терпеть охватившую его дрожь. Наконец высунул меж лесин голову по горло, осмотрелся. Он уже за поворотом реки, на берегах ни души. Цепляясь руками за ивовые обвязки, переместился к крайней лесине, вынырнул и снова осмотрелся, вокруг тишина. Освободил топор и поплыл с ним к правому берегу, он оказался гораздо ближе, всего в пятнадцати саженях, да и правый берег был для него как нельзя кстати – этой стороной и предстоит держать путь.

Добравшись до суши, огляделся, мало-мальски отряхнулся от воды. Лесины продолжали плыть вниз по течению, через восемнадцать вёрст они поравняются с Киренском. Наверняка селяне, завидев длинномеры, поспешат к лодкам, зацепят сплотки и причалят их. Это дармовая древесина, часть пойдёт на деловую, часть на дрова. Так бывает, от лесозаготовителей срываются одна-две лесины, и уносит их по реке, а тут целых четыре!

Никита покинул берег и углубился в лес. Мокрый и продрогший, снял с себя обувку и одежду, выжал, вновь оделся и побежал. Бежал, петляя между кустов и деревьев, всё отдаляясь от реки.

Через версты две перед ним встала водная преграда – река Киренга. Она впадает в Лену, а в устье расположен посёлок Киренск.

Надо бы обсушиться, но не до того, бежать, бежать и бежать, не доведи господь появиться здесь кому из жителей, а то и казаков. Киренск где-то в семнадцати вёрстах, всякий может объявиться, да те же рыбаки, охочие до ленков и хариуса.

Водная преграда около ста сорока саженей. «Осилю ли в один заплыв?» – озадачился Никита. Метнувшись по берегу в поиске более благоприятного преодоления реки, увидел два острова. Большой посередь реки, второй – за ним малой. Гораздо разумнее преодолеть три протоки – доплыть до первого острова, передохнуть и переплыть до второго, от него до противоположного берега.

Никита так и поступил, но прежде снял с себя одежду, смотал в узел и нагой вошёл в реку. Левой рукой держал одежду, грёбся правой, благо держаться на воде умел, с детства научился отменно плавать.

Преодолев преграду, скрылся в зарослях, вновь облачился в одежду. Повезло – никого не встретил, и это радовало, но тело просило отдыха и тепла, освободиться от мокрого одеяния. Сейчас, главное, продолжать бежать, не останавливаться, бежать, удалиться как можно дальше от села, от нежелательной встречи с кем-либо из людей. Сейчас это важно, никто не должен его видеть, никто! Иначе дойдут до Киренска разговоры, и слухи станут достоянием офицеров конвойной службы, и тут уж кто знает как обернётся, сможет ли унести ноги?

И Никита бежал сколь хватало сил, их ему придавала удача побега. Непрестанный бег, местами переходивший в ускоренный шаг, всё же измотали беглеца, но парень и относительно согрелся, пропала дрожь, вселилась уверенность.

Продвигался на северо-восток, через лесной массив, и старался не отдаляться от берега Лены. Так и предстоит Никите всё время держаться такого направления.

К вечеру преодолел около пятидесяти вёрст, и не верилось. И продолжал бы ход, но остановили неуёмный голод и физическая усталость, ноги отказывались слушаться, заплетались, просили пощады от усталости.

Приглянулась небольшая опушка, окружённая смешанным лиственным лесом. Присел на сваленное дерево, топор положил рядом, прислушался. Извлёк заветный свёрток, в нём коробушки со спичками. С трепетом размотал верхний слой кожи, с трудом отделил второй слой, обмазанный слоем смолы. Какое же счастье – спички сухие! Не подвела живица! Не позволила проникнуть влаге за столь продолжительное время в водах реки.

Голод подгонял, и Никита в полумраке принялся искать грибы. Удача – вблизи опушки нашёл семейство сыроежек и несколько подберёзовиков. Тут же набрал хворосту и разжёг огонь. Грибы жарил, нанизав на прутья, а как они побывали над языками пламени, принялся есть. «Горячее сырым не бывает, так поговаривают в народе», – вспомнил поговорку Никита, обжигал губы, с жадностью поедая лесные дары. О том, как предстоит кормиться в пути, себя не утруждал. Сейчас он на свободе и уповал: «Медведи чем питаются? Правильно, грибами, ягодой, шишкой, кореньями, а каково силы в них! Так почему я не выживу, этим сыт буду и выживу…»

Никита, раздевшись наголо, развесил на сооружённые вешала одежду, сапоги насадил на колья. От жара огня всё взялось испарением влаги, сам же грелся с другой стороны костра, становился к нему то спиной, то передом, часто настораживался, всматривался в темень, прислушивался.

Одежда высохла. Теперь клонило ко сну. Затушил костёр, сдвинул в сторону угли и пепел, на его место накидал нарубленных веток и улёгся. Приятное тепло исходило снизу – прогретая земля давала о себе знать, уснул мгновенно, но спалось некрепко, в подсознании жила тревога. При опасности готов был схватиться за топор, нож и защищаться или сорваться и бежать. Но первая ночь прошла благополучно, ничто не потревожило его пристанище.

Когда везли баржой от Витима до Киренска, Никита созерцал побережья, сколько речек, речушек и ключей впадают в Лену. А на всём протяжении взять от истока до устья, так и вообще великое множество, оттого и река великая, что протяжённостью, что шириной меж берегами.

Плыл и смотрел на извилистое русло с красивыми берегами, где с песчаными отмелями, уловами, где крутые и каменистые, но они не радовали. Откуда взяться восторгу, если ноги опутаны оковами и под охраной конвоиров, а путь предстоит долгий и со многими неизвестными.

С баржи примечал, сколь полноводных речек среди притоков и названия остались в памяти. Чуя – не более двадцати вёрст от Витима, а далее вверх по Лене всё мелкие. И лишь далее две большие – Чая и Чегуй. Впадают в реку ниже Киренги, одна примерно в ста двадцати вёрстах, вторая – в ста десяти. Они-то и встретятся на пути, и преодолеть придётся. Но Никиту это не смущало, Киренгу переплыл, так она поболее Чегуя и Чаи.

Никита благодарил судьбу, свела она его с каторжанином Герасимом Верхотуровым, он и помогал Захару Кречетову толкнуть лесины, благодаря которым удалось покинуть лесозаготовки и каторгу. Хотел и Верхотуров сбежать с Никитой, но одно – заподозрили бы служивые, что в раз двое утонули, другое – боялся, не выдержит продолжительно быть в холодной воде, застынет. Говорил: если б в июле или августе, рискнул бы.

Много рассказывал про свою жизнь Верхотуров. Но самое важное до мелочей изложил берега Лены, те, что предстоит преодолеть Никите. Разбуди средь ночи, спроси Герасима про любую извилину реки, где какой остров, коса или мель, ключ или речка впадает, ответит, не напрягаясь, всё в памяти! Исходил за не один десяток лет в составе команды по Лене и Витиму на маломерных судах, а затем на современных пароходах «Первенец» и «Святой Тихон-Задонский», тягал баржи с людьми и грузами. А вот спроси, сколь перевёз тяжестей, так на то не ответит, тысячи и тысячи пудов! Рассказывая о былом, Верхотуров с гордостью выражался: «Хотел бы я подсчитать, сколько перечерпал вёслами воду, сколько её перегрёб, так разве такое возможно? Нет такого учёного осилить ту арифметику. Одно знаю – великое множество!»

Наставлял Герасим Никиту, где лучше миновать берега, обойти скальные прижимы, где стоят небольшим числом избы поселенцев и стойбища якутов. Предупреждал, мол, остерегайся, люд разный – с доброй и открытой душой, а есть и с червоточиной.

Ранним утром Никита пробежался по лесу, набрал грибов, наткнулся на кусты жимолости. Крупная и рясная, но недоспелая, ей бы ещё с недельку, была б в самый раз. Вчера в сумерках эти кусты не заметил, а сейчас набирал горсть за горстью и отправлял в рот. Сочная ягода со сладкой горечью, ел торопясь. Сожалел, нет корзины, а то набрал бы впрок, кто знает, встретится ли впереди такое же обилие. А так набил полный живот и не оставил места на грибы.

Через несколько вёрст Никита пересёк речушку Исток, а это, уже знал, где-то в пятидесяти шести вёрстах на удалении от Киренска. Если верить Верхотурову, то, покрыв столько же, он окажется на речке Чегуй. Размышлять – одно, попробуй одолей трудную дорогу, шагать не по тракту, а таёжными лесами, обходя заросли и мари, утёсы, теряя силы. Слава богу, июньский урман кое-чем богат, умей взять – и голод отступит.

Никита, отшагав несколько десятков вёрст, не смог достичь Чегуя, заночевал в отдалении берега Лены, углубившись на половину версты в тайгу. Ночлеги на берегу реки исключены, вполне возможно прохождение какого-либо парохода или иного судна вниз или вверх по течению – и станет замеченным. Из еды те же грибы жарил, набрёл на голубицу. Ягоды не синие, только взялись однобоко голубым налётом, но радовался, ел и нахваливал. Спугнул пару глухарей, они шумно поднялись с лиственных лап и улетели, а с ними улетела и мечта о мясной пище, было бы чем силы восполнить, ан нет, где там достать птицу, нечем. А они встречались – рябчики, куропатки, лишь вспугнёшь и проводишь взглядом. Попадались кабарга и зайцы, но стремглав исчезали с поля зрения. «Вот она, живность лесная – слабый боится сильного, каждый день в тревогах и страхе, спасаются бегством. Хм, – усмехнулся Никита, – а чем мы, люди, отличаемся от них? Куда ни кинь – бедный под пятой богатого, кто при власти и при деньгах и без совести и нутром паразит, тот и прав и попробуй переломи их. Далеко ходить не надо, по мне суди – был в почёте, а развернули в каторжанина, спасаюсь бегством. Да, спасаюсь бегством, но спасаюсь ради того, чтобы поднять правду, а как поднять, пока и не знаю. Э-эх…» – вздохнул Никита и, чтобы не терзать душу, на том оборвал тяжкие мысли, сейчас следовало размышлять о другом. Всё, что было, позади, а впереди неизвестность, так что следует думать, как поступать далее, крепко думать, ох как крепко.

Никита спешил, ему не терпелось добраться до резиденции. Пока не обдумал, как поступит, в общих чертах лишь обрисовал свои действия, но их нужно домыслить. Он далеко в неравных условиях с Шамоновым и Мыльниковым. Особо с последним – урядник и при власти.

Чегуй пришлось переплывать. От левого берега до правого девяносто саженей, не особо быстротечная речка, но полноводная и с холодной водой, это не июль или первая половина августа, когда горные речки становятся чуть теплее.

Промочил одежду, продрог и устал. Осилив несколько вёрст, тогда и подумал о ночлеге. Сушился у костра, пища однообразная – грибы, неспелые ягоды, у небольшого озера накопал крупных корней рогоза. О, с каким же удовольствием поедал, обжарив на огне! Набрал в запас, встретится ли рогоз впереди, они внесут разнообразие в пище.

Редкие селения на Лене, кое-где стойбища якутов, одно из таковых пришлось обогнуть на Чегуе. Мокрый насквозь торопился отдалиться от нежелательной с ними встречи. А как подмывало посетить и попросить мяса и рыбы, насытиться, поесть вдоволь, обрести утраченные силы!

На следующий день пути пред ним стала речка Чая. Солиднее, в полтора раза шире Чегуя. Куда деваться, пришлось переплывать и эту. Преодолевая водную преграду, у самого берега утопил топор, выскользнул, пришлось нырять, и, к своей радости, нащупал, поднял. В устье Чаи обнаружил второе якутское стойбище. Дело ясное – Чая и Чегуй полны рыбой, а долины богаты пушным зверем, потому и привлекли эти места якутов.

После ночлега Никита почувствовал жар, сопровождаемый ознобом, голова гудела, раскалывалась, в висках отдавались удары сердца. Гадать не надо, сказались недоедание, недосып, частые преодоления больших холодных речек, ночлеги, по сути, на сырой земле, и, знать, натянуло.

Превозмогая навалившуюся болезнь, Никита в таком состоянии покрыл более двадцати вёрст. В глазах возник туман, в ногах бессилие, а по телу пробегала дрожь. Шёл, как в полузабытье. Всплывали прожитые годы. Как хорошо складывалось, когда оказался на Олёкме. А оттуда отправился в составе поискового отряда на речку Бодайбо, преодолел нелёгкий путь, но то было верхом на лошадях, полно еды и имелось оружие. Золото нашли, да какое! Уважение обрёл, старшим смотрителем назначили, достойно трудился, а тут всё оборвалось, и не придумать худшее. Наверняка удивятся Аврамов и Герасимов такому повороту по приезде. Как же так, Огородников вором оказался? Похитил самородки… А сейчас без крова, беглец, при себе нож и топор, из еды: грибы и ягоды, где коренья; на пути – широкие холодные речки, их не обойдёшь, только вплавь, голодный и немощный и помочь некому. Пришла беда – отворяй ворота.

Никита брёл, цепляясь за ветки, ноги заплетались, не переставлял, а волочил одну к другой. Пред глазами поплыли деревья, взявшийся откуда-то маленький бревенчатый домик, и всё это вдруг принялось кружиться, набирало обороты в уплывающем сознании. Закрыл глаза, остановился, но круговерть усилилась, и завалился наземь…

Очнулся Никита в зимовье, чрез пелену мутного видения узрел – находится не в избе, а в лесной избушке, не спутаешь, они по всей сибирской тайге, как сёстры-близнецы: небольшие размерами, простецкие внутри – одно оконце, пара нар, дощатые полки, железная печка, а подле неё набиты несколько гвоздей для сушки одежды.

Никиту охватила оторопь, встрепенулся подняться, но застонал и впал в беспамятство. А когда вновь очнулся, увидел перед собой человека, и взял его испуг: «Конвоир!.. Пропал…» – застонал, но вид незнакомца внушал доверие, не давал отнести его к служивым. На нём нет казачьего кафтана, нет петлиц. Кто он, рыбак, охотник или путник, а может, тоже беглый каторжанин?

– Кто ты?.. – слабым тревожным голосом произнёс Никита.

– Лежи, не пужайся, на-ка испей водицы, заварена на травах, чтоб жар спал, горишь, того и гляди избушку спалишь, – говорил мужик, преподнеся к губам Никиты кружку с напитком.

Никита глотал жадно, хотя сильно недомогал, донимали ломота и слабость.

– Взахлёб пьёшь, не должен пропасть, чую, поднимешься на ноги. Надо же дошёл до чего. Откуда забрёл и почто дошёл до немощи?

Никита хотел было ответить, но незнакомец остановил:

– Молчи, не сейчас разговоры разговаривать, лежи, оклемайся поначалу.

Незлобный с хрипотцой голос, с нотками заботы – это чуть успокоило беглеца, и против воли парень провалился в забытье.

Очнулся вечером, слабый свет уходящего дня освещал внутренность зимовья. Жар и озноб пропали, в глазах просветлело, но ломота и слабость продолжали гулять по всему телу, донимала и тревога.

Незнакомца в зимовье не было, на столе лежали несколько сухарей и немного солонины, снаружи никаких звуков. «Покинул избушку и удалился. Не приведёт ли кого, и заломят руки?.. – пришло первое на ум. – Встать и бежать, пока не поздно!»

Никита приподнялся с нар, в пояснице так стрельнуло, что отдалось в ногах, взвыл от боли и в отчаянии возвратился в прежнее положение, с горечью подумал: «Куда в таком состоянии побегу? Встать не могу. Неуж пропал?..» – изнывал Никита, скрипел зубами, сжимал кулаки. Единственно недуг позволил дотянуться до сухарей, солонины и кружки с жидкостью, вероятно, в ней остывший чай или тот самый отвар.

Жевал мясной продукт, хрустел сухарём и запивал напитком. Воспрянул сытостью, но не духом – вроде и утолил голод, а покинуть зимовье не сможет. Неужели здесь и закончится так удачно начатый путь? Лежал и прислушивался, но ни шорохов шагов, не иных звуков не доносилось до ушей. Долго так прислушивался, напрягал слух, но дремота победила думы, и уже далеко за полночь уснул, оставив тревоги на следующий день. Неизвестно, как начнётся и чем закончится новый день, принесёт ли удачу или погибель? Утро вечера мудренее, а насколько оно будет мудрее, и будет ли мудрее, кто знал бы?

Добрые новости быстро долетают до сёл и деревень, а худые вести и молва ещё быстрее до самых глубинок.

В горно-полицейскую канцелярию Бодайбинской резиденции поступила депеша, в ней уведомлялось о гибели арестанта Никиты Даниловича Огородникова с указанием даты и причины смерти.

– Надо же, при каких жутких, потрясающих ум обстоятельствах завершил свою жизнь Огородников, – произнёс штабс-капитан Ракитников, дочитав бумагу, только что извлечённую из конверта. – Подумать, так в дрожь кидает.

Такое известие несказанно обрадовало Мыльникова, не сдержав эмоций, весёлым тоном изрёк:

– Туда и дорога, сам выбрал стезю.

– Чему радуетесь, Степан Тарасович? Какой бы ни был вор или разбойник, любой из них человек, в нём душа, данная Богом для достойного бытия, а она ими коверкается, не дорожат ею. Грех – злорадствовать, грех – не соболезновать, это ж беда, трагедия для родителей. Вы ещё молоды, холост, детей не имеете, посему и не понять вам глубину несчастья родительского. Кстати, а почто тяните с женитьбой, годы-то идут, не припозднитесь?

– Уж простите меня, Святослав Герасимович, ненароком вырвалось, имел в виду Огородникова как злостного похитителя золота, а как человека, безусловно, жаль. Касаемо женитьбы, так затягивать намерений нет, имеется на примете особа.

– Неужели? – оживился Ракитников. – И кто же она, заслужившая ваше внимание?

– Ксения Подкорытова.

– Хм, из крестьян, но видная девушка, привлекательна однако. И какова же стадия?

– Подступиться не позволяет, ссылается на помолвку с… – Мыльников осёкся.

– Ну-ну, замялись, с кем же помолвлена?

– С тем самым Огородниковым, теперь, как следует, оказавшимся утопленником.

– Вот как. Узнает девушка, так в печаль впадёт. Жизнь продолжается, погорюет и успокоится. А при вашем, Степан Тарасович, старании и по-иному на вас посмотрит, иначе рассудит. Предполагаю, упрямствовать не станет, от низкого сословия подняться захочется, не устоит. Женские натуры завсегда в волнениях как бы в девках не засидеться, стремятся выгодно замуж выйти. А если в сомнения девушка ударится, так упорство, любезный Степан Тарасович, проявите и настойчивость, они непременно результату помогут.

– Будем стараться, – воодушевлённо ответил урядник, подхваченный поддержкой исправника. – Будем стараться, Святослав Герасимович, – повторил Мыльников и про себя подумал: «Уж как буду. Теперь у Ксении лопнули путы помолвки, канули в воду, в прямом и переносном смыслах. Ох и ужаснётся, как до ушей известие донесу…»

– Составьте, Степан Тарасович, извещение родителям Огородникова о гибели их сына. Я подпишу, и направьте по месту их проживания. Где они пребывают?

– Помнится, в селе Нюя, на Лене, вроде как в двухстах вёрстах от села Витим, может, менее.

– Вот-вот, уж будьте любезны без промедления. Печальное письмо получат, а ничего не поделать, не изменишь, не мы в том повинны.

Полагать надо, с каким удовлетворением принял Мыльников к исполнению поручение Ракитникова. Сиюминутно мысленно своё видение обратил развернуть Ксению к своей персоне и с этим он медлить не будет, не надо затягивать, пока ветер подул в нужном направлении.

На следующий день, а вернее, вечером следующего дня, Мыльников посетил жилище Подкорытовых.

– Если по пожару, так дополнить ничем не помогу, что знал, изложил исправнику. – Семён подставил табурет Мыльникову.

– Нет, нет, Семён Савельевич, с этим всё улажено, виновник установлен и дал признание. По другому поводу пожаловал. – Мыльников придвинул стул к столу и присел. Оглядел всех домочадцев, взгляд задержал на Ксении: «Боже мой, как хороша!» Из кармана достал конверт, деловито раскрыл, извлёк бумажный листок и сухо проронил: – Документ поступил в канцелярию с изложением на Никиту Огородникова.

– Что с ним?! – вскинулась Ксения с лавки, с широко открытыми глазами от нетерпения узнать новость о любимом.

«Ох, как встрепенулась, словно птица с гнезда взметнулась. Спешишь, девонька, сейчас удовлетворю твоё любопытство – так вновь на место присядешь», – ехидно подметил Мыльников и продолжал:

– Вообще-то поручено мне сие содержание довести до родителей Огородникова, а вы не родственные души, так, казалось, и незачем знать о написанном…

– Да что же с Никитой, как он?! – взволнованно перебила Ксения урядника, продолжая стоять и неотрывно глядеть на белый бумажный лист, так бы и выхватила его.

– Поскольку Огородников знаком с вами, бывал в гостях, знамо, и помолвлен с Ксенией, решил уважить, довести и до вас документ.

Подкорытовы смотрели на Мыльникова, были напряжены и в предчувствии недоброго, а тот смаковал свою речь, оттягивая суть, хотел молнией обратить на них гибель Никиты.

Развернул листок и своими словами приступил:

– Доподлинно читать не стану, как заметил поначалу – не положено, а изложение таково: каторжанин Никита Данилович Огородников считается утонувшим при связке леса в плоты на лесозаготовках. Несчастье произошло в средних числах июня сего года в Киренском затоне.

– Как же так?! – в сердцах и с болью в груди вырвалось у Ксении. – Не может быть! Никак не может!..

– Может, дорогая Ксения Семёновна, может, уже случилось. – Мыльников легонько потрепал бумагу над столом, она издала лёгкий шелест, тревожный, зловещий. – Документ не абы какой, а казённый и печатью заверенный. Ушёл под плот и не всплыл, попытки спасти не увенчались успехом. Сожалею и, если хотите, соболезную вместе с вами. Жалко, погиб человек такой страшной смертью. Ни приведи господь кого к такому исходу.

– Дела-а… – отреагировал Савелий Елисеевич, скрутил самокрутку, закурил, молчал, уставившись в пол, погрузился в грустное раздумье. Прикурил, от волнения скомкал самокрутку, зажал в кулаке, не чувствуя тления табака.

Фёкла Капитоновна шёпотом запричитала, накладывала на себя крест, и расплакалась. Слезами взялась и Ксения. Только Семён сидел, нахмурившись, резко поднялся:

– Не иначе кто помог в этом, свести Никиту со свету, не иначе. Бывалый, крепкий в теле – и на тебе… Нет, тут как-то не вяжется, в голове не укладывается…

– Такова действительность, Семён Савельевич, уж извините, донёс до вас неприятную весть. Самому не верится, – говорил Мыльников, скрывая истинное настроение: «Эко как обожглись, в печаль ударились». Глянул на Ксению: «Ничего, перемелется, перетрётся, а там и породнимся. Всё к тому шло, по-нашему выйдет!»

Мыльников пару минут посидел, вроде проявил сочувствие, встал из-за стола:

– Ну, я пойду, дела безотлагательные имеются. – Вложил бумагу в конверт и положил в карман, направился к порогу.

Ошарашенные Подкорытовы не отреагировали на уход урядника, никто его не проводил. Скорбь, уныние и печаль вселились в избу и души всего семейства. Более всех страдала Ксения, никак не могла принять ужасное известие, не верила в гибель Никиты, не укладывалась в голове его смерть. Не стало Никиты, дорогого, любимого ею человека. «Не может быть! Не может! Он жив и вернётся, обязательно вернётся, не подвело бы здоровье. Надо же, оказывается, Никита отбывал невинную повинность вблизи уездного города Киренск. О, знала б, так отправилась к нему. Да кто знал-то?!» – сокрушалась девичья душа.

Потекли унылые, тягостные дни, они тянулись более продолжительно, и даже благоухающая зелень и яркое согревающее землю солнце не растопляло грусть, не вселяло ни капли радости. Откуда весёлости и радости теперь было взяться, вряд ли кто может вернуть, восстановить это состояние. Может вернуть радость, но только тот, кто предстанет пред Ксенией – Никита, живой и в здравии… Но предстанет ли?..

Утром Никиту разбудил скрип дверей. В зимовье вошли двое: вчерашний незнакомец и женщина преклонных лет, сухонькая, шустрая по натуре.

– Живой, – констатировал незнакомец, взглянув на Никиту, пытавшегося подняться.

– Лягай, не суетись, – призвала бабка, прощупывая взглядом больного.

– Кто вы?.. – испытующе вопрошал наш герой.

– Я Демьян Караваев, неуж запамятовал уже моё лицо, а это моя соседка – Лукерья Прокопьевна, она мне, можно сказать, заместо матери родной. Поселенцы мы, в устье речки Мандры восемь дворов, восемь изб стоят, малое хозяйство люди ведут. Не ссыльные, ушли от неустроенности и гнёта, пристали здесь по своей нужде, а может, и по воле божьей, живём, руки прикладываем к земле-матушке, кормит, чем родит. Дикое мясо добываем, рыбу ловим, пушнину в силки загоняем, до которой охочие скупщики купеческие. Длинным рублём не балуют, а деньги понапрасну не тратим, вблизи ни лавок торговых, ни базаров, всё оно далее. Но всё же подкапливаем, в том надобность имеется, кой-какие товары закупаем. А куда без них? Больше довольствуемся завозимой торговцами провизией и потребными товарами в обмен на пушнину, редким временем до Киренска добираемся, чего и там прикупить. От лета к лету, от зимы к зиме коптим белый свет, не слагая рук, зато не под гнётом помещика или барина.

– Я беглый, уж не выказывайте меня. От неволи, от несправедливости сбежал, а вертаться на каторгу – равно в петлю влезть и повеситься, – умолял Никита.

– Экий чудак ты, в мыслях не мелькнуло такого гадостного намеренья, не из того теста слеплены. Что каторжанин, так и без слов твоих вчера меня догадка взяла. – Караваев присел на вторые нары.

– Чего худого натворил, каковыми грехами себя окутал, не душу ль чью загубил? Отвечай, только не ври мне! – Лукерья Прокопьевна строго пригрозила пальцем, продолжая изучать Никиту, а на первый взгляд прикинула в нём измученного и добродушного человека и подумала: «Слово вымолвит, речь покажет, оно больше изобразит, здравица супротив брехни из нутра исходит, тут уж не проведёшь меня».

Никита вкратце рассказал о своих бедах, и старуха, проникшись услышанным, поняла – не наводит парень кружева, не строит измышления, как есть исповедался и нет за ним грехов, а от чужих злодеяний мается.

– Довольно изливаться, глаза говорят твои, и мысли от сердца исходят, не обманываешь, помогу выкарабкаться. – Оставшись довольной искренним ответом, бабка обратилась к Караваеву: – Плесни, Демьян, человеку водки половину шкалика для живота, как примет, натри грудь и спину сердечному, а я воды скоренько в ключе наберу и вскипячу, питьё заварю, три пихтовые лапы сломлю.

– Не сунется сюда кто? А то не ровен час… – Никита говорил о том, что его особо беспокоило.

– У нас не принято по чужим зимовьям шарить, всяк в своих угодьях избушки срубил, – успокоил Караваев. – Одно нам напоминает о Витимской слободе и уездном городе Киренске – пароходы с баржами то вниз, то вверх по течению мимо проплывают, гудком прогудят и, ход не сбавляя, пыхтят трубами.

– Демьян, почему недалече от поселения своё зимовье построил?

– Тайга кругом, два шага шагнул – и урман дикий. Зверя разного на левой стороне Лены и на правой, хватает всем, споров меж промысловиков нет, люди подобрались покладистые. Могли бы и тебя в поселение свести, так побаиваемся, ненароком чужак какой объявится, прознает про беглеца, донесёт кому следует, в немилость нам попадать не пристало, а о тебе и речи нету, колодки наденут и возвернут откуда бежал.

– Кто же меня в зимовье доставил?

– Никто не доставлял, сам пришёл. Кстати, как звать-то?

– Никита.

– Подхожу к ключу, мужик у избушки стоит, мычит, словно выпивши, за ветки цепляется, присмотрелся, не старый и не нашенский. Хотел окликнуть, а он упал и замер. Подбегаю, смотрю, то ли жив, то ли помер, дышит еле душа в теле. Как смог заволок в избушку, тяжеловат оказался, на нары устроил, его лоб в поту и горячий. А дальше знаешь – ты им оказался, про тебя излагаю.

Хозяева зимовья крепко взяли в оборот Никиту – Демьян натёр водкой, Лукерья Прокопьевна напоила отваром и принялась нещадно хлестать по спине и пояснице пихтовым веником, замоченным в кипятке, при этом что-то шептала и не переставала хлестать. Всё в одном – и больно и приятно и колко, Никита урчал и кряхтел.

– Во-во, это хворь кряхтит, нехотя из нутра твоего выходит, – приговаривала Лукерья.

Снадобье оказалось горьким, но восстановило ясность в голове. А от пихтовой горячей «порки» тепло охватило всё тело, стало легко. Сказать больше – ожил!

– Вроде как вновь народился, топереча и встать можешь, – обрадовала Никиту бабка.

– Спасибо вам, Лукерья Прокопьевна, и тебе, Демьян, в век не забыть доброту вашу.

– Зверь зверю – и те помогают в трудную минуту. А мы люди. – Демьян тронул за руку Никиту.

– Люди разные бывают, – подметил Никита.

– Разные, да ещё ой какие разные, – вздохнул Караваев. – Да не об них речь.

Встряла Лукерья Прокопьевна:

– Чем смогли, тем и помогли, а топерича слушай, молодец, как помочь себе далее. Силу взял, пей из котелка отвар, мною приготовленный, и наказ тебе: зверобою пучок набери, растёт за избушкой, и сушиться повесь до моего прихода, а нам итить пора.

– Найду ль её?

– Найдёшь. Пойдёшь траву рвать, так прежде сверши поначалу два раза по три поклона, один на восток, второй – на запад, опосля так же и пред травою, что собрать потребно. Да рви траву на Ивана Купалу, сильна в то время зелень, рви, как заутреня возьмётся. Выходи без одёжки и босой.

– Это ж как – без рубахи и штанов?

