Людям, приходившим на службу в КГБ, сначала все было понятно, кто друг, а кто враг, с кем бороться и что защищать, но с годами накапливалась масса вопросов, ответы на которые найти было непросто, порой небезопасно. В КГБ отбирали людей умных и думающих, способных не только строго соблюдать законы и инструкции, но и умеющих объективно оценивать реально складывающуюся оперативную обстановку, находить нестандартные выходы в самых сложных ситуациях.

Поэтому, что было у этих чекистов на уме, понять было непросто… К счастью, руководство это мало интересовало. Главное, чтобы люди были абсолютно лояльны к КПСС и государству и добивались выполнения поставленных перед ними задач, а внутренние переживания оставались их личным делом.

Ровно в девять утра к открытию бюро пропусков в доме двенадцать на Лубянке подошли два офицера в военной форме. Оба были среднего роста, в звании капитанов, один с артиллерийскими эмблемами, другой – с авиационными.

Они не были знакомы ранее. Получив пропуска, капитаны через пятый подъезд вошли в главное здание КГБ. Вскоре они встретились на пятом этаже в отделе кадров Третьего управления на приеме у одного и того же кадровика.

Пожилой подполковник не один год курировал в отделе кадров Первый отдел военной контрразведки. За это время через его руки прошли десятки кандидатов для приема на работу в Центральный аппарат КГБ. Каждый из них до этого прошел длинный путь проверки, изучения и оформления в органы. Потом была учеба в специальных учебных заведениях и служба в особых отделах в различных воинских частях.

Несомненно, что их оперативная работа была положительно оценена непосредственными начальниками, раз их рекомендовали для повышения по службе, а кадровики на местах также в свою очередь просеяли молодых особистов через собственное сито и тоже поставили свою визу-«закорюку» в их личном деле.

И теперь перед кадровиком лежали два среднего объема личных дела, состоящие из нескольких частей. В первой части дела были анкеты и аттестационные материалы, а в других – материалы спецпроверки и вся имеющаяся подноготная, о чем самому оперативнику необязательно было знать. Зато этой информацией очень интересовались дотошные кадровики и партком КГБ.

– Меня зовут Иван Иванович, – представился подполковник, – с сегодняшнего дня вам предстоит пройти собеседование в Отделе кадров Третьего главного управления, с руководством в оперативном отделе, в парткоме и у руководства Управления. После этого будет принято решение о вашем назначении или неназначении в Центральный аппарат КГБ. Вопросы есть?

Какие могли быть вопросы у людей, впервые вошедших в знаменитое здание на Лубянке, перед которым в центре площади высился памятник «железному Феликсу» Дзержинскому. Невольно вспоминалось, что вопросы здесь задают другие люди.

Кадровик отлично понимал их состояние, потому констатировал:

– Вопросов нет. Тогда начинаем работать.

Он еще раз бегло взглянул на капитанов и решил:

– Капитан Ткаченко. Вы идете со мной. А вы, капитан Дмитриев, оставайтесь здесь и ждите моего прихода. Ни с кем никаких разговоров без меня не вести!

Иван Иванович взял личное дело Ткаченко под мышку, а второе дело положил в сейф. Запер сейф на ключ, надел китель, положил ключ в боковой карман кителя и внимательно осмотрел рабочий стол – не осталось ли на нем рабочих документов.

– Ни с кем никаких разговоров! – еще раз предупредил он и удалился вместе с подшефным.

Он знал по опыту, что в Управлении военной контрразведки всегда находились ушлые оперы, которые, увидев новичка, начинали задавать ему вопросы, откуда он, чем занимался в своем особом отделе, кто составил ему протекцию для назначения в Центральный аппарат. Если кандидат «ляпнет» по неосторожности что-то лишнее, его слова моментально станут достоянием руководства отдела, куда он планируется к назначению, и с большой долей вероятности это может послужить причиной для отказа, или потом долгое время будет осложнять ему продвижение по службе.

Капитан Дмитриев с полчаса сидел неподвижно на стуле напротив стола кадровика и внимательно рассматривал убранство кабинета. Выглядело всё так, как он и представлял себе эту обитель сверхчеловеков. Солидный стол со вставкой из зеленого сукна, на котором под массивным стеклом размещались отпечатанные на машинке списки каких-то телефонов. Над столом висел традиционный портрет Дзержинского. В углу небольшая тумбочка, на которой стеклянный поднос, графин с водой и несколько стаканов. Сейф, в котором подполковник запер его личное дело, прятался в стене за деревянной панелью, какими были обрамлены в человеческий рост все стены кабинета.

Вдоволь насмотревшись на этот интерьер, Виктор встал и нерешительно подошел к окну. Напротив располагалось массивное многоэтажное здание дома двенадцать, где он оформлял пропуск. Внизу на широкой стоянке в два ряда расположились черные и белые «Волги». Некоторые из них приезжали, высаживая подтянутых мужчин в штатском, другие отъезжали по каким-то своим делам. Виктор понимал, что все эти люди имеют разные воинские звания и должности, но независимо от этого они принадлежат к избранным, к касте чекистов, которых в народе побаиваются и уважают или уважают и побаиваются – в зависимости от обстоятельств.

«Если всё сложится, как надо, скоро я буду так же, как и они, входить в это здание и выполнять важную государственную работу», – думал Виктор. Какая работа ему предстояла, он догадывался, потому что начальник особого отдела Московского военного округа генерал Соколов честно рассказал ему о некоторых обстоятельствах возможного назначения, но предупредил, что он только рекомендует его, а окончательное решение о его новом месте службы будет принимать не он.

В кабинет подполковник вернулся один. Виктор поспешно отошел от окна и вопросительно посмотрел на кадровика.

– Теперь ваша очередь, – сообщил подполковник. – Идемте, нас ждет секретарь парткома Управления генерал Локтев. Отвечайте на его вопросы откровенно, не стесняйтесь, он хотя и кадровый политработник, но и оперативную работу знает отлично, до этой должности он был начальником Первого отдела управления.

Генерал Локтев оказался доброжелательным, улыбчивым и начисто лишенным чванства руководителем. Виктор расслабился, но старался контролировать себя в зависимости от ситуации.

– Садитесь, рассказывайте, как вам работалось на прежнем месте, как жена относится к вашему возможному перемещению по службе?

Выслушав подробные, но сдержанные ответы собеседника, генерал, казалось, остался удовлетворенным.

– Что же, так я себе вас и представлял. Это мы попросили генерала Соколова найти толкового оперработника на специальный объект, и он порекомендовал вас. Я давно знаю Соколова и думаю, что он не ошибся. Но должен вас предупредить, – тут секретарь парткома стал неожиданно серьезным, – вы назначаетесь в Центральный аппарат КГБ. Это особая честь, особое доверие и особая ответственность! А объект вашей работы будет специфический во многих отношениях. Работать придется самостоятельно. Решения принимать на месте… Словом, остается только пожелать успехов, а конкретный инструктаж получите после назначения в Первом отделе.

В этот день Виктор не попал на прием больше ни к кому. Вечером его и Степана Ткаченко, так звали капитана в летной форме, кадровик отвез на улицу Кирова, в небольшую гостиницу закрытого типа для военных. Здесь, в комнате на двоих, им предстояло прожить неделю.

Правда, неделя растянулась на десять дней в связи с чрезвычайной ситуацией. Руководство главка срочно вылетело в ГДР. Вначале рядовые контрразведчики думали, что это обычная плановая командировка, но как это у нас принято – «в России всё секрет, но ничто не тайна». Сначала только самые избранные и осведомленные оперы, а потом и большинство личного состава военной контрразведки узнали шокирующую новость.

Впервые в послевоенное время стал предателем особист. В связи с этим руководство военной контрразведки находилось на месте происшествия для выяснения всех обстоятельств ЧП и принятия соответствующих мер. В том, что оргвыводы в данном случае будут самыми суровыми, никто не сомневался. Впрочем, говорить об этом вслух было не принято – а проявлять излишнее любопытство даже опасно, поэтому Ткаченко и Дмитриев тем более предпочитали делать вид, что ничего об этом не знают.

Только спустя годы им стали известны некоторые подробности этой печальной истории.

В феврале 1994 года в Группе советских войск в Германии оперуполномоченный особого отдела КГБ капитан Алексей Мягков перебежал на Запад. Он был почти ровесником Ткаченко и Дмитриева. Родился в 1945 году в рабочей семье, закончил Рязанское училище ВДВ и Новосибирскую школу КГБ. В 1969 году был направлен оперуполномоченным в особый отдел 20-й армии в ГСВГ.

Характеризовался в целом положительно, однако сослуживцы замечали его склонность к богемному образу жизни и завышенную самооценку. Впрочем, контакты с женщинами «из окружения» при желании вполне могли сойти за стремление контрразведчика глубоко изучить оперативную обстановку в окружении советских воинских частей. А высокая самооценка в разумных пределах для чиновника и офицера даже необходима. Не зря французская поговорка гласит, что у каждого солдата в ранце хранится маршальский жезл. Правда, в советской армии существовали политотделы, а в КГБ партком, которые сурово пресекали излишний карьеризм.

У Мягкова к тому же за границей окончательно испортились отношения с женой. Но ведь и такое бывает. Потому, наверное, руководство и коллектив просмотрели переломный момент в судьбе молодого контрразведчика.

Этого стечения обстоятельств оказалось достаточно, чтобы во время поездки на экскурсию в Западный Берлин возле дворца Шарлоттенбург Мягков сумел оторваться от группы и обратился в полицию с предложением остаться на Западе. Полиция Западного Берлина немедленно передала его британской военной полиции, и ночью опасного перебежчика вывезли в ФРГ.

Мягков впоследствии утверждал, что изменил родине по политическим мотивам. Сослуживцы и начальство пеняли на то, что у него отмечались завышенная самооценка, бахвальство, склонность к авантюризму и страх наказания за неразборчивые связи с немецкими женщинами легкого поведения. А тут еще недостаточная зрелость офицера, впервые увидевшего заграницу, и тлетворное влияние западного образа жизни…

Впоследствии выяснилось, что Мягков выдал противнику секреты о формах и методах работы органов госбезопасности, о структуре и системе подготовки кадров военной контрразведки, данные на известных ему сотрудников КГБ и другую служебную информацию. Спустя годы при участии западных спецслужб он издал книгу «КГБ изнутри», которую, как в том анекдоте, у нас никто не читал, но все считают, что она состоит из вымыслов, сплетен и авантюрных рассуждений.

За те дни, пока руководство находилось в ГДР, Ткаченко и Дмитриев прошли все необходимые собеседования. Самым сложным для Виктора оказалось знакомство с руководством отдела. Заместитель начальника Первого отделения (по оперативному обслуживанию Генерального штаба) подполковник Владимиров, фронтовик, имевший несколько боевых орденов, без всяких церемоний объяснил ему свое видение ситуации.

– Если состоится приказ о вашем назначении, запомните раз и навсегда – ни с кем из оперработников в Управлении не вести разговоров о том, чем придется заниматься. Даже название никому не говорите, – вы обслуживаете объект – специальный объект! – сурово выговаривал он Виктору.

При этом его нисколько не интересовало то, что все оперы отдела знают, кто и какие объекты обслуживает. Именно поэтому они и были настоящими оперативниками. Но таковы были правила игры. Строгий начальник обязан был провести с каждым новым сотрудникам Центрального аппарата КГБ именно такой инструктаж. Ничего личного…

Впрочем, личное присутствует всегда и везде. Вот и подполковник Владимиров понимал, что его годы уходят, скоро ему предстоит увольнение в запас, на пенсию. Он с грустью наблюдал, что его старших товарищей и ровесников остается на Лубянке всё меньше. Что им на смену приходит молодежь, которых надо всему научить, а они осваиваются быстро и работают не хуже ветеранов, но совсем по-другому. Об этом он в последнее время задумывался всё чаще.

Поэтому на вопрос Виктора о том, чем конкретно ему придется заниматься, подполковник ответил коротко и непонятно:

– Руководство отдела после приказа о назначении, – подчеркнул он, – вас проинструктирует, остальное узнаете на месте.

В таком же стиле он вел разговоры с Виктором и во время дальнейшей совместной службы. Впрочем, заместители и сам начальника отдела генерала Ермоленко тоже были весьма лаконичны в характеристике объекта оперативного обслуживания и в постановке задач.

Суть их предварительного инструктажа сводилась к простой формуле: «Езжайте на место и делайте что хотите, но чтобы там всё было нормально!!!»

Имелось в виду, что работать ему предстояло очень осторожно, чтобы избежать малейших ошибок и недоразумений во взаимодействии с сотрудниками многочисленных «смежников». Это были руководство и выездные бригады 9-го управления КГБ (охрана членов Политбюро), высшее руководство Министерства обороны, начальник объекта – также полковник Минобороны, местные партийные и советские органы в Калужской области и коллеги из Калужского УКГБ…

Только прибыв на новое место службы, Виктор вспомнил откровения генерала Соколова и понял, куда он попал и что имел в виду генерал.

Здесь, в cта километрах от Москвы, в мещерском лесу, он познакомился с частью заповедной русской природы, увидел вблизи редких диких животных – кабанов, маралов и лосей, прожил пять лет бок о бок с простыми русским людьми – егерями и водителями, официантками гостиниц и солдатами и офицерами роты охраны.

Здесь он впервые соприкоснулся с таинством общения с высшими руководителями государства – с членами Политбюро ЦК КПСС.

Нельзя сказать, что они произвели на Виктора впечатление небожителей, скорее наоборот. На лоне природы, в часы отдыха от важных государственных дел они могли показаться обычными людьми. Но это было обманчивое ощущение – власть никогда не отдыхает в человеке. Она по своей природе сакральна и непредсказуема. И чем дольше он жил, общался с разными людьми – и занимающими высокие руководящие должности, и с рядовыми гражданами, – тем больше убеждался, что люди везде и всегда остаются людьми, такими одинаковыми в своих мыслях и желаниях и такими разными в делах…

У Степана Ткаченко, который назначался во Второе отделение того же отдела, инструктаж оказался гораздо содержательнее. Начальники объяснили, что его берут (для начала) на должность оперуполномоченного по обслуживанию переменного состава, то есть слушателей Академии Советской Армии (ГРУ Генштаба).

Полковник Седов разъяснил ему:

– ГРУ – это кузница кадров военных разведчиков, самых эффективных для своей страны и самых опасных для противника, даже по сравнению с нелегалами ПГУ КГБ. Те занимаются в основном политической разведкой, работают «в белых перчатках», а военная разведка действует, как на войне, – профессионально, решительно и смело.

Степан внимательно слушал и в знак согласия молча кивал головой.

В заключение инструктажа полковник подчеркнул:

– К сожалению, именно разведчики ГРУ, находясь на острие противоборства, подвергаются грубому прессингу со стороны спецслужб противника и поэтому среди них могут оказаться слабые люди, которых противник может скомпрометировать или даже завербовать. Мы, сотрудники Второго отделения Первого отдела, обязаны своими специфическими средствами противодействовать этому – пресекать враждебную деятельность спецслужб и разоблачать шпионов, оказавшихся среди сотрудников ГРУ.

В процессе разработки конкретных шпионов наш оперсостав выполняет различные роли и задачи в соответствии с планом, утвержденным руководством КГБ. При этом необходимо исключить любую возможность утечки информации о самом факте, о ходе и задачах разработки. А в случае возникновения непредвиденных обстоятельств, надо быть готовым к решительным действиям… Но для этого надо приобрести необходимые знания, опыт и навыки, стать профессионалом в области контрразведки!

Это у нас называется – РАБОТАТЬ ПО ГЛАВНОЙ ЛИНИИ!

Контрразведчики Второго отделения быстро усваивали суть этой непростой деятельности. Они понимали, что разведчики ГРУ находятся в постоянном соприкосновении со спецслужбами противника, следовательно, вероятность попыток склонить их к предательству по сравнению с другими советскими военнослужащими очень велика.

Но при этом никто из них не считал себя выше разведчиков ГРУ, они старались быть сопричастными к их работе, радовались успехам и искренне переживали вместе с ними каждую неудачу и провал. Ведь они делали одно дело. Офицеры ГРУ всегда знали об этом, поэтому их личные отношения с военными контрразведчиками были доброжелательными и откровенными, насколько это позволяли требования конспирации.

Так началась работа на Лубянке у капитанов Ткаченко и Дмитриева. К этому времени они уже имели опыт оперативной работы в особых отделах на периферии. Теперь им предстояло влиться в коллектив матерых чекистов, состоящий из ветеранов органов КГБ, работавших здесь еще при Сталине и Берии, при Хрущеве и Серове, прошедших закалку на фронтах Великой Отечественной войны, осторожных и изощренных, которые могли научить их многому, но знали также и немало такого, о чем предпочитали не только не рассказывать, но и не вспоминать.

Их коллегами становились и чекисты среднего возраста, пришедшие сюда до них, энергичные и деловые, уже понимавшие, что Центральный аппарат КГБ – это место, где можно и нужно делать карьеру. Им предстояло совместно принять участие в важнейших государственных делах, прикоснуться к тайнам власти, разоблачать настоящих вражеских шпионов и при этом найти здесь настоящих друзей на долгие годы и столкнуться с несправедливостями военной карьеры.

Но, главное, они тогда и в страшном сне не могли себе представить, что спустя годы станут свидетелями и участниками процесса распада СССР, когда будут ликвидированы КПСС и КГБ и памятник Дзержинскому – символ ВЧК-КГБ, украшающий Лубянскую площадь, будет выброшен на свалку…

Незадолго до прихода на Лубянку Ткаченко и Дмитриева, в апреле 1973 года, Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР Аркадий Шевченко был назначен на должность заместителя Генерального секретаря ООН. Вскоре он начал передавать ЦРУ секретные сведения об СССР, а в 1978-м неожиданно исчез из своей квартиры в Нью-Йорке и попросил политического убежища в США.

Впервые в послевоенной истории СССР советский дипломат такого ранга стал невозвращенцем. Его предательство повергло в шоковое состояние многих: его коллег-дипломатов, советское руководство, сотрудников КГБ, и прежде всего семью предателя.

Почему это произошло? Как стало возможным предательство и бегство советского чиновника такого ранга? С позиций сегодняшнего дня многое становится более понятным, но как это происходило в действительности тогда, в семидесятые годы?

Прикоснуться к этой тайне важно потому, что причины и обстоятельства предательства Шевченко прямо или косвенно повлияли на судьбы людей, в том числе и многих персонажей этой книги – советских и американских разведчиков и контрразведчиков. В нашем мире всё взаимосвязано, а в мире спецслужб особенно. Там обязаны знать противника в лицо, понимать цели и мотивы его деятельности, предугадывать и упреждать каждый его шаг. Но как относиться к своим? Своим принято верить, помогать и надеяться на их поддержку и помощь в трудную минуту. Даже контрразведчики не могут позволить себе подозревать всех. В жизни все сложно и запутанно…

Пользуясь своим высоким положением в советской колонии в Нью-Йорке, Аркадий Шевченко позволял себе многочисленные связи со стенографистками и машинистками, которые периодически приезжали на сессии Генассамблеи ООН. К тому же он сильно злоупотреблял спиртным. Это было то, что лежало на поверхности. В душу к нему никто заглянуть не мог.

Тем не менее друзья и коллеги неоднократно намекали ему, что он слишком много себе позволяет. На это Шевченко самоуверенно заявлял: «Пока шеф (член Политбюро, министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко) на месте, со мной ничего не может случиться!»

Друзья в ответ только разводили руками и восхищенно качали головой. Они желали предупредить его от необдуманных поступков, но в реальности видели, что расчет Шевченко на безусловное покровительство со стороны Громыко действует безотказно.

В 1985 году в своей книге «Разрыв с Москвой», за которую он получил миллион долларов, пытаясь объяснить и оправдать своё предательство, Шевченко напишет, что всегда ненавидел советский режим, который действовал не в интересах народа, а лишь узкой группы партийной элиты. Что он не стремился к материальному благополучию и не надеялся, что успешная карьера позволит ему сделать что-нибудь полезное для общества. Что, будучи по сути диссидентом, он не захотел дальше лицемерить. Что устал бороться за место в элите и в то же время опасался слежки КГБ.

Мог ли он сказать что-либо другое после побега, растоптав и уничтожив всё, что связывало его с Родиной? Вопрос риторический. Зато перед отъездом в Америку на должность посла СССР в ООН он подарил сыну полное собрание сочинений Ленина с надписью: «Сыну Геннадию. Живи и учись по-ленински». Чего в этом больше – цинизма или лицемерия?

В Америке Шевченко утверждал, что он по своей инициативе установил контакт с ЦРУ, организовав встречу с американской разведкой через знакомого сотрудника ООН. Вскоре после этой встречи он понял, что попал в западню, так как американцы настоятельно предложили ему не перебегать в США сразу, а поработать шпионом, что не входило в его планы. Но отступать было поздно, и он вынужден был согласиться работать с ЦРУ на их условиях.

Вероятнее всего, Шевченко пошел на сотрудничество с ЦРУ не по своей воле, а в результате удачной подставы ему женщины-агента. Банальная «медовая ловушка»…

Поводом для вербовочного подхода к Шевченко могла стать и банальная контрабанда. Есть версия, что жена Шевченко вместе с мужем незаконно вывезла в США мужской портрет работы известного фламандского художника. Кроме того, у них было немало других ценных произведений живописи и уникальных икон ХV – ХVI веков.

В действительности Шевченко был достаточно честолюбивым человеком и мечтал о блестящей карьере. Но для того чтобы стать дипломатом высшего ранга, нужно было иметь высоких покровителей, войти к ним в доверие, делать подарки. Он закончил престижный МГИМО с красным дипломом, но этого было недостаточно…

Однако осуществить свои карьерные устремления он смог во многом благодаря жене. После Шевченко болезненно переживал, что назначением в ООН он обязан жене Лине, которая близко сошлась с супругой Громыко Лидией Дмитриевной и подарила ей брошь с 56 бриллиантами.

Для многих сотрудников МИД и КГБ не было секретом, что жена Громыко многие годы имела реальное влияние на расстановку дипломатических кадров в Министерстве иностранных дел, особенно в вопросах их выезда за границу. Она охотно принимала различного рода подношения, особенно при поездках за границу, что, впрочем, в те годы уже становилось нормой у советской партийной элиты.

К сожалению, она была патологически меркантильной. Сотрудники ПГУ, которым приходилось улаживать недипломатические инциденты Лидии Дмитриевны, рассказывали, что дело доходило до того, что после её выезда из зарубежных отелей в номерах пропадало немало предметов вплоть до постельного белья. Впрочем, это мелочи.

Зато размеры ущерба, нанесенного побегом Шевченко государству и его собственной семье, трудно преувеличить. Он имел доступ к совершенно секретным сведениям о подготовке советского руководства к ведению переговоров с США по всему кругу вопросов.

Он знал из первоисточников, в том числе от Громыко и сотрудников КГБ, о расстановке сил и интригах в Политбюро и о многом другом. (В том числе о разногласиях между Брежневым и Косыгиным по поводу отношений СССР и США; о том, до каких пределов Советский Союз может уступить США на переговорах; совершенно секретные сведения о советской экономике; о быстром сокращении запасов нефти…)

Ему были известны многие сотрудники КГБ и ГРУ, работавшие в США и в аппарате ООН под дипломатической «крышей», деятельность которых после его побега пришлось срочно свернуть. Он выдал США всех агентов КГБ за рубежом, каких он знал.

Жену Шевченко из Нью-Йорка и сына Геннадия из Швейцарии пришлось срочно эвакуировать на родину. Жену вели до трапа самолета лично послы Трояновский и Добрынин. А сына – Геннадия Шевченко неожиданно для него отправили в качестве дипкурьера в Москву.

Предатель-невозвращенец майор ГРУ Резун, находившийся в Диппредставительстве в качестве третьего секретаря, после своего бегства в Англию заявит:

– Сын заместителя Генерального секретаря ООН Аркадия Шевченко является моим лучшим другом! Я сопровождал его во время вывоза в СССР.

Зачем ему понадобилась эта мелкая ложь, непонятно. Всем сотрудникам советской резидентуры в Женеве было известно, что сопровождал сына Шевченко резидент КГБ во Франции, специально для этого прилетевший в Швейцарию. Возможно, Резун сказал это, чтобы запутать коллег из КГБ в обстоятельствах своего бегства. А обстоятельства его бегства и без того были нелепыми и анекдотическими.

Накануне резидент ставил задачу своему заместителю, как организовать срочную отправку в Москву одного из провинившихся сотрудников Миссии ООН. Проходивший мимо этого кабинета Резун, услышав разговор, со страху подумал, что речь идет лично о нем, и немедленно сбежал в соседний город на заранее подготовленную англичанами конспиративную квартиру.

Однако сотрудники резидентуры СИС попытались отговорить Резуна от бегства, убеждая его в том, что его никто не подозревает. У них в Диппредставительстве был другой агент, который сообщил, что Резуна никто не ищет.

По их настойчивому требованию Резун позвонил дежурному по посольству:

– Это Резун. Не знаешь, кто меня ищет?

– В каком смысле? – не понял вопрос дежурный.

– Да был какой-то звонок, якобы меня искал военный атташе… – соврал Резун.

– Я тебе еще раз повторяю, никто тебя не ищет, хочешь, позвони начальству сам. Проявишь рвение в службе… – съязвил дежурный.

– Да пошел ты… – обозлился Резун, которого не устраивал вариант возвращения в посольство. Ведь его отсутствие теперь никак не могло остаться незамеченным, и контрразведка могла начать копать глубже. Ведь еще совсем недавно он с трудом смог опровергнуть подозрения в нетрадиционной ориентации.

Об этом он заявил английским разведчикам, но они были несговорчивы:

– Не паникуй, никто тебя не ищет. Надо вернуться. Через месяц твое возвращение в Москву. Тебя ждут новая должность в Генштабе и существенное повышение гонорара в швейцарском банке от нас…

– Не паникуй?! Слушайте! – Резун снова набрал телефон дежурного в резидентуре и истерически прокричал: – Я Резун, кто меня ищет, в чем меня подозревают!?

После этого в резидентуре действительно начались поиски беглеца, и у англичан не было другого выхода, как срочно вывезти его в Великобританию.

Только по прилете в Москву сыну Шевченко Геннадию сообщили, что его отец остался в США. По указанию начальника Второго главка КГБ генерала Григоренко Геннадия под чужой фамилией устроили в Институт государства и права.

Что касается Аркадия Шевченко, то в КГБ уже в 1975–1976 годах почувствовали, что в составе советской колонии в Нью-Йорке есть предатель. В первую тройку тех, на кого пало подозрение, входили постоянный представитель СССР при ООН Трояновский, посол в США Добрынин и заместитель Генерального секретаря ООН Шевченко (!).

Данные о подозрениях в отношении Шевченко сотрудники КГБ неоднократно направляли в Управление внешней контрразведки (Олегу Калугину), где их принимали весьма неохотно. На это были веские причины. Громыко, получив информацию из КГБ, был категоричен и вынес вердикт: «Шевченко вне всяких подозрений!»

Мало того, через Брежнева он ввел для Шевченко специальную должность – заместитель министра по вопросам разоружения. Сын Шевченко впоследствии предал гласности пикантные подробности: в 1976 году, когда его отец уже год официально работал на ЦРУ, жена Шевченко водила жену Громыко по магазинам Нью-Йорка и на деньги мужа покупала ей дорогие подарки.

После побега Шевченко Андрей Андреевич Громыко на вопрос Андропова не мог вспомнить, был ли у него помощник по фамилии Шевченко, хотя тот во время работы в МИДе был его доверенным советником, в том числе по связям с КГБ. Очевидно, что Громыко не тронули, потому что он был козырной картой Брежнева в борьбе за власть в Политбюро, сначала против Хрущева, а затем против Косыгина и набирающего силу Андропова.

Жена Шевченко вскоре свела счеты с жизнью на даче в подмосковном поселке Валентиновка, где её обнаружили в углу большого шкафа среди многочисленных шуб и дубленок сын Геннадий и приехавшие с ним сотрудники КГБ. По просьбе Громыко её похоронили на Ново-Кунцевском кладбище (филиал Новодевичьего) под звуки Гимна Советского Союза.

Американцы дорого оценили предательство Шевченко. В 1991 году он имел в США три больших дома. Самый большой, обставленный дорогой антикварной мебелью, стоящий около 1 млн долларов, был подарен ему ЦРУ. На Канарских островах у него была четырехкомнатная квартира.

На родине Шевченко судили заочно. Суд приговорил его к высшей мере наказания.

В 1992 году Шевченко женился на советской гражданке, которая была моложе его на 23 года. Она прожила с ним 4 года и за это время сумела полностью его разорить. Вскоре после развода с ней, 28 февраля 1998 года, Шевченко умер от цирроза печени в полупустой съемной однокомнатной квартире. Его похоронили в Вашингтоне на территории церковного прихода отца Виктора Потапова.

Аркадий Шевченко в свои 67 лет был бодрым цветущим мужчиной, он недавно женился в третий раз на молодой женщине… и скоропостижно умер.

Есть версия, что умереть Шевченко помогли накануне выхода в печать новой книги с его разоблачениями. Очевидно, что содержание книги своевременно стало известно не только издателю, но и лицам, не заинтересованным в её появлении на свет. Фактом остается то, что через четыре дня после передачи книги издателю Шевченко нашли мёртвым.

В рукописи шла речь о том, как КГБ и СВР использовали ООН не только для ведения разведки, но и в корыстных целях, в том числе назывались фамилии действующих российских чиновников и сотрудников спецслужб, которые сумели с использованием служебного положения сколотить огромные личные состояния. Огласка этих данных была нежелательна не только этим лицам, но и американским спецслужбам, так как давала КГБ возможность шантажировать их и использовать в своих целях.

Разведка – дело тайное, где-то даже мистическое. В деятельности спецслужб часто происходят такие коллизии и метаморфозы, что Шекспир отдыхает. Тут возникают не абстрактные тени отца Гамлета, а вполне реальные темные пятна и черные дыры. Предательство и измена одних сотрудников спецслужб немедленно или со временем ломает судьбы других разведчиков – своих и чужих. Но рано или поздно наступает возмездие за предательство – реальное или моральное. И неизвестно, что хуже.

Советским контрразведчикам тогда еще только предстояло разгадать многие из этих загадок. Сотрудникам Первого отдела свои – о шпионах в ГРУ, а КГБ в стране в целом – о других предателях: во внешней разведке, и не только.

Шевченко умер в бедности и одиночестве на чужбине. По случайному совпадению судьбы многих перебежчиков оказались столь же печальными, а иногда трагическими.

Разоблачение спецслужбами США группы российских разведчиков, работавших под крышей в ООН, ряд аналитиков связывает также с гибелью в США бывшего сотрудника СВР Сергея Третьякова, изменившего Родине 10 лет назад. Существует и другая версия его смерти – это разоблачение им финансовых махинаций, якобы проводившихся российскими дипломатами под «крышей» ООН.

С 1995 по 2000 год Третьяков был заместителем руководителя группы разведчиков СВР, работавших под «крышей» ООН. Когда в 2000-м СВР начал проверку своих сотрудников, он, почувствовав угрозу разоблачения, вместе с женой и дочерью попросил в США убежища, официально заявив: «Моё бегство не нанесёт ущерба интересам страны».

Он приобрел дом во Флориде за полмиллиона долларов и жил в нём, не таясь. Долгие годы особого интереса к нему никто не проявлял. Неприятности у Третьякова начались после того, как Пит Эрли написал о нём книгу.

Согласно официальной версии, Третьяков случайно подавился куском мяса, обедая у себя дома. Как знать, возможно, шпион был бы жив до сих пор, если бы не рискнул выступить с сенсационным разоблачением.

Якобы по программе ООН «Нефть в обмен на продовольствие» завербованные им сотрудники международной организации помогли представителям России похитить около 500 млн долларов из фонда программы, а также что он лично руководил операцией, позволившей Саддаму Хусейну манипулировать ценами на нефть, а Москве – извлекать из этого прибыль. Третьяков называл фамилии чиновников, в том числе в правительстве России, а также замглаву Госдепа США Строуба Тэлботта, замешанных в этом скандале.

Возможно, его откровения связаны с тем, что в 2008 году другой перебежчик на Запад, Торопов, консультировал канадские спецслужбы о деятельности СВР в странах Запада и рассказал об «агентах влияния» России в ООН и о том, что Третьяков лично руководил 60 такими агентами. Торопов также попросил убежища вместе с женой и ребёнком.

Торопов, работавший в Управлении внешней контрразведки СВР, представлял огромную ценность для западных спецслужб. Он и его семья бесследно исчезли, бросив всё своё имущество в Оттаве, квартиру в Москве, где у них были найдены сотни тысяч долларов. Политическое убежище ему было предоставлено, однако Торопов, который, как и Третьяков, работавший в СВР и курировавший вопросы, связанные с ООН, погиб не менее таинственно. Он якобы принимал ванну и случайно схватился рукой за какой-то электроприбор.

Возможно, что оба просто слишком много знали.

Но еще больше знал сбежавший в США в 2001 году заместитель начальника 4-го отдела Управления «С» СВР полковник Потеев, знавший обо всех российских разведчиках на Американском континенте. За десять лет до побега он вернулся в Россию из служебной командировки в США, где также работал в представительстве ООН. Нетрудно предположить, что именно тогда он и был завербован. Но об этом потом…

Первое, о чем рассказывали ветераны Первого отдела каждому вновь прибывающему оперативнику, это то, что именно сотрудники их отдела разоблачили всех известных иностранных шпионов, основная масса которых являлась разведчиками ГРУ. При этом называли фамилии неизвестных героев, разоблачивших изменников Родины. Это были бывшие сотрудники, ставшие генералами и занимавшие теперь руководящие должности в системе военной контрразведки, а также действующие оперативники, работающие во Втором отделении, курирующем ГРУ.

При этом, невзирая на официальный запрет интересоваться служебной деятельностью коллег без санкции руководства, информация о деталях операций по разоблачению шпионов ГРУ в Первом отделе циркулировала. Несмотря на то, что об этих громких разоблачениях многократно сообщалось в отечественных и зарубежных СМИ, а также все сотрудники КГБ изучали соответствующие специальные дисциплины (СД) в Высшей школе КГБ, существовало немало другой закрытой информации, раскрывающей формы, методы и средства, применяемые в КГБ для поимки шпионов.

У КГБ были свои «скелеты в шкафу». Это собственные ошибки и провалы, о которых не надо было знать широкой общественности, а вражеским спецслужбам – тем более.

Но оперативный состав, который продолжал заниматься аналогичной деятельностью сейчас, должен был знать гораздо больше. Во Втором отделении Первого отдела об этом говорилось достаточно открыто. Доверительно посвящали в детали реализованных оперативных разработок и оперативников из других отделений отдела, которых включали в опергруппы, создаваемые для разработки конкретных шпионов.

Особенно много критических, опасных ситуаций возникало при проведении оперативно-технических мероприятий. Проблема заключалась в том, что любые «острые» чекистские мероприятия проводились исключительно с санкции руководства КГБ и прокуратуры, поэтому тут не допускалось ни малейших отклонений от утвержденного плана, тем более расконспирации. Но, как известно, ни одно мероприятие в разведке или контрразведке не проходит строго по плану. Порой жизнь преподносит такие сюрпризы…

Об этом оперативники любили рассказывать во время чекистской учебы.

– Серега, – чаще всего с такими расспросами обращались к майору Цветкову, – расскажи, как ты переодевался в сантехника, когда мы не успевали поставить технику в квартире Филатова, а его жена неожиданно возвратилась с работы…

Серега, смеясь, рассказывал, как он срочно нашел в шкафу у соседа рваную телогрейку, переоделся в нее и изображал пьяного придурка. Кстати, вполне правдоподобно.

В другой раз такую операцию разрабатывали вместе с сотрудниками «наружки». Те, кто страховал на улице, были переодеты в спецодежду и копались у раскрытого люка на проезжей части, несколько человек сидели в спецмашине у подъезда. Но разве могли они предусмотреть, что у кого-то из жильцов в этом доме действительно произойдет ЧП и он срочно вызовет авариные службы. Как назло, они приехали на место аварии сразу за контрразведчиками.

От расшифровки чекистов спасло то, что их экипировка и поведение сотрудников «наружки» были настолько правдоподобными, что настоящие специалисты им поверили и ретировались, заявив с обидой:

– Зачем нас вызывали, если другая служба уже работает на месте?

«Коллеги» потом долго шутили, что в случае чего, у него есть другие вполне прозаические профессии. Хотя в тот момент никому не было смешно.

К сожалению, в реальной жизни подобные ситуации повторялись подозрительно часто, словно кто-то устраивал контрразведчикам тест на профпригодность. Однажды, когда «технари» сверлили отверстие в потолке квартиры объекта, от потолка неожиданно отвалился кусок бетона, и оперативникам пришлось срочно переквалифицироваться в штукатуров и краснодеревщиков, или когда объект по пьянке менялся с приятелем часами, в которые был вмонтирован «жучок»…

Так теоретически познавались тонкости оперативных разработок иностранных шпионов и «инициативников». Но главное – опыт, который рождался только в процессе личного участия в делах оперативной разработки (ДОП и ДОР). К этому привлекались только самые проверенные и подготовленные сотрудники.

Кроме того, опытные контрразведчики чутко улавливали интересующие их детали чекистской работы в ходе проводимых в Отделе оперативных совещаний, на которых руководители заслушивали отчеты о проделанной работе и давали оценку каждому сотруднику. Многое можно было понять и на партийных собраниях, где речь шла также в основном об оперативно-служебной деятельности.

С годами завеса секретности становилась более прозрачной, и интересующиеся оперы открывали для себя немало интересного и поучительного…

ГРУ – Главное разведывательное управление Генерального штаба Вооруженных сил. Легендарная организация, не уступающая по своей остроте и эффективности внешней разведке КГБ, знаменитая подвигами Рихарда Зорге, Шандора Радо, Судоплатова и секретными операциями, о которых мир узнает нескоро, к сожалению, была не менее известна и предателями в своих рядах, чего, впрочем, не избежали даже самые изощренные спецслужбы Израиля и Великобритании.

Военная контрразведка КГБ разоблачила целый ряд таких предателей в ГРУ: от агента американской и британской разведок полковника Пеньковского, названного на Западе «драгоценным камнем в короне американской разведки», до генерала Полякова, полковников Васильева, Баранова, Скрипаля и Сыпачева, подполковника Сметанина и его жены, майора Филатова, капитана Резуна (Суворова) и старшего лейтенанта Иванова.

Тайная война не знает перемирий. Всё более эффективными и изощренными в арсенале деятельности спецслужб становятся техническая разведка с использованием новейших научных достижений, разведка с легальных позиций и через «агентов влияния». Но самым острым оружием в этой борьбе является вербовка агентуры и самым опасным – перевербовка разведчика противником.

Шпионами не рождаются. Причиной предательства разведчика служит комплекс причин, зачастую взаимосвязанных и противоречивых. Это алчность, стяжательство и изощренные провокации вражеских спецслужб, обида и зависть, карьеризм и страх наказания за ошибки в работе, а также неразборчивость в связях – пресловутые «медовые ловушки».

В последнее время СССР и впоследствии Россия потеряли преимущество в идейном противоборстве с Западом. Кризис моральных и духовных ценностей породил такое позорное явление, как добровольный переход сотрудников спецслужб на сторону врага – появление «инициативников». Главным средством в борьбе с этим позорным явлением должен стать патриотизм.

Однако знание прошлого дает контрразведчикам неоценимый опыт, позволяет понять закономерности, обратить внимание на особенности и предвидеть алгоритм развития ситуации…

Обычно визитной карточкой Первого отдела в деле практического разоблачения шпионов принято считать дело Пеньковского.

Олег Пеньковский, в 1945 году поступивший в Военную академию им. Фрунзе, был в то время одним из самых молодых полковников в вооруженных силах. За участие в боевых действиях в годы ВОВ имел несколько боевых орденов. Кроме того, ему протежировали начальник ГРУ генерал армии Серов и главный маршал артиллерии Варенцов.

Пеньковский являлся агентом двух разведок – американского ЦРУ и британской МИ–6 и выдал противнику важнейшие сведения о создании Ракетных войск стратегического назначения и войск ПВО страны. Когда контакт Пеньковского с женой английского дипломата Анной Чизхолм случайно был зафиксирован службой наружного наблюдения, руководство контрразведки вначале не поверило, что такой уважаемый и проверенный разведчик ГРУ может иметь отношение к шпионской деятельности.

Проверкой, а затем и разработкой Пеньковского занялся Первый отдел Третьего управления КГБ, которое тогда входило в состав контрразведки страны (Второе главное управление). Многие бывшие и действующие сотрудники отдела принимали участие в этом деле, учились на его примере и применяли полученные знания и навыки в последующих контрразведывательных операциях.

Им противостояли разведка Великобритании СИС и ЦРУ США. Со стороны англичан прикрывали преступную деятельность Пеньковского (агент «Янг») большая группа разведчиков: Рауссел, Кауэлл с женой, Чизхолм с женой, Варлей, Стюарт, Дэвисон, Монтгомери, Карлсон, Джекоб и Джонс. Против них работала группа контрразведчиков Первого отдела, в том числе генерал-майор И.А. Ермолаев совместно с сотрудниками ВГУ и наружного наблюдения.

Деятельность очень опасного шпиона была пресечена в короткий срок. Пеньковский был приговорен к высшей мере наказания – расстрелу, а английский шпион Винн – к 8 годам лишения свободы.

Суд и органы власти СССР, совершив правосудие в отношении Пеньковского, проявили небывалую (странную по тем временам?!) гуманность по отношению к семье шпиона. Им помогли сменить фамилию и место жительства. Старшая дочь шпиона Пеньковского даже продолжила работать в аналитическом подразделении КГБ.

Возможно, это и другие обстоятельства позволили впоследствии некоторым аналитикам выдвинуть версию, что шпионская деятельность Пеньковского прикрывала стратегическую дезинформацию советской разведки, которая помогла предотвратить третью мировую войну, а сам Пеньковский не был расстрелян.

После этого Первым отделом были разоблачены еще несколько матерых американских шпионов. После прихода в отдел капитанов Ткаченко, Перцева, Цветкова, Филимонова, Михайлова (фамилии изменены) им пришлось участвовать в других не менее сложных контрразведывательных операциях. При этом контрразведчики учились на опыте работы по разоблачению Пеньковского и других разработок Первого отдела, но жизнь постоянно подбрасывала им все новые ситуации. Разведки противника непрерывно совершенствовали формы и методы шпионской деятельности, поэтому ситуация менялась каждый день.

Зато какая это была школа для молодых сотрудников, к которым опытные контрразведчики относились заботливо, но вместе с тем очень внимательно и критически оценивали результаты их практической деятельности.

Что действительно думают по поводу обстоятельств предательства Пеньковского российские спецслужбы, остается тайной. Хотя молчание тоже может говорить о многом. Но западные аналитики, журналисты и спецслужбы распространили на эту тему немало версий. Неожиданных, но имеющих свою логику и тем интересных.

Олег Пеньковский был фронтовиком, орденоносцем, сделал хорошую карьеру в армии, имел связи на самом верху. Чего ему не хватало? И вдруг, находясь в 1955 году в командировке по линии ГРУ в Турции, он в грустном одиночестве посещает сомнительные забегаловки, где изрядно выпивает, а на приемах навязчиво предлагает свои услуги иностранным дипломатам.

Могло такое поведение Пеньковского насторожить КГБ? Не только могло, но должно было. Хотя, вполне возможно, что его героическое военное прошлое и высокие связи до поры до времени препятствовали возникновению серьезных подозрений или пресекали их в самом зародыше…

Существует также версия о том, что выдал Пеньковского и его связника англичанина Винна сотрудник австрийских спецслужб в благодарность за то, что во время ВОВ он, будучи солдатом вермахта, был взят в плен белорусскими партизанами, которые отнеслись к нему очень гуманно и не только не расстреляли, но кормили и лечили. Пеньковский был арестован в Москве, а Винн – не в Москве, а в Будапеште.

Как бы то ни было, Пеньковский продолжает эту явно провокационную линию поведения и в Москве, являясь сотрудником ГИУ ГКС, и в 1961 году, наконец, устанавливает контакт с агентом английской разведки СИС Винном. После короткой проверки спецслужб он становится агентом двух разведок – Великобритании и США и выдает им огромное количество стратегической военной информации.

Попадал ли Пеньковский тогда в поле зрения советской контрразведки? Несомненно, но в это время он сам был военным разведчиком, и в его обязанности входили контакты с иностранцами, представляющими интерес для ГРУ, что позволяло усомниться в его враждебной деятельности. В подтверждение этой версии советской контрразведке нужны были серьезные конкретные улики. И оперативники Первого отдела в короткий срок их добыли.

Что было в действительности? По версии КГБ, Пеньковский был опаснейшим иностранным шпионом, который был разоблачен, осужден и по приговору суда расстрелян. И никто в этом не сомневался, пока со временем не стали известны многие факты, ставящие под сомнения некоторые события прошлого. Как ушел из жизни Сталин? Как делили власть после его смерти Хрущев, Маленков и Берия? Как арестовывали Берию Жуков и Москаленко? И был ли он расстрелян по приговору суда или был убит во время задержания в своем особняке? Ко многим из этих событий имели отношение руководство армии и КГБ, и сотрудники Первого отдела в том числе.

Что касается Пеньковского, то для КГБ в тот период было принципиально важно не только разоблачить его преступную деятельность, но и вызволить из тюрьмы арестованного англичанами разведчика-нелегала Конона Молодого («Лонсдейла»). Фактом остается то, что арест английского шпиона Винна позволил КГБ успешно обменять его на Молодого.

Другая версия состоит в том, что Пеньковский (зная об этом или используемый КГБ «в тёмную») поставлял на Запад стратегическую дезинформацию о неспособности СССР победить США в ядерной войне и о борьбе различных сил в кремлевском руководстве (Козлов и Серов?), что способствовало урегулированию Карибского кризиса и предотвращению ядерной войны.

Действительно, он «случайно» передал американцам данные о слабости советского ядерного щита и о том, что стратегические ракеты на Кубе будут готовы к запуску только через год-полтора, именно в дни Карибского кризиса, когда президент США Кеннеди готов был начать ядерную войну. И официальное сообщение КГБ о разоблачении и аресте Пеньковского за день до принятия этого решения окончательно убедило американское руководство в том, что информация, полученная от Пеньковского, является подлинной.

Мотивы предательства Пеньковского также вызывают сомнения. Версию о том, что он ненавидел Хрущева, не подтверждает его жена. Месть за гибель отца, воевавшего в белогвардейской армии в годы Гражданской войны, маловероятна, так как его отец был насильно мобилизован белогвардейцами и погиб, когда Пеньковскому было всего четыре месяца, что никак не повлияло на его военную карьеру. Моральное разложение, тщеславие и недовольство продвижением по службе – вот основные доводы, объясняющие его предательство.

По совокупности получается огромное количество причин, но, как говорится, избыток фактов есть признак неуверенности…

Имеется немало другой информации, связанной с делом Пеньковского, которая проливает свет на детали противоборства советских и зарубежных спецслужб. Так, в марте 1961 года во Франции инициативно предложил свои услуги советской разведке и стал агентом ГРУ сотрудник военного министерства Х. При посещении советского посольства в Париже он представился сотруднику военного атташе Ильину генералом французской армии и предложил за миллион франков секретный документ о планах нанесения Францией ядерных ударов по 60 городам СССР в случае войны.

В августе 1961 года он сообщил, что в ГРУ есть предатель, а в конце сентября назвал его имя – Пеньковский. Однако руководитель военного атташата посчитал эту информацию недостоверной и приказал не упоминать о ней в отчете.

В январе 1963 года на посту начальника ГРУ генерала армии Серова сменил генерал армии Ивашутин. Причиной снятия Серова послужило разоблачение и арест агента американской и британской разведок полковника ГРУ Пеньковского, которому многие годы откровенно покровительствовал Серов.

Пеньковский передал иностранным спецслужбам огромное количество совершенно секретных материалов, чем нанес неоценимый ущерб обороноспособности СССР.

Однако ранее был разоблачен другой американский шпион, Петр Попов, которому также покровительствовал Серов. В годы войны американский шпион Попов был офицером снабжения, в конце войны – порученцем генерал-полковника Серова, который после Победы стал заместителем Главноначальствующего советской военной администрации в Германии, сохранив должность заместителя наркома НКВД СССР.

По указанию своего начальника Попов участвовал в деликатных мероприятиях по отбору и вывозу в Москву трофейных ценностей – изделий из золота, картин, фарфора, мебели и антиквариата, которые Иван Серов использовал для личного обогащения, что среди военачальников и сотрудников госбезопасности было не редким.

Попов в этой ситуации сумел использовать высокое положение шефа и близость к нему с большой выгодой для себя. Кроме личного обогащения, он успешно делал военную карьеру. После того как Серов стал первым заместителем МВД СССР, Попов по его протекции в возрасте 28 лет заканчивает Военно-дипломатическую академию и по линии ГРУ командируется за границу в Вену на должность под прикрытием советской части Союзнической комиссии по Австрии.

Для работы с ним в ЦРУ было создано спецподразделение SR–9, руководимое Джорджем Кайзвальтером, которое щедро оплачивало услуги подполковника. В свою очередь тот выдал всех известных ему агентов в Австрии, систему подготовки кадров для КГБ и ГРУ и структуру этих ведомств, ценные сведения о советском вооружении и военной доктрине, а также отчёт о проведении в 1954 году на Тоцком полигоне первых военных учений с использованием ядерного оружия.

Арестованный в 1958 году, Попов сумел сообщить об аресте американцам. По приговору суда он был расстрелян в 1960 году, однако на карьеру Серова это в тот момент никак не повлияло. Есть версия, что это была оперативная игра контрразведки КГБ или ГРУ.

Как бы то ни было, подполковник Попов в течение полугода активно работал на американскую разведку под контролем КГБ. Когда российские спецслужбы посчитали, что дальнейшее продолжение игры нецелесообразно и агент выполнил поставленную перед ним задачу, его арестовали, судили и по приговору суда расстреляли.

После смерти Сталина служба генерала Судоплатова, занимавшаяся розыском и ликвидацией предателей за границей, была ликвидирована, но часть этих функций выполнял с 1972 года отдел внешней разведки во главе с Михаилом Докучаевым. Если предателей Попова и Пеньковского чекисты смогли вовремя арестовать и по приговору суда они были расстреляны, то приговор в отношении других предателей ждал своего времени.

Одних предстояло просто найти, чтобы выяснить обстоятельства их бегства за границу, количество и значимость выданных ими противнику государственных секретов. Так был разыскан в США генерал Орлов, в результате чего ему было предложено вернуться в СССР с сохранением всех привилегий по службе, но Петрова, выдавшего около 600 агентов-нелегалов, и Лялина, выдавшего в Англии и странах Западной Европы около 100 советских разведчиков, ждал исполнения приговор о высшей мере наказания. Оба они были разысканы, но вывезти их в СССР, чтобы приговор привести в исполнение, не успели – оба скончались.

Сейчас предателей стало больше, их в России уже не расстреливают, а на Западе обеспечивают госзащитой и приличными пенсиями. Другие времена, другие шпионы, контрразведчики и судьи… Еще Андропов на посту председателя КГБ о некоторых престарелых предателях отзывался: «Ну что с них теперь взять?»

Только 7 марта 1963 года Президиум ЦК КПСС принял постановление «О работе ГРУ» и 12 марта «за потерю политической бдительности и недостойные поступки» Серов был лишен звания Героя Советского Союза и назначен помощником командующего сначала Туркестанским, а затем Приволжским военным округом по учебным заведениям.

В 1965 году он был уволен в запас по болезни. Неоднократно обращался к руководству страны с просьбой о восстановлении воинского звания и звания Героя, но получил отказ от всех – от Брежнева, Андропова и Горбачева. Более того, вместо восстановления был исключен из партии.

Серов, подобно Хрущеву и Жукову, пытался писать мемуары, заявляя, что знал значительно больше, чем они. Его намерения были пресечены по указанию Андропова успешно, и не без участия военной контрразведки. Нет сомнений, что его рукопись не пропала даром и хранится или в архивах КГБ, или на Западе. Нет сомнений и в том, что он знал кремлевских и лубянских секретов больше, чем другие. Серов умер 1 июля 1990 года, накануне развала СССР и ликвидации КГБ, и унес в могилу множество тайн.

Неисповедимы пути твои, Господи. Метаморфозы, произошедшие с тремя авторами мемуаров – Хрущевым, Жуковым и Серовым, выдающимися личностями в истории СССР, носят поистине мистический характер.

Все трое долгие годы были ближайшими соратниками вождя всех народов Иосифа Сталина. Хрущев был его ближайшим сподвижником в ЦК десятки лет и после смерти стал преемником власти. Жуков – в годы Великой Отечественной войны – любимым военачальником, которому Сталин доверял осуществлять самые сложные и судьбоносные военные операции.

Оба они после войны тяготились тем, что постоянно были придавлены тяжелой дланью сталинской власти, но терпеливо ждали своего часа. Жуков, не без участия Хрущева, пал жертвой интриг и потерял доверие Сталина.

Хрущев прошел этот путь до конца: от нетерпеливого ожидания смерти вождя, последовавшей за этим кровавой схватки за власть с Берией, в которой победу ему обеспечили не столько интриги, сколько авторитет Жукова, до иезуитских репрессий против своего ближайшего окружения – Молотова, Маленкова, Кагановича, Шепилова и даже Жукова.

Хрущев думал, что отомстил Сталину за унижение, которое перенес, ползая перед ним на коленях и умоляя не расстреливать своего сына, попавшего в плен к немцам и ставшего предателем. Сталин приказал Леонида Хрущева расстрелять, за это Никита Сергеевич на ХХ съезде КПСС развенчал культ личности Сталина, приписав ему вину за все репрессии и преступления. Судьба вернула Хрущеву сторицей. Его сняли с должности главы государства и развенчали его собственный культ личности.

Великое можно измерить только великим! По этому поводу Черчилль, главный союзник и враг СССР в годы ВОВ, сказал: «Хрущев начал борьбу с мертвым Сталиным и вышел из неё побежденным».

С Серовым, который также был на особом положении при Сталине, особенно в послевоенные годы, Хрущева связывало многое, в частности помощь в борьбе за власть с Берией, который являлся непосредственным начальником Серова.

Кроме того Серов, став в 1953 году первым председателем КГБ, уничтожил более 6 миллионов архивных дел с грифом «Хранить вечно», в которых содержались данные об участии партийной номенклатуры, в первую очередь Хрущева, в репрессиях 30-х годов. За этим логично последовало запрещение КГБ вербовать агентуру и расследовать преступления партийных, советских и хозяйственных руководителей. Слишком много знавшего Серова Хрущев просто лишил званий Героя и генерала армии и отправил на незначительную должность подальше от Москвы.

Все трое в годы опалы решили написать мемуары с целью отмести необоснованные обвинения и доказать свою правоту. Жуков после многочисленных правок цензуры в 1969 году смог издать в издательстве печати «Новости» свою книгу «Воспоминания и размышления», получившую всенародное признание.

Оказавшийся на пенсии Хрущев начал работу над своими воспоминаниями, на что Политбюро отреагировало жестко – к нему приехал Кириленко и потребовал работу над мемуарами прекратить, а написанное сдать. Однако Хрущев проявил свойственные ему упрямство и решительность. Он попросил сына Сергея организовать вывоз рукописи на Запад для хранения и возможного опубликования.

Тот привел к Никите Сергеевичу корреспондента английской газеты Виталия Луи, отсидевшего 10 лет по политическому обвинению. Луи быстро организовал переправку на Запад магнитофонных записей и отредактированной Сергеем Хрущевым рукописи. Для подстраховки Луи предложил по поводу возможной публикации посоветоваться с Андроповым, с которым у него установились доверительные отношения.

На одной из встреч в кабинете на площади Дзержинского он рассказал Андропову всё. Тот выслушал и молча кивнул головой. На вопрос Луи, не желает ли он ознакомиться с записями Хрущева, он улыбнулся и ответил нет: Зачем Андропову было слушать еще раз то, о чем ему своевременно было известно от специально выделенного для контроля за Луи сотрудника КГБ генерала Вячеслава Кеворкова?

На магнитофонных пленках содержалась бессвязная абсолютно неграмотная речь, смысл которой сводился к тому, что в стране и во всем мире Хрущева окружали сплошь отрицательные личности, кроме него самого. В январе 1971 года вышла книга «Хрущев вспоминает», их которой Луи, чтобы избежать скандала, вырезал некоторые сомнительные места.

В сентябре 1971 года Никита Сергеевич Хрущев умер.

Уже после его смерти, в 1974 году, в Америке в результате серьезных редактирований, которые сделал будущий заместитель госсекретаря США Тэлботт, вышло второе издание воспоминаний «Время. События. Люди».

В силу различных обстоятельств большинство рядовых сотрудников даже в Центральном аппарате КГБ не знали подробностей закулисных интриг в руководстве советской разведки и контрразведки, а тем более в высших партийных инстанциях. А те, кто знал, предпочитали не афишировать свою осведомленность, иначе о карьере пришлось бы забыть.

Серов был профессионалом высочайшего класса, но когда сделал попытку написать мемуары, он недооценил своих бывших коллег. О его замыслах узнал Андропов и 12 февраля 1971 года доложил в ЦК КПСС.

Сегодня ни у кого уже не вызывает ни удивления, ни эмоций знакомство с подлинниками или очень похожими на подлинники документами, такими, как этот:

«Комитетом госбезопасности получены данные о том, что бывший председатель КГБ при СМ СССР Серов И.А. в течение последних 2-х лет занят написанием воспоминаний о своей политической и государственной деятельности. Толчком к написанию воспоминаний послужил выход в феврале 1969 года книги маршала Жукова, прочтя которую Серов И.А. в своем окружении заявил, что сможет написать “о вещах более интересных и исторически точнее”.

При работе над воспоминаниями Серов И.А. использует свои записные книжки довоенного периода, готовые материалы печатает его жена.

Серов И.А. считает свою задачу более сложной, чем у Жукова, так как в связи с занимаемым им в прошлом постом он знал много государственных секретов и испытывает сомнение “можно ли это сейчас доверить бумаге”.

Свои воспоминания Серов И.А. еще никому не показывал, хотя его близкому окружению известно об их существовании…

Андропов».

Интересно, что стало с воспоминаниями Серова: если их изъяло КГБ, то хранятся ли они до сих пор или уничтожены, как в свое время он уничтожил миллионы опасных архивов?

Виктор и Степан были коллегами по службе и почти ровесниками, поэтому их знакомство во временном общежитии произошло естественным путем. По вечерам, после собеседований на Лубянке, они устраивали совместное чаепитие. Однако без выпивки – чтобы на следующий день на Лубянке ушлые чекисты не смогли учуять от них запах спиртного и обвинить в злоупотреблении.

Кроме того, они еще не вполне доверяли друг другу. Но кто в молодости удержится от того, чтобы не рассказать о себе любимом? Похвастаться настоящими и слегка приукрашенными «подвигами» на контрразведывательном поприще или в амурных делах. Каждого из них в первую очередь интересовала, как коллега работал на прежнем месте службы и чем отличился, чтобы заслужить право перевода в Москву в Центральный аппарат КГБ.

Ткаченко до этого работал в особом отделе на Украине. Обслуживал два авиационных истребительных полка в дивизии ПВО. Затем курировал элитные авиационные части на Кубинке.

– Знаешь, мне здорово повезло с первых дней службы, – рассказывал Степан, – в части было много украинцев, несколько земляков из Полтавской области, поэтому проблем с приобретением негласных помощников у меня не возникало.

Люди сами тянулись ко мне. Рассказывали интересные эпизоды о жизни до службы в армии, о земляках, делились проблемами. Им лестно было пообщаться с офицером, который оказался их земляком. Однако со временем я понял, что их интерес ко мне заключается не только в этом.

– Нетрудно догадаться, в чем, – догадался Виктор, – всем что-то было нужно от опера-земляка!

– Точно. Одним просто льстило, что другие офицеры полка видят, как он общается с «контриком», за это их будут уважать или опасаться. Другие рассчитывали с моей помощью получить продвижение по службе или попасть по замене за границу, ведь только от особиста зависело дать офицеру разрешение на выезд за границу или нет. Словом, все от меня чего-то хотели…

– И ты никому не отказывал? – Виктора действительно интересовал этот вопрос с профессиональной и человеческой точки зрения. Как коллега относился к установлению доверительных контактов с теми, кто искал свой личный интерес от общения с ним? Каковы были в зависимости от этого его оперативные результаты? Он и сам постоянно сталкивался с подобными ситуациями в процессе оперативной работы.

– Тут меня многому научил и «просветил» мой первый начальник особого отдела. Был такой. Подполковник Шумилов Василий Петрович, фронтовик-орденоносец, рассказывал, как на Курской дуге во время наступления вербовал агентов.

Картинка такая: «Стоит в лесу танковая колонна. Перерыв между боями. Экипажи спят в танках. Не спит только особист, который подходит поочередно к танкам и стучит по броне палкой. Вызывает по одному танкистов. Беседует с каждым в отдельности по паре минут и в каждом экипаже от одного из четверых берет подписку о сотрудничестве – карандашом нацарапают на листочке из блокнота прямо на броне танка фамилию нового секретного сотрудника и псевдоним. А наутро танкисты идут в бой, и половины завербованных накануне агентов как не бывало. Приходится начинать всё сначала…»

Научил он меня простой истине – никогда никому не отказывай в просьбах, потому что половина того, о чем люди просят, сбывается само собой. Остальное – в чем-то ты сможешь человеку помочь, и он будет тебе обязан, а если не сможешь, объяснишь, что старался изо всех сил, но, к сожалению, это не в твоей власти. Ведь, отказывая, теряешь друга и наживаешь врага. Поэтому я никому никогда не отказываю. Обещаю, а там – смотря по обстоятельствам.

– Здорово. Прямо чекист Макиавелли… – Виктору понравились и житейская мудрость начальника особого отдела, и пример, как он вербовал агентов в боевой обстановке.

– А где ты читал о Макиавелли? Я слышал, что его книги у нас запрещены, – поинтересовался Степан.

– Это когда учился в трехгодичном Университете марксизма-ленинизма, нам преподаватели из Горьковского университета рассказывали. А действительно, выглядит забавно – в Университете марксизма-ленинизма нам рассказывали о Макиавелли, который считается ярым реакционером и проповедником буржуазной теории государства. Я тогда об этом не подумал, – засмеялся Виктор, – хотя нам много о чем рассказывали. Например, почему Ленин не мог иметь детей. Якобы, когда он находился в эмиграции в Швейцарии, во время поездки на велосипеде попал под автомобиль и получил травму…

– Все это интересно. Но… обо всем надо серьезно задумываться, дорогой товарищ, – подражая сталинской интонации, шутливо заметил Степан. – А как вообще ты попал в органы?

Подполковник Шушуйкин в это время уже готовился к увольнению в запас. В последние годы он курировал в военной контрразведке Воздушно-десантные войска. Ему было о чем рассказать приходящим на смену чекистам, поделиться с ними опытом.

Но мало кто знал, что на его счету были и другие неординарные поступки…

В пятидесятые годы в СССР в обстановке строгой секретности был проведен уникальный эксперимент – полет к Северному полюсу двойки планеров в сцепке с самолетами. 11 марта из Тулы через Казань, Свердловск, Омск, Красноярск, Подкаменную Тунгуску, Хатангу и Тикси к Северному полюсу вылетели два самолета Ил–12, которые вели на буксирах грузовые планеры Ц–25 грузоподъемностью до 3 и более тонн.

Фашистская пропаганда в годы войны умело растиражировала подвиги Отто Скорцени, однако советские летчики и планеристы уже тогда могли дать им в этом фору.

В годы Великой Отечественной войны пилоты на таких планерах снабжали партизан оружием, боеприпасами и медикаментами. Самолет-буксировщик доставлял планер в тыл врага и отцеплял, заметив сигнальные огни партизанских костров. Дальше многое зависело от мастерства планериста, который после отцепления в ночных условиях должен был совершить посадку на луг, болото или на поляну в лесу.

Однако до 1950 года в условиях Арктики планеры никогда не летали. Советской высокоширотной экспедицией руководил летчик-наставник Гирко. Самолеты пилотировали летчики Харитошкин и Рудин. С составе экспедиции участвовали штурманы Ткаченко, Казанцев, бортмеханики Кузнецов, Астафьев, Лосев и Калистратов. На планерах летели пилоты Фролов, Шмелев, Воробьев и Шушуйкин.

На полуострове Котельном на каждый планер погрузили по 20 бочек горючего, то есть около тонны дополнительного веса. В 300 километрах от Северного полюса самолеты в сцепке с планерами благополучно совершили посадку на льдину и выгрузили часть снаряжения. Затем вновь взлетели и в сложнейших условиях через 1,5 часа достигли полюса. На высоте 400 метров они сделали три круга над вершиной планеты.

Всех участников этого полета наградили боевыми орденами. Воздушная экспедиция доказала, что планеры, которые способны приземляться на самых малых площадках, можно использовать в Арктике для доставки на дрейфующие станции крупногабаритных грузов.

Однако подобные рейсы больше никогда не повторялись: слишком высока была степень риска для жизни людей.

Ткаченко и Дмитриев были еще очень молоды и неопытны в плане собственной безопасности. Они рассказывали о себе и своих планах откровенно, не подозревая, что живут в «плюсовом номере», оборудованном техникой подслушивания, которая по случайному совпадению в эти дни была снята и задействована в другой оперативной разработке.

Потом они станут осторожнее, но все равно еще не раз попадут впросак, откровенничая с коллегами, которые «по простоте душевной» поделятся этим с начальством. Одному из них обиженные нелестными отзывами о себе руководители напишут в характеристике: «излишне доверчив», что подразумевало – «честен, но дурак!». Другому – то же…

Виктор на минуту задумался и стал рассказывать.

– В детстве я, как и многие в то время, мечтал стать разведчиком, военным или писателем. Мечты эти были абстрактными, наивными и потому нереальными, но, как ни странно, многое сбылось. Поступил в Тамбовское артиллерийское училище, которое закончил с круглым отличием и занесением на Доску почета, и стал офицером.

Разведчиком не стал, но после Новосибирской школы КГБ стал особистом.

Иногда, кажется, что всё происходило само собой, как бы помимо моей воли, по стечению обстоятельств. Но, наверное, в жизни не бывает ничего случайного. Поэтому, если рассказывать всё по порядку, стараться по возможности быть объективным, то, наверное, можно понять, что в жизни было случайным, а что закономерным.

Отец покинул семью, когда мне было три года. Пять лет спустя умер дед, а в двенадцать лет моя мама. Тут с Украины из города Луганска, чтобы забрать меня, приехал отец, у которого уже была другая семья. Решение было за мной, и я предпочел остаться жить с бабушкой.

Отец вскоре уехал, и мы остались вдвоем с бабушкой, которая, как Арина Родионовна, няня Пушкина, стала мне и матерью, и няней. Многому хорошему в жизни – подлинно народной интеллигентности, мудрости и доброте – я научился у нее, – голос Виктор дрогнул, он помолчал мгновение и продолжил уже о другом.

– Когда умер дедушка, то накануне похорон домой принесли гроб и поставили в коридоре. Крышка была открыта, и я туда забрался непонятно зачем. Впрочем, гроб был сделан из свежестуганых сосновых досок, и от него так вкусно пахло смолой…

Бабушка, застав меня, восьмилетнего балбеса, за столь нелепым занятием, вежливо отругала, но никогда потом не напоминала об этом. Единственный раз она меня слегка отшлепала за то, что я, катаясь осенью на коньках по пруду, провалился под лед и сильно простудился. Еще запомнилось, как она часто наставляла меня, «не водись с плохой компанией, лучше дружи с девочками». Однако дружба с девочками в детстве у меня не очень получалась, но предостережение насчет дурных компаний было не лишним.

Мать и деда помню плохо, но один урок, урок на всю жизнь, дед мне преподнес. Он был инженером-путейцем, строил железные дороги, мосты, плотины, одно время был даже начальником Сибирского отделения железной дороги. Там, в Чите, в 1925 году родилась мама.

В годы репрессий не избежал их и дед, но уцелел, как говорили, благодаря редкому в те времена обстоятельству – никто из подчиненных на допросах не оговорил его, о чем эти смелые и благородные люди рассказали ему только по возвращении из лагерей. Но его все же сняли с работы и назначили с понижением, рядовым инженером. После этого на работу ему приходилось ходить пешком по двадцать километров в день.

Однако это было не самым суровым испытанием для тех лет. Многие в аналогичной ситуации надолго попадали в лагеря или вообще бесследно исчезали. В конце карьеры, уже после войны, он работал начальником Владимирского железнодорожного депо, а потом инженером по технадзору на комбинате Госрезерва под Владимиром.

Жили мы очень скромно, если не сказать бедно. Мать и дед серьезно болели (у деда было больное сердце, а у матери – легкие), поэтому все деньги уходили на лекарства. Дед был настоящим коммунистом, что, впрочем, в те времена не было редкостью. Он искренне верил в дело партии, жил и работал честно, двадцать пять лет не пользовался отпуском. Не воровал, не злоупотреблял служебным положением, и после смерти оставил семье маленькую двухкомнатную квартиру с двумя железными кроватями, столом и стульями.

Так вот, умирая, он произнес слова, которые я расценил тогда как своего рода завещание: «Я БЫЛ ДУРАКОМ!»

Нельзя с уверенностью сказать, что именно имел он в виду: беспрекословную ли верность идеалам партии, свою абсолютную честность, пренебрежение жизненными благами и интересами семьи, все это вместе взятое или что-то совершенно другое? Не знаю. Ясно одно – он всерьез усомнился, что прожил жизнь правильно… Хотя, возможно, это была лишь минутная слабость.

Русскому человеку, как, наверное, ни одному другому народу в мире, свойственно, я сам впоследствии неоднократно испытал на собственной шкуре, непреодолимое желание «постучаться головой об стену». То ли проверяя на прочность стену, то ли собственную голову, а может, просто из принципа.

Смысл этой деятельности заключается в том, что человек в совершенно безнадежной ситуации пытается доказать свою правоту себе и кому-то еще, добиться справедливости или самому поступить справедливо в ущерб собственным интересам. Понять и объяснить подобное поведение с позиций современного западного протестантского рационализма невозможно. Бесполезны здесь даже аналогии с Дон Кихотом. Это сугубо русское явление, и этим все сказано.

Тем не менее человеку, несомненно, свойственно учиться в первую очередь на своих ошибках. Несмотря на это, полностью избавиться от «комплекса правдоискательства» русскому человеку невозможно, он может возникать из недр его души неожиданно, в любое, как правило, самое неподходящее время.

– Это ты рассуждаешь прямо как философ. Наверное, в Университете марксизма-ленинизма научили, – иронически заметил Степан, – рассказывай, что было дальше.

– Виноват, исправлюсь! – в тон ему заметил Виктор и продолжил: – Итак. Я поступил в Тамбовское артиллерийское училище. Легенда гласит, что в отдаленные от нас времена там жил грозный разбойник Бов, и поэтому люди предупреждали путников: «Не ходите туда – там Бов!» Отсюда и название города. Во время учебы в училище Тамбов был заурядным провинциальным областным городом, о котором и спустя сто с лишним лет вполне можно было сказать словами Лермонтова: «Там есть три улицы кривые \ И фонари, и мостовые \ Еще три будочника есть \ Привычно отдают вам честь… Короче, славный городок…»

Наш взводный по фамилии Утешев был местный, тамбовский, и совершенный дурак. Однако я быстро понял, что и у него можно научиться хотя бы тому, каким не надо быть. Зато другие взводные и командир батареи были и умны, и хитры. Это был другой пример.

Старший лейтенант Григорий Рябокуль, тоже тамбовский, был высок, строен, красив и любим в городе, особенно его женской половиной. Он был нападающим в футбольной команде училища, которая в те годы стала чемпионом СССР среди непрофессиональных команд. Воспитанию курсантов он уделял ровно столько внимания, сколько, по его мнению, они заслуживали. Действительно, кто хотел, тот мог или учиться в полную силу, или заниматься спортом, или мечтать лишь об увольнениях и самоволках как способе получения удовольствий. Каждый и получал в итоге то, что хотел.

Другой взводный, статный суровый капитан по прозвищу Флегма, был эталоном невозмутимости. Запомнилось, как он медленно прохаживается перед строем курсантов батареи, среди которых находились смельчаки, жаловавшиеся на недостаток свободного времени, и тихим, монотонным голосом изрекает как аксиому: «Тут некоторые курсанты говорят – времени свободного у нас нет. А я вам говорю – совести… у вас… нету!»

Комбат майор Ситников, невысокий, полноватый, уверенный в себе, был отменный служака и хитрец. Он обладал великим талантом по части добиваться относительных льгот для своего подразделения, а также по выбиванию у преподавателей более высоких оценок для своих подопечных, вследствие чего его подразделение было всегда впереди и по учебе, и по спорту, и по самодеятельности. Курсантам это льстило и было выгодно, так как обеспечивало почёт, меньшее участие в хозяйственных работах, а главное – больше увольнений в город.

Начальником училища в то время был генерал-майор Прояев, переведенный в Тамбов из Рязанского училища за то, что там во время пожара сгорело знамя части. Училище расформировали, а его сослали в Тамбов. Это был настоящий, образцовый генерал – умный, справедливый и доброжелательный. Напутствуя курсантов перед выпускным вечером, на котором нам, уже лейтенантам, предполагалось выдать некоторое количество спиртного, он сказал: «Сегодня я разрешаю вам выпить рюмку доброго вина», что остроумным курсантским братством мгновенно было перефразировано как разрешение «выпить добрую рюмку вина».

Запомнилось другое напутствие выпускникам. Один из преподавателей, подполковник, после принятия государственного экзамена по тактике разговорился и на рассуждения части курсантов о том, что пьянство не украшает офицера, произнес: «Запомните, что пьяницы – самые деловые люди». Я запомнил, и в жизни потом не раз убеждался, что на Руси так оно и есть!

За время учебы, разумеется, случались и различные казусы, и мелкие приключения. Так, за несколько дней до окончания училища я в первый раз за три года учебы совершил самовольную отлучку в день своего рождения. Друзей у меня было много. Собрались человек десять, не меньше. Купили на всех пять бутылок водки, а на закуску килограмм исключительно вкусных вафель с мармеладом. Выпили все это в лыжной каптерке на территории училища и отправились без увольнительных записок (то есть в банальную самоволку) в городской парк на танцы.

Там, естественно, по закону подлости попались патрулю, начальник которого, пытаясь нас задержать, сдуру даже стрелял из пистолета в воздух. Однако все мы благополучно убежали от патруля и, возвратившись в училище через час после отбоя, узнали, что была проверка и нас ищут.

Командир взвода лейтенант Утешев по прозвищу НУРС (неуправляемый реактивный снаряд), обнаружив нас, оборотней, лежащими в койках, устроил допрос, настаивая на том, что мы были в самоволке. Но так как все мы упорно отрицали это, а за руку нас никто не поймал, на том всё и закончилось.

Зачем он пытался разоблачить своих подопечных и сделать гадость и нам, и себе за несколько дней до приказа о выпуске, понять было невозможно. Разве что его глупостью…

Вторая самовольная отлучка закончилась более интересным, почти анекдотичным финалом. После того как были сданы все выпускные государственные экзамены, курсанты ждали из Москвы приказа о присвоении лейтенантских званий и о назначениях к новому месту службы.

Делать было нечего, и я в одиночестве пошел побродить по городу. Был конец июля, прекрасная летняя погода, листва на деревьях зеленая, солнце яркое и теплое, птички поют и девушки на скамейках стайками и в одиночку… Словом, идиллия и расслабуха. Гуляя по городскому саду, я снял с головы пилотку и положил ее на плечо, не зная, что впереди за кустами спрятался хитрый патруль. Когда я его заметил, было уже поздно. Ко мне подошли два солдата с повязками патрулей и сказали, что меня зовет начальник патруля.

Начальник патруля, подполковник из Тамбовской дивизии, вышел из-за куста, поманил меня к себе пальчиком и ласковым голосом осведомился:

– Гуляем?

– Да, – ответил я, быстро водрузил пилотку на положенное место (на голову) и отдал подполковнику честь.

– Пойдемте, – всё так же вежливо и лаконично произнес подполковник и повел меня в направлении к гарнизонной гауптвахте. Два сопровождавших его солдата молча следовали за нами. Подошли к центральной площади города и свернули в переулок к гауптвахте. Тут подполковник, то ли по какому-то собственному наитию, то ли обратив внимание на подозрительное спокойствие задержанного, спросил:

– На каком курсе?

Надо заметить, что тогда курсанты не носили нарукавных нашивок, обозначающих, на каком курсе они учатся, поэтому визуально определить принадлежность к курсу обучения было невозможно.

– Уже закончил. Ждем приказа о присвоении званий лейтенантов и о распределении, – жизнерадостно сообщил я.

– Что же ты раньше не сказал? Поздравляю! – искренне изумился подполковник и потащил меня за руку в крытый летний павильон, где за пивом выстроилась небольшая очередь из аборигенов.

Патрульные солдаты, также молча, последовали за нами.

– Это надо отметить! – торжественно произнес подполковник и протянул мне кружку пива.

Мы с удовольствием выпили по кружке. Мне кажется, что более вкусного пива я не пил в жизни ни до, ни после этого. Солдатам подполковник пива, естественно, не предложил.

Не помню точно, как мы распрощались, но когда ноги сами вынесли меня за угол ближайшего дома, я нервно и радостно рассмеялся и, не оглядываясь, побежал в училище.

Всё когда-то кончается. Закончился курсантский период, впереди были многолетние будни и радости офицерской жизни. За время учебы в училище у меня появилось много друзей. К сожалению, потом судьба разбросала нас по разным местам службы, и с большинством их них пока не удалось встретиться.

Спустя годы оценивая свой курсантский период с профессиональных чекистских позиций, Виктор с удивлением и сожалением обнаружил, что за время учебы в училище ни разу не сталкивался с сотрудниками КГБ. Никто в училище не пугал курсантов особистами, да и они тоже никаким образом себя не проявляли. Поэтому за время учебы мечты о возможной службе в КГБ его почти не посещали.

Гороховецкие лагеря. По окончании военного училища всего три человека, в том числе и я, как круглый отличник, получили распределение в Московский военный округ. Назначили в Таманскую дивизию, неподалеку от Москвы. Но ненадолго.

Через пару недель вызвали в кадры дивизии и сказали, что знают о моем желании попасть во Владимир, ближе к месту жительства престарелой бабушки, которая оставалась единственным его близким родственником, и постараются решить эту проблему положительно. Оказалось, что мое место понадобилось другому выпускнику нашего училища, Володе Демидову, папа которого возглавлял издательство «Известия».

С тем я и уехал во Владимир в отпуск. Когда через месяц вновь пришел в кадры, мне сообщили, что, к сожалению, во Владимире мест нет, но есть место совсем рядом – это станция Ильино. Ничего не подозревая, я охотно согласился.

Когда вышел в коридор, где сидели, ожидая распределения, другие лейтенанты, глядя на мою довольную физиономию, они с интересом спросили: «Куда?» И когда я ответил: «Станция Ильино», то увидел на их лицах изумление и ужас. Они мне тут же объяснили причину: «ЭТО ЖЕ ГОРОХОВЕЦКИЕ ЛАГЕРЯ!»

Они знали, точнее, слышали от старших товарищей, что это такое. Оказалось, что Гороховецкие лагеря – это действительно лагеря: сосны, песок и комары величиной с копейку. Как шутят военные о таких гарнизонах: вместо людей там солдаты, вместо земли – песок, вместо птиц – комары и еще что-то о женщинах…

Однако оказалось, что там было вполне сносное офицерское общежитие, отличный по тем временам Дом офицеров, леса с грибами и ягодами, озера с рыбой, а еще неиссякаемый оптимизм молодости. Начались лейтенантские годы военной службы.

В это время комбатами в армии еще служили седые капитаны-фронтовики, а офицеры еще были для подчиненных настоящими отцами-командирами. А в ГДО, гарнизонном Доме офицеров, в выходные и праздники были танцы, где я познакомился с будущей женой, студенткой Горьковского мединститута. Там вступил в партию, женился, там родилась дочь.

В Доме офицеров был бильярд, где я вместе с Пашкой Коржиком, взводным из ракетного дивизиона, вскоре стал местным королем биллиарда. Обычно перед началом партии на стол ставилась бутылка вина (водку тогда пили редко), которая по окончании игры совместно распивалась. Если не было денег на выпивку, а такое случалось часто, то в офицерской столовой можно было обменять талоны на еду, которые мы покупали на месяц вперед, на вино, что было очень удобно в данный момент, но печально в конце месяца, когда талонов на еду уже не хватало. Тогда лейтенанты-холостяки брали одно блюдо на двоих или напрашивались на ужин домой к приятелям, которые были женаты.

При этом в воинских частях шла плановая боевая подготовка, учения и стрельбы были повседневной, нормальной мужской работой, и все старались сделать свое дело как можно лучше. Большинство офицеров делало это не ради карьеры, а потому что в этом был смысл их жизни. Хотя, конечно, все стремились получить очередное воинское звание, более высокую должность, поступить в академию, перевестись (если честно, то сбежать) из Гороховецких лагерей куда угодно – в любой областной центр или поехать за границу.

Еще в Доме офицеров была прекрасная большая библиотека, работал трехгодичный Университет марксизма-ленинизма, разумеется, по вечерам, в котором преподавателями были не только офицеры-политработники, но и старые профессора из Горьковского университета. Если многих офицеров загоняли в Университет насильно, так как занятия проводились в вечернее время и в выходные дни, то я записался туда добровольно, чтобы расширить свой кругозор, о чем впоследствии не жалел.

Там преподаватели из Горьковского университета впервые рассказывали о таких неизвестных в то время широкой аудитории вещах, как содержание ленинского «Письма к съезду», в котором он давал откровенные характеристики Сталину и другим вождям и многое другое. Для тех, кто хотел знать о нашем обществе больше, это была хорошая школа.

Оттуда я поступил на учебу в Новосибирскую школу КГБ, хотя уже прекрасно понимал, что меня ожидало – в армейской среде в глаза и за глаза мои коллеги-офицеры называли особистов «контриками», «Молчи-Молчи» и тому подобными не очень приятными прозвищами. Это было тем более обидно, что в контрразведку отбирались лучшие из лучших офицеров, что подразумевало не только высокую профессиональную подготовку, но и умение завоевывать авторитет в коллективе. Одновременно контрразведчиков в среде армейских офицеров в зависимости от ума и личных качеств уважали, боялись или просто сторонились.

Наверно, в памяти людской еще слишком свежи были хрущевские разоблачения не только сталинского культа личности, но и палачей из НКВД – Ежова, Берии и иже с ними. И вообще, людям свойственно не любить и опасаться тех, кто за ними следит, от кого можно ожидать различных неприятностей. В армии все знают, что особисты должны выполнять важные государственные задачи – разоблачать шпионов и обеспечивать государственную безопасность, но от этого общение с нами не становится более приятным.

– И как же ты, понимая это, пошел в КГБ? Ведь насильно никто тебя в органы не тянул? – ехидно поинтересовался Степан.

– Да, мечта о службе в КГБ у меня была всегда. Но я не знал, как это сделать. Получилось всё случайно. В один год со мной в Гороховецкие лагеря прибыли на службу шестнадцать молодых лейтенантов. Все мы исправно служили, через три года стали старшими лейтенантами, некоторые успели получить повышение по службе…

И вдруг кто-то из них мне говорит:

– Знаешь, что Коля Быков уехал?

– Куда? – искренне удивился я.

– В школу КГБ, в Новосибирск, – с удивлением и восхищением пояснил коллега.

– А как он туда попал?

– Как обычно. Особисты его отобрали…

Меня эта новость удивила и заставила вспомнить о давней мечте. Пришлось идти на поклон к своему оперу. Он не очень удивился моему приходу. Или подобных обращений к нему было немало, или он сам ко мне давно присматривался. Словом, к идее оформить меня для учебы в Новосибирск он отнесся положительно – по ряду параметров я подходил: возраст до 25 лет, анкета с прочерками в определенных графах, недавно вступил в партию и сразу же был избран в бюро штаба и управления, общителен и авторитетен среди молодых офицеров.

Я, конечно, не знал, что в это время в особом отделе горел план по набору, но для этого требовалось еще проверить меня на выполнении оперативных поручений. По роду службы я знал о нарушениях в хранении оружия и боеприпасов, что снижало боеготовность части, о чем откровенно рассказал оперу. Очевидно, этого оказалось достаточным, чтобы заполнить остальные графы в характеристике-рекомендации.

Как ни странно, мне чуть не помешали отличные взаимоотношения с начальством в штабе бригады. Оформляли и проверяли меня втайне от командования, даже на беседу с прибывшим из Москвы кадровиком приглашали поздно вечером в кабинет к особисту. Однако в последний момент всё-таки потребовались официальные характеристики от командования и политотдела.

Командование выдало их в лучшем виде, все были «за», но в последний момент мои непосредственные начальники вдруг обиделись. Дело в том, что за несколько месяцев до этого они назначили меня на вышестоящую должность в штаб, и кто-то посчитал, что я их подвел, не сообщив, что в это время уже оформлялся для работы в КГБ. Пришлось подключать особиста, который быстро объяснил им, что по чекистским правилам мне было запрещено разглашать эту информацию.

Кто будет ссориться с «контриком»?! В итоге начальники проводили меня с почетом и пожеланиями успехов в новой деятельности. Кто бы мог подумать, что через год нам придется встретиться снова.

История не знает сослагательного наклонения, и это означает, что в жизни ничего нельзя вернуть назад, хотя кое-что можно еще исправить.

Еще говорят, что везет тем, кто везет. Бывает и так, но чаще везет тем, кому на жизненном пути попадают хорошие люди, которые совершенно бескорыстно помогают им советом или делом. Свет не без добрых людей, и, к счастью, Виктору в жизни везло на таких людей много раз…

На следующий день любопытный Степан намекнул Виктору, что он так и не рассказал о своей деятельности в особом отделе.

– Да ничего особенного не совершил. Работал, как все, старался, конечно, быть не хуже других. Да мне и нельзя было. Дело в том, что по окончании учебы в Новосибирской школе КГБ мне снова пришлось вернуться в Гороховецкие лагеря и работать там, где меня давно и хорошо знали. Знали как своего товарища по службе, по жизни в единой гарнизонной семье многие офицеры и сверхсрочники, что являлось серьезным отступлением от обычной практики кадровых назначений в КГБ. Как правило, новоиспеченных особистов после учебы переводили на другое место службы.

За меня всё решил начальник особого отдела в Гороховецких лагерях подполковник Смирнов, где я проходил стажировку, поэтому моего согласия не спросили – ни он, ни в кадрах Московского округа, опасаясь, что могу отказаться. Тогда кто туда поедет? В кадрах объяснили, что начальник особого отдела за это обещает мне сразу должность старшего оперуполномоченного, тогда как сначала всех назначают только оперуполномоченными. Этот мотив они посчитали достаточным.

И началась повседневная работа, сложная, трудная психологически и морально. О содержании этой работы среди солдат и офицеров бытует и до сих пор весьма превратное, если не сказать извращенное, представление, проиллюстрировать которое можно на примере оценки чекистского труда солдатами из нашего отделения охраны.

Они жили в одной казарме с другими солдатами из артиллерийской бригады. Однажды офицеры бригады рассказали мне, что солдаты-артиллеристы спрашивали у своих «коллег», чем занимаются особисты, на что те, не задумываясь, отвечают им: «Они целый день что-то пишут, а потом все это жгут».

Контрразведчики в особом отделе долго смеялись над такой характеристикой своей работы. Но, если посмотреть на нашу работу со стороны, все именно так и выглядело – мы действительно ежедневно должны были очень много писать, а затем, по минованию надобности, все эти секретные документы уничтожались путем сожжения в обычной печи котельной, расположенной в здании особого отдела, что наблюдательные солдатские глаза и зафиксировали.

За время работы в особом отделе я убедился, что все мои коллеги умели вербовать агентуру. Те, которые были неспособны это делать, уходили с оперативной работы сразу после учебы в Новосибирской школе. Из моей группы я знаю двоих – от работы с одним быстро отказались сами негласные помощники, другого – уволили в связи со злоупотреблением спиртными напиткам. Однако я заметил, что отношение самих оперов к работе с агентурой существенно различается. Каждый подбирает негласный аппарат «под себя».

Даже термины в разговоре между собой используют разные. Одни употребляют слово «вербовать», другие – «привлекать к негласному сотрудничеству». Это, конечно, игра слов. Но вот вербовать людей можно по-разному и соответственно по-разному их использовать. Я предпочитаю работать с людьми не на основе компроматов, «компры», как выражаются некоторые, а использовать патриотические побуждения человека и устанавливать с ним максимальную степень взаимного доверия.

Это, конечно, требует времени и определенных затрат душевной энергии, но зато окупается – и работать с ними приятнее и надежнее, да и отдача от сотрудничества больше. С некоторыми агентами со временем устанавливаются не только служебные отношения, но и человеческие, дружеские.

– Согласен с тобой, – заметил Степан, внимательно слушавший монолог Виктора, – хотя дружеские или другие отношения с негласными помощниками не регламентированы нашими инструкциями. Это тема специфическая, скользкая… Ты же знаешь, что бывает, если опер вступает в интимные отношения с агентом-женщиной?!

Виктор согласно кивнул. Он знал, что за такое полагается взыскание, понижение в должности или даже увольнение.

Степан посмотрел на часы. Была половина двенадцатого.

– Наверное, пора спать, а то завтра расскажем новому начальству слишком много лишнего. Не поймут?! Как ты думаешь, начальники любят слишком умных подчиненных?

– Умных любят все, когда этот ум используется на пользу начальству. Следовательно, начальники должны уважать умных подчиненных, только чтобы они не были умнее их.

Оба были согласны с этим утверждением и потому спокойно заснули.

В конце недели на пятом и шестом этажах «конторы» Степан и Виктор уже примелькались. К ним стали подходить офицеры в основном Первого отдела, интересоваться, откуда они прибыли, на какую должность рассматриваются. Нашлись и знакомые по учебе в Новосибирске.

Несмотря на предупреждение кадровика о том, чтобы не вступать в ненужные разговоры, Степан и Виктор вскоре уже вместе с новыми знакомыми ходили на обед, общались. Конкретно говорить о новой работе до назначения считалось плохой приметой, поэтому эту тему они не затрагивали. Зато вечером продолжали задушевные беседы о прежней службе и о планах на будущее…

Сегодня Степан разоткровенничался и рассказал о том, что недавно ему пришлось в составе группы побывать в Японии, где они принимали от японских (читай: американских) спецслужб разобранные на части детали самолета, на котором к ним перелетел советский военный летчик Беленко.

Степан попал в эту группу потому, что обслуживал авиационное соединение, в составе которого была авиагруппа летчиков, участвовавших в парадах на Красной площади и регулярно вылетавших для показов новейших образцов техники за границу на авиасалоны во Францию, Швецию и другие страны.

– Знаешь, я сильно волновался, ведь до этого за границей в капиталистической стране был только раз – в Швеции и то десять дней. Но получилось всё просто здорово. Принимали нас с уважением, как специалистов, имеющих отношение к созданию и применению такой выдающейся техники. Американцы, конечно, самолет разобрали до винтика, все изучили и нам вернули в ящиках, на которых не преминули написать: «Работаете хорошо, почти догнали нас!»

– Были провокации? – поинтересовался Виктор, до этого ни разу не выезжавший за границу.

– Нет, про то, как Беленко сбежал на секретном боевом самолете в Японию, они знали больше нас. В номерах, где мы проживали, конечно, была установлена техника, нас слушали, но мы «бдили» и говорили только о бабах и водке.

– Саке пробовал?

– Да, нам даже дали в подарок по бутылке. Такая гадость! И пьют они её не холодной, а подогретой.

– Как начальники оценили работу?

– А никак! Мы с начальником особого отдела три дня сочиняли отчет, отправили в Москву. и с концами. Слава Богу, что не наказали. Зато теперь есть опыт общения с представителями иностранных спецслужб…

– Да уж, теперь ты попал во все их картотеки, как сотрудник КГБ. Гордись! – с долей зависти произнес Виктор. – А я в своей дыре только защищал секреты и вылавливал антисоветчиков…

– И много наловил? – пошутил Степан.

– Всего понемногу. Мне повезло, что я там раньше работал, поэтому знал оперативную обстановку, и люди меня знали, причем с лучшей стороны…

– Не знаю, но я бы не согласился быть опером там, где до этого служил офицером, – Степан поморщился и в знак отрицания замотал головой.

– В этом есть и свои плюсы, – пояснил Виктор. – В первый же месяц работы утром прихожу в отдел, а мне звонит знакомый старшина-сверхсрочник из Учебного центра (мы с ним до этого несколько лет в одной компании выпивали) и сообщает, что на КПП части на обложке книги выхода и возвращения машин он обнаружил антисоветскую надпись.

– Прямо уж антисоветскую? – недоверчиво переспросил Степан.

– Суди сам. Там было написано буквально следующее: «Коммунисты продали и предали нашу Родину. Отдали её на разграбление западным странам… Коммунистов надо убивать!» Ну и еще что-то в этом роде.

– Да уж, это самая настоящая антисоветчина. И что ты? – с интересом спросил Степан.

– Изъял журнал, сфотографировал, написал справку о сообщении от доверенного лица (этот старшина тут же из прежних знакомых по службе стал доверенным лицом КГБ), доложил начальнику…

– И что дальше?

– А дальше, как учили в Новосибирске, решил искать по почерку автора. Придумал с замполитом, что на политзанятиях надо заставить солдат писать конспект на тему о защите Родины, и там обязательно должны быть те же слова. Написали, и я стал сравнивать почерка…

– Сам?

– А кто же еще? У нас ОТУ (оперативно-технический отдел, где исследуют почерк) только в Горьком, за сто километров. Кроме того, хотелось самому лично попробовать, могу найти или нет?

– Ну, и что. Нашел? – с возрастающим интересом спросил Степан.

– Черта с два! Были образцы чуть-чуть похожие, но чуть-чуть ведь не считается…

– И дальше?

– Дальше проверил, все ли были на занятиях. Потом нашел образцы почерка отсутствующих – и снова мимо…

– Так и не нашел? – удивился Степан.

– Нашел, хотя начальник и оперы отдела уже сомневались в моих способностях. Нашел благодаря настойчивости и везению. Спрашиваю у старшины, кто еще не писал, он говорит – один в отпуске и еще один сидит на гауптвахте.

Я ему – пусть тот, что на гауптвахте, пишет. А он мне – о чем, о Родине же его не заставишь писать? Я тут же придумал: пусть пишет о том, за что сидит на гауптвахте. И как только он написал, мне не нужно было никаких специалистов-почерковедов – стало ясно, что это он!

– И чем закончилось?

– Для гарантии послали запрос ОТУ. Не прошло и года, как ответ пришел – на 96% почерка образцов идентичны. Мне показалось, что это была победа, но дело еще не было сделано. Вызвал солдата на беседу, намекнул, что надо каяться в содеянном. Он – ни в какую. Показал результаты экспертизы почерков из ОТУ, тоже не сдается. Около часа мучился, а он не признается. Честно говоря, мне стало не по себе – неужели ничего не могу?

– Да, мы не милиция, пыток не применяем. Только психологическое воздействие… – посочувствовал Виктору Степан.

– Но, когда я сказал, что если он сознается сейчас, то дело может ограничиться профилактикой. Тогда как раз КГБ стало объявлять официальное предостережение лицам, не доведшим преступление до конца. Я ему и объяснил, что если не сознается сам, то дело будет передано в суд.

– Развел неопытного малолетку!?

– Не такой он был наивный, как ты думаешь! Только тогда он сознался и объяснил, что написал данный текст от обиды на замполита части, который выгонял его из библиотеки. Там работала жена офицера, с которой у него были близкие отношения. А под разграблением страны коммунистами он имел в виду информацию родственницы, работавшей в Москве товароведом в Елисеевском магазине, которая рассказывала дома, что все дефицитные товары, в том числе икра, уходят за границу. Понимаешь, я был доволен тем, что удалось не только получить оперативную информацию, но и в короткий срок довести проверку до логического завершения.

– Да, нормально поработал! А по главной линии было что?

– Лично у меня не было, а один мой «источник» работал по серьезному делу, которое завершилось вербовкой разрабатываемого – одного из «СТА», вышедших на Красную площадь протестовать против ввода советских войск в Чехословакию.

– А у меня было. Была попытка измены Родине в форме бегства за границу. Как-нибудь расскажу, – поделился Степан, – но ты так и не рассказал, как попал сюда, в Центральный аппарат.

– Это и просто, и сложно. Как посмотреть… До перевода я с переменным успехом работал в этом отделе почти три года, до приезда в Гороховецкие лагеря начальника особого отдела МВО генерала Соколова. Тогда военные контрразведчики под его руководством на фоне армейских учений искали «засланного противником» учебного шпиона. Поздно вечером меня вызвали в гостиницу, и я предстал перед Соколовым. Генерал долго изучающе смотрел на меня и молчал. Потом я понял, почему он молчал, какие мысли и сомнения его одолевали.

Вскоре он сам все предельно откровенно рассказал мне. Рассказал более откровенно, чем все мои будущие непосредственные начальники на новом месте службы в Первом отделе. Все-таки прежнее поколение было лучше нас, настоящими чекистами, более смелыми и честными…

Но это произошло потом. В первый раз генерал, выдержав паузу, сказал: «Поймаешь “шпиона” – заходи!» И все. Но когда я уже был в дверях, он бросил вдогонку многозначительно: «Не поймаешь, все равно заходи…» Это выглядело очень странно и загадочно для меня, не посвященного в его мысли.

Разъяснила существо этой тайной миссии Соколова секретарь особого отдела Валентина Андреевна, красивая, умная женщина, к мнению которой прислушивался не только оперативный состав и новый начальник особого отдела подполковник Поминов, но и генерал Соколов. Она в свою очередь почему-то уважала и выделяла меня среди других работников отдела (только я оставался на время её отпуска ответственным за работу на шифровальной машине). Она и порекомендовала генералу сделать этот выбор.