– Совсем нагой, как мать родила. Помни, может кто-либо привидеться, леший иль иная нечистая сила, иль гады ползучие, так внимания не обращай, не бойся, не отвлекайся, делай своё, и только. Но и помни, пред тем как рвать травушку, заговор скажешь. Слов сразу не запомнишь, так запиши, на уста выучишь, проговоришь шёпотом:

Никита грифельным карандашом писал на клочке бумаги, поданным ему Демьяном, выводил буквы старательно, строчка за строчкой. Бабка же неторопливо диктовала, при этом гладила стол сухой ладонью, как бы проглаживая сказанное ею каждое слово. А как Никита заговор записал в точности и прочёл вслух, целительница одобрительно кивнула и повторила наказ:

– Смотри, зверобой с другой травой не спутай, он от ста болезней, все хвори снимает. На задворках зимовья растёт, приметный, так сразу заметишь. Рви один, без глазу стороннего, хотя кто тут в глушь явится, разве что сова пролетит, так ей нет до тебя дела. Заговор чтоб от души шёл, а не от простецкой надобности, иначе напраслина выйдет. – Глянула на исписанный листок и спросила: – Где грамоте научился?

– В селе одноклассную церковноприходскую школу посещал, окромя алфавита арифметику освоил и азы Закона Божьего преподали, повзрослел, на приисках работал и кое-чему научился, так что писать, прочесть, а то и подсчитать много чего могу, в этом нет для меня трудности.

– Стало быть, молитву Господню знаешь?

– Отче наш, иже еси…

Бабка вздохнула и перебила:

– Грамота – это хорошо, но заглавное, чтоб в голове разум светлый имелся, бывает, и грамотный, а в западню такую попадёт, завлечёт лукавый, что и выбраться мочи нет. – Вскинула очи наверх угла избушки (по привычке полагая, там образа), перекрестилась и вновь Никите: – Встанешь окончательно на ноги, недуг уйдёт, так пролистай дни ушедшие, осмысли жизнь и наперёд заповедь в голову вложи: бережёного человека Бог бережёт, а дурного чёрт приберёт. Сторонись худого человека, всяк идол в них сидит и гадость точит. Завсегда перво-наперво крепко подумай, прежде чем бить об заклад с кем-либо.

– Убедился в этом, пришлось. Где ж такого сразу разберёшь, на лбу не написано, с открытым сердцем к иному, а у него змея за душой спрятана, шипит и укусить норовит. Мне б выкарабкаться, одолеть недуг, а там разберусь, почто в такой водоворот попал. Заговор и трава-то помогут?

– Чу, так вслух не говори, не выражай сомнения. Испокон веков ещё старцы и их потомки исцелялись, оттого и дошло до дней нашенских. А про то, как распознать человека недоброго, так своя душа тебе подскажет, почаще прислушивайся к сердечку и Отче наш не забывай читать поутру и прежде чем ко сну отходить.

– Спасибо Лукерья Прокопьевна, душа у вас добрая, – слегка простонав, промолвил Никита.

– Оклемаешься, тогда и спасибо скажешь, а пока довольно напрягаться, не изнуряй речами себя, усни, отдых боле сил придаст.

– А когда этот день – Ивана Купала?

– Завсегда был двадцать четвёртым от начала июня, сёдня двадцать перший день, вот и считай, да не просчитайся. Отвар мой пей по шкалику утром, в обед и вечером. Вернусь через три дня с Демьяном, проведаем.

– Чем же вы живёте, одна?

– Кому в чём благо окажу, поднесут чего, тому и радуюсь, да землица кормит, пока силы в руках не иссякли, Демьян помогает, дай бог ему здоровьица. Много ль мне надо, старая я ужо, дед часто во сне приходит, видно, скучает. – Бабка вздохнула и перекрестилась, обратившись в небеса. – Как приду, заварю зверобой с травой наговоренной, пошепчу над тобой, и про хворобу завсегда забудешь.

– Это тебе съестное на три дня, отлёживайся, вернёмся, так донесу харчи и в дорогу проводим. – Демьян положил на стол котомку.

Караваев и Лукерья Прокопьевна пришли, как и обещали, в день Ивана Купалы. Было предобеденное время. До их прихода Никита прилёг и уснул. Вошли в зимовье, Никита крепко спал и не услышал скрип двери зимовья, однако метался, лёжа на нарах, выл, вероятно, его что-то встревожило, тут встрепенулся и проснулся, открыл глаза, увидел уже знакомых ему людей.

– Ты чего, парень, привиделось чего? – поинтересовался Караваев.

– Привиделось. – Рукой смахнул пот со лба.

– Чего видел-то? – спросила Лукерья Прокопьевна.

– Странный сон…

– И всё же?

Никита сел на нары, присели и вошедшие.

– Будто предстал я перед Богом. Тот одет в белом одеянии, вокруг головы светится нимб, глядит строго. И всё это высоко над облаками, сквозь их просветы видна земля, много рек и озёр, а вокруг зелёная тайга, ну, точь-в-точь нашенская. Но вниз я не смотрю – дух захватывает, а созерцаю Бога, удивлённо и пристально. Стоял молча, ошеломлённый неожиданностью встречи. А Господь ласково говорит: «Знаю, почто маешься, раб божий, ведомы мне твои хлопоты. Знаю, коришь меня, ввергнутый в несчастье, не вызволяю тебя из беды и врагов твоих не караю. Так?» Отвечаю ему с волнением и тихо, даже себя не слышал, вроде как шептал, потом громче: «Господи, да как же жить при такой несправедливости? – говорю. – Оклеветали изверги, в опалу попал, аж выхода нет, ноет душа, на части разрывается, а бессилен, как изменить? Прости меня за слова, в твою сторону сказанные, не со зла, а от безысходности рассуждал». Бог обратил ладонь правой руки в мою сторону и сказал, глядя прямо в глаза: «Уймётся твоё сердце, перетерпи, выстрадай. Но, когда придёт твой день избавления от зла, ты не должен пропустить тот час, должен быть там вовремя, так поспешай, и разум твой не помутневший подскажет, как поступить, и вороны, что кружили, сломают крылья и канут в бездну». Сказал и стал удаляться. Я же спохватился и громко спросил: «Господь, вразуми, какой день, какой час я не должен пропустить, где я должен быть вовремя?» Но Бог продолжал удаляться и не оборачивался, вроде как не слышал мой голос, начал исчезать с поля зрения. Тогда я в отчаянии закричал ему вслед: «Господь! Так разъясни сказанное!» Хочу кинуться за ним, а ноги не слушаются, хотя усилия прилагал неимоверные, а он исчез, так ничего и не пояснил. Тут и проснулся.

– То-то встрепенулся, прежде чем глаза открыл, а я уж думал, не хвора ли снова подползла. – Караваев улыбнулся. – Всякое, бывает, приснится, иной раз такое, диву даёшься.

– То сон непростой, в ём смысл заложен, а каков, трудно разгадать, одно, думаю, недурной, выгодный. – Лукерья Прокопьевна на мгновение задумалась, но тут же проговорила: – Ладно, время тебе покажет, пришли не сны разгадывать, а по делу, к тому же вижу, выглядишь в бодрости.

Демьян с плеч снял котомку, развязал и выложил содержимое на стол в землянке.

– Это обещанная провизия, самая потребная: соль, сухари, вяленое мясо и рыба, сало солёное шматок, а это завёрнутые в тряпицу два десятка гвоздей, коробушка спичек.

– Спасибо, спички имеются, а остальное – прямо выручка! – обрадовался продуктам Никита.

– Лишними не будут, сложишь всё в котомку ту, что оставил тебе давеча, теперь она твоя. А это, – Демьян подал котелок, – в нём рыбацкая вещица – гостинец, малой котелок и старенький, но послужит чаю вскипятить, а жерлица с жилкой и крючком для ловли рыбы. Речек в дороге много, так голодным не останешься. – Демьян со вторых нар свернул плотно оленью подстилку, обвязал кожаным шнуром со словами: – С собой прихватишь, не дело – на сырой земле ночи проводить, шкура выделанная и легка для путника.

– А гвозди к чему?

– Через Чую и Витим придётся переплавляться, так применительно скрепить лесины или весло смастерить пригодятся, где вбить.

– Да как же мне пред вами низко кланяться, люди добрые? – благодарно Никита принимал приношения.

– Словом добрым вспоминать будешь, Господь услышит, в чём другом и нам поможет, – ответила Лукерья Прокопьевна. – Давай сюда зверобой, заварю напиток обещанный, выпьешь чарку сегодня и две завтра – и ступай с Богом.

– Мой совет тебе, Никита, не вышагивай вдоль берегов Лены до Витимской слободы, сторонись слободу, нарвёшься на кого – в беду попадёшь.

– Так как быть? Мне на реку Витим попасть бы, а там вверх и до резиденции золотых промыслов. Обойду стороной я слободу.

– Слушай сюда: дойдёшь до речки Якутка, ни с какой другой не спутаешь – от её устья в двух вёрстах подряд пять островов разной величины. Но прежде пересечёшь речки Паршинку и Накипную, меж ними петля Лены, так вдоль берега не иди, а через сопку, сократишь дорогу на восемь вёрст. После Накипной Якутка в восьми вёрстах, как положишь пару ещё вёрст эти пять островов и увидишь. Самый нижний остров бери на примету, покидай Лену и шагай от реки напрямки через перевалы на юго-восток, не сворачивая. Прямиком до реки Витим двадцать пять вёрст будет, так это супротив петли двух рек Лены и Витима в девяносто вёрст. Путь трудный, тяжкий, но стоит того, прикинь, на шестьдесят пять вёрст дорогу сократишь и избежишь встречи с кем случайной. Примерно через девять вёрст выйдешь на речку Чуя, широка она, местами до ста сорока саженей. Есть острова, так через протоки переправишься и далее в том же направлении не сбивайся. Знаю дорогу эту не понаслышке, сам с одним поселенцем прошёл туда-обратно, интерес имели к затону Воронцовки, там баржи строят, суда на зимний отстой пригоняют. Но и там живёт народ не сладко, гнут спину за копейки, не прижились мы и покинули затон.

– Про Воронцовку знаю, а сколь до Якутки будет?

– По Лене этак вёрст двести двадцать. От Якутки до села Витим кидай ещё почти сорок, здесь сплошь в охотничьих угодьях, ступать по ним не след. Почему и советую не шагать далее после неё до устья Витима, а обогнуть. Народец среди рыбаков и охотников продажный попадает, за штоф водки любого грешника властям покажут.

– С которой стороны сам и люди ваши в места тутошние заехали? – любопытствовал Никита.

– И-и, парень, ты о тех краях и не слыхал. Они малоплодородные и для жизни малопригодные, но плохо о них думать не приходится, какая-никакая, а всё же кормилица. А посему народ за неё держится, прикипел к той земле, как завелось отцами, дедами и прадедами с трудами на ней, так и топчутся, – отвечал Демьян.

– Коль земля мало родит и жизнь слабая, знать, и народу мало живёт?

– В том прав ты, маловато, и деревни малые и не густо их, кой-где по лесам растыканы.

– Чем же живут? – удивлялся Никита.

– Пшеницу мало-мальски выращивают, правда, год на год не приходится, иной раз зерна не хватает до весны. Далека сторонка, а у господ руки длинные, оброками достают, строго требуют, не отвернёшься, не отвяжешься. Ягод и грибов полно, рыба кой-какая в речках водится, а вот с живностью скудно, не дал Господь им там вволю плодиться.

– Так как прожить можно при раскладе таком? – ещё более удивился Никита.

– Леса кормят.

– Это летом кормят, а зимой лапу сосут?

– Нет, брат, некогда зимой лапу сосать, работа с первого снега до его исчезновенья и до лета начального и далее месяцы прихватывают, в общем весь год в колесе. Валка деревьев по заказу хозяев всяких, сплав плотов до низов дальних, хотя без обману тут не обходится – толстосумы окаянные расчёт по-своему ведут, а управу на них не сыщешь. К тому и заготовка древесины на изделия разные – изготовку чашек, черпаков и ложек, другой утвари домашней и нужд столярных плотницких, санного и лошадиного имущества; обувь и шляпы валяные с рук не сходят. И всё в продажу, слава богу, в низовье речки селения имеются, а там базары, ярмарки и народ разный – простой и зажиточный, местный и заезжий, кто с умом, кто с причудами. И скажу тебе, товар тот самоделанный в спросе завсегда примерном, любо-дорого глядеть, потому как умельцы знатные режут и точат, красят узорно, сказочно, владеют мастерством особливым. Вроде монеты и бренчат от торговли, бумажные шуршат, а живут все бедно, от того и сбежали мы несколькими дворами с той стороны, а другие так и прозябают заботами. И что там, как там на сей день – и не ведаем.

– И всё же не тянет в родную сторонку?

– Э-э, голова не поворачивается, а ноги дорогу забыли, – изрёк Демьян и махнул рукой, вроде как решение его безвозвратное и на том твёрдо стоит.

– Как же вы добирались до берегов Лены? Путь же неблизкий.

– Неблизкий, – согласился Демьян и вздохнул. – Сколь испытаний приняли, так не перескажешь, не объедешь. А вспоминать – так расстройство одолеет, одно людям в дороге помогало – вера и надежда на лучшую впереди долю.

Демьян замолчал, вероятно, всплыло в памяти минувшее время, нахмурил лоб, очи упёр в пол.

– Каким же числом ваше поселение у Мандры? – поинтересовался Никита, поняв, что собеседнику не хочется ворошить пережитое, и сменил тему.

Демьян как встрепенулся от дремоты и ответил:

– Тридцать две души, считай, с малыми детками. У кого один отпрыск, у кого двое-трое. У меня с Нюрой один отросток, юркий, смышлёный парнишка, двенадцать лет отроду, познал охотничьи хитрости и рыбу в бредень умело заводит. – Караваев улыбнулся. – Огонь и воду прошёл, осталось медные труды пощупать.

– Как это? – удивился Никита.

– Ноне, как и тебя, бабка Лукерья моего мальца Юрку по весне выходила, реку спытал холодную.

– Купался и остудился? – поинтересовался Никита.

– Покупался, ажно с содроганием вспоминаю, такое любой родитель не забудет. Лена стоит, ещё покрыта льдом, набух, вот-вот тронется. Решил на ту сторону сбегать. Не по своему соображению, а по спору с соседским мальчишкой Тимохой. Опосля об их пари узнал. До противоположного берега дошёл, а тут и затрещала река, лёд со вздохом и треском ломаться начал. Известное дело, весь наш народ на берег – дивиться ледоходу. Так кажный год глядеть, как река глыбы несёт. И я тут же с женой Нюрой. Тимоха, этот парнишка, толкает меня в бок и шепчет: «Ваш Юрка на той стороне». Словно обухом топора по голове ударил. «Как на той?» – спрашиваю. «Только пред ледоходом и отправился», – выдал мне. Вглядываюсь вдаль, и вправду Юрка. Мечется по берегу, не знает, что делать. Это теперь, выходит, быть там дней несколько, до тех пор, как река ото льда не очистится. А как быть, коли нет там ни жилья, ни еды, ни топора, ни спичек, стало быть, и огня не разведёшь. И что ты думаешь? Смотрю, бросился мой Юрка через реку бежать, в руках палка в сажень. Перебегает с льдины на льдину, палкой себе помогает, благо лёд идёт сплошняком, друг о дружку трутся. У меня сердце замерло, живота не чую и ноги ватные. «Боже мой, что будет?!» – голова пухнет. Глаза не отвожу, смотрю пристально, народ стоит, ахает. Нюра моя словно окаменела, лицо бледное, руки на груди скрестила, губами шевелит и стонет, вот-вот разрыдается. Жалко её, а сына ещё жальче. Нюра на берегу, а Юрка от гибели спасается, хоть волком вой. Да разве ж этим воем поможешь? Добежал до середины реки, дале бежит, льдины выбирает, на какую ловчее заскочить. Три четверти реки одолел, а льдины стали наползать одна на другую, местами расходиться, полыньи появились меж ними. Гляжу, через полыньи перепрыгивает, а они разные, одни узкие, другие ширше. Не так и далече оставалось, и надо же – в полынью угодил. Внутри у меня всё как оборвалось. Стиснул челюсти, ажно зуб треснул. Юрка барахтается, за край льдины цепляется, а влезть на неё не может. Ладно, догадался, не растерялся – палку меж льдин определил, благодаря ей и вырвался из плену. Льдины сомкнулись. Задержался бы мой Юрка, не выбрался бы из воды, вмиг раздавило. Тут Господь спас, не иначе. Перед берегом опять в полынью, но тут вынужденно – слишком широкой оказалась. Так вплавь взялся до нас добраться. Сломя голову я до него. Подплыл, конец палки схватил, кричу ему: «Держи крепко второй конец, не упусти!» Вытянул его до выдавленного водой льда на берег. Люди помогли нам обоим выбраться. Я-то ладно, а он мокрый до костей, озяб, дрожит, дышит тяжело, задыхается, испуг и радость в глазах. Бегом до избы. С Нюрой раздели, водкой натёрли, под одеяло его и шкурой накрыли. Но всё ж приболел, да крепко приболел, телом горяч и в бреду маялся. Если бы не бабка Лукерья, кто знает, какой исход наступил бы.

Караваев замолчал.

– А чего ты, Демьян, на прииски не подался? – Никита отвлёк его вопросом от нахлынувшего воспоминания.

– Слыхал я про прииски, и к нам на Мандру посыльный как-то прибыл, вербовал нашенских мужиков на привлекательные промыслы, горы золотые сулил, но сколь с тех мест людей встречали, так про иную жизнь плакались. Никто и я с места не тронулись, послушали вербовщика на том и попрощались. На кой нам золотые жилы с имя деньгами тяжкими? Наслышан и дивлюсь на рабочих, по глубокой осени покидающих прииски. Возвращаются с деньгами, еле посильным трудом заработанными, а в слободе Витимской с ними с лёгкостью расстаются, не добравшись до дому и семьи, – пропивают, гуляют, в кутежах на всю ширь, пока карман не опустеет. А у нас, на Мандре, мирно, воля, свобода куда благодатнее, чем богатства. Живём своим трудом и на себя трудимся. Где злато-серебро сверкают, там зло и зависть верховодят, с ума людей сводят. Счастье не в том, что в богатстве купаешься, а в чистоте души и достаток умеренный имеется. Вот ты сам-то от чего в пагубу попал?

– От шкурных людей замешано.

– О-о, от той самой зависти и зла недобрых людей-иродов, так что мотай на ус, а ты говоришь: прииски.

– По другому зацепу, по злому умыслу, Демьян, я попал в беду.

– В ту или другую беду – всё одно с золотом связано, – стоял на своём Демьян, отчасти он был прав и Никита согласился. Не было бы золота, так не смог бы его Мыльников в оборот взять, хотя, кто знает, и другой способ мог выдумать, змея найдёт кого ужалить, на ком яд спустить. Тот ещё злыдень оказался, поискать, так днём с огнём не сыскать. Неужель Господь таких не зреет, или до поры до времени терпит?

Много речушек и ключей, впадавших в Лену, Никита преодолел, прежде чем достиг речки Шумихи. Где вброд, а если встречались узкие ручьи, то их перешагивал, все они с чистой леденящей водой, хариус в которой и обитает, в них его пристанище, среда обитания, почему и устремляется в период ледоходов до самых дальних речных артерий. Пару раз отвлекался на ловлю рыбы, нанизывал на прутья, обжаривал над огнём.

После ночлега на Шумихе, на следующий день, а это по счёту пятый, как покинул Мандру, Никита по совету Демьяна Караваева подался до Паршинки. Той самой, от которой следовало срезать дугу Лены, сократить восемь вёрст пути. Широкой лентой река уходила на север, Никите же предстояло двигаться на восток, через перевал, попасть в долину Накипной.

Свернув на нужное направление, оказался в ином окружении – серость и угрюмость, оголённые корни сосен виделись щупальцами, цепко ухватившимися в землю, плотный лес всё более сгущался по ходу движения, отчего наступила сумрачность, появился густой мох, местами толщиной чуть ли не до колен, идти стало труднее. Деревья высокие, великаны разнолапистые обступали, средь их вершин небо в пятачок виднеется. Никита не из боязливых, но внутренне почувствовал охватившее его необъяснимое беспокойство от таинственности тайги, да и усталость брала своё, и старался отогнать возникшее волнение.

Ветки елей, вытянувшиеся от стволов, мешали ходу, то и дело приходилось отводить в сторону, прежде чем миновать их, ступить и шагать по густому мрачному лесу. В сумраке вечера следует быть внимательным, не напороться бы очами на игольчатую лапу.

Одолев три версты, набрёл на озеро. Об этом озере Демьян не предупреждал, возможно, запамятовал или не знал о нём вовсе. Оно словно растянутый блин, в длину сто саженей, в ширину – шестьдесят, берега не топкие, но изрядно заросшие камышом, вплотную стоит дремучий лес. С виду озеро как озеро, водная гладь зеркально отражала вечернее небо, была неподвижна и тиха, ни ряби, ни малейшего волнения, дышала застойным испарением. Похоже, это огромное стеклянное полотно, брось камень – расколется со звоном.

Собрав сухих дров, развёл огонь. Дорога вымотала, устал, пока в котелке кипятил чай, нарезал вяленого мяса, достал сухари, благодарил мысленно Демьяна Караваева и Лукерью Прокопьевну. Не они, так сгинул бы от недуга, а тут и в дорогу едой снабдили, котелок вон какой вручили. До чего славные сибиряки. Есть на земле русской сердечные люди!

Насытившись, Никита расстелил оленью шкуру, улёгся на спину, вглядывался в ночное небо. «Хороша подстилка», – отметил про себя, уж какую ночь оказывавшая ему полезную услугу. Костёр догорел, Никита уснул, но в полночь его разбудил необычный шум. Привстал, огляделся. И тут заметил, как озёрная гладь всколыхнулась, зашипела, издала звук, похожий на стон, создавалось впечатление, что озеро дышит. Что-то над ним заухало, жутко заохало, вода взялась волной, мигом улеглась и всё стихло.

В памяти Никиты всплыли ужасы, испытанные им в детстве на озере близ Нюя. Тогда были страшная гроза и ливень, сопровождаемые зловещим приведением, а сейчас ночное небо спокойное, ни единого облачка, кругом ни птиц, ни зверя, а озеро заставило содрогнуться.

Сон пропал, до утра глядел на водоём: «Что это было? Глянь, как оно взялось стонами и волнами, жуткими звуками. Есть ли тому объяснение?..» Солнце ещё не коснулось макушек сопок, Никита наспех собрался, позавтракал всухомятку и покинул жуткий водоём. Удалялся от озера, а ему казалось, кто-то смотрит вслед, обернулся – никого. «Не иначе злое таинство, губительное место…» – подумалось Никите, и он ускорил шаг.

Буквально через несколько десятков саженей упёрся в речушку, вчера в потёмках он до неё не дошёл, бежала она в сторону Лены.

Тревожные чувства не покидали путника до Накипной. Восемь вёрст – и должна показаться Якутка, не пройти бы мимо, нужно чаще поглядывать на реку, не прозевать те самые пять островов.

И вот острова показались. Да, пять разных по размеру островов. Вдали послышался звук парохода, своим шлёпаньем лопастями об воду и пыхтением труб, давал понять, что идёт с трудом, тянет баржу. Никита пригляделся и заблаговременно укрылся в зарослях, сидел, спрятавшись, пока судно не скрылось за излучиной реки.

Вышел на берег и достиг нижнего, пятого, острова, а через пару вёрст действительно Лена меняла своё направление, это начало петли долины, тут и следует уходить от реки на юго-восток, через Чую, обогнуть дугу в девяносто вёрст и выйти на Витим.

«Если всё нормально, к концу дня, а точнее, позднему вечеру, должен добраться до Витима, только надобно поспешать», – подгонял себя Никита. Проголодался и притомился, но, не обращая внимания, продолжал путь.

Но в этот день, как он желал этого, не произошла встреча с Витимом, на то повлияли непредвиденные обстоятельства, как, впрочем, чему удивляться, тайга иногда устраивает непредсказуемость, неожиданность в чём-либо, а порой и беду.

Шахты Компании на речке Бодайбо стали занимать преобладающее положение по количеству добычи драгоценного металла в сравнении с открытыми горными разработками. Размах приисков рос, где подземным способом, где гидравлическим, открытыми разрезами. Наёмные рабочие и старатели, через их руки проходила порода, промывалась, извлекая золото, принося хозяевам промыслов баснословный прибыток. В том свою лепту вносили и ссыльнокаторжные, они становились всё более востребованными.

Шахта Петра Григорьевича Аврамова подземными выработками значительно расширилась от когда-то первого пройденного вертикального ствола, отработка лавами совершенствовалась, повышалась производительность по откатке золотоносных песков. Нарезка забоев уходила и вверх и вниз по долине, пробы при плотике давали высокое содержание.

Сам Аврамов по прибытии его доверенного лица Пикалова Серафима Ивановича выехал с промыслов, целиком полагаясь теперь на своего ставленника и горного инженера Герасимова. Стефан Николаевич добросовестно со свойственной ему ответственностью относился к делу, чем и способствовал успешному ведению работ.

Герасимову Серафим Иванович понравился с первых дней знакомства. Ранее служил в губернской полиции, степенный, рассудительный, прежде чем возразить, вникнет в суть вопроса, взвесит аргументы оппонента, а уж затем выскажет свою точку зрения. По роду занятий ранее не касался горных работ, имел о них общее теоретическое представление, а потому взялся изучать практические азы добычи золота и схватывал их на лету. Если что было непонятным, не считал зазорным спросить Герасимова, не ставил себя выше горного инженера, но и давал недвусмысленно понять, кто главенствующий на шахте и прииске.

Не выходил из головы Герасимова Никита Огородников. Не мог понять, почему произошла перемена в старшем смотрителе, что подвинуло его на хищение самородков. Размышлял, и никак не выходило, что Огородников опустился до вопиющего действия.

Шамонов, теперь назначенный старшим смотрителем, показывал усердие, и этого нельзя было не замечать, с рвением демонстрировал контроль по промывке песков, призывал подчинённых ему смотрителей проявлять внимание к рабочим, особо занятых на промывке и доводке золота из концентратов, приглядываться ко всем спускавшимся и выходившим после смены из шахты старателям. Внёс инициативу, внедрил личную выдумку – сагитировал трёх шахтёров быть соглядатаями, приметив или узнав, если кто в забое поднял найденный самородок и укрыл, незамедлительно сообщать. Изъятое у похитителей золото иногда не всё попадало в копилку прииска, часть оседала в кармане Шамонова. Осведомителей поощрял, появлявшиеся штрафы аннулировал, сполна начислялась заработная плата, получали кое-какие послабления.

И вообще, Шамонов создал атмосферу, от которой рабочим чудилось, что каждый в отдельности готов донести друг на друга, если удастся поднять и припрятать золотник или лот.

Герасимов двояко воспринимал Шамонова, вроде и проявлял хватку к обязанностям, но и чем-то настораживал. «Сомнительная личность, в нём смешались усердие, заискивание и скрытая хитрость. Что-то в нём затаённое, но что?..» – отмечал про себя Стефан Николаевич. На этот вопрос ему не помогала даже природная способность заглянуть внутрь этому человеку.

Старший смотритель, используя удобные доли минут, иной раз успевал незаметно для посторонних глаз ухватить с бутары самородок весом в пять, десять, а то и более золотников, дважды умудрился – в половину фунта. Умыкнуть позволяло и после съёмки золота, сохраняя видимую целостность тары ссыпанного в неё металла. Отвлечь подчинённых не составляло труда, и всё сходило с рук. Рисковал Шамонов, но личная алчность и подстрекательство Мыльникова овладели им в полной мере. Как же, теперь следовало красть не только для себя.

Добываемое золото хранилось в избе Пикалова, в металлическом ящике под двумя замками, до времени, как скопится для отправки его в контору Компании.

Увозил до Бодайбинской резиденции тару с золотом Шамонов, иной раз кто из смотрителей, и каждый раз в сопровождении вооружённого казака.

Шамонов неоднократно встречался с урядником, передавал ему похищенные самородки. Происходило это в избе Мыльникова. Но металл унтер-офицер при себе не хранил, а укрывал в тайнике, известном только ему одному.

Шамонов напоминал, золото на двоих, на шахте ничего не хранит от греха подальше, не ровен час, вскроется – так пропали, на что Мыльников отвечал:

– Знамо дело, придёт время – поделим. Ты будь осмотрительным, не наведи на себя подозрений, не гонись урвать чрезмерно, осторожность блюди.

– Я в доверии, и сомнений нет в его крушении.

– Не зарекайся, не позволяй послаблений, ухо востро держи!

Тайник Мыльников оборудовал в двух вёрстах от Бодайбинской резиденции, у края обрыва речки Бодайбо. Левый берег отвесный почти от самого устья и протяжённостью несколько вёрст, малолюдный, ничем не привлекательный, больше заметить – опасный, оступишься – сорвёшься и пропадёшь.

«Знала бы Ксения, насколько стал я богат, владею целым состоянием! Сердце бы растаяло, и обратила взор в мою сторону. Но не время, не время раскрывать перед нею запасы золотые. Будь неладен этот Огородников, одно радует – утоп, а грусть Ксении уляжется, отойдёт, успокоится…» – мечтательно размышлял Мыльников.

Как-то урядник наведался на склад Компании, там работала учётчиком Ксения. Подошёл, учтиво поклонился и спросил:

– Как живётся-можется, Ксения?

– Живу и живу, как все живут, – ответила девушка без желания беседовать с Мыльниковым. Он для Ксении стал более безразличен и даже противен после того, как принёс в их избу худую весть. То, что урядник сообщил в тот вечер, до сих пор отголосками отдаётся в голове.

– Помощь нужна в чём? – Мыльников пристально вглядывался в Ксению, пытался уловить хоть малейшую к нему симпатию, но, не обнаружив таковую, произнёс: – Нельзя так. Ты в печали от погибели Огородникова, – умышленно не назвал имя, – а у меня тоска по тебе гложет. Забудь былое, забудь.

– Степан Тарасович, уж ради бога, оставьте меня. Ну, не лежит моя душа к вашей милости. А Никита не утонул, сердце подсказывает.

Ксении вспомнился недавний сон.

Приснился два дня назад, он более укрепил веру – Никита жив! Идёт она будто бы по воде, как по твёрдой земле. Вода чистая, прозрачная. И вдруг вода открылась, и из её зева вышел Никита, а как оказался на поверхности реки, она стала опять ровная, тихая. Никита шёл навстречу Ксении, улыбался, распростёр руки и молвил: «Здравствуй моя голубушка, ждала меня, вот и явился. – Ксения радостно обнимает Никиту, а он шепчет: – Теперь мы с тобой, милая, во век не расстанемся…» Но сон на том оборвался, пропало видение. Оно продолжалось бы, но прервалось от возникшего в избе шума. Дед Савелий, ворочаясь на лавке, свалился с неё и громко заворчал:

– Твою ж загогулину, надо ж впервой в жизни дремаючи с лавки навернулся.

Проснулись все. Бабка Фёкла ему:

– Всегда что-то в первый раз случается. Приснилось поди что?

– Приснилось, – отвечал дед, усаживаясь на лавку. – Скакуна доброго подарили, дюже доброго, так со всего маху хотел было вскочить в седло… – Тут осёкся от того, что Семён перебил:

– А оказалось, решил лавку оседлать, да промахнулся, тут и завалился.

Все рассмеялись. Впервые смеялась и Ксения. Ей стало весело и от собственного сна, приняв его вещим, и как дед во сне вскочил на коня, а на самом деле оказался на полу и как отец пошутил над ним.

Бабка Фёкла, узнав от Ксении об её сне, про себя оценила: «Знает внучка, утонул Никита, но не принимает ту весть, не верит услышанному, надеется, вернётся Никита, вот и привиделась вода и их встреча. Всякий человек, если о чём часто думает, ему то и снится». А вслух сказала Ксении:

– Дай бог, окажется так, – и больше ни слова, не хотела бередить её душу, всё сердцу спокойней.

А меж этим воспоминанием разговор меж Мыльниковым и Ксенией продолжался.

– Ну и ну, служебному документу неверие проявляешь, – удивлялся назойливый ухажёр.

– Казённую бумагу супротив сердца неможно ставить.

– Ох, Ксения, к чему твои выдумки? Принять надо как есть, да скрепить бы души наши в церкви перед иконами.

– Что вы такое говорите, неможно супротив воли под венец – маета, а не жизнь сложится.

– Пройдёт, Ксения, твоё упрямство, поверь, пройдёт. Уважу, подожду немного, потом не обессудь… – чуть было не сорвался урядник пригрозить, да вовремя спохватился, иначе куда более обрёл бы девичью недоброжелательность.

– Извините меня, Степан Тарасович, работа ждёт.

– Работа работой, ты о себе, Ксения, подумай, – бросил Мыльников и покинул склад.

«Это ж надо так упрямиться, куражится под стать разве что боярыне, а сама – голытьба крестьянская. Не подобру, так согну по-иному, заставлю, знаю, как поступить с тобой, Ксения, – силою!..» – кипел Мыльников и острее желал ускорить воплощение своего недоброго замысла.

Всплыл в его памяти случай. Будучи на службе под Иркутском, Мыльникову довелось ехать верхом до одной деревни. А ехать следовало по просёлочной дороге, но поехал тропою, что вела напрямки. Август, тепло, кругом зелень, взявшая силу, воздух чист, наполнен ароматом листвы и цветов, слышны голоса лесных птах. Вдруг среди деревьев заметил девушку. Повернул коня, подъехал. Одета в сарафане, опрятна, на голове светлая косынка, в руках корзина, сама лицом привлекательная. Глянул сверху в корзину.

– Гляжу, половину корзины грибами наполнила, – не поздоровавшись, говорил Мыльников.

– Их ноне много, два дня дожди тёплые шли, вот и наросли, – смущалась незнакомка молодого наездника, да к тому же при офицерской форме.

– Как звать-то?

– Люба, – ещё более смутившись, назвала своё имя.

Мыльников соскочил с коня, привязал его к дереву.

– Вот уж мужу жаркое приготовишь.

– Незамужняя я, а бабушку свою накормлю и сама покушаю, вдвоём живём. – Робость девушки обозначилась в глазах и на щеках.

– Давай-ка, Любаша, я помогу корзину добрать.

– Что вы, господь с вами, сама управляюсь.

– Не отказывайся, не могу отказать себе в таком увлечении, страсть как люблю грибы собирать.

– Как желаете…

– Одна, и не боишься?

– А чего бояться, деревня недалече, а волки не водятся.

– Что верно, то верно, не водятся, – улыбался Мыльников, глядя на стройную фигуру Любы, её голубые глаза, алые губы и упругие груди, отчего приятная дрожь прошла по всему телу.

Мыльников приблизился к девушке, взял в левую руку корзину, правой стал перебирать грибы, они молоденькие, не червивые.

Огляделся кругом, вроде как ища взглядом грибы, на самом деле осматривал, нет ли кого в лесу, одна ли здесь эта девонька?

Ни души. Мыльников поставил корзину на землю. Взял за плечи девушку, та отняла от себя его руки:

– Руки-то не кладите на меня.

– Чего пугаешься? – снова взял её за плечи. – Дай глянуть на тебя внимательно. Может, замуж возьму, уж сильно мне понравилась, – самоуверенно произнёс стихийно появившийся ухажёр.

Красной краской взялась Люба, оторопела, не знает, как поступить, как освободиться, чуя недоброе.

Мыльников крепко обнял девушку, прижал к себе и повалил наземь. Люба как могла отталкивала от себя наглеца, хотела закричать, но голос сорвался, от испуга застрял в горле, да и «ухажёр» прикрыл её рот, прошипел:

– Будешь орать – задушу.

Силы как сразу пропали, обмякла и застонала от безвыходности, верхушки берёз закружились перед глазами, голубое небо от слёз оказалось завешенным туманом, стало серым, обрело бледный вид, горькая обида и гнетущая тяжесть заполнили душу, свет стал не мил.

Опомнилась Люба, когда незнакомец поправлял на себе форму, отряхивался. Вскочил на коня, смотрел на неё сверху, улыбался, довольный собой. Потом строго предупредил:

– Возникнет случай встретиться где, так ты меня на знаешь! Иначе шашкой пройдусь и хату бабкину спалю! Гляди у меня!

Дёрнул за узду, прихлопнул ногами бока коню – дал понять трогать и уехал не оборачиваясь. Сейчас Мыльников, вспомнив до деталей этот эпизод из своей жизни, ухмыльнулся, больше утвердившись в своих гнусных намерениях.

Приближаясь к Чуе, Никита услышал крик человека, взывающего о помощи. Неизвестный явно либо чего сильно испугался, либо попал в страшную беду. Насторожился, крепко ухватив в правую руку топор, продолжал продвигаться, но ступал с осторожностью, вглядывался меж просветами деревьев. Кто это может быть, почему взывает о спасении? Один или с ним рядом кто-либо? Но если бы кто был рядом, помог бы.

Пройдя некое расстояние, впереди открылась водная гладь Чуи. Крик же раздавался в саженях тридцати от берега. Под ногами стало чавкать почва, явно болото и, по всей вероятности, оно невеликое и вытянулось вдоль речки.

Но что это, мелькнула мохнатая особь, и поразился: «Медведь!» Стало понятно, зверь загнал человека в топь, а сам не желает рискнуть достать его, опасаясь завязнуть в болотной каше, а может, проявляет любопытство.

Никита осмотрелся, вокруг никого из людей. «Повстречались и теперь один на один», – мелькнуло у Никиты.

Срубил нетолстую берёзку с разветвлением, срезал ветки, затесал должным образом, получилась добрая рогатина. С заострённым оружием и топором Никита пошёл вперёд. Шумел голосом, горланил с намерением отпугнуть косолапого.

Медведь от появления крикливого существа насторожился, привстал на задние лапы, присматривался к угрозе, насколько она опасна.

Человек необычный – руки удлинены древесным колом и деревяшкой с железным наконечником, во взгляде уловил решимость к схватке, обросший и в сером обличии. Таких доселе не встречал. Побыв с минуту в раздумье, медведь недовольно рявкнул и подался в чащу хозяйствовать в своих таёжных наделах. Нет, не испугался медведь Никиту, его заставила отступить осторожность. Издав победный возглас и дабы вселить страх в зверя, Никита направился на крик человека, взывавшего к содействию.

Бедолага барахтался в трясине по грудь и продолжал оседать в тухлую жижу. Никита подобрался насколько возможно и подал конец рогатины, бедняга цепко ухватился за конец древка, активно пытаясь помочь себе выбраться из болотного зева.

Оказавшись на суше, неудачник, счастливый в спасении, отдышавшись, произнёс:

– Сам Господь подослал тебя вовремя! Прямо в урочный час, ажно не верится. Кто ты, мил человек?

– Прежде ответь, кто ты и как сюда попал? – Никита с подозрением разглядывал незнакомца. Огляделся, нет ли кого по близости, не вернулся ли и не залёг в засаде медведь.

– Со мной просто, живу в устье Чуи, поселение малое там, всего пятнадцать изб, рыбный и пушной промысел ведём.

– А почто один оказался здесь?

– У нас мужики порознь промышляют, единолично.

– На чём же сюда добрался, пешим ходом?

– Зачем пешим, на лодке отшестовался, всего-то семнадцать вёрст, течение небыстрое, без водоворотов. – Спасённый отряхнулся от грязи и водорослей, дыхание стало ровным. – Да чего стоим, пошли до избушки и лодки, там всё добро моё, переодеться надо б. Тебя как звать-то?

– Никита.

– А меня Мефодий Бурлаков. Дай бог тебе, Никита, здравия и удачи, думал, погибель пришла. Рыбу потрошил и в бочке засаливал, а явился медведь и учуял, меня отогнал и в болотину загнал, загнал и разглядывал ради любопытства, а я возьми да увязни – и давай орать, а кому, и сам не знаю, на много вёрст ни души. Ружьё в лодке, отпугнуть-то нечем, пришлось в зад пятками двигать, а тут холера возьми – и провалился. Не думал про болото это, внимание никогда не обращал, на вид так себе, вроде трясина невзрачная с мокрой травой смешана, а оказалось, ни приведи господь, западня та ещё! Вроде за ноги вниз никто не тянет, а оседал телом. Такой озноб от страху душу охватил, а в голове вся жизнь пролетела. И ведь никто б не нашёл меня, сгинул со свету, ох и беда бы была. Ан нет, ан нет, есть Бог! А за что меня наказывать: не грешил, не обманывал, своим трудом питаюсь. Знал бы ты, Никита, как счастлив я избавленью, руки-ноги целы, живой! – оживлённо восклицал Мефодий, и его радость можно было понять.

Подошли сначала к лодке, привязанной к валуну, рядом ключ, в нём бочка с засоленной рыбой, медведем не тронута, рядом пара пустых. Поодаль зимовье, оно как вросло в землю, напоминает землянку.

– Мефодий, угодье тебе принадлежит?

– Моё, так что милости прошу в гости.

– Выходит, с устья поднялся и рыбачишь?

– Это первое зимовье, выше шести вёрст – второе. Хариус, ленок, таймень ловятся с избытком.

– И куда ж бочками ловить?

– На торг, живу этим. Солю, вялю в селе Витим кабаки, постоялые дворы и проезжий люд хорошо берут, скупают. Товар завсегда спросом пользуется, не залеживается, и семейство сыто. Пошли в избушку, угощу тайменем, вчерась засолил, само то под горячительную настойку.

Вошли в зимовье, расположились на нарах у стола. Никита полез в свою котомку достать съестное, но Бурлаков остановил:

– Оставь. У меня своего в избытке. – Мефодий живо выложил большой малосольный кусок тайменя, отваренную картошку и хлебные лепёшки, венцом стала ёмкость с настойкой. – Присаживайся, Никита, дороже тебя гостя никогда не принимал, свалился ты с небес, не иначе. Расскажи кому, не поверят, а оно, видал, выкатилось. Ох и рад я, это ж надо, с жизнью прощался, ан нет, не время, оказалось, знать, многие лета ещё буду свет коптить, речки бороздить.

– До каких пор по Лене ходил?

– Далее речки Накипной не поднимался, раз побывал, так убедился, Чуя богаче будет.

Выпили, закусывали, Бурлаков не мог нарадоваться Никите и своему избавлению:

– Ты, Никита, точно от Бога, и я в рубашке родился, надо ж, прямо к моменту прощания с жизнью явился.

– Чего там, славно добром кончилось.

– Куда ноги свои несёшь, каким боком на Чуе оказался? – Мефодий резал ножом рыбу, складывал в чашку и придвинул к гостю.

– Беглый я, с каторги скрылся, а дорога лежит до Бодайбинской резиденции, золотых промыслов. Слыхал про такие?

– Как не слыхать, премного наслышан. Сколь людей прошли, проехали через Витимскую слободу, и ссыльнокаторжные и наёмные. А сколь не вернулось, одному Богу известно, да и ён со счёту сбился. Иной раз подобные тебе бежали мимо Витима и Пеледуя, так многих стражники вылавливали, кого стреляли, кого возвращали, а кто скрылся о тех, ни слуху ни духу, живы они или нет – никому не ведомо.

– Не из той масти я каторжанин, подставили меня с золотом и осудили ни за что ни про что.

– Не понятно мне, растолкуй, – удивился Мефодий.

Никита и поведал свою грустную историю.

– Ого-го, это ж надо через край горя хлебнул. Не спрашиваю, как далее поступишь, но истинно желаю тебе все беды разрушить и покой обрести душевный.

– Спасибо.

– Чем помочь, и придумать не в силах, как отблагодарить за спасение, ума не приложу. Денег с собой нет, а про золото, так в руках сроду не держал.

– Не тревожь себя. Две просьбы только исполни: помоги переправиться на правый берег Чуи и забудь, что повстречались.

– Разве ж это труд, и просить не надобно. Переправлю, вона лодка, а язык за зубами держать умею, батька с детства научил, не тревожься.

– Знаю одного с приисков, некоего Захара Кречетова, доверчивый души человек, попал он в карусель в вашей Витимской слободе. Подпоили какие-то шакалы, угрожали и обобрали, так не их, а Захара осудили и сослали в оковах. На лесозаготовках мы с ним вместе топорами махали. Правда, успел одного жулика ножом евонным же положить, а второй ухарь и оговорил, перевернул всё супротив правды, а человек страдает.

– Не говори, Никита, премного наслышан про козни местных плутов. Такое вытворяют, лишь бы выпотрошить карманы чужие, до убийств доходит. Вот чего вытворяют идолы. Одно скажу, доверчивость добрых людей подводит, расслабятся после трудов приисковых, душа-то свободу почуяла, а заработанные деньги или золотишко, что выкрали, они ж покоя не дают, а тут и подлавливают таких пройдохи всяческие. На грудь примут спиртное с ними, голова в тумане, ещё выпить хочется, ну как же, думают, друзья-товарищи окружили, а как очнутся, так в удар впадают – ни денег, ни золота – подчистую обобрали. Одно утешение – жизни не лишили. А вот по этой весне нашу слободу случай потряс. Бабу одну изобличили. Такая стерва, такая стерва, чёрт в юбке, а не баба. Веришь, за три года четверых мужиков на тот свет спровадила, травила зельем. На морду смазливая, телом справная, подкатывалась к тем, что с приисков с деньгами возвращались, а у кого и золотишко имелось. Так приголубит, напоит отравой, у того и душа отлетает. Выведали каким-то образом происки ведьмы, прознали чёрные делишки, на чистую воду вывели. Рассказывали, полицейские её хватают, она царапалась, бранными словами кидалась и хоть бы покаялась. Куда отправили, никто не знает, по-всякому не помиловали, где-то за решёткой слезами грехи отмывает. По мне, так ей бы за погубленные души петлю на шею и на сосне вздёрнуть. Шибко народ в слободе дивился и ужасался, а жить опасливо – слово лишнее сказать остерегайся, как бы супротив тебя не обернулось, ходи и оглядывайся, молчком живи и никуда не суйся. Местные слободу за глаза и за спиной шепчут – кто бандитским, кто разбойным селом называют, разницы в том нет, хотя по внешнему образу слобода так не выглядит.

– До чего ж дойти, ничего святого, – качал головой Никита.

– Ну а ты сам-то, какого роду-племени?

– Из крестьян, с Нюи.

– Где это?

– В верховье Лены, отсюда несколько сотен вёрст. Родители до сей поры там живут. – Никита перекинул разговор: – Успешно ли, Мефодий, пушнина в ловушки идёт?

– Угодье привлекательное, да по всей округе Чуи зверя хватает.

– Мохнатые соседи часто беспокоят?

– Медведи? Не-е, спокойные, друг дружку не обижаем, не гневаемся. Это сегодня казус вышел, не со зла косолапый, из любопытства и дармовую рыбу скрасть вздумал. А вот в позапрошлом году в росомаху пришлось стрелять. Иду на снегоступах, силки, ловушки проверяю, гляжу, соболя кто-то задрал, куски шерсти, лапки раскиданы, иду дальше, смотрю, след росомахи, и она тут пред другой ловушкой урчит, второго соболя рвёт и поедает. Увидала меня, бросила добычу, оскалилась и подалась меж кустарника. Этого мне не хватало. Я ловлю, а росомаха разбойничает, трофеи собирает. Не бывать этакой наглости. Приостановил на неделю расстановку силков, опосля пошёл глянуть, не покинула ли угодье? Наткнулся на её следы, да не один, олений рядом. Оба следа свежие, вот прям предо мной оставленные. По ним и отправился. Шёл скорым шагом версты четыре, запыхался. И что ты думаешь, настиг росомаху, а пред ней копытное в снегу мечется. Загнала окаянная молодого оленя по глубокому снегу, да наст к тому же. Лежит олень, глазища от страху вытаращил, смерти ждёт. Обернулась росомаха на меня, озлобилась, клыки показывает, от жертвы не отходит. Ах ты! Вскинул ружьё да пальнул в неё. Присел, подождал, пока олень оклемается, покинет место, для него страшное, а потом до росомахи. Поднял, на пятьдесят фунтов весом. Шкуру снял и подался до зимовья. Мясо не стал брать, она же и падалью иной раз не брезгует. С того времени росомах не встречал, некому пакостить, силки в покое.

За чаепитием и с разговорами ко сну отошли за полночь, она обещала быть куда спокойней предыдущих ночей, проведённых Никитой за дни скитаний, как покинул каторжную лесозаготовку.

Покинул Никита зимовье Бурлакова ранним утром. Плотно позавтракали, и Мефодий на лодке перевёз дорогого гостя через речку.

– Прощевай, Никита, храни тебя Господь. Не забывай, на Чуе живёт Бурлаков, может, когда и свидимся, – говорил Мефодий, крепко пожимая руку своему спасителю и обняв, как родного.

Бурлаков отчалил, чтобы вернуться к зимовью, а Никита, помогая себе палкой, служившей посохом, направился лесом в сторону берегов Витима.

Поднявшись по склону долины Чуи, пошёл верхами сопок, менее густая растительность, проще ориентироваться, позволяло видеть обозримые дали.

Предполагал достичь реки через шесть часов, получилось на полтора часа дольше.

День в разгаре, но уже перевалил на вторую половину. Вышел к невысокому утёсу, пред ним открылась широкая лента реки. Никита вздохнул:

– Витим, снова я у твоего порога, принимай страдальца. – Снял с плеч котомку, присел передохнуть, перекусить с устатку.

Костёр не разводил, не терпелось соорудить малые сплотки и оказаться на правом берегу, успеть до наступления сумерек продолжить мерить путь. От извилины реки, что была видна с утёса, всего несколько десятков вёрст Воронцовка. Нужна осторожность, ненароком не напороться бы на кого с затона. Село немалое, почитай тридцать домов и пара бараков, контора и склады.

Насытившись, Никита спустился со скалы, обогнул её по пологой стороне и оказался среди прибрежного леса, стеной стоявшего вдоль берега. Некие корни деревьев изрядно подмыты водой, две лесины наклонились и смотрели в реку, ещё одно половодье, и они свалятся.

Никита окинул взглядом русло реки, тишину нарушали лишь тихие всплески воды, омывавшие гальку и песок, играли бликами в лучах солнца. Тянуло приятной, ласкающей лицо свежестью. Он коснулся ладонями реки, зачерпнул ими воду и поднёс к лицу, умылся, повторил так несколько раз. В груди Никиты защемило от обиды, что всем этим он любуется, будучи в бегах, лишённый возможности свободно пройтись по Бодайбинской резиденции, увидеться с Ксенией и её родными, много бы отдал за то, чтобы побывать на Нюе, встретиться с отцом и матерью. Он сидит на корточках, эта водная артерия – единственная нить, которая соединяет с близкими людьми, но они так недосягаемы, а покрываемый путь несладок, и не знает, чем он завершится.

Никита выбрал подходящую подмытую водой сосну, подойдя вплотную к дереву, положил у комля топор, руками прикоснулся к стволу, почувствовал шершавость коры, погладил и прошептал, обращаясь к хвойной красавице:

– Не обессудь, не гневайся, что выбрал тебя срубить, не ныне, так в следующем году погибнешь, не ради потехи или изгаляться над тобой, нужда в том пристала – сплотки сколотить для переправы, реку-то вплавь мне не одолеть, широка она и быстра. – Отпрянул от сосны и, обратив взгляд в чащу, произнёс: – И ты, леший, покровитель всей лесной живности, не гневайся, благослови на труд надобный.

Взял в руки топор и принялся за рубку. Свалив дерево, освободил от сучьев. Разделав на две равные по длине части, поочерёдно их подтащил к берегу. Скрепить не составило особого труда, это не плот вязать, всего лишь два средних по длине бревна, они должны выдержать. Шест тут не помощник, Витим глубок, нужно весло, без него никак не управиться с плавучим средством.

Нет нужды в прутьях, когда имеются гвозди. Из толстых сучьев срубленной сосны топором сделал три коротыша, они понадобятся, чтобы расположить их поперёк брёвен вначале сплоток, посередине и в конце и вбить гвозди. Изготовил весло, две вытесанные лопасти к древку пришил гвоздями, получилось надёжно. Вот уж действительно где гвозди пригодились.

Никита глянул на реку, оценил – широка, за двести с гаком саженей и скорость имеется, небыстрая, но и нетихая. Грести придётся в полную силу, иначе снесёт далеко, пока к другой стороне пристанешь. «Ничего, весло в руки – и маши, куда денусь, упрусь в берег, это не вплавь, когда всем телом в воде по шею, хватит, наплавался до сей поры».

Одно бревно, затем второе, Никита спустил на воду, здесь и скрепил их меж собой накрепко. Воткнул топор в сплотки, рядом положил котомку.

Внимательно оглядев низ и верх течения, прислушался, не слышно ли звука парохода, не видать ли какой рыбацкой лодки, заметят – всё накроется прахом. Ладно, кто из команды или пассажиров ради любопытства наблюдать примется, а если на пароходе служивые из охранных служб плывут, вполне примут за беглеца, взгляд у них на то сметлив, так пальнут без разбирательства. Глаза команды судна и простых пассажиров или рыбаков тоже ни к чему, сойдут на берег и разнесут языком о человеке на плоту, а там и далее пошло. Такое допустить нельзя, никак нельзя!

Сдвинув свой плот в воду, Никита забрёл к нему, толкнул и взобрался, уселся верхом и принялся грести что было мочи, направляя его в правильном направлении. Лесины просели в воде, но всё же хорошо держались на поверхности реки. Не лодка, но и это плавательное средство всё же подчинялось воле гребца. С усердием грёбся Никита, налегая на весло, временами поглядывая с тревогой на верх и низ течения реки, как бы кто не сплывал или шёл снизу. Желанный берег приближался, но снесло почти на полторы версты.

Правый берег пологий, как брёвна упёрлись в него, Никита слез, подтащил своё судёнышко к суше. Осмотрелся, прислушивался, а потом разобрал сплотки и весло, вытащил гвозди – пригодятся, кто знает, чего и скреплять придётся.

Пройдя примерно версты четыре берегом реки, Никита пошёл далее лесом. Солнце поначалу светило в лицо, а по мере движения к закату, смотрело в затылок, потом и вовсе спряталось за горизонтом. Исчез дневной свет, тайга готовилась погрузиться в ночь. Однако это не осенние ночи, первая половина июля они светлые, позволяют, если привыкнут глаза, продолжать движение, если соблюдать осмотрительность, как бы какая ветка не хлестнула по лицу, не нанесла травму.

Выбрав стоянку для ночлега у ключа, бьющего из земли, Никита освободился от груза. Нарубил сухостоя, разжёг костерок, пристроил над огнём котелок с водой, достал съестные припасы. Присел и глядел на живые языки пламени, они беспрестанно метались, излучали тепло. Потрескивающие от жара дрова кидали искорки, чуть поднявшись, гасли.

«Вот и моя жизнь подобно огню, внутри жар, трепет, а всё в никуда, как искры тают», – подумалось Никите.

Утром есть не хотелось, но всё же съел несколько сухарей, кусочек мяса и запил вчерашним чаем. Надо! Предстоит идти, а голодному шагать не престало, ноги и руки должны слушаться, а голова работать.

Все думы Никита перемолол в пути, но продолжал думать, размышлять, строил картину, каким образом он объявится в резиденции при разумеющейся скрытности, как поступит, что придумает, противопоставит своей невиновности, оправданию. Появись – и тут же будешь схвачен, новое обвинение, кандалы, а то и лишение жизни. «Нет! Господь всегда со мной, он не раз спасал и не позволял погибнуть. Ангелы-хранители, знаю, и вы рядом, так помогите статься справедливости!..»

Никита решил дать добрый крюк, обогнуть и выйти к ручью Романова, устье в девяти вёрстах вверх по Витиму от затона, но желательно пройти через начало его истока, так будет надёжнее.

Солнце краем диска кидало последние лучи, освещая макушки деревьев на сопках. Они с такой силой освещали горизонт, будто стремились отдать остаток дневного света, призывали таёжного путника полюбоваться закатом, затем предаться отдыху, а завтра вновь встретить рассвет, радоваться продолжению жизни.

Никита брёл усталый, пора бы выбрать место для ночлега, как впереди средь елей заметил небольшую лесную избушку. Обрадовался крову, но и встревожился: нет ли кого в зимовье?

С осторожностью, подобно рыси, подкрался ближе, прислушался, донеслись людские голоса, разговаривали двое, сидя на лавочке подле входа.

«Как поступить? Обойти поодаль мимоходом или подойти, может, это местные охотники, чего мне бояться?» Сейчас он не в арестантском одеянии, что сжёг на Мандре, а в одежде, предоставленной ему Демьяном Караваевым. Одежда не новая, поношенная, но вид приглядный. Идёт вверх по долине Витима и через местные селения, все обитатели знают, сколь прошло людей по нескольку человек и одиночек, и будут шагать к речке Бодайбо на прииски за заработками – притягивало золото и, по слухам, большие деньги.

После коротких раздумий Никита приободрился и смело направился к зимовью.

И тут самое время вернуть читателя к тому, как Еремей Белоногов и Афанасий Шаповалов увидели путника. Поднялись, встрепенувшись, оценивающе глядели на пришельца: охотник или странник? Шагает уверенно, вроде как хозяин таёжного жилища, в котором провели сегодняшнюю ночь. И провели, надо сказать, в тревоге и непонятном душевном потрясении. Завтра по утрени собирались продвигаться далее.

Белоногов и Шаповалов напряглись, не знали, как поступить, человек появился внезапно, а кто он и не выльется ли для них неприятностью? По виду незнакомец угрозы не представлял, лицо измученное добродушное, главное – не солдат, могущий преследовать беглецов. Погоня явно прекращена.

– Доброго вечера, миряне, – нарушил Никита тягостное безмолвие.

– Доброго, доброго… – ответили беглецы, но всё же решили удовлетворить своё любопытство и упредить немилость: – Никак хозяин зимовья, а мы без ведома малость его обжили, однако, не замедлив, покинем, коли укажешь.

– Сей избушке я не хозяин, сам иду мимо, держу путь на прииски. И вы туда же?

– Нет, бывали там, так обратно шагаем, – ответил за обоих Афанасий.

– А чего не баржой, край плот сколотили б – и самосплавом, к чему лесами ноги тереть? – Никита вглядывался в незнакомцев, и ему сдавалось, он эти лица где-то видел. Да, встречал! Ошибки не должно быть – каторжане с открытых горных работ. Выходит, сбежали, ушли от погони и пробираются тайгой. – Чудится мне, не иначе вы беглые.

Еремей с Афанасием переглянулись.

– Не взирайте косо, сам с каторги сбёг, – успокоил Никита.

– Да и иди ты? С тюрьмы иль с Нерчинского рудника?

– Ни с того, ни с другого, с Киренских лесозаготовок.

– Думаешь на золотых промыслах укрыться, так в интерес властям попадёшь, там служивых хватает, нос по ветру держат, скрутят, опутают ноги.

– Дела у меня там неотложные, – вздохнул Никита.

– От дела к делу витаешь, не зная, где пристанешь, тебе видней, куда голову сунуть, в том мы не советчики. – Еремей рукой махнул в сторону избушки. – Чего стоим, давай присядем у зимовушки.

Белоногов и Шаповалов присели на лавку, Никита примостился на пеньке.

Белоногов и Шаповалов рассказали о своих несчастьях, Никита раскрыл свои беды.

– То-то, смотрю, черты лица знакомые, так ты Огородников – старший смотритель с шахты Аврамова. Надо же! – воскликнул Еремей. – Оброс бородой, так и не приметить сразу. Слыхали о тебе, как загремел с золотом, как же, весь прииск гудел, диву дивились. – Чего вертаешься, не страшит в петлю шею сунуть? Есть там кому верёвки накидывать.

– Сказал, дела у меня там.

– Рисковый ты, Никита, ох рисковый, – замотал головой Шаповалов. – Мы с Еремеем одной бедой неправедной спутаны, а тебя похлеще закрутило.

– Имеется задумка, а как сложится, куда выведет, пока не разложил, по ходу расклад прикину.

– Рисковый, рисковый… – повторил Шаповалов, глянул на небо, перекрестился. – Дело к ночи, так пора бы заночевать.

– Зимовье вроде брошенное. Оконный проём пустой, печки и трубы нет, явно бесхозная избёнка, – заметил Никита.