Дело заключалось в том, что руководство военной контрразведки КГБ попросило Соколова найти среди своих подчиненных в особом отделе Московского округа кандидата для работы в центральном аппарате Третьего управления КГБ на «спецобъекте» – в заповедно-охотничьем хозяйстве «Барсуки», которое служило местом охоты и отдыха для членов Политбюро ЦК КПСС.

Найти кандидата на такое место службы, с более высоким званием и окладом, было на первый взгляд не так сложно, однако над этим местом словно витал злой рок. В течение нескольких лет подряд один за другим работники военной контрразведки уходили оттуда «по-плохому». Один контрразведчик там банально спился. Другой разбился на служебном мотоцикле. Третьего «убрали» в 24 часа с понижением, как не сработавшегося с высшим руководством Министерства обороны.

В связи с этим авторитет КГБ на таком ответственном участке деятельности, каким являлось оперативное обеспечение отдыха высшего руководства страны, был подорван настолько, что больше ошибаться руководители военной контрразведки уже не могли.

Получилось так, что Валентина Андреевна порекомендовала, и генерал Соколов после окончания учений еще раз вызвал меня и подробно и откровенно обрисовал ситуацию в «Барсуках». По его словам, с одной стороны, новый объект оперативного обслуживания был солидным и перспективным, но, с другой, оперработник там оказывался один на один против всех. Предшественниками были недовольны 2-й отдел (контрразведка), 9-го управление КГБ (охрана членов Политбюро), руководство Министерства обороны, начальник объекта, а понимающие ситуацию (к какой стороне выгоднее примкнуть!) негласные помощники от особиста шарахались как черт от ладана. Было над чем подумать.

Зато несомненным плюсом являлась работа в Центральном аппарате КГБ с соответствующим окладом и перспективами по службе, возможность выбраться из Гороховецких лагерей и со временем, возможно, получить квартиру в Москве… Минусом – острота ситуации, когда при малейшей оплошности потерять можно было все.

Я попросил разрешения посоветоваться с женой. Вечером после работы, когда рассказал ей о предложении генерала Соколова, она ответила: «Решай сам, тебе работать». И на следующий день я дал согласие. Это был шанс, другого такого могло не случиться никогда.

«Москва, как много в этом звуке…» Москва – столичный город. Город мечты для многих. И пусть не у всех мечтам суждено сбыться, но только Москва дает для этого самый большой шанс всем: артистам и ученым, политикам и военным, и сотрудникам спецслужб тоже. Даже разведчики-нелегалы проходят подготовку и получают назначение перед выездом «в мир иной» в Москве.

В 1974 году страной руководил Леонид Ильич Брежнев. Председателем КГБ с 1967 года был Юрий Андропов. В эти годы КГБ начал борьбу с диссидентами, русским и другими националистическими движениями. В 1974 году был выслан за границу и лишён гражданства Солженицын, а Андропов стал членом Политбюро. КГБ все больше влияло на процессы в общественной жизни страны и на внешнюю политику СССР.

Военная контрразведка с учетом важности выполняемых задач вскоре снова стала Главным управлением.

В пятницу они наконец попали на прием к начальнику военной контрразведки. Первым вызвали Ткаченко, он был старше по возрасту и в органах работал на два года больше.

После обычных штатных вопросов, на которые Ткаченко за дни собеседования в Главке отвечал не один раз, начальник военной контрразведки неожиданно задал прямой вопрос:

– У нас в оперативном обслуживании есть серьезный объект – Главное управление кадров Министерства обороны. Если мы вас назначим на эту должность, справитесь?

Ткаченко, привыкший отвечать на вопросы прямо и откровенно, без колебаний заявил:

– Так точно, справлюсь!

Генерал-лейтенант Душин внимательно посмотрел на него и слегка кивнул головой:

– Хорошо. Вы свободны…

Он знал, что Ткаченко планируется к назначению оперуполномоченным по ВДА ГРУ. Однако сегодня у него состоялась встреча с замминистра обороны генералом армии Шкадовым и тот, наслышанный об участившихся вербовках офицеров в войсках и штабах вооруженных сил, упомянул, что в подчиненном ему ГУКе нет постоянного оперативного работника КГБ.

Не было постоянных особистов также в Главном политическом управлении и в Главной инспекции МО СССР. Политуправление брать под контроль КГБ было невозможно по политическим соображениям. Партия была над органами КГБ, а не наоборот. Но, если военные сами поднимают этот вопрос о введении должности опера в ГУКе и Главной инспекции Министерства обороны, то контрразведка была двумя руками «за».

Это давало чекистам возможность через ГУК оперативно контролировать и кадровую политику, и кадровые назначения, а через Главную инспекцию – действительное состояние боеготовности вооруженных сил. Дело оставалось «за малым»: найти на эти «политические» должности достойных оперработников.

Излишне самоуверенный ответ Ткаченко не убедил генерала.

Следующим был Дмитриев.

Слегка разочарованный и утомленный Душин не стал долго пытать его и заметил:

– С вами уже беседовали в Первом отделе, в кадрах и парткоме. Вас рекомендуют для работы на специальный объект – заповедник «Барсуки», где вам придется лично общаться с членами Политбюро и решать оперативные вопросы с руководством 9-го Управления КГБ. Раньше вы такими вопросами не занимались…

Вопрос был риторическим. Душин знал то, чего пока не знал Дмитриев, – такими вопросами в военной контрразведке не занимался никто, кроме опытного зубра, бывшего опером Смерша еще во время войны, подполковника Макарова, который работал на объекте «Завидово». Но он там был на месте, был знаком лично с Брежневым, забирать его оттуда было невозможно, в «Барсуки» нужен был человек хотя бы отдаленно подобный Макарову.

– Так точно. Не занимался, – подтвердил Дмитриев.

– Как вы считаете, справитесь с этими задачами? – снова спросил Душин.

Этот нелегкий вопрос он задавал сейчас не столько этому капитану, сколько себе самому. Ведь с этими объектами у него была такая морока. Если в «Завидово» регулярно ездил генеральный секретарь Брежнев, руководители иностранных государств и изредка избранные члены Политбюро, в основном Громыко и Гречко, то в «Барсуки» ездили все остальные члены Политбюро и практически каждую неделю.

Ответственность была колоссальная. Поэтому хитрое руководство 9-го управления КГБ не брало эти объекты в свое оперативное обслуживание, мотивируя тем, что заповедники относились к Министерству обороны, которое курирует Третий главк. Малейший промах в работе не только оперработников военной контрразведки, но и военного руководства заповедников выливался в разборки на самом верху.

Чтобы держать руку на пульсе, Душин лично чуть ли не ежедневно созванивался, а при необходимости встречался с куратором этих объектов от Министерства обороны начальником Военно-охотничьего общества генерал-лейтенантом Ермашкевичем. Он понимал, что от этого нового особиста зависит немало. Или обстановка на объекте нормализуется, или, как прежде, придется снова лично гасить конфликты.

Душин снова вопросительно посмотрел на капитана.

– Товарищ генерал-лейтенант! Я постараюсь оправдать ваше доверие! – уверенно произнес Дмитриев.

Ему некуда было отступать. Во-первых, со слов генерала Соколова, откровеннее всех описавшего ему ситуацию в «Барсуках», он реально оценивал свои силы. Но, главное, не возвращаться же ему было обратно в Гороховецкие лагеря?

– Хорошо. Сегодня будет подписан приказ о вашем назначении. Сдавайте должность в особом отделе и приступайте к работе.

У кадровиков Виктор встретил Ткаченко. Тот выглядел растерянным и поинтересовался:

– Как у тебя прошла беседа?

– Мне было сказано: сегодня будет приказ о назначении в «Барсуки», то есть на объект, – вспомнив наставления подполковника Володина, поправился Виктор, – поэтому надо ехать в свой особый отдел, сдать должность и приступать к исполнению новых обязанностей.

Степан помолчал, потом рассказал о результатах собственного собеседования:

– Мне неожиданно предложили другую должность – обслуживать Главное управление кадров.

– Так это же здорово, – порадовался за коллегу Виктор.

– Я сказал, что справлюсь, а кадровики меня обругали – нельзя так отвечать. Надо говорить типа «Постараюсь оправдать ваше доверие!». Но я так не привык. Говорю, как есть. А кадровики мне говорят: «Ты нас подвел! Теперь жди другое назначение. Назад, конечно, не отправят, но в лучшем случае назначать опером на переменный состав Военно-дипломатической академии ГРУ».

– Ничего. Прорвемся. Хуже места, чем было у нас раньше, не будет. Это точно, – постарался поддержать его Виктор.

В тот же день они расстались и встретились через три месяца на партийном собрании Первого отдела. Сели рядом, перекинулись общими фразами, но пока еще рано было говорить о чем-то конкретном. Служба на новом месте только начиналась. Потом их встречи также были нечастыми. Каждый нашел друзей в коллективе своего отделения. Кроме того, делиться служебной информацией о работе с коллегами из других подразделений в Первом отделе было запрещено…

В середине семидесятых в КГБ царил культ Андропова. Это впоследствии стало модно писать, что сотрудники КГБ знали о странных нестыковках в биографии председателя КГБ, что на Лубянке за глаза называли Андропова Ювелиром.

Чекисты уважали Андропова за то, что он, в отличие от предшественников, став председателем КГБ, не устраивал чистку, оставив на своих постах опытных сотрудников, что с его приходом советские люди перестали ассоциировать чекистов с чистками и репрессиями во времена Сталина, Ежова и Берии.

Возможно, Андропов сам дал повод для слухов о своем еврейском происхождении, когда в начале своей карьеры в автобиографиях неоднократно или уклонялся от уточнения своей родословной, или указывал противоречивые сведения. Понять его можно. Время было такое – сначала, когда преследовали дворян и богачей, надо было подтверждать свое пролетарское происхождение, потом, когда начались гонения на евреев, пришлось придумывать версию о финском происхождении матери, которая якобы была подброшена в семью Флекенштейна.

Ряд аналитиков считают, что КГБ при Андропове, имитируя борьбу с диссидентами, недостаточно активно выявляло шпионов и заговорщиков.

Тем более странно и загадочно звучат слова, произнесенные им в речи на пленуме ЦК КПСС 15 июня 1983 года: «Если говорить откровенно, мы ещё до сих пор не изучили в должной мере общество, в котором живём и трудимся». Это так напоминает горбачевское: «Всей правды вы не узнаете никогда…»

Степану, тем не менее, вскоре тоже доверили важный и специфический объект – недавно созданный Институт военно-технической информации ГРУ. Здесь ему пришлось начинать работу с нуля. Надо было самостоятельно ознакомиться и понять сложную техническую строну деятельности Института, познакомиться с личным составом, изучить людей с различных точек зрения: с одними ему предстояло тесно контактировать официально, другим доверить непростую работу по оказанию негласной помощи органам.

Не считаясь со временем, Степан взялся за дело. Изучал оперативные и аналитические документы, общался с офицерами Института, иногда по несколько раз в день, переезжая с Лубянки на Полежаевскую. Вечерами или проводил «встречи» с источниками оперативной информации, или засиживался в своем рабочем кабинете в «Стекляшке», как называли здание ГРУ. Делал это без принуждения. Работа в контрразведке была делом всей его жизни. Кроме того, не забывал народную мудрость – «сначала ты работаешь на авторитет, потом он на тебя!».

Нужно отдать должное более опытным коллегам – Вдовиченко и Кожухову, которые ежедневно «подпитывали» его информацией о том, что представляет собой ГРУ, об особенностях установления доверительных отношений с офицерами военной разведки, а также о поведении в чекистском коллективе.

Из этих знаний и многих других тонкостей работы контрразведчиков в Центральном аппарате КГБ и складывался профессионализм Степана. Но, конечно, главное он должен был сделать сам. Стать «своим» среди контрразведчиков на Лубянке и среди разведчиков в ГРУ. Постепенно оба эти коллектива приняли его.

На всю жизнь ему запомнилась первая встреча и знакомство с начальником ГРУ генералом армии Ивашутиным. Пока ждал вызова, успел познакомиться с адъютантом начальника ГРУ Игорем Поповым. Оба были болельщиками «Спартака», поэтому легко нашлась тема для разговора и радости – накануне «Спартак» одержал очередную победу. Это скрасило время ожидания приема и позволило капитану Ткаченко сдержать естественное волнение от встречи со знаменитым военачальником.

Вскоре из кабинета вышел генерал-полковник, и порученец предложил Ткаченко пройти в кабинет. Несмотря на то, что он был в гражданской одежде, Ткаченко по военному представился сидящему за столом в просторном кабинете генералу армии. Он встал, твердыми шагами подошел к контрразведчику и протянул руку для приветствия. Ивашутин оказался невысокого роста, крепко сложенным человеком, с большими залысинами на седой голове.

– Проходите, садитесь, товарищ капитан! – генерал указал Степану на ближайшее место за столом.

Ткаченко сел за стол и доложил ему информацию, привезенную из КГБ. Генерал прочитал полученное от руководства военной контрразведки сообщение, расписался на нем и, возвращая документ, неожиданно спросил:

– Вы ведь новенький. Я вас не знаю, откуда будете?

– С Украины, точнее с Полесья. Отец всю жизнь работал машинистом паровоза, до войны и после… – начал рассказывать Степан.

– Интересно, какое совпадение – у меня отец тоже был машинистом. И на Полесье мне пришлось бывать неоднократно. Хорошо знаю эти места. Там после войны немало пришлось повоевать с недобитыми бандеровцами… – генерал задумался и замолчал.

Потом, словно очнувшись от нахлынувших воспоминаний, вернулся к теме разговора.

– Какие объекты обслуживаете?

– Информацию – Информационное управление ГРУ, товарищ генерал армии…

– Что я вам должен сказать, как старый контрразведчик, – это один из важнейших и сложных объектов в системе ГРУ. Объект основных устремлений противника. Здесь сосредоточены секреты, которые надо защищать, вам придется заниматься этим в первую очередь. Впрочем, руководство Первого отдела вас, конечно, проинструктировало, но лишний раз напомнить о важности этой работы, нелишне..

– Так точно, нелишне… – уверенно произнес Степан.

– А где до этого служили?

– На Украине и немного в Венгрии – в Южной группе войск.

– У генерала Галютина?

– Так точно…

– Знаю его. Генерал Галютин – прекрасный руководитель и воспитатель. Работать под его началом – хорошая школа! Ну, что же, желаю успехов в работе!

Для молодого чекиста, только начинающего оперативную работу в Центральном аппарате КГБ, встреча с живой легендой разведки ГРУ была впечатляющей и символической.

Из рассказов ветеранов Первого отдела он знал немало подробностей из героической биографии генерала Ивашутина. Он был активным участником Великой Отечественной войны, служил в Смерше, после войны возглавлял МГБ Украины, а в ГРУ был назначен с должности первого заместителя председателя КГБ СССР.

Капитану Ткаченко он показался доступным и родным человеком, располагающим к откровенности. В его присутствии забывалось о чинах и званиях, хотелось говорить, продолжить общение…

Но аудиенция была окончена и, попрощавшись, он покинул кабинет. Адъютант заметил его покрасневшее лицо и уши и поинтересовался:

– Ничего не случилось? А то ты такой напуганный и красный. Петр Иванович такой спокойный человек и к вашему брату он относится с уважением… – посмеиваясь, балагурил адъютант.

Он не раз видел, с какими чувствами и эмоциями выходят посетители, которые первый раз попадают на прием к генералу армии, поэтому отлично понимал их состояние.

– Мне ведь до этого ни разу не приходилось общаться с генералами армии. А он оказался таким человечным, обо всем меня расспросил, ободрил… – постарался объяснить свои эмоции Степан.

– Ничего. Чекисты из вашего отдела к нам приходят всерьез и надолго, так что с шефом придется встречаться еще не раз.

Так и произошло. Потом были встречи по различным поводам. Один раз даже пришлось обратиться за помощью в получении квартиры, когда одна только подпись генерала армии на документе помогала решать важные жизненные вопросы в судьбе контрразведчика.

Прошедший большой жизненный путь в органах КГБ, генерал Ивашутин на посту руководителя военной разведки продолжал считать и военных контрразведчиков своими коллегами. И такое отношение высоко ценили в военной контрразведке.

Служба в КГБ у Степана шла своим чередом и состояла из множества различных эпизодов.

Несколько раз в неделю спортивный организатор Главка майор Сухоруков или просто Серафимыч, агитировал в добровольно-принудительном порядке всех без исключения сотрудников принять участие в тренировках и в сдаче спортивных норм. Это важное мероприятие проводилось на стадионе «Динамо» или на базе ЦСКА в Тушине. Летом – легкая атлетика, а зимой – лыжи.

Степан, с юных лет занимавшийся спортом, особенно любил гимнастику. Здесь ему удалось занять достойное место в сборной Главка по бегу и сборной отдела по волейболу. Зимой он с легкостью сдавал на «отлично» нормативы по лыжам.

Когда оставалось время, старался не забывать свое давнее увлечение – писать стихи. Начал это еще в училище, когда ухаживал за своей нынешней женой Людмилой. Вначале читал ей стихи любимых с детства поэтов Есенина, Фета, Языкова, потом у памятника Пушкину, традиционном месте встреч влюбленных, решился прочесть свои, посвященные ей, единственной:

Огни реклам

смеялись, как живые,

ладья любви

нас улицей несла…

От глаз твоих, поющих,

головы я

не отрывал,

как руки от весла.

А мимо плыли

шали, кепки, шапки, —

несла в квартиры

пика их вода,

и только мы,

влюбленные, в охапке

высоких чувств

скользили в никуда.

Мы звонко по-синичьи

что-то пели,

неся сердцам

взаимно благодать,

но главного,

пожалуй, не успели

в коротко-длинном

плаванье сказать.

По реакции Людмилы Степан понял, она не только любит и понимает поэзию, но и разделяет его чувства. Вскоре они поженились, и у них родилась дочь.

В обязательную программу работы в отделе входило также участие в неофициальных мероприятиях – «брифингах», проводившихся по случаю дней рождения коллег и присвоения им очередных воинских званий. «Надо вливаться в коллектив», – поучали старшие товарищи, заодно приглядываясь к молодежи, чтобы знать, на что они способны, что можно им доверить. Вскоре присвоили звание майора и Степану.

Обмывали звание согласно традиции в кафе-пельменной неподалеку от площади Дзержинского попросту, по-офицерски. Собралось все отделение во главе с начальником полковником Седовым. В граненые стаканы разлили принесенную водку. Новоиспеченному майору Ткаченко налили полный стакан, в который суровый начальник бросил две больших звездочки со словами:

– Поздравляем с очередным высоким званием! Теперь ты старший офицер. Рад, что хорошо начинаешь службу в нашем отделении. Значит, поэты тоже могут хорошо работать!

Коллеги с радостными возгласами чокнулись надежными, как мужская дружба, гранеными стаканами, дружно выпили и принялись уплетать еще не остывшие пельмени. Ткаченко, допив водку до дна, вынул заслуженные звездочки, которые коллеги немедленно прикрепили к заранее приготовленным летным погонам с двумя просветами.

«Я так и думал, что начальнику уже доложили о моем увлечении стихами. А он этого страх как не любит. Точнее, не понимает. Жаль, конечно, зато теперь ясно, что он уже об этом знает и, с учетом неплохих результатов моей работы, относится к этому терпимо», – отметил для себя Ткаченко.

Жизнь продолжалась. Застолье шло своим чередом.

Коллеги выпили по второй и по третьей. Постепенно от основного русла разговора отделились ручейки, за сдвинутыми столами стало шумно и весело. Кто-то уже балагурил по поводу попадавших в поле зрения женщин избитые сентенции типа «плохих женщин не бывает, бывает мало водки». Друг Сергей вновь привлек внимание всего коллектива, рассказав анекдот в тему – про старших офицеров.

– Однажды двое собрались, чтобы обмыть очередные воинские звания одному присвоили майора, другому подполковника. Как это принято, обмывали долго и с удовольствием.

– Значит, водки было достаточно, – поддакнул кто-то.

– В конце «брифинга» они заспорили, кто из них старший офицер, – продолжил рассказ Сергей. – Подполковник убеждал, что подполковник – это старший офицер, а майор – еще нет. Майор, естественно, ссылался на Устав и не хотел уступать свое право считать себя старшим офицером.

Каждый стоял на своем. Они вышли на улицу, долго кричали и даже хватали друг друга за грудки. Тут их встретил во всем неприглядном виде патруль и отправил на гауптвахту. Вскоре состоялся суд офицерской чести и их снизили в воинском звании на ступень.

Когда звездочки на их погонах вернулись на исходные позиции, бывший подполковник, ставший майором, радостно отметил, что он был прав: «Ты, капитан, уже не старший офицер, а я, майор, как был, так и стался старшим!»

– Ты, Сергей, брось свои шуточки! Для нас, чекистов, такие анекдоты неактуальны! – предупредил Седов.

Непонятно было, шутит он или говорит всерьез. Поэтому Сергей на всякий случай замолчал, но, отвернувшись, всё же оставил последнее слово за собой: «Мое кредо – никогда не унывать!» – и скорчил такую рожу, что коллеги вновь засмеялись. Улыбнулся и Седов.

– Зато для нас всегда актуальны водка и бабы! – пошутил его заместитель подполковник Веселов.

Всезнающие официантки кафе давно знали, что эта веселая компания офицеров, регулярно посещающая кафе, служит в КГБ, и относились к ним без всякого подобострастия, просто как к хорошим клиентам. За все платят, выпивают в меру, не буянят, не бьют посуду. Комплименты говорят от души, некоторые не против, при случае, приударить за молоденькими официантками. Словом, люди как люди, хоть и с Лубянки.

Расходились по домам дружно, веселые и довольные. В основном все ехали на метро. Только начальник на служебной «Волге», да майор Михайлов, недавно назначенный в отдел после службы в ГСВГ, на новеньких личных «жигулях».

Впрочем, традиции обмывать звания, дни рождения и уход в отпуск соблюдались свято, но назавтра на службу – все должны прибыть как штык! Никаких оправданий, что проспал или голова болит, быть не могло по определению.

Как ни странно, но чекисты в жизни оставались обычными людьми. Они были не только военными, принявшими присягу на верность Родине, партии и легендарному ведомству Дзержинского, на гербе которого щит и меч… Это были мужчины в самом расцвете сил, симпатичные и эрудированные, веселые и находчивые. К тому же не бедные. Глядя на них, женщины невооруженным взглядом сразу определяют, что мужики эти заслуживают их внимания, хотя… есть в них что-то загадочное – этакое «второе дно».

Как шутливо изрек один из них: «Жене могу я изменить, но никогда её не брошу и Родину не предам!» Впрочем, партком КГБ таких шуток не понимал, и любой семейный скандал подвергался рассмотрению и приводил к соответствующим выводам, что было опасно для карьеры оступившегося чекиста.

Во второй половине 50-х годов началось ослабление международной напряженности. В 1958 году представители СССР, США и Великобритании начали переговоры о запрещении испытаний ядерного оружия. В Москве и Ленинграде была открыта выставка произведений американского художника Рокуэлла Кента, хотя сам он, лишенный заграничного паспорта, не мог присутствовать на ней.

Однако 26 июня 1958 года Верховный суд США признал, что Госдеп не имел юридического права отказывать американским гражданам в заграничных паспортах по политическим мотивам, и Рокуэлл Кент, Поль Робсон и другие представители прогрессивной общественности получили возможность посетить СССР.

В январе было подписано первое советско-американское двухгодичное соглашение об обменах в области науки, техники, образования и культуры. В те годы в Советском Союзе все выезжавшие за границу должны были получить разрешение ЦК КПСС, где без рекомендации и санкции КГБ, проводившего проверку, вопросы не решались.

Так в составе первой в истории советско-американских отношений группы студентов по обмену в Америку приехали участник Великой Отечественной войны инструктор ЦК КПСС Александр Яковлев и выпускник Ленинградского университета Олег Калугин, который начал службу в органах госбезопасности в 1952 году. Он был потомственным чекистом, отец Калугина в звании капитана являлся сотрудником службы НКВД по охране диппредставительств. В группе из восемнадцати человек десять были молодыми сотрудниками разведок – КГБ и ГРУ.

Калугина, как студента-стажера факультета журналистики, поселили в общежитии Колумбийского университета на 116-й улице Бродвея. Глядя на вечерний Манхэттен с его кричащими неоновыми вывесками и блеском шикарных автомобилей, он поначалу был поражен этим необычным, впечатляющим зрелищем, но, воспитанный советской пропагандой, посчитал недостойным комсомольского активиста и начинающего разведчика слепо поклоняться витрине западного образа жизни.

Поэтому, когда американский куратор спросил у Калугина: «Как вам понравился Бродвей?» – ответ оказался для него неожиданным. Вместо традиционного восторга и слов похвалы американскому чуду Калугин искренне ответил:

– Бродвей – это грандиозная рекламная вывеска Америки, но слишком вульгарная для вашей великой страны…

Сотрудник ЦРУ, выступавший в роли куратора советских стажеров, не нашел достойного ответа и взял Калугина на заметку – «он оригинал и стремится показать окружающим независимость своих суждений». Американские спецслужбы не могли не воспользоваться великолепной возможностью в течение года изучить каждого члена группы советских стажеров, находившихся в Колумбийском университете, выбрать из них подходящих кандидатов для подготовки будущей агентуры влияния на перспективу или завербовать агента прямо в Америке.

Калугин привлек их внимание тем, что, по его высказываниям и отзывам коллег, имел связи в высоких партийных кругах и среди творческой интеллигенции Ленинграда. Кроме того, он был амбициозен и кичился тем, что по любому поводу стремился высказать собственное мнение. Он не скрывал, что его поразила открытость западного мира, возможность неограниченного познания, свободного выражения своих мыслей, хотя от своих коммунистических убеждений не отказывался.

Куратор доложил руководству, что целесообразно начать с ним игру в поддавки. Если он является сотрудником или агентом КГБ, то явно захочет отличиться перед своим начальством и попытается найти в Нью-Йорке подходящий объект для вербовки.

– Действуйте, Майк, в любом случае мы ничего не теряем. Если Калугин не клюнет на нашу наживку, мы точно будем знать, что он не агент КГБ. Если начнет разработку нашего объекта, то мы сможем внедрить русским своего агента и начнем снабжать их дезинформацией, – рассудил заместитель начальника советского отдела ЦРУ.

– А если они откажутся от вербовки нашего человека, испугавшись подставы? – перестраховываясь, высказал сомнение Майк.

– Тогда они просто прервут контакт и будут молчать. Мы на своей территории. Все козыри у нас в руках. Если советская разведка «покажет свои уши» в этой истории, мы устроим в СМИ такой скандал, что им мало не покажется. Мы обвиним их в том, что Советы попытались использовать канал культурного и научного обмена для шпионажа и добывания в США государственных секретов! Так что действуйте смело, но осмотрительно, не торопясь. Если сорвется с Калугиным, подставу можно повторить со вторым кандидатом из стажеров – это не вызовет никакого подозрения. Ведь, по легенде, наш агент – советский патриот, который ищет возможность оказать услугу своей родине…

Агентом был ученый, американец российского происхождения, которого Калугин завербовал, несмотря на инструкции руководства разведки не лезть в вербовочную работу. Он не мог упустить свой шанс.

Ситуация развивалась по намеченному ЦРУ сценарию. Вскоре на улице с Калугиным заговорили незнакомые мужчина и женщина.

– Простите за вопрос, но вы только что попрощались со своими знакомыми и говорили на русском языке без акцента. Вы действительно русский, из России? – спросил немолодой, интеллигентного вида мужчина. Женщина, стоявшая рядом, очевидно его жена, в это время доброжелательно улыбалась Калугину.

– Да, я русский, нахожусь в Америке на стажировке в Колумбийском университете, – с гордостью представился Калугин.

– Мы тоже русские, с Украины, нас во время войны вывезли в Германию, но после войны, после всех зверств фашистов, мы не могли там больше находиться и выехали в Америку. Моя фамилия Котлобай, можно просто Анатолий, а это моя жена Анна, – представился мужчина.

– Простите, а где вы живете в России? – с еще более доброжелательной улыбкой поинтересовалась Анна.

– Я из Питера, из Ленинграда, закончил Ленинградский университет, – охотно сообщил Калугин.

– Я хотя и жил на Украине, но тоже стажировался на химфаке Ленинградского университета. Мы с вами почти коллеги. Не возражаете, если мы пригласим вас в кафе. Так приятно встретить и поговорить с русским человеком. Так хорошо, что сейчас стали налаживаться контакты между нашими странами и такое общение стало возможным, – убежденно говорил Анатолий.

– Хорошо, – с удовольствием принял приглашение Калугин.

В кафе Анатолий рассказал, что в настоящее время он работает в химической корпорации, а жена менеджером в торговой фирме. Уже более десяти лет они живут в Нью-Йорке, но с соотечественниками с Брайтон-Бич не общаются.

Наклонившись к Калугину, Анатолий прошептал ему на ухо:

– Вообще, в последние годы я непосредственно работаю над созданием твердого ракетного топлива. Но, знаете, тоскую по родине, и у меня давно созрело желание поставлять информацию для КГБ, для моей бывшей родины, в которую так хотелось бы вернуться.

Калугин в этой ситуации почувствовал себя суперменом. Он понимал, что именно сейчас решается его судьба и его будущая карьера. Он мог встать и уйти, прикинувшись непонимающим, и за границей больше никогда не заводить разговор на улице с незнакомыми людьми. Мог заявить, что это провокация, и устроить публичный скандал. В этих случаях начальники из КГБ ни в чем не упрекнули бы его. Наоборот, похвалили бы за бдительность и осторожность.

Но сейчас ему выпадал редкий шанс отличиться, заявить о себе и обеспечить перспективу карьеры на несколько шагов вперед. Возможно, в этот момент он не анализировал ситуацию столь подробно, да на это и не было времени, но интуитивно он мгновенно просчитал все возможные варианты и понял – сейчас или никогда.

– Я действительно русский, гражданин СССР, но я – всего лишь стажер, и возможно, вы обратились не по адресу… – сдержанно произнес Калугин.

На лице Анатолия отразилось разочарование, и он тихо, но настойчиво произнес:

– Я настаиваю на своем предложении, пожалуйста, помогите нам!

– Но я ведь тоже патриот своей родины, поэтому обязан сообщить в посольство о вашем предложении, и там примут соответствующее решение, – завершил свою мысль Калугин.

Они договорились о встрече через неделю. И на следующую встречу с Анатолием Калугин пришел уже с заместителем резидента ПГУ по технической разведке. Центр неожиданно быстро дал положительный ответ. Это было разрешение на разработку и вербовку Котлобая с участием стажера Калугина.

На следующей встрече Анатолий Котлобай был завербован под псевдонимом «Кук» и передал приготовленное заранее описание технологии изготовления твердого ракетного топлива. Затем от него были получены образцы топлива и детальный анализ состояния химической промышленности СССР, сделанный американцами.

По возвращении из командировки в США Калугин был награжден орденом «Знак Почета». Он не ошибся, теперь ему была обеспечена блестящая карьера в разведке КГБ.

Однако довольно быстро работы советского института, которому была передана информация завербованного Калугиным агента, зашли в тупик. Не считая потраченного зря времени, причиненный этим ущерб составил более 150 миллионов долларов. Тогда в КГБ зародились подозрения в отношении агента «Кука» и роли в этом деле стажера Калугина.

«Кук» продолжал сотрудничество с КГБ вплоть до 1964 года, когда якобы возникла опасность расшифровки и ему пришлось бежать в СССР. Ему была предоставлена квартира и работа в Институте мировой экономики и международных отношений. Однако дальнейшая проверка выявила, что перед «побегом» «Кук» успел выгодно продать квартиру, отправил в Москву ценные вещи и картины и снял со счетов все свои накопления. Эти обстоятельства бегства дали основания контрразведке начать разработку Кука как двойного агента и подставу американских спецслужб.

В 1978 году Московское УКГБ устанавливает, что первые донесения «Кука» были дезинформацией, но заводит на него дело о валютных операциях (?).

Калугин в это время по рекомендации авторитетных генералов разведки Саломатина и Иванова уже работает начальником Управления «К» ПГУ, он генерал-майор. В этот период службы коллеги отмечают у него тягу к богемному образу жизни и стремление обзаводиться влиятельными связями. Среди его близких знакомых были Мравинский, Товстоногов, Темирканов, Пиотровский, Яковлев. Ходили неподтвержденные слухи о его родственных связях с маршалом Устиновым и председателем Совмина Косыгиным.

Он действительно умел расположить к себе нужных людей, позвонить по телефону любому ответственному сотруднику ЦК КПСС. Фактом остается то, что Олег Калугин быстро стал самым молодым генералом КГБ.

Узнав об аресте агента, Калугин неудачно пытается вытащить «Кука» из тюрьмы, что дает основания подозревать, что он знал или догадывался о подставе, но пошел на вербовку из карьеристских побуждений, а теперь пытался скрыть следы этой аферы.

Когда об этом было доложено Андропову, он приказал допрос «Кука» поручить Калугину. Камеру в Лефортово оснастили видеонаблюдением, которое показало: в начале допроса он подал агенту знак – молчать.

Главный вопрос, который требует ответа – почему супруги Котлобай подошли именно к Калугину? Как они нашли советских стажеров и почему среди них выбрали именно его? После этого подозрительного контакта Калугина и Котлобая их обоих надо было тщательно проверять.

Яковлев, как и Калугин, в 1958–1959 годах стажировался в Русском институте (советологический центр) Колумбийского университета США – центре американской закрытой масонской сети, финансируемом фондом Рокфеллера, которым руководил ярый враг СССР Збигнев Бжезинский.

Яковлева командировали в Америку после работы инструктором ЦК КПСС и учебы в аспирантуре Академии общественных наук на кафедре международного коммунистического и рабочего движения, а рекомендовал его международный отдел ЦК, который возглавлял Куусинен, имевший контакты с масонами, а курировал Андропов. Оба знали Яковлева по работе в Ярославской области и Карело-Финской АССР.

Стажировка осуществлялась в рамках международной Фулбрайтовской программы обмена студентами и аспирантами после подписанного в январе 1958 года Хрущевым и Эйзенхауэром соглашения об академическом обмене. По условиям программы стажер должен был знать язык страны пребывания и быть не старше 35 лет.

Яковлеву до критического возраста оставалось два месяца, и он не знал английский язык, поэтому в Нью-Йорке его одного направили на специальные курсы International House Американского лингвистического центра, где он «по отдельной программе» занимался языком до конца пребывания в США.

Яковлев, прошедший войну и являвшийся номенклатурным работником партии, лучше других стажеров понимал, что является объектом разработки американских спецслужб, но сознательно пошел на несанкционированный контакт с американцами. Когда КГБ об этом стало известно, пытался объяснить, что хотел получить от американцев нужные для советской страны материалы из закрытой библиотеки.

Поведение Яковлева после возвращения со стажировки полностью отвечало статусу агента влияния. Работая на ответственных должностях в ЦК КПСС, он «прославился» статьей «Против антиисторизма», где назвал русских писателей-деревенщиков «русскими националистами и шовинистами», которым нет места в интернациональном советском обществе, резко критиковал зарождающееся патриотическое движение и призывал к расправе с его выразителями, которые в результате подверглись репрессиям.

Однако он просчитался – писатели пожаловались на клевету в ЦК и лично Брежневу, который сказал: «Этот проходимец хочет нас поссорить с русской интеллигенцией».

Несмотря на подпорченную репутацию, Яковлева, благодаря покровительству Суслова, отправили послом в Канаду, где он начал активно устанавливать доверительные отношения с видными масонами, в том числе с премьер-министром Трюдо. Здесь в КГБ стала поступать информация о недовольстве им своим положением, о негативном отношении к московским властям, о чем было известно также и канадцам.

Вскоре после приезда Яковлева в Канаду сотрудник резидентуры ПГУ в Оттаве получил от влиятельного английского бизнесмена предупреждение об осторожности в работе с новым шефом, который находится «под колпаком» у американцев. Через полгода Эймс сообщил, что в ЦРУ, еще со времен стажировки в Колумбийском университете, Яковлева считают «своим человеком» и возлагают на него «большие надежды».

Сотрудники резидентуры фиксировали вызывающе широкий образ жизни Яковлева, у которого регулярно появлялись очень дорогие вещи, абсолютно несовместимые с его официальными денежными доходами. Он также регулярно совершал тайные визиты к западным политикам, не согласовывая их с МИД и КГБ. Однако, когда на Политбюро председатель КГБ Андропов предложил под любым предлогом снять Яковлева с занимаемой должности, Суслов сурово заявил: «Товарища Яковлева на должность посла не КГБ назначал, а партия».

В мае 1978 года, после побега Шевченко, Яковлев в беседе с членом канадского правительства одобрил поступок Шевченко и допустил несанкционированное разглашение сведений, составляющих государственную тайну. Он сообщил подробности операции «Турнир», в ходе которой в агентурную сеть канадских спецслужб был внедрен сотрудник КГБ, что привело к громкому политическому скандалу.

Очевидно, в этот период Яковлев выступал в роли связующего звена между воспитанными Андроповым партийными диссидентами и западными элитами. Именно к нему в Канаду в 1981 году был направлен протеже Андропова новый член Политбюро Горбачев. Не случайно обнаглевший от безнаказанности Яковлев во время визита Горбачева заявил канадской прессе:

– Михаил Сергеевич отсыпается, мы всю ночь пробеседовали. Но если вас что-то интересует, то спрашивайте у меня – Горбачёв мыслит, как и я.

Запад, следуя неписаной традиции, устроил тогда Горбачеву первые своеобразные «смотрины», после которых его поведение изменилось до неузнаваемости. Во время следующей зарубежной поездки после встречи с ним Тэтчер откровенно сказала:

– Горби наш человек, с ним можно иметь дело.

Бывший директор ЦРУ Колби в 1992 году по поводу американских агентов влияния в СССР высказался еще более откровенно: «Вообще-то все новое руководство России было создано Андроповым…»

В 2001 году наступило время сознаваться и для Яковлева, который подтвердил:

– Меня шесть лет на всех съездах и пленумах обвиняли в том, что я вместе с Шеварднадзе и Горбачевым развалил коммунистическое движение. И в каком-то смысле это так и есть. Нам, двум-трём «нетвердокаменным» из Политбюро, всё время приходилось идти на компромиссы. Тут немножечко задобрить, там чуть-чуть отступить. Отвяжутся, мы дальше идем. И ситуация развивалась вперед… На первых порах перестройки нам пришлось частично лгать, лицемерить, лукавить – другого пути не было. Мы должны были – и в этом специфика перестройки тоталитарного строя – сломать тоталитарную Коммунистическую партию.

В России у Яковлева была кличка «Папа», какая кличка у него была в ЦРУ, мы узнаем нескоро, – доступ к особоохраняемой спецкартотеке американской агентуры не имеют даже президенты США.

Рассказывать какие-то подробности о «специфической» деятельности объекта «Барсуки» Виктор считал неэтичным и нецелесообразным, учитывая, что этот объект в то время замыкался на 9-е управление КГБ (охрану), а затем на Службу Коржакова, и продолжает функционировать в системе ФСО и сейчас. Работать там Виктору было не только сложно и опасно, но и интересно.

Первый секретарь Калужского обкома КПСС Кандрёнков, секретари Обнинского горкома и Жуковского райкома были в «Барсуках» постоянными гостями и советниками. Их задача состояла в обеспечении максимально благоприятных условий для проезда и пребывания на территории области членов Политбюро, чтобы упредить возможные нарекания с их стороны в свой адрес. Все замечания и пожелания, которые доводили до них руководитель объекта полковник Яворовский и Виктор, ими учитывались и разрешались незамедлительно.

Контингент на объекте был специфический – руководство из военных, а гражданский персонал: охотоведы, егеря, работники гостиниц – из местных жителей. Все это с годами работы приобрело «крутой замес» из традиций и интриг, которых хватило бы на несколько «мадридских дворов».

Впрочем, такая ситуация существует везде, где люди соприкасаются с высшими руководителями государства, с «сильными мира сего», и становятся обладателями мелких и немелких секретов, связанных с политической деятельностью и частной жизнью этих лиц.

Особенно это проявлялось на примере скандального интереса к любимому месту отдыха Брежнева, которое впоследствии стало официальной президентской загородной резиденцией «Завидово». Об этом немало было написано и показано в художественных и документальных фильмах. О «Барсуках» – практически ничего.

Нельзя не остановиться на некоторых ложных стереотипах, связанных с деятельностью охотхозяйства, которые было принято называть спецмероприятиями. Например, многие любили повторять придуманные кем-то байки, что кабанов или оленей привязывают на площадке перед приездом охотников. О лосях почему-то так не говорили. Наверное, сложно было представить, чем и к чему можно привязать могучего зверя…

Это, конечно, анекдот, хотя некоторая почва для подобных спекуляций имеется. В действительности все происходило гораздо проще – в лесу, на тропе, по которой в естественной природе постоянно проходят дикие животные, строилась деревянная вышка, с которой потом и стреляли «высокие гости».

Перед вышкой на небольшой поляне строилась кормушка, где разбрасывались рыба (тогда это был дефицитный для простых советских граждан серебристый хек), зерно или комбикорм. Делалось это вечером, в одно и то же время, незадолго до выхода на площадку зверей или, правильнее сказать, диких животных. На вышке ежедневно, точнее еженощно, дежурил егерь или начальник охотничьего участка, который в специальном журнале фиксировал время выхода и количество оленей, кабанов, лис и прочего зверья на подкормку.

В соответствии с этим графиком во время «спецмероприятий» охотников привозили на вышку за полчаса до прихода зверей. Оставалось лишь сидеть тихо, не курить до и после выхода зверей, выстрелить с расстояния в 15–20 метров из карабина с оптическим прицелом точно в цель.

Однако сделать это высокопоставленному охотнику тоже было не так просто. Чтобы не спугнуть зверя, надо сидеть тихо и не курить, ведь звери были живыми, хитрыми, они постоянно активно двигались, поэтому попасть в них было не так-то просто. Особенно зимой, на морозе и ветру. Кроме того, можно было попасть, но не убить, а только ранить.

Тогда егеря уже без участия охотника «добирали» раненое животное, то есть действительно шли по кровавому следу и добивали его, а если не получалось найти этого зверя, то убивали другого похожего кабана или оленя. При этом гостю объявлялось, что убил именно он.

Очень редко, но бывало, что в высоком госте просыпался инстинкт охотника или «заготовителя», и он или сам настреливал за охоту слишком много дичи, или заведомо обманывал егерей, заявляя им, что убил или ранил больше, чем было на самом деле. Гость знал, что ему не будут прекословить и необходимое количество дичи «доберут».

Особенно этим отличался один из кандидатов в члены Политбюро, П., что егерям было известно и не вызывало у них одобрения. За глаза они называли его «заготовителем».

Некоторые охотники зачастую вообще не стреляли по животным, а ограничивались только наблюдением и отдыхом на природе (Косыгин), но это случалось редко. Бывало, что на охоту или рыбалку приезжали явно не с целью охоты, а чтобы подальше от посторонних глаз обменяться мнениями с «единомышленниками».

Опытный глаз Виктора со временем отметил закономерность: часто это случалось накануне важных внутриполитических мероприятий. Особенно часто вместе приезжали товарищи Подгорный, Полянский, Кириленко, Гречко, Громыко. Нетрудно заметить, что все они были выходцами с Украины, и впоследствии их окрестили «днепропетровской группировкой». Роль тамады у них обычно выполнял Полянский, несмотря на то, что был младше других по возрасту и по положению.

В последние годы Брежнев брал с собой в «Завидово» только Гречко и Громыко, и даже они ездили туда только по его личному приглашению, тогда как в «Барсуки» приехать мог каждый член и кандидат в члены Политбюро.

Естественно, что продукты и напитки для членов Политбюро привозились из Москвы со «спецкухни» в опечатанных металлических ящиках. Аппетит на природе, особенно после охоты, у товарищей был соответствующим – поэтому съедалось и выпивалось всего изрядное количество.

В жизни, как известно, не бывает без исключений. В «Барсуках» существовали собственные фирменные блюда – сырокопченая колбаса из мяса кабана, лося и оленя, которая изготовлялась в спеццехе на Калужском мясокомбинате, парное молоко с собственной фермы, соленые грибы, варенье из земляники и черники и другие разносолы, о существовании которых члены Политбюро знали и под настроение требовали подать к столу.

Обычно все эти продукты заранее проверялись сотрудниками 9-го Управления, но кое-что могло попасть на стол и без проверки. Слава Богу, за время работы в «Барсуках» Виктора каких-то неприятных эксцессов в связи с этим не случилось.

В быту члены Политбюро были простыми, общительными, доброжелательными людьми, особенно если учесть, что приезжали они сюда не работать, а отдыхать.

Очевидно, эти обстоятельства и послужили основанием, чтобы помощник министра обороны Гречко генерал-лейтенант Сидоров, впоследствии занимавший должность заместителя начальника Академии Советской армии (ГРУ), однажды спросил у своего шефа: «Андрей Антонович! Знаете, кто у нас хорошо живет?»

Гречко насторожился, но молчаливо кивнул, дав разрешение на ответ. И генерал Сидоров произнес сакраментальное: «КТО РАНЬШЕ ХОРОШО ЖИЛ, ТЕ И СЕЙЧАС ХОРОШО ЖИВУТ!»

Это он неплохо сказанул, разве только пальцем не показал на тех, кто хорошо живет. Маршал сообразил, на что генерал намекает, и хотя остроумие порученца ему не понравилось, он лишь неодобрительно хмыкнул: «Ну, ты даешь!»

Давали, как известно, все вместе. Гречко на посту министра обороны и до этого по-настоящему уважали в армии, не только за прошлые фронтовые заслуги, но и за стратегическое мышление, за понимание нужд армии и заботу о подчиненных. Однако из песни слова не выкинешь. Были у него и слабости. Так, случалось, специально посланными по его заданию самолетами военно-транспортной авиации в Москву доставляли из Молдавии и Украины любимых им известных всей стране певиц.

В день смерти маршала Гречко на даче сотрудниками административного отдела ЦК и военной контрразведки на предмет изъятия возможно имевшихся там секретных документов был вскрыт его сейф в комнате отдыха. К удивлению присутствующих, секретных документов там не оказалось. Зато было обнаружено и изъято по описи большое количество денег, иностранной валюты, а также драгоценных камней, привезенных им из командировок в Индию, и множество фотографий молоденьких женщин.

Характерна и трагическая судьба членов его семьи. Сейчас принято считать, что первой вкусила запретные плоды от жизни не по средствам дочь Брежнева Галина, но так же вели себя дети и многих других руководителей государства и их приближенных.

Например, дочь Гречко родила двух девочек вне брака. История это романтическая, но конец ее печален. Маршал Гречко, чтобы избежать огласки, вынужден был удочерить их. Однако, привыкшие к привольной жизни при отце-дедушке, они не справились с бременем ответственности, сопутствующим богатству и славе, и вскоре после смерти маршала покинули сей мир в сравнительно молодом возрасте. Одной из основных причин их гибели послужил алкоголизм.

Этим отличалось также немало высоких должностных лиц в окружении Гречко. Так, его адъютанты П. и О. длительное время страдали алкоголизмом. Один из них допился до белой горячки и в дневное время на глазах прохожих залезал на деревья перед зданием Генштаба. Другой работник секретариата министра обороны, кроме злоупотребления алкоголем, систематически присваивал подаренные министру импортные авторучки, фломастеры и другие канцелярские принадлежности и сдавал их в комиссионные магазины для извлечения прибыли. Оба были досрочно уволены в запас.

В то время в «Барсуках» сложился сильный коллектив из интересных людей, в полном смысле слова, личностей. Это были начальник охотхозяйства полковник Юдин, который всех фамильярно называл Милка, поэтому за глаза практически его тоже звали Милкой. Его сменили полковники Сидорчук, а затем Одинец, сначала работавший в заповеднике начальником ветеринарной службы. Главными охотоведами там вместе с Виктором работали Гурьянов и Сичкарук, а начальником центрального участка Владимир Смирнов.

Все они были хорошо известны в Калужской области и в Москве, особенно тем, кто посещал охотхозяйство в качестве их личных гостей. Виктор, знавший их много лет, имел об этих людях свое мнение. Но несомненным является то, что аура тех мест и авторитет личностей людей, работавших в «Барсуках» и «Завидово», оставляли неизгладимый след в памяти у всех, кто с ними соприкасался, несмотря на разницу в служебном положении.

Не случайно, что члены Политбюро с особенной теплотой общались с некоторыми сотрудниками хозяйства, дарили им небольшие подарки, приглашали в гости в Москву, предлагали путевки за границу, посещение театров и выставок, на которые купить билеты простому смертному было невозможно. Однако, по неписаным законам придворного этикета, принимать подобные знаки внимания со стороны высоких гостей было не принято.

Обычно от подарков с благодарностью отказывались, кроме, пожалуй, одного случая, когда руководство заповедника совершило коллективную поездку в Большой театр. Виктор среди них тоже сидел и с удовольствием наблюдал, как знаменитые артисты Большого театра удивленно вытягивают на сцене шеи, чтобы рассмотреть и понять, что за странная публика сегодня сидит в директорской ложе.