– Э-э, скажем больше, лесная хата странная, кошмарная. Ночь сегодня не спали, маялись, но слава богу, обошлось, – Афанасий перекрестился.

– Чего так?

– Где-то в полуночи что-то в углах зашебаршило, потом заохало, привстали – никого. Стоны послышались тихие, а снаружи избушки вроде кто топчется и тяжко дышит и с хрипотцой и пуще стонет. С содроганием вышли, огляделись – никого, вернулись, легли – опять стоны и топот наружный. Почти до рассвета страсти слушали, не вразумить, не внять непонятное. Жутко, по коже мороз не раз пробегал. Неизбежно, сила нечистая бродит, аль дух скверный избушку охраняет.

– Ни ножа, ни топора, чем защиту держать не знаем, оттого и больше страху набрались, кулаками-то не одолеть нечистую, – добавил Еремей.

– На байку похоже. Не померещилось? – засомневался Никита, однако вспомнилась лесная избушка у Нюи, где натерпелся страху.

– Кой там, вдвоём же и одно пережили, – затвердил Афанасий.

Еремей вспомнил, как в деревне, до того как оказаться на Ленских приисках, люди рассказывали о банниках. Домовые в избах живут, всем известно, а банники в банях обитают. Так тоже страсти бывали, а верить им или нет, так кто знает. Банник этот – вроде как старичок худой и с бородой, с непокрытой головой и завсегда босой, его никто не видит, а он примечает всякого, кто парится, моется. Бояться его нечего, никому не вредит, но стоит кому после помывшихся на третий помыв пойти, а ещё хуже – на четвёртый, так тут остерегайся, может до смерти запарить или подлость совершить – поскользнётся намыленный человек и ушибётся крепко. Не нравится ему, если баню чрезмерно долго используют и люди разные окромя хозяев моются, оттого недовольство проявляет, злобится. Но Еремей не стал про то говорить – или засмеют Афанасий с Никитой, или ещё более страху на них нагонит, а впереди ночь предстоит провести в лесной избушке.

Неведомо было Белоногову и Шаповалову, а и Никите, какова три года назад в зимовье разыгралась ужасная трагедия. В избушке оказались трое матёрых преступников, сбежавших с Бодайбинских золотых промыслов – Трофим Крюков, Гаврила Прокудин и Матвей Сорока.

Отработав три добычных сезона на промыслах, по свойственной им сноровке сокрыли около десяти фунтов золота. Сроки осуждений у каждого по пятнадцать лет под строгий присмотр. Не собирались остальные двенадцать годов задарма и тяжко кайлить породу. Сумели похитить самородков – и долой с приисков.

Не повезло Сороке – при погоне одна из пуль, выпущенная из винтовки казака, попала в ногу. Кость не задела, но взялась раной. Продолжал бежать, припадая, не до боли – спешил за сотоварищами. Стерпел, и удалось всем сообща скрыться. Рана кровоточила, через несколько дней пути конечность опухла, отяжелела, хуже того – загноилась.

Крюков и Прокудин проявляли скрытое недовольство тем, что замедлили ход, приходилось поджидать, а где и помогать Сороке.

Вышли на зимовье, что на ручье Романова. Сорока обрадовался, здесь передохнёт, переведёт дух, займётся раной. Но накрыл жар, временами выступал пот, и нестерпимо ныла нога.

Прокудин и Крюков, уединившись, размышляли.

– Совсем плох Сорока, немощный, с ним не покрыть тайгу, – говорил Крюков, сверкая зло глазами.

Прокудин вторил:

– Бросить его – и айда, чего с ним нянькаться, не жилец он, а тащить на себе живого покойника не собираюсь.

– Так грохнуть его – и баста, золотишко прибрать, ему уже оно ни к чему. Как, Гаврила, одобряешь?

– Выхода нет иного. Ну, не судьба Сороке свободу нюхать, не судьба.

– Сколь золотья за пазухой Матвея, знаешь?

– На прикидку, не меньше трёх фунтов, не меньше. На двоих прибавка недурная.

– Айда не откладывая, и так время сколь из-за Сороки потеряли, где б уже были, топчемся черепашьим шагом.

– Так сразу? Он же ещё в разуме…

– Пока в разуме и пришибём, неча мешкать, – перебил Крюков.

Крюков порывисто встал и направился к землянке, за ним последовал Прокудин. Вошли в избушку. Сорока лежал на нарах, тихо стонал, терпел боль и жар, руками поглаживал ногу.

– Матвей, пошли на воздух, чего ноздрями спёртый воздух хватать, – предложил Крюков.

– Полежу малёха, отойди бы не мешало, – ответил Сорока.

– Ну, ну, пошли, неча расслабляться, под сосной и полегчает, хвоя – вещь целебная.

Сорока нехотя привстал, со стоном поднялся. Его подхватил под мышки Прокудин, помог страдальцу покинуть избушку. Повели поодаль.

– Куда, черти, меня тащите, зачем далее от зимовья? – взмолился жалобно Сорока. – Забить вздумали, дьяволы! – набрав воздуху, выкрикнул Матвей.

– Как можно про то подумать, ты в уме? – С этими словами Крюков хватил камнем по затылку Сороку. Тот обмяк, издал свой последний в жизни выдох. – Пошли, Гаврила, растрясём Матвееву котомку. – Крюков бросил камень у тела Сороки.

– А ведь почуял смерть свою, встревожился, понял, неспроста до сосны потянули.

– Не первый день чуял, догадывался, бросим или задушим. Соображал: на кой он нам в тягость при его хворобе.

– Ох и жизня наша, не знаешь, где найдёшь, где потеряешь, где конец свой увидишь, – вздохнул Прокудин. Шёл и глядел на затылок Крюкова и вдруг осенило: «А ты тот ещё злыдень. Не бродит ли у тебя мысля и меня вслед за Сорокой отправить и всем золотом завладеть? Погоди, Трофим, с жиру рано беситься, не первый год тебя знаю, угомоню я наперёд, а не ты меня, собака…»

Крюков с оживлением развязал котомку Сороки, извлёк мешочек с золотом, снял с него шнурок, содержимое высыпал на столе землянки, предварительно рукавом смахнув крошки. Самородки тусклым жёлтым блеском показали свою ценность.

– Не терял времечко Матвей, сколь наковырял золотого запасу, – тревожа пальцами самородки, произнёс Крюков.

– Как делить возьмёмся? – Прокудин взял один самородок, рассмотрел его и вернул на стол.

– На глаз прикинем, мне чуток докинем, моя заслуга – я Сороку положил.

«Вот в том и есть твоё нутро гнилое, Трофим, во всём выгоду зришь, знать, и меня наметил со свету сжить, как из тайги выберемся. Пока у меня золото, оно покою тебе не даст, жаба давит. Знать, приберегаешь для удобного случая. Как бы не так, чума ты ядовитая…»

– Кто бы спорил. Раскладывай на две равные кучки, потом от моей доли один самородок и отложим в твою сторону, а я пока огонь разведу, чай поставлю. – Прокудин отошёл к печке, косо бросил взгляд на Крюкова, склонившегося над столом и с пристрастием принявшийся за делёжку золота. Руки у него потряхивало, глаза горели огнём, а душа трепетала от добавки драгоценного металла.

«Когда представится удобный момент, как не этот». – Прокудин выбрал крупное полено, но отложил в сторону, а взял в руки топор, выпрямился, бесшумно за спиной Крюкова подошёл к нему и размахом со всей силы опустил обух на его голову. Крюков закатил глаза и полуоборотом свалился на пол землянки бесчувственным. Прокудин приложил и второй удар для верности и произнёс:

– Так-то будет вернее.

Убийца сгрёб самородки и сложил в свой мешочек, обвязал, потряс в руке, почувствовал его возросший вес. Забрал и золото Крюкова. Всё уложил в свою торбу, взвалил на плечо, поднял топор, он ему понадобится в дальней дороге. Прежде чем выйти из избушки, глянул на тело Крюкова и изрёк:

– Не скучай на том свете, Трофим, все когда-нибудь там окажемся, а мне не время, шагать надобно.

Промысловик Карамышев, охотившийся в урочище ручья Романова и соседних распадках, обнаружил два трупа через несколько дней, когда появился подлатать крышу зимовья, поправить навес. А тут такое! Пришёл в ужас и бросился назад до Воронцовки. Сообщил начальству затона. Направили троих рабочих и двоих казаков опознать, если смогут, и прибрать покойников.

Карамышев в расстройстве убрал железную печку, снял трубу, вытащил остеклённую раму с избушки, всё это перетащил в другой распадок, где и устроил новое зимовье. А это забросил – и сюда не ногой. Страшит и не к душе, коль произошло убийство.

Ночь в заброшенном зимовье прошла точь-в-точь, как провели предыдущую и поделились Белоногов и Шаповалов. Никита удивлялся звукам странных шагов и стонов, не находил им объяснения.

– Точно нечистая сила, оттого охотник и оставил избушку, – соглашался Никита, оглядывая поутру окрестности, прилегающие к зимовью. – Ни следов, ни запахов, а жуть гуляла вкруг да около.

Чай пили молча. Шаповалов с Белоноговым наслаждались угощением из котомки Никиты, а то всё подножным кормом довольствовались.

Расстались, пожелав друг другу удачи и веры, а куда без неё, вера всегда даёт надежду к лучшему.

Никита смотрел вслед удалявшимся каторжанам, они не оборачивались, и через минуту их поглотила дремучая тайга.

На третьи сутки пересекли неизвестную речку, впадавшую в Витим.

Наткнулись Шаповалов и Белоногов в глухомани на клочья одежды, человеческий череп и частично ломаные останки костей. Вблизи лежал топор, он изрядно заржавевший, топорище взялось налётом лесной плесени.

– Ба! – воскликнул Шаповалов. – Да тут изрядно кто-то свирепствовал. Кто ж тот несчастный, попавший явно в лапы хозяину тайги?

– А может, был убит, а лесная тварь – звери, птицы и грызуны – употребили плоть? – предположил Белоногов.

Недалече валялась торба, со временем она превратилась в труху. Шаповалов пнул, она порвалась и обнажила содержимое – нехитрые истлевшие вещи и два кожаных мешочка. Оба склонились, развязали и изумились – самородки! И их немало. «Тебе на!..» – удивлялись находке путники. Явно человек шёл один, и его никто не убивал и не грабил, а судьба свела с медведем, и схватка с ним оказалась роковой. Ясно одно – бедняга, имея золото, сбежал с приисков, не повезло, не воспользовался им, а лишился жизни. Шаповалов и Белоногов задумались: «Может ли принести счастье от несчастья владельца самородков? Погиб или за грехи какие наказан?..» И всё же обнаруженному золоту обрадовались, может, это оно и есть та плата за все вынесенные страдания и обоим воздаст благополучие.

Никита вначале шёл под впечатлением таинственной лесной избушки, но вскоре мысли возвратили к действительности.

Сейчас он шагает по тайге и должен покрыть расстояние, проделанное Шаповаловым и Белоноговым до встречи с ними. А что делать дальше? Как поступить, дойдя до намеченной цели? С чего начать, где появиться, в резиденции или на прииске? В резиденции опасно, немедля схватят, и не успеешь обмолвиться ни с Герасимовым, который мог бы выслушать и понять, ни с Аврамовым, доверившимся ему во всём.

Вспомнив начальство, Никита встревожился: «А вдруг не окажутся Герасимов и Аврамов на прииске?.. – холодок пробежал по спине. – Мне не с кем тогда будет постоять за себя, выказать истинных виновников в его бедах. – Вселяла уверенность. – Раз Шамонов похищает золото, значит, при нём оно имеется, прячет или передаёт Мыльникову, тут только умело раскрыть поганцев. Пустое дело – в одиночку доказывать, кто прав кто виноват, призвать к справедливости. Никто не прислушается, кому захочется разбираться с каторжанином, ко всему и беглым. Уж тогда совсем плохо обернётся, не доведи, Господь, до худого…»

На третьи сутки Никита достиг перевала, с него просматривалась долина речки Бодайбо. Там рабочие приисковые посёлки, шахты и открытая горная добыча золота, каждодневно наполненная напряжённым трудом вольнонаёмных и ссыльнокаторжных. Все заняты одним делом, но обременены разными розмыслами, каждый по-своему раскладывает в уме своё настоящее и будущее видение на жизнь и довольствуется тем, что платят хозяева промыслов.

Золото горняков восхищало своим привлекательным блеском, прельщало драгоценностью, но и настораживало, пугало и даже страшило. Если кому удавалось похитить самородок, и тогда боязнь вселялась в душу, точила – как бы кто не заметил, не узнал, избежать ужасного наказания, сохранить благородный кусочек металла могущего помочь в чёрный день.

Никита окинул взглядом долину при устье Бодайбо, там резиденция Компании золотопромышленников и он в числе первых, кто причастен к её основанию под началом казака Ивана Даниловича Новицкого. «Как же быстро летит время, оно меняет тайгу, меняет людей. Какие же думы сейчас у Ксении, как она?.. Живёт и не в ведении, что я почти рядом. О, если б можно было подступиться к её дому, но сейчас не время, невозможно. Много бы отдал увидеть тебя, любимая, не мешкая бы посетил избу Подкорытовых… Будь она неладная, горно-полицейская канцелярия, с её чиновниками и служивыми, будь проклят Мыльников с его гнилой душой…» Сердце Никиты в эти минуты сжималось от угнетения, билось учащённо, словно давало о себе знать – оно живое и сопереживает страданиям.

Никита решил спуститься по склону к речке. Правая сторона долины без особой крутизны, против левой, представленной почти отвесной скалой, прижавшей воды Бодайбо. По ней не подняться, а только обойти либо выше по течению, либо у самого устья. Но здесь появляться опасно – всюду люди, это окраина резиденции. Речка шумела на перекатах, она не такая прозрачная, как прежде, в первозданном виде. Сейчас вода бежит мутноватая из-за загрязнения промывкой породы на приисках.

По мере продвижения Никита поглядывал на противоположный берег. Нет, он не собирался переправиться через речку на этом участке, ни к чему, там тоже поджидает опасность – левая сторона долины имеет дорогу до приисков, много людских троп, могут встретиться повозки, кто-либо верхом или пешие. Он чуть спустится и будет продвигаться по правой стороне долины, в сторону приисков, а там обогнёт горные работы, заночует в лесу за пределами обжитой приискателями местности.

Вдруг на противоположном берегу он увидел человека, шёл торопливо, озирался, по походке можно судить, он знает определённо, зачем движется к обрыву, вроде как на встречу с кем. Но, кроме него, на берегу никого не было. «Странно, в форме офицера, а не намерен ли бедняга броситься со скалы, покончить с жизнью?» – мелькнула у Никиты мысль.

Никита присел, укрылся за густым кустарником, его скрывали и впереди стоявшие деревья. Человек приблизился к краю пропасти, огляделся, явно из-за предосторожности, чтоб не заметили. «Неуж и вправду кинется с обрыва?» – мелькнуло у Никиты. Но человек остановился, оглянулся, взор бросил на быстротечную речку. Со стороны Никиты он теперь виден был довольно хорошо и различим, и тут Никита узнал незнакомца, из уст чуть не вырвалось восклицание: «Боже, да это же Мыльников!» И он не ошибся, это действительно был урядник Мыльников.

«Что же он здесь делает? Почему крадучись, сторонясь посторонних очей, явился к обрыву? Нет, этот паразит пришёл не за тем, чтобы покончить с собой, не тот злыдень, не тот! Тут что-то особенное…»

Мыльников ещё раз огляделся, убедился в своём одиночестве, подошёл к одной из сосен. Их несколько у уступа скалы, одна из них с искривлённым стволом и разветвлённой кроной, к ней и подошёл Мыльников. Присел на корточки у ствола дерева, смахнул лесной мусор, отгрёб слой земли, поднял кусок дёрна, отложил в сторону, сдвинул небольшую каменную плиту, оставил рядом, затем извлёк свёрток. Развернул, достал что-то из кармана, вложил в свёрток, его замотал и поместил во вскрытую выемку. Придавил каменной плитой, сверху присыпал землёй и положил кусок дёрна и замаскировал лесным мусором. Достал из кармана небольшого размера мешочек, из него посыпал на тайник содержимое, посыпал и вокруг тайника. Огляделся, мешочек вернул в карман, стряхнул пыль с форменной одежды, клочком мха очистил сапоги. И подался прочь, не оглядываясь.

«Чего Мыльников там прячет? На кой устроил замаскированный тайник, что в нём хранит? Чем и зачем он присыпал его порошком? Вполне какие-то ценности, а вдруг золото?! О, если бы это так! До чего ж упростилось бы прижать его за сокрытие самородков, как бы удивился исправник, каков его помощник… Надо переправиться и проверить, только бы не вернулся Мыльников, тогда всё пропало. Но вряд ли он возвратится…»

Никита сидел и выжидал, не вернётся урядник или не появится ли кто случаем у края береговой скалы. Прождал около полутора часов, никого. Редкий человек мог бы появиться, здесь нет ягодных кустов, и не растут съедобные грибы, рядом кладбище, мрачное земное пространство.

Никита спустился к реке, прошёл выше по течению, выбирая более благоприятное место, чтобы переправиться. Если не рассчитать, то выплывешь к скальному прижиму и понесёт тебя до тех пор, где она заканчивается, и если не справишься с потоком, он измотает пловца, а того хуже – поглотит в своей пучине.

Горные речки коварные, быстротечные. Никита прикинул, ширина русла где-то двадцать две сажени, но он постарается преодолеть без особого труда, главное – заплыть выше и оказаться на другом берегу до прижима.

Со всей мочи хотел было метнуть топор до левого берега, с ним плыть в тягость, но передумал и оставил на берегу вместе с котомкой. Снял с себя верхнюю одежду и обувку, вошёл в воду и поплыл. Река, бурля, подхватила Никиту, он размашисто грёбся, прилагал имевшуюся сноровку и вскоре достиг берега.

Отжал нижнее бельё и, вновь облачившись, направился покорить крутой подъём, предварительно обогнув опасные уступы. Не терпелось узнать о тайнике, что хранит в нём Мыльников?

Приблизившись к кромке пропасти, подошёл к приметной сосне, тронул за ствол. До чего же она живучая, приспособилась, корнями вцепилась в скальные трещины, тянет в себя влагу и выживает из года в год, терпит невзгоды, оттого и растёт корявая, а не стройная, как её подружки в сосновом бору.

Никита осмотрелся вокруг, долго прислушивался, а потом определил место заложения тайника, он оказался между двумя корнями, распластавшимися по поверхности земли. Осмотрел, чем же Мыльников посыпал тайник и вокруг него. Поднял щепотку мха, смешанного с грунтом, глянул и принюхался, пахнуло табаком. «Это надо же, каков предусмотрительный хитрец. Если кто случаем окажется здесь с собакой, так чтобы не учуяла и не стала рыть. Или какую заблудшую собаку привлечёт внимание. Хорош сукин сын!» – раскрыл Никита предназначение рассыпанного урядником табака. Осторожно снял кусок дёрна, отгрёб землю, затем поднял каменную плитку – и вот тот свёрток, что несколькими часами назад Мыльников держал в руках. Размотал, в нём оказалась металлическая ёмкость, открыл крышку. «Золото! Глянь, сколь самородков! Ай да урядник, ай да подлец…» – удивлялся и возмущался Никита. Можно было опорожнить тайник, в какой ужас привело бы его владельца, если бы обнаружил, что в нём ничего нет. Но такую мысль Никита и не допускал, этот тайник послужит ему добрую службу. Ещё как послужит! Это какая ж удача!

Сложив обратно найденные ценности, в точности восстановил тайник, сверху присыпал прошлогодними сосновыми иглами, листвой, замаскировал до мелочей, нельзя допустить, чтобы малейшая оплошность насторожила Мыльникова и тех же собак.

«Откуда у Мыльникова золото? Чиновник и не связан с добычными работами, а тут накопил отборные самородки. Чего гадать, как ни Корней Шамонов, этот гад, в сговоре с бывшим сослуживцем, их работа, подложили мне свинью, да ещё какую!.. Твари, негодяи, мрази. Ничего, теперь-то я выверну обоих наизнанку, сволочи, знаю, как поступить. Уж как теперь знаю!..» – распылялся Никита и благодарил Бога, что свёл его, с обстоятельствами, позволившими застать Мыльникова при вскрытии тайника. И какого! В это нельзя было поверить, но так произошло – случилось. Если бы Никита не увидел урядника на краю обрыва за его занятием, так и не узнал бы о его существовании.

И тут вспомнился ему сон, увиденный в зимовье, где его от недуга подняли на ноги, выхаживали Караваев и Лукерья Прокопьевна.

«Так вот, вот он и есть тот сон в руку! Глянь, как всё вышло, всё по-увиденному, в точности! Сегодня – это и есть наступивший день! Сегодня я увидел злодея Мыльникова, вскрыл его тайник, это и есть тот час, при котором обнаружил краденое золото. А разум? Гадать нечего, тут уж умом всяк дойдёт – сообщить кому следует надобно, вот и есть избавление от зла! Кому следует… – задумался Никита, но не надолго. – Конечно, Аврамову и Герасимову! Только им можно поведать, доверить свою дальнейшую судьбу. Только им! Уж они развернут, ещё как развернут!»

Никита повеселел, с плеч снялся груз, давивший его длительное время, каждодневно, мучительно, нанося душевные страдания.

Никита покинул обрыв, спустился к речке и вновь переплыл её. Подобрал топор и вещи, оставленные им на правом берегу, оделся и поднялся по склону, чтобы шагать вверх по долине. Удалившись на почтительное расстояние, на этот раз он развёл костёр, просушил нательное бельё, а затем, облачившись в полное одеяние, продолжил путь. Но идти долго не пришлось, неумолимо приближались густые сумерки, и пришлось заночевать.

В эту ночь не спалось, не давала радость от обнаруженного им клада, принадлежавшего Мыльникову. Это ж как повезло! Думал, завтра он достигнет прииска, но в посёлке ли Герасимов и Аврамов? Как же он желал, чтобы оба находились при шахте. Представлял себе, если предстанет пред ними, как крайне удивятся и воспримут его побег? Двоякое чувство колыхало душу Никиты – тревожило и бросало в сомнения, но и настраивало, какую ошеломляющую новость он преподнесёт им, появится не с пустыми руками, не с пустым словом.

Под утро удалось немного вздремнуть, и этого стало достаточно, чтобы мобилизовать себя для продолжения дороги. Больше подгоняло стремление как можно быстрее оказаться на прииске. Нет, в светлое время суток он там не покажется, а войдёт в посёлок поздним вечером, исключив возможность кого-либо повстречать. А кто и встретится, так в разговор не вступать, мало ли, припозднившийся старатель направляется до барака. А скорее никто не узнает, он обросший, в бедняцком одеянии, так что сойдёт за пришлого человека.

После заката Никита добрался до речки Накатами. Знакомые места, тут недалече и рабочий посёлок, в нём контора, жилые домишки, бараки. К посёлку направился поздними часами.

Изба, в которой проживали Аврамов и Герасимов, разделена на две половины. В той, что Аврамова, глядели на улицу темнотой, значит, либо хозяин спит, либо отсутствует. В половине Герасимова светилось одно окно, и это обрадовало Никиту.

Оглядевшись по сторонам, он приблизился к дому, снова осмотрелся, подкрался вплотную и, затаив дыхание, тихонько постучал по стеклу окна.

Никита ждал, появится ли Герасимов? Взволновался: а вдруг инженер оставил тутошний труд, а вместо него кто иной прибывший, тогда бери ноги в руки и немедля исчезай.

Приоткрылось окно, и прозвучал удивлённый голос:

– Кто здесь?

Никита чуть не вскрикнул от радости – узнал голос Герасимова, спутать который нельзя было ни с кем иным.

– Стефан Николаевич, это я, – прошептал Никита.

– Кто я? Чего нужно в столь неурочный час? – В голосе слышались нотки недовольства.

– Это я, Никита Огородников.

– Каков такой Огородников? – прозвучал разражённый вопрос.

Герасимов открыл окно и произнёс в темноту, глядя на незнакомца, смахивавшего на странника:

– Если имеешь какие вопросы, так по ночам не принимаю. Приходи завтра в контору, там и выслушаю. – И принялся закрывать створку окна.

– Стефан Николаевич, вы не узнали, я Никита, старшим смотрителем был, осудили меня и сослали.

– Никита Огородников?.. Вот те! Коль здесь, выходит, с каторги сбежал? – Герасимов чуть отпрянул от окна.

– Сбежал, Стефан Николаевич. Впустили бы, ради бога, обмолвиться бы с вами с глазу на глаз.

– Присядь к земле, глянь, нет ли посторонних, и к двери подойди.

Никита вошёл в избу и оказался под пристальным вниманием Герасимова. Он рассматривал нежданного гостя и не верил своим глазам – как есть Огородников, хотя с трудом узнаваем – без объяснений внешне виделся человек, претерпевший множество бед и скитаний.

– Как же произошло и зачем оказался на прииске? Это ж попадёшь в опалу властей, коль прознают… И меня подведёшь – укрываю беглого каторжанина. Уверен, никто не видел тебя, прежде чем в дом тебе войти?

– Тайком пробирался, Стефан Николаевич, ни одна душа не встретилась. Умоляю, вы б меня выслушали, прежде пытать и ругать вздумаете.

– За что ругать, каждому воля своя, в таком разе уж просвети, о чём изложить явился.

– Должны были доставить в Иркутскую тюрьму, а так сложилось, оставили в Киренске на лесозаготовках, лес валил, вязал плоты, а ныне сбежал. Душа изныла – срок большой присудили, и не по справедливости, не похищал я самородки, что в моей избе обнаружили, не моё то золото.

– Не твоё, так как у тебя, оказалось? – Герасимов продолжал разглядывать гостя.

– Ране предположение строил, а теперь уверенность имею, дело рук урядника Мыльникова и его бывшего сослуживца Шамонова.

– В чём такая уверенность? Одно – пальцем указать и голословно заявлять, другое – фактами располагать, мотивы веские нужны, а у тебя что? Располагал бы фактами – и обвинение бы не получил, на каторгу не определили бы.

– Теперь, Стефан Николаевич, имеются, и ещё какие! Раскрою пред вами, так на ногах не устоите. Вы уж лучше присядьте.

– Что ж за сногсшибательные новости вынашиваешь? – Герасимов испытующе глянул на Никиту.

– А то, урядник Мыльников тайно укрывает золото в резиденции, а доставляет ему его Шамонов. За руку Шамонова не ловил, но выходит так, они оба и подложили мне самородки под половицу в избе и навели исправника Ракитникова.

– Погоди, погоди, Никита, ты всё догадками и домыслами прикрываешься, а где факты, факты где?

– Вчера, проходя по правой стороне долины Бодайбо, недалече от устья, случайно на другой стороне узрел Мыльникова, копошившегося у обрыва. Интерес меня взял. Как он удалился, переплыл речку – и к тому месту. Вскрыл его закопушку, а там тайник с золотом, самородки один к одному, прилично весом. К месту всё уложил, в прежний вид вернул, одним словом, восстановил поверхность над тайником, как было, потом вернулся на речку до одежды, оставленный на правом берегу.

– Ну и ну… – Герасимов закурил и сидел минуты три, задумавшись. Стряхнул пепел в пепельницу и спросил: – Тогда в чём мотив часть самородков подложить в твою избу?

– Глаз положил Мыльников на мою невесту Ксению Подкорытову, вот и решил избавиться от меня, сослав на каторгу.

– То-то слух доходил о попытке сватовства урядника до Подкорытовой, а мы с Петром Григорьевичем головы ломали, в недоумение ударились, неверие высказывали в твоей непорядочности, а оно разгадка куда проще оказалась. Не зря, не зря грешил я на Шамонова, ах ты, бес, оборотень. Надо же, мы его старшим смотрителем назначили, а он, значится, пользуясь положением, самородки крадёт. Хорош смотритель, и урядник, представитель власти, сатаной оказался. Не знает штабс-капитан Ракитников, какую змею пригрел в полицейской канцелярии, да ещё какую!

– Выходит, так, Стефан Николаевич.

– Ты, Никита Данилович, и впрямь в водоворот попал, не слышал, чтобы кому довелось испытать такое. Оставить тебя у себя не могу, и объявлять себя ранее времени не следует. Давай-ка поступим с тобой так. Понимаю, намучился, преодолев пешим ходом великое число вёрст, ночи в тайге проводил. Но придётся ещё чуть потерпеть, одну-две ночи, а то и более, провести вдали от рабочего посёлка, сам понимаешь – нужно. Думаю, тебя это не смутит. Перетерпел многое, стерпишь и эту малость, а мне необходимо поразмыслить, каким образом поступить, посоветоваться c доверенным лицом Аврамова. И поспешать следует, по горячим следам вскрывать подлецов деяния. Ну и новость обрушил, надо же!

– А почто не с самим Петром Григорьевичем? – полюбопытствовал Никита.

– Выехал он, а представляет его интересы Серафим Иванович Пикалов, довольно порядочная личность.

– Кстати, он во второй половине избы проживает, поскольку Аврамов отсутствует. Не обратил внимания, свет в окне горел?

– Темнотой глядели.

– Уже отдыхает, значит. Полагаю, ради справедливости он вникнет в суть происходящего. А у меня появишься через ночь, да смотри скрытно от глаз людских, к тому времени постараюсь разложить размышления. Ну и новость принёс, сколь вопиющих беспорядков вскрыл. Постараемся, выправим положение.

– Дай бог, а не то душа истязается от несправедливости, – вздохнул Никита.

– Сейчас дам что-либо из съестного, сложи в свою котомку – и давай тихонько, осмотрительно покидай дом. – Герасимов глянул на Никиту. – Не признал сразу. В баню тебе надо бы и бороду сбрить, так облик прежнего Огородникова обрёл бы, но пока воздержаться требуется.

Никита покинул дом Герасимова. Пришлось при свете луны, и сами ночи ещё не тёмные, пробираться через лес, углубляясь в тайгу. На сердце отлегло – повезло, Стефан Николаевич оказался на месте, встретились, проникся услышанным, его взяла оторопь, узнав об истинном положении вещей, о Шамонове, которому доверили контролировать сохранность добываемого золота, а он наряду с этим утаивает самородки. Хитёр, стервец, не хранит при себе, а сообща с урядником устроил тайник, откладывают золото на жизнь дальнейшую. «Теперь-то выведут обоих на чистую воду. Выведут, непременно выведут!» – ликовал Никита.

Герасимов, прежде чем отойти ко сну, около часу сидел и осмысливал то, о чём донёс до него своим появлением Огородников. «Это же надо сплелось воедино столь неприятностей – кража самородков, да кем, Шамоновым! Не зря говорят в народе: в тихом омуте черти водятся. Урядник, оказывается, тот ещё злыдень, теперь понятно, почему, со слов исправника, он усердие особое проявлял к сыску самородков на дому у Огородникова. Смотри, в каком сговоре с Корнеем, золото укрывают и подлость устроили. Каковы сукины дети! Ради гнусной цели готовы лишить жизни человека. Запала в душу Мыльникова Подкорытова, а та мается, кручинится по Огородникову. Сколько страданий доставили обоим и родственникам. Разве Мыльникову и Шамонову это понять? Своё на уме…»

Утром следующего дня, произведя расстановку горняков по забоям и на поверхности, настроив шахту на рабочий лад, Герасимов выждал свободную паузу переговорить с Пикаловым.

– Серафим Иванович, уединиться бы нам, разговор имеется щепетильный, неотложный.

– Коль безотлагательный, готов выслушать.

Оба отошли на почтительное расстояние от рабочих, занятых у бутары, там же крутился Шамонов, наблюдал за работой по подготовке к промывке породы и искоса бросал взгляды в сторону начальства.

– В какой секретный разговор желаете вовлечь, Стефан Николаевич?

– Помните, при осмотре горных работ и ознакомлении вас с золотопромышленным хозяйством прииска мы с Петром Григорьевичем затронули историю о бывшем работнике – Никите Огородникове?

– Того, что был старшим смотрителем и за хищение золота сослан на каторгу?

– Того самого.

– Чего вдруг о нём вспомнили?

– Выясняется его невиновность из-за коварства злопыхателей, жаждавших насадить и оговорить его в грехах, которые им не совершались.

– Как же могло так произойти? Всему в судебной практике используются доказательная база, аргументы невиновности и изобличении лгунов. Думаю, Огородников не сумел постоять за себя или не располагал неопровержимыми доводами в свою защиту, – высказал свою точку зрения Пикалов.

– Видите ли, Серафим Иванович, Огородникову подложили в его жилище самородки, кои с подачи этих же подлецов привели к обыску и, как известно, последующему его осуждению.

– Неужели вам известны эти негодяи?

– Назову, чем крайне вас удивлю. – Герасимов в глаза смотрел Пикалову, заинтригованного ответом.

– Один из них – Шамонов.

– Корней Егорович?.. С чего взяли?

– Да, да, наш старший смотритель Корней, и доподлинно мне стало известно, ухищряется похищать золото, используя положение, которым мы его обременили и доверяемся.

– Но, Стефан Николаевич, позвольте, уважаемый, на чём основано ваше утверждение? И если это действительность, так почему до сей поры не предали огласке для принятия мер к преступнику? – Пикалов стрельнул глазами в сторону Шамонова, пристально наблюдавший за рабочими, как бы прикидывал, способен ли Шамонов на хищение самородков?

– Потому, как известно мне стало сегодня ночью.

– Вот как? – удивился Пикалов. – Надо понимать вам об этом ночью кто-то донёс на Шамонова?

– Вы, Серафим Иванович, проницательны. Но то был не донос, а сообщение человека, пострадавшего от Шамонова и урядника Мыльникова.

– Извольте, прямо ум за разум заходит. При чём урядник Мыльников? – опешил Пикалов. – Вы, Стефан Николаевич, меня в тупик поставили.

Герасимов в подробностях посвятил Пикалова о сложившихся отношениях между урядником и Ксенией Подкорытовой и остром желании убрать со своего пути жениха Подкорытовой – Огородникова, что и успешно претворил в жизнь.

– Чем же и кто может доказать этакую чудовищность?

– Сам Огородников и, разумеется, мы с вами, Серафим Иванович, коли не останемся в стороне от действий мерзавцев.

– Милейший Стефан Николаевич, вы призвали меня к беседе, и посему будем откровенны. Обвинения против названных лиц, и особо касаемо урядника, выдвинули ужасно серьёзные, так можно утверждать, если имеете неопровержимые основания и факты. Они у вас есть?

– Не затевал бы тему, факты имеются. И речь идёт не только о защите чести Огородникова, но и вытравить объявившуюся на прииске заразу – Шамонова, предать его аресту, а с ним и урядника Мыльникова.

– Кто был бы против справедливости. Однако повторюсь, тема щепетильная и требует неоспоримых доказательств, налицо раскрывающих расхитителей самородков.

– Об этом известно Огородникову.

– Он же на каторге, кто вызволит его на промыслы для дачи показаний, если располагает ими? Невозможно-с осуществить. Или настолько затруднительно, что и не знаю, как поступить.

– Огородников и посетил меня сегодня ночью.

– Как посетил?.. Явился к вам ночью? Выходит, беглый? Вы, Стефан Николаевич, довольно рискуете, приняв у себя в доме каторжанина и не осознавая, насколько правдив бывший смотритель.

– Возражать не стану, Серафим Иванович, рискую, но твёрдо верю каждому слову Огородникова. Он рискует больше, нежели я, и не появился бы на промыслах, если бы не искал правду. Извините за прямоту, весьма надеюсь на ваше содействие. Не сомневаюсь, если бы Пётр Григорьевич сейчас был на прииске, поддержал бы и дал ход разбирательству, уверяю вас.

– Вы так горячо излагаете, должно, невозможно с вами не согласиться, вашей уверенностью вроде и я проникся. Но скажите, что конкретно известно Огородникову о Мыльникове и Шамонове?

– Огородников случайно в двух вёрстах от Бодайбинской резиденции увидел Мыльникова за вскрытием тайника, издали невозможно было разобрать, что в него вложено. После того как урядник удалился, проверил и обнаружил в тайнике самородки. Связь между Мыльниковым и Шамоновым крепкая, оба сослуживцы, Шамонов на прииске трудится по рекомендации Мыльникова. Краденый металл Шамонов вряд ли хранит при себе, передаёт Мыльникову, он-то и хранит золото в тайнике.

– Где скиталец на сей момент скрывается, после того как покинул вас?

– В тайге. У себя в доме, сами понимаете, по понятным причинам невозможно было оставить.

– Ни в коем случае нельзя затягивать разоблачение. Вдруг Мыльникову вздумается переместить тайник, тогда дело усложнится. Кстати, Стефан Николаевич, когда условились вновь увидеться с Огородниковым?

– Наказал ему появиться в предстоящую ночь.

– Уж будьте любезны в таком случае расспросить его всё до тонкостей, где конкретно приметил тайник урядника, да чтобы глупостей не допустил где-либо объявиться без вашего указания.

– Не собираетесь ли вскрыть тайник? Не одобряю.

– Что вы, Стефан Николаевич, никак нет, этим лишь во вред окажется. Посвятив штабс-капитана Ракитникова, мы убедим его в правдивости представленных сведений. Насколько мне известно, Святослав Герасимович опытный и возьмётся со свойственным ему пристрастием. Удастся сорвать маску с Мыльникова, так с Шамоновым разобраться куда проще, применив к нему психологическое воздействие, и замечу, дюже ошеломляющее. Вот уж несказанно голубчики опешат, ох и зачнут друг на дружку валить и грязь и правду.

– Вам, Серафим Иванович, виднее, имея в прошлом опыт полицейской службы.

– Да уж, приходилось разбираться с инакомыслящими и разных мастей преступниками. Однажды дело довелось распутывать. Заговорили о преступниках, так невольно вспомнился. В одном селе жил некий Фрол Туров, зажиточный крестьянин, занимался сельским ростовщичеством. Скуп во всём и вся, поискать таких, мало найдётся. Принял наёмными рабочими Головина и его жену, в семье двое деток. Хозяйство немалое, за всем ходить и трудиться следует. Условились, берёт их на срок три года без какой-либо выдачи аванса, а лишь при великой нужде давать понемногу для семейства зерна и муки. А по окончании срока выдаст им сполна заработок в полной мере и даже с превышением. Куда им деваться, согласились, не будут же дети голодать. А получат расчёт, тогда и заживут, корову купят. Отработали они все три года день и нощно, спину гнули, пришёл срок платы, наконец-то настал час! Однако денег они не поучили. Не захотел Туров выполнить обещанное. И думал, как быть? Думал, думал, не знаю, как прикидывал, но осенило его отправить главу семейства на тот свет. Да, Стефан Николаевич, такой вот коварный умысел пришёл ему в голову. В солидной глубине усадьбы стоял отдельно стоявший маленький дряхлый сарайчик. Достаточно сильному ветру дунуть на него, завалится, а пока стоял, скрипел. За день до расчёта Туров пригласил Головина в дом, угостил его водкой и наказал: уеду, мол, вечером в соседнюю деревню, забрать своих супругу и детвору, они гостюют у родственника, вернусь завтра поутру и тут же выдам полный расчёт. А ты, мил человек, сегодня до хаты своей не иди, а посторожи усадьбу вместе с моими собаками, отлучаться не вздумай. Мужик заверил: ни-ни, как наказано, так и исполню. А чтобы не скучал, – говорил ему Туров, – вот тебе штоф водки, каравай хлеба и миска солёных огурцов. Потребляй, но не напивайся до дремоты, бди! Уехал Туров, однако Головин его не дождался, не дождалась его и жена. Сгорел заживо в сарайчике, упомянутом мною.

– Вот те на, жуткую смерть по нечаянности принял, – удивился Герасимов.

– Не всё, как думаете, не по неосторожности со спичками и непотушенным табаком при нетрезвости, нет, спалили мужика умышленно.

– О как, – ещё более удивился собеседник.

– Послушайте, Стефан Николаевич, как было. Время имеется, так изложу все подробности. Утром Туров вернулся. Видит, возле усадьбы несколько крестьян стоят, среди них и жена Головина рыдает, убивается, люди судачат, а собаки на них с цепи рвутся. Сарайчик сгорел, дымком попыхивает, Головина нигде нет. Ох и ах. Люди поясняют, мол, глубокой ночью увидели пожар, кинулись кто в чём, сарайчик объят пламенем, из него слышен вопль человека, до хрипоты вопил, и стих быстро, псы лаяли злобно, не подойти – цепи длинные, а сорвутся, так порвут. Да и как было спасти, сарай сухой, горел, как порох, ладно, вблизи строений нет. Поняли: в сарайчике сгорел Головин. Вот до чего доводит глупость, оставил посторожить всего на одну ночь, а он выкрал из дому водку, уединился, напился, курил, спичку обронил – и не стало человека, – мотал головой Туров при людях. Тут же довёл сие обстоятельство в полицейское управление. Приехал я, осмотрел место происшествия, расспросил хозяев близ стоявших изб, никто ничего не знает. Туров пояснил, когда и куда уехал, когда вернулся, вошёл в дом, узрел, нет штофа водки, каравая хлеба и огурцов. Гневился на Головина, без спросу взял водку и закуску, хорошо, хоть в сарае пил, а то дом бы спалил. Сильно сокрушался, какой убыток нанёс ему Головин – добрый сарай спалил с имуществом и себя погубил и деньги сгорели с ним, расчёт ему вчера выданный за труд в три года, семью оставил без средств. Стою, беседую с ним, размышляю, в сомнения ударился. А почему сомнения возникли? А потому, как улики косвенные были мною примечены. Дрын с обгоревшим концом лежал подле бывшей двери сарая, рядом железный засов, замкнутый штырём на затворе, соседи не слышали лая злобных псов, значит, в усадьбе чужие не были, только кто-то из Туровых. Сам хозяин вряд ли, ведь люди видели его вечером уехавшим, хотя это мог сделать для алиби, и вернулся гораздо поздно, глубокой ночью и совершил страшное деяние, дабы не выплачивать деньги нанятым, коль слыл вопиющим скрягой. Но это были мои домыслы, а состоятельны ли? Головин мог действительно сгореть по своей неосторожности, но не давали мне покоя обгоревший с одного конца дрын и замкнутый засов, указывающие, что сарай был закрыт снаружи, чего Головин никак не мог сделать. Да и лукавил Туров. Со слов жителей, сарайчик старый, ветхий, отдал ли он Головину расчёт, никому не ведомо, высказывали сомнение. Туров пояснял складно, но чую, что-то не так, глаза прячет, всё мимо глядит и одно по одному: сарайчик добрый, имущества лишился, убытков – ворох, а о мужике ни слова жалости. Решил взять его на мушку, как себя поведёт? Усадил против себя, говорю: давай, Туров, бери бумагу, ручку и пиши, как было. Он очи вскинул и молвил: так раскрыл обо всём. Нет, говорю ему, пиши как истинно было. Глаза забегали, заморгал. Ага, думаю, зацепил, знать, не чисто. Далее выдаю ему: видели тебя, как ты поздней ночью вернулся, вывел пьяного Головина из дому и завёл его в сарай, оставил его там, дверь на засов и подпёр дрыном, со всех сторон подложил сена, поджёг и был таков. Рот открыл, глазами хлопает, руками замахал: грязный навет, выдумки! Уехал я, а его сторожить оставил… Супруга и родственники – свидетели и соседи их тамошние подтвердят. Клевета всё это, оговор. И крестится, пот со лба утирает. Я ему: и не клевета вовсе, люди видели из окон своих и со дворов, до поры молчали, боялись гнева твоего, чем обернётся. Позднее время было, ночь глухая, однако не спали и видели. Аж четверо свидетелей имеются и каждый слово в слово трактуют. Свесил Туров голову, трясётся, руки ломает, но тут его как кто шилом в бок ткнул, взывать начал: денег дам, много дам, меха знатные выложу, не доведи, господин следователь, до суда, разверни дело, не обнародуй, всё одно Головин – это голытьба, что с него проку, был и не был, кто о нём вспомнит? Надавил на него, во всём признался. Оставив Головина в своём доме, он действительно выехал, но вернулся спустя четыре часа, далеко за полночь, чему Головин удивился. Был он выпивши, но на ногах стоял не шатаясь, Какой же мужик от дармовой водки и закуски откажется? Туров, сказал ему, мол, передумал, за семейством поедет завтра. Принялся угощать Головина, наливал ему чарку за чаркой, отчего тот не отказывался и потреблял, коль подавали. Напоил его до состояния, еле губами шевелил. Взял под руки его, прихватил посуду из-под водки и повёл в сарайчик. Кстати, сообщил, ничего там не хранил, а постройка давняя, от деда ещё сохранилась. Завёл, разостлал солому и на неё уложил бесчувственного Головина, рядом оставил пустую бутыль. Вышел из сарая, двери на засов и подпёр дрыном. Сеном обнёс со всех сторон, поджёг – и был таков. Деньги Головину не выдавал и не боялся за учинённый им пожар, сарайчик стоял в достаточном отдалении от построек и никак не мог навредить. Ох и подлец, думаю, семью осиротил, откупиться взяткой предлагает. Не выдержал, кулаком по столу крепко ударил и рявкнул: не быть тому, дрянь ты этакая! Тут же его в пролётку, доставить под стражу. Дайте, взмолился мразь этакая, хоть узелок с собой собрать. А я ему: он тебе не понадобится, смертная казнь по тебе плачет. Он взвыл, мешком набитым опилками откинулся в пролётке. А ты как хотел, дале толкую ему, за умышленное убийство иначе не бывает. Супруга Турова кинулась вслед, заревела, завыла, что-то вопила, не разобрать, мы уже далече отъехали.

– Каков злодей, – ужаснулся Герасимов. – Вот какие элементы по земле нашей ходят, ничего святого.

– Да уж, у таких и подобных Турову ничего святого.

– А как же с расчётом, семья-то без денег и без кормильца осталась?

– Суд обязал вдову Турова выплатить за труд всю положенную сумму и передать с её двора корову. Так и было сделано.

– И радостью это не назовёшь, когда потеряла мужа, а дети осиротели, – качал головой Герасимов.

– Так что Огородникову повезло, а то Мыльников ради достижения своей цели мог скрытно убить его. А так настрадался, но жив.

– Мог бы, – согласился инженер.

– В общем так, Стефан Николаевич, узнавайте у Огородникова, где тайник, а завтра, не откладывая поедем до горно-полицейской канцелярии. Сегодня же заранее прикажу подготовить пролётку.

В пролётке, покачиваясь на ухабах, ехали двое: Герасимов и Пикалов, беседовали меж собой полушёпотом, исключив возможность донести свой разговор до кучера, временами подгонявшего лошадей.

– Поскольку, Стефан Николаевич, мы с вами в непростое разбирательство вникаем, для верности поначалу убедимся в наличии тайника урядника. Найти его затруднений не составит, коли Огородников во всех подробностях изложил о месте заложения. Кромка скального обрыва невелика по протяжённости, и приметную сосну обрисовал.

– Одно меня беспокоит, как бы не появился при наших поисках Мыльников.

– Исключено. Мы подъедем к резиденции до полудня, в дневные часы суток урядник, безусловно, находится при службе, и у него нет возможности и надобности отлучиться, тем более до тайника. Шамонов уже несколько дней не отлучался с прииска, а значит, и не мог передать краденый металл, если у него имеется. Да и мы проявим осмотрительность, не допустим кому бы то ни было обнаружить себя. Не доезжая до резиденции, свернём с дороги, а далее пешком пройдёмся до берега реки. Нам важно узнать наличие тайника.

– Верно рассудили, Серафим Иванович, остаётся нам надеиться.

– Если верить Огородникову в достоверности изложения, всё станется.

Кучер, как от него требовалось, продолжал поторапливать лошадей, но не доехав до резиденции двух с половиной вёрст, удивился окрику Пикалова:

– Митрич, сверни, любезный с дороги направо и лесом, сколь возможно езжай мимо кладбища.

Обогнув кладбище и проехав редколесье, коней пришлось остановить, пошли более густые заросли сосны и березняка.

Пикалов с Герасимовым слезли с пролётки.

– Мы прогуляемся недалече, а ты, Митрич, ожидай нас здесь. Не вздумай выехать на дорогу, молчком ожидай, – наказал Пикалов.

– Как прикажете, Серафим Иванович, будет исполнено, – поспешил ответить кучер с поклоном и соскочил с облучка, тут же привязал лошадей к рядом стоявшей берёзке.

Герасимов и Пикалов достигли берега Бодайбо и подались вдоль обрыва, дошли до скального обнажения, здесь отвесная стена упиралась в речку. Тишину нарушало течение воды. Осмотрелись и направились по кромке откоса, присматриваясь к соснам. Ту, что с изогнутым стволом и ветвистой кроной, нашли без труда – она одна среди сосен ближе к краю и приметна. У основания дерева меж корнями нащупали сам тайник.

С осторожностью сняли пласт дёрна, каменную плиту – и вот свёрток, о котором рассказывал Огородников. Развернули, открыли металлическую банку, напоминавшую своеобразную шкатулку, отличавшавшуюся солидным размером. Так и есть – золото! Самородков оказалось немало.

– Надо же, и впрямь тайник с драгоценным металлом! Прав Огородников, верно, приметил! – восклицал Пикалов.

– Куда вернее… – с удивлением созерцал Герасимов самородки.

– Стефан Николаевич, приводим залежь в прежний вид – и до экипажа. Вот теперь, убедившись в достоверности, у нас будет о чём поговорить с Ракитниковым.

– Теперь будет, Серафим Иванович, – с решительностью подхватил Герасимов.

В приподнятом настроении оба вернулись к пролётке. Кучер сидел на пеньке, курил трубку, задумавшись, глядел пред собой, временами тихонько подкашливал, скорее от крепкого табака.

– Митрич, довольно комаров окуривать, поехали до резиденции, милейший, – с улыбкой распорядился Пикалов и сел в экипаж, следом за ним и Герасимов.

Взобравшись на облучок, кучер обернулся глянуть, хорошо ли устроились пассажиры, готовы ли к поездке.

– Трогай. – Пикалов махнул рукой.

Отдохнувшие мерины взяли быстрый ход и вскоре показалась окраина резиденции. Докатили до конторы Компании. Посетить горно-полицейскую канцелярию оставили на послеобеденные часы. Немного утомились в пути и проголодались. Сейчас, когда тайник с золотом был обнаружен, улеглись сомнения, и, утвердившись в правильности принятых действий, оставалось осмыслить предстоящую беседу с исправником. Для штабс-капитана преподнесённая новость станет крайне удручённая, вопиющая. Да что там, до безумия потрясная, ошеломляющая.

В горно-полицейской канцелярии Пикалов с Герасимовым застали Ракитникова и Мыльникова за опросом не известного им служивого казака. Последний давал пояснения на поставленные исправником вопросы, а урядник макал перо в чернила и с усердием записывал на лист бумаги. Вероятно, речь шла о разбирательстве какого-то происшествия.

– Святослав Герасимович, позволите ли принять гостей? Не помешаем ли делу? – с порога обратился Пикалов.

– О-о, моё почтение, Серафим Иванович и Стефан Николаевич, проходите, проходите. Рад вас видеть сообща и в бодрости. – Ракитников вышел из-за стола и протянул руку Пикалову, затем Герасимову.

– И мы вас приветствуем и рады видеть во здравии и при делах. – Герасимов при рукопожатии учтиво поклонился, скользнул взглядом на Мыльникова. – И вам, Степан Тарасович, выражаем наше почтение.

– Каким ветром, господа, к нам занесло? – Ракитников вернулся за рабочий стол и указал, где лучше присесть гостям. – Присаживайтесь, и готов принять с благодушием.

– Деловой разговор привёл, посоветоваться бы кое в чём. – Пикалов сделал ударение на последние слова: «кое в чём».

– Весь во внимании, Серафим Иванович.

– Дело тонкое и деликатное, можно сказать, политическое, а посему нам бы хотелось побеседовать наедине, глубокоуважаемый Святослав Герасимович. Вы не будете против?

– Раз тема деликатная и изъявляете желание наедине, так отказать не вправе, не вижу в том затруднений, господа. – Ракитников обратился к Мыльникову: – Степан Тарасович, уважим гостей, проявите милость без обид, оставьте на некое время нас. А пока беседуем с господами, будьте любезны – отвлекитесь на проверку расположения служивых и захватите с собой приказного и на месте вчерашний случай с гульбой и потасовкой разберите.

Мыльников посмотрел на Герасимова и Пикалова: «Какая же секретная миссия привела доверенное лицо Аврамова и горного инженера, что за политическая тема? Выходит, не доверяют или не желают, чтобы шушуканье стало достоянием моих ушей…» Мыльников отложил ручку и недописанный лист бумаги, кивком головы дал знать приказному покинуть вместе с ним канцелярию.

– К вашим услугам, господа. – Ракитников отодвинул в сторону папку с документами и положил обе руки на стол, сомкнув их пальцами.

– Довольны ли вы, Святослав Герасимович, своим помощником? – спросил Пикалов.

– Если бы вы, Серафим Иванович, находились на прежней должности губернского полицейского ревизора, вопрос был бы уместен, но сейчас-то, когда вы оставили службу и посвятили себя приисковым разработкам, полагаю, характеристика урядника Мыльникова вас вряд ли интересует.

– Смею возразить, интересует.

– Вот как? Выходит, прибыли для подачи какой-то жалобы на действия моего помощника?

– Хуже, уважаемый Святослав Герасимович, гораздо хуже, чем предполагаете.

– Что же может быть хуже, не томите, – отпрянул исправник, ёрзнув в кресле.

– Мошенник ваш Мыльников, скрытно укрывает похищенное золото, и не первый год.

– Господа, вы ничего не путаете? Не с оговора ли чего выразили гнусное заявление?

– Никак нет. Не подлог, не наговор, истина.

– Вы даёте себе отчёт, господа, подозревать Степана Тарасовича в хищении золота? – Ракитников поднялся из-за стола, упёрся руками в стол и с недоумением уставился на Пикалова и Герасимова.

– Не подозрений, а установлено в точности. – Пикалов выразился твёрдым голосом.

– Это так же неопровержимо, как нет надобности доказывать о нашем присутствии у вас в канцелярии, – добавил Герасимов.

– Ну, знаете, ваши утверждения, прямо сказать, настолько громкие и неожиданные, в растерянность ввели меня. Чем же вы, милейшие, руководствуетесь, какими располагаете фактами? Сами понимаете, таковая санкция весьма серьёзная, чревата дурными последствиями.

– Святослав Герасимович, более чем понимаем, иначе бы не прибыли до вас и не изложили суть приезда.

– Что ж, готов внять, будьте добры изложить в подробностях, и только факты. – Будучи ошеломлённым обвинительным уверением против своего помощника, Ракитников плюхнулся в кресло.

Пикалов с Герасимовым раскрыли связь между Мыльниковым и Шамоновым, напомнили причину, побудившую Мыльникова отправить старшего смотрителя на каторгу, а он есть жених Ксении Подкорытовой, и, наконец, подтвердили наличие у Мыльникова тайника с золотом, о котором они удостоверились лично.

Ракитников, выслушав, молчал, осмысливал невероятность услышанного, но и, получается, переваривал правдивое положение, из которого выходит явная подлость подчинённого и его сообщника. Урядник Мыльников связан с хищением золота! Кто бы мог подумать! Стервец!

– Помню, безусловно, помню, господа, обыск и осуждение Огородникова, рвение Мыльникова виделось усердным. Так вот какова причина побудила его и здесь приложить усердие. Негодяй! Что ж с урядником и Шамоновым след разобраться, и без промедления. Обдумать немедля и наложить арест на обоих с поличным. – Ракитников вздохнул. – Огородникова жаль, пострадал молодой человек, слышал, невеста до сей поры в печали, а родители Огородникова – куда более.

– Восстановить бы следовало его невиновность, как арест наложете на Мыльникова и Шамонова. Вы же не станете, Святослав Герасимович, противиться изменению приговора? – Герасимов смотрел на удручённое лицо штабс-капитана.

– Из того стану, не стану, разве поправишь, разве возвернёшь Огородникова, ныне затонувшего на лесозаготовках.

– А если он жив?

– С досадой доложу вам, господа, извещение месяц назад поступило, если не в курсе – утонул при вязке плотов на Киренском затоне, имеется и акт с показаниями свидетелей. Непременно уведомили родителей о его гибели. Увы, выходит, и я в какой-то степени оказался грешен, коль разбирательство привело к его аресту и ссылке по подлогу Мыльникова, и это ещё предстоит выяснять. Но я хотел бы знать, каким образом вам, господа, удалось узнать о тайнике Мыльникова и где конкретно находится?

– От Огородникова, – ответил Герасимов.

– От какого Огородникова, отца осуждённого?

– Не поверите, от самого осуждённого.

– Шутить изволите, Стефан Николаевич, извините, звучит несуразно.

– Какие могут быть шутки, в прямом смысле, стало известно от Никиты Даниловича Огородникова.

– ?!! – Ракитников развёл руки в стороны, не зная, как реагировать на слова горного инженера.

– Да, да, не удивляйтесь, говорю вам, Святослав Герасимович, с полной серьёзностью, того самого, о котором вы только что выразили сожаление о его ссылке на каторгу и гибели. На самом деле Огородников жив, чем и нас удивил своим появлением на прииске.

– Да как же могло такое произойти?! Официальное сообщение поступило – утонул на реке Лене при обвязке леса в плоты.

– По бумаге выходит верно, на самом же деле Огородников сбежал с каторги и объявился на прииске, – пояснил Пикалов. – Им двигало одно – восстановить справедливость и наказать истинных виновников в его бедах, порыв честного человека, хотя не осознавал, каким образом поступит, осуществит задуманное. Помог случай, при желании переправиться через речку Бодайбо, заметил издали Мыльникова, занятого вскрытием тайника. В таких случаях говорят: Господь навёл страдальца в нужное время и к нужному месту, ни раньше ни позже.

– И где же в настоящее время скрывается Огородников? – поинтересовался Ракитников.

– В целях недопущения огласки дали совет временно укрыться в тайге.

– Разумно, разумно… Надо доложить вам, господа, привезли вы мне задачу, предмет головоломки. Хорошо, что многие факты, благодаря вам, стали известны, так с облегчением разрешим, по местам расставим…

– Мы со Стефаном Николаевичем понимаем, и вы осознаёте, в одиночку вам не осуществить задержание Мыльникова и Шамонова, крайне сложно, а довериться некому. Было бы правильным принять нас к содействию, и у нас имеются свои соображения, каким образом целесообразнее поступить. Надеемся, вы, Святослав Герасимович, одобряете предложение, в коем мы заинтересованы? Всё же с нашей шахты самородки крадены, и пресечь хищения считаем своей честью.

– Вы правы, довериться некому, а вызывать полицейских с волости или уезда, упущу время. Привлечь казаков, так тут же разнесут языками, на нет сведут акцию. Так что буду признателен, если вы присоединитесь и мы сообща развяжем мерзкий узел.

В этот день к причалу Бодайбинской резиденции пристал пароход с баржой, доставивший груз для золотопромышленной Компании. С парохода сошёл на берег некий Гребенщиков Иван Фёдорович, что способствовало и облегчило разрешение ускорить изобличение урядника и расследование по похищенным самородкам.

Гребенщиков, будучи становым приставом Киренского уездного суда, не замедлил посетить полицейскую канцелярию, засвидетельствовать своё прибытие для проверки исполнительных и судебно-полицейских дел. Появился Гребенщиков в тот момент, когда Герасимов и Пикалов собирались покинуть канцелярию и договорились встретиться вновь с Ракитниковым вечером в конторе Компании для дальнейшего совещания.

С порога Гребенщиков при виде Пикалова воскликнул:

– Серафим Иванович, дорогой мой, знал, что встретимся где-то на прииске, но так скоро увидеть вас в канцелярии не ожидал.

– Здравствуйте, здравствуйте, Иван Фёдорович. – Пикалов приобнял Гребенщикова (знакомы друг с другом несколько лет по ранее совместной службе). – А для меня ваше появление – и вовсе неожиданность и скажу, вы не представляете, как же своевременно ваше прибытие.