С оперативной работой всё оказалось гораздо сложнее.

Руководство отдела, внимательно наблюдавшее за работой объектовиков, не могло ежедневно контролировать его работу. Связь ограничивалась телефонными звонками, Но раз в неделю Виктор должен были приезжать с оперативными документами на доклад в Москву, где его опрашивали и инструктировали по полной программе.

Вскоре установилась такая практика. В Москве Виктор вначале шел к руководству 2-го отдела 9-го управления КГБ (в «девятку», как принято было говорить). Там с ним встречались руководитель Второго отдела (контрразведка в 9-м управлении), его заместитель и начальник отделения, курировавший загородные объекты и дачи членов Политбюро. Надо отметить, что они, в отличие от руководства 3-го главка, относились к Виктору по-отечески, исключительно уважительно, внимательно выслушивали, помогали советом и делом и всячески опекали.

Возможно, такой стиль общения они считали оптимальным. Формально Виктор им не подчинялся, свою агентуру на объекте перед ними не раскрывал, но по линейному принципу работы они являлись кураторами, и при решении оперативных вопросов за ними всегда было последнее слово.

Когда Виктор уже полностью освоился на объекте, у него произошел небольшой инцидент с собственным руководством. При докладе одного из документов заместитель начальника отдела предложил ему внести изменения в план мероприятий. Виктор попытался отстоять собственную позицию, даже сослался на то, что такой вариант действий уже согласован с 9-м управлением.

Начальник настаивал на своем, и Виктор вынужден был согласиться. Однако, приехав на следующей неделе, он представил руководству переработанный документ, в котором формулировки были изменены, но суть оставалась прежней. Опытный начальник не только не забыл о своем требовании, но и быстро разглядел хитрость Виктора.

– Вы оставили всё, как было? – недовольно заметил он.

– Я исправил документ, насколько это возможно… – пояснил Виктор, всё еще не сдавая позиции.

– Хорошо. Если вы не согласны с мнением руководства отдела, в таком случае идите к начальнику Главка и решайте вопрос с ним! – жестко потребовал начальник.

Виктор мгновенно уловил, чем может кончиться этот инцидент. Если он будет упорствовать, точнее, проявит упрямство, то весь его наработанный большим трудом авторитет мгновенно испарится, и в лице одного из руководителей отдела он наживет врага. Высшее начальство в споре между начальником и подчиненным всегда встанет на сторону начальника.

Он молча взял со стола документ, вышел в соседний кабинет, переписал его так, как требовал руководитель, и через полчаса вновь положил на стол перед ним.

– Вот это другое дело! – удовлетворенно произнес начальник.

Больше они никогда вслух не вспоминали о произошедшем. Начальник, возможно, и забыл, но Виктор еще раз зарубил себе на носу непреложную житейскую истину – не спорь с начальством по пустякам. (А по крупному – тем более!)

Однако иногда всё-таки позволял себе роскошь, свойственную большинству русских людей, – непреодолимую тягу постучаться головой об стену, проверяя на крепость и стену, и голову. Но делал он это теперь по собственной системе. Если точно знаешь, что начальник ошибается, можно тактично попытаться его переубедить доводами. Только один раз! Но если начальник не согласился, то второй раз с ним спорить бесполезно и небезопасно.

Приходилось Виктору также постоянно контактировать с райотделами КГБ в Серпухове (это было УКГБ по Московской области) и в Обнинске, Боровске и Жукове (УКГБ по Калужской области). Вначале руководство заповедника предложило Виктору совершать поездки на мотоцикле с коляской, но он тактично уклонился от этого подарка. Один из предшественников на этом мотоцикле уже разбился насмерть. Кроме того, в дождь или снег дальние поездки были не самыми удобными.

Но, главное, не то было время, чтобы старший оперуполномоченный Центрального аппарата КГБ разъезжал на служебные встречи на мотоцикле. Ему без особых возражений выделили «уазик», которым управляли водители, возившие на спецмероприятиях членов Политбюро. Водителями «уазов» являлись солдаты срочной службы, среди которых были и агенты Виктора, так что ему удобно было проводить с ними встречи.

Со временем ему удалось восстановить авторитет особистов на объекте, создать надежные оперативные позиции среди сотрудников заповедника и в окружении. Виктор со всеми – с офицерами и прапорщиками роты охраны, с егерями и работниками гостиниц, со связистами и доярками подсобного хозяйства, вел себя ровно, называл их только по имени и отчеству. Этому во многом способствовала и его жена, которая вела себя скромно и пользовалась среди сотрудников большим уважением.

Жены особистов еще в большей степени являются «декабристками», чем жены офицеров. Офицерские жены в гарнизонах могут свободно общаться и дружить друг с другом, любительницы острых ощущений даже заводить романы на стороне. Но считалось, что особист своей жене не позволит общаться с кем попало, да и офицерский коллектив всегда относится к ней подозрительно, считая, что она любую услышанную информацию может сообщить мужу, что было недалеко от истины.

С членами Политбюро Виктор также старался общаться в исключительных случаях. На вершине власти не бывает мелочей, тут все на виду, и невозможно предусмотреть, как твое слово отзовется, какой «шаг в сторону» может оказаться последним.

В первые месяцы работы в заповеднике Виктору многое было в диковинку. Однажды, когда члены Политбюро вышли из машин и зашли в гостиницу, водитель одного из ЗИЛов предложил Виктору:

– Товарищ капитан, вы сейчас домой, давайте вас подброшу по пути до гаража… – он распахнул переднюю дверь лимузина, и Виктор впервые в жизни оказался в знаменитом «членовозе».

Доехав до гаража, он вышел из машины со смутным чувством беспокойства. «Что произошло-то?» – подумал Виктор и сам моментально ответил себе: «Я не должен был садится в эту машину. Если что-то случится с машиной или высокопоставленный пассажир, не дай бог, заболеет, может выясниться, что я был в машине, и придется доказывать, что не верблюд, а просто глупый опер!»

С тех пор он ни разу не садился в правительственный лимузин. Впрочем, нет… В «Барсуках» не садился, а в другой раз – было дело. И тогда по закону подлости произошло ЧП, хотя для Виктора обошлось без последствий.

Сменщик Виктора в заповеднике, капитан Бокарев, имел неосторожность не только сесть в ЗИЛ министра обороны, но и заглянуть в багажник. Ничего личного, просто из любопытства! Министр обороны маршал Соколов узнал об этом немедленно и в тот же день вечером позвонил Андропову с просьбой убрать нескромного особиста.

На следующий день Бокарева в «Барсуках» уже не было. Но и этого обиженному министру показалось мало. Через неделю он приехал и поинтересовался у начальника заповедника, уехал ли военный контрразведчик.

– Так точно, товарищ министр обороны! В тот же день уехал, только жена осталась… – подобострастно отрапортовал начальник заповедника.

– Чтобы завтра же её здесь не было! – последовал приказ министра.

На следующий день вынуждена была покинуть вотчину министра и жена контрразведчика.

Неожиданности подстерегали Виктора на каждом шагу. Как-то после завершения спецмероприятий, когда члены Политбюро уехали в Москву, оставшиеся сотрудники «девятки», начальник заповедника и Виктор согласно неписаной традиции сели за стол, чтобы отметить успешно завершенное мероприятие. (На столе по инструкции 9-го управления КГБ положено было оставлять всё, кроме нераспечатанных бутылок со спиртными напитками.)

Не успели они выпить первую рюмку, как послышался шум подъехавшей машины. Это вернулся один из ЗИЛов. Члена Политбюро в нем не было. Из машины выскочил «прикрепленный» – начальник личной охраны, и бегом в гостиницу на второй этаж. Все собравшиеся сразу к нему с вопросами: что случилось? где охраняемое лицо? Тот ответил невразумительно: он остался на дороге… (ночью?!) и спрашивает:

– В его номер никто не заходил, ничего не убирали?

– Да мы только что сели за стол…

После этих слов «прикрепленный», начальник заповедника и Виктор побежали на третий этаж в номер. Там, на прикроватной тумбочке, сиротливо лежала папка с документами. «Прикрепленный» её схватил, и, не прощаясь, бегом в машину и уехал.

Оставшиеся сели за стол. Никто из них не собирался комментировать произошедшее. Так за разговором на нейтральные темы перекусили и разошлись. Виктор не знал, что думал тогда начальник и что сделал – сообщил кому-то в Москве или нет. Кто советуется по таким вопросам? Каждый решает за себя сам!

Перед Виктором стояла та же дилемма: доложишь о происшедшем в Москву своему начальству – могут обидеться в «девятке», ведь для них это ЧП – документы забыли (надо было проверить перед отъездом номер). Кроме того, как, где и почему оставили ночью на дороге охраняемое лицо!? Если он узнает и выразит недовольство, может быть и хуже. Но, если не доложишь, это сделают другие. Тогда Виктор оказывался в дураках – не сообщил о происшествии или, хуже того, умышленно скрыл. В том и другом случаях Виктор мог выбрать только между одним или другим из зол…

Такие вопросы возникали регулярно. Каждый раз Виктор решал их, как считал оптимально целесообразным. Советоваться с Москвой зачастую не было времени, да и по простой линии связи многое не скажешь, а «ВЧ» на объекте включалась приезжавшими сотрудниками УПС только на время спецмероприятий.

Результат его многолетних бдений в заповеднике, тем не менее, оказался положительным, так как по прошествии пяти лет Виктора перевели на другую должность в Москву – с повышением.

За пять лет, проведенных в «Барсуках», Виктор неоднократно убеждался в правильности народной мудрости, гласящей, что самая лучшая пыль – это пыль из-под колес автомобиля уезжающего начальства. Все приезжали к нему, как на курорт, – и друзья, и начальники, и знакомые, которых у него вскоре чудесным образом развелось столько, что трудно себе вообразить. Интересно, где они сейчас?

И каждый из приезжающих рассчитывал на особое внимание и уважение с его стороны, что сделать было непросто не только в связи с естественным ресурсом моральных и физических сил, но и с накладками по времени. Иногда Виктор настолько уставал от этих радостных встреч, что у него вырывалось: «Все звонят, все едут, и все чего-то хотят…»

На эти сетования его добрый знакомый пожилой профессор одного из столичных вузов Владимир Николаевич Боков, отец нынешнего президента Союза архитекторов Андрея Бокова, мудро наставлял его: «Радуйтесь, что вы нужны людям, что все к вам обращаются с просьбами, за помощью и советом. Будет гораздо хуже, когда самому придется просить других». Как он был прав! К сожалению, в этом Виктору потом пришлось убедиться не один раз.

Когда после четырех лет жизни в заповедной глуши жена стала осторожно намекать приезжавшим начальникам, что пора бы перевести их в Москву, то практически все они с разной степенью искренности отвечали одно и то же: «Зачем вам это? Ведь здесь вы живете, как на курорте».

Дело заключалось в том, что приезжали они в «Барсуки» лишь в течение двух-трех летних месяцев, когда ярко светило солнце и благоухала природа, а в остальное время Виктор с женой жили в своем тесном мирке. В дремучем заповедном лесу стояло два трехэтажных дома, в которых обитали все сотрудники охотхозяйства.

Ближайшие города, Обнинск и Серпухов, были на расстоянии 40–50 километров, и хотя с транспортом у них особых проблем не было, но часто они ездить туда не могли. В «Барсуках» был небольшой продуктовый магазин, в котором было только необходимое, но продукты и хлеб завозили из Москвы один-два раза в неделю.

Зимой единственным развлечением были только приезды «гостей» – членов Политбюро на охоту. В остальные дни, кроме как в контору (одноэтажное здание барачного типа, где размещался штаб охотхозяйства), идти было некуда, разговаривать не с кем.

В столь малочисленном коллективе люди вынуждены были ежедневно общаться только друг с другом и говорить об одном и том же. Это сложно не только психологически, но опасно еще и тем, что, общаясь длительное время с одними и теми же людьми, человек перестает расти, деградирует. Словом, раем или курортом такую жизнь можно было назвать с большой натяжкой.

Общение с большим начальством всегда проблематично. С одной стороны, оно дает возможность прикоснуться к тайнам власти, расширить свой кругозор и шанс – обратить на себя внимание и сделать карьеру. С другой стороны, любые оплошности в поведении чреваты падением. Человек, общающийся с начальством, может банально чем-то не понравится, и этого будет достаточно для негативной реакции.

Например, как-то во время поездки в Москву для доклада руководству Виктор зашел в ГУМ и купил понравившуюся ему венгерскую шляпу «Супер-солнок». Серая фетровая шляпа с витыми шелковыми шнурками вместо ленты очень шла ему. Во время очередного приезда в заповедник обратил на нее внимание и член Политбюро, министр сельского хозяйства Полянский. Он так долго и пристально разглядывал её, что это заметили все.

Начальник заповедника полковник Юдин после этого посоветовал Виктору больше не носить эту шляпу во время спецмероприятий:

– Не дразни гостей. Среди них есть очень щепетильные к собственной внешности, а Полянский любит выглядеть всегда лучше других…

Да, для того чтобы быть приближенным к важным персонам, требуются люди особого склада, а члены Политбюро были не просто большими руководителями, это были настоящие небожители.

Именно такими исключительными качествами обладал ставший легендой Первого отдела подполковник Макаров, оперативно обслуживавший охотхозяйство «Завидово», которое много лет служило загородной резиденцией для руководителей СССР от Хрущева до президентов России. После десятилетий работы на этом важном участке контрразведки ему по личному указанию Леонида Ильича на ступень выше занимаемой должности было присвоено звание полковника.

Полковника Макарова высоко ценил не только Брежнев, весь коллектив охотхозяйства, руководители 9-го управления КГБ и, естественно, сотрудники Первого отдела относились к нему с искренним уважением за высокий профессионализм, простоту и искренность. К его заслугам можно добавить и то, что он сумел подобрать и воспитать себе помощника Евгения Спицина, который достойно продолжал его дело.

Полковник Седов руководил в Первом отделе Вторым отделением, оперативно обслуживающим ГРУ Генштаба, проще сказать, занимающимся в ГРУ контрразведкой, то есть защитой особо важных государственных секретов и выявлением шпионов. Он был суров и не склонен к сентиментальностям, но доброжелателен и заботлив по отношению к подчиненным. Лишь однажды он поделился с ними подробностями своего военного детства.

Произошло это, когда после разоблачения американского шпиона Васильева контрразведчики Первого отдела, принимавшие активное участие в его разработке, «расслаблялись» совместно с руководством «семерки». Когда мероприятие закончилось естественным образом, то есть каждый из присутствующих выбрал свою норму спиртного, руководители отдела и «семерошники» ушли. Оставались только самые стойкие – свои: майоры Ткаченко и Харсеев да капитан Музыкантов.

– Сергей Иванович, интересно, как вы начинали свой путь в контрразведке? – поинтересовался Музыкантов. В отличие от осторожных и сдержанных коллег ему всегда не терпелось проявить инициативу и показать себя.

– Да как все, – начал вспоминать полковник. – Как-то во время соревнований по стрельбе ко мне, молодому лейтенанту, подошел особист, седой майор, фронтовик, которого все в части боялись и уважали одновременно, и прямо так предложил:

– Сынок, стреляешь ты хорошо. Я смотрю, что и в других делах ты шустрый… Как думаешь жить дальше?

– А в чем дело? Я что, действительно шустрее других? – насторожился Сергей, не понимая, что имеет в виду особист и куда он клонит.

– А ты не боись! Тебе это не идет. Пошли ко мне в кабинет, погутарить надо…

Так он впервые оказался в кабинете особиста.

Полковник Седов помнил как во время войны он жил на оккупированной немцами территории в Брянской области. Мальчики оставались детьми, несмотря на все тяготы грозного военного времени. Собирали в поле и на огородах все, что можно было съесть… играли в войну, но без слов – немцы могли не понять шуток и стрельнуть.

Ему запомнилось, как однажды он украл у немецкого ездового красивую уздечку. В тот же день воришка был разоблачен и поставлен немцем к стене сарая.

Немец долго размахивал у него перед лицом дулом автомата, после чего отошел на несколько шагов и выпустил очередь в воздух. Сергей от страха закрыл глаза и без сознания опустился на мерзлую землю. Немец остался доволен произведенной экзекуцией, весело заржал и удалился, а Сергей еще долго лежал возле сарая без движения и без звука. Он не помнит, о чем думал в тот момент, но в памяти на всю жизнь осталось пляшущее перед глазами дуло автомата и громкий гортанный крик немецкого солдата: «Шиссен! Шиссен!»

Тогда он не знал точный перевод этого слова, но отчетливо понимал, что это означает смерть, которой так много было в то время перед глазами мальчика. Уже тогда в его черных, как смоль волосах, появились первые серебристые проблески.

Зато больше он уже никого не боялся.

Когда в 1958 году он попал в Германию, многое для него было в диковинку. Красивые здания, чистота и порядок на улицах и вообще во всем. Дисциплинированные немцы так отличались от наших…

Постепенно он проникался духом германской жизни, стал понимать причины и мотивы их поведения. Узнавать, о чем действительно думают немцы.

Как-то один из его пожилых немецких агентов, зубной врач, по большому секрету рассказал ему, что на самом деле думают немцы о русских.

– Да, вы спасли нас от фашистов, от бесноватого Гитлера. Теперь мы свободны и вместе с вами строим социализм на немецкой земле. За это мы вам благодарны и никогда этого не забудем. Но есть странные вещи! Вы теперь живете в нас. Да-да, в буквальном смысле слова! Ты знаешь, Сергей, как немцы называют знаменитый памятник советскому солдату-освободителю в Трептов-парке в Берлине?

– Так, наверное, и называют… – неуверенно произнес Сергей, – а что тут не так?

– Солдат держит на руках ребенка… – пояснил агент, – и немцы его зовут «Отец родной!»

– Но это же аллегория. Солдат спас этого ребенка, а другие солдаты спасли других детей…

– Нет, Сергей! Немцы имеют в виду не это, а то, что десятки или сотни тысяч немецких женщин за годы войны и советской оккупации родили детей от русских военных.

Седов был в шоке от услышанного. Это было так неожиданно и совсем не вязалось с официальными версиями, что он надолго замолчал, пытаясь осмыслить услышанное. Раньше он сам об этом никогда не задумывался, его задачей была борьба с вражеской агентурой, которая активно пыталась нанести ущерб группировке советских войск в Германии.

Немец тоже замолчал, увидев реакцию Сергея на его рассказ. Он уже не один раз пожалел о своих откровениях и испугался, вдруг особист расскажет об этом разговоре своему руководству и там, наверху, его не так поймут…

Заметив его замешательство, Сергей постарался успокоить агента:

– Спасибо за откровенность, ты открыл мне глаза, но никогда не говори об этом другим. Я тоже не скажу своим начальникам. Могут не понять – слишком болезненна эта тема для нас, да и для вас!

– Так, так, никому не надо говорить об этом, – согласно закивал немец.

Сергей потом много думал об услышанном. Он знал из истории, что всегда во всех войнах существовал неписаный закон. Завоеванный город на три дня отдавался победителям на разграбление. В это время завоеватели могли безнаказанно грабить, убивать местных жителей и насиловать женщин, но потом порядки восстанавливались, и жизнь входила в обычное русло.

Здесь – другое дело. Мы ведь были в Германии не обычными завоевателями, а советскими солдатами-освободителями. Хотя законы войны никто не отменял. Немецкие «цивилизаторы» за четыре года войны на территории СССР совершали чудовищные преступления, тут и массовые расстрелы мирных жителей, и концлагеря, уничтожение русских культурных ценностей и святынь, угон женщин и детей в рабство в Германию, и насилие… Возможно, что пережив все это, кто-то из наших солдат имел моральное право на насилие и жестокость на немецкой территории.

Можно понять и немцев в оккупированной Германии. Природа устроила так, что человек в различных обстоятельствах стремится выжить любой ценой. Страх перед победителями и голод толкали многих женщин на поиск такой возможности – выжить самим и помочь своим детям. А разве нельзя исключать, что в экстремальных условиях, после четырех лет войны, солдаты и женщины изголодались по любви, которая своим священным светом разом перечеркивала всё темное, что несла с собой эта война?

Спустя десятилетия некоторым из таких влюбленных пар посчастливилось встретиться, хотя такая встреча с прошлым всегда навевает грусть, и пахнет она горьким медом…

Теперь, работая в Первом отделе, полковник Седов считал своим долгом объяснять подчиненным, особенно молодым сотрудникам, особенности службы в Центральном аппарате КГБ и специфические требования к работе по выявлению шпионов среди профессиональных разведчиков ГРУ. Это была своего рода специальная психологическая подготовка, включавшая в себя и разъяснение неписаных правил корпоративной этики для «разработчиков» Второго отделения Первого отдела.

– Вот что я вам скажу, ребята. Мы все в очередной раз хорошо поработали, разоблачили эту мразь – Васильева. Мало того что он сам на жалкие доллары позарился… Родину предал, коллег своих из ГРУ, так он еще и жену с детьми предал. Они ведь ничего не знали, – ни сном, ни духом. Всю свою жизнь считали его героем, военным разведчиком. Как им теперь жить дальше? – Сергей Иванович со злости стукнул кулаком по столу так, что, жалобно звякнув, подпрыгнули граненые стаканы. – Наливай!

Ткаченко разлил по стаканам остатки водки. Коллеги выпили и замолчали. Они знали, о чем говорит их любимый командир. Это им пришлось около года собирать по крупицам доказательства предательства американского шпиона Васильева. Дежурить ночами вблизи его квартиры, тщательно скрывая от сослуживцев и начальства Васильева свой интерес к его деятельности. И они добились поставленной цели. Шпион разоблачен, уволен из армии и осужден. Суд приговорил его к расстрелу. Они выполнили свою задачу…

– А вы не сильно радуйтесь. К сожалению, и других шпионов на ваш век хватит. Слаб человек. И подвиг совершить может, и предать. Но наше дело – ловить. Вы ведь поняли уже суть нашей работы? Это в войсках, в полку особист – царь и бог среди военных. Он там и контрразведчик, и политработник, и священник, исповедующий и отпускающий грехи – всё в одном лице… А мы здесь – банальные следователи, только официальные полномочия у нас меньше…

– К сожалению, Сергей Иванович, это так. Туда не суйся, этого без санкции не делай, – начал перечислять Ткаченко.

– Так-то оно так, но не совсем, – хитро усмехнулся полковник, – официальных полномочий, в отличие от следователя, у нас немного, но неофициальных – сколько ума хватит! Я этих шпионов, изменников Родины, сам лично ненавижу хуже фашистов, которых видел во время войны. Те были нашими врагами, но воевали с открытым лицом, а эти – были своими, а стали предателями, оборотнями. По сути, все они бывшие советские люди, то есть никто…

Полковник Седов не всем рассказывал о том, что ему пришлось побывать в Германии еще раз, когда он с группой военных контрразведчиков, возглавляемой генералом Широковым, участвовал в эксгумации останков Гитлера и Евы Браун. Тогда они сожгли выкопанные останки, а пепел развеяли, чтобы никто больше не возвращался к этому эпизоду истории.

В СССР был привезен только череп Гитлера, который специалисты идентифицировали. Потом повторно анализ проводили американцы. Результаты засекретили, хотя периодически наружу всплывают противоречивые версии. Но в таких делах никогда нельзя быть уверенным, что очередное сенсационное открытие тайны есть истина.

Совсем недавно, как всегда случайно, ему пришлось по делам службы встретиться с заместителем начальника Управления военной истории Министерства обороны. От него он узнал, что в 1935 году в Германии по указанию рейхсфюрера СС Гиммлера была создана организация «Лебенсборн» («Источник жизни»). Руководство Третьего рейха вообще было помешано на мистике. В первые годы существования этой организации немецкие женщины сдавали туда своих незаконнорожденных детей при условии расовой чистоты родителей (естественно, арийцев!) и отсутствии у них хронических заболеваний и судимости.

Планировалось, что эти представители чистой арийской расы должны будут заселять завоеванные восточные территории: Польшу, Чехию и СССР. Потом, по мере захвата чужих территорий в Норвегии, Польше, Дании, Франции, было создано 18 приемных пунктов. Работа этой организации на территории СССР была засекречена, и только после разгрома фашистской Германии стало известно, что около 50 тысяч детей из оккупированных территорий СССР были вывезены и переданы на воспитание в немецкие семьи. Почти никто из них не смог вернуться на родину, так как всем им были даны немецкие имена, а при отступлении в 1945 году архивы организации «Лебенсборн» были сожжены немцами.

Узнав об этом, Седов вспомнил давние откровения своего немецкого агента о том, что многих детей в немецких семьях можно считать русскими… По оценке иностранных исследователей этого вопроса, в Германии сейчас живут сотни тысяч потомков русских и польских детей, вывезенных туда в годы войны.

Таковы исторические метаморфозы в судьбах России и Германии…

Майор Филатов стал первым «живым» шпионом, которого разоблачил лично полковник Ткаченко.

Помощник военного атташе майор Филатов был завербован ЦРУ во время командировки в Алжир. Филатов оказался типичным «кротом», которого иностранные спецслужбы заманили в свои сети с помощью банальной «медовой ловушки».

Однажды на улице рядом с ним остановилась автомашина, и красивая молодая особа предложила его подвезти. В Алжире это было принято, поэтому Филатов охотно согласился. Между ними состоялся обычный диалог:

– Вам куда? – вежливо поинтересовалась красотка.

– В советское посольство, – ответил Филатов.

– О, вы знаете французский? – изобразила она удивление.

– Да, – скромно согласился он.

– Вы дипломат? – догадалась она.

– Да, – снова согласился он, хотя эта откровенность с его стороны была необязательной.

– Вы интересуетесь литературой? И такой специфической… – сказала она, заметив у него в руках книги.

Он не придал тогда значения тому, что красивая блондинка к тому же еще и очень наблюдательна.

– Да, – со стороны могло показаться, что он был согласен с ней во всем.

Три «да», сказанные в знак согласия с этой роковой женщиной, стали для него роковыми. Для неё тоже…

Женщины умеют соблазнять, особенно если это является их профессией. За полчаса знакомства очаровательная американка полностью околдовала Филатова. Сначала она продемонстрировала ему свою визитную карточку: прекрасная фигура, высокая грудь и длинные стройные ноги, слега прикрытые легким платьем, вызывающе красивое лицо и рыжие волосы.

Рыжая бестия Нади сообщила новому знакомому, что её родители этнографы, а сама она занимается русской филологией, поэтому может помочь русскому дипломату в поиске книг по этнографии. Какие совпадения интересов…

Филатов согласился, и они договорились о встрече.

Следует отметить, что Филатов был дипломатом «второго сорта». В аппарате военного атташе он числился на технической должности, поэтому не пользовался дипломатическим иммунитетом.

То, что Нади называла его дипломатом, льстило самолюбию Филатова, хотя внутренне он чувствовал свою ущербность. Поэтому, покорив такую женщину, он вырастал в собственных глазах, а о возможных последствиях всерьез не задумывался. А зря. В жизни за всё приходится платить. Причем разведчик платит неизбежно.

Первые же его интимные контакты с агентом ЦРУ «Нади» фиксировались американской разведкой на видео. Вскоре сотрудники резидентуры ЦРУ завершили изучение Филатова, в том числе и по его предыдущей командировке в Лаос, и пришли к выводу, что он падок на интимные связи с женщинами, тщеславен, жаден и вдобавок труслив. Доложив об этом в Лэнгли, резидент ЦРУ предложил осуществить вербовку, не откладывая. Он был полностью уверен в успехе.

Однако в случае с Филатовым американцы отошли от стандартной схемы: предъявление объекту вербовки компроматериалов, шантаж и склонение к вербовке, иногда с применением силы. Здесь они прервали его встречи с «Нади», намекнув на их продолжение и возможность заработать много денег, и дали ему время на размышление. Они считали, что жадность и страх должны были сыграть свою роль. Это был классический прием постепенного втягивания. Их расчет оправдался.

Когда, спустя некоторое время, сотрудник ЦРУ на дипломатическом приеме незаметно вручил Филатову визитную карточку с адресом и предложил встретиться вечером в субботу, у него еще был шанс. Он мог доложить о случившемся своему руководству. Однако его шеф в резидентуре ГРУ генерал Д. был таким же трусливым карьеристом, как и он сам. Этот вариант отпадал однозначно. Реакция генерала могла быть неадекватной.

Можно было покаяться офицеру безопасности посольства, но Филатов его патологически боялся. В конце концов, можно было просто проигнорировать предложение американцев и не прийти на встречу. Но Филатов смалодушничал и пошел на поводу у событий.

В субботу состоялась его встреча с сотрудником ЦРУ Кейном, которая закончилась предсказуемым эпилогом. Кейн за чашкой кофе непринужденно и ловко плел сети:

– Я вам друг, а не враг, поэтому предлагаю деловое сотрудничество. Мы оба профессионалы и можем обмениваться информацией на взаимовыгодных условиях…

Филатов согласился сообщать представителю Соединенных Штатов сведения о деятельности резидентуры ГРУ в Алжире. После нескольких встреч Филатов дал подписку и начал активно сотрудничать. Американцы понимали, что как агент он еще не подготовлен – «сырой» материал.

И они начали лепить из него то, что требовалось. Подчеркивали важность его сотрудничества с ЦРУ, его способности, поощряли материально и одновременно готовили агента «Алекс» к предстоящему возвращению в СССР и продолжению работы в новых условиях.

В последние месяцы отношения между Филатовым и Кейном испортились. От участившихся встреч и возрастающих требований американцев о добывании новых секретных сведений у Филатова стали сдавать нервы. Он просил Кейна проводить встречи реже и усилить меры конспирации. Узнав, что тот скоро уезжает в США, Филатов даже попытался прекратить отношения с ЦРУ и прямо заявил об этом Кейну.

– С вашим сменщиком я знакомиться не буду и по возвращении в СССР прошу меня не беспокоить!

В этой ситуации Кейн повел себя нагло и грубо оборвал Филатова:

– Работать с нами выбудете. Другого выхода у вас нет. Слишком далеко зашли наши отношения. Вы передали нам столько секретной информации, что пути назад у вас нет!

Оба были взвинчены до предела. Первым сдался Филатов, он струсил и пошел на попятную:

– Я попрошу не разговаривать со мной в таком тоне! – взмолился он.

– Я тоже погорячился. Давайте обсудим все спокойно… – миролюбиво согласился Кейн.

Он видел, что сломил сопротивление Филатова, и теперь готов был вести себя с ним менее агрессивно. Трезво оценив обстановку, Филатов вынужден был согласиться на продолжение сотрудничества.

Незадолго до отъезда из Алжира американцы поменяли Филатову куратора. Им стал Майкл Джеферсон. Он же должен был «вести» его и после возвращения в СССР. Майкл снабдил Филатова шпионской экипировкой и всеми необходимыми инструкциями. Ему вручили компактный, но достаточный для начала работы набор: бумагу и авторучку для тайнописи, шесть «писем-прикрытий», шифроблокнот и мини-фотоаппарат, закамуфлированный под зажигалку, электрический фонарик с приставкой для настройки радиоприемника на заданные частоты и соответствующие инструкции.

Он вез на родину также нечестно заработанные «тридцать сребреников» – 40 000 рублей, 24 золотые монеты царской чеканки достоинством в 5 рублей и 10 000 алжирских динаров. Друг в консульском отделе посольства помог ему получить фиктивную справку о принадлежности к дипломатическому корпусу, и он беспрепятственно пронес через таможню свое богатство.

Впереди его ждала многотрудная деятельность на своих американских хозяев. Чекисты в Первом отделе 3-го управления КГБ еще ничего о нем не знали.

Майор Ткаченко, курировавший Институт, в который был назначен для прохождения службы после командировки в Алжир майор Филатов, уже чувствовал себя на объекте как рыба в воде.

Около года сотрудники Первого отдела безуспешно занимались поиском возможного агента иностранной разведки на военных объектах, расположенных к югу от Москвы и в Генштабе.

Дело в том, что в январе 1976 года технические службы контрразведки КГБ зафиксировали новый канал односторонних передач разведцентра в ФРГ на территорию СССР, устойчивый прием которых мог находиться на территории Калужской, Тульской или Курской областей. В этот район, естественно, вписывались Московская область и Москва со всеми штабами вооруженных сил, находящимися на их территории.

В связи с этим контрразведчикам всех уровней, работающим в этом регионе, было приказано взять на учет всех офицеров, прибывших из загранкомандировок в течение последних двух лет.

В Первом отделе, естественно, главное внимание было уделено изучению и проверке сотрудников ГРУ. В поле зрения первоначально попали те, кто вернулся их-за границы, потом более тщательно изучались офицеры, в отношении которых поступали сигналы и были заведены дела оперативного учета.

Спустя год разведка противника допустила «прокол». В процессе контроля за почтовыми отправлениями КГБ был выявлен подозрительный конверт. При более тщательной проверке на бумаге проявились цифры и слово «Конец». Письмо и текст были скопированы и отправлены по адресу, который однозначно указывал на ЦРУ США. Теперь дело было за малым – найти агента американской разведки.

Много усилий и времени было потрачено, чтобы сузить круг подозреваемых. Наконец, подчиненным полковника Седова удалось остановить свое внимание на майоре Анатолии Николаевиче Филатове. Вести разработку агента было поручено майору Ткаченко.

– Вы и майор Пашкин включены в оперативную группу, которая будет вести дело оперативной разработки Филатова. Конспирация строжайшая, никто не только из сотрудников Первого отдела, но и Второго отделения не должен знать о факте и содержании проводимых мероприятий. Работать по намеченному плану. Докладывать ежедневно – только мне, – объявил Ткаченко полковник Седов.

Каждый шаг Филатова на службе контролировался агентурой и оперативными работниками КГБ. Однако на работе агент «Алекс» был пунктуален и нарушений режима секретности не допускал. Его абсолютная политическая лояльность на службе была замечена политотделом, и Филатова избрали секретарем парторганизации отдела.

Но контроль с помощью оперативно-технических средств за его квартирой позволил контрразведчикам установить, что агент оборудует тайник в шкафу за туалетом.

Когда в тайнике были обнаружены неопровержимые улики его шпионской деятельности, с арестом агента не стали откладывать. Контрразведчиков беспокоило также то, что Филатов по настоянию ЦРУ активизировал свою деятельность. До сентября 1977 года он успел передать американцам несколько кодированных сообщений. Дальнейшую утечку информации надо было немедленно прекращать.

Развязка в противоборстве ЦРУ и советской контрразведки приближалась к логическому завершению. Словно предчувствуя неладное, Филатов в быту вел себя нервозно. На улице постоянно проверял, нет ли за ним слежки. Дома неоднократно перепрятывал предметы шпионской деятельности. Стал больше пить и проводить свободное время со случайными женщинами. Словно предчувствуя неизбежный конец, он, не жалея, тратил полученные от ЦРУ деньги.

В это время ничего не знавшая о тайной жизни мужа жена Филатова вынуждена была вести домашнее хозяйство на его скромную зарплату. Такова печальная участь многих жен шпионов.

Тем временем американцы строили грандиозные планы по использованию агента «Алекса» в случае его перевода по службе в Центральный аппарат ГРУ. Они всячески подбадривали его и снабжали новыми инструкциями. Последняя тайниковая операция, подготовленная посольской резидентурой ЦРУ в Москве, которую они доверили самому опытному разведчику американской разведки Винсенту Крокету, состоялась 2 сентября 1977 года.

Крокет вместе с супругой Бекки выехал на машине в Салтыковку. Они скромно поужинали в гостинице «Русь», заодно несколько раз проверили, нет ли за ними слежки. Через пару часов выехали для закладки тайника. На Костомаровской набережной в эти часы было безлюдно, нечастые фонари слабо освещали ночной пейзаж. Самое время и место для шпионских тайных дел.

В месте, намеченном для закладки тайника, машина американских дипломатов замедлила ход, и по указанию мужа Бекки выбросила из окна в сторону забора заранее приготовленный контейнер – пустой обрезок кабеля, завернутый в промасленную тряпку. В нем находились деньги, шифровальные блокноты, ручка для тайнописи и инструкции.

Но не успели американские дипломаты отъехать и сотню метров, как дорогу их машине перегородила машина ГАИ. Следом несколько других машин заблокировали шпионов намертво. Однако группе захвата понадобилось несколько минут, чтобы вытащить незадачливых дипломатов из машины и, насколько это было возможно, вежливо препроводить их в микроавтобус «для выяснения личности и обстоятельств задержания».

Доставленные в приемную КГБ, они не особенно отрицали свой провал. Факты были налицо. Прибывший американский консул зафиксировал факт задержания дипломатов с поличным в официальном протоколе и увез их в посольство. От комментариев он, естественно, отказался.

Чекисты Первого отдела в очередной раз провели успешную операцию, в которой активное участие принимал майор Ткаченко.

Майор ГРУ Филатов оказался единственным из всех шпионов, приговоренных к «вышке» (высшей мере наказания), в отношении которого приговор не был приведен в исполнение.

По личному указанию Андропова высшая мера наказания для него была заменена на 15 лет строгого режима. Он отбыл этот срок полностью и живет отшельником в глухой деревне Старая Жуковка, в ста километрах от Саратова, в маленьком домике на пяти сотках (вот уж точно – «в глушь, в Саратов»), получает мизерную пенсию и ведет натуральное хозяйство.

Волею судеб у полковника Ткаченко тридцать лет спустя там, в глуши саратовских степей, состоялась закономерная встреча с Филатовым.

Они встретились как давние знакомые. Контрразведчик и разоблаченный им шпион. Полковник КГБ в отставке и бывший майор ГРУ, разоблаченный им. Как говорится, ничего личного…

В том, что его жизнь сложилась именно так, Филатов сегодня винит только себя, и в его случае это не вызывает сомнений. Он ненавидит американцев за коварство, за жадность и наглость, что его нисколько не оправдывает, скорее наоборот. Знал ведь, с кем связался. С другой стороны, срок он отбыл «от звонка до звонка», хотя сказать, что вину свою искупил, нельзя. Все-таки бывший майор военной разведки Родину предал.

А бывшим он стал давно – в тот момент, когда пошел на сотрудничество с иностранной разведкой.

Теперь из своего ниоткуда Филатов наблюдает за жизнью в стране через экран телевизора, слушает зарубежное радио и пьет самогон. Чем-то это напоминает участь полицаев, служивших у немцев во время Великой Отечественной войны…

Николай Волин еще недавно учился вместе с Дмитриевым в Новосибирской школе военной контрразведки КГБ. Красный проспект, дом 25. Самый центр города. В стенах этого дома, начиная с 1935 года, прошли подготовку тысячи будущих чекистов.

В тридцатые годы многие из них оказались участниками репрессий и их жертвами одновременно. Во время Великой Отечественной войны большинство из 4 тысяч особистов, закончивших Школу, стали безымянными героями партизанского движения и подполья в тылу врага, а оперуполномоченных Смерша на фронте опасались не только вражеские диверсанты, но и многие бойцы и командиры Красной Армии. Из песни слова не выкинешь, в деятельности советских спецслужб перемешалось, сплелось в сложные узлы трагическое и героическое.

Только за первый год Смерш внедрил в германские разведшколы 75 агентов, 38 из них возвратились, успешно выполнив задания. Они разоблачили 359 сотрудников германской разведки и 978 шпионов и диверсантов, подготовленных к заброске в советский тыл. 178 разведчиков противника были арестованы, 85 явились с повинной, 5 остались работать в Германии по заданию Смерша. Всего в годы Великой Отечественной войны Смерш разоблачил более 50 тысяч шпионов и дивесантов.

После войны выпускники Новосибирской школы пополняли ряды сотрудников легендарного КГБ, одной из самых сильных спецслужб мира. Перед ними стояли уже совершенно другие задачи.

За семьдесят лет в стенах Института переподготовки и повышения квалификации сотрудников ФСБ получили знания и повысили свою квалификацию более сорока тысяч сотрудников контрразведки.

Из них одиннадцать удостоены высокого звания Героя Советского Союза и Героя России. Четверым – П.А. Жидкову, Г.М. Кравцову, М.И. Крыгину и В.М. Чеботареву за подвиги, совершенные в годы Великой Отечественной войны, это звание присвоено посмертно. Б.И. Соколов удостоен звания Героя Советского Союза за героизм, проявленный в Афганистане, а С.С. Громов, И.В. Яцков (посмертно), О.М. Дуканов, Г.А. Угрюмов, Г.К. Хопёрсков и А.В. Шуляков – за мужество и геройство в борьбе с бандформированиями на Северном Кавказе.

Более ста стали генералами и занимали высокие должности в системе органов госбезопасности и разведки. Свои лучшие качества они проявили в «горячих точках», в Афганистане и Чечне.

До поступления в школу КГБ Николай Волин закончил истфак Свердловского государственного университета, увлекался историей религии с детства, хотя эта тема была если не под запретом, то не для широкого обсуждения.

Еще тогда его заинтересовала история Ипатьевского монастыря, которая началась еще 14 марта 1613 года. Там, в Ипатьевском монастыре под Костромой, был положен конец Смутному времени и совершился торжественный обряд призвания на царство Михаила Романова. Николаю показалось странным, что через 305 лет в Ипатьевском доме на Урале большевики тайно казнили последнего русского царя Николая Романова и всю его семью – царицу, наследника и дочерей.

Он нашел в архиве фотографию царской семьи и тайком сделал себе копию. Когда он показал эту фотографию отцу, секретарю парткома оборонного завода, тот пальцем показал ему на изображение царя, тем же пальцем ткнул ему в лоб и вынес приговор – похож! После этого молча сжег фотографию в пепельнице, а пепел спустил в унитаз.

Перед сном он присел к Николаю на кровать.

– Не спишь!?

– Нет, папа…

– Послушай меня, Николай. Ты парень умный и честный. Именно поэтому поймешь то, что я тебе скажу. Забудь о фотографии и об Ипатьевском доме и никому об этом не говори. Еще не пришло время! Когда-нибудь я расскажу тебе о том, что знаю об этой истории, но не сейчас. Хорошо?

– Я понял тебя, папа, – произнес Николай. Тогда он не догадывался, что именно имел в виду отец, но почувствовал, что он не случайно предостерегает его от неосторожных шагов, и постарался последовать его совету.

Еще во время учебы в школе КГБ Волин вспомнил о дневнике отца и решил вернуться к этому вопросу. Он с трудом отыскал на чердаке дачи случайно сохранившуюся тетрадь, завернутую в выцветшую газету с портретом Сталина на первой странице.

Там он неожиданно обнаружил и прочитал «завещание» отца:

«…Сынок! Когда придет время, ты вспомнишь о моем дневнике, и, если тебе будет интересно и НУЖНО, то прочтешь и используешь мои записи по назначению…

…В нашей парторганизации обсуждался вопрос о странных совпадениях в судьбе царской семьи и о символике событий, связанных c её гибелью.

Нам показалось странным и неслучайным, что первого русского царя Михаила Романова возвели на царство в Ипатьевском монастыре и спустя триста лет расстреляли его и царскую семью также в Ипатьевском доме. Причем инженер Ипатьев купил его в 1918 году, и практически сразу дом, названный Ипатьевским, был временно реквизирован Уральским советом большевиков, в котором видную роль играл знакомый Ипатьева комиссар Петр Войков, именем которого в Москве названа станция метро.

Странно и то, что большевики, захватившие власть в Тобольске, где находилась сосланная Временным правительством царская семья, при наступлении большевиков не расстреляли её на месте, а повезли на Урал и выбрали в качестве тюрьмы именно дом Ипатьева.

Николай Второй и императрица знали о зловещей символике дома, в котором находятся в заточении, о чем написали в своих дневниках. Николай Второй за свою жизнь получал немало пророчеств (от ясновидящих в Англии, Японии и от Григория Распутина о том, что вскоре его и Россию ждет трагическая судьба), но он относился к этому как к неизбежности божественного промысла.

После того как 17 июля императора и семью расстреляли в Ипатьевском доме, на стене подвала следователь обнаружил надпись – строки из стихов Гейне о пире царя Валтасара. Из Библии известно, что в разгар пира царя Валтасара на стене появились загадочные слова “МЕНЕ, МЕНЕ, ТЕКЕЛ, УПАРСИН”, которые иудейский пророк Даниил расшифровал царю: “МЕНЕ – исчислил Бог царство твое, и положил конец ему; ТЕКЕЛ – ты взвешен на весах и найден очень легким; ПЕРЕС – разделено царство твоё”. В ту же ночь Валтасар был убит.

Царский генерал Дитерихс, расследовавший по приказанию Колчака убийство царской семьи, написал в заключении:

“Валтасар был в эту ночь убит своими подданными” – говорила надпись, начертанная на стене комнаты расстрела и проливавшая свет на духовное явление происшедшей в ночь на 17 июля исторической трагедии. Как смерь Халдейского царя определила собой одну из крупнейших эр в истории – переход политического господства в Передней Азии из рук семитов в руки арийцев, так смерть бывшего российского царя наметила другую грозную историческую эру – переход духовного господства в России из области духовных догматов Православной веры в область материализованных догматов социалистической секты”.

Кроме четырех таинственных слов на стене Ипатьевского дома, следователь обнаружил там четыре странных каббалистических знака. Их расшифровали как “Здесь, по приказу тайных сил, Царь был принесен в жертву для разрушения Государства. О сем извещаются все народы”.

Оба исторических убийства были совершены ночью. И не случайно, что в имени халдейского царя была допущена ошибка. Имя в переводе читалось как Белый царь, так на Востоке называли русского царя.

Мы до сих пор не знаем, кто в действительности давал команду на расстрел царской семьи – Ленин, Свердлов или это была инициатива Уральских комиссаров. Говорили, что к нам из Москвы накануне приезжал с охраной неизвестный мужчина с черной бородой.

Возможно, это был Свердлов, хотя наши (очевидно отец имел в виду членов своей парторганизации) считают, что это был родственник одного из нынешних партийных руководителей в Свердловске. (Далее карандашом было написано – «дядя Ельцина – Элькин».)

Сынок, если ты прочтешь это когда-нибудь, то хорошо подумай, прежде чем что-либо делать с этой информацией. Времена могут измениться, но суть человеческая остается…»

Николай прочел и сохранил это письмо. Наученный опытом предшествующих поколений правдоискателей, он никому об этом не рассказывал – ни жене, ни самым близким друзьям, ни, упаси бог, своим коллегам из КГБ.

Но Николай, хотя и стал уже осторожным чекистом, тем не менее в душе оставался любознательным историком. Начав работать в особом отделе Свердловского гарнизона, он аккуратно порылся в уральских архивах и фондах музеев, где обнаружил совсем не странную, а закономерную связь между екатеринбургскими большевиками-троцкистами: председателем Уралоблсовета Белобородовым, Голощекиным, Медведевым (Кудриным) и Юровским и их московскими патронами – Яковом Свердловым и Львом Троцким.

Оказалось, что из двух десятков лиц, причастных к убийству царской семьи, все организаторы и ключевые исполнители убийств в конце 1905 – начале 1906 года являлись боевиками боевой организации РСДРП, руководимой Свердловым.

Причем связь они осуществляли только через посредников. Со Свердловым – через Голощёкина, курсировавшего между Екатеринбургом и Москвой, а с Троцким – через… Элькина.

Троцкий в свою очередь поддерживал связь с английским консулом Брюсом Локкартом через лучшего агента британской разведки Сиднея Рейли (Соломон Розенблюм) и его двоюродного племянника из Одессы Якова Блюмкина. Какие всё знакомые лица, подумал Николай, все эти фамилии иностранных агентов и предателей мы изучали в школе КГБ по истории органов КГБ.

Сначала 12 июня 1918 года в Перми был убит самый законный наследник престола – великий князь Михаил Александрович. 16 июля Свердлов посылает Юровскому условную телеграмму – убить всех. И в 2 часа ночи 17 июля в доме Ипатьева в Екатеринбурге расстреливают царскую семью и их верных слуг. На следующий день в городе Алапаевске в шахту сбрасывают живыми и забрасывают гранатами еще девять членов царской семьи – великих князей и княгинь, управляющего делами и инокиню Варвару.

Всего в короткий период было убито более двадцати членов царской семьи и людей из их ближайшего окружения. В какой-то момент планам этих «гвардейцев кардинала» стал мешать даже бывший соратник – Ленин.

На Урале в восемнадцатом году убивают «при попытке к бегству» двоюродного брата Ленина Виктора Ардашева. Расследовал это дело всё тот же Юровский, а документ о смерти Ардашева подписал Голощекин. В июне был арестован и расстрелян двоюродный племянник Ленина, а в конце июня арестован брат убитого Виктора Ардашева – А.А. Ардашев вместе с семьей. И только вмешательство Ленина спасло их от расправы по указанию Свердлова.

И, как всегда, – «ничего личного!»

О тех же зловещих призраках прошлого Николай Волин вспомнит в дни ГКЧП и особенно, когда в составе комиссии будет участвовать в расследовании расстрела Белого дома в октябре 1993 года. Те же злобные надписи и участие в убийствах ста таинственных снайперов, следы которых вели за границу, в «Моссад»…

Под Новый год, 31 декабря, Виктору позвонил из Москвы начальник Первого отдела генерал Кондратов. Поздравил с Новым годом, сообщил, что состоялся приказ о его назначении в Москву и одновременно о выдаче ордера на двухкомнатную квартиру в Медведкове. Это был, возможно, один из самых больших подарков в жизни Виктора. От неожиданной радости он, как мог, поблагодарил генерала и поспешил порадовать жену.