– В чём же оно своевременное? Обычная запланированная командировка по волостям, побывал в Витимской слободе и в Пеледуе, получил поручение начальства посетить и Бодайбинскую резиденцию, удостовериться о порядке содержания и использования ссыльнокаторжных на приисках. Так что, – Гребенщиков повернулся к исправнику и протянул руку для пожатия, – Святослав Герасимович, прошу любить и жаловать нежданного гостя, а для начала определиться бы с ночлегом, предаться отдыху желаю, притомился с дороги.

В нескольких словах Пикалов и Ракитников ввели Гребенщикова в курс произошедших событий и пригласили собраться уже вчетвером, определиться в дальнейших действиях. Пристав крайне был поражён о возможной причастности урядника Мыльникова к хранению похищенного золота. Урядник – преступник! Из ряда вон выходящий случай! И с горячностью изъявил желание принять самое активное участие в аресте похитителей драгоценного металла. Да и как же не встрять, коли зачтётся в актив службы?

Никита соорудил шалаш в лощине ключа, не имевшего названия. Исток ключа бил из-под земли, он клокотал, вроде как от радости сбежавши из темницы на свет. Далее его питали сточные воды склонов долины, и устремлялся к речушке Еленинская, а та бежала, неслась в Накатами.

От приискового посёлка не менее пяти вёрст. Можно было бы уединиться и глубже в тайгу, но ни к чему. Малая вероятность появиться кому-либо с прииска – все в работе, а заготовка леса зимой, и это не то место, где изобилует лесная живность, редкий охотник может добыть копытное или удить в речке, хватает других урочищ, богатых мясом и рыбой.

Находиться в одиночестве Никите было тоскливо. Не зря говорят: долог день до вечера, если делать нечего. И в самом деле, куда руки приложить, к чему? Некуда. Безделье хуже всего. Одна радость – надежда, теперь она обрела некое просветление, определённость.

От безделья и желания погасить в себе тягостные мысли Никита старался отвлечь себя на всё, что его окружало у таёжного ключа. Где ж было при трудовых буднях, а опосля подневольного труда на лесоповале и в преодолении столь тяжкого пути от Киренска до Бодайбинской резиденции пристально вглядываться в прелести сибирского края. Некогда было. Сейчас же, во время ожидания и в размышлениях, времени предостаточно. Теперь он любовался тайгой, дышал полной грудью её запахами, они вроде как придавали ему силы и радость жизни, мобилизовали к осуществлению намеченной цели, к развязке навалившихся страданий.

Сменились сутки и сменялись в них утро, а потом день и ночь, они виделись и откладывались в сознании по-особому, тонко и подчёркнуто.

Никита просыпался в шалаше рано, когда солнце только давало о себе знать просветлением небосвода за горизонтом. Лесные птахи в предчувствии появления первых лучей светила начинали щебетать, предвещая рассвет. И он являлся, хватая ярким светом вершины сопок, макушки деревьев, а по мере подъёма его лучи охватывали южные склоны сопок, а далее и долину и всю округу.

Всё пространство оживало. Даже ключ, засыпавший ночью, когда шуршал в абсолютной тишине, теперь повеселел и журчал, переливался тысячами мельчайших жемчужин.

Сосны, ели и берёзы, встрепенувшиеся ото сна, подставляли солнцу лапы и листву, издавали аромат, им не насытишься, им хочется дышать подолгу полной грудью, наслаждаться, ощущая благовоние, успокаивающее душу.

Несмотря на густоту леса, в разгаре дня всё же душно, но, стоит потянуть ветерку, становится легче, и с превеликим упоением продолжаешь дышать и наслаждаться хвойным ароматом.

Но каждый день завершается, и солнце скатывается к горизонту. По мере его движения и тайга и её обитатели начинают готовиться к ночным часам. Неугомонные птахи, намаявшись в суете дня и насытившись насекомыми, убавили пыл, куда-то попрятались, притихли.

Солнце бросает последние лучи на вершины сопок, они окрашиваются в оранжевый цвет. А скрылось солнце за горизонтом – и некое время вечер вроде затягивается. И всё же медленно тайга погружается в сумерки. С каждым отрезком часа они сгущаются, наступила ночь. Тихая, безмолвная, таинственная. Слышны тихие шорохи тех, для кого это время суток – продолжение самой активной жизни.

Разновидные ночные хищники, вооружённые завидным нюхом и слухом, острым зрением принимаются за охоту.

Та же сова, что слепа и дремлющая днём, теперь ясновидящая и вездесуща, зорким взглядом выискивает жертву, порой издаёт внезапный неприятный звук – громко ухнет или зарычит, если учует угрозу.

Никита сидел у костра, пил чай вприкуску с сухарями. Поздно, но не спалось, глядел на живой огонь, слушал потрескивание горящих дров, хворостиной поправлял головёшки, раскалённые угли, думал, переживал.

Неожиданно его внимание привлекло движение какой-то мелкой лесной твари. Пригляделся на шорох, заметил мышь. Мышка-полёвка, серое существо, то ли из любопытства, то ли в поисках поживиться шмыгала меж шалашом и костром. Скорее её привлёк запах съестного, имевшегося в запасах Никиты.

– Тебя только и ждал, – улыбнулся Никита и рад – появился «собеседник», есть с кем пообщаться. – В гости пожаловала, так угощу. Но не балуй у меня, уговор, в шалаше и по котомке не шастать, а не то сниму с довольствия.

Никита отломил кусочек хлеба, встал – и до мышки, а та, испугавшись, шмыгнула в траву.

– Глупая, чего ж такая пугливая или осторожная? – говорил Никита, положил на землю хлебушек и вернулся к костру, присел, продолжал пить чай, поправлять огонь и поглядывал, не появится ли полёвка.

Мышка не заставила себя долго ждать, не замедлив, вынырнула из укрытия, повела носом туда-сюда и проворно подбежала к преподношению. Покрутила головой, вроде удивилась находке, принюхалась и принялась грызть хлеб. Ела увлечённо и не обращала внимания ни на человека, ни на костёр. На самом же деле при малейшей опасности была готова бросить ужин и вновь скрыться.

– Мелюзга, а тоже, как и человек, о чём-то думаешь, выжить стремишься. А чем отличаюсь я от тебя? Каждый день в размышлениях и тревоге, не знаю, цел и невредим ли завтра станусь?.. – Никита вздохнул и продолжал наблюдать за полёвкой, обратил взор на окружившую ночь, в бездонном океане неба сияли звёзды, мерцали, будто перемигивались меж собой.

Эта ночь осталась позади, раз просыпался, слышал шуршание полёвки, она по-хозяйски обследовала котомку и место, где Никита потреблял пищу, надеясь найти остатки еды.

– Окаянная, ослушалась, норовит украсть чего, – буркнул Никита, перевернулся на другой бок и предался сну.

Проснулся рано. Солнце лишь обещало показаться, оно ещё за горизонтом. Небосвод посветлел, темень рассеялась, растаяла, вскоре появился край солнца, медленно, медленно выплывает, поднимается из-за сопок. Оно пока не яркое, а соломенно-золотистое. Если бы сейчас оказаться в селе, услышал бы пение петуха, вот тот предвестник рассвета, уж он никогда не проспит первых лучей, загодя известит хозяев – пора вставать и приниматься за дела. Это на селе, а здесь тайга, она своеобразна, имеет свои устои и законы.

Новый день. О! Это опять солнце превращается в ослепительный золотой диск, согревающий всё живое и неодушевлённое, блестят янтарём капли смолы на хвойных ветках и стволах, и снова разносится чудодейственный аромат, на душе становится спокойно, ровно.

Стоит тучке прикрыть солнце, краски меняются, тускнеет янтарь, чуть блекнут листья берёз и лапы сосен, но и при таком обороте света окружение продолжает быть восхитительным, доставляет радость, призывает к блаженству и успокоению.

Такое видение приметно человеку, не связанному гнетущими думами, а Никите не до того, когда мысли только и заняты обременительной тягостью. Вот и сейчас, созерцая очередную смену времени суток, горевал: что принесёт ему день сегодняшний и завтрашний, соблаговолит ли уладить неприятности, даст ли волю желанную, успокоит ли сердце?..

Но оставим на время Никиту Огородникова с его думами, а возвратимся к моменту, когда Пикалов и Герасимов покинули горно-полицейскую канцелярию после встречи с Гребенщиковым.

– Думаю, вам, Стефан Николаевич, лучше возвратиться на прииск, нельзя оставлять без нашего надзора шахту, не разумно, а мы тут справимся благодаря приезду Гребенщикова, всё уладим надлежащим образом, – говорил Пикалов Герасимову, когда вместе покинули канцелярию.

– Согласный с вами. Заодно не дать повода Шамонову под каким-либо предлогом отпроситься отлучиться с прииска. А появится Мыльников для встречи с ним перед отъездом, так на виду окажутся.

– Непременно держите в поле зрения, а как наложат арест на Мыльникова, так и до Шамонова очередь дойдёт, следом подлеца прихватим.

Герасимов выехал на прииск, а вечером в конторе Компании собрались Ракитников, Гребенщиков и Пикалов, у каждого к этому времени созрели свои соображения, необходимые к обсуждению.

– Дабы ускорить арест Мыльникова, в связи с приездом Ивана Фёдоровича посетила меня идея. Якобы вы, Иван Фёдорович, привезли с собой радостное для Мыльникова известие – распоряжение о повышении по службе, о переводе его в уезд и он должен немедля первым пароходом отбыть из Бодайбинской резиденции в Киренск. А такой пароход стоит на причале, с которым вы, Иван Фёдорович, прибыли сегодня, – высказался Пикалов.

– Дельная легенда, – подхватил Гребенщиков. – Прямо к моменту подходящему, уж это его непременно обрадует, активизируется к действиям.

– Кстати, а когда должен отчалить пароход, не мешало бы узнать? Если сегодня, то следует задержать, – подметил Ракитников.

– Прежде чем сойти на берег, имел разговор с капитаном, так сообщил, после разгрузки отчалят послезавтра, на рассвете.

– Превосходно! – воскликнул Ракитников. – До отплытия судна всё и разрешится.

– Наверняка наш урядник кинется на прииск до Шамонова? Всё же краденое золото для них общее, вроде поделиться потребность возникла, прежде чем расстаться с сообщником, – заметил Гребенщиков.

– В любом случае Мыльников для начала вскроет тайник, заберёт свою долю, остальное заложит обратно. Времени у него всего один день и ночь, чтобы успеть известить напарника и собраться в дорогу, – заключил Ракитников.

– Времени у него в обрез, – согласился Пикалов. – Наверняка попросит лошадь для верховой езды до прииска и обратно. В этом уважить его следует, а Герасимов на шахте приметит встречу Мыльникова с Шамоновым, при этом не предпринимая никаких действий, об этом мы со Стефаном Николаевичем договорились. Мыльников известит сослуживца, поставит в известность о новом назначении и что доля золота оставлена в тайнике на прежнем месте и покинет прииск. Далее для него только сборы вещей.

– Важно не вспугнуть Мыльникова, никоим образом не вызвать подозрений в наблюдении за ним, иначе насторожится и всё пойдёт не так, – тревожился Ракитников.

– У тайника брать с поличным нет надобности. Будучи осторожным, он не допустит постороннего глаза. Прежде чем заберёт самородки, окинет взором и нюхом всю округу.

– Достаточно приглядеться скрытно, когда отлучится из резиденции, убедившись, направится через лес в сторону речки, а тут, знать, понятными станутся его намерения, не за грибами же подался. Вернётся и за сборы примется.

– Рано утром перед выездом подъедем на пролётке к дому Мыльникова под предлогом попрощаться, помочь погрузить вещи, тут и учиним обыск саквояжа, – поставил точку Гребенщиков.

– Да, господа, обыск произвести непосредственно перед тем, как отправится Мыльников на пристань, будучи полностью с упакованными вещами, – поддержал Ракитников. – Не промахнуться бы, вдруг не так образуется?..

– Не сомневайтесь, Святослав Герасимович, – заверил Пикалов. – Долю самородков, принадлежащих Мыльникову, он от себя не отторгнет и намерения держит корыстные – увезти в Киренск, а там определить в новом оборудованном тайнике до лучших времён, такова человеческая психология, а у преступника – тем паче. Без металла он не покинет резиденцию.

– Знамо, но всё же волнение охватывает. Какой же стервец! Под носом служил, а мне и невдомёк распознать было в нём мерзавца.

– Чего корить себя, Святослав Герасимович, не ясновидец же вы, – успокаивал Гребенщиков.

– Ваша правда, не ясновидец, а жаль, таковой дар многому способствовал бы нашей службе.

Утром следующего дня в канцелярии Гребенщиков и объявил Мыльникову о переводе в Киренск на должность выше по чину, срочной необходимости оставить резиденцию и прибыть к новому пункту дальнейшей службы.

Мыльников удивился и возрадовался внезапному вниманию вышестоящего начальства. «Вот оно, лотерейное везенье, надо ж как выпало! Ай да удача!» Не стал скрывать нахлынувших чувств.

– Так неожиданно и приятно слышать из ваших, Иван Фёдорович, уст перемену. Бескрайне и весьма польщён назначением, не знаю, как и благодарить. Значит, вы решили сделать мне сюрприз, направив, не ставя меня в известность, рекомендацию, и к вам прислушались. Премного благодарен, премного.

– Не скрою, рад за вас, Степан Тарасович. Что ж, пришлют сюда на замену другого урядника, а вас жаль отпускать, сработались, – выражался Ракитников, глядя на своего помощника, в глазах которого отражалась радость. И это понятно: теперь его ждал уездный город с оживлённой и культурной жизнью, а там, глядишь, в недалёком будущем получит и очередной чин в Иркутске.

– Поторопитесь, Степан Тарасович, со сборами, пароход отходит завтра утром, – предупредил Гребенщиков.

– Да, да, конечно! – бойко ответил Мыльников и обратился к Ракитникову: – Вы уж позвольте, Святослав Герасимович, покинуть канцелярию. Собрать вещи, сложить, не забыть чего, посетить Подкорытовых, надеюсь на согласие девушки в совместном отъезде.

– Не смею задерживать, теперь вы вроде не в моём подчинении, поспешайте уладить до отплытия все дела. Я же к завтрашнему утру позабочусь о подаче для вас экипажа, чтобы доставить вещи до пристани. Непременно и мы вас проводим надлежаще.

У Мыльникова в голове метались две мысли: первая – срочно забрать самородки из тайника, вторая – Ксения. Первая куда важнее, золото – это его благосостояние, Ксения же второстепенна. Если откажется уехать, махнуть на неё рукой, в уезде или в Иркутске девушек много из знатных семей, и каждая будет рада принять предложение соединить судьбу с перспективным чиновником, к тому же с весьма богатым состоянием.

В возбуждённом состоянии, в эйфории взыгравшегося настроения, Мыльников для начала появился в доме, где проживал. Собрался с мыслями, обдумывал последовательность сборов, затем покинул жилище и отправился на окраину резиденции. Далее шёл по знакомой тропе, она вела к речке. Шагал и оглядывался, нет ли людей, могущих приметить его. Иной раз по ходу движения останавливался, присматривался к окружающему лесу, прислушивался к шорохам.

Минул край кладбища и вскоре достиг берега. Вот она, знакомая сосна перед обрывом, та самая, хранящая драгоценный металл. Вновь вокруг осмотрелся и спешно вскрыл тайник. Извлёк свёрток и сунул за пазуху, огляделся и быстрым шагом поспешил в обратном направлении.

Теперь добраться до избы и упаковать самородки, вложить в дорожную сумку. Золото давало о себе знать у тела, согревало душу. «Вот оно, родимое, дождалось своего часа. Всё забрал! Ни золотника Шамонову. Узнает, что уехал и всё забрал, так не на шутку озлобится, ох и зубы оскалит, а пожалобиться некому. Чего мне Шамонов? Ещё наворует, сноровку обрёл довольно исправную…» – размышлял Мыльников, поддерживая рукой груз за пазухой, не подозревая о скрытной слежке за ним. Дом, который надлежит покинуть завтра, освободить для нового урядника, очередного помощника исправника горно-полицейской канцелярии.

Не мог предположить Мыльников, после того как он покинул тайник, что на этом месте побывали двое – Гребенщиков и Пикалов. Как же оба были удивлены, Мыльников не оставил долю своему напарнику Шамонову – тайник был пуст.

– Неужели собрался поделиться, увезти долю Шаманова ему на прииск? – предположил Гребенщиков.

– Вряд ли, рисковать не станет и времени на сборы коротки. Полагаю, всё к себе притянет, – не согласился Пикалов. – Жадность сверх меры обуяла, а назначение голову вскружило.

Вечером Мыльников посетил избу Подкорытовых. Сообщил семейству о новом назначении и срочном отбытии в Киренск. Не особо удивились домочадцы повышению по службе гостя. Старики промолчали, Семён Савельевич на то пожал плечами, тем самым непонятно выразив своё мнение. Ксения не отреагировала на успехи урядника, погружённая в свои думы. Только в сердце отдалось болью напоминание о Киренске, там вроде как утонул Никита, погиб меж плотами. Представила страшную смерть и внутренне содрогнулась, но разом отбросила мрачное представление. «Нутром чувствую, жив Никита. Жив! Не мог он покинуть белый свет запросто так. Не мог! Не мог!.. Господи, подскажи, хоть намекни мне, что с ним, где мается?..»

Мыльников при виде настроя хозяев и ощущая к нему неприязнь Ксении, понял о бесполезности предлагать ей выехать с ним, он откланялся и покинул Подкорытовых.

«Вот оно как, раскуражились, да и леший с вами, не стоите ломаного гроша супротив моего богатства. Прозябайте в бедности, дремучие вы люди, спохватитесь, да поздно, не догоните… Нищета, а гордость такую выкатили, словно из рода купеческого. Смех да и только, ох уж и лапти плетёные!..» – изливал негодование Мыльников.

Вернувшись к избе, Мыльников отомкнул навесной замок, вошёл в горницу. Оглядел стены, мебель, здесь он прожил несколько считанных лет, перевёл взгляд на собранные вещи, приподнял и опустил кожаную сумку, в ней на дне свёрток с самородками. Нет ничего ценнее этого саквояжа, вернее, его содержимого. Можно сказать, обеспечил себя с лихвой к дальнейшему бытию, и нет вроде нужды в службе, в получении жалованья. Что там жалованье, когда каждый кусочек золота перекроет его в сотни раз. Мыльников довольно ухмыльнулся: «Не золотопромышленник, а золото имею и не беднее любого хозяина прииска! Саквояж сам понесу, не лёгок, кто подхватит помочь, вопросом возьмётся от любопытства. Завтра на пароход, впереди славная жизнь!..» – Мыльников погрузился в мечты и воображения.

Ночь Мыльников провёл в полусне. Донимали размышления, душа в чём-то тревожилась, а объяснений тому не находил, а больше воодушевлялся предвкушением изменения судьбы.

Утром, глянув в окно, увидел подъехавшие две пролётки. В одной, как и обещано, прибыли Ракитников, Гребенщиков и Пикалов, в другой – двое служивых, что удивило Мыльникова: «Казаки-то зачем? А, понятно, помочь вынести вещи и погрузиться на пароход. Иначе как излишеством не назовёшь».

Мыльников снял крючок с двери и впустил провожатых, не замедлил поблагодарить за беспокойство.

– Присядем, господа, всё же перед дорогой, а завсегда принято осмыслить, всё ли ладно, не забыл ли чего, Степан Тарасович, – предложил Ракитников и первым присел на табурет. Присели на табуреты и остальные, казаки – на лавку.

– Что вы, со вниманием вчера уложился, упаковал надлежаще, можно и в путь отправляться. – Мыльников хлопнул ладонями по коленям.

– Подкорытова едет с вами?

– Нет, один в дорогу собрался.

– Что так?

– Отказала она мне, Святослав Герасимович. Так что можно трогать, вещи мои все здесь.

– Можно, но прежде хотелось бы кое-что выяснить. – Ракитников сделал ударение на «кое-что», и это смутило Мыльникова.

– Что-то выяснить? О чём вы, Святослав Герасимович?

– С прискорбием должен сообщить вам, Степан Тарасович, поступил на вас сигнал, и, заметить, ужасно компрометирующий – в сокрытии приискового золота и желании его вывезти сегодняшним судном.

Всё, что угодно, но такого оборота Мыльников, безусловно, не ожидал. Обвинение прозвучало подобно громовому раскату в ясный солнечный день.

«Нигде и никем не замечен, никто не мог знать о причастности к золоту. Никто! Остаётся Шамонов… Неужели у негодяя совесть проснулась и… Отставить, не мог он, не мог, не знал он о моём отъезде и не в его интересах».

– Кто ж такую нелепость сочинил против меня? Не иначе гнусный донос… – дрожащим голосом произнёс Мыльников.

– Если нелепость, то извольте вскрыть свои вещи и представить на обозрение.

– Что вы, Святослав Герасимович, как можно ставить меня в положение обвиняемого на основании злых оговоров? – Лицо Мыльникова покраснело, заёрзал на табурете, вцепился глазами в кожаную сумку, и это заметили Ракитников, Гребенщиков и Пикалов.

– Зачем же так взволновались, Семён Тарасович, всего-то вскрыть вещи и доказать свою непричастность.

– Чист, честью клянусь!

– Честью клянётесь, это похвально.

– Клянусь!

– И всё же, пожалуй, надобно проверить, начнём с саквояжа. Не возражаете?

Мыльников не сдвинулся со стула, продолжал сидеть, дрогнули руки, сердце сжалось, и заныла грудина. В сей момент он понял, для чего с ним разыграли повышение по службе и спешку в отъезде. «Поверил, повёлся, как малое дитё, и сломя голову кинулся собираться в дорогу. Знали заведомо, знали – имею краденое золото, но не знали, где храню. Кто ж тот злодей стал свидетелем посещения тайника? Опять-таки, тайник не был кем-либо вскрыт, не пропало не единого самородка. Где ж тут ум приложить?..»

У Мыльникова словно одеревенели руки и ноги, продолжал сидеть с каменным лицом, глаза выражали смятение, и открыть саквояж поручили одному из казаков. Тот, чувствуя неловкость, принялся к выполнению указания исправника со словами:

– Уж извиняйте, господин урядник.

– Пока не за что просить извинения, если не обнаружим незаконные ценности, так вместе извиняться будем, – проронил Ракитников.

Казак открыл сумку, начал выкладывать содержимое одно за другим, наконец извлёк увесистый свёрток.

– Что в этом свёртке, Семён Тарасович? – спросил Ракитников.

Мыльников молча вздрогнул, съёжился, сейчас походил на жалкое существо в облике человека.

Развязали свёрток, и к всеобщему обозрению предстала добрая горка самородков.

– Вы же утверждали, клялись честью. Нет у вас чести, Семён Тарасович, и не было, – укорял Ракитников. – Если бы не воскрес Огородников, так и не узнали бы вашу подлую натуру.

Мыльников опешил: «Как это – воскрес Огородников?! Исключено! И жив был бы, так каким образом ему-то стало известно о самородках?»

– Удивлены? – продолжал Ракитников. – Тем не менее это правда, жив и предстанет на суде уже не в качестве осуждённого, а свидетелем против вас и Шамонова.

«Врёт про Огородникова, утоп ваш Огородников. Значит, Шамонов. Какой же подлец, распустил язык и меня и себя под расправу поставил. Или себя выгородил, а меня разложить решил. Подлец!..» – кипел Мыльников, задыхаясь от негодования.

Будто читая мысли урядника, Ракитников со смыслом схитрил, чтобы поймать его на слове:

– Шамонов и изложил, с какой целью устроили подлог в избе Огородникова, откуда взялось золото. Какие бы вы объяснения ни давали, не выдвигали аргументы, все они несостоятельны. Поглядим, кто из вас окажется более разговорчивым, оценим вклад каждого.

– Шамонов и подложил золото Огородникову, – выпалил в свою защиту Мыльников.

– Подложил Шамонов или вы – это детали, показания обоих раскроют истину.

– И золото Шамонову принадлежит.

– Почему же оно у вас оказалось? – встрял Гребенщиков.

– Просил сохранить его самородки краденные с прииска, у меня им неоткуда взяться.

– Зачем же решили присвоить себе краденное золото, не принадлежащее вам, прихватили с собой?

– Бес попутал…

– Конечно, во всём виноват бес, кто же ещё, – усмехнулся Гребенщиков и сказал серьёзно: – Вас, Степан Тарасович, по всей строгости закона привлечём к ответственности, каторга плачет по вам. А как вы хотели, мало того честь мундира запятнали, так перевоплотились в злостного преступника.

Ракитников взглянул на казаков и приказал:

– Голубчики, свяжите Мыльникову руки – и в экипаж, немедля доставить в карцер и под строгое содержание в одиночную камеру. Головой за него отвечаете. Пригляд неустанный и день и нощно. Каков же мерзавец! – Ракитников ударил кулаком по столу, а Мыльников вобрал в себя голову, будто удар пришёлся не по столу, а по его голове.

Казаки, видя вопиющий поворот дела, с усердием связали Мыльникова и грубо увели.

– Господа, за Шамоновым я отправлюсь не мешкая, прихвачу с собой служивого и доставлю второго преступника в резиденцию и сегодня же учиним допрос, – объявил Ракитников.

– Я с вами, Святослав Герасимович, на прииск. В резиденции моя миссия окончена, а вам с Иваном Фёдоровичем и карты в руки разобраться с проходимцами, – высказался Пикалов. – Одна просьба: похищенное золото вернуть бы без задержки в кассу прииска.

– Непременно по завершению суда, непременно, в том беспокойство излишне, Серафим Иванович, – заверил Ракитников. – Безусловно, прибегнем к обыску у Шамонова, кто знает, и при нём какая часть самородков окажется.

Исправник окунулся в задумчивость, но ненадолго, на минуту-две.

– Не замедлило бы увидеть в канцелярии Огородникова, устройте Серафим Иванович, уважьте, – обратился Гребенщиков к Пикалову, на что Пикалов отреагировал:

– Прежде хотел бы получить заверение о снисходительности к бывшему старшему смотрителю.

– Нет, нет, не беспокойтесь, Огородников понадобится только при следственных действиях над Мыльниковым и Шамоновым и для его реабилитации, а он весьма заинтересован в этом, и, конечно, в надобности его личных показаний.

– Безусловно, устроим, коль Герасимов имеет с ним связь.

Пролётка прибыла на шахту прииска Аврамова. Ракитников и Пикалов покинули экипаж и отыскали Герасимова, он при виде приезжих встретил их вопросительным взглядом. В пролётке остался сидеть вооружённый казак.

– Понимаю, Стефан Николаевич, ваш вопросительный взгляд, о чём не терпится спросить, – после приветствия произнёс Ракитников. – Доложу вам, милейший, Мыльников арестован. Прибыли за Шамоновым, пока не знающим об аресте урядника.

– Захватили с самородками?

– Всё сгрёб, паразит, до единого золотника, даже напарнику значка не оставил, – пояснил Пикалов. – Во каков!

– Позвольте покинуть вас на несколько минут, произведу замену Шамонова при промывке песков.

Шамонов наблюдал за работой горняков на бутаре и посматривал в сторону прибывших Ракитникова и Пикалова. Те разговаривали с Герасимовым, но беседу разобрать не мог, общались не громко, и слова относил ветер, он то порывисто, но ослабевая, носился по долине речки.

Герасимов дал знать Шамонову подойти к Пикалову и Ракитникову, сам же направился подыскать ему замену. Смотритель не замедлил предстать пред начальством.

– Корней Егорович, вы не будете возражать, если напросимся к вам в гости? – обратился Ракитников.

– Как можно возражать, – зарделся Шамонов. – Рад не отказать, за честь принял бы, но не смею сейчас отлучиться – доводка золота с минуту на минуту начнётся.

– Всё улажено, Стефан Николаевич распорядится подменить вас.

– В чём же такая срочность? – опешил Шамонов.

– Посетим ваше жилище, ознакомимся с бытом, не возражали бы и чайком побаловаться, за ним и обсудим кое-что. Прошу, Корней Егорович, в экипаж.

«Вот так неожиданность… В гости, чаю испить. Нет, не на чай прибыли, так и поверил. Что стряслось?.. – пытал себя в догадках Шамонов. – Не с хищением ли золота? – и вдруг охватил испуг: – Самородки! У меня в избе их несколько. Неужели обыск?! Кто-то приметил, пронюхал и указал. Если так, сведу к случайному подъёму, не успел известить Герасимова. Веры мало, зыбкий лепет, но всё же…»

Шамонов провёл Ракитникова и Пикалова в избу, пригласил присесть угоститься чаем.

– Некогда нам, Корней Егорович, рассиживаться. Новость для вас неприятную привезли, – начал Ракитников, а Шамонов напрягся. – Утром сего дня взят под арест небезызвестный вам урядник Мыльников. Теперь прибыли за вами. Предполагаем, имеете при себе краденое золото, извольте выложить самолично без проведения процедуры обыска. Доложим его к изъятым самородкам у Мыльникова.

Шамонов побледнел: «Вот оно что!..»

– Имеется несколько, так вчера случайно поднял, не успел сдать в кассу. Замешкался, исправлюсь…

– Бросьте изворачиваться! – оборвал Шамонова Пикалов. – Мыльников всё рассказал и показывает на вас.

Шамонов сник и промямлил:

– Он меня вынудил к хищению.

– Разберёмся, кто кого вынуждал. – Ракитников говорил и осматривал горницу. – И кто в доме Огородникова самородки подложил, тоже выясним. Хотя Мыльников, опять-таки, на вас кивает.

– Признаюсь, я подложил, но по указке Мыльникова, мерзавец, отводит от себя грех.

– Это уже ближе к истине.

– Заставил меня под угрозой, стращал, а на кой ему так нужно было, скрыл от меня. Пощадите, ради… – Шамонов взмолился, припав на колени.

– Корней Егорович, ну, имейте мужество принять содеянное, что же вы к ногам припадаете? – Ракитников брезгливо отошёл от Шамонова. – Доставайте похищенное золото, собирайте самые необходимые вещи – и готовьтесь к отъезду на правах арестованного.

– Высказывал Стефан Николаевич подозрение на тебя, Шамонов, а оно впрямь обернулось. В доверии находясь, надо же столь самородков похитить. Целое состояние! – упрекал арестованного Пикалов.