Всему приходит конец. Завершился очередной этап в службе – работа и жизнь в заповеднике «Барсуки».

После многолетней каждодневной работы с солдатами роты охраны, егерями и работниками гостиниц и эпизодических встреч с членами Политбюро ему предстояло работать с высшим генералитетом Министерства обороны – сотрудниками Главной инспекции МО СССР. Возглавлял эту организацию дважды Герой Советского Союза Маршал Советского Союза Кирилл Семенович Москаленко.

Главная инспекция Минобороны была в высшей степени квалифицированной и эффективной структурой, которая не только инспектировала войска, НИИ и центральный аппарат Минобороны, но и вырабатывала принципиальные предложения руководству армии и государства по состоянию и развитию вооруженных сил, поднимала острые проблемы и предлагала пути их решения. Об авторитете ГИМО свидетельствовало то, что возглавлял её в ранге заместителя министра обороны маршал Москаленко.

Но из песни слова не выбросишь. Также верным был и распространенный в армии анекдот о приезде проверяющего:

«Утром просыпается с похмелья генерал-инспектор, который накануне после завершения инспекторской проверки войск немало выпил с проверяемыми офицерами. Вчера в результате совместных усилий им удалось по итогам инспектирования поставить им “заслуженную” тройку.

Инспектор с трудом продирает глаза, зовет к себе не менее усталых проверяемых и, после короткого раздумья, предлагает логичное, по его мнению, решение этой проблемы:

– Накрывайте стол. Будем “тройку” на “четверку” исправлять!»

Действительно, бывали случаи, когда оценки по результатам инспектирования исправлялись, причем только в сторону завышения. И подношения за это инспектора принимали. Однако в то время делали это далеко не все и в основном не деньгами, а «борзыми щенками». Слова из песни действительно не выкинешь.

Биография маршала Москаленко широко известна военным и гражданским людям во всех подробностях. Он, несомненно, один из плеяды выдающихся военачальников времен Великой Отечественной войны. До прихода на должность Главного инспектора он был командующим Московским округом и Главкомом РВСН, принимал активное участие в аресте Берии 26 июня 1953 года, за что в августе получил звание генерала армии, а в 1955-м стал маршалом Советского Союза. В 1961 году на «Байконуре» он отправлял в космос Гагарина, а в 1962-м «горел», когда его порученец оказался другом американского шпиона Пеньковского. Словом, Главный инспектор был не только в зените славы, но и изрядно бит жизнью.

История с арестом Берии со временем обросла столькими небылицами. Рассказы сотен свидетелей, которые действительно лично участвовали в отдельных эпизодах этого дела, породили десятки противоречивых версий.

Что касается маршала Москаленко, то наиболее правдоподобным представляется, что именно он был выбран Хрущевым для организации ареста Берии, приказ ему отдавали Маленков и министр обороны Булганин. Именно он подобрал «команду»: Жукова, Батицкого, Неделина и других, руководил арестом, охраной и конвоированием Берии в штаб МВО, активно участвовал в следственных действиях вместе с генпрокурором Руденко. Председательствовал на суде маршал Конев, а лично расстреливал Берию маршал (в тот момент генерал-полковник) Батицкий.

Знакомство и первые рабочие встречи с маршалом произвели на Виктора большое впечатление. Он понял, что Кирилл Семенович был мудр и осторожен, доступен и высокомерен, в зависимости от обстоятельств. Главное – он знал себе цену.

Его первым заместителем был генерал-полковник Кулишев, а заместителями – генерал-полковники Молокоедов и генерал-полковник Стычинский. Генерал-инспекторами видов Вооруженных сил были дважды Герои Советского Союза генерал-полковники Бобков и Одинцов и другие выдающиеся военачальники.

Одинцов в это время написал книгу «Преодоление» о судьбе военного летчика-испытателя, главы из которой он несколько раз читал Виктору вслух в своем кабинете. Ему навсегда запомнилось, как точно и поэтично Одинцов описывал, какими видит летчик, пилотирующий стратегический бомбардировщик, лучи солнца, восходящего из-за горизонта. Он вскоре возглавил Комитет ветеранов войны и общество дружбы с ветеранами войны во Франции.

Однако, несмотря на не столь заметную разницу в возрасте и служебном положении, маршал Москаленко держал по отношению к своим подчиненным очень большую дистанцию. Порой казалось, будто он их ни во что не ставит. Но, хотя внешне это выглядело именно так, на самом деле маршал уважал и ценил своих соратников, дорожил честью коллектива. Просто в процессе повседневной работы он был отгорожен ото всех стеной из своего ближайшего окружения – секретариата, порученца, адъютантов, которые отвечали за строго определенные участки деятельности.

Сотрудник секретариата замминистра полковник Иван Дмитриевич Фост готовил для маршала тезисы книг, мемуаров и статей. Именно он написал знаменитый двухтомник воспоминаний, а также многочисленные статьи за подписью Москаленко, опубликованные в газетах и журналах.

По роду службы Виктору приходилось вникать в процесс деятельности ГИМО и участвовать в нем. В отдельных эпизодах маршал Москаленко представал перед ним с совершенно неожиданной стороны. Как-то он принес маршалу информацию о нарушениях режима секретности в Инспекции. Ознакомившись с ней, Москаленко сказал: «Не возражаешь, если я приглашу своих заместителей?» И, не дожидаясь ответа, нажал на кнопку селекторной связи. Вопрос, как он считал, был риторическим.

Через несколько минут в кабинет вошли три генерал-полковника и сели напротив майора Дмитриева, что уже само по себе выглядело комично и вызывающе одновременно.

Дальше маршалом был разыгран небольшой спектакль. Он дал заместителям прочесть принесенный Виктором документ. По мере ознакомления с ним генералы по очереди вставали и старались опровергнуть полностью или частично содержавшиеся там обвинения, на что Москаленко невозмутимо, но категорично изрекал одно и то же: «Садитесь. Помолчите!» Затем он подвел итог: «Подготовить приказ по Инспекции. Недостатки устранить».

После этого он выразительно посмотрел на Виктора и спросил у всех присутствующих: «Еще вопросы есть?»

У Виктора вопросов не было, зато у генералов было много. Разумеется, когда все вышли за дверь в приемную маршала, генералы, которых Виктор знал уже больше года, в присутствии адъютантов громко высказали ему всё, что они о нём думают.

Такие ситуации за время его службы повторялись неоднократно, и всегда со стороны подчиненных Москаленко это звучало одинаково. Факты не соответствуют действительности, и кто мог всю эту чушь ему сообщить, а вообще – не надо было идти сразу к маршалу, а следовало зайти к ним и решить эти вопросы келейно, тогда недостатки были бы устранены уже давно…

Однако эти большие генералы за свою долгую службу не один раз попадали в подобные обстоятельства и знали, что таковы правила игры. У Виктора на Лубянке были свои начальники, которые принимали решение, кого и в какой форме надо информировать. При этом принцип был один – чем выше должностное лицо, которое КГБ информирует, тем выше статус КГБ, больше результат для отчета!

Кроме того, начальники военной контрразведки знали, что маршал Москаленко не мог отреагировать на информацию органов иначе. И генералы из Инспекции тоже понимали, что все равно им работать с Виктором и дальше, поэтому лучше сохранить с ним хорошие отношения, а не затевать войну. Так, немного повозмущавшись, они сохраняли свое лицо, и жизнь продолжалась дальше. Таковы были правила игры: «Ничего личного!»

В другой раз произошел еще более поучительный случай. Предыстория его такова. Еще во время службы в Гороховецких лагерях в одном подъезде с Виктором жил замполит дивизиона майор М. с женой. Детей у них не было, а у Виктора с Анной только что родилась дочь.

Глядя на новорожденную девочку, бездетные супруги то ли в шутку, то ли всерьез несколько раз предлагали отдать им ребенка, мотивируя тем, что у них еще будут дети. Вскоре они уехали в город Пензу, куда замполит был назначен в политотдел артиллерийского училища, и связь с ними прервалась.

И вот по прошествии нескольких лет в КГБ поступило заявление от жены этого майора, которое попало к Виктору, как куратору Главной инспекции. В заявлении содержались факты злоупотреблений служебным положением со стороны сотрудников Главной инспекции Минобороны. Якобы один из сотрудников Инспекции, генерал Д., создал преступную группу из офицеров, проходивших службу за границей – в Польше, Германии, Чехословакии, которые по его указаниям скупали в валютных магазинах этих стран дефицитные в то время ковры, хрусталь, шубы, драгоценности и тому подобные товары.

Все это добро доставлялось в Москву и продавалось в комиссионных магазинах при посредничестве многочисленных знакомых генералу женщин. Это были официантки из ресторанов, свободные художницы, хозяйки конспиративных квартир, где по указанию генерала хранились привезенные из-за рубежа дефицитные товары до их реализации. И со всеми этими женщинами генерал, кроме деловых, поддерживал и интимные отношения. Словом, детектив с элементами эротики.

Нехитрая проверка изложенных в заявлении данных показала, что они соответствуют действительности. Более того, генерал и ранее совершал подобные «подвиги». Будучи дежурным генералом РВСН, он имел целый гарем из машинисток, дежурных телефонисток, работавших в штабе, а также за стенами военного объекта поддерживал интимные связи с художницами и даже иностранками, за что, по информации КГБ, был «сослан» с понижением на должность начальника полигона Плесецк, известного сейчас как Космодром–2. Но после этого вновь вернулся в Москву на должность генерал-инспектора артиллерии.

При очередном посещении Виктор положил на стол перед маршалом информацию о художествах этого генерала. На этот раз маршал предстал перед ним по-домашнему, в своем кабинете он сидел без кителя, в синем шерстяном джемпере с электроподогревом. Дело было в том, что Москаленко постоянно мерз. Говорили, что у него «холодная» кровь и поэтому постоянно пониженная температура тела.

Виктор внимательно наблюдал за реакцией маршала. Тот читал текст медленно, серьезно, и вдруг, неожиданно для Виктора, начал смеяться от души, искренне и заразительно. Виктор тоже улыбнулся, хотя не понимал, что же могло так рассмешить маршала.

А смеяться действительно было отчего. Генерал был немолод, прошел всю войну, а тут такое «донжуанство» со стороны престарелого подчиненного, да еще красочно описанное в чекистском документе. Москаленко с трудом перевел дыхание от смеха и восхищенно изрек: «Грозный е…ка!»

История эта, чему Виктор был искренне рад, так и закончилась на юмористической ноте. В объяснительной генерал Д. написал, что КГБ и раньше предупреждал его о недопустимости подобного поведения, но «черт попутал», снова оступился… Сейчас он искренне раскаивается и, как фронтовика, просит его простить. Так и сделали. По партийной линии объявили ему «строгий выговор» и уволили из армии по-хорошему – по достижении предельного возраста.

Запомнился Виктору также случай, произошедший в день рождения Москаленко. В 1982 году ему исполнились 80 лет. Желающие поздравить стояли в приемной в очередь. Адрес от КГБ ему привезли начальник военной контрразведки генерал-полковник Душин и секретарь парткома генерал Ермолаев. Они в сопровождении Виктора вошли в кабинет маршала, поздравили его, после чего Кирилл Семенович пригласил их в другую комнату, где порученец разлил по бокалам шампанское.

После очень короткого застолья стали прощаться, но при выходе из кабинета произошел «затор». Москаленко остановился в дверях, остановился и выходивший следом за ним начальник военной контрразведки. Тут маршал неожиданно обратился к Душину:

– Николай Алексеевич! У меня в Инспекции работают одни генералы, а твой работник – майор. Дай ты ему подполковника!

Все от неожиданности замерли, но промолчали. Попрощавшись с маршалом, руководители контрразведки, ничего не говоря майору Дмитриеву по поводу произошедшего «инцидента», уехали.

Мало сказать, что такой «подарок» был для Виктора неожиданным, он был еще и очень опасным. КГБ был организацией консервативной и суровой. Случаи ходатайств руководителей Минобороны за своих оперработников были нередкими, но заканчивались они, как правило, для контрразведчиков печально. Как минимум за это следовала или проработка по партийной и служебной линии с обвинениями в нескромности и использовании служебного положения, или взыскание с последующим переводом на понижение.

Руководство КГБ отлично понимало, что в большинстве случаев такие ситуации создавались умышленно. Сотрудник органов, будучи в хороших отношениях с военачальником из Министерства обороны, обращался к нему с просьбой о переводе на другое место службы, о получении квартиры или присвоении очередного воинского звания, а те – ходатайствовали за него перед руководителями КГБ.

Такие просьбы руководство КГБ не любило, но в зависимости от того, кто обратился с этой просьбой и от репутации оперработника, результат бывал различным. Иногда просьба могла сработать и оказывалась очень эффективным средством для достижения корыстных целей.

Так как Виктор ни о чем маршала не просил, то совесть его была чиста, но его начальство об этом не знало, поэтому могло думать всё, что угодно, а его положение в этой ситуации было очень сложным.

«Не оправдываться же перед своими руководителями, пока они не предъявляют мне претензий?» – думал Виктор. Оставалось только ждать.

Как ни странно, никакой реакции на просьбу маршала со стороны руководства КГБ не последовало. Виктор не получил ни повышения в звании, ни разноса, что уже было большой удачей.

Трудно объяснить, почему Москаленко так поступил. Самое лестное для Виктора предположение, что маршал сделал это из уважения к нему и к результатам работы, проводимой органами госбезопасности в Инспекции в целом. Другой, наиболее вероятной версией можно было считать, что маршал искренне думал, что не вполне этично со стороны КГБ, когда с высокими генералами работает просто майор, что снижает авторитет его учреждения. Но, может быть, причина крылась просто в хорошем расположении маршала в день рождения и в выпитом им шампанском. Для Виктора это так и осталось загадкой.

Вскоре после этого у Виктора случилась в Главной инспекции более сложная ситуация. В то время, как у его приятеля Ткаченко и разработчиков из Второго отделения середина восьмидесятых ознаменовалась целой серией разоблачений американских шпионов, а коллеги в Первом отделении, курировавшем Генеральный штаб, продолжали вести каждодневную кропотливую работу по защите важных государственных секретов на переговорах по ОСВ и проблемы переоснащения армии на новые системы вооружения, Виктор в ГИМО в это время разбирался со своими «сигнальчиками» почти бытового характера.

Зато сигнальчики эти были на очень высоком уровне. Один из заместителей маршала в ходе инспектирования стал «брать» слишком много. Это могло бы не сильно беспокоить военную контрразведку, если бы в результате из актов проверок с подачи генерал-полковника «не исчезали» серьезные недостатки в боевой и мобилизационной подготовке войск. Это, мягко говоря, называлось «очковтирательством» и взятками, кроме того, такая практика способствовала моральной деградации высших должностных лиц армии.

Другой генерал-лейтенант Инспекции встал на путь диссидентства и в разговорах с коллегами беззастенчиво чернил прошлое и настоящее своей страны и политику КПСС. Однако из партии не выходил и на партийных собраниях выступал как надо.

Об этом докладывали Виктору его оперативные источники и официальные лица Инспекции. Дошло до того, что секретарь парткома ГИМО генерал-лейтенант Борисенко поставил перед Виктором вопрос ребром: куда смотрит КГБ, когда один военачальник очковтиратель и взяточник, а второй генерал антисоветчик. Несмотря на это, обоих к очередному празднику руководство Инспекции представляет к награждению орденом Октябрьской Революции.

Виктор доложил имеющуюся информацию своему руководству и получил команду – подготовить докладную записку маршалу Москаленко. Когда начальник отдела генерал Малахов визировал этот документ у начальника 3-го главка генерал-полковника Душина, он, чтобы усилить достоверность информации, неосторожно обронил фразу: «Руководство Главной инспекции об этом знает…»

Опытный начальник отдела на этот раз ошибся, он явно не ожидал мгновенной реакции на свои слова от мудрого царедворца Душина:

– Хорошо, если они знают, пусть сами и принимают решение! – философски заметил он и визировать документ не стал.

Вопрос завис. Информировать маршала не стали. Однако оказалось, что руководство ГИМО менять свои планы не собиралось и представило документы для награждения в Административный отдел ЦК КПСС. Заместитель Москаленко занимал слишком высокую должность, а генерал-антисоветчик был приближенным маршала, поэтому мнение секретаря парткома Инспекции в данной ситуации было несущественным.

Виктор доложил об этом заместителю Малахова.

Полковник Растворов в отсутствие генерала Малахова исполнял его обязанности. Он хитро прищурил глаза и выдал соломоново решение:

– Проинформируй Москаленко, но только покажи ему документ. Пусть читает, а росписи не ставит.

Виктор так и поступил. Получилось всё на удивление просто и удачно.

Когда Виктор положил документ на стол перед маршалом, тот, прочитав его, сам спросил у него, хотя раньше такой вопрос никогда не задавал и расписывался автоматически:

– Расписываться надо?

– Не надо, – скрывая радость, спокойно произнес Виктор и быстро забрал документ.

Приехав на Лубянку, он доложил полковнику Растворову о выполненном поручении, подчеркнув, что маршал по каким-то причинам сам не проявил желание ставить свою роспись. Начальник был удовлетворен таким оборотом дела, и Виктор подшил документ в дело.

Казалось бы, что справедливость восторжествовала, и информация КГБ не позволит недостойным генералам получить высокие награды. Однако дело чуть не закончилось большим скандалом.

Секретарь парткома генерал-лейтенант Борисенко был честным, но прямолинейным. Недовольный таким развитием событий, он проинформировал лично руководство Административного отдела ЦК КПСС о том, что два генерала недостойны и для подкрепления своего тезиса добавил, что военная контрразведка тоже так считает.

Утром Виктора срочно вызвал возвратившийся из командировки генерал Малахов. Он говорил с кем-то по «кремлевке» и был явно обеспокоен. Жестом подозвав Виктора к себе и прикрыв телефонную трубку ладонью, он тихо спросил его:

– Вы что, проинформировали маршала?

– Да! – ответил Виктор, и уже понял, что добром это не кончится.

– Кто разрешил? – сурово спросил он, всё так же прикрывая ладонью трубку.

– Вас не было, и Виктор Константинович решил, что можно проинформировать маршала, но чтобы он не расписывался в документе…

Малахов секунду подумал, покачал головой и, недовольно сверкнув на Виктора глазами, произнес:

– С вами я разберусь. На наше счастье, Душина нет в Москве, и из ЦК позвонили мне. Но если он узнает!!!

Вот этого объяснять было не надо. О том, что сделает с ними Душин, лучше было не думать. В первую очередь достанется стрелочнику, которым был Виктор…

Тем временем Малахов делано равнодушно уже говорил в трубку:

– Мы этими генералами не занимаемся. А что на них есть? Да так, кое-какая информация у нас была, так для учета в работе… Что именно? Да вот… – и генерал зачитал полностью весь текст информации, которую докладывал маршалу Москаленко Виктор.

Откуда копия докладной оказалась в этот момент перед генералом, Виктор так и не понял. Очевидно, что начальниками в КГБ так просто не становятся. Опыт, знание оперативной обстановки, интуиция…

Генерал закончил разговор, печально посмотрел на Виктора и произнес:

– К нам едет куратор КГБ из Адмотдела ЦК генерал Горчаков. Вас вызовут к нему со всеми материалами по инспекции. Докладывайте ему результаты своей работы и доказывайте свою правоту. Учить вас не надо. Раз вы такие умные, что без санкции информируете руководство Министерства обороны.

Через несколько часов Виктор входил в кабинет заместителя Душина, который освободили по такому случаю для куратора КГБ.

Генерал доброжелательно пригласил Виктора за стол напротив себя и сказал:

– Показывайте, что вы наработали по Главной инспекции.

Виктор положил перед генералом несколько справок, и тот внимательно стал их изучать. Минут через двадцать Виктор заметил, что на лице генерал иногда проскальзывает улыбка. Но вот он отложил документы в сторону, стал строгим и стукнул кулаком по столу.

Все, подумал Виктор, сейчас я услышу приговор.

– Давно обслуживаете Главную инспекцию? Раньше, насколько я знаю, её никто не обслуживал, как и ГлавПУр и Главное управление кадров…

– Четыре года…

– Прилично! И агентура есть?

– Есть. Около десяти…

– И среди генералов?

– Генералов – шесть. Один – утвержден руководством КГБ, как ценный агент.

Генерал из ЦК слегка приподнял бровь и удобнее устроился в кресле напротив.

– Знаешь, что я скажу. Правильно работаешь. Этих генералов я знаю лично. Заместитель Москаленко приезжал к нам в Чехословакию, где инспектировал Центральную группу войск. Негодяй! Он и взятки брал, и пил, а в гарнизоне, где я был начальником особого отдела дивизии, он изнасиловал жену офицера, которая работала заведующей гостиницей. Почему по материалам не заводите дело проверки?

– Это решаю не я… – пожал плечами Виктор.

– Хорошо, я скажу об этом Душину. Все, вы свободны. Работайте. Желаю успеха…

Виктор выскочил из кабинета с радостным ощущением, что, похоже, «пронесло», и поспешил доложить начальнику отдела о содержании разговора с проверяющим. Тот никак не прокомментировал его доклад и сказал:

– Ждите результатов.

Результаты были. О чем говорил ответственный сотрудник Адмотдела ЦК с Душиным, неизвестно, но дел на генералов никто заводить не стал. Тем не менее вскоре они были уволены из Главной инспекции по возрасту. Как говорится, дело сделано, но генерал генералу глаз не выклюнет… Виктор продолжил работать в той же должности, но вскоре получил звание «подполковник» на ступень выше, что в КГБ происходило реже, чем награждение орденом.

В 1985 году Москаленко умер в возрасте 83 лет. Маршал Советского Союза. Дважды Герой Советского Союза. Герой Чехославакии. Он был действительно выдающимся военачальником, исторической личностью. На посту заместителя министра обороны его сменил генерал армии Владимир Леонидович Говоров. Еще некоторое время Виктор проработал в контакте с ним.

Генерал армии Говоров был сыном одного из самых прославленных военачальников Великой Отечественной войны, Героя Советского Союза маршала Л.А. Говорова. По роду службы Виктору пришлось повидать немало автобиографий военнослужащих, в том числе выдающихся военачальников, но лишь один из них – Говоров В.Л. – мог написать о себе: «Я генерал армии Говоров Владимир Леонидович… являюсь заместителем министра обороны. Мой отец – Маршал Советского Союза Говоров, заместитель министра обороны. Мой тесть – Маршал Советского Союза Неделин, заместитель министра обороны». Жена Говорова была дочерью маршала артиллерии Неделина.

У прочитавших эти строки может закрасться подозрение, что вот она, пресловутая семейственность, когда сыну известных родителей была предрешена успешная военная карьера. Но с генералом армии Говоровым все было наоборот. Несомненно, что имя отца играло роль в его военной карьере, но и сам он был образцовым офицером и генералом. В службе он прошел абсолютно все должности, сохранив при этом удивительную скромность, интеллигентность и чуткость, не говоря уже о выдающихся военных знаниях и способностях.

Вскоре после назначения на должность Главного инспектора у Говорова был юбилей – 60-летие. За это время Говоров встречался с подполковником Дмитриевым нечасто. Первый раз – при знакомстве, и еще дважды для обсуждения незначительных проблем. На этот раз повторилась ситуация, аналогичной той, когда поздравляли маршала Москаленко.

К Говорову зашли с поздравлениями генерал-полковник Душин, секретарь парткома КГБ и Виктор. Душин с Говоровым расцеловались, чувствовалось, что отношения у них были прекрасные, были сказаны все подобающие случаю теплые слова.

Секретарь парткома и Виктор стояли рядом, наблюдали и улыбались. Затем Душин повернулся к ним и представил секретаря парткома и Виктора. Когда Душин представил Виктора, Говоров, ни на минуту не задумавшись, ответил ему: «Ну, что вы, Николай Алексеевич. Мы с вашим работником знакомы, часто встречаемся и решаем все вопросы!»

Это был высший пилотаж аппаратного поведения, когда, в общем-то, банальная фраза приобретает глубокий подтекст. Несмотря на то, что Говоров и контрразведчик, оперативно обслуживающий Инспекцию, были едва знакомы, он преподнес это так, будто они знакомы давно и работают в самом тесном контакте.

Ему ничего не стоил этот комплимент в адрес Виктора, но тем самым он подчеркивал свое доброе отношение к КГБ в целом и привязывал Виктора к себе обязательным для всякого порядочного человека чувством благодарности. Есть чему поучиться!

В другой раз после инспекторской поездки на Север он вызвал Виктора и после долгого и, как тому показалось, мучительного для Говорова вступления, наконец, спросил, есть ли у КГБ какая-либо информация о поведении на Севере своего первого заместителя генерал-полковника Круглова.

Тут необходимо некоторое отступление. Генерал-полковник Круглов до назначения на эту должность длительное время служил командующим Закавказским военным округом. А ЗакВО – это три великих кавказских республики – Азербайджан, Армения и Грузия, руководителями которых являлись два члена и один кандидат в члены Политбюро. К ним надо прибавить всю многочисленную партийно-хозяйственную элиту республик, с которыми командующий округом просто обязан был регулярно встречаться и поддерживать наилучшие отношения. Отсюда следует, что, по законам кавказского гостеприимства, он должен был участвовать с ними в бесконечных застольях, достойно реагируя на вопрос-требование местных вождей и тамады: «Ты нас уважаешь?!»

Известно, что мера уважения на Кавказе, как и в России, определяется количеством выпитого совместно вина. Поэтому, несмотря на крепкое здоровье, длительное пребывание на Кавказе не прошло для генерала Короткова бесследно. Поэтому иногда случалось, что во время служебных командировок в войска он неожиданно пропадал на несколько дней, а потом появлялся с неважным самочувствием.

Это всем было известно, но из уважения к нему все, в том числе и вышестоящие начальники, старались не замечать неприятных эксцессов в поведении генерала. А уважать его было за что. Это был не просто грамотный генерал и опытный военачальник. Он обладал выдающимся умом, аналитическими способностями и тем, что отличало его от других генералов его ранга – он не утратил с годами и должностями способности лично писать служебные документы и генерировать идеи. Более того, он любил эту работу.

Естественно, что Виктор стремился к общению с таким человеком. Вместе они неоднократно обсуждали с ним серьезные проблемы боеготовности армии, принципы и методику инспектирования, возможные варианты переподчинения Инспекции аппарату ЦК КПСС, чтобы в меньшей степени инспектора зависели от собственного ведомства, и многое другое.

В разговорах с Виктором генерал был всегда откровенен, но держался не на равных, ясно давая понять, что считает свою точку зрения исключительно верной. На реплики Виктора реагировал остро, стараясь непременно отстоять собственное мнение, которое в большинстве случаев было обоснованным. Он знал о своих незаурядных способностях, в связи с чем для него невозможно было явно выражать согласие с чужим мнением, даже если оно было верным.

До этого в большинстве случаев Виктору удавалось устанавливать с высшими руководителями видимость равных отношений, но с генералом Коротковым этого не произошло. Тем не менее Виктор очень дорожил общением с ним – генерал давал ценную для военной контрразведки информацию и расширял его кругозор по военной проблематике. Словом, с ним Виктора связывали довольно тесные служебные отношения.

Вот в какой ситуации Говоров задал Виктору свой непростой вопрос. По тому, как неуверенно вопрос был задан, чувствовалось, что разговор на эту тему ему неприятен и инициатива явно исходила сверху, возможно, из Административного отдела ЦК КПСС.

Отвечать на вопрос Говорова о его заместителе Виктору было вдвойне неудобно. Не из соображений субординации, она для контрразведчиков как бы выводилась за скобки, а из-за личной симпатии к генералу и потому, что по опыту придворных интриг он точно знал, что любые конфиденциальные разговоры на такую тему рано или поздно становятся известными именно тем лицам, которым о них знать нежелательно.

Поэтому он спросил: «А у вас есть какая-нибудь информация?»

Говоров ответил, что ему известны только слухи об отсутствии генерала на службе во время командировок в войска в течение нескольких дней. Виктору тоже пришлось сказать: «У нас есть только такая же неперепроверенная информация». На этом неприятная тема была исчерпана.

В тот период Говоров был одним из первых претендентов на должности министра обороны или начальника Генштаба. У него были для этого все объективные данные – возраст, здоровье, знания и прекрасный послужной список. И он знал об этом, что, возможно, и сыграло с ним злую шутку.

При составлении планов инспектирования войск и в ходе самих поездок он стал интересоваться вопросами, выходящими за рамки плановых проверок, что могло быть расценено как начало им подготовки к занятию более высокой должности. И это не осталось незамеченным в «верхах».

Как раз в это время произошла трагедия на Чернобыльской АЭС. В стране, в высшем ее руководстве царила паника, и в связи с происшествием активно обсуждался вопрос о повышении роли Гражданской обороны (нынешнее МЧС), чтобы застраховать себя на случай возникновения подобных чрезвычайных ситуаций или уменьшить их опасные последствия в будущем.

Высказывалось предположение о том, что для усиления роли Гражданской обороны необходимо, чтобы ее возглавил серьезный военачальник в ранге первого заместителя председателя Совмина. Естественно, что на эту должность руководство Министерства обороны предложило Говорова, и он не смог отказаться. Этим руководство Минобороны решало одновременно две задачи – и кандидата на ответственную должность предложили достойного, и от возможного конкурента на высшие должности в Министерстве обороны избавились.

На посту начальника Гражданской обороны генерал армии Говоров прослужил до августа 1991 года, когда произошла массовая смена старых руководящих кадров в Минобороны. В начале 1992 года он был уволен в запас по состоянию здоровья. После этого он много лет возглавлял Комитет по делам ветеранов и сделал очень много полезного в деле социальной защиты военнослужащих, ветеранов военной службы и военных пенсионеров.

Всего с выдающимся коллективом генералов и офицеров Главной инспекции Виктору довелось проработать около десяти лет, чем он гордился, так как многое от них узнал, многое понял и многому научился.

Вскоре после событий 1991 года Главная инспекция была ликвидирована, так же как и Главное политуправление СА и ВМФ. Но через несколько лет возродилась снова. За эти годы армией руководили слишком много министров, комиссаров и инспекторов: от генерала Кобеца до старшего лейтенанта… и пресловутой советницы министра Грачева Агаповой. Результаты их деятельности известны. Только спустя двадцать лет армия стала приходить в себя после перманентных «реформ-сокращений» и сердюковской тотальной коррупции. Ее боеготовность и боеспособность растут, постепенно по мере возрождения патриотизма растет и авторитет военной службы.

Военная контрразведка, как важное направление деятельности ФСБ, играет в этом процессе заметную роль. Но об этом позже…

В 1981 году выпускник Военно-дипломатической академии майор Геннадий Сметанин был направлен помощником военного атташе в посольство СССР в Португалии.

До этого он закончил престижное Киевское общевойсковое командное училище, три года поработал порученцем в политотделе ГРУ, выезжал в короткую командировку во Францию, где с 1974 по 1977 год работал переводчиком в посольской резидентуре ГРУ.

Приезжая из Франции в отпуск, Сметанин не забывал делать своему высокому покровителю дорогостоящие подарки. Жена генерала очень ценила услужливого офицера и постоянно напоминала мужу, что ему нужно помочь в продвижении по службе. Генерала не пришлось долго уговаривать, ему было приятно, что этот услужливый молодой офицер постоянно оказывает ему знаки внимания и уважения.

Поэтому по возвращении из командировки Сметанин получил сначала назначение в Оперативное управление на участок стратегической разведки европейского региона, откуда вскоре был направлен в новую загранкомандировку в Португалию.

Приняв у предшественника на связь агентуру, он в течение нескольких месяцев не проявлял вообще никакой инициативы в оперативной деятельности, что не осталось незамеченным со стороны непосредственного начальства.

Военный атташе полковник Климов пару раз на ежемесячных совещаниях упоминал в присутствии коллег, что Сметанин, недавно прибывший в страну, пока не проявляет должной инициативы и активности в работе. Очевидно, эти замечания не возымели должного эффекта, поэтому вскоре Сметанин оказался «на ковре» в кабинете начальника.

– Прошу садиться, товарищ капитан, – вежливо начал беседу полковник, – как работается, какие проблемы, может, есть трудности с устройством семьи?

Это были, в общем, дежурные вопросы, но Сметанин не первый год был в армии и отлично понимал, что за этим вызовом к начальнику могут последовать конкретные претензии, а впоследствии оргвыводы.

На этот раз он был готов к ответу.

– Товарищ полковник, я очень внимательно изучал оперативную обстановку в стране и пришел к выводу, что, учитывая наш интерес к главному противнику, надо в первую очередь обратить внимание на сотрудников посольств США и Великобритании.

– Хорошо, об этом мы в первую очередь и говорим на всех совещаниях. Что конкретно вы предлагаете?

– Товарищ полковник, при подготовке наше внимание обращали на изучение языка страны пребывания, но недостаточно готовили к работе по главному противнику. Считаю, что португальские спецслужбы предполагают, что мы будем в первую очередь искать свои источники среди португальских военнослужащих и граждан, таким образом, если мы сделаем акцент на работу по американскому и английскому посольствам, она может оказаться более эффективной.

– Допустим. И что конкретно вы предлагаете? – уже с интересом продолжал начальник.

– Конкретно я прошу вашего разрешения для посещения мной и женой курсов английского языка, а также разрешения для посещения элитного теннисного клуба, где были замечены многие представители посольств западных стран.

– Допустим, что такое разрешение я смогу получить у руководства посольства, но вопрос финансирования… Это будет стоить немало! – засомневался полковник.

– Товарищ полковник, игра стоит свеч! Объясните им, что это необходимо для острых оперативных мероприятий. Результаты оправдают затраченные средства очень скоро! – настаивал Сметанин.

– Хорошо, напишите рапорт на мое имя и представьте обоснованную смету расходов. Минимальную! Если мы отпугнем большой цифрой, то нам сразу же откажут и больше разговаривать не станут! Если дела пойдут успешно, потом будем просить еще. Жду доклада! – напутствовал его полковник.

Сметанин покидал кабинет полковника с чувством ликования. Его тайные планы по установлению контакта с сотрудниками американского посольства стали осуществляться, причем при содействии собственного руководства. Он подумал о том, не поделиться ли этой новостью с женой, но решил, что еще рано.

Сметанин слишком дорожил достигнутым на поприще карьеры, чтобы размениваться на мелочи. Пока его карьера в военной разведке при содействии генерала шла успешно, даже слишком. За короткий срок он побывал уже в двух зарубежных командировках, причем в странах главного противника.

Дальше неизбежно будет большой перерыв, отсидка на тупиковых должностях в аппарате ГРУ, и как сложится дальнейшая карьера, непредсказуемо. Ведь генерал скоро уйдет в отставку, и коллеги, которые его недолюбливают, как только его связи вверху ослабнут, обязательно сведут с ним счеты.

Следовательно, на родине ему искать нечего. Его будущее и перспективы могут быть только на Западе. Там, в «свободной мире», с его способностями он легко сможет добиться настоящего успеха, денег и славы.

Но при этом Сметанин понимал, что на Западе даром ему никто ничего не даст, для этого он должен добыть и принести сотрудниками иностранных спецслужб ценную разведывательную информацию.

Такой информацией он обладал, теперь надо было её подготовить и классифицировать, затем установить контакт с сотрудниками американской или английской резидентуры, а потом дозированно передавать им собранную информацию, чтобы не продешевить. Он знает себе цену – минимум миллион долларов, а для начала – несколько сот тысяч…

Получив разрешение от руководителя аппарата военного атташе, Сметанин приступил к реализации своего плана. Первым делом он вместе с женой записался на курсы английского языка. Язык давался им легко, и через четыре месяца они свободно могли общаться с англоговорящими иностранцами.

Теперь Сметанин приступил к осуществлению намеченного плана. Первым делом он стал членом элитного теннисного клуба. Приняли его без особых проволочек. Он стал там первым советским дипломатом, поэтому вскоре познакомился с несколькими членами клуба. К сожалению, среди этих знакомых не было представителей посольств США и Великобритании. Несмотря на это, Сметанин продолжал настойчиво посещать не только матчевые игры, но и тренировки. Сам он играл неважно, но это его не смущало. Зато он активно болел и изображал из себя знатока тенниса.

Вскоре ему удалось выяснить, что из американцев часто посещают клуб военный атташе полковник Джон Нортон и его помощник капитан Скот Хьюз. В резидентуре было досье на многих сотрудников иностранных посольств. Хьюз, похоже, был технарём и занимался электронным шпионажем, а вот Нортон слыл «крутым» вербовщиком. Сметанин чувствовал, что объект его устремлений не только азартно и результативно играет в теннис, но и лично участвует в шпионских акциях. По крайней мере, его послужной список включал в себя работу в нескольких странах и явно успешную.

Не заметить Нортона было невозможно. В теннис он играл отменно, на хорошем профессиональном уровне и часто выигрывал клубные турниры. Около него всегда были коллеги и болельщики, поэтому повод для знакомства Сметанин искал долго. Наконец, однажды, когда Нортон после очередной победы возвращался в раздевалку, Сметанин решился – сейчас или никогда! – и подошел к нему.

Он заранее заготовил для такого случая нужные слова, предвидя, что времени для длительного разговора, скорее всего, может не быть. Поэтому его монолог был краток, хотя и излишне эмоционален.

– Я кадровый сотрудник ГРУ капитан Сметанин. Хочу порвать с тоталитарной советской системой и бороться с ней в контакте с американской разведкой. Я восхищаюсь Америкой и мечтаю о жизни в свободной стране. Для этого хочу получить политическое убежище в США и достойное вознаграждение… – от волнения голос его прервался, на лбу выступила испарина, он отвел взгляд и замолчал.

На мгновение Нортон даже растерялся от неожиданности. «Провокация! – мелькнуло у него в голове. Но в следующий момент опыт матерого разведчика подсказал: – Не похоже. Слишком этот русский искренне волнуется, такое трудно сыграть. Потом, что я теряю? Провокатора легко изобличить при проверке. Зато в случае, если Сметанин не лжет и сам идет на контакт, завербовать советского разведчика – такая большая удача выпадает раз в жизни».

Он еще раз внимательно посмотрел на собеседника и произнес традиционное:

– О'кей! Встретимся завтра, – назвал адрес одной из своих конспиративных квартир, отвернулся от Сметанина и непринужденно размахивая ракеткой, зашагал в раздевалку.

Нортон быстро привел себя в порядок после игры и через двадцать минут был в своем офисе в посольстве. Никому не сообщив о полученном предложении, он решил немедленно собрать как можно больше информации на Сметанина. Оказалось, что в базе данных резидентуры ЦРУ в Португалии на этого капитана была только официальная информация. За полгода работы в Аппарате военного атташе он ничем себя не проявил, поэтому и не привлек к себе повышенного внимания.

Промелькнула, правда, недавно информация о том, что атташе светского посольства с женой посещают курсы английского языка. Агент «Иден», преподававшая на курсах, сообщала, что Сметанины очень заинтересованы в изучении английского языка, стараются и имеют явные успехи. Она отметила также, что Сметанин скуп в расходовании денег, но жена очень следит за своей внешностью, считая себя красавицей, и, втайне от мужа, покупает дорогие украшения. Это было уже что-то.

Нортон сел писать шифровку в Лэнгли, в которой сообщил о предложении Сметанина, об имеющейся на него информации и о целесообразности немедленно приступить к активной разработке русского разведчика, считая данный контакт очень перспективным.

Ответ пришел немедленно. К нему вылетает куратор и группа прикрытия для проведения активных мероприятий по Сметанину.

После разговора с Нортоном по пути на службу Сметанин неоднократно проверялся, но слежки не обнаружил. В кабинете он лихорадочно перебирал документы, словно искал что-то. Потом взял себя в руки и принял решение: «Надо вести себя так, будто ничего не было. Все нормально! Работаю по плану, но постепенно надо собирать материал для передачи первой части информации “новым знакомым” и подумать о сумме вознаграждения. Главное, не продешевить!»

Сметанин знал себе цену. Его амбиции были безграничны – он считал, что для обеспечения безбедной жизни на Западе он должен получить от новых хозяев не менее миллиона долларов. О риске он почти не задумывался – верил в свою счастливую звезду, ведь пока ему всегда и во всем везло…

Однако ночью он долго не мог заснуть. Мучили кошмары. То полковник Климов вызывал его для доклада и ничего не говорил, только смотрел и укоризненно качал головой. То на теннисном корте мяч медленно летел прямо ему в лоб. Сметанин видел, как мяч неуклонно приближается, но не мог пошевелиться, чтобы уклониться от удара.

В тревожном сне он думал о предстоящей встрече с Нортоном, о том, как лучше объяснить, почему ему нужна сразу такая большая сумма денег. На ум пришло, что обычно люди проигрывают такие деньги в карты, в казино, тратят их на любовниц. Лучшего предлога для того, чтобы положить начало будущему богатству, он так и не придумал.

Наутро, придя на работу, Сметанин старался всё делать, как обычно. Зашел к секретарю начальника, и, зная, что тот до конца дня не вернется из загородной поездки, поинтересовался:

– Людмила Петровна, хотел доложиться о вечерней встрече. Можно ли побеспокоить начальство?

– Мы в отъезде, если начальник будет звонить, я ему сообщу о вас, – секретарь военного атташе имела привычку отождествлять себя с начальником и всегда говорила о нем во множественном числе – «Нас нет», «Мы пока заняты»…

– Спасибо! Что бы я без вас делал! – предельно искренне польстил ей Сметанин.

Затем он зашел к седовласому капитану второго ранга Амелько и, чего за ним не наблюдалось ранее, предложил свои услуги:

– Нужна моя скромная помощь в организации воскресного пикника?

Морской офицер был серьезен и сосредоточен – он осваивал компьютер, играя в тетрис и морской бой, поэтому ответил не сразу:

– Мне не до пикников. Агентура сообщает, что натовцы затевают учения в Северном море, где собираются гонять наши атомные подлодки. Готовлю обстоятельный доклад в центр.

– Тогда семь футов под килем тебе!

– И тебя туда же, под киль… – пробурчал Амелько, не отвлекаясь от игры.

Сметанину с утра еда не лезла в рот, зато он жадно пил «колу».

«Надо бы выпить граммов двести виски, – тревожно думал он, – но нельзя, приходится сохранять голову трезвой, чтобы контролировать ситуацию».

За час до встречи с Нортоном Сметанин вышел из здания посольства и долго бродил по заранее отработанным маршрутам, пытаясь обнаружить возможную слежку. Он ни разу не повторил свой маршрут, чтобы не дать возможность собственной контрразведке обвинить его в сомнительном уходе от слежки.

Наконец он подошел к месту назначения – это был неприметный особняк за высоким каменным забором. Под пристальным взором скрытых камер наблюдения он вошел в калитку.

Нортон, как гостеприимный хозяин, тут же появился на пороге дома. На самом деле он нервничал не меньше своего визави. Переживал, вдруг Сметанин передумает, или встреча отменится по какой-то независящей от него причине. Однако при встрече оба не подавали виду, скрывая свое волнение. Нортону это удавалось лучше.

– Привет, Геннадий! Как настроение? Как здоровье? – традиционная ковбойская улыбка не сходила с его лица.

– Всё о'кей, – сдержанно произнес Геннадий.

– О'кей так о'кей, – охотно согласился Нортон, – тогда приступим…

Он подробно расспросил Геннадия о его обязанностях в аппарате военного атташе, о резидентуре ГРУ, о сотрудниках посольства. Сметанина удивило, насколько хорошо американцы осведомлены о работе советской разведки в Португалии.

Когда в процессе разговора, точнее разведывательного опроса, Сметанин заикнулся о том, что у него проблема с карточным долгом в размере 265 тысяч долларов, то Нортон решительно уклонился от обсуждения финансовой стороны дела.

– Сначала – товар, потом – деньги! – решительно отмел он притязания Сметанина. – Я жду вас здесь же ровно через неделю. Приготовьте материалы по интересующим нас вопросам, тогда поговорим об интересующих вас деталях сотрудничества.

На следующей встрече Сметанин выложил очередную порцию материалов о деятельности резидентуры ГРУ, но далеко не всё, чем располагал. Он ждал и надеялся, когда наконец американцы отреагируют на его завуалированные требования об оплате услуг.

Однако у циничных америкосов были свои планы. Они играли в шпионские игры по своему многократно отработанному сценарию. После второго непродолжительного опроса Нортон пригласил его в соседнюю комнату. Там находились два специалиста с аппаратурой. ЦРУ перестраховывалось, организовав для Сметанина проверку на полиграфе, так как считало подставу со стороны советской разведки вполне вероятной.

«Полиграф», – понял Сметанин. Он подозревал, что его хозяева могут придумать какой-то фокус с проверкой, но не ожидал, что испытание на пресловутом «детекторе лжи» ему придется проходить именно сегодня.

– Не возражаете, если мы уточним некоторые ваши ответы с помощью этого чуда техники? Наши специалисты знают свое дело. Они работают быстро и точно. Как все в Америке, – всё с той же приклеенной голливудской улыбкой предложил Нортон.

– Не возражаю, – Сметанин был слегка оскорблен, что после того, как он выдал им кучу конфиденциальной информации о работе резидентуры ГРУ в Португалии, американцы, тем не менее, еще проверяют его, но отступать было поздно, и он изобразил на лице бесшабашную готовность ко всему. Кроме того, он всё еще считал себя самым умным и везучим, следовательно, и на этот раз ему повезет, он пройдет проверку на «полиграфе» без сучка, без задоринки.

Два серьезных специалиста-психолога из ЦРУ молча прикрепили к нему кучу проводков и попеременно стали задавать дурацкие однообразные вопросы. Длилось это более часа. Специалисты очень старались, один даже вспотел и часто вытирал со лба пот.

Сметанин вначале слегка нервничал и отвечал на вопросы с иронической ухмылкой, потом просто физически и морально устал. Ему надоело монотонное занудство проверяющих, но от этого он только успокоился и результат проверки стал для него безразличен.

Нортон, с интересом наблюдавший за реакцией испытуемого, был слегка раздражен и удивлен его реакцией. Обычно подопытные вели себя более нервно.

Наконец проверка была завершена. Сметанин сдал этот экзамен на отлично. Тесты не выявили лжи даже в его ответах на вопросы об игорном долге. В качестве награды за это Нортон вручил Сметанину большой пакет, в котором находилось 265 тысяч долларов.

– Мы выполняем вашу просьбу о денежной помощи в вашем затруднительном финансовом положении…

Нортон произнес это с долей иронии, он до конца не верил в сказку о долге и считал, что Сметанин просто дорого оценивает свое предательство. Впрочем, это не имело значения по сравнению с тем, что ЦРУ приобрело ценный источник информации в советской разведке и уже получило от него значительный объем секретной информации.

Сметанин заглянул в пакет. Там лежали пачки новеньких зеленых купюр, от которых исходил дурманящий запах богатства.

– Не сомневайтесь. Здесь именно та сумма, о которой вы просили, – заметил Нортон, – теперь необходимо написать расписку…

Он положил перед Сметаниным ручку и бумагу и стал диктовать. Тот, стараясь не задумываться о содержании и последствиях своих действий, быстро написал:

«Я, Сметанин Геннадий Александрович, получил от американского правительства 265 тысяч долларов, в чем расписываюсь и обещаю ему помогать».

Так началась карьера агента американской разведки с псевдонимом «Миллион». Это произошло 1 марта 1984 года. В это время в СССР вовсю набирала силу горбачевская перестройка. В какой-то мере предательство Сметанина символически вписывалось в процесс деформации социализма и развала Советского Союза.

Сметанин не помнил, как он дошел до дома. Ноги несли его сами, но перед глазами маячили Нортон и его помощники, которые окручивали его проводами и без конца задавали свои навязчивые вопросы. Дома, в отсутствие жены, он с нескрываемым удовольствием несколько раз пересчитал свои 265 тысяч сребреников и стал думать, куда надежнее спрятать это богатство. Но впопыхах не нашел ничего лучшего, чем платяной шкаф.

Это было его ошибкой, но не роковой. Надо знать русских женщин, особенно жен военных, которые считают своей первейшей обязанностью знать во всех подробностях, чем занимается муж на работе, вне службы, сколько и чего лежит у него в карманах. Хотя Сметанина была послушна мужу во всем, и он приучил её не вмешиваться в его дела, но уж платяной шкаф точно относился к сфере её компетенции.

Через несколько дней, придя с работы, он застал жену, недоуменно рассматривающую на столе конверт с пачками долларов. Он не растерялся и, приложив палец к губам, отвел жену в ванную комнату. Там он открыл краны с водой и тихо сказал ей:

– Это я заработал. Заработал своей головой. Эти деньги позволят нам в будущем обеспечить себе безбедную жизнь… – пояснил он.

– А что мы будем с ними делать? Это ведь такие деньги! – не столько удивилась, сколько обрадовалась она.

– Я думаю, что со временем мы будем жить на Западе. В самом скором времени. Тебе ведь очень нравилась наша жизнь во Франции. Сейчас мы временно живем в Португалии. Но скоро… Посмотришь, у нас всё будет прекрасно! Я со своими способностями на Западе непременно выбьюсь в люди. Не сомневайся! Я уже начал собирать материал для книги, которая станет такой сенсацией, что мы сразу станем знаменитыми и заработаем целое состояние… – уверенно произнес он.

– Я тебе верю! Но что делать с этими деньгами? – деловито уточнила она.

– Подумай, куда можно их спрятать понадежнее. Пока…

– Я подумаю. Только ты будь осторожнее…

Раз дело приняло такой оборот, практичная Наташа проявляла разумную осторожность и считала своим долгом напомнить мужу о мерах безопасности…

– А ты мне помогай во всем. Вместе мы сможем гораздо больше, – воодушевился пониманием и одобрением его поступка со стороны жены Сметанин.

– Я согласна. Ты меня только научи…

Вскоре они успокоились и деловито обсудили все детали совместной работы. Жена охотно согласилась помогать Сметанину во всем, в том числе и в его шпионских делах.

Воодушевленный успешным началом своей тайной деятельности, Сметанин решил сыграть по-крупному. На следующую встречу с Нортоном он без предупреждения привел и свою жену.

– Знакомьтесь, это моя супруга – Наташа, – решительно отрекомендовал Сметанин слегка робевшую начинающую шпионку.

Нортон был шокирован. Немало лет проработав вербовщиком, он сталкивался с различными ситуациями, сам любил удивлять контрагентов, ставить их перед выбором, но такого от советского разведчика никак не ожидал, потому что давно усвоил основополагающий принцип разведки – бойся неожиданностей, они с большой вероятностью ведут к провалу. Однако другой принцип гласил – любую неожиданность надо уметь обращать себе на пользу. Он это умел.

Контрразведка в противостоянии с иностранными шпионами и предателями в рядах собственных спецслужб всегда имеет свой интерес. Это не просто защита государственной безопасности и секретов, не просто разоблачение иностранных шпионов, предателей, но также самоутверждение, постоянное поддержание рейтинга контрразведки в глазах правительства, завоевание авторитета и уважения в народе и победы в противоборстве с иностранными спецслужбами – таковы цели, задачи и неписаный кодекс поведения любой спецслужбы.

Иногда контрразведке необходимо вызвать у противника страх, и это тоже оправданно, особенно в условиях войны. Так, не случайно, что в первые же месяцы Великой Отечественной войны военную контрразведку назвали «Смерш» – смерть шпионам. Не зря в середине восьмидесятых годов в СССР было расстреляно около десяти разоблаченных иностранных шпионов. Даже то, что перебежавший к англичанам бывший майор ГРУ Резун озвучил версию, будто пойманных шпионов сжигают в печи на территории здания ГРУ на «Полежаевской», несомненно, должно рождать страх у потенциальных изменников. (Браво, сукин сын Резун!)

Но для контрразведки всегда остается важным понять, что конкретно или какой комплекс причин привел к тому, что противник смог завербовать нашего гражданина, что привело к тому, что он встал на путь измены и почему не был своевременно выявлен и разоблачен?

Бесспорным можно считать тезис, что шпионами не рождаются. Также факты свидетельствуют, что шпионы до момента предательства нередко бывают самыми обыкновенными людьми, а зачастую даже выделяются своими способностями и амбициями. А потом раз… и: жил нормальный человек, вдруг неожиданно оступился, и готово – шпион? Ясно, что так не бывает. А как бывает? Об этом существует тысяча и одна история предательства. Перефразируя классика, можно сказать, что предателями становятся разные люди и приходят они к этому по-своему, а суть у них одинакова – они предатели.

В это время в посольстве СССР в Лондоне исполняющим обязанности резидента внешней разведки был назначен полковник ПГУ КГБ Олег Гордиевский.

В 1962 году он закончил престижный Московский государственный институт международных отношений и сразу поступил в КГБ. С 1966 по 1970 год работал в Дании под прикрытием сотрудника консульского отдела посольства, где попал в поле зрения британской и датской разведок в связи с идеологическим перерождением на фоне событий «Пражской весны», реакции на них в западном мире и появления диссидентского движения в СССР.

По одной из версий, во время этой командировки он был задержан датскими спецслужбами при посещении дома терпимости, что позволило им совместно с ЦРУ завербовать его.

С 1970 по 1972 год Гордиевский работал в центральном аппарате ПГУ. С 1972 по 1978-й он – заместитель резидента и резидент посольской резидентуры КГБ в Дании. Среди сотрудников он отличался образованностью, читал книги на многих языках, за что коллеги из посольства его считали «белой вороной». Был общителен, но умел «держать дистанцию», не пил, не курил, занимался спортом. В работе был исполнителен и педантичен, но инициативы не проявлял. С 1978 по 1982 год он возвращается на родину и снова работает в центральном аппарате ПГУ.

В 1982 году Гордиевский едет в посольство СССР в Лондоне, где с января 1985 года исполняет обязанности резидента внешней разведки.

И уже спустя три года, в 1985 году, по наводке Эймса он в числе других попадает под подозрение в причастности к шпионской деятельности на иностранную разведку. Что конкретно, приведшее его на путь откровенного предательства, происходило с ним за эти годы, покрыто мраком.

Получив сигнал о подозрительном поведении Гордиевского, руководство ПГУ вызывает его в отпуск под предлогом предстоящего повышения по службе, где помещают в загородный дом КГБ и в течение суток допрашивают с использованием спецпрепаратов.

Очевидно, что допрос на полиграфе с использованием спецпрепаратов не дал однозначного результата (совершенно точно, что он, дослужив до должности резидента ПГУ, обладал навыками обмана полиграфа и поведения под воздействием спецпрепаратов), поэтому Гордиевского не подвергли аресту немедленно и оставили в том же доме под наблюдением «наружки».

Гордиевский использовал предоставленный шанс на сто процентов. 20 июля 1985 года он ушел из-под наблюдения, связался с сотрудниками британской резидентуры в московском посольстве и бежал из Москвы. По одним данным, его вывез в посольской машине через страны Балтии и Финляндию резидент МИ–6 в Москве. По другим данным, он с помощью английских дипломатов вылетел в Лондон из аэропорта Шереметьево.

По версии самого Гордиевского, перед вылетом в Москву его уже терзало предчувствие возможного провала. И все последующие события только усиливали его подозрения.

В аэропорту его не встретила служебная машина, хотя потом выяснилось, что она по ошибке ждала у другого выхода. На квартире он заметил следы негласного обыска, но не сильно обеспокоился и постарался убедить себя, что это могло быть следствием обычной практики. Он знал, что в ПГУ часто проверяли возвратившихся из служебных командировок сотрудников – «на всякий случай».

Обещанная ему встреча с начальником ПГУ Крючковым и председателем КГБ Чебриковым переносилась со дня на день неделю. В конце недели непосредственный начальник настойчиво стал предлагать Гордиевскому поехать вместе с женами на дачу КГБ, но Гордиевский отказался, сославшись на встречу с матерью и сестрой.

На следующей неделе руководство ПГУ срочно организовало совещание по проблемам вербовки британских высших должностных лиц с выездом на дачи КГБ, куда обязали прибыть и Гордиевского.

Там перед совещанием был накрыт стол с выпивкой. Присутствовали начальник ПГУ Грушко, генерал Голубев и полковник Буданов из Управления «К». Как только выпили, Гордиевский сразу почувствовал, что ему дали наркотик. Голова стала чужой, и поток слов сам неудержимо лился у него изо рта. Грушко сразу ушел, а оставшиеся коллеги начали жесткий допрос, продолжавшийся до тех пор, пока Гордиевский не потерял сознание.

Наутро у него болела голова. В холле он встретил полковника Буданова, который сразу заговорил о вчерашних событиях, но при этом вел себя так, как будто ничего не случилось.

– Зря вы так горячились. Вчера без всякого повода называли обычную беседу с коллегами возвращением к 37-му году…

Гордиевский принял предложенный вариант игры и тоже прикинулся ничего не помнящим:

– Ужасно болит голова. Накормили отравленными бутербродами. Извините, если в таком состоянии я наговорил чего-то обидного. Сами-то как себя чувствуете, я искренне переживаю за здоровье руководства Управления…

Сразу после этого разговора Гордиевской позвонил начальнику и, сославшись на плохое самочувствие, сказал, что хотел бы пару дней отлежаться дома. Начальник, не задавая лишних вопросов, разрешил.

30 мая, когда Гордиевский вышел на работу, Грушко и непосредственный начальник вызвали его и официально уведомили, что его «художества» в зарубежных командировках обсуждались наверху. Ему предложено уйти в отпуск, после которого в ПГУ он уже не вернется.

– Ты меня сильно подвел, – печально сказал ему начальник и на прощанье не подал руки.

Гордиевский отправил жену и детей к родственникам на Кавказ, а сам остался в Москве, согласившись поехать в санаторий КГБ «Семеновское», который находился в ста километрах на границе Московской области.

Там за ним вели наблюдение сотрудники местного УКГБ. Делали это непрофессионально, но возможно, именно такое поведение им и было предписано. Чтобы выйти на связь с английской разведкой, Гордиевский несколько раз под благовидным предлогом выезжал в Москву. Ему удалось связаться с кураторами из посольской резидентуры. В ходе поездок он тщательно проработал маршруты ухода. Там накоротке он попрощался с семьей, не сообщив жене о предстоящем бегстве.

10 июля он вернулся в Москву, отремонтировал автомашину, позвонил друзьям и назначил встречи с ними на месяц вперед. Усыплял бдительность контрразведки. По утрам, как обычно, он совершал пробежки, днем придерживался четкого распорядка, чтобы не дразнить наружное наблюдение. 19 июля, как обычно, он вышел на пробежку с небольшим полиэтиленовым пакетом, и больше его никто в стране не видел.

Впервые разоблаченному контрразведкой шпиону, находившемуся под постоянным наблюдением КГБ, удалось уйти из-под «наружки» и бежать за границу. Или ему это позволили?!

Существует версия, что Гордиевскому помогли скрыться. К нему и английской резидентуре благоволил Крючков, который через полковника Буданова якобы предупредил Гордиевского о подозрениях, который сделал всё возможное, чтобы за ним был ослаблен контроль. После побега Гордиевского Буданов был повышен в должности и стал генералом.

Осенью 1985 года в СССР Гордиевский заочно был приговорен к смертной казни с конфискацией имущества. Конфискация имущества была отменена в 1989 году, а в 1991 году демократическим руководством России его жене Лейле Алиевой и дочерям Марии и Анне по личной просьбе Маргарет Тэтчер разрешено было выехать из СССР к мужу и отцу.

Посол в Великобритании Замятин спустя годы рассказал, что весной 1989 года он получил телеграмму от Крючкова, в которой ему предлагалось лично встретиться и предложить Гордиевскому без каких-либо предварительных условий возвратиться в СССР, в этом случае ему гарантировались жизнь, работа и никаких обвинений. В точности, как генералу Орлову, проживавшему в США. Как и Орлов, Гордиевский предпочел оставаться там, где ему гарантировали безопасность.

Принято считать, что Гордиевский выдал разведке Великобритании всю известную сеть агентов ПГУ и ГРУ. Только из Лондона после его побега было выслано 70 советских дипломатов, журналистов и торговых работников. За предательство он получил 160 тысяч фунтов стерлингов. При содействии спецслужб написал в соавторстве и издал две объемных книги.

Достоверно известно, что он активно выступает в зарубежных СМИ с критикой российской внешней и внутренней политики и особенно деятельности российских спецслужб, поддерживает контакты с другими выходцами из России, проживающими в Великобритании и недружественно относящимися к своей бывшей родине.

С формулировкой «за служение безопасности Соединенного Королевства» Олег Гордиевский награжден английской королевой шестой по значимости государственной наградой Великобритании – орденом Святого Майкла и Святого Георга.

Гордиевский, как и Калугин, выделяется среди других матерых шпионов тем, что относительно свободно ведет себя на Западе. Не скрывается от всевидящего и карающего ФСБ. Жене и детям Гордиевского КГБ помог сменить фамилию и оказывает необходимую помощь. В чем дело?

Считается, что спецслужбы современной России не практикуют физическое устранение предателей и изменников родины. Однако события последних лет дают повод для сомнений. ФСБ и ГРУ не отрицают проведение спецопераций в отношении террористов, запятнавших себя кровью российских граждан.

Существует также мнение, что спецслужбы России и Запада соблюдают в определенных пределах неписаные правила поведения в отношение своих и чужих изменников и шпионов. Пойманных шпионов не расстреливают и нередко обменивают. Своих предателей устраняют крайне редко, обычно, если они нарушили несколько профессиональных заповедей.

Правило первое: можно выдавать псевдонимы завербованных агентов, но не реальные их фамилии, можно сообщать фамилии сотрудников, работающих под дипломатическим прикрытием. Нельзя сообщать информацию о причастности высшего руководства страны к инцидентам, которая может нанести ущерб стране или их личной репутации.

Правило второе: из любых правил есть исключение…

В то же самое время на должность помощника военного атташе советского посольства в Будапеште прибыл полковник ГРУ Владимир Васильев. Многие его коллеги к этому времени по нескольку раз побывали в служебных командировках в престижных западных странах. Но ему после окончания ВДА однозначно не везло.

В начале семидесятых выезжал в Канаду, но вскоре был выдворен оттуда в ходе кампании против советских разведслужб. Поэтому командировка в Венгрию незадолго до окончания службы его не сильно радовала. В семье подрастали дети, их запросы росли, а зарплаты Васильева и жены-учительницы едва хватало. Васильев ожидал, что его направят в страну, где платят доллары или франки, а попал в Венгрию. На форинты не сильно разгуляешься…

Однако первое впечатление о жизни в Будапеште оказалось хорошим. Коллеги встретили семью Васильевых на вокзале, провезли по одному из красивейших городов Европы и разместили в приличной квартире в центре города.

Служба оказалась рутинной: обязательные мероприятия, дипломатические приемы, экскурсии и банкеты с протокольными улыбками и дежурными фразами, за которыми скрывалась суть работы – установление и развитие контактов с источниками информации, необходимой разведке.

К сожалению, Васильеву, немало прослужившего в разведке, слишком бросались в глаза лицемерие и моральная закомплексованность, царившие среди сотрудников посольства в Будапеште. Невольно напрашивалось сравнение с поведением западных дипломатов, которые обладали безукоризненной внешностью и вели себя раскованно. Американцы вели себя даже слишком напористо и нагло, что, впрочем, можно было объяснить издержками абсолютной свободы.

Васильев внутренне презирал себя за чувство собственной неполноценности, поэтому в общении с американцами старался быть на высоте. Откровенно высказывал свою точку зрения при обсуждении мировых проблем, мог покритиковать уровень жизни в СССР и порядки в армии, но при этом всячески подчеркивал свои сильные стороны – любовь к авиации и принадлежность к воздушным асам (как-никак он являлся военным летчиком первого класса!). В ходе откровенных бесед об авиации он постепенно сдружился с американским военным атташе Ричардом Бакнером.

Всё в нашем мире закономерно. Знакомство, общение, совместные выпивки и откровенные беседы являются прологом к дружбе. Но это у обычных людей, а у разведчиков одно на уме – использовать партнера в собственных интересах…

Однажды в процессе очередной поездки по достопримечательностям столицы, которую организовал МИД Венгрии, Васильев и Бакнер оказались в уютной забегаловке, стилизованной под рыбацкую корчму. На стенах живописно расположились муляжи рыб и раков, рыбацкие сети и удочки. Призывно пахло жареной рыбой, а к ней обязательно полагались местное «пойло» – винные фройчи и палинка.

Словом, все располагало к откровенному разговору. Поэтому у Васильева вполне естественно сорвалось с языка то, о чем он постоянно думал в последнее время:

– Ричард, скажи честно, вот чего тебе не хватает для полного счастья?

– Денег! Только денег… – не задумываясь, ответил Бакнер. Как настоящий апологет «американской мечты», он обладал могучим инстинктом обогащения.

– И что бы ты сделал, если бы неожиданно получил миллион долларов? – продолжал допытываться у коллеги Васильев.

Тут американец слегка задумался. «Действительно, что делать с внезапно свалившимся на тебя миллионом?» Потом сообразил, что его русский друг ждет от него какого-то другого, конкретного ответа. «Похоже, у него проблема с деньгами, и он прозрачно намекает, что ищет способы заработать. Теперь главное дать ему надежду и не спугнуть!» – решил он и ответил уже наверняка:

– Я бы вложил деньги в бизнес. Открыл свое дело! А чего тебе не хватает для полного счастья?

– А мне не хватает пять тысяч рублей на покупку машины. Возможно, на эти деньги в СССР можно приобрести еще небольшой домик в деревне, чтобы на пенсии было где отдохнуть вдали от московской суеты, – сообщил о своем заветном желании Васильев.

– Ты меня удивил. Так мало хочешь? – вначале он действительно удивился скромным запросам советского коллеги, но тут же сообразил, как дешево его можно будет купить.

– А большего сейчас мне не нужно. Просто хочу реализовать программу-минимум, намеченную на эту командировку за границу…

– А разве так трудно эту программу осуществить на вашу зарплату? – прикинулся Ричард.

На самом деле он отлично осведомлен о финансовых возможностях своего визави. Что-что, а условия работы и финансовые возможности своего противника разведки знают свято. Русские, как «Отче наш», а американцы, как собственный счет в банке.

В ответ на его риторический вопрос Васильев только грустно махнул рукой.

Расстались они довольные состоявшимся откровенным разговором. Васильев облегчил душу, рассказав о своих мечтах, а американец уже предчувствовал реальный успех в операции по вербовке русского летчика из резидентуры ГРУ.

Васильев в течение следующего дня несколько раз вспоминал об этом разговоре, но потом забыл, посчитав, что оба просто пошутили на тему, давно ставшую анекдотом. Однако Ричард в тот же день доложил о том, что сотрудник ГРУ нуждается в конкретной сумме денег, и они придумали простой и беспроигрышный ход. Решили передать необходимые Васильеву пять тысяч с соответствующим намеком на дополнительные выплаты и посмотреть, что из этого будет.

Если он возьмет их, то можно конкретно предлагать ему сотрудничество с ЦРУ. Если не примет, то продолжить плести вокруг него сеть. Так просто они от него теперь не отстанут.

Вскоре коллеги по шпионскому ремеслу встретились на очередном приеме. Перед уходом Ричард, проходя мимо Васильева, передал ему коробку конфет:

– Владимир, передай от меня привет и конфеты супруге, а внутри есть кое-что тебе – для счастья…

Передав коробку, Ричард отошел от Васильева и сразу присоединился к группе французских дипломатов. Владимир, заинтригованный этими словами, сразу уединился в туалете и открыл коробку. Там наряду с конфетами лежал конверт с деньгами. Владимир пересчитал – ровно пять тысяч рублей. Как в сказке! Там же была записка: «Не обижайся. Для меня пять тысяч рублей – пустяки. Пока в Советском Союзе деньги в цене, делай свое счастье. Не пытайся сглупить. Впереди еще много времени. Разбогатеешь – отдашь. С искренним уважением, Ричард».

Васильев испытывал противоречивые чувства. Намекнув Ричарду на то, что ему нужны деньги, он предполагал, что тот может отреагировать на это по-разному. Но то, что он использует ситуацию столь конкретно и прямолинейно, он не ожидал.

Внезапно до него дошел точный смысл произошедшего: это банальная вербовка, и, приняв деньги, да еще с такой запиской, он становится агентом ЦРУ. Первой его реакцией был страх и мысль, что надо немедленно вернуть Ричарду все деньги. Затем он немного успокоился и придумал себе в оправдание спасительную лазейку: деньги ему нужны, он сумеет их реализовать с выгодой и потом просто отдаст долг.

Это просто общепринятый в человеческих отношениях долг – в этой версии происшедшего он нашел для себя оправдание. Положив конверт с деньгами в карман, он дождался окончания приема, сел с коллегами в автобус и благополучно приехал домой.

Жена уже приготовила на ужин его любимую гречневую кашу с молоком.

– Как прошел прием? Ужинать будешь? – заботливо поинтересовалась она.

– Спасибо, я сыт, но с тобой за компанию с удовольствием посижу! Честно говоря, надоели однообразные изысканные блюда. К тому же у венгров вся еда такая острая. Еще пару лет, и можно заработать язву желудка… – этими разговорами Владимир пытался отогнать от себя мысли о деньгах и о предложении Ричарда, но это ему плохо удавалось.

– Да, кстати, тебе пакет с конфетами – от Бакнера… – сообщил он.

О деньгах жене говорить было нельзя. Она была настоящим патриотом. Если узнает о сомнительном денежном подарке от американской разведки, не только не поймет, но и заставит докладывать начальству или сама сообщит. Патриотка! Да, она такая, а он – вырос без отца, в многодетной трудовой семье. Ему вспомнились летное училище, друзья-офицеры, коллеги по Военно-дипломатической академии… Ну и что? Теперь пусть все будет, как будет, решил он.

Он никогда не забудет день своей первой встречи с Ричардом уже в качестве агента иностранной разведки. Сколько раз до этого, обучаясь в ВДА, он проводил учебные встречи, закладывал сообщения в тайники и забирал их. Приходилось ему встречаться и с иностранными агентами ГРУ. Но сейчас ему предстояла личная встреча с куратором из ЦРУ. Сегодня ему впервые предстояло работать на обратной стороне.

Инициатива встречи исходила от Ричарда. Разведчики из ЦРУ часто перестраховываются в свое работе, опасаясь подстав со стороны КГБ. Но если принимают решение о вербовке и работе с агентом, то сразу берут быка за рога. Так они поступили и в этом случае. На очередном приеме Ричард сам подошел к нему и «дружески» порекомендовал ему:

– Владимир, я считаю, что нам надо встретиться в более спокойной обстановке и обсудить, как мы будем взаимодействовать дальше.

– О'кей! Какие у тебя будут предложения? Или я сам должен придумать? – деловито спросил Васильев.

– Я уже всё продумал и предусмотрел: завтра в 21.00 на углу… – он слегка наклонился к Владимиру и прошептал ему на ухо адрес, – я тебя узнаю.

«Не сомневаюсь, что всё это ты не сам придумал и все детали предстоящей встречи согласованы с президентом и страхуются группой прикрытия», – подумал Володя.

В этом не было ничего неожиданного. Он, как профессионал, знал и принимал правила игры. Они были придуманы не сегодня, не Ричардом и не Володей и изменить их было не в их воле.

ЦРУ мыслило реальными категориями. Объективно Васильев не располагал большими оперативными возможностями на своей сегодняшней должности в будапештской резидентуре ГРУ. Поэтому американцы стремились скрупулезно отработать с ним способы связи, особенно с использованием тайников, в расчете на будущее.

Они предполагали, что по возвращении в Москву он получит в ГРУ такую должность, на которой у него появятся более широкие возможности для добывания важной информации. В этих целях они рекомендовали Васильеву перед отъездом в СССР купить в Будапеште миниатюрный микроскоп с подсветкой для того, чтобы он мог читать получаемые от американской разведки микрограммы. В дополнение к ранее полученной шпионской экипировке ему передали также специальную шариковую авторучку для тайнописи, разведывательное задание и план связи на территории СССР.

В последние месяцы перед отъездом в Москву Ричард стремился всячески подбодрить Владимира и укрепить в нем убежденность в необходимости продолжения сотрудничества с американской разведкой. Он сообщил ему, что руководство ЦРУ высоко оценивает сотрудничество с ним, и он вместе с семьей со временем может получить американское гражданство. В подкрепление обещаний он несколько раз передавал ему значительные суммы денег в долларах и форинтах.

Вскоре Васильев понял, почему Ричард так обхаживал его в последнее время. Он вскоре должен был уехать из Венгрии, и ему предстояло передать агента на связь другому куратору из ЦРУ. Контрольную встречу и знакомство они назначили в гостинице «Панония».

Новым шефом Васильева оказался полковник Карл Мэй. Некоторое время они присматривались друг к другу, прощупывали, искали новые стимулы для поддержания контакта. Оба были профессионалами в своем деле, но понимали, что от личных отношений будет зависеть многое, если не всё.

Как принято, новое знакомство они отметили серьезной выпивкой – святое дело! И постепенно взаимопонимание было установлено.

Хотя о чем могла идти речь? Американцам он нужен был как активный и инициативный агент. Им от него нужна была только оперативно ценная информация, которая могла зависеть от его возможностей на новом месте службы и желания к сотрудничеству. Американцы считали, что ему некуда было отступать, что его игра в поддавки зашла слишком далеко.

Однако Васильев считал иначе, постепенно у него созревал план. Он решил на время пребывания в Венгрии продолжить сотрудничество, даже подыграть Мэю, который, естественно, очень хочет показать своему начальству, что при нем агент начал работать более эффективно.

Васильев решил проявить инициативу и собрать данные об авиации группы советских войск в Венгрии. Этим он завоюет авторитет у Мэя и руководства резидентуры ЦРУ и сможет заработать больше долларов, чтобы решить все бытовые проблемы после возвращения в Москву. Зато потом он, как это принято у летчиков, сможет «уйти на крыло» – уволиться из армии, купить домик подальше от Москвы и исчезнуть из поля зрения ЦРУ, чтобы зажить спокойно на заработанные деньги. Он действительно верил в реальность этого плана. По крайней мере, старался в это верить…

В Будапеште у Васильева состоялось еще несколько встреч с Мэем. Всё шло по плану – информация в обмен на доллары. И ничего личного. Затем пришло время расставаться. Владимир настолько втянулся в эту грязную работу, что с азартом брался выполнять любые задания ЦРУ. На последней встрече с американцем он даже почувствовал, что испытывает к нему искренние дружеские чувства. Они обменялись сувенирами и договорились, что последние инструкции агент получит завтра. Когда фельдъегерь привезет из американского посольства газеты и журналы, Васильев должен забрать оттуда журнал «Национальная география», в котором на микрочипе будут содержаться подробные инструкции по связи. Последний аккорд шпионской миссии в Венгрии закончился для Васильева успешно.

Командировка закончилась, и через четыре года Васильев вместе с семьей вернулся в Москву. За это время в Москве многое изменилось. Жизнь здесь бурлила, наполненная энергией перестройки. Идеи и лозунги Горбачева несли в мир обновление и вселяли надежды.

За прошедшие годы Васильев тоже изменился. В Будапешт уезжал полковник ГРУ, опытный разведчик, надеявшийся на то, что жизнь наконец-то подарит ему успех, радость и материальное благополучие. Теперь у него было много денег, но вместо радости в душе поселился страх, и о будущем он старался не думать.

Но надежда еще теплилась у него – Горбачев открывал перед Западом все двери нараспашку, снимались запреты, призывал в открытости, сотрудничеству и доверию. И Васильев надеялся, что вскоре его сотрудничество с американской разведкой может выглядеть не как измена родине, а как попытка лично способствовать взаимопониманию наших спецслужб. Это была его последняя надежда…

Но он не предчувствовал опасность. В это самое время завербованный КГБ сотрудник ЦРУ Эймс уже дал наводку на Васильева и военные контрразведчики в Москве уже начали его изучение. То, что он попал в поле зрения американской разведки, сомнений у военной контрразведки КГБ не вызывало, но это совершенно не означало, что он был завербован и тем более выдавал ЦРУ секретную информацию.

Специфика деятельности всех разведчиков мира такова, что они изучают иностранцев, а те одновременно изучают их, и все стараются использовать друг друга в собственных интересах. Всё дело в том, кто кого переиграет. Поэтому существует контрразведка, перед которой стоит задача сделать тайное явным. В связи с этим оперативным сотрудникам Первого отдела еще предстояло не только убедиться в том, что Васильев агент ЦРУ, о котором сообщил Эймс, но и собрать доказательства его шпионской деятельности.

Поэтому вскоре Васильев заслужил сомнительную привилегию быть зачисленным в досье КГБ как объект разработки с кличкой «Коммерсант».

Американцы планировали, что Васильев должен получить в ГРУ новое перспективное назначение. После этого он в течение года не должен пытаться выйти на связь с разведкой. Только через одиннадцать месяцев ему предписывалась начать слушать радиопередачи разведцентра, собирать материалы и подготавливать их для передачи…

Затем по соответствующей схеме он может попытаться выйти на связь. Вариантов возобновления связи было несколько: в случае выезда за границу и в Москве посредством постановки меток в обусловленных местах.

Однако на новом месте службы в ГРУ у него сразу же начались трения с сослуживцами. Сказать проще – его там не ждали! Причиной был неуживчивый и высокомерный характер Васильева. Летчики по определению народ сложный, а в разведчики из бывших летчиков вообще попадают случайно. Летчики часто эгоисты и индивидуалисты. Васильев, кроме того, не любил черновую работу, зато обожал крутиться около начальства и малейшие свои успехи выдавать за подвиги.

Несмотря на то, что Васильева не хотели принять в члены своего коллектива ни в одном управлении, в Управлении кадров ГРУ по странному стечению обстоятельств решили, что он достоин места в самом секретном подразделении – в нелегальной разведке. Возможно, здесь свою роль сыграло то, что Васильев, жадный по натуре, по рекомендации американской разведки при назначении на должность не скупился на подарки начальству.

Американцы, когда Васильев сообщил им о своей новой должности, вначале даже не поверили, посчитав, что он разоблачен и КГБ ведет с ними оперативную игру. Однако, взвесив все «за» и «против», пришли к выводу, что достаточно изучили своего агента и ему можно доверять, тем более что перспективы получения от него информации на новом месте службы были очень заманчивыми.

Васильев в это время думал только о том, как заработать еще денег для покупки домика в деревне. Он уже присмотрел такой.

ЦРУ поставило перед ним много конкретных задач и пообещало за это 30 000 рублей. Для выполнения шпионских заданий агент не жалел усилий. Его охватил азарт игрока, когда риск затмевает страх и здравый смысл. Ведь цель была так близка – много денег, покупка дома и автомобиля, увольнение из армии и исчезновение из поля зрения ЦРУ, обретение спокойствия и радости. Он настолько обнаглел, что стал записывать на диктофон выступление сотрудников на оперативных совещаниях в ГРУ. Кроме того, обобщал доступные ему по службе секретные сведения, которые выведывал у сослуживцев.

За короткое время «крот» сумел записать и передать американской разведке десятки кассет. А попался с поличным, как и большинство шпионов, на тайниковой операции.

Первое время на допросах Васильев пытался все отрицать, потом выбрал другую линию защиты – убеждал следователей, что мог бы выдать гораздо больше, но не стал, поэтому серьезного ущерба безопасности Родины не нанес. Однако постепенно, под давлением неопровержимых улик, шпион вынужден был признаться, что из корыстных побуждений всеми силами стремился выполнить любые задания иностранной разведки.

Над разоблачением Васильева работала большая группа контрразведчиков Первого отдела. Профессиональным разработчикам из Второго отделения, возглавляемого полковниками Малаховым и Седовым, в тесном контакте со следователями КГБ пришлось немало потрудиться, чтобы собрать улики его шпионской деятельности.

Подполковник Ткаченко и майор Харсеев под их руководством в процессе разработки приобрели богатый опыт, который впоследствии не один раз помогал им в трудных ситуациях. Хотя каждая разработка шпиона неповторима и изобилует множеством случайностей, для преодоления которых каждый раз приходиться изобретать новые решения. За активное участие Степан Ткаченко был награжден высшим знаком чекистской доблести – знаком «Почетный сотрудник госбезопасности». Майор Дмитриев также был включен в состав оперативной группы, занимавшейся разработкой Васильева, и наряду с другими получил поощрение.

Бывший полковник ГРУ Васильев был приговорен к высшей мере и расстрелян. Его умная и честная жена до конца не верила в его виновность. Она не догадывалась о том, что Васильев встал на путь предательства, всю жизнь искренне любила мужа-разведчика, который в какой-то момент неожиданно для неё превратился в шпиона.

К сожалению, спецслужбам Запада иногда удавалось переиграть КГБ…

В 1977 году председатель КГБ Андропов торжественно представил членам Политбюро агента КГБ Морриса Чейдлса, одного из основателей Компартии США. Ему исполнилось 75 лет. Поздравлял гостя лично товарищ Брежнев и вручил юбиляру орден Красного Знамени.

С первых шагов работы Чейдлса в Политбюро его курировали лично Пономарев и Суслов. В ПГУ КГБ операция имела кодовое наименование «Морат». Там у него также был свой куратор. Продолжалось это около двадцати лет.

Однако сразу после окончания Второй мировой войны активист Компартии США Моррис Чейдлс (уроженец Киева Мойша Шиловский) стал агентом ФБР «CG – 5824С*». ФБР сначала завербовало его брата, а потом нашло врачей, которые вылечили Морриса от серьезного заболевания сердца. Этого суперценного агента по законам США нельзя было вызывать в суд, и о нем не имели права знать даже президенты.

Чейдлс, его жена Ева и брат Джон много лет водили за нос кремлевское руководство в рамках операции ФБР «Соло». По заданию ЦК КПСС советской разведкой для Компартии США было передано 28 млн долларов.

Чейдлс знал все тайны международной политики Кремля, с ним советовались даже, как строить отношения с Китаем, а Моррис в это время брал деньги одновременно и от СССР, и от Китая. За двадцать лет он посетил Москву 57 раз, а вэто время в Нью-Йорке связь с его братом поддерживали сотрудники советской резидентуры. Американцам было известно также о многих планах и интригах в Кремле, о кризисе отношений с Китаем, о советских ракетах на Кубе…

Вряд ли КГБ утешит и оправдает, что о двойном агенте не знали в Белом доме, в Пентагоне и ЦРУ, что Гувер не поделился информацией, получаемой от агента даже по личной просьбе директора ЦРУ. В конце 70-х у Морриса сдали нервы, он реально опасался провала, и ФБР прекратило эту успешную операцию. Моррис с женой были выведены из игры, под чужими именами поселились в Майами и дожили до глубокой старости, а его брат Джон умер в 1980 году от инфаркта.

В 1985 году вашингтонская газета «Интернэйшнл геральд трибюн» опубликовала статью, посвященную противоборству спецслужб НАТО и Варшавского договора, озаглавив её «Год шпионов». И к этому были все основания. Как показала дальнейшая история, приоткрывшая ряд тайных страниц (но далеко не все!) из деятельности разведок, шпионов и предателей в СССР и на Западе было слишком много во всех сферах общества, вплоть до вершин власти, и долго скрывать это было невозможно.

Директор ЦРУ Уильям Кейси, выступая в Конгрессе США в это время, заявил: «Я уверен, что в области разведки мы ушли далеко вперед… Советская разведка, как мне кажется, не имела каких-либо заметных успехов на территории США… Я не думаю, что у русских есть постоянные агенты в таких учреждениях, как ЦРУ, Сенат, Пентагон, Государственный департамент. В течение последних трех лет советская разведка потеряла около 200 своих сотрудников, арестованных или высланных из 25 стран мира. Значительное число сотрудников КГБ стало агентами западных спецслужб».

Действительно, по стечению обстоятельств 1985 год стал рекордным по числу предательств, вербовок и разоблачений «кротов» по обе стороны «железного занавеса».

В мае 1985 года в США был арестован бывший связист-подводник ВМС США Джон Уокер, работавший на советскую разведку с 1967 года. В ответ в июне в Москве был арестован и впоследствии расстрелян сотрудник НИИ радиостроения «Фазатрон» Адольф Толкачев, работавший на ЦРУ с 1979 по 1983 год.

В июле британская разведка провела успешную операцию по тайному выводу из СССР бывшего и. о. резидента ПГУ КГБ в Лондоне, работавшего на британскую разведку с 1974 года, полковника Олега Гордиевского, в отношении которого реально нависла угроза ареста.

В августе во время командировки в Италию перебежал на Запад офицер контрразведки ПГУ КГБ Виталий Юрченко, по наводке которого ЦРУ вышло на Эдварда Ли Ховарда, но ему удалось бежать в СССР. Однако уже ноябре ФБР арестовало Роберта Пелтона, бывшего сотрудника Агентства национальной безопасности США, которого также выдал Юрченко.

Однако в эти годы авантюрист Юрченко попортил немало крови не только КГБ, но и американским спецслужбам. Сдав американцам всю агентуру и спецоперации, о которых знал по службе, он вспомнил о своей возлюбленной в торгпредстве СССР в США, которая вместе с мужем успела переехать в Канаду.

По настоятельной просьбе Юрченко ЦРУ организовало ему выезд в Канаду и встречу с женщиной, которой он собирался предложить выезд в Штаты и наладить совместную жизнь. Однако, неожиданно для него, она категорически отказалась изменять не только мужу, но и Родине и стать спутницей предателя.

На кого больше обиделся Юрченко – на неё, на себя или на ЦРУ, которое совершенно не было причастно к тому, что его любовь была отвергнута? Фактом остается то, что Юрченко втайне от американских спецслужб принял решение вернуться в СССР, и, не раздумывая, явился в советское посольство. Резидентура КГБ была в шоке, но мгновенно отреагировала решением о его вывозе в Москву.

Заодно сотрудники внешней разведки решили другую проблему – использовали предлог сопровождения вывозимого в СССР Юрченко для откомандирования на родину выявленного в резидентуре американского шпиона подполковника Валерия Мартынова, который был немедленно арестован и в том же году осужден и расстрелян. Вскоре был выведен в СССР, арестован и осужден другой «крот» в вашингтонской резидентуре ПГУ, Сергей Моторин.

Только явный список потерь американской стороны в этом противостоянии спецслужб, который для советской стороны можно считать победой, в этот «Год шпионов» выглядит очень внушительно.

Агент органов КГБ сотрудник Института США и Канады Владимир Поташов, в 1981 году завербованный ЦРУ, в 1986 году был арестован и осужден на 13 лет лишения свободы.

Сотрудник ПГУ КГБ подполковник Леонид Полещук, в 1974 году завербованный ЦРУ в Африке, в 1983 году был арестован и в 1985-м расстрелян.

Сотрудник Внешней разведки полковник Владимир Пигузов, агент ЦРУ в 1975–1985 годах (?), завербованный в Юго-Восточной Азии и служивший в последние годы секретарем парткома КАИ и ПГУ, был арестован и расстрелян в 1985 году.

Сотрудник резидентуры Внешней разведки в Сан-Франциско полковник Борис Южин, агент ЦРУ и ФБР с 1975(7) года, в 1986 году был осужден на 15 лет. В 1992 году он был амнистирован Ельциным и выехал в США.

Лейтенант-шифровальщик КГБ Виктор Макаров, в 1982 году предпринявший неудачную попытку торговать секретными технологиями КГБ (шифрами), в том году разоблачен не был. В 1984 году он установил контакт с английской разведкой СИС и был арестован. Однако в связи с отсутствием причиненного вреда был осужден на 10 лет лишения свободы. В 1992 году был амнистирован и выехал в Англию. В пенсии от СИС ему было отказано. После неоднократных жалоб власти Великобритании единовременно выплатили ему 65 тысяч фунтов стерлингов. Он работал садовником и страдал психическим заболеванием.

Заместитель начальника отделения Московского УКГБ майор Сергей Воронцов в 1984 году был завербован ЦРУ. Выдал данные о работе УКГБ. В 1985 году был взят с поличным при передаче шпионской информации. Участвовал в оперативной игре с американцами, в ходе которой был задержан и выслан из страны американский резидент в Москве. В 1986 году расстрелян.

Сотрудник научно-технической разведки ПГУ подполковник Владимир Ветров, который с 1980 по 1982 год инициативно сотрудничал с французской разведкой, выдал совершенно секретную научно-техническую информацию КГБ, передав на Запад более 4 тысяч совсекретных документов. В 1982 году он был осужден за убийство человека на 15 лет. Находясь в заключении, в 1983 году признался в шпионаже и был расстрелян в 1985 году.

Майор ПГУ В. Кузичкин, находясь на нелегальном положении в Тегеране, бежал на Запад, получил политическое убежище в Великобритании. На основании его данных была разгромлена политическая оппозиция в Иране (партия «Тудэ»). Заочно он был приговорен в СССР к расстрелу. В 1986 году Кузичкина якобы убили, и жена получила от КГБ официальное сообщение о его смерти. В 1988 году он объявился за границей и обратился в Горбачеву с просьбой о помиловании, но ему было отказано. Живет на Западе.

Полковник ПГУ Олег Гордиевский («OVATION»), агент МИ–6 с 1974 по 1985 год. Во время командировки в Данию был пойман на посещении борделя и завербован англичанами при содействие датских спецслужб. В 1985 году в связи с подозрениями отозван в Москву, допрошен ПГУ КГБ, бежал и живет в Великобритании. Выдал агентуру и планы советской разведки в Великобритании, Дании и других странах. За «служение безопасности Соединенного Королевства» королевой Англии был посвящен в рыцари ордена Святого Майкла и Святого Георгия.

Сотрудник внешней контрразведки Виталий Юрченко перебежал в 1985 году в Италии к американцам. Выдал всю агентуру в Европе и США, о которой знал. В 1985 году неожиданно для ЦРУ и КГБ вернулся в СССР, служил в Институте КГБ, уволен в запас с награждением знаком «Почетный сотрудник госбезопасности».

Сотрудник Внешней разведки ПГУ в Бонне Геннадий Варенник, работая под прикрытием корреспондента ТАСС, инициативно стал сотрудничать с ЦРУ. Сдал трех советских агентов в правительстве Германии. В 1985 году был арестован, в 1987 году расстрелян.

Сотрудник резидентуры внешней разведки в Греции полковник Виктор Гундарев в 1986 году бежал на Запад…

Генерал-лейтенант Дмитрий Поляков («Бурбон»), агент ЦРУ и «Топ Хэт» в ФБР в 1961–1986 гг., выдал 19 разведчиков-нелегалов, 150 агентов-иностранцев и расшифровал более 1500 офицеров ГРУ и КГБ. Он сообщил подробности о разногласиях в советско-китайских отношениях, что позволило американцам наладить отношения с Китаем, передал ЦРУ данные о новых образцах советского вооружения. Арестован в 1986-м, расстрелян в 1988 году. Долгое время носил на Западе почетный титул лучшего американского шпиона.

Сотрудник резидентуры ГРУ в Лиссабоне полковник Геннадий Сметанин («Сом»), агент ЦРУ «Миллион» в 1983–1985 гг., выдал агентов ГРУ и операции ГРУ и КГБ в Португалии, привлек к шпионской деятельности жену, которая охотно согласилась, расстрелян в 1986 году, жена осуждена на 5 лет. Возможно, сотрудничал с ЦРУ с 1974 года… Парадокс в том, что когда Сметанин сдавал агентов ГРУ, сотрудник ЦРУ Эймс уже сообщал о нем резидентуре КГБ.

Сотрудник резидентуры ГРУ в Будапеште полковник Владимир Васильев («Коммерсант»), агент ЦРУ в 1980–1985 годах, инициативно стал сотрудничать с ЦРУ, выдал агентуру ГРУ в Венгрии, арестован и расстрелян в 1985 году.

Сотрудник резидентуры ГРУ в Греции полковник Сергей Бохан, агент ЦРУ с 1976 по 1985 год, сдал ценного агента КГБ в ЦРУ – У. Кампоайса. В 1985 году в Грецию приехал в командировку Эймс и немедленно сообщил о предателе КГБ. Почувствовав слежку, Бохан бежал, живет в США.

Майор ГРУ Петр Бушин, возвратившись из командировки во Францию, мечтал поехать туда вновь. Когда вместо него послали другого офицера, решил инициативно предложить свои услуги французской разведке. Разоблачен военной контрразведкой, руководством ГРУ уволен, осужден на 5 лет лишения свободы.

Полковник Александр Волков в 1983–1985 гг. передавал израильской разведке «Моссад» секретные снимки, сделанные советскими спутниками. Получил вознаграждение в сумме 300 тысяч долларов. Арестован и осужден.

Сотрудник вашингтонской резидентуры внешней разведки майор Сергей Моторин, агент ЦРУ в 1983–1985 гг., расстрелян в 1985 году.

Сотрудник вашингтонской резидентуры внешней разведки подполковник Валерий Мартынов, агент ЦРУ в 1982–1985 гг., расстрелян в 1985 году.

После предательства Гордиевского со стороны правительств США и Великобритании последовали беспрецедентные акции по выдворению сотрудников. Президент Рейган потребовал отъезда двадцати пяти сотрудников нью-йоркской резидентуры КГБ, работавших под крышей советской миссии при ООН.

Советский Союз выдворил из американского посольства в Москве пятерых американцев. Вашингтон в ответ выдворил также пять советских дипломатов, но потом объявил персонами нон грата еще пятьдесят человек. Москва выслала еще пятерых дипломатов США и отозвала весь технический персонал посольства из числа советских граждан – поваров, водителей, уборщиц и сантехников.

В сентябре Великобритания выслала из страны 25 советских дипломатов и других официальных лиц по обвинению в шпионаже. Советское правительство ответило симметрично, выслав из Москвы 25 англичан. Затем последовали дополнительные санкции в отношении групп дипломатов.

Беспрецедентно число разоблаченных, арестованных и более десяти расстрелянных предателей и шпионов, большинство из которых были сотрудниками советских спецслужб. Кроме того, немало арестованных, осужденных, а также заочно приговоренных к высшей мере. Это было похоже на настоящую войну без линии фронта.

В эти годы колоссальная нагрузка легла на сотрудников Второго отделения Первого отдела. Военные контрразведчики, особенно из группы разработчиков, вели одновременно по несколько дел оперативной разработки.

Все сотрудники КГБ и советских правоохранительных органов внесли свой вклад в борьбу с агрессивными разведывательными акциями западных спецслужб. Работали действительно, как на войне, не считаясь со временем, не меряясь во время оперативных мероприятий чинами и званиями. Главное было выполнить поставленную задачу – разоблачить шпионов и собрать доказательную базу для того, чтобы суд мог вынести им заслуженное наказание за предательство.

Тут пригодился накопленный ранее опыт работы Первого отдела Третьего главка «по главной линии» – выявление и разоблачение в рядах сотрудников военной разведки глубоко законспирированных «кротов», срыв планов иностранных разведок, выявление новых форм и методов в деятельности иностранных спецслужб и нанесение по ним упреждающих ударов.

Начальник отдела Алексей Алексеевич Малахов, полковники Седов и Ткаченко, оперработники Пашкин, Перец, Михайлюков, Хорьков, Цветков, Вдовин и другие были награждены за участие в этих острых чекистских мероприятиях, к которым привлекались и сотрудники Первого и Третьего отделений Первого отдела.

Руководство этими громкими делами стало последним аккордом в многолетней службе в КГБ первого заместителя председателя генерала армии Цинева и начальника военной контрразведки Николая Алексеевича Душина, которые вскоре были уволены в запас.

Только в 1985–1986 годах были разоблачены, арестованы и расстреляны ценные кадры ЦРУ – генерал Поляков, полковники Сметанин, Васильев, были арестованы и осуждены полковник Волков и майор Бушин. Эта работа шла постоянно, тем более что перестройка не только не отменила войну спецслужб, но сделала её более циничной и коварной, создав немало трудностей для сотрудников контрразведки.

Невольно напрашивается вопрос: почему в годы правления Брежнева, когда органы КГБ курировал Андропов, в стране не было столько разоблаченных и расстрелянных шпионов и предателей? Их просто не было или их не разоблачали? Почему их стало так много при любимце Запада генсеке Горбачеве и новом председателе КГБ Крючкове? Почему их так быстро осуждали и расстреливали? Для устрашения своих или чужих? Для того чтобы доказать эффективность работы КГБ?

Впрочем, у американцев в этот период были те же проблемы. К началу 1987 года война разведок достигла апогея. Причем американскую разведку лихорадило гораздо сильнее, чем КГБ, и началось это еще после сенсационных откровений предателя Носенко, убедившего американское руководство, что агенты КГБ есть во всех американских ведомствах и спецслужбах.

И действительно, агенты ЦРУ в Советском Союзе и их связники проваливались один за другим, попадая в засады. Шпионов арестовывали, а сотрудников ЦРУ, работавших под дипломатическим прикрытием, объявляли нежелательными лицами и выдворяли из страны.

Явки и пароли американской агентуры в СССР, в том числе Толкачева, сдал сначала сотрудник ЦРУ Эдвард Ли Ховард, успевший бежать в Советский Союз. Затем более эффективно работали на советскую разведку ответственный сотрудник ЦРУ Олдрич Эймс и сотрудник ФБР Роберт Хансен, снабжавшие КГБ бесценной информацией. Эймс был разоблачен и арестован в 1994-м, а Хансен в феврале 2001 года.

Параллельно с репрессиями шел и обратный процесс. В июне 1985 года произошел обмен 23 арестованных в СССР и соцстранах агентов ЦРУ на 4 агентов КГБ. В 1986 году советский диссидент Щаранский, объект разработки Первого отдела военной контрразведки, был обменян на чешских агентов-нелегалов – Карла Кехера и его жену Хану, сотрудников ЦРУ, арестованных 5 октября 1986 года, накануне встречи Михаила Горбачева и Рональда Рейгана в Рейкьявике.