Под приглядом казака Шамонов занял место в пролётке, руки у него были связаны, но позволяли держать пред собой баул с вещами.

– Смотри, Корней, не балуй у меня, ноги спутывать не стану, а соскочить и бежать вздумаешь – так стрельну на замертво, – строго говорил казак, сжимая в руках винтовку. – А то и кулаком положу. – В этом сомневаться не приходилось, казак средних лет и силы недюжинной, такого послали по просьбе исправника.

Ракитников глянул на Шамонова, тот выглядел бледным, съёжившимся.

Прежде чем экипаж тронулся с места, Ракитников напомнил Пикалову:

– Серафим Иванович, по поводу Огородникова, уж будьте любезны не запамятовать, как объявится у Герасимова, так направьте до канцелярии.

– Непременно, Святослав Герасимович, не заставим ждать. – Пикалов поднял руку, пожелав тем самым доброго пути и подался в контору прииска.

Шамонов услышал знакомую фамилию, но не придал значения, что ему до какого-то однофамильца-утопленника, голова раскалывалась от нависшей над ним беды, ноги тряслись от предчувствия кандалов.

С быстротой молнии разнеслась по Бодайбинской резиденции и всем приискам молва, ввергнувшая всех жителей в крайнее изумление – арестованы урядник Мыльников и старший смотритель с шахты Аврамова – Шамонов, предстали пред судом и каются в хищении золота.

Но более всех поражало появление в резиденции Никиты Огородникова. Этот факт облетал избу за избой, от барака к бараку. Это ж как могло произойти? Да быть не может!..

Догадки строились одна невероятнее другой, кто во что горазд на выдумки, но ни одна не поддавалась объяснению. Куда более, каким образом Огородников воскрес и перевоплотился из каторжника в свидетеля в преступных деяниях Мыльникова и Шамонова? Слух разносился и об его помиловании, освобождении от ранее вынесенного против него обвинения, закреплённого судом. Полная реабилитация и свобода! Поверить во всё – не иначе признать действо таинственного волшебства свершившимся над несчастным.

Кто говорил: «Господь помог», «Спас Ангел Хранитель», кто – что якобы на Никиту сделан заговор от нечистой силы, оберег сработал, а по уряднику и смотрителю судачили с гневом: «Бог шельму метит», «Сколько верёвочке ни виться, а конец будет», «Не рой яму другому, сам в неё попадёшь». «Злыдни, видал, какие человеку козни устроили, так им всё поделом и обернулось, пущай локти кусают». Куда уж метко люд подмечал.

Радовался народ за Никиту Огородникова, но более всех радовалась Ксения Подкорытова. Её душа была самая счастливая в резиденции. Чего там, бери шире – на всём белом свете! Она плакала и смеялась, куда пропали тоска и угнетение, они схлынули, словно смытые волной и унесло далеко, далеко, откуда им нет возврата.

Не все восхищались на золотых помыслах избавлению Огородникова от несчастий. Большим ударом пришлось появление Никиты для Мыльникова и Шамонова. Мыльников на суде скрипел от злобы зубами, узнав, кто стал очевидцем местонахождения тайника с самородками. Получается, Мыльников и Шамонов поменялись ролями с Огородниковым. Теперь их отправят на каторгу, а Никита обрёл свободу, и его дождалась невеста.

«Ну, скажи, Стёпа, на кой было засматриваться на Ксению Подкорытову, затевать подлог на Огородникова? Во что обернулось, лишился всего. Всего! Э-эх, как жизнь развернул в гнилое болото. И не вернёшь же, не раскрутишь в обратную сторону…» – корил себя и сокрушался Мыльников, и всплыли в голове его слова, сказанные ему отцом Ксении: «Господь-то всё примечает, каждого грешника на своём незримом для всех поводке держит и выведет шельму наружу, сдёрнет маску, покарает, не уйдёт от возмездия». – Мыльников в сердцах мотнул головой: «Как же пророчески звучали слова…»

Шамонов же проклинал и Мыльникова и себя, свою жадность и самоуверенность.

Гребенщиков пробыл на золотых промыслах декаду месяца, объездил прииски, где содержались ссыльнокаторжные, ознакомился с их содержанием, охраной и использованием в работах на шахтах и открытых разрезах, изучал документацию горно-полицейской канцелярии и нашёл в этом надлежащий порядок, что и отразил в акте проверки. Три дня отняло судебное разбирательство над Мыльниковым и Шамоновым, закончившееся отправкой обоих с оковами на руках и ногах в Центральную тюрьму Иркутска в сопровождении троих конвоиров.

Гребенщиков зрел труд каторжан надсадным и изнурительным, те гнули спины изо дня в день с малыми выходными и нормами выработки поболее, чем у вольнонаёмных, добывая золото для Компании.

Однако среди данного контингента имевших небольшой срок осуждения часть переводили в разряд ссыльных на правах поселенцев без права выезда с Ленских приисков. Только этим отличаясь от вольнонаёмных, они перетаскивали свои семьи себе, строили избы, тем самым рабочие посёлки приисков и резиденция росли постройками и огородами, возделывали землю, выращивали разные корнеплоды. Кто-то обзаводился и скотиной, имея к тому же хозяйскую хватку. Лошади и коровы у многих – кормилицы, содержали свиней и кур в каждом дворе. Своё оно и есть своё.

Помолиться Богу, исповедоваться, просить о помощи в поисках золота и поставить свечку за здравие или упокой было где. В крупных приисковых посёлках построили небольшие церквушки, на прииске Благовещенском – церковь. В резиденции церковь возвели поболее. Молебен батюшки вели исправно в положенные дни, попы преклонных лет с пышными бородами и в рясах внушали доверие и уважение, несли православие, призывали к добру и безгрешному бытию. С особым пристрастием проводили попы обряды крещения новорожденных и венчания, с замиранием сердца пред образами стояли молодые, решившие стать мужем и женой. Благословляясь, получали наказ не забывать и блюсти Господни заповеди.

Никита Огородников и Ксения Подкорытова в резидентской церкви вскоре обвенчались. Так пожелали оба, измотались и натерпелись, не желали затягивать с женитьбой, чем порадовали Семёна Савельевича со стариками.

Священник – не старец, с покладистой чёрной с проседью бородой, в рясе и с крестом, висевшим на шее, этот крест он правой рукой обратил в сторону молодожёнов и произносил:

– Венчается раб божий Никита рабе божией Ксении, во имя Отца и Сына и Святаго Духа…

Теперь Ксения, ставши Огородниковой, расцвела краше прежней красоты. Никита не мог налюбоваться своей супружницей, спутницей в продолжение рода.

Одно огорчало Никиту, узнав, что родителей известили о его гибели. Как они? Это же каков удар по сердцам отца и матери! Засобирался в дорогу. Ксения с ним. Отец Ксении, дед Савелий и бабка Фёкла поддержали:

– Езжай, как же можно томить огорчением столь времени отца с матерью, пережить такое, не дай бог никому, – сетовал Савелий Елисеевич.

– Покажитесь вдвоём, жену свою с имя познакомишь, порадуешь родителей. Сколько не виделся с ними, – говорил Семён Савельевич, глядя на зятя и счастливую дочь. – Нет ничего дороже для отца и матери – видеть дитя родное.

– Непременно след увидеться, уж как соскучился, а они тем паче. Давно пристало съездить, да всё недосуг было, а тут в полымя попал из-за иродов, извелись от дум горестных матушка с батюшкой.

Подкорытов пояснил:

– Посетил я, Никита, неделю назад исправника, зная твоё намерение, открыл ему беспокойства, так Ракитников взялся за перо и написал при мне бумагу, мол, о твоей гибели ошибка вышла, не след придавать ей значения и ты имеешь намерения посетить в ближайшее время родительский дом. Заверил, немедля отправит письмо в село Нюя. Так что по прибытии с Ксюшей к отцу с матерью они в известности окажутся.

– Благодарствую, и впрямь уместно, добрая весть впереди меня их обрадует, – оживился Никита. – Успокоит, а то нагрянул бы при внезапности, так кто знает, чувств лишились бы, не сдержавшись – утоп, а тут на тебе – предстал!

– Оно и Ракитников об этом проникся, почему и поспешил с письмом.

– Прости старика, Никита, за любопытство. Об чём давеча инженер Герасимов с тобой речь вёл? Неуж к работе призывал? – спросил Савелий Елисеевич.

– Звал скорее на шахту выходить, так ответил ему, прежде с родителями спешу повидаться.

– А ён чего на енто?

– Доброй души человек этот Стефан Николаевич. Выслушал и говорит: правильно наметил, душой и телом заодно отдохнёшь от передряг, а там как вернусь сразу за дело. Сообщил о решении Пикалова назначить меня помощником горного инженера, то бишь в подручные Герасимову. Подозреваю, не обошлось такое приобщение без просьбы Стефана Николаевича.

– У-у, как в гору полез! Дай бог, дай! – восклицал Савелий Елисеевич.

Ксения сидела рядом с Никитой, склонив голову к его плечу.

– Дождалась голубка своего сокола, так льнёт к любимому, – с лаской созерцая на счастливую пару, проронила Фёкла Спиридоновна. – Ой, рада я, ой, рада. Знал бы, Никита, как по тебе изнывала Ксюша, места не находила, а мы, глядючи на неё, тоже настрадались.

– Знаю. – Никита обнял Ксению и глянул в её голубые глаза. – Знаю, почему наперекор напастям и поспешал увидеться.

– Не иначе под покровом Господа и Пресвятой Богородицы уладилось, – многозначительно заметил Савелий Елисеевич и перекрестился. – Ежели крепка вера у христианина, так не переломить её супостатам. Не-е, это уж никак не переломить!

– И люди добрые на пути встречались, без них не одолеть было лихо, а его полон короб набрался, одно другого похлеще. Повидал и понял, в беде всякий себя по-своему проявляет, одни так, другие эдак, потому и жизнь по-разному складывается. – Никита вздохнул. – А про веру, Савелий Елисеевич, вы верно подметили, сломаешь себя – считай, пропал. Вера чудеса творит, в том сам убедился. Истина всегда перекроит кривотолки, и добро зло одолеет, по-другому никак, тем и живём в душе с надеждой и верой. А как без веры? Никак!

– Крутился урядник-злыдень чёрным вороном, всё усердствовал, донимал Ксению, а сломав крылья, пущай теперь сопит почём ныне грехи отпускаются. На чужой каравай рот не разевай, ишь негодник, надо ж какова душа червоточная оказалась, – качала головой Фёкла Капитоновна.

– Ну его, не вспоминай, Фёкла, что за ним водилось, так ушло с ним, его грехи, ему их и перемалывать, на том и забудем, – махнул рукой Савелий Елисеевич.

– Надо бы пригласить батюшку и осветить избу от духа евонного, ведь заходил к нам, не приведи господь, если оставил свой сглаз мерзопакостный. – Фёкла Капитоновна обратившись к образам, перекрестилась.

Савелий Елисеевич глянул на супругу, кивнул молча головой, дав понять на то своё одобрение, потом придвинулся к задумавшемуся Никите и спросил:

– О чём, Никита, дума думается? Всё позади, слава богу.

– Избу буду ставить новую. Не станем мы жить с Ксюшей в той, где мне по оговору руки повязали.

– О, верно подметил, и я подмогу, тут уж непременно моё участие скажется, – подхватил Семён Савельевич. – А в той хате, верно, подметил, на след семью заводить. А пока дом рубим, у нас поживёте, места всем хватит. Мужиков пригласим, так быстро сладим.

– Славно порешили, чем могу и я пригожусь, не отстану, постучу топором, приложу руки, – обрадовался Савелий Елисеевич предстоящему возведению дома. – А то от безделья не знаешь, куда деть себя.

– А с прежней избой что, продашь? – поинтересовалась Фёкла Капитоновна.

– Нет, продавать пока не стану, задумка появилась одна, но говорить о ней рано, – ответил Никита.

– Тебе видней, лишь бы во благо сталось. А жить в ней не моги, правильно рассудил, милок. – Фёкла Капитоновна перекрестилась и замолчала, ласково глядела на молодых.

А вернуть время назад, когда родители Никиты получили печальное письмо из Бодайбинской горно-полицейской канцелярии, подписанное исправником Ракитниковым о гибели сына, те впали чуть ли не в беспамятство.

– Боже ж ты мой милостивый, да как ж так?.. Никитушка, родненький ты мой… Ох-ох… – взвыла, задыхаясь, Полина Пантелеевна и, потеряв сознание, стала валиться с лавки. Успел Данила Митрофанович подхватить жену, не упала на пол. Уложил на кровать, а у самого ноги подкашиваются, руки дрожат. Давай отхаживать хозяйку, водой святой лицо спрыснул, крест пред образами наложил, молитву хотел было пред Святой Богородицей прочесть, да где там, в голове всё как перемешалось, и в глазах туман стелится. То ли от навернувшихся слёз, то ли разум помутнел, а душа так болью отозвалась и рвалась наружу, гляди вот-вот выпорхнет.

Полина Пантелеевна чуть отошла, дышать ровнее стала, шевельнулась и застонала плачем, телом вздрагивала.

Данила Митрофанович подсел на край кровати, положил руку на лоб жены и молвил:

– Ты, Пантелеевна, меня не пужай, сам трясусь, – подавленным голосом произнёс Огородников, хлопая очами, пытался избавиться от наплывшего тумана, силу вернуть.

– Не вынесу я, помирать только и остаётся… За что ж такая немилость, за что кара небесная?.. – взревела новым порывом сваленная горем супруга.

– Вот ещё чего, помирать собралась, так и я за тобой завалюсь, что ж нам – в могилу одним махом… Успокойся, оклемайсь, а не то умом тронемся, а тут разобраться нужда, а не в пень носом ударяться. Не хочу верить, не хочу! Быть того не может, чтоб сын так со свету ушёл… Нутро моё не принимает, а потому и не соглашаюсь.

– Так бумага-то казённая, сам видел, печать поставлена, да не кем-нибудь, исправником подписанная… – очередной крик со слезами вырвался из уст Полины Пантелеевны, отчего ещё более сжалось сердце бедного Данилы Митрофановича:

– Много мы с тобой всяческих казённых бумаг видели, да не по ним порой дела выходили. Господа – те же люди, так и им ошибаться заказано, – старался уверовать Огородников жену и свою тяжесть сбавить.

Пантелеевна не унималась, голосила и, поди, не слышала утешительных слов мужа, одно на уме – не стало Никиты, дорогого сыночка, родной кровинушки, как жить дале, когда гроза пришла в дом, да так грянула, можно ль встать после этого?

За один час на десяток лет постарели Огородниковы. Данила Митрофанович черней дождевой тучи ходил, занять себя делом толком не получалось, всё из рук валилось. Полина Пантелеевна ещё хуже – и сон пропал, и еда на ум не идёт. И всё же одна надёжа витала в головах родителей – а может, и вправду ошибка какая вкралась, перепутали чего? Ведь сколь осуждённых на белом свете, а судьбы у всех разные. На памяти случай вспомнили, когда односельчанину Михаилу Разумовскому известие пришло о гибели сына, так тот через год живым и здоровым вернулся, вот те новость-то была и радость семью Разумовского посетила. Да какая!

– Молиться надо за Никитушку нашего, Бог услышит… – не уставала говорить Полина Пантелеевна, и в том соглашался Данила Митрофанович.

– Дочке сказывать не станем, начнёт по брату убиваться, а у неё сынишка малой, сами перетерпим, авось всё и обойдётся… – хмуро говорил Данила Митрофанович, Полина Пантелеевна понуро кивала, роняя слёзы на платок.

Дочь Вера несколько считанных лет назад замуж вышла, увёз её муж в село ниже Нюи в семистах вёрстах, он оттуда родом. Через год родился мальчик. Как же радовались молодые родители рождению сына, а как обрадовались Данила и Полина – внук!

Подумалось Даниле Митрофановичу поехать до Киренска, добраться до пристанища каторжан, что на валке леса, расспросить тех, при ком утонул Никита. Однако отбросил затею. Во-первых, жену не оставишь с бедой наедине, не дай бог, от горя сляжет, во-вторых, не найдёшь утешения от слов очевидцев, да и есть ли таковые, может, уж в других местах топорами машут, а начальство охранки шибко объяснять не станет, утонул – и весь сказ на том, так про то в бумаге прописано, лишь добавят – теперь не числится. И легче от этого не станет, только пуще прежнего согнёшься. Сильно душу тревожило огорчение – не предашь земле тело, как подобает, хоронить-то некого, нет его, но и не покидало отцовское чувство – жив, должно быть, сын, жив! – Так себя настраивал Данила и Полину успокаивал.

Проглотив горькую новость, Разумовские продолжали мало-помалу хозяйство вести, сколь сил и настроя хватало. Церковь посещали, просили Бога сына вернуть, свечи за упокой не ставили, дома поклоны пред иконами святых исполняли, жить продолжали с верой на чудо…

И чудо произошло, да так взволновало родителей, чуть было опять чувств не лишились, но уже не от горя, а от радости…

Пароход «Генерал Синельников» шумно чавкал по воде лопастями гребных колёс, шёл вниз по Лене. Пассажиры в основном находились на палубе, вели беседы меж собой и любовались панорамой меняющихся берегов. Проплывали местами отвесные скалы, их сменяли стены из сосен, елей, а где-то преобладали лиственные деревья. Зелёная привлекательная тайга, широкая, бескрaйняя.

Среди пассажиров молодая семья – муж с женой и двоими детьми – мальчишки. Одному пять лет, второму – четыре. Что постарше, родители называли его Ванюша, стало быть, Иван, младшего – Кирюша, значит, Кирилл.

Пассажиры зачастую отвлекались от красоты берегов и обращали внимание на это семейство, особо на молодую маму. Она приметна своей внешностью – фигурой и лицом. «Красавица писаная» – отмечали ехавшие, кто от восторга и восхищения, кто от зависти. Последнее больше исходило от женского пола.

Читатель наверняка догадался, это была Ксения Огородникова, муж и их двое сыновей. Они так же любовались природой.

Как замечательно река Лена сочетается с окружающим её таёжным массивом! Это живое произведение удивительного изящества, которым можно наслаждаться по долгу, без устали, забывая о делах минувших, насущных и будущих или отвлечься от каких-либо забот и неприятностей.

Нынче Никита решил повидаться с родителями, показаться им вместе с женой и детишками. Работа захлёстывала из года в год, а откладывать уже не хватало сил. Для них будет великая радость – встретятся с сыном, увидят невестку и их деток. А деток особливо, это же внуки! Они ветви их родового продолжения. Внуки, при виде которых замирают сердца от счастья, а жизнь становится ярче.

Никита восхищался рекой и её берегами, обнимал жену, Ивашку и Кирюшу, а они жались к ним обоим и не отходили ни на шаг.

Когда пароход проходил мимо поселения Мухтуя, он вспомнил, как он плыл на барже вверх по Лене с каторжниками, являясь и сам таковым. Вспомнилось махонькое село Мандра, где его выходила бабка Лукерья. Жива ли? Когда врачевала, она была бодрая, в свои годы на ногах стояла твёрдо, руки не потеряли силу. «Дай бог ей здоровья», – про себя пожелал ей Никита. Вспомнился Киренск и тяжкий труд на лесоповале и как река помогла ему покинуть своё заключение, сколь перетерпел, но выдержал трудности. «Выдержал!» – с горечью проплыло в памяти. Как же настоятельно давал ему наказ дед Савелий перед отправкой в ссылку в качестве каторжника: «Где бы ты, Никита, ни оказался, не падай духом, упадёшь – не поднимешься А тебе суждено жить долго».

Но ныне другое – прошло семь лет, и они, радостные, настолько радостные, что затмевают ужасное прошлое. Никита отбросил тяжкие воспоминания, отогнал их прочь.

От Ксении не скрылась его задумчивость, и она спросила, глядя прямо ему в глаза:

– Никита, у тебя взгляд грустный.

Он ничего не ответил, обнял Ксению и поцеловал. Ксения повторила вопрос:

– Чего так?

– Жизнь прекрасна, Ксюша, и ей надо радоваться! Радоваться каждый день, каждую минуту. – Весело обнял её, а потом схватил в охапку Ваню и Кирилла, прижал к себе.

Ксения так и не получила ответа, не узнала причину минутного грустного взгляда Никиты, но поняла и знала, что для него самое дорогое на свете – это она и их дети.

В Нюю прибыли через одиннадцать часов, после того как отплыли от посёлка – волостного центра Витима. Он расположен на левом берегу Лены – напротив устья реки Витим (правый берег Лены). Могли бы прибыть на пару часов раньше, но в пути пароход пристал в небольшом затоне, и матросы восполняли запас дров – без топлива пароход беспомощен.

Родители были извещены Никитой заранее письмом, и поэтому встречали каждый пароход, прибывающий с верховья. С нетерпением ждали каждый день. И он настал.

Пароход пристал к пирсу, матросы установили трап, часть засидевшихся пассажиров спешно покидали палубу. Семейство Огородниковых так же сошли на берег. Матросы убрали трап, пароход подал гудок и отчалил, направился вниз по течению реки. Данила Митрофанович и Полина Пантелеевна кинулись к ним, узнав сына и понимая, рядом с ним жена и их дети.

Данила Митрофанович первого обнял сына, обнял так крепко, что Никита, смеясь, воскликнул:

– Задушишь!

– Каков же ты стал, сынок! Возмужал! А в плечах-то каков!

Полина Пантелеевна тут же обняла Никиту, на глазах навернулись слёзы.

– Вот это зря, мама, мокроту показывать, – ласково подметил Никита.

– Так от радости, Никитушка! Четырнадцать лет не виделись, сколь дум передумано, сколь ждали, а пришла бумага – утоп, так чуть с ума не посходили, и вот наконец-то дождались.

– Приехал, как видите, не один. Это моя Ксения. – Никита положил правую руку на плечо жены. – А это, как понимаете, наши сыновья, то бишь ваши внуки, – прикоснулся попеременно рукой к головам мальчиков.

Данила Митрофанович уважительно посмотрел на Ксению. Она улыбалась и выглядела весьма привлекательно. Он обнял её, поцеловал в щеку, отчего Ксения покраснела, засветилась счастьем. Далее взялся обнимать и тискать внуков, при этом широко улыбался, шутил. Следом всех обнимала Полина Пантелеевна. Дети знали, едут к дедушке и бабушке, и вот они какие, добрые, ласковые. Закончив радостную встречу, покинули берег и пошли в посёлок.

В избе стало шумно от разговоров взрослых и развеселившихся детей, они были объектом всеобщего внимания.

А когда уселись за стол, беседа пошла ровно. Взрослые выпивали, закусывали, а Иван с Кириллом пили ароматный чай с горячими пирожками и сладкими пряниками, поглядывали то и дело то на дедушку и бабушку, то на родителей.

– Так чем теперь занят, в чём служба состоит? – поинтересовался Данила Митрофанович. – Вроде как писал, в рабочих не значишься.

– Не в рабочих и не в начальстве хожу.

– Это как?

– Главное, непоследний человек на промыслах.

– Скромничает он, Данила Митрофанович, – встряла Ксения и с гордостью пояснила: – Помощником начальника шахты купца известного.

– Как же допустил купец тебя без университета до такой должности?

– Практик я, отец.

– Похвально, значит, умом достиг и умение приложил.

– Учителя добрые попались, сам вряд ли бы горную науку осилил.

– А какой же учитель, – Данила Митрофанович лукаво глянул на Ксению, – тебе такую красавицу сосватал? Прям душечка распрекрасная, – погладил невестку рукой по голове.

Ксения смутилась, а Никита ответил:

– То не учителя, душа подсказала. Как впервые увидел сошедшую с парохода на берег резиденции, сердце замерло и до сей поры не отпускает. – Никита улыбнулся. – Шесть лет уже вместе, седьмой пошёл.

– И слава богу, и дай бог, так дальше жить вместе душа в душу и с детьми в радости, – молвила Полина Пантелеевна, при этом закрепила сказанное крестным знамением.

– Побывка на долго ли? – настороженно полюбопытствовал Данила Митрофанович.

– Пять дней отпущено для Нюи и назад вертаться. Начальство отпускать не желало, но обещали ранее, так слово сдержали. Через пять дней должен с низовья прибыть пароход «Святой Иннокентий», на нём и покинем Нюю.

– Так, так, маловато… Ну да ладно, как есть, и на том хорошо, увиделись.

– А ты, отец, не кручинься. Спускайте свою избу и давайте-ка до нас, в Бодайбинскую резиденцию. Чего вам тут?

– Подумаем…

– И думать не надо. С внуками время проводить станете, а не друг на дружку поглядывать.

Такой аргумент сильно повлиял на Данилу Митрофановича. Вскинул глаза на Полину Пантелеевну и с уверенностью произнёс:

– А чего, мать, можа, и вправду махнуть? Чего нас тут держит? Ничего! А там внуки на глазах, да с родителем Ксении ознакомимся и её родителями. Родня же! Здесь избу продадим – в резиденции купим. Нам хоромы не нужны.

– Найдём, отец, избу, уже срубленную, а деньги и у нас имеются, так что вскорости разрешим, как прибудете.

Минуло несколько десятков годов.

Лето 1901 года выдалось жарким. Июльское солнце жгло нещадно. Холодные воды Витима – и те стали теплее, лишь горные речки и ключи оставались студёными, игриво огибая гольцы и сопки, бежали, спешили к Витиму.

Много воды утекло, много чего поменялось и в жизни Никиты и Ксении. Радовались они своим детям, создавшим семьи, появлению внуков. Двое сыновей окончили Петербургский горный институт, после пятилетнего обучения вернулись на Ленские промысли. Старший, Иван, в качестве маркшейдера, младший, Пётр, – геологом, оба трудились на Феодосиевском прииске. Так желал и советовал Никита Данилович своим сыновьям освоить дюже нужное мастерство, и не ослушались отца, выучились, да и занятными оказались эти науки.

С годами краса Ксении увяла, но глаза и внешность светились былой привлекательностью, лицом доброжелательна и не ослабла любовью к Никите. Восхищалась мужем, его терпением и усердием в сохранении семейного благополучия.

Отрастил Никита бороду, на что Ксения однажды заметила:

– Оброс, старит тебя борода, сбрил бы.

На что Никита полушутя отвечал:

– Зимой греет, летом от мошки спасает, негоже сбривать. И не старит вовсе, а мудрость придаёт.

Дивился Никита, как раздалась вширь и протяжённостью резиденция, а речка Бодайбо с её притоками обрела новые прииски от верховья до нижнего течения. Оно и в дальней тайге за гольцами и сопками по другую сторону водораздела прииски выросли по иным речкам и ключам, впадающим в Лену, и это уже не удивляло – знать, всюду богат золотом приленский край.

Застройкам Бодайбинской резиденции и рабочих посёлков способствовала продолжавшаяся вербовка крестьян и мещан из Иркутска, Качуга, витимских и ленских селений, с Томской, Енисейской и Вятской губерний. Заезд разного люда подогрела и находка крупного золотого самородка весом шестьдесят три с половиной фунта – более полутора пудов! Добыли самородок на шахте прииска Радостный, принадлежавшем наследникам купца Трапезникова. Ох, как подогрел этот самородок и без того неуёмное рвение в поисках злата.

С ростом числа приезжих укрупнялись и расширялись горные разработки. Строго подходили хозяева приисков к найму рабочих – старше пятидесяти пяти лет не принимали, а коль имелись сведения о неблагонадёжности, тех в расчёт и вовсе не брали, за ними ж пригляд особый нужен.

Но самая диковина – начавшееся шесть лет назад строительство узкоколейной железной дороги и появление паровозов, известивших гудком о начале движения по железным путям. Множество железных конструкций и изделий рекой доставили к причалу, то были рельсы, металлические скрепления, переводные стрелочные переходы, колёсные пары вагонов и их элементы. А тут вскоре и два больших паровоза доставили из-за заграницы на замену малых, с самой Англии!

Глядел народ на паровозы и дивился. Это ж надо! Ай да махины, ай да выдумка, сколь тяги в них! На смену гужевым повозкам, куда там до них лошадям! Глянь, каково легко тянут по нескольку вагонов с тяжеловесным грузом. И дымит и паром дышит, сила неимоверная! Одного лесу сплавленного вона штабеля тащат от резиденции до приисков, товаров и людей прорву на себя берут. Чего говорить – сила! «Чем же кормят бугая этого железного, чего в топку кидают, торф или дрова?» – спрашивал старик у собравшихся работяг, почёсывая бороду. Один из рабочих ответил: «Дровами, дед, чурки заготовляют – и на прицепной вагон к ему, тендер называется, сам для себя возит». «Тендер, слово-то какое, надо бы запомнить, поумничаю перед бабкой», – ухмыльнулся дед и продолжал с мужиками разглядывать паровоз.

Событием для резиденции и всех промыслов стал приезд иркутского генерал-губернатора Пантелеева Александра Ильича. Совершая поездку по Якутскому и Витимо-Олёкминскому округу, он прибыл и в Бодайбинскую резиденцию. Сошёл с судна на берег с помощниками. Сопровождали генерала чиновники «Компании Промышленности» при его поездке по приискам с целью ознакомления и разного рода встречам, накладывалась определённая суета вокруг его персоны. Пантелеев вникал в нюансы горных работ, жизнедеятельность приисков, восхищался действующей железной дорогой в таёжной глубинке.

Где появлялся Пантелеев, народ кланялся ему в пояс, с любопытством разглядывали высокого ранга персону. Кто завидел издали, охали: «Гляди, генерал-губернатор едет!» А если шёл: «Надо же, генерал-губернатор пешком идёт!» Другой добавлял: «И зазорным не считает».

Пантелеев иной раз останавливался, обращался с вопросами к людям, они кто смущаясь, кто робко отвечали, встречались бойкие, смело говорили о том, что думают. Такое общение привело к необходимости поговорить с народом. Много услышал от них, многое нужно и объяснить. Да и как не поговорить с жителями, раз оказался на Ленских разработках. Местные чиновники – одно, а рабочие, благодаря которым здесь всё движется и добывается, – другое.

По завершении поездки Пантелеев по просьбе жителей резиденции собрал сход. Народ просил встречи обсудить назревшие вопросы, и самый главный – земельный.