Правозащитник Юрий Орлов выдан США в обмен на арестованного в этой стране сотрудника ООН Геннадия Захарова, не имевшего дипломатического иммунитета и обвиненного в шпионаже. В Москве неделю спустя контрразведка КГБ арестовала корреспондента журнала U. S. News & World Report Николаса Данилоффа, который впутался в шпионскую историю. После обмена посланиями между Рейганом и Горбачевым в середине сентября оба были освобождены из-под стражи под поручительство своих послов.

Вскоре перестройка стала набирать обороты, ажиотаж в противоборстве спецслужб ослаб. Контакты между Востоком и Западом стали нарастать по всем направлениям – в политике, экономике, в вопросах разоружения и даже во взаимодействии спецслужб. Доходило до того, что сотрудники резидентур СССР и США в ряде стран неофициально устраивали между собой турниры по волейболу.

Особенно активно развивались контакты в области спорта.

Принимали участие в этом и сотрудники военной контрразведки.

Даже сейчас, в ХХI веке, когда многие постулаты прошлого отброшены за ненадобностью или пересмотрены, ни у кого не вызывает сомнений, что спорт в СССР был и великим, и профессиональным. Разумеется, с оговоркой, что профессиональным он был по качеству, но не статусу и не по оплате. Получали и выдающиеся, и великие советские спортсмены по меркам социализма, хотя и значительно больше, чем инженеры или даже ученые.

Обычно спортсмены высшей категории лишь числились на каких-то должностях в государственных учреждениях, где получали стабильный небольшой оклад, но никогда там реально не работали. На следовавших одно за другим соревнованиях и сборах жили они бесплатно – за проезд, проживание в гостиницах, питание и спортивную форму платило государство.

За победу в соревнованиях, за установление мировых рекордов им платили дополнительно, причем на крупных международных соревнованиях платили в иностранной валюте и по социалистическим меркам немало. Однако конкретные суммы выплат спортсменам премиальных всегда держались в секрете. Очевидно, чтобы не шокировать большинство собственного населения, получавшего усредненные небольшие зарплаты, а также, чтобы не давать иностранным спортивным менеджерам повода усомниться в том, что спорт в СССР является любительским, а не профессиональным.

Еще большим секретом являлось применение нашими спортсменами допингов. При этом в среде наших спортсменов довольно откровенно обсуждалось, как и какие системы допингов используются нашими друзьями-соперниками – спортсменами из ГДР.

Как оказалось, контрразведка имела к большому спорту самое непосредственное отношение. В Первом отделе 3-го управления КГБ существовала группа, оперативно обслуживавшая Спортивный комитет Минобороны и ЦСКА. Причем военные контрразведчики этой группы работали со спортсменами не только в своей стране, но и при выездах спортсменов за границу.

Они включались в состав спортивных делегаций на различные должности. Это зависело от оперативной обстановки в стране пребывания и от спортивной формы конкретного офицера КГБ.

Так как поездок за границу было много, а оперработников в группе всего трое, то к выездам подключали других сотрудников отдела. Как они шутили, факультативно, без отрыва от своей непосредственной работы. Тем более что поездки были краткими, как правило, от трех до десяти дней. Зато в какие страны!

Спортсмены, а с ними и чекисты выезжали во все страны Западной Европы, в Японию, и за океан – в США и Канаду. Если называть вещи своими именами, это были поездки контрразведчиков в страны главного противника, со всеми вытекающими из этого обстоятельствами.

По тем временам это было не только очень интересно с познавательной точки зрения, но и ответственно с профессиональной. За каждое происшествие со спортсменами с сопровождавшего их сотрудника КГБ могли спросить по полной программе, а за измену родине любого их них… – лучше не думать.

Всем известно, что творилось в стране и в мире, когда несколько раз происходило бегство во время зарубежных турне артистов Большого театра. Западные средства массовой информации с максимальной помпой использовали подобные факты для дискредитации социализма и советского строя в СССР. А на родине из этого делались «соответствующие выводы», которые больно отзывались в судьбах руководителей, коллег и родственников беглецов.

Вскоре в состав группы для выездов за границу со спортсменами включили Степана Ткаченко, Виктора Дмитриева, Сергея Цветкова и Петра Данилова.

Первым в 1982 году поехал самый подготовленный в спортивном отношении Сергей Цветков, который был перворазрядником по волейболу и лыжам. Ему предстояла командировка в Финляндию со сборной вооруженных сил по лыжам и биатлону.

Руководителями команды были будущий начальник ЦСКА, а тогда главный тренер Спорткомитета МО по лыжам подполковник Анатолий Акентьев и тренер ЦСКА подполковник Валентин Пшеничников. В составе сборной было несколько чемпионов мира и недавно закончившихся в американском Лейк-Плесиде Олимпийских игр – Савельев, Бажуков, Алябьев, Тихонов и другие.

Вначале они на десять дней вылетели в Мурманск, где в Долине уюта проходили сборы, а затем на автобусах пересекли границу с Финляндией. Первое, что бросилось в глаза Сергею, – за несколько километров до финской границы видны были большие полосы спиленного леса, который на громадных лесовозах финны везли к себе. Но на их территории мы не увидели ни одного спиленного дерева. Свой лес, это подлинное национальное богатство, они берегли и берегут до сих пор как стратегический запас государства.

В то время, когда команда тренировалась, тренеры строго следили за режимом тренировок и за результатами спортсменов, но сами не сторонились ни развлечений, ни спиртного. Смеясь, они называли это подготовкой к культурной программе, которую им обязательно устроят финские спортсмены. Сергей слушал и мотал на ус. Как рассказывали те, кто уже был в Финляндии на подобных соревнованиях, впереди их ожидало очень теплое гостеприимство. Известно как финны любят спиртное, особенно русскую водку, поэтому они с нетерпением ждали от русских традиционных сувениров.

В то время официально разрешалось провозить через границу не более двух бутылок водки. Естественно, что руководители делегации набрали водки из расчета по две бутылки на всех членов делегации, включая и спортсменов, которые, как известно, во время соревнований употреблять спиртные напитки не могли по определению. На его наивный вопрос: «Не много ли это будет?» – все только весело ухмылялись. Позже он понял почему.

Тем, кто впервые выезжает за границу, знакомо то особенное, острое ощущение, которое испытывает каждый человек при пересечении границы, особенно при предъявлении паспорта пограничнику, а багажа – таможенному контролю. Эта процедура повторяется дважды, как при пересечении границы своего государства, так и иностранного. Сотрудники КГБ тоже когда-то выезжали за границу впервые.

Есть существенное различие в ощущениях при пересечении границы в авиационных, морских портах и сухопутной границы. Сергей помнил эпизод из кинофильма «Мертвый сезон», где происходит обмен советского и иностранного разведчиков: пустынное шоссе, где посредине отмечена нейтральная полоса и тревожно застыли таинственные черные лимузины с не менее таинственными и настороженными сотрудниками спецслужб.

Приблизительно те же чувства испытал и капитан КГБ Сергей Цветков, впервые шагнув за пограничный шлагбаум советского КПП на заполярной границе с Финляндией. Пустынное асфальтированное шоссе, по сторонам громадные заснеженные сосны, позади – своя страна, а впереди, в ста метрах, такой же, но чужой полосатый шлагбаум и вооруженные финские пограничники. Это сочетание зимней идиллии и вооруженных пограничников делали все каким-то особенно значимым.

Финляндия – наш ближайший северный сосед, более того – бывшая часть Российской империи. Эта небольшая в сравнении с СССР страна оказалась на удивление самостоятельной, развила современные промышленность и сельское хозяйство, умело и уверенно оберегала и сохраняла свои национальные и культурные традиции.

После того как советские спортсмены пересекли границу, пересели в комфортабельные автобусы и финский водитель включил кассету с веселой местной песней «Соданкюль! Соданкюль!», Валя Пшеничников хитро посмотрел на Сергея и сообщил, что в термосах, где якобы они везли в Финляндию чай для спортсменов, они провезли еще тридцать литров водки. На официальном языке вообще-то это называлось мелкой контрабандой. Сергей констатировал для себя, что факт свершился, и смешно было на это реагировать задним числом.

Дальше все пошло по отработанному годами варианту. Спортсмены с утра направлялись на тренировки, а руководители и часть тренеров на занятия по культурной программе, включавшей в себя посещение местных достопримечательностей – музеев, магазинов, офицерского казино и главное – финских бань! Одна из таких бань была совершенно уникальной – построена в глухом лесу из засохших на корню лиственниц.

Парились вместе с финнами, хлестали друг друга вениками, потом несколько раз садились за длинный стол из громадного ствола дерева, на котором стоял большой декоративный пень, а в нем книга почетных посетителей, в которой все расписались. В числе первых расписался и Сергей. Потом после парилки выбегали из бани и прыгали голыми в снег. И так несколько раз. Было весело. По части спиртного финны не отставали.

Дни были похожи один на другой, менялись лишь места, где русские и финны посещали бани. Тогда Сергей впервые пробовал финские йогурты, а также различные охлажденные фрукты, соки и желе, которые теперь столь популярны в России. На его странный вопрос, каков рецепт их приготовления в условиях обычной воинской части, заместитель по тылу долго не мог толком ответить и, наконец, заявил, что не знает.

«Мы просто получаем полуфабрикаты, разводим их в воде, а затем охлаждаем и едим», – был его ответ. Для наших военнослужащих этот процесс также непонятен и сейчас, может быть, потому, что армия у финнов маленькая, но отношение к ней как к родной.

Другое, на что Сергей обратил внимание, это был музей боевой техники, в котором наряду с образцами собственного вооружения и боевой техники имелись и советские орудия, захваченные финнами во время войны в 1940 году. При этом на стендах всячески превозносились заслуги маршала Маннергейма, которого в СССР в то время считали чуть ли не военным преступником. Но финнов это мало смущало.

Это было для Сергея и членов спортивной делегации примером того, как надо отстаивать свои национальные интересы во всем – и в большом, и в малом, не стесняясь и не оглядываясь на то, что скажут иностранцы.

Потом, во время поездок в другие страны, он увидел множество других примеров, когда разные народы умеют гордиться своим прошлым, не считаясь с чужим мнением и интересами… Любая страна, будь то Лихтенштейн или Андорра, всегда стремится сохранить свое национальное достоинство, и особенно это заметно в мелочах, не говоря уже о национальной символике – гербах, флагах, а также особых таможенных правилах.

В один из вечеров финны пригласили всю советскую спортивную делегацию на официальный прием в госпиталь для инвалидов войны. В отличие от советских госпиталей это учреждение у финнов совершенно открыто для гражданского населения, но от этого не менее престижно. Просто для ветеранов оно является бесплатным, для всех остальных желающих – за большие деньги. По условиям пребывания это был скорее дом отдыха, чем госпиталь, поэтому различные культурно-развлекательные мероприятия там проводились часто.

Русские и финские спортсмены разместились за одним огромным столом, а вокруг веселились совершенно посторонние по отношению к этому мероприятию отдыхающие, причем многие в финских национальных одеждах танцевали под финские национальные мелодии. Стали приглашать на танцы и русских.

Наконец, в разгаре вечера встает один из финских руководителей и заявляет: «Вы поймите нас правильно… Мы вас уважаем, у нас простые нравы. Если кому-то нужна девушка, то всё это оплачено. Не стесняйтесь!»

Наступила неловкая тишина. Все взгляды наших руководителей и спортсменов почему-то обратились на Сергея – как он прореагирует. Молчать было нельзя – невежливо, отвечать отказом и тем самым обидеть радушных хозяев тоже не хотелось, пришлось свести все к шутке:

– А можно причитающуюся мне девушку выслать в СССР посылкой? – с наивной улыбкой спросил Сергей.

Шутка, кажется, понравилась. Смеялись все, и тема была исчерпана.

Наконец начались соревнования. Известно, что скандинавы – финны, шведы, норвежцы наряду с немцами и швейцарцами всегда были традиционными соперниками советских спортсменов в зимних видах спорта. Так было и в этот раз. Почти по всем показателям, кроме специфического для финнов – гонки патрулей, победили наши ребята.

Пребывание в гостеприимной Финляндии приближалось к концу, когда из Хельсинки приехал военный атташе посольства СССР и привез официальное предложение от финского руководства остаться еще на несколько дней для участия в других финских соревнованиях.

Естественно, что все расходы по пребыванию, командировочные и прочее финская сторона брала на себя. Более того, в качестве призов предлагались бутылочки из чистого золота, финские лыжи и спортивная одежда, а шансы у наших спортсменов завоевать эти призы были очень велики.

Тренеры предложили спортсменам самим решить этот вопрос. Дело было в том, что многие из них приехали в Финляндию прямо с Олимпийских игр в США и уже давно не были дома. Спортсмены думали недолго, и решение было единодушным: «Домой!» Так закончилась первая командировка контрразведчика Цветкова в Финляндию, где потом ему пришлось побывать еще раз через год. В этот раз – с командой вооруженных сил по спортивному ориентированию и военному многоборью.

Соревнования проходили в районе города Турку. Финны включили в программу соревнований ряд дисциплин, которые культивируются только в Финляндии, поэтому победить их в этих видах на знакомой им местности было практически невозможно.

Традиционным для этих соревнований было то, что их общий итог почти всегда бывал ничейным. Побеждала дружба. Сергею интересны были некоторые наблюдения из жизни финских военнослужащих. Многое в прохождении ими службы в армии отличалось от советского законодательства и традиций. Например, финский генерал и его заместитель – полковник были образцом строгого соблюдения финских законов – каждое утро они с веселыми прибаутками сообщали руководству ЦСКА, сколько дней одному из них осталось до выхода на пенсию, а другому до занятия его должности и получения звания генерала.

В то время как в СССР генералы обычно не знали точного дня своего увольнения в запас и уходили на пенсию с различными выкрутасами, всячески оттягивая дату увольнения, исходя из личных небескорыстных мотивов. Назначение преемника в российской армии также было сопряжено со множеством интриг.

Такая практика продолжалась и при президенте Ельцине. Например, главком ГСВГ генерал армии Бурлаков с группой близких министру Грачеву генералов был уволен накануне 1996 года. Но не тут-то было. В новогодние праздники они встретились с Грачевым на даче, и там во время застолья было принято «соломоново» решение: приказ отменили, генералов восстановили на службе буквально на несколько дней, а затем уволили – уже в январе следующего года, в связи с чем им было выплачено крупное денежное вознаграждение по итогам года. Такие вот «генеральские шалости».

Финнов в свою очередь удивляло, что у руководителей нашей делегации, являющихся кадровыми военными, было много государственных наград, о чем свидетельствовали колодочки. У финнов в армии не практиковалось награждение юбилейными медалями, которых в годы руководства страной Брежневым было немало, поэтому наград у них было значительно меньше, чем у советских офицеров.

В то же время в каждой небольшой финской воинской части были разработаны многочисленные атрибуты военной геральдики – памятные медали, знаки, эмблемы, наклейки и т. п., которые они с гордостью носили и охотно дарили почетным гостям.

Интересным было и посещение музея Ленина в Турку. Он был достаточно ухоженным, его часто показывали иностранным туристам. Там спортсменам ЦСКА рассказали историю о том, как во время брачной церемонии в селе Шушенском у Ленина и Крупской не оказалось колец, которые им там же изготовил финский кузнец. Символично, что Ленин одним из первых декретов советской власти предоставил Финляндии право выхода из состава Российской империи, что финны помнят и ценят.

Во время поездок по Финляндии советскую спортивную делегацию обычно сопровождали сотрудники аппарата военного атташе посольства СССР, что давало им возможность под благовидным предлогом посетить различные регионы страны и пообщаться в неформальной обстановке с финскими офицерами и генералами.

Как оказалось, несмотря на видимое благополучие, в финской армии существовали и проблемы. Если одни офицеры были настроены консервативно или демократически, то были и другие, которые имели резко националистические взгляды, что вполне понятно, учитывая финскую историю.

Однако вслух об этом говорить было не принято. Просто находились отдельные офицеры, которые откровенно рассказывали нам о том, что представляет собой их армия, чем она живет. Тогда министром обороны в Финляндии стала женщина, что, с одной стороны, было данью моде, а с другой – отражало глубинные процессы в Финляндии, в западном обществе в целом.

О своих впечатлениях о первой поездке Сергей доложил руководству отдела, как и полагалось, справкой, а в пятницу вечером в кабинете у Степана собрались «на брифинг» Сергей, Виктор и Гена Михайлов, которым еще только предстояло выезжать в аналогичные служебные командировки. За рюмкой чая он рассказал обо всем более откровенно.

В другой раз он приехал в Финляндию с командой боксеров. Первый день шли тренировки и экскурсия по городу. На второй день начались соревнования. Российские боксеры были немного выше по классу, но в боксе многое зависит от судейства.

В первый день в двух весовых категориях была зафиксирована ничья. Один бой выиграл боксер ЦСКА, второй – финский боксер, причем в этом поединке предпочтительнее выглядел советский боксер. Однако все боковые судьи были финны, и они отдали победу своему боксеру.

Руководители советской делегации вежливо указали коллегам на это. Финны согласились, что для ликвидации сомнений в объективности судейства надо включить в состав боковых судей представителя от ЦСКА.

Тренеры ЦСКА предложили стать судьей Сергею Цветкову. Он охотно согласился, тем более что в юности занимался боксом и имел первый юношеский разряд.

В первом же бою при равенстве нанесенных ударов Сергей вынужден был отдать победу финскому боксеру. Тренер ЦСКА подошел к нему и проворчал:

– Играешь в объективность? А счет уже 2: 1 не в нашу пользу! Приедем в Москву, учти, что будут оргвыводы со стороны руководства Министерства обороны.

– Знаю, не боись! – огрызнулся Сергей.

Следующий бой нокаутом выиграл наш боксер. Счет сравнялся, и это равенство держалось до последнего дня. Финские спортсмены и тренеры были воодушевлены таким результатом и рассчитывали в итоговом зачете если не на победу, то на ничью.

Результаты последних двух боев тоже были спорными, но Сергей судил в пользу боксеров ЦСКА, и финские судьи не смогли обеспечить победу своим боксерам. Соревнования закончились со счетом 5: 3 в пользу советских боксеров.

После этого руководитель делегации подошел к Сергею, пожал руку и сообщил:

– Вернемся в Москву, заходи в Спорткомитет, выпишем тебе удостоверение судьи по боксу.

– Служу Советскому Союзу и болею за ЦСКА, – отшутился Сергей.

В следующей поездке это удостоверение ему очень пригодилось. Многие из боксеров народ импульсивный, взрывной, любители острых ощущений. Эти черты характера и привычки не покидают их и когда они становятся тренерами. К сожалению, проявлялось это иногда в самых неподходящих ситуациях.

В поездке Сергея со сборной по боксу в Югославию случилось так, что накануне финальных поединков неожиданно заболел второй тренер. А за несколько часов в баре сильно перебрал спиртного главный тренер, который должен был секундировать советским боксерам на ринге.

Что произошло в баре во время выпивки с коллегами-тренерами из сборной Франции, сам перебрал, его напоили или подсыпали что-то в бокал? Это осталось тайной.

Но в тот момент надо было принимать решение, и руководитель делегации поручил секундировать бои на ринге Сергею Цветкову, благо, у него уже было официальное удостоверение судьи. Сергей отлично справился с этой ролью. Похоже, что после этого никто из иностранцев уже не сомневался, что Цветков не подставной контрразведчик, а настоящий спортивный менеджер.

Руководство отдела и на этот раз официально недостаточно оценило инициативу и находчивость своего оперработника. Зато его здорово «пожурили» за то, что он недосмотрел за тренерами.

– Как могло случиться, что один тренер заболел? Чем занимался врач и ты? И почему главный тренер напился? Тебя ведь предупреждали перед выездом за рубеж, что он склонен к злоупотреблению спиртным? Это ты недосмотрел, а теперь хвастаешься, что судил на ринге… Делай выводы! – такова была официальная оценка этого инцидента.

Зато те же начальники Цветкова в разговоре со своими знакомыми не упускали случая рассказывать об этом эпизоде и других подобных инцидентах с одобрением: вот какая у нас работа – контрразведчики при случае не уступят и хваленому Джеймсу Бонду!

Поэтому контрразведчики, выезжавшие за рубеж со спортсменами и с артистами, разумно полагали, что начальству о некоторых нюансах, особенно о своих мелких просчетах в поведении за рубежом, знать было не обязательно. Да умные начальники и сами не стремились к этому, понимая, что в работе могут случаться любые неожиданности и оперработник имеет право на небольшие ошибки, о которых им не обязательно знать. О серьезном все равно станет известно от штатных контрразведчиков, курирующих армейских спортсменов, которые по возвращении с пристрастием опросят своих агентов в делегации.

Штатные сотрудники зачастую ревниво относились к тому, что с их спортсменами и агентурой выезжал за границу посторонний опер, особенно если он вел себя в поездке как слон в посудной лавке. Такое случалось, и опера, допустившего оплошность, как правило, к выездам больше не допускали, но пятно ложилось на всех сотрудников Первого отдела, участвовавших в этой работе.

Чуть позже и Виктор Дмитриев убедился лично, какой ценой достигаются спортивные результаты, которые кажутся такими банальными с экранов телевизоров. Изнурительные тренировки, связанные с длительным пребыванием на сборах вдали от дома, от семей; интриги по поводу включения представителей различных ДСО («Спартака», «Динамо», «ЦСКА» и других) в сборную страны и для поездок на конкретные международные соревнования; столкновение характеров и амбиций, а также различных, порой с криминально-политическим оттенком, бытовых склонностей и связей.

По роду службы Виктору пришлось в течение нескольких лет выезжать в составе спортивных делегаций во многие страны Западной Европы. Позже он вспоминал, что был в Италии, Испании, Греции, Финляндии, Югославии, Австрии, Бельгии и Швейцарии. В некоторых странах по несколько раз.

За эти годы им были «освоены» такие виды спорта, как хоккей, волейбол и спортивная гимнастика, лыжи и биатлон, ручной мяч и парашютный спорт. В действительности он ранее занимался только боксом и волейболом, неплохо ходил на лыжах, но все это не выше первого спортивного разряда.

Однако обстоятельства сложились так, что выезжать за границу ему пришлось со многими выдающимися спортсменами мирового класса, которые были и до настоящего времени остаются настоящими звездами. Их имена знает весь мир, их биографии служат источником вдохновения для писателей, кинематографистов, а также не перестают служить объектом для всевозможных сплетен и интриг.

Запомнились самые яркие моменты и случаи, которые могут пролить свет и объяснить последующие события в мире спорта того времени. Но больше всего запомнилось, какой это был хоккей, а из личностей – тренер Виктор Тихонов и хоккеист Владимир Петров.

Вышло так, что в период с 1980 по 1984 год Виктору неоднократно пришлось, а можно сказать, посчастливилось выезжать за границу с легендарной хоккейной командой ЦСКА. В основном это были отборочные и финальные игры на Кубок европейских чемпионов. За это время мы побывали в Голландии, Австрии, Швейцарии и Италии.

Руководили хоккейной командой ЦСКА Виктор Тихонов и Юрий Моисеев. Значительную роль в команде играл также Игорь Силин, не только как врач и психолог, но и как авторитетный во всех отношениях специалист хоккея.

Сказать, что это была команда звезд, будет не преувеличением, а скорее банальностью. Лучшего хоккея в СССР и в России не было и, возможно, уже никогда не будет. И дело не в том, что государство в то время связывало с хоккеем и другими престижными видами спорта надежды и расчеты на завоевание международного политического авторитета, а в том, что так оно и было.

Действительно, именно тогда различными методами – селекцией, формированием престижа хоккея и хоккеистов на государственном уровне, а также уникальной тренерской методической и воспитательной работой создавался коллектив, который мог всё или почти всё. За это хоккеистов самозабвенно любили в своей стране, их уважали и ими восхищались за границей.

Вот с каким коллективом Виктору предстояло познакомиться, жить и работать по много дней, особенно в периоды выездов за границу. Сразу можно сказать, что ему удалось установить товарищеские и доверительные отношения с руководством команды и с рядом хоккеистов, хотя это было нелегко. Все они, и игроки, и тренеры, были не только титулованными, всемирно известными спортсменами, профессионалами своего дела, но и яркими, неординарными личностями.

Наиболее доверительные отношения установились лишь с немногими: прежде всего со старшим тренером команды Виктором Васильевичем Тихоновым, врачом Игорем Силиным и хоккеистом Владимиром Петровым. Возможно, это связано с тем, что именно эти люди были более открытыми внешнему миру и интересы их выходили в определенной мере за узкие рамки хоккейной команды ЦСКА и своих собственных переживаний.

К этому выводу Виктор пришел, проработав с командой несколько лет, а вначале отношения складывались на основании сиюминутных бытовых деталей общения, в процессе решения конкретных вопросов. В советском хоккее все было прекрасно – игроки и тренеры, игра и спортивные результаты. Всем нравились великолепные победы хоккеистов, но мало кому довелось вблизи увидеть повседневную работу коллектива, чтобы понять, какой ценой достигаются эти победы.

Впервые придя на тренировку команды в спорткомплекс ЦСКА, Виктор стоял у бортика и наблюдал за сложным процессом тренировки: броски, пробежки, короткие спарринги выглядели интересно, но, по существу, мало что говорили непрофессионалу. Но вот в разгар тренировки в борт вблизи Виктора с треском ударилась шайба. Попади она на несколько сантиметров выше, его физиономия могла бы серьезно пострадать.

К счастью для своего авторитета, он не испугался и внешне никак не прореагировал на этот факт, хотя сделал это только потому, что не успел среагировать на полет шайбы, так как совершенно не ожидал ничего подобного. Стоявший рядом врач команды Силин сказал:

– Смотри, так развлекается с нами Петров…

И действительно, взглянув на площадку, Виктор увидел весело ухмыляющегося Петрова и лишний раз убедился в высоком мастерстве нападающего. Знакомство состоялось.

Первое знакомство с Виктором Тихоновым было чисто формальным. Виктора представили ему в тренерской комнате. Они поздоровались, и Виктор немного рассказал о себе, о небольшом опыте поездок за рубеж – в Финляндию, а Тихонов – о ближайших планах команды, а также достаточно дипломатично предупредил Виктора, что работу в команде ЦСКА надо строить так, чтобы не помешать тренировочному и игровому процессу.

Врач команды Силин, Док, как уважительно звали его хоккеисты, также с первых дней предупреждал Виктора об этом и просвещал о том, из чего складывается режим тренировок и отдыха, о психологических особенностях игроков и о взаимоотношениях в команде. Все это было ново для Виктора, привыкшего уже работать с высокопоставленными военными чинами, и потому неоценимо при подготовке к выездам за границу.

Вскоре он уже достаточно знал о взаимоотношениях между игроками и тренерами, о том, когда его вмешательство необходимо и может быть оценено как желательное, а во что лучше вообще не совать свой нос. Следует отметить, что два других ведущих человека в команде хоккеистов ЦСКА – второй тренер Игорь Моисеев и капитан команды Борис Михайлов – так и остались для Виктора «вещью в себе».

И тот и другой уже в то время откровенно готовили себя к роли главного тренера, рассматривая себя в качестве преемников Виктора Тихонова. Если Моисееву эта должность как бы предназначалась по штату, то Михайлов, будучи полевым игроком, капитаном команды, пусть и выдающимся, совершенно не имел тренерского опыта и поэтому не афишировал свои планы.

Лишь однажды, когда Виктор оказался рядом с ним в самолете, он показал ему свои записи в блокноте, пояснив, что он подробнейшим образом записывает методику тренировок Тихонова, чтобы затем использовать его опыт в собственной тренерской работе. Сразу можно заметить, что в будущем Моисеев, Петров и Михайлов стали тренерами, большего или меньшего масштаба, но превзойти своего учителя Виктора Тихонова по мастерству и авторитету в хоккейном мире, по результатам своей деятельности им не удалось.

В чем был секрет Тихонова? Виктор убедился, что он, несомненно, был первоклассным профессионалом, то есть досконально знал свое дело. Он был жесток и деспотичен с игроками в процессе тренировок, игр и соблюдения спортивного режима. Одновременно он был достаточно хитер и гибок в общении с ними. Но главное заключалось в том, что он был в подлинном смысле слова фанатиком хоккея, не будет преувеличением сказать, что для него по большому счету не существовало ничего, кроме хоккея. Словом, он в течение многих лет был на своем месте. Это бесспорно.

Ночевал он всегда в отдельном номере, в стране и за рубежом. Спать ложился очень поздно, по ночам делал записи с анализом дневных тренировок или игр. Спиртное употреблял в очень ограниченных дозах. Можно сказать, что он был прост и доступен в общении, не избегал официальных церемоний, приемов, пресс-конференций, не боялся интриг.

Однажды в аэропорту Шереметьево перед вылетом в Голландию Виктор уединился с ним в зале ожидания и спросил:

– Виктор Васильевич, почему вы терпите такие сложности во взаимоотношениях между отдельными игроками, а также между игроками и тренерами?

Тихонов, не сильно задумываясь, ответил:

– Не надо бояться конфликтов в спортивной команде. Они должны быть… Более того, если в команде нет конфликта, тренер должен его создать искусственно.

Виктор сразу не нашел, что можно сказать на это, возразить или согласиться. Потом, поразмыслив над словами умудренного опытом тренера, решил, что, возможно, один из таких конфликтов, на первый взгляд странных и диких, однако вполне управляемых Тихоновым, ему пришлось наблюдать в австрийском городе Инсбруке.

Там Тихонов что-то не поделил на тренировке с хоккеистом Петровым. Дело кончилось тем, что он отстранил Петрова от участия в финальной игре на Кубок европейских чемпионов, чем соответственно лишал его премиальных за победу, где-то в сумме 300–500 долларов (это были большие деньги по тем временам).

Виктор Васильевич невозмутимо сообщил об этом команде вечером при разборе тренировки, на что Петров ответил своеобразным демаршем. На следующий день, когда команда играла официальный матч, он один самовольно ушел в город и на оставшуюся от предыдущих выездов за рубеж валюту купил себе самую дорогую по тем временам магнитолу.

Но Петров не был бы Петровым, если бы не преподнес это событие с блеском. Войдя в помещение, где Тихонов проводил с командой разбор игры, он, с вызовом глядя на Тихонова, громко сообщил: «Ну, что, Тишка, ты меня наказал? А я купил вот что!» И продемонстрировал всем огромных размеров магнитолу. Игроки молчали, хотя многие не могли сдержать улыбок, а Тихонов продолжал разбор игры, словно ничего не замечал, хотя это давалось ему нелегко.

Виктор вынужден был вмешаться и увести Петрова, чтобы не продолжать скандал, а затем постарался успокоить его и Тихонова по отдельности, так как считал, что в условиях пребывания за границей подобные конфликты были недопустимы. Спустя некоторое время Виктор понял, что Тихонов делал все это сознательно и знал, что по большому счету такая разрядка в отношениях между игроками и тренерским коллективом идет на пользу команде и его делу.

Нередко во время таких поездок возникали сложные непредвиденные ситуации, в которых проявлялись личные качества хоккеистов. Так, в Швейцарии после прилета в Цюрих хоккеистов посадили в огромный автобус и повезли в модный высокогорный курортный городок Ароса, где должна была проходить отборочная игра.

Дело было поздно вечером. Чем выше автобус забирался в горы, тем становилось темнее, а дорога, петляющая над пропастью, все ýже и ýже. Слева впритык к борту автобуса нависала скала, а справа в полуметре – глубокое ущелье, огражденное (точнее, обозначенное) только редкими деревянными прутиками. Дорога извилистая, рассчитанная на проезд небольшой автомашины только в одном направлении, но никак не на большой автобус.

Вначале спортсмены, уставшие за время полета, дремали, но затем постепенно стали просыпаться и молча, с опаской, наблюдали то за действиями водителя, то смотрели вниз на край дороги, который ничем не был огражден. Молчание было напряженным. Острота положения усугублялась тем, что один из швейцарцев, сопровождавших спортсменов, заметил, как бы между прочим, что вчера здесь упал в пропасть автомобиль.

Взорвалось это тягостное молчание неожиданно, когда один из хоккеистов подсел к водителю и начал задавать ему какие-то вопросы. Несколько человек одновременно закричали на него:

– Не отвлекай водителя, если не хочешь, чтобы мы разбились!

К счастью, доехали благополучно.

В другой раз хоккейная команда возвращалась в Москву из поездки за рубеж в августе. А именно в это время летом в атмосфере образуются высокие и мощные грозовые облака, между которыми возникают встречные восходящие и нисходящие воздушные потоки, которые могут легко переломать даже мощный самолет или столкнуть его в штопор. Так именно случилось в этот раз.

На подлете к Шереметьево самолет с хоккеистами попал в столь сильную грозу и ливень, что пилот трижды пытался совершить посадку, но из-за сильного ветра и плохой видимости от дождя так и не смог попасть на полосу. Тогда было принято решение лететь в Ленинград. Однако сильный ветер и многочисленные грозовые разряды не позволяли самолету набрать высоту. Оставалось одно – вновь попытаться совершить посадку в Шереметьево.

В это время на крыльях самолета стали возникать многочисленные электрические разряды – небольшие молнии. Все съежились в своих креслах. Многие, в том числе и сидевшие рядом с Виктором хоккеисты, стали говорить, что это – наш конец.

Желая подбодрить их и себя, Виктор громко заявил, что это не молнии, а отблески световых фонарей на крыльях самолета. Однако сразу несколько нервных голосов, чуть ли не матом, оборвали его:»Какие это фонари? Это молнии. И это – конец!»

Атмосфера в салоне самолета была близкой к истерике, но, к счастью, пилот оказался на высоте и сумел-таки с четвертого захода посадить самолет. Он не зря имел допуск для совершения посадок в столь сложных условиях.

Когда, истерзанные физически и психологически, хоккеисты и руководители спортивной делегации выходили из самолета, словно родившись заново, Виктор зарекся, что больше никогда не будет летать самолетами.

Однако прошло несколько месяцев, и пришлось лететь снова. После нескольких таких случаев он окончательно сформулировал для себя принцип: «Никогда не говори “никогда”»!

Случались в поездках за рубеж разные ситуации: смешные, странные, драматические, но большинство случаев столь уникально, что специально такого не придумаешь.

После финала хоккейного турнира в итальянском городе Больцано хоккеисты ЦСКА рано утром спускались с высокогорья на автобусе вниз, чтобы через пару часов самолетом вылететь из Милана в Москву.

Накануне, после одержанной победы, Моисеев, Силин и Виктор до часу ночи пересчитывали и раскладывали призовые деньги, чтобы утром раздать их хоккеистам, и они смогли их потратить до выезда из Италии. Раскладка лир по кучкам сопровождалась распитием в безмерном количестве хорошего итальянского красного вина, но по-русски – вперемешку с пивом и кофе.

При этом врач команды Игорь Силин внешне выглядел вполне трезво и бодро, а Юра Моисеев вел себя не совсем адекватно, совершал какие-то странные телодвижения и непрерывно смеялся. Виктор старался пить меньше, но, наверное, со стороны выглядел не менее странно, хотя и старался сохранять трезвость и серьезность. Словом, всем было «хорошо».

Тем не менее часам к двум ночи дело довели до конца, и утром деньги были розданы хоккеистами и успешно потрачены на рынке. Все сели в автобус и выглядели как ни в чем не бывало.

Виктор сидел у окна, рядом с ним у прохода доктор Силин. Через несколько минут после отъезда его лицо вдруг посинело, и он стал падать в проход на пол автобуса. Виктор с трудом успел удержать его от падения. Оказалось, что у доктора иногда побаливало сердце и перегрузки предыдущей ночи не прошли бесследно.

Автобус шел вниз по узкой горной дороге, и остановиться, чтобы съехать на обочину и вынести Силина на воздух, возможности не было. Врач команды, у которого была аптечка для оказания неотложной помощи, сам лежал без сознания и не подавал никаких признаков жизни. Кроме того, оставалось очень мало времени до отлета самолета из Милана.

Первым, кто нашелся в этой ситуации и взял на себя смелость оказания помощи, был Петров. Он порылся в аптечке Силина, нашел какую-то ампулу и на свой страх и риск сделал укол.

Вскоре автобус спустился на равнину, и при первой же возможности остановился на обочине. Игоря Силина вынесли на воздух и уложили на траву. Придя в сознание, он оказал себе более квалифицированную помощь, и мы доехали до аэропорта благополучно.

Еще один эпизод, характеризующий человеческие качества Петрова. Во время соревнований в Австрии к хоккеистам присоединился наш выдающийся телекомментатор Николай Николаевич Озеров, которого по его просьбе поселили в ту же гостиницу, что хоккеистов.

Общеизвестно, как в то время финансировали поездки за границу – в валюте, но по минимуму. Поэтому советские граждане за рубежом были вынуждены экономить на всем – селиться в дешевых гостиницах, питаться продуктами, привезенными с собой из Союза, чтобы привезти родственникам и знакомым хоть какие-нибудь иностранные сувениры. Это относилось и к Озерову.

Как-то перед обедом к Виктору подошли Петров и Силин, чтобы посоветоваться по деликатному вопросу. Силин сказал, что хоккеисты хотят помочь Озерову и спрашивают его совета, как лучше это сделать. Детали прояснил Владимир Петров:

– Зная материальные затруднения Озерова, хоккеисты решили отнести к нему в номер соки, минеральную воду, фрукты, бутерброды, которые ежедневно выкладывались принимающей стороной на обеденные столы с избытком.

Виктор согласился, что сделать это надо, только тактично, чтобы не обидеть Озерова.

Кажется, это взял на себя Петров и сделал всё, как надо. В процессе дальнейшего общения с Озеровым Виктор понял, что он был благодарен спортсменам за эту небольшую услугу. Доброта всегда конкретна…

В заключение соревнований был прием для руководителей делегаций, который проходил в шикарном ресторане на вершине горы. Приглашен туда был и Озеров. На приеме пяти руководителям от каждой иностранной делегации вручались в подарок большие коробки, но про Озерова забыли. Заметив, что он смущен этим обстоятельством, Силин попросил руководителя советской делегации обратиться к организаторам с просьбой – нельзя ли выделить для нашего знаменитого телекомментатора такой же сувенир. Через несколько минут такая же подарочная коробка была торжественно вручена Николаю Николаевичу.

Честно говоря, все в СССР тогда «болели» входившими в моду японскими магнитофонами, и, глядя на подарочные коробки, думали, судя по упаковке, что их-то нам и подарили. Однако, когда приехали в гостиницу и распаковали свертки, обнаружилось, что там находятся изготовленные местными умельцами статуэтки из ценных пород дерева, изображающие бегущих лошадей. Коробки все стразу выбросили, а лошадей положили в чемоданы, что, как оказалось, было ошибкой. Получив багаж в Москве, многие обнаружили, что у этих хрупких сувениров отломались ноги…

Впервые Степан Ткаченко выехал за границу в Австрию с командой ЦСКА по ручному мячу, где они пробыли всего два дня. В эти дни в Зальцбурге проходила отборочная игра на Кубок европейских чемпионов. Прилетели в Вену рано утром, сразу сели в автобус и в горы. По автобану промчались с ветерком и под вечер были уже на родине Моцарта – в Зальцбурге.

Переночевали в гостинице, а утром была игра, которую выиграли с трудом, что, наверное, закономерно, если учесть ночной перелет и дневную поездку в автобусе через всю Австрию.

После игры сфотографировались с местной командой, пообедали и снова в автобус, в аэропорт. И вечером прилетели из Вены в Москву. Степан даже толком ничего не понял. Одни автобусы, аэропорты, гостиница и совсем немного Австрии. Плюс пару часов в спортзале, где проходила отборочная игра.

Впрочем, здесь Степан сумел слегка «отличиться». Когда проходила короткая разминка перед игрой, он стоял на краю площадки. Когда один из мячей, которые на разминке бросали игроки ЦСКА, поворотом случайно откатился к ногам Степана, он поднял его и, как все, с силой бросил по воротам. Мяч с треском угодил в «девятку». Игроки с удивлением переглянулись, а кто-то из спортсменов местной команды, наблюдавших за разминкой, даже захлопал в ладоши.

Это стало его самым ярким впечатлением от первой поездки за границу. Разумеется, кроме Австрии.

Его вторая поездка была тоже в Австрию и состоялась всего через месяц после того, как он побывал там с командой по ручному мячу. Перед поездкой Степан пытался осторожно намекнуть своему начальству в КГБ, что его легенда выезда за границу со спортсменами в качестве заместителя руководителя делегации не выдерживает серьезной критики, но они никак на это не отреагировали. Пришлось ехать.

Действительно, что должны были подумать о нем австрийские спецслужбы или спецслужбы НАТО (в том, что они не только думали, но и работали против СССР, сомневаться не приходилось), если один и тот же человек приезжает в Австрию с командой игроков в ручной мяч, а через месяц со спецназом ВДВ?

Эта поездка действительно выбивалась из ряда других. Одно дело чистый спорт: хоккей, волейбол, ручной мяч или лыжные виды спорта, и совсем другое – соревнования спортсменов из спецназа НАТО и нашего спецназа по парашютному спорту, которые проводились впервые в истории.

Естественно, что советские десантники были в центре внимания. Первое, чем они отличились – формой одежды. Все иностранные спортсмены (спецназовцы!) приехали в военной форме, при всех знаках отличия и наградах, а советские военнослужащие – в гражданской одежде, хотя в официально представленных документах их воинские звания были обозначены.

Со стороны организаторов соревнований, австрийцев, сразу последовал вопрос: «Почему вы приехали не в форме?» Руководителям советской делегации пришлось отвечать – никто не предупредил, что надо быть в форме, что было правдой. Действительно, для спортсменов блока НАТО эти соревнования были традиционными – порядок их проведения был известен им заранее, поэтому никто не догадался специально предупредить о форме одежды.

Далее… Всем в номера положили открытки с видами Австрии и конверты. Объяснили, это для того, чтобы мы могли послать их домой на память. Дело в том, что спецназовцы Минобороны представляли собой сборную команду на базе парашютно-десантного клуба ВДВ из Рязани, но на самом деле половина из них проходила службу в нескольких закрытых военных городках в различных регионах страны, где дислоцировались бригады спецназа ГРУ. Разведка НАТО, естественно, об этом догадывалась.

Поэтому из соображений бдительности (а вдруг это делается с целью выведать места дислокации частей спецназа) никто из советских парашютистов открыток домой посылать не стал.

Спортсмены предварительно посоветовались с майором Ткаченко, и он решил:

– Ничего не посылать. А если спросят, отвечайте, что пошлем открытки позже или привезем сами, а то вдруг не дойдут…

Через пару дней австрийцы действительно поинтересовались, почему не посылаете открытки. Значит, этот вопрос у них действительно был на контроле. Агентура обо всем этом доложила Степану.

Получилось, как по нотам, на назойливые вопросы ответили спасибо, пошлем позже. И действительно «посылали» таких внимательных и вежливых австрийцев… с их благими пожеланиями, но тоже вежливо… Тем более что график соревнований действительно был очень насыщенным. С утра до вечера построения всех команд, развод по точкам соревнований – и прыжки, прыжки…

Ближе к концу соревнований совершенно неожиданно создалась непредвиденная ситуация, которая могла закончиться для Степана печально, но, к счастью, всё обошлось.

В этот день шли соревнования на точность приземления и на акробатику. Спортсмены демонстрировали мастерство владения новыми тогда планирующими парашютами. Кто-то удачно, а кто-то – не очень. Несколько человек при приземлении сломали ноги, в том числе американцы.

В это время организаторы соревнований неожиданно предлагают Степану и руководителю делегации – начальнику парашютно-десантной службы ВДВ полковнику Короткову тоже прыгнуть с парашютом. Степан и полковник, естественно, охотно согласились и направились к самолету, где на траве были разложены парашюты.

Подошли к столу регистрации, где лежали списки участников соревнований. И тут главный судья соревнований вежливо, но настойчиво попросил у них представить лицензии и страховку на допуск к совершению данного типа прыжков. Их у них не оказалось. Для матерого десантника полковника Короткова, к сожалению, а для Степана – к счастью!

Запад есть Запад, это не СССР, где в то время по блату могли разрешить хоть в Космос слетать. А там уважаемым руководителям десантников вежливо, но категорично показали от ворот поворот.

Степан шел на эту голгофу с бесшабашной смелостью. «Если сбросят с самолета, куда-нибудь да долечу», – думал он. Не позориться же: приехал с десантниками, а прыгать с парашютом не умеет! Ведь до этого майор Ткаченко ни разу не прыгал ни с каким парашютом, а с планирующим – тем более. А ведь пришлось бы?!

Это его коллега из Первого отдела подполковник Шушуйкин, будучи в звании капитана куратором воздушно-десантных войск, в молодости летал на планере и приземлялся на Северном полюсе.

Для капитана Данилова одной из первых была поездка с мужской волейбольной командой ЦСКА в Испанию на Балеарские острова, в город Пальма-де-Мальорка. Они были третьими русскими, посетившими этот остров со времен холодной войны. До них там были только шахматист Карпов и кто-то из теннисистов.

Перелет из Москвы на Мальорку получился еще тот. Утром вылетели из Шереметьева в Киев на ТУ–154. В обед из Киева в Будапешт на ТУ–134. Через час из Будапешта в Цюрих на ТУ–134, в котором венгры так сдвинули кресла для увеличения вместимости, что ноги некуда было поставить. В Цюрихе стоял такой густой туман, что самолет долго не мог сесть между гор. Наконец приземлились для дозаправки, но выходить из самолета не разрешили.

Петр выглянул в открытую дверь самолета и буквально задохнулся – воздух состоял из концентрированных паров бензина. Петр побледнел, и у него бешено заколотилось сердце. Врач, заметившая это, дала ему пару таблеток «аэрона». Полегчало.

Через несколько часов после дозаправки вылетели из Цюриха на том же ТУ–134 в Мадрид. И, наконец, поздно ночью из Мадрида на двухпалубном «ДС–9» с полным комфортом в течение часа были доставлены по назначению в город Пальма-де-Мальорка. За сутки – четыре страны, пять взлетов, пять посадок, на трех типах самолетов…

Причина закрытости этого испанского острова в Средиземном море была проста – там находилась американская военно-морская база. Гостиница, где разместили советских спортсменов, была расположена на самом берегу залива, и из её окон были прекрасно видны силуэты кораблей американской армады.

Вечером всех ждал поистине королевский ужин. На вершине горы располагалась бывшая конюшня короля Испании (огромное каменное сооружение, больше похожее на крепость), которое последние годы было переоборудовано в шикарный ресторан, представляющий собой один большой зал мест на пятьсот.

Вечером этот зал был переполнен. За многочисленными столами сидели представители всех стран Европы и других континентов. Шустрый тамада периодически подходил к каждому столу и под аплодисменты и крики зала объявлял, что здесь сидят французы, здесь немцы, а здесь представители Андорры, здесь итальянцы, здесь финны, а здесь – снова представители Андорры…

Восторги по поводу присутствующих в зале представителей Андорры усиливались раз от раза. Однако, когда ведущий объявил, что за этими столами находятся представители СССР, в зале на пару минут воцарилась мертвая тишина, но потом раздались достаточно доброжелательные аплодисменты.

Присутствие русских, даже спортсменов, тогда было для западного обывателя в диковинку. Кто бы мог подумать, что через десять – пятнадцать лет фешенебельные курорты и лучшие рестораны Европы будут переполнены русской публикой, бесшабашно швыряющей на ветер миллионы долларов, доставшихся им в ходе грабительской приватизации и прочих махинаций в духе Остапа Бендера.

На следующий день Петр решил в одиночку прогуляться по городу. Как-никак столица острова, бывшая резиденция испанских королей. Пошел в глубь города. Чтобы не заблудиться, шел по одной улице, затем свернул налево. Ничего нового! В этом городе, как и во многих западноевропейских странах, архитектура была однотипной. Четырех-пятиэтажные здания, отделанные гранитом или мрамором, одинакового коричнево-серого цвета. Красивые, но похожие друг на друга, словно близнецы. И публика одета примерно одинаково, и разноязыкая речь тоже.

Вскоре от этого однообразия он устал и решил, что если пойти налево, то можно найти хоть какое-то разнообразие. Вышел на площадь в центре города – там были очень впечатляющие скульптуры и фонтан. Совсем другое дело…

Петр присел на скамью и взглянул на часы. Была половина второго. Самое время для отдыха и случайных встреч. Рядом с ним сидела женщина с ребенком, а напротив пожилой мужчина фотографировал её и красивые здания вокруг площади.

Через некоторое время мужчина подошел к Петру и на английском языке попросил Петра сфотографировать его. Петр был отличным фотографом, он быстро настроил фотоаппарат на пейзажную дневную съемку и сделал около десятка фотографий.

– О, да вы, сеньор, настоящий профессионал! – восхищенно отметил иностранец. – Примите в знак благодарности небольшой сувенир.

Он положил на скамью небольшой сверток в целлофановом пакете.

Петр также поблагодарил его, и они расстались.

Посидев еще немного на скамье, Петр решил, что пора возвращаться в гостиницу, а то оставил делегацию без присмотра. Впрочем, спортсмены в это время тренировались в зале. До конца тренировки и до обеда было еще более часа.

Он уверенно зашагал туда, откуда пришел. Так ему казалось. Однако пройдя несколько кварталов, понял, что идет в неизвестном направлении. Заблудился… Попробовал пройти квартал влево, потом вернулся назад – и квартал вправо. Тот же результат!

Ему стало смешно и неприятно одновременно. Смешно контрразведчику заблудиться в сравнительно небольшом городе (все же не Москва). А не смешно – потому что один, в чужом городе, тем более бросил делегацию. Скоро обед, заметят его отсутствие, начнутся вопросы, где и что… Отболтаться всегда можно, он ведь ни перед кем не отчитывается за свои действия, мало ли какое у него задание от своего руководства.

Но надо было возвращаться. Петр в совершенстве знал китайский язык, но китайцев вокруг не наблюдалось. Неплохо знал английский. Спросил у пары прохожих, где его отель «Солнечный», но те в ответ только неопределенно пожимали плечами.

Решил применить индукцию и дедукцию. Его гостиница была на набережной залива, ниже, чем основная часть города, следовательно, все улицы города должны сходиться туда, и ему надо идти вниз. Что он и сделал. Через десять минут он был на набережной, где вдалеке справа разглядел красивое здание десятиэтажной гостиницы.

Успел как раз к обеду. Никто из коллег у него ничего не спрашивал. Петр поинтересовался, как прошла тренировка. Тренер сборной Виктор Клигер сказал, что на тренировке особенно не напрягались, потому в выигрыше он не сомневается, а лишние травмы ребятам ни к чему.

Пошли на обед, где руководитель делегации рассказал, что местное руководство предлагает после официальной игры сыграть нашему руководству и тренерам с местными руководителями команды.

– Будешь играть, а то у нас одного человека не хватает? – спросил он у Данилова.

– Я не против, в волейбол играю с детства, конечно, не на вашем уровне. Но у меня с собой нет спортивной формы…

– Это не проблема, организуем.

Естественно, что на следующий день наши волейболисты выиграли этот этап официальных соревнований у местной испанской команды. Зато хозяева отыгрались на русских в шутливом матче между тренерами и руководителями команд.

Естественно, что на уровне мастеров спорта международного класса Петр выглядел бледно, и тренеры ЦСКА проиграли. На следующий день все местные газеты вышли с крупными заголовками – русские проиграли нам в волейбольном матче. К счастью, никто Петра за отсутствие должного профессионализма не журил.

Однако поездки с военными спортсменами редко обходились для контрразведчиков без маленьких инцидентов. Так было и на этот раз…

В поездке волейболистов сопровождал врач – женщина. Симпатичная блондинка средних лет, которую звали Светлана Анатольевна. С первых же дней пребывания на Мальорке к ней проявлял явную симпатию спонсор местной волейбольной команды миллиардер Санчес. Он постоянно делал ей комплименты и дарил разные сувениры.

В один из дней он организовал волейболистам поездку на ферму по выращиванию морского жемчуга и подарил каждому из членов советской делегации по нитке жемчужных бус фирмы «Нео-Империя». Светлане Анатольевне был преподнесен личный подарок – комплект бус и сережек в золоте.

Все члены делегации, сама Светлана Анатольевна и Данилов относились к этим знакам внимания со стороны Санчеса как к проявлению вежливости по отношению к единственной в составе делегации женщине.

Однако вечером накануне отъезда она подошла к Данилову и сообщила, что Санчес предлагает ей одной слетать с ним на его личном самолете на Мальдивы, чтобы показать ночные развлечения. Он обещает, что утром, задолго до вылета в Москву, они вернутся на Мальорку.

– Можно мне с ним поехать? – спросила симпатичная блондинка, и по её интонации Данилов понял, что у него проблемы. Она была явно не против слетать с Санчесом на соседние острова со всеми вытекающими из этого обстоятельствами.

Из разговоров с руководством делегации и тренером команды Петр знал, что Светлана Анатольевна давно работает в ЦСКА и характеризуется как отличный спортивный врач. Год назад развелась с мужем, у нее есть взрослый сын, который учится в Суворовском училище. Из всего этого следовало, что ничего нельзя предположить наверняка.

Сомневаться в её порядочности он не имел оснований. Изменять Родине и не возвращаться из зарубежной поездки она не будет. Нет видимых причин, да и сын-суворовец – серьезный сдерживающий фактор. Однако что на уме у Санчеса, предсказать было невозможно. Вдруг он влюбился и станет ей предлагать выйти за него замуж и остаться в Испании. Или что-то случиться с самолетом и до отлета делегации в Москву она не вернется. Как он тогда сможет объяснить её отсутствие? Или, совсем фантастическая версия, ему поручили склонить ее к невозвращению спецслужбы…

Петр знал заранее, что ему скажут начальники, если он вернется в Москву без одного из членов делегации, тем более если рассказать, что она спрашивала у него совета (разрешения!), можно ли отлучиться из гостиницы и слетать с испанским миллионером на соседние острова для развлечений?

Ответ будет – ты кто, контрразведчик или массовик-затейник? Для чего выехал ты? Для контроля за поведением членов делегации. Для чего выехала за границу она – врач команды? Лечить спортсменов или развлекаться с иностранными миллионерами?

И все-таки он сказал ей:

– Я не советую вам летать с ним на Мальдивы. Объясните ему это вежливо, но конкретно. Он должен понять…

Светлана кивнула и удалилась в свой номер.

Спалось Петру не очень. Утром он с удовольствием обнаружил, что Светлана Анатольевна на месте. Он не стал спрашивать у неё, встречалась ли она с Санчесом и летали ли они на Мальдивы. Она тоже ничего ему не сказала по этому поводу.

В Москве умное и дотошное начальство сразу прицепилось к нему. Один из начальников несколько раз строго спрашивал:

– Летала она или нет на Мальдивы?

– Не летала! – отвечал Петр.

– А ты уверен? Ты контролировал её ночью?

– Я что, должен был спать с ней или ночью стоять у дверей её номера?

– Должен был стоять у номера. Ты чекист!

Петр не был уверен, что должен был стоять у дверей, но промолчал. Он привык доверять людям, особенно тогда, когда был уверен в них. Тем более что практически он оказался прав. Врач утром была в гостинице и благополучно вернулась в Москву. А если бы захотела сбежать, всегда нашла бы несколько минут для этого…

Всё хорошо, что хорошо кончается, но от общения с руководством на душе у Петра остался неприятный осадок.

Через несколько дней руководство отдела вызвало Петра. В кабинете начальника отдела сидели два заместителя начальника и какой-то незнакомый мужчина.

Начальник отдела представил его.

– К нам прибыл представитель Первого главка – заместитель начальника отдела из Управления «С» полковник Смирнов Николай Николаевич. У него есть для вас приятное сообщение.

– От имени руководства управления «С» ПГУ КГБ разрешите вручить капитану Данилову почетную грамоту за выполнение особо важного задания. Подробности задания прошу сохранять в тайне. От этого зависит жизнь нашего нелегального сотрудника и результаты закордонной работы в Европе.

После ухода представителя разведки руководство отдела потребовало у капитана Данилова рассказать вкратце о сути задания.

Петр сказал, что перед отъездом за границу в ходе обязательного инструктажа в Управлении «К» ПГУ ему поручили во время пребывания на Мальорке, где расположена военная база 6-го флота США, провести встречу с человеком, который будет ежедневно ждать его на центральной площади с фотоаппаратом, и забрать у него пакет. Содержимое не трогать и доставить в Москву. Пакет у него заберут по прилету в Шереметьево представители ПГУ.

Все это Петр выполнил. Встречу провел, пакет забрал, привез и передал по назначению сотрудникам разведки в Шереметьеве.

– Ну, ты герой, прямо «молодца»! Жди, скоро заберут в ПГУ! – похвалил его полковник Растворов.

– Спасибо, я лучше останусь здесь. Со знанием китайского языка в ПГУ меня могут послать слишком далеко, да еще разрез глаз придется менять… Пусть лучше кадры отметят эту благодарность в личном деле.

Всем было приятно, когда в работе удается получить не только положительный результат, но и поощрение.

В процессе поездок военных контрразведчиков со спортсменами за границу случались и происшествия, которые полностью невозможно понять и объяснить даже по прошествии стольких лет. Так, однажды в ходе поездки в Голландию хоккеисты ЦСКА, с которыми выезжал Виктор Дмитриев, приземлились в аэропорте Брюсселя. Выйдя из здания аэропорта, как обычно, сели в автобус и уже собирались отъезжать.

По сложившейся традиции Виктор всегда собирал и носил в своем портфеле паспорта всех членов спортивной делегации.

Делалось это не столько для того, чтобы никто не мог бесконтрольно улизнуть с документами, сколько чтобы спортсмены, у которых вещей и так было много, не потеряли свои документы. Хоккеисты в номере гостиницы сразу распаковывают свои громадные баулы со спортивными доспехами, а после игры развешивают все это для просушки где попало. В этой неразберихе не то что паспорт, единственную пару коньков потерять немудрено.

Словом, когда сели в автобус, Виктору показалось, что паспортов не хватает, значит, в автобус сели не все. И хотя несколько горлопанов немедленно закричали: «Все на месте, поехали!» – тем не менее перед выездом стали проверять кворум. Оказалось, что два слегка выпивших хоккеиста стояли сзади автобуса и курили.

Дело в том, что накануне ЦСКА сыграл последнюю игру, и команда стала чемпионом СССР, что было соответственно отмечено. Всегда суровый в этих вопросах Виктор Васильевич Тихонов, наверное, сознательно закрыл на это глаза и дал спортсменам расслабиться, уверенный, что отборочную игру, на которую ЦСКА ехал в Голландию, они выиграют в любом состоянии.

После того как двое хоккеистов были найдены, снова раздались возгласы, призывающие к отъезду. Однако при тщательном подсчете паспортов оказалось, что теперь точно не хватает одного. Кого? Обычные люди считают друг друга по алфавиту, по списку, а хоккеисты делают это по игровым пятеркам. Начали считать по пятеркам, и оказалось, что нет Харламова.

И сразу в автобусе возникла напряженная тишина. Никто не балагурил и не высказывал никаких версий. Все задавали вопрос: кто видел его последним после прилета и где? Вроде бы из здания аэропорта он не выходил. Послали несколько групп для его розыска. Минут через десять они вернулись ни с чем. Сопровождающие советских хоккеистов голландцы, заметив какое-то беспокойство в команде, стали спрашивать, что случилось, но наши отвечали, что все нормально и сейчас поедем.

Обычно сотрудники КГБ, выезжающие за рубеж для сопровождения делегаций, имели четкие инструкции – в случае исчезновения кого-либо из членов делегации немедленно сообщать об этом в посольство и принимать меры для розыска, в том числе и с использованием возможностей местных властей.

За неоправданное промедление с Виктора спросили бы очень строго. Однако, когда речь шла о всемирно известной личности, а к таковым, несомненно, относился Валерий Харламов, ошибиться и поднять ложную панику было не менее опасно. В лучшем случае Виктор выглядел бы смешно.

Поискали еще минут пять-семь. И снова безуспешно. Тогда Виктор отозвал в сторону Петрова и осторожно поинтересовался:

– Может?

И лучший друг Валерия после молчаливого раздумья вымолвил:

– Может…

Тут к ним подошел хоккеист Макаров и предложил поискать в здании аэропорта еще раз. Виктор разрешил, только предупредил, чтобы он шел не один. Потянулись минуты ожидания. И наконец, минут через десять, все увидели бегущего радостного Макарова, а в нескольких шагах позади него неуверенной походкой шагал Харламов.

Никаких вопросов задавать ему никто не стал, ни Тихонов, ни коллеги-хоккеисты, ведь главное, что теперь все были на месте. Промолчал и Виктор. Не нужно объяснять, что возвращение Харламова было идеальным вариантом и поводом радости для всех.

Однако перед посадкой в автобус Макаров подошел к Виктору и рассказал, что нашли Харламова у телефона-автомата и, когда он их увидел, то громко прокричал в трубку: «Аэрофлот! Аэрофлот!» – и трубку положил.

Возможно, что некоторый свет проливает на это происшествие другой эпизод. Незадолго до этого случая Виктор возвращался вместе с хоккеистами из зарубежной поездки в Москву через Ленинград. До Ленинграда из-за границы летели самолетом, а из Ленинграда в Москву надо было ехать поездом.

Вечером при посадке Виктор вошел в вагон. Из дальнего купе ему махали рукой второй тренер Моисеев и доктор Силин, но в дверях ближайшего купе стоял Петров, который сказал:

– Зачем они вам? Давайте с нами. Не пожалеете!

И Виктор не мог ему отказать. Он в знак благодарности махнул рукой Моисееву и Силину и вошел в купе Петрова.

За несколько минут до отхода поезда распахнулись двери ресторана, и ликующая толпа буквально на руках внесла в вагон Харламова. Вместе с ним в купе, где сидели Виктор и Петров, они занесли все, что можно было найти в то время в ресторане – изысканную выпивку и закуску, которой хватило бы на десятерых.

Поезд тронулся. В купе их было трое, но с принесенными запасами спиртного и закуской они сделали всё, что смогли.

Перед тем как лечь спать, зашел разговор о том, что испанские власти предлагают Харламову выгодный, миллионный, контракт за его выступление за один из испанских профессиональный клубов. Харламов сказал, что он не против, при условии, если его выпустят из страны на законных основаниях и только вместе с Петровым.

Немаловажно отметить, что происходило это в начале 1981 года, когда даже разговор на подобную тему расценивался как криминал. Виктор обсудил с Петровым и Харламовым несколько возможных вариантов, и все они сводились к тому, что вероятность официального положительного решения ничтожно мала.

Утомившись от разговоров и выпивки, они легли спать. Утром, выходя на перрон вокзала, все старались не смотреть друг другу в глаза, и, не договариваясь, ни словом не обмолвились о ночном разговоре.

Маловероятно, чтобы Харламов планировал и мог совершить побег за рубеж, слишком высоко он ценил престиж ЦСКА, который дал ему путевку к славе, дружбу с коллегами-хоккеистами и свою семью. Но ситуация в мире была такой, что исключить вероятность необдуманного поступка со стороны отдельных хоккеистов или провокации иностранных спецслужб было нельзя.

Холодная война и идеологическое противоборство с Западом, престиж хоккея, возведенный в ранг государственной политики, и реальные попытки менеджеров НХЛ любой ценой переманить к себе советских хоккеистов явно свидетельствовали в пользу этой версии.

В ход шли любые средства. Иностранные хоккейные менеджеры при встречах захваливали советских звезд, упирая на то, что их выдающиеся способности не оцениваются в СССР по достоинству, играли на их самолюбии и естественном стремлении к большим заработкам.

В ход шло и обольщение. Во время одной из поездок в Канаду к советским хоккеистам была прикомандирована в качестве переводчика очень красивая молодая женщина, которая пыталась установить близкие отношения с одним из ведущих игроков советской сборной.

Возможно, у неё и был шанс, но вмешательство сопровождающего делегацию контрразведчика подполковника Сидорова помешало этим планам. Он вынужден был вежливо, но решительно объяснить ей, что догадывается о её подлинных намерениях и не позволит зайти в этой игре слишком далеко.

В отношении Валерия Харламова судьба распорядилась по-своему…

Харламов так и не смог осуществить свою мечту, так как вскоре погиб в нелепой автокатастрофе.

В первый раз Харламовы попали в автомобильную аварию на Ленинградском шоссе в среду 26 мая 1976 года, когда возвращались ночью из гостей. Валерий решил обогнать грузовик, но при выезде на встречную полосу увидел, что на него несётся такси. Резко вывернув влево, он съехал с дороги и врезался в столб.

В этой аварии он получил перелом правой голени, двух рёбер, сотрясение мозга и множество ушибов. Врачи рекомендовали ему завершить спортивную карьеру, но он решил остаться в большом спорте. Выздоровлению хоккеиста помог хирург Главного военного госпиталя Андрей Сельцовский, который оперировал Харламова и следил за состоянием его здоровья.

Виктор Дмитриев тогда не был знаком с Сельцовским. По странному стечению обстоятельств, спустя десять лет на дне рождения у общего знакомого, он будет сидеть за одним столом с Андреем Сельцовским, руководившим здравоохранением в Правительстве Москвы, и с будущим предателем из Внешней разведки Александром Запорожским…

Перед началом сезона 1981/82 года Харламов говорил, что по его завершении он станет детским тренером. В составе ЦСКА он в 11-й раз становится чемпионом СССР и обладателем Кубка европейских чемпионов и лучшим нападающим, набрав в трёх встречах 11 очков.

Он рассчитывал, что его еще раз возьмут в состав сборной на Кубок Канады 1981 года, однако главный тренер Тихонов решил иначе, объясняя свое решение тем, что Харламов не имеет достаточных физических кондиций. Харламов остался в Москве и тяжело переживал расставание со сборной.

Утром27 августа 1981 года на 74-м километре Ленинградского шоссе произошла авария. Валерий, Ирина и её двоюродный брат Сергей Иванов возвращались в город с дачи в деревне Покровка под Клином на своей «Волге» под номером 00–17 ММБ. Жена Харламова Ирина, сидевшая за рулём, не справилась с управлением на скользкой от дождя дороге и на встречной полосе столкнулась с грузовиком ЗИЛ. От полученных травм супруги Харламовы и двоюродный брат Ирины Сергей Иванов скончались на месте.

31 августа Виктор был во Дворце тяжёлой атлетики ЦСКА, где прощались с Харламовым, и на Кунцевском кладбище. Проститься с хоккеистом пришли тысячи людей. Хоронили его, как национального героя, всем народом, как и Владимира Высоцкого. Шел дождь, и казалось, что сама природа оплакивает уход из жизни легенды советского хоккея.

Сегодня с нами уже нет ни Озерова, ни Харламова, не играют в хоккей Третьяк, Петров и Михайлов. Еще долгое время играли в НХЛ те звезды ЦСКА, которых Виктор знал, – Фетисов, Макаров, Ларионов.

Кстати, Петров еще в те годы говорил Виктору, что именно Фетисов может вырасти в настоящего хоккеиста, стать капитаном ЦСКА и сборной Союза. Так и случилось – Фетисов превзошел все ожидания, став хоккейной звездой и тренером клуба в НХЛ, а затем министром спорта в России и сенатором.

Сейчас в России тоже есть немало выдающихся хоккеистов, в том числе и играющих в НХЛ, но такого хоккея и такой команды, команды, которая могла всё, нет и, наверное, не может быть. И в этом есть высшая справедливость.

Каждый делает выбор сам…

Расцвет и триумф советской хоккейной школы пришелся на период, когда его ярым поклонником стал генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев. Советские хоккеисты лидировали на международной арене более тридцати лет. За это время они 22 раза становились чемпионами мира и 7 раз – олимпийскими чемпионами. Они бросили вызов даже североамериканским профессионалам и несколько раз сенсационно обыгрывали их.

Не случайно боссы команд НХЛ хотели видеть в своих рядах чуть ли не всех игроков советской сборной. Но в семидесятые годы сделать это легально им не удавалось.

Ситуация изменилась в период перестройки при Горбачеве, но тогда уехать в Америку могли не все. Выезд разрешали лишь «ветеранам», которые заслужили это право своим многолетним трудом на благо отечественного хоккея. Поэтому некоторые из них выбрали нелегальный путь.

В 1989 году 20-летний нападающий ЦСКА младший лейтенант Советской Армии Александр Могильный в Швеции сразу после победы на чемпионате мира улетел в США, где заключил контракт с клубом НХЛ «Баффало Сейбрз» и обратился к властям США с просьбой о предоставлении ему американского гражданства. На родине против него было возбуждено уголовное дело по обвинению в дезертирстве. Первые два сезона сложились для Могильного непросто, и на протяжении года советские СМИ рассказывали о его неудачах в НХЛ. Но в сезоне 1992/93 года он забросил больше всех шайб в регулярном чемпионате – 76. А еще через год стал капитаном клуба НХЛ. Могильный четырежды участвовал в матче всех звезд (1992–1994, 1996 гг.) и дважды включался по итогам сезона во вторую «шестерку» «All stars», и в 2000 г. в составе «Нью-Джерси Дэвилз» стал обладателем Кубка Стэнли.

Летом 1990 года, накануне Игр Доброй Воли в Сиэтле (США), из лагеря сборной СССР исчез Сергей Федоров и вскоре стал игроком в «Детройт Ред Уингз». В отличие от Могильного он не порвал с родиной и через год блестяще отыграл за сборную СССР на Кубке мира. В НХЛ его карьера также сложилась удачно. В сезоне 1993/94 года Федоров занял второе место в споре бомбардиров, уступив лишь легендарному Уэйну Гретцки. Кроме того, он вошел в первый состав «All stars» и стал первым европейцем, признанным самым полезным игроком НХЛ. В составе «Детройта» Федоров трижды завоевывал Кубок Стэнли.

Руководство СССР уже не в силах было сопротивляться желанию отечественных хоккеистов попробовать себя в НХЛ и заработать большие деньги. А после распада СССР практически любой желающий мог отправиться куда угодно.

Однако карьеры наших хоккеистов за океаном складывались по-разному. В НХЛ все надо было доказывать заново. Из первых советских знаменитостей только Фетисов и Ларионов подтвердили свои регалии. Из своих команд вскоре пришлось уйти Владимиру Крутову и его бывшим партнерам по армейскому звену – Сергею Макарову и Алексею Касатонову. Нелегко пришлось первые пять сезонов в «Нью-Джерси» и Вячеславу Фетисову.

Новые российские звезды оказались более способными проявить себя в НХЛ. После Могильного и Федорова в 1991 году в «Ванкувер Кэнакс» появился Павел Буре, который за первый игровой сезон в 65 матчах забросил 34 шайбы и получил титул «Лучшего новичка». В 1994 году Павел Буре первенствовал в споре бомбардиров и вошел в первый состав «All stars». В 2000 и 2001 гг. стал чемпионом по заброшенным шайбам, побив прежний рекорд в истории НХЛ.

К середине 1990-х в НХЛ выступало уже свыше 60 спортсменов из бывшего СССР, ставших лидерами в своих клубах. Это Алексей Яшин, Алексей Жамнов, Владимир Малахов, Николай Хабибулин, Дмитрий Христич и Дмитрий Квартальнов, Сергей Немчинов, Алексей Ковалев, Сергей Зубов, Александр Карповцев, Валерий Зелепукин и Сергей Брылин, Валерий Каменский, Алексей Гусаров и Сандис Озолиньш и, конечно, Касатонов.

Во многих клубах НХЛ появились русские «тройки» – во «Флорида Пантерс» (Павел Буре – Олег Кваша – Виктор Козлов) и в «Питтсбург Пингвинз» (Алексей Морозов – Алексей Ковалев – Герман Титов), а в «Торонто Мэйпл Лифс» – великолепная «пятерка» Д. Марков – Юшкевич – Карповцев – Королев – Березин сенсационно вышла в полуфинал Кубка Стэнли. Число представителей бывшего СССР в клубах Лиги достигало 85 человек. Вячеслав Фетисов стал третьим представителем советской школы хоккея в Зале славы в Торонто после тренера Анатолия Тарасова и голкипера Владислава Третьяка.

Но это было потом…

Когда подозрения о сомнительных связях Калугина с ЦРУ стали очевидными, на стол председателя КГБ Андропова вместе с другими компроматериалами легла фотография из эмигрантской газеты «Русский голос», где Яковлев и Калугин фигурировали в компании кадровых сотрудников ЦРУ.

Калугин, чтобы уйти от ответственности, донес на своего коллегу по стажировке, у которого после этого были крупные неприятности.

По указанию Андропова были подвергнуты ревизии все громкие дела генерала Калугина, в том числе дело Артамонова.

В 1959 году из польского порта Гдыня на служебном катере вместе с польской любовницей бежал в Швецию командир советского эсминца капитан 3-го ранга Артамонов. Шведские власти немедленно передали его американцам. КГБ обнаружило Артамонова в 1965 году в городе Арлингтоне, где он под именем Николаса Шадрина работал в Разведывательном управлении Министерства обороны США.

Артамонов был перевербован под псевдонимом «Ларк» и с 1966 по 1968 год представил информацию о работниках ЦРУ и РУМО, об осведомленности американцев о советском ВМФ и другие данные. Однако вскоре малозначительность информации вызвала сомнения в его двойной игре.

В 1975 году Артамонова под предлогом встречи с нелегалом КГБ заманили в Вену, в машине усыпили хлороформом и в наручниках вывезли на австрийско-чешскую границу, где автомобиль застрял на обочине. Артамонова перенесли через границу на руках. На чешской стороне группу встречали сотрудники ПГУ во главе с Калугиным, который вторично усыпил очнувшегося Артамонова, после чего тот перестал подавать признаки жизни. Калугин запретил врачу осматривать Артамонова и оказывать ему помощь. Агент погиб, и тщательно подготовленная операция была сорвана.

Вербовка и работа с агентом «Ларком» велась в 1966–1970 годах, когда заместителем резидента в Вашингтоне был Калугин, а с 1973-го он возглавлял Управление «К» ПГУ. По мнению аналитиков внешней разведки, успех вывоза Артамонова в СССР грозил Калугину разоблачением, поэтому он лично возглавил операцию и сделал так, чтобы «Ларк» в Москву не попал.

Калугин был причастен и к неудачному аресту «Трианона», разоблаченного в 1977 году второго секретаря посольства СССР в Колумбии Огородника, который после загранкомандировки работал в Управлении по планированию внешнеполитических мероприятий МИД СССР и передавал ЦРУ секретные материалы МИД, Министерства обороны и КГБ. Одновременно он ухаживал за дочерью секретаря ЦК КПСС.

Сообщил о предательстве Огородника внедренный разведкой Чехословакии в советский отдел ЦРУ агента Кочера, который передал материалы на трех советских граждан, в том числе и на Огородника. И здесь снова «случайно» в игру вступает Калугин. Во время командировки в Прагу он выразил сомнения в отношении надежности Кочера и попросил организовать встречу с ним.

В 1976 году, после встречи, Калугин заявил, что его сомнения подтвердились, и рекомендовал контакты с Кочером прекратить. В 1984 году американские спецслужбы арестовали Кочера, но в связи с отсутствием доказательств не осудили. Ветераны СВР и сам Кочер до сих пор считают, что он был арестован по наводке и предал его генерал Калугин.

Во время работы Калугина заместителем начальника Ленинградского УКГБ в КГБ по линии разведки поступили данные, что под прикрытием московской резидентуры ЦРУ в СССР инкогнито выехал опытный сотрудник американских спецслужб для встречи в Ленинграде с важным «агентом влияния». В Шереметьеве его вычислили и «вели» до Питера. Координировал операцию генерал контрразведки из Москвы.

В Ленинграде генерал сообщил Калугину цель командировки и личность американского разведчика. Но умышленно не сообщил, что слежку за ним ведет бригада московской «наружки», которая и зафиксировала тайную встречу Калугина с американским разведчиком на мосту через Неву. После этой встречи американец спешно вылетел в США, отменив встречу с агентом влияния.

За Калугиным стали наблюдать и через неделю зафиксировали его встречу с сотрудником генконсульства США в Ленинграде, подозревавшимся в принадлежности к ЦРУ. Наблюдение установило, что по четвергам напротив дома, где жил генерал Калугин, под его окнами парковала машину американка, сотрудница резидентуры ЦРУ.

Калугин, наследив в Ленинграде, срочно выехал в Москву на встречу с Яковлевым. По совету Яковлева Калугин написал в ЦК письмо о коррупции и некомпетентности в деятельности ленинградского УКГБ, которое Яковлев немедленно доложил Горбачеву. Когда факты не подтвердились, Калугин стал сливать демократам информацию о вербовках КГБ агентов в США, затем сделал громкие разоблачения о якобы преступлениях КГБ.

КГБ тогда не удалось выяснить, были они завербованы или дело ограничилось ознакомительным контактом с перспективой на будущее. Калугин был позже официально осужден за разглашение серьезных государственных секретов чужой стране. Именно Яковлеву прежде всего позвонил встревоженный Калугин, когда узнал о начале ГКЧП.

В 1994 году в Нью-Йорке вышла книга Калугина «Первое главное управление», после чего в 1997 году ФБР арестовывает агента КГБ в АНБ США Липку и на суде в качестве доказательств зачитывают фрагменты книги Калугина. Калугин дал наводку американским спецслужбам также еще на четырех агентов ПГУ – посла Норвегии в Вашингтоне, скончавшегося в США в 1965 году; дипломата западноевропейской страны, до приезда в США работавшего в Бонне; женщину-архивиста посольства европейской страны, приехавшую в Вашингтон после двух лет работы в Москве, и посла арабской страны, который покинул Вашингтон в 1966 году. Этих людей ФБР вычислило легко.

Калугин выдал даже своего друга в американской разведке – настоятеля прихода в Мюнхене, и в декабре 1994 года немецкая контрразведка арестовала Иринея и Трофимоффа, которых из-за отсутствия улик вскоре отпустили. Трофимофф переехал в США, получил военную пенсию, но в июне 2000 года агенты ФБР устроили ему провокацию, предложив от имени российской разведки возобновить сотрудничество. Он согласился и был арестован.

На суде главным свидетелем обвинения снова выступил Калугин, за что получает в США вид на жительство. После этого даже ветераны ЦРУ выступили против предоставления Калугину гражданства. В ходе заочного рассмотрения уголовного дела в отношении Калугина суд в 2002 году пришел к выводу, что в 1959 году, будучи стажером в Колумбийском университете США, он инициативно предложил свои услуги ФБР.

За 30 лет шпионской деятельности он выдал множество секретных сведений о формах и методах работы советской разведки, раскрыл сведения о ценных агентах КГБ в США, Канаде, Австралии и Франции. За государственную измену Калугин был заочно приговорен к 15 годам заключения в колонии строгого режима с лишением его звания генерал-майора и всех государственных наград.

Вскоре после командировки Яковлева в Канаду сотрудник ПГУ советского посольства в Оттаве получил от влиятельного английского бизнесмена предупреждение об осторожности в работе с новым шефом, который находится «под колпаком» у американцев. Другой источник подтвердил, что Яковлев на контакте у американских спецслужб со времени стажировки в Колумбийском университете.

Сотрудники резидентуры фиксировали широкий образ жизни Яковлева, у которого регулярно стали появляться очень дорогие вещи, абсолютно не совпадавшие с его официальными денежными доходами посла. Кроме того, он регулярно совершал тайные визиты к западным политикам, не согласовывая их с МИД и КГБ. Однако, когда на Политбюро председатель КГБ Андропов предложил под любым предлогом снять Яковлева с занимаемой должности, Суслов сурово заявил: «Товарища Яковлева на должность посла не КГБ назначал, а партия!»

После этого Яковлев уже ничего не скрывал и никого не боялся. В 1983 году, во время визита в Канаду секретаря ЦК Горбачёва, он организовал ему ряд тайных встреч с влиятельными политиками Запада, в том числе с доверенным лицом президента США Рейгана и премьер-министра Британии Тэтчер премьером Канады Трюдо.

Возможно, в это время Горбачёв окончательно попал в расставленные американцами сети, а Яковлев был назначен его тайным советником. Тогда Андропов распорядился установить за Яковлевым плотное наблюдение, под благовидным предлогом отозвать из Канады и запретить ему работу в аппарате ЦК. Его назначили директором Института мировой экономики и международных отношений, который Яковлев быстро превратил в управляемый филиал «Совета по международным отношениям», используемый для разработки концепции перестройки и гласности.

Когда при генсеке Горбачеве КГБ получил документальные подтверждения связи Яковлева с американскими спецслужбами, Горбачев поручил председателю КГБ Крючкову встретиться с Яковлевым, сообщить о компроматериалах и выяснить его реакцию. Однако Яковлев, выслушав от Крючкова обвинения в измене Родине, не проронил ни слова, на что Горбачев отреагировал: «Яковлев – полезный для перестройки человек. А если полезный, то простим его. У кого в молодости грехов не было!»

Горбачев имел право на помилование, то только официально и после признания Яковлевым своей вины. Ни того, ни другого оба не сделали.

В 1990 году КГБ по линии разведки и контрразведки получил из нескольких разных серьезных источников информацию, что, по мнению американских спецслужб, Яковлев занимает выгодные для Запада позиции, надежно противостоит «консервативным» силам в СССР, и на него можно твердо рассчитывать в любой ситуации.

Однако там считали, что Яковлев может проявлять больше настойчивости и активности, поэтому одному американскому представителю было поручено провести с Яковлевым встречу и потребовать, что от него ждут большего. Такие указания даются агентам, которые уклоняются от выполнения заданий, или в критической ситуации, когда хозяевам выполнение их задания важнее безопасности агента.

В мае 1978 года посол в Канаде Яковлев в беседы с членом канадского правительства дошел до того, что одобрил бегство Шевченко в США и несанкционированно разгласил подробности завершившейся месяц назад операции «Турнир», в ходе которой агент КГБ был внедрен в канадские спецслужбы. В Канаде это привело к громкому политическому скандалу.

Через полгода Эймс сообщил, что в ЦРУ, еще со времен стажировки в Колумбийском университете, Яковлева считают «своим человеком» и возлагают на него «большие надежды». Об этом же сообщал другой сотрудник ЦРУ, недавно покинувший США по политическим мотивам.

В начале 1991 года Горбачев под давлением фактов о подрывной деятельности Яковлева вынужден был убрать его из Президентского совета, назначив своим старшим советником и посоветовав председателю КГБ Крючкову быть осторожным с ним.

Бывшие сотрудники ЦРУ сегодня не скрывают, что для достижения своих целей масоны создают фонды и клубы рангом ниже, которые предназначены для координации антирусской деятельности. Например, в российский реформ-клуб «Взаимодействие» входили многие банкиры, госчиновники и ведущие деятели антирусского движения – Гайдар, Чубайс, Боровой, Абалкин, Ясин, Починок, Сабуров, Лацис, Б. Федоров, С. Красавченко, Н. Шмелев, С. Шаталин…

Летом 1991 года Яковлев вместе с Вольским, Петраковым, Поповым, Собчаком, Силаевым, Шаталиным, Шеварднадзе, Руцким создает Движение демократических реформ. Его ближайшими помощниками были Коротич, Аксенов, режиссер Любимов, олигарх Березовский и генерал Калугин. Он лично назначил редакторов «Московских новостей», «Советской культуры», «Известий», журналов «Огонёк», «Знамя» и «Новый мир», которые стали вдохновителями перестройки, разрушившей СССР.

На Западе Яковлев награждён большим офицерским крестом ордена «За заслуги» в ФРГ, Командорским крестом ордена «За заслуги перед Польской Республикой», орденом Гедиминаса в Литовской Республике, орденом «Три креста» в Латвии и орденом «Терра Мариана» в Эстонии.

Он автор 25 книг: «Муки прочтения бытия», «Предисловие. Обвал. Послесловие», «Горькая чаша», «По мощам и елей», «Постижение», «Крестосев», «Омут памяти», «Сумерки». В книге с одиозным названием «Чёрная книга коммунизма» Яковлев признается:

«Я много и въедливо изучал работы Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, Мао и других “классиков” марксизма, основателей новой религии – религии ненависти, мести и атеизма. Давным-давно, более 40 лет назад, я понял, что марксизм-ленинизм – это не наука, а публицистика – людоедская и самоедская. Поскольку я жил и работал в высших “орбитах” режима, в том числе и на самой высшей – в Политбюро ЦК КПСС при Горбачёве, я хорошо представлял, что все эти теории и планы – бред, а главное, на чём держался режим, – это номенклатурный аппарат, кадры, люди, деятели.

Деятели были разные: толковые, глупые, просто дураки. Но все были циники. Все до одного, и я – в том числе. Прилюдно молились лжекумирам, ритуал был святостью, истинные убеждения – держали при себе.

После XX съезда в сверхузком кругу своих ближайших друзей и единомышленников мы часто обсуждали проблемы демократизации страны и общества. Избрали простой, как кувалда, метод пропаганды “идей” позднего Ленина. Группа истинных, а не мнимых реформаторов разработали (разумеется, устно) следующий план: авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А затем, в случае успеха, Плехановым и социал-демократией бить по Ленину, либерализмом и “нравственным социализмом” – по революционаризму вообще. Советский тоталитарный режим можно было разрушить только через гласность и тоталитарную дисциплину партии, прикрываясь при этом интересами совершенствования социализма. Оглядываясь назад, могу с гордостью сказать, что хитроумная, но весьма простая тактика – механизмы тоталитаризма против системы тоталитаризма – сработала».

По делу о клевете, возбужденному в отношении Крючкова по заявлению Яковлева, было постановление Генпрокуратуры, в котором фигурируют: Андросов, Бакатин, Горбачёв, Дроздов, Калугин, Новиков, Титов, Чебриков и Шебаршин. Горбачёв подтвердил, что доклад Крючкова по поводу Яковлева был, но он не дал ему хода. Шебаршин – что сведения о подозрительных контактах Яковлева в 1989–1991 гг. поступали от Дроздова и Новикова. Дроздов отметил, что в донесениях фамилия Яковлева фигурировала, но в каком контексте, он не помнит. Новиков – сведения, подтверждающие связь Яковлева с иностранными спецслужбами, ему неизвестны.

Никто не захотел стать крайним…

Начальник Третьего отделения Первого отдела подполковник Иван Моисеевич Шелепов с двумя своими сотрудниками сегодня должен был выполнить особо важное задание руководства КГБ – установить технику слухового контроля на даче одного из бывших руководителей своего ведомства.

Обычное дело, работает человек, служит Родине верой и правдой, борется с врагами государства сурово, порой жестоко, а потом проходит время, и его отправляют на пенсию. Тоже обычное дело, только человек он необычный – обладает особо важными государственными секретами, и что у него на уме – одному Богу известно…

В разных странах к бывшим руководителям государства относятся по-разному: их чтут и придумывают для них специальные почетные должности или презирают и тогда их сажают в тюрьму или просто уничтожают. Но это крайности. Обычно за бывшими руководителями очень пристально присматривают собственные спецслужбы. Так принято, и это правильно.

На всякий случай КГБ делал это своевременно и профессионально. Тем более что рецидивы непредсказуемого поведения бывших руководителей были в СССР даже в последние годы. Никита Сергеевич Хрущев, снятый с должности главы государства, несмотря на ограничение свободы на даче, умудрился передать на Запад и опубликовать там свои мемуары.

Поэтому подполковник Шелепов и подчиненные ему капитаны Усатов и Новиков, переодетые в форму офицеров и прапорщиков войск связи, обеспечивали проход на территорию охраняемого объекта в подмосковной Баковке специалистов из 12-го отдела КГБ, которые по заранее намеченной схеме должны были установить спецтехнику.

Времени было в обрез – генерал с супругой выехали в Москву для посещения театра и должны были вернуться через два часа. Иван Моисеевич дежурил неподалеку от въезда на территорию дачного поселка. Усатов, как куратор Административно-хозяйственного управления Министерства обороны, знавший здесь каждый уголок, непосредственно контролировал работу специалистов из 12-го отдела. Капитан Новиков, оперативно обслуживавший ЦСКА, в спортивной форме «разминался» на развилке дорог в пяти километрах от дачи.

Когда Новиков заметил возвращавшуюся из Москвы машину генерала и просигнализировал по рации подполковнику Шелепову, операция уже была успешно завершена. Вернувшись на Лубянку в 23.00, Иван Моисеевич доложил начальнику Первого отдела, который позвонил начальнику военной контрразведки генералу Душину, а тот инициатору операции генералу армии Циневу. Теперь можно было отдыхать.

На следующий день в пятницу вечером у сотрудников Первого отдела тоже намечался культпоход в театр. Вместе с женами и взрослыми детьми, что бывало совсем нечасто. Дело было в том, что вторая жена подполковника Шелепова была ведущей актрисой «Ленкома». Многие сотрудники контрразведки даже не догадывались, что начальник отделения Первого отдела женат на актрисе, талантливой и известной. Иван Моисеевич никогда об этом не говорил. Он просто доставал билеты в театр по просьбе коллег, но никого не зазывал туда вопреки желанию.

Контрразведчики коллективно посещали и другие московские театры, но здание на Малой Дмитровке, дом 6, где располагался драматический театр им. Ленинского комсомола, стало для них символом театральной Москвы. В семидесятые годы он был популярен не меньше, чем Театр на Таганке, где играл Владимир Высоцкий. В Ленкоме работали Е. Лебедев, О. Басилашвили, Т. Доронина, В. Яковлев, Э. Виторган, Р. Громадский…

Но не меньший интерес контрразведчики питали к художественной литературе, которая в те годы в самой читающей стране в мире была в дефиците не меньше, чем продуктовые деликатесы. Тут сотрудники Первого отдела находились на привилегированном положении благодаря тому, что майор Иванов из Третьего отделения оперативно обслуживал Воениздат. Дело было не только в том, что в Воениздате наряду с военно-прикладной издавалось много художественной литературы, в основном романы и повести о Великой Отечественной войне, приключения и мемуары.

Через Воениздат распространялась также художественная литература, выпускаемая другими издательствами. Это был настоящий «клондайк» для любознательных и интеллигентных чекистов.

Обычно в кабинет майора Леонида Яковлевича Иванова по прозвищу ЛЯ всегда стремились попасть, чтобы посмотреть, что он принес после очередного посещения книготорговой базы Воениздата. А приносил он не только впервые издававшиеся после войны книги Булгакова «Мастер и Маргарита» и «Собачье сердце», но и поэзию Пастернака, Цветаевой и Ахматовой, необыкновенно популярные исторические романы Пикуля.

Отдельно для «гурманов» литературы ЛЯ приносил книги Зигмунда Фрейда и Ницше, Вольтера и Дрюона, философов Платона и Аристотеля, Сенеки и Сократа, Монтеня и Макиавелли, многие из которых долгие годы были если не запрещены, то доступны только для очень ограниченного круга специалистов и партийной номенклатуры.

Активно раскупались и мемуары военачальников, особенно маршалов – героев ВОВ: Жукова, Рокоссовского, Конева, Василевского, Москаленко… Причем книги не просто покупались, они мгновенно прочитывались и обсуждались в коллективе, нередко вызывая споры и выяснение отношений. ЛЯ в этом смысле был стопроцентно «на своем месте». Он старался не выделять книги в первую очередь начальникам, а именно тем, кто интересовался определенной тематикой. Он был доброжелательным и добродушно-интеллигентным человеком.

В оперативном отношении ему тоже повезло. Если в Генштабе были сосредоточены важнейшие государственные секреты и задача по их защите придавала сотрудникам, курирующим управления Генштаба и Главные управления Минобороны, особый вес, то у него в обслуживании, наряду с Воениздатом, находился Воентехиниздат. Здесь переводилась на иностранные языки военно-техническая литература для стран, куда СССР поставлял военную технику.

Здесь работали выпускники Военного университета, в том числе и сотрудники ГРУ, которые регулярно выезжали в зарубежные командировки и, следовательно, контактировали с иностранцами и со спецслужбами противника. Здесь было широкое поле деятельности как для получения информации об устремлениях спецслужб противника к военным секретам, так и для изучения офицеров, которые могли стать объектами вербовочных устремлений иностранных разведок.

Между тем Иванов несколько лет вел дело оперативной проверки в отношении диссидента Щаранского. Дело это было не характерно для военной контрразведки. Диссидент и правозащитник в центральном аппарате Министерства обороны – это само по себе было нонсенсом.

Щаранский родился в 1948 году в семье журналиста. В 1972 году закончил элитный и секретный Московский физико-технический институт, затем работал в Московском институте нефти и газа. В 1973 году, после отказа в выезде в Израиль по соображениям секретности, он становится одним из лидеров движения евреев-отказников. Его интересовали также проблемы немцев, желающих выехать в ФРГ. Для иностранных журналистов он переводит воззвания украинских диссидентов и пресс-конференции с участием академика Сахарова, помогает христианам-пятидесятникам.

Щаранский активно участвовал в еврейском движении в СССР, демонстрациях и голодовках протеста; был автором ряда обращений еврейских активистов к советским властям и международной общественности. Он передавал иностранными журналистам информацию о преследованиях правозащитников, об отказах в разрешении на выезд и других нарушениях прав человека в СССР.

Словом, Щаранский занимался правозащитными проблемами столь широкого спектра, что представлял несомненную угрозу для политической стабильности государства. Когда в 1976 году профессор Орлов создал Группу содействия выполнению Хельсинкских соглашений для наблюдения за соблюдением прав человека в СССР, декларацию этой группы в числе других правозащитников подписал и Щаранский.

Леонид Иванов под руководством заместителя начальника Первого отдела полковника Крылова в короткий срок сумел задокументировать и легализовать подрывную деятельность диссидента.

Щаранский собрал и передал на Запад списки о 1300 лицах, которым было отказано в выезде из СССР под предлогом сохранения государственной тайны и информации о дислокации, ведомственной принадлежности и режиме секретности двухсот предприятий в разных городах Советского Союза, о руководящих работниках этих предприятий. Было доказано, что Щаранский передал эти списки агенту американской военной разведки Роберту Тоту, работавшему в Москве под прикрытием журналиста. На основании этих данных Тот опубликовал статью «Советский Союз косвенно раскрывает центры секретных работ».

Шпионские задания Щаранский получил по дипломатической почте в письмах от эмигранта Виталия Рубина, завербованного ЦРУ. С помощью Щаранского Тот установил конспиративные контакты с учеными и специалистами, обладавшими секретной информацией, и получил информацию о парапсихологии, космических и социологических исследованиях, не подлежавших публикации в открытой печати.

В марте 1977 года логическим концом правозащитной деятельности Щаранского стал его арест. Ему было предъявлено обвинение в измене Родине в форме шпионажа и оказании помощи в проведении враждебной деятельности против СССР, а также в антисоветской пропаганде и агитации.

Это грозило Щаранскому расстрелом. Однако политический климат в СССР в это время стал мягче, и он был осуждён на 13 лет лишения свободы с отбытием первых трех лет в тюрьме, а последующих – в колонии строгого режима.

Однако началась перестройка, и в феврале 1986 года Щаранский был освобожден и депортирован из СССР в результате специального соглашения между СССР и США. Вместе с двумя гражданами ФРГ и гражданином Чехословакии его обменяли на мосту Глинике, на границе Западного Берлина и ГДР, на арестованных в США чехословацких агентов Карела Кёхера и Хану Кёхер, а также советского разведчика Евгения Землякова, польского разведчика Ежи Качмарека и разведчика ГДР Детлефа Шарфенорта, арестованных в ФРГ.

За успешно проведенную операцию по разработке и разоблачению преступной деятельности Щаранского и американского разведчика Тота полковник Кириллов и майор Иванов были награждены знаками «Почетный сотрудник КГБ», а подполковник Шелепов почетной грамотой председателя КГБ.

В 1989 году президент США Рональд Рейган наградил Щаранского медалью Свободы. В Израиле он создал Сионистский форум, занимавшийся проблемами репатриантов из СССР.

В 1996 году он стал министром промышленности и торговли Израиля, а в 1999 году министром внутренних дел. В настоящее время Натан Щаранский является депутатом Кнессета и сопредседателем российско-израильской комиссии по торгово-экономическому сотрудничеству.

Олдрич Хейзен Эймс родился в 1941 году. Его отец в молодости преподавал историю в колледже, а жена работала учительницей английского языка в средней школе. Отец был убежденным антикоммунистом, считавшим, что предпочел бы смерть жизнь при тоталитарном режиме.

Закономерно, что в 1952 году Карлтон Эймс стал сотрудником ЦРУ и после соответствующей подготовки был направлен в Бирму. В 1955 году его перевели в США, в аналитическое подразделение в качестве эксперта по Дальнему Востоку.

Олдрич Эймс по окончании школы учится в Чикагском и Вашингтонском университетах и в 1962 году по стопам отца становится аналитиком архивного отдела Оперативного управления ЦРУ. В его обязанности входило чтение и анализ материалов разведки, работающей против восточноевропейских стран. В это время он не мечтал о карьере разведчика и относился к своей работе как к способу заработать средства для продолжения обучения в университете.

Закончив в 1967 году университет и получив степень бакалавра по специальности «история», Эймс решил стать кадровым разведчиком. Его зачислили в штат Оперативного управления и направили на дополнительную подготовку. Случайно вместо назначения в отдел Дальнего Востока, курировавший в то время войну во Вьетнаме, его, как не прошедшего собеседование, передали в отдел СССР и Восточной Европы.

После изучения турецкого языка его планировали направить в резидентуру ЦРУ в Анкаре. Перед выездом он женился на Нэнси Сегебарт, с которой был знаком уже несколько лет.

По странному совпадению, на протяжении многих лет на Эймсе, как и на его отце, продолжал висеть ярлык посредственности. Для этого были основания. Университет он закончил со средним баллом «В» (четыре с минусом). Во время командировки в Турцию, работая под прикрытием должности гражданского служащего ВВС США и имея задачей вербовку граждан СССР и соцстран, он смог завербовать только двух турецких граждан, которые давали второстепенную информацию.

По результатам командировки руководство резидентуры дало ему отрицательную характеристику, как негодному к оперативной работе в качестве вербовщика, рекомендовав использовать в аппаратных должностях в Лэнгли. Поэтому, вернувшись в США в 1972 году, он вынужден был заниматься планированием и анализом чужих операций. Однако здесь руководство оценило по достоинству его усердие и аналитические способности.

Его подключили к работе со знаменитым «Трианоном», завербованным в Колумбии