Генерал-губернатор стоял на крыльце конторы управления Компании, рассматривал людскую толпу, разноликую и разношёрстную, как по одёжке, так и по возрасту. Кто по волнующему интересу явился, кто ради любопытства поглазеть на высокое начальство.

В первых рядах ближе к конторе стоял Никита Огородников, с нетерпением ожидал начала сходки и, как большинство, желал услышать разъяснения касательно земельных наделов.

– Кто желает выразить какие просьбы, предложения? Готов выслушать, – обратился в толпу Пантелеев.

Народ загудел, подобно пчелиному рою, разом принялись выхлёстывать наболевшее беспокойство.

– Э-э нет, так не пойдёт, – поднял руку Пантелеев. – Этакую шумную ярмарку напоминает. По одному призываю говорить и по существу.

– Тихо, мужики, чего галдёж подняли?! – выкрикнул кто-то из толпы.

Люди угомонились, переглядывались.

– Давай ты, Никита Данилович, начни. Ты ловчее изложишь! Главное, про больное растолкуй его превосходительству, про землю, – тронул за плечо Никиту известный всем печник Митрофан Шумилов.

– Правильно, давай слово Никите Даниловичу! – прозвучал голос Захара Кречетова.

Захар не один десяток лет проживал в резиденции. По просьбе Никиты Пикалов поспособствовал через Ракитникова, а тот через Гребенщикова перевести каторжника Кречетова для дальнейшего отбывания повинности на Ленских промыслах. Привлекли его, как и в Киренске, к лесозаготовкам и сплаву плотов с верховьев Витима. Кречетов поставил в известность жену о новом месте ссылки, та с детьми прибыла к нему. Никита поселил их в своей избе, к тому времени построил дом, в котором жили с Ксенией, в нём и рождались дети. Благодарен был Кречетов за проявленное к нему внимание. А по окончании срока ссылки остался в резиденции и занялся кожевенным ремеслом.

– Говори, Огородников!

– Пограмотней нас будешь, так и ладно выскажешь! – подхватило несколько голосов.

Никита чуть подался вперёд, оглянулся на толпу и, видя поддержку, обратил свой взор и речь к Пантелееву:

– Огородников я, ныне шестьдесят шесть от роду исполнилось. С самого образования приисков тутошних живу здеся. Так уж сложилось, Александр Ильич, Бодайбинская резиденция с годами обернулась в немалое селение, поболе будет Витимской слободы, под шесть тысяч душ доросли. За сорок лет у людей дети и внуки поросли, и народ сторонний прибывает. На моих глазах рубили дома здеся, строили амбары и склады, бараки, казарму и канцелярию горного исправника, причал, магазины, торговые лавки, гостевой дом, разные конторы, школу, церковь, вона и почтово-телеграфное учреждение и заведение государственного банка, про тюрьму уж не говорю, всем ведомо, землю под неё отвели. Всё вроде перечислил. Люди настроили избы, усадьбы, обросли хозяйством, обжились основательно с думой на долгие годы и всё нажитое оставить потомству. – Никита откашлялся и продолжал: – Построили, ваше превосходительство, на земле, принадлежащей золотопромышленным хозяевам, вот и вызывает у людей беспокойство сие обстоятельство – на птичьих правах, выходит, в любой момент с гнезда согнать могут, прикажут землю освободить или снесут постройки насильно, и бесправным окажешься. Девятнадцать земельных отводов под резиденции разных купцов образованы, и все земли под имя значатся. Войдите в положение, ваше благородие, наделы не выделялись, строили избы кто как, одни с устного позволения, другие самовольно, имеется клочок свободной земли, там и руки прикладывали. Властям чего, лишь бы мзду исправно платили, и платят все – рабочие, торговцы и ремесленники, и немалые деньги платят.

– Во-во, Никита Данилович, скажи генерал-губернатору про пошлину, это уж обязательно разъясни! – послышался выкрик из толпы.

– Ваше сиятельство, уважьте, слышите, народ с волнением и про пошлину выражается, устали от размеров выплаты. Шестьсот рублей за десятину в год, что ни месяц – пятьдесят рублей выложи. А хозяева земли по десять рублей за десятину в казну платят. Где ж справедливость? Вот и ставим вопрос, выражаем пожелания, как бы изменить положение сие о лишении принадлежности земель, занятых в резиденции купцами, заменить землеустройство, чтоб надел государственным стал, а не частным. Здеся не ведутся горные работы, и не ожидается добычи золота, все прииски в долине Бодайбо, и об тех землях речь не ведём, не уместно встревать. Справедливости ради и просим вас, низко кланяясь вам, помочь в том, а то ведь давят нас неузаконенные постройки, и пошлина непомерная. Уж уважьте нас, Александр Ильич. – Никита замолчал и совершил поклон, а народ загудел, одобряя изложенное.

– Изучим, изучим… – изрёк Пантелеев, озадачившись. – Сразу и не ответить. Одно скажу: хозяева отводов вряд ли добровольно откажутся от передачи земель, а посему вижу решение в глубоком изучении вопроса всеми, кому надлежит, и постановке его на особом совещании. Предварительно же замечу: вроде и имеется резон в образовании городского управления, упразднив Бодайбинскую резиденцию. Разумею, это наиболее приемлемо. Постараюсь дать ход изложенному прошению.

Генерал-губернатор покинул Бодайбинскую резиденцию, прихватив с собой письменное коллективное ходатайство от жителей, выработанное сходкой. Люди провожали Пантелеева на пристани с надеждой: высокопоставленный гость сдержит данное им обещание.

Немногим более двух лет ни слуху ни духу, как уехал генерал-губернатор. В умах граждан вселилось разочарование: «Обещал, раскланялся и забыл про нашу челобитную…»

И напрасно так думали. Ходатайство не осталось безнадзорным, ходило по чиновничьим кабинетам, шли обсуждения, толкования, были мнения и супротив. В конце завершилось удовлетворением ходатайства жителей в целях улучшить развитие крупного заселения на Витиме в устье речки Бодайбо.

Ответом на все ожидания для жителей в июне 1903 года и стал указ императора Николая II: возникшую на берегу Витима у устья речки Бодайбо «Бодайбинскую резиденцию» преобразовать в город Бодайбо, а земельные отводы на его территории, оформленные на золотопромышленников, изъять из их пользования. Как было не назвать сенсацией – достучались до верхов, отстояли свои требования.

– Вот как, теперь не в резиденции живём, в городе! И земля надлежаще за нами приписана! – отмечали с восторгом и гордостью жители.

Знали б наперёд, буквально через несколько лет «Компания Промышленности», отработав большую часть своих месторождений, столкнётся с трудностями по затратам и резким снижением прибыли. Подпирали и конкуренты – «Ленское золотопромышленное товарищество» (кратко значилось – «Лензото»), созданное несколько десятков лет назад иркутскими купцами с приисками, расположенными в средней и дальней приленской тайге. Купеческое Товарищество поначалу добывало золота в три раза меньше «Компании Промышленности», но с годами окрепли, расширились, вошли своей деятельностью и в верховье речки Бодайбо. Воспользовавшись пошатнувшимся финансовым положением Компании «Лензото» поглотило своих соперников. Железная дорога, все прииски, «Витимо-Ленское пароходство», имущество в городе, перешли к новым хозяевам. А вскоре и иркутские купцы Товарищества обанкротились, и «Лензото» перешло в куда более влиятельные руки – петербургскому банкиру и его компаньонам с иностранным капиталом.

Вошли они в полные права на Ленских промыслах, принялись отрабатывать самые богатые и легче доступные месторождения, устремились к скорейшему извлечению прибыли. А поставив своего ставленника – главноуправляющего над золотыми промыслами, тот ввёл сатрапский режим, ударился в экономию во всём: в содержании рабочих и их труда, горняки жили в ветхих бараках и с дорогим скудным и порой недоброкачественным питанием, ввели штрафы и снизили заработки, удлинили рабочие часы, отменили выходные.

А управу на главноуправляющего где взять, кто услышит? Император и хозяева «Лензота» в столице, а сатрап здесь – и царь, и местная власть, и судья.

Да, хозяева поменялись, и изменились порядки для рабочих приисков, и не в лучшую сторону, что послужило недовольством рабочих, переросшим в массовые выступления за послабление тяжких условий труда и быта трудового люда. Спустя несколько лет народное волнение обернётся забастовкой с кровавым исходом – расстрелом большого числа мирных, безоружных протестантов, отозвавшимся эхом по всей ленской тайге на многие вёрсты, всколыхнёт всю матушку Россию.

Обитатели Ленских золотых промыслов такую беду и не предвидели, не ждали, хотя на глазах у всех жизнь на приисках становилась всё более несносной, скудной, недовольства росли, отчего в груди постаревшего Никиты Даниловича Огородникова отдавалось огорчением: «Как же так, пудами добывается золото, а бытие людское скудеет? Где ж та золотая жила, могущая угомонить страсть богатеев, насытиться имя и ослабить тяжкую долю простолюдин? Э-эх, да и не в золотой жиле сие дело кроется, то корыстолюбие господ в пристрастии к наживе безмерной сидит и точит окаянных… Сколь может люд терпеть тяжесть этакую, когда же дождёмся послабления, наступит ли достойное будущее, о котором мечтал Стефан Николаевич Герасимов?..» – задавал Огородников себе вопросы, а ответа не находил. Не знал Никита Данилович, раздумывая так, что лучшая жизнь на промыслы всё же придёт вопреки всему, не за горами пряталась…

В романе «Золотая жила» описываются жизнь и события, которые происходили в водоразделах рек Лена, Витим и речки Бодайбо. Читатель наверняка обратил внимание, автор в начале романа реку Витим назвал «Угрюм-рекой». Возможно, найдутся те, кто согласится с этим, вторые возразят, мол, «Угрюм-река» – это Нижняя Тунгуска, третьи скажут: река выдуманная.

Споры по этому поводу давно идут среди многих людей после выхода в свет романа Вячеслава Шишкова «Угрюм-река».

Мои детские, юношеские годы и трудовая деятельность прошли на Бодайбинской земле, и поэтому я хорошо знаком с устройством Ленских золотых промыслов и их историей. Почему и взялся поделиться с читателями своими размышлениями. А повод – моё личное отношение к «Угрюм-реке», вернее, о какой реке идёт речь.

Из многих источников известно, Вячеслав Яковлевич 21 год прожил в Сибири – с 1894 по 1915 год. Совершал длительные экспедиции по ряду таёжных рек. В 1911 году он побывал на Нижней Тунгуске и Лене.

В бытность трудовой деятельности в Ленском золотоносном районе я много читал и наслышан об его истории, а работая над настоящим изложением, чтобы увязать роман В. Шишкова с географией событий, использовал широко известные сведения, а так же архивные данные из следующих изданий:

Вендрих Г.А., Шолохова Л.С., Беломестнов К.В. На Лене-реке. Иркутск: Восточно-Сибирское книжное издательство, 1984.

Мунгалов Н.Н. Ленские золотые прииски. Исторический очерк. Кн. 1. Иркутск: Репроцентр А1, 2006.

Начну с упоминания автором села «Разбой» и представления главного героя – Прохора Громова. Откуда В. Шишков мог взять при описании событий не только прототип названия села и имя героя, но и раскрыть картину, исключительно присущую Ленским золотым приискам, расположенным на Лено-Витимском водоразделе?

От очевидцев того времени до наших дней дошло, село «Разбой» не иначе, как село Витим (слобода – центр Витимской волости Иркутской губернии), расположенное на левом берегу Лены против устья реки Витим. Также известно, в XIX – начале ХХ века оно имело несколько десятков питейных заведений – кабаков и винные склады. Здесь преуспевали кутёж, разврат и разбой, этим село негативно и слыло. В эту «мельницу» попадал люд из местных и проезжих рабочих, возвращавшихся с заработками с бодайбинских приисков. Они оказывались под влиянием дельцов и аферистов, спешивших напоить, обобрать, а то и лишить жизни обладателей денег и похищенных самородков. В селе были лавки и дома Громова, и до сей поры сохранились два дома Громова.

Вот как описывал село Витим сибирский журналист Иннокентий Ангарский в очерке «Витим» («Сибирский сборник». 1889. Вып. 2): «…Единственный в своём роде Витим представляет крайне оригинальное селение, обязанное своим существованием золотопромышленному разгулу, спиртоношеству и хищению золота; золото и кровь текли здесь, перемешиваясь своими струями, и создали Витим таким, каков он есть – своеобразным и жадным. Он предназначается быть обширным кабаком, домом разврата и вертепом убийства, явного и скрытного, большим игорным домом, где нет ничего святого и заветного. В этот притон являлись громадные массы денежного люда, заморенного тайгой, наскучавшегося в ней, вырвавшегося на волю и дико ищущего разгула и бешеных страстей. Жизнь человеческая считается здесь за ничто. Трупы рабочих Лена несла десятками».

Полагаю, Шишков, будучи в селе Витим, был наслышан о происходивших в нём злополучиях, а может, был и свидетелем. Витим – судоходная река, по ней доставляли пароходами с баржами различные технические грузы, продовольствие, вербованную рабочую силу и ссыльнокаторжных – всех, кто устремлялся по найму и невольно на прииски и кто возвращался по разным причинам.

С фамилией Громов промыслы, и особо золотоносная речка Бодайбо, впадающая в Витим, связывает многое. Здесь имеется ключ Громовский, был в то время прииск Громовский, была гидроэлектростанция Громовская, железнодорожная станция Громовская и, наконец, был золотопромышленник Громов. Он имел Компанию и добывал золото с 1871 по 1886 год.

В 1885 году на ключе, впадающем в речку Бодайбо, Громов зарегистрировал приисковый отвод, назвав его Громовский (отсюда и возникло название ключа). «Товарищество Громов и Компания» производило разведку, но фортуна не улыбнулась – немногим не дошли до золотоносного пласта. Полагая, ключ мало перспективным, дальнейшие работы приостановили. Однако в 1945 году геологи при бурении углубились и обнаружили богатое содержание золота. С этого года и длительно ключ Громовский «гремел» успешной добычей благородного металла.

Оно и далее потомки Громова не прекращали поиск и добычу драгоценного металла в Ленском золотоносном районе. Тому подтверждение найденный заявочный столб, устанавливаемый при отводе земельного участка. Заявочный столб хранится в краеведческом музее г. Бодайбо.

Об этом я прочёл в книге «Лензолото» – путь длиною в век», изданной в Москве в 2021 году. В размещённом в книге фото на затёсе столба хорошо видна вырезанная ножом отметка: «Громов № 5 1914/VII06», что означает – фамилия золотопромышленника, номер столба и дата заявки на горный отвод.

Был некий иркутский 1‐й гильдии купец Иван Громов, скупал пушнину, занимался торговлей нескольких видов продовольствия, работали магазины и в Бодайбо, имел два парохода. Скупил несколько приисков на Ленских промыслах, чем улучшил своё состояние. Его супруга Анна Ивановна Громова в начале 1900 годов образовала фирму с сыновьями, построила склады для скупки пушнины на северо-восточных землях Сибири и расширила дело. Анна Громова после смерти мужа развила торговлю и пароходство, имела четыре парохода и один буксир «Громов». Наряду с судами Компании «Лено-Витимское пароходство», созданное купцами-золотопромышленниками, по Лене и Витиму ходили и её пароходы.

В романе Шишков довольно широко описывает волнения и недовольства рабочих, занятых на золотодобыче, переросшие в забастовку и их расстрел. Так это относится исключительно к Ленским приискам. На Нижней Тунгуске ничего подобного не происходило, как и не было приисков и объектов, созвучных с фамилией Громов.

Судя по детальному описанию предзабастовочного периода, забастовки и расстрела рабочих, Шишков досконально изучил подробности жизни ленских горняков и их трагедию.

Кто знает, а не встречался ли В. Шишков с потомками Громова-золотопромышленника, последователями его дела – сыновьями? Или был о них весьма наслышан, что и осенило автора назвать героя романа Прохором Громовым, а прототип натуры взял с другого персонажа, о чём укажу ниже.

Вот малая характерная часть того, о чём пишет Шишков в романе:

Священник обращается к рабочим: «Ходят в народе слухи, что вы, трудящиеся, недовольны получаемым жалованьем и собираетесь объявить забастовку. Говорю вам как пастырь: забастовка – дело бесовское. Вы поступите правильно, если мирным путем будете просить у хозяев прибавки…» На что рабочие прошумели: «Просили… Просили… Толку нет».

А здесь пастырь Александр обращается к Прохору Громову: «…я против ожидаемой забастовки выдвинул страх божий».

На что Громов ответил: «Вы можете выдвигать против забастовки что угодно. Даже божье слово. Только вряд ли оно имеет силу. Я же выдвину нагайки, а если понадобится, то и порох с картечью. Мне забастовка не страшна».

В романе Прохор Громов не раз вступает в диалог со священником Александром. Из летописи приисковой Благовещенской церкви следует, что на самом деле был такой священник Александр Черных.

Рабочие так отзываются о Громове: «Да будь он проклят, этот самый Прошка Громов!.. Вы подумайте, братцы, сколь мало он нам платит. Да какой тухлятиной кормит! Да как дерет в лавках своих!..» Громов открыто выражается: «…И пусть они, сволочи, посмеют поднять открытый бунт. Пусть!.. Они тогда увидят, что мы с ними сделаем…», «… Я их расстреляю, бунтарей!..»

И далее автор продолжает подробно описывать развитие событий в точности, как и происходило в марте – апреле 1912 года на Ленских приисках. В тексте преобладают манеры персонажей и их выражения весьма схожие с архивными сведениями.

Главноуправляющий промыслами «Лензото» был И.Н. Белозёров, вступил в должность в начале 1901 года. Он ввёл на промыслах свой сатрапский порядок по условиям работы, оплаты труда и быта рабочих, качество продовольствия ухудшилось и подорожало, пускал в употребление мясо «с душком», ввёл экономию на всём и вся, главное было для него – качать прибыль, чем и довёл ситуацию до трагических событий 1912 года.

«…сметка, нахальство, полное отсутствие нравственности…» – так характеризовал Белозёрова горный исправник Кржижановский.

Белозёров в этот период находился в Петербурге. Исполнял обязанности главноуправляющего промыслами А.Г. Теппан – барон-крепостник по происхождению, нравом и характером под стать Белозёрову, он и вызвал вооружённую команду для подавления забастовки. В романе явно усматриваются его манера поведения, характер и открытые угрозы в адрес рабочих, вложенные в уста Прохора Громова.

На мой взгляд, Шишков прекрасно изучил нравы и характер Белозёрова или Теппана, или был наслышан о них настолько, что с точностью описал и порядки, установленные ими на промыслах, и причину забастовки, поэтому избыточно схож с главным героем романа. Шишков как бы срисовал их натуры и преподал в образе Прохора Громова.

Читая роман, видна явная архивная действительность, происходившая на приисках и конкретно на прииске Надеждинском.

16 марта 1912 года в Бодайбо на самом деле прибыла рота солдат с двумя офицерами во главе с ротмистром Трещенковым. Прибыл и заместитель прокурора Иркутской судебной палаты Преображенский, и возвратился из Петербурга окружной инженер Витимского округа Тульчинский.

Черношварц (в романе) – это прокурор Преображенский.

Ротмистр Пфеффер (в романе) – никто иной ротмистр Трещенков.

Теппан действительно угрожал рабочим, вынашивал желание применить по ним оружие (подобно Прохору Громову в романе), подстрекал Трещенкова осуществить расправу, к чему тот не противился, и более того, сам всячески провоцировал людей на бунт, искал повод учинить стрельбу. Но не бунт, а мирное шествие рабочих с письменными прошениями об улучшении условий жизни к властям на Надеждинском и стали поводом для Трещенкова – дал команду солдатам открыть по ним огонь. В результате расстрела было убито 270 человек, ранено – 250.

Протасов (в романе) – это инженер Тульчинский, он вёл переговоры с рабочими, просил выйти на работы с продолжением выступать за свои права, дабы не допустить применения против них силы, его натура и встречи с рабочими такие же, как описаны в романе.

В произведении упомянуты и другие персонажи: урядники, исправники, судьи, выборные от рабочих и члены стачечного комитета с изменёнными в романе фамилиями, но о них ниже.

Вернёмся вновь к роману «Угрюм-река» и сопоставим с историческими сведениями.

Из романа: «А этой ночью жандармским ротмистром, при участии мирового судьи, были арестованы многие выборные и уцелевшие члены забастовочного комитета».

Реально так и происходило: в ночь с 3 на 4(17) апреля при участии судьи Рейн, штабс-капитана Лепина и исправника Галкина были арестованы часть выборных и членов стачечного комитета на приисках Андреевском и Васильевском, а при участии прокурора Преображенского и ротмистра Трещенкова, судьи Хитун и полицейских в приисковом посёлке Надеждинском. Надеждинский расположен при устье речки Нижний Аканак, впадающей в речку Бодайбо. Вот ещё действующие лица до и вовремя расстрела рабочих, кроме перечисленных выше: урядники Каблуков и Маньков и штабс-капитан Санжаренко.

Из романа: «В десять часов утра вся масса двинулась к главной конторе, в резиденцию «Громово». Единая цель многотысячной толпы – подать прокурору «жалобную» докладную записку, а также вручить ему сотни четыре личных прошений…»

Указанная в тексте резиденция «Громово», подразумевается контора на прииске Надеждинском, здесь находился прокурор с представителями власти, сюда и шла колонна людей с массой «личных прошений». По архивным данным, действительно было 400 заявлений.

А вот ещё более важный абзац из романа: «…Речка прорезала поселок и впала в Угрюм-реку. Мост через речку; из тайги через мост широкая дорога, по ней должны показаться почти четырехтысячной толпой рабочие. По сю сторону речки, в полверсте от моста, на возвышенном, покрытом луговиной взлобке – цепь вооруженных солдат. Они заграждают путь в центр поселка. Ими командуют безусый толстяк Усачев и усатый Борзятников. Сзади солдат на бугорке – жандармский ротмистр Карл Карлович фон Пфеффер, пристав, судья, горный инженер Абросимов. К их услугам готовые ринуться на толпу верховые стражники с жандармами. С горки видно и мост, и дорогу, и весь плац. По обе стороны дороги, между мостом и солдатами огромные, в высоту человека, штабели шпал; они тянутся сажен на сто, образуя неширокий коридор. Толпа, пройдя мост, неминуемо должна попасть в этот коридорчик, как в ловушку».

Вот оно ТО, на что следует обратить особое внимание!

Достаточно точно, словно позаимствовано из архивных источников или взято со слов очевидцев, в романе описываются все участники, их действия и место расстрела. Дорога, штабель леса, взлобок, где были построены солдаты, мост через речку, «прорезавшая» посёлок, которая впала в «Угрюм-реку».

Имеющаяся на местности речка Нижний Аканак действительно «прорезает» посёлок, она тут же впадает в речку Бодайбо, а та впадает в Витим. Указанный мост с широкой дорогой – это и есть известный и вряд ли сохранившийся мост (позднее построен рядом новый) через речку Нижний Аканак и через него дорога на прииск Феодосиевский (ныне Артёмовский) и далее другие прииски. К этому мосту и приближалась почти трёхтысячная колонна рабочих, где были построены солдаты, открывшие по ней огонь. И упомянутые «штабели шпаж», это штабеля леса, имевшиеся вблизи дороги и перед мостом на Надеждинском, за который укрывались люди, когда по ним окрыли оружейные залпы. Надеждинский – ныне Апрельский. Усачёв и Борзятников – это штабс-капитаны Лепин и Санжаренко. За мостом через речку Нижний Аканак, где была цепь вооружённых солдат, действительно на местности возвышенность (взлобок), а перед ним и произошёл расстрел рабочих. В советское время вблизи трагедии установлен массивный гранитный обелиск жертвам Ленского расстрела.

Если, читатель обратит свой взор на картину художника А.В. Моравова «Ленский расстрел», то увидит, как точно он изобразил трагедию, опираясь на свидетельства очевидцев расстрела. На переднем плане – рабочие, подверженные винтовочным залпам, рядом, вдоль дороги, штабеля леса, за людьми виден мост через речку Нижний Аканак, за мостом – строй вооружённых солдат.

Почему колонна рабочих оказалась многочисленной, как следует из романа и действительных фактов? Потому, как она нарастала примыкавшими рабочими с приисков, располагавшихся на речке Бодайбо ниже прииска Надеждинского.

На имеющемся в архивах снимке, кстати, его можно найти и в Интернете, изображён мост через речку Нижний Аканак, перед которым как раз и произошёл расстрел рабочих.

Речка Нижний Аканак длиной 12 км протекает через Апрельский и впадает в речку Бодайбо. Речка Бодайбо не может быть «Угрюм-рекой». Она протяжённостью всего 98 км, не судоходная, была мало пригодная для сплава, а с начала обнаружения на ней золота и вовсе нарушена открытыми горными работами. Поэтому она не подходит к обращению Прохора Громова к реке: «Угрюм-река! Здравствуй!.. Я – твой хозяин! Погоди, пароходы будут толочь твою воду. Я запрягу тебя, и ты начнешь крутить колеса моих машин…»

А посему обращался Громов к судоходной реке Витим, притоком которой является золотоносная речка Бодайбо с десятками приисков в её долине.

Здесь только одно понимание: Речка, в долине которой происходят описанные В. Шишковым в романе события с расположенными на ней и её притоках приисками, впадает в «Угрюм-реку». А это и есть речка Бодайбо, и иная не может быть, где действительно произошла в описываемые времена трагедия, она и несёт свои воды в реку Витим, которую В. Шишков назвал «Угрюм-река».

В совокупности складывается, что В. Шишков при написании произведения однозначно основывался на жизнь и события на Ленских приисках. Безусловно, писатель включил в роман и историю, пережитую им при путешествии по Нижней Тунгуске, где при сплаве по ней он чуть не погиб. Этот эпизод он использовал, описывая сплав Прохора Громова с черкесом Ибрагимом-оглы. А природа, описанная в романе, схожа пейзажами, что на Нижней Тунгуске, впадающей в Енисей, что на Витиме впадающего в Лену. Сибирская тайга однообразна от Урала до самых окраин России – дикий урман, представленный гольцами и сопками, покрытыми соснами, елями, кедрами, лентами таёжных рек в многочисленных долинах, болотами и марями, и задумчивыми скалами.

Обобщая и сравнивая эпизоды из романа с подлинной историей, засвидетельствованной архивными данными, достоверно приходишь к выводу: Витим, повидавший на своих веках «золотую лихорадку» и трагедии людских судеб, по своему нраву местами свирепый, не терпящий беспечности, а больше молчалив и угрюм от давящих его тяжких воспоминаний, без сомнения, является «Угрюм-рекой».

И ещё следует добавить:

В. Шишков в романе ссылается на реку «Большой Поток», в которую впадает «Угрюм-река». И это не случайно, автор имел в виду реку Лену, название которой исходит из прошлых веков – «Большая река», когда первопроходцы (XVII век) начали осваивать восточные «пустопорожние земли» и, в частности, долину реки Лена. Именно её называли «Большая вода» в те времена.

Сведения об этом я почерпнул из книги В. Лешкова «На золотых приисках Восточной Сибири» (М.: ЭКОС, 2000). Автор этой книги начал трудовую деятельность в системе «Лензолото», потом в «Главзолото» Минцветмета СССР, затем старшим референтом Аппарата Совмина СССР, доктор технических наук, профессор.

В. Шишков, поменяв название реки Лена с «Большая река» на «Большой Поток», изменил в романе и иное: на реке Лена: «Почуйское» на Чечуйск, а на Нижней Тунгуске два населённых пункта, созвучные с действительными сёлами на этой реке: «Ербогачён на Ербохомохля» и «Подволошино» на «Подволочное».

Но это никак не указывает, что Нижняя Тунгуска – это «Угрюм-река», нет связи, событий и персонажей, которые относятся исключительно к Ленским золотым промыслам.

Получается, ни Енисей, ни Нижняя Тунгуска не имеют ничего общего с названиями «Большой Поток» и «Большая река». Это название принадлежит реке Лена, в которую впадает Витим, а это ещё раз подтверждает, он и есть Угрюм-река.

Читатель наверняка задумается: а что стало с виновниками расстрела рабочих, что изменилось после таких ужасных событий?

Вкратце можно изложить следующее: император Николай II уполномочил члена Государственного Совета, сенатора, тайного советника С.С. Манухина расследовать причины и факт произошедшего. По прибытии в Бодайбо Манухин освободил из-под стражи всех задержанных ротмистром Трещенковым и взялся комиссионно изучать подробности отношений «Лензото» с рабочими и хозяйственную деятельность товарищества.

По результатам проверки на ротмистра Трещенкова было составлено постановление о возбуждении уголовного преследования. Белозёров и Теппан были отстранены от занимаемых должностей.

Люди, напуганные массовым расстрелом и не желая терпеть дальнейший гнёт и бесправие, поначалу хлынули с Ленских промыслов – выезжали партиями. Но уже осенью этого же, 1912 года, после наказания виновных и изменения ситуации на приисках, возобновился наплыв наёмных тружеников.

Что же касается «Лензота», то в 1920 году все прииски были национализированы. А далее оно с годами неоднократно преобразовывалось – в трест «Лензолото», комбинат, объединение, в акционерное общество, а в последние годы – в закрытое акционерное общество золотодобывающую компанию «Лензолото», представляющую собой высокомеханизированное предприятие, добывающее тоннами драгоценный металл на россыпных и рудных месторождениях.

Город Бодайбо в советское время развивался. Сейчас он в большинстве с современными административными зданиями, социальной структурой, многоквартирными жилыми домами, асфальтированными дорогами и тротуарами, парками.

Проживающий здесь народ – потомки старой Лены и приезжие, они помнят и хранят непростую историю о земле бодайбинской. Свято чтят тех, кто пал от кровавого расстрела рабочих, кто погиб в годы Гражданской и Великой Отечественной войн, об этом свидетельствуют возведённые гранитные монументы и памятники, и цветы, возлагаемые к ним людьми разного возраста.

В знак уважения установлен памятник и в честь старателей-первопроходцев, открывших золотоносный край Сибири, положивших зарождение города Бодайбо.

Теперь другое время, совсем другая жизнь, о которой так мечтал главный герой романа Никита Огородников и его современники. Былые Ленские золотые промыслы ушли в прошлое, стали иными, совершенно не те, о которых свидетельствуют архивы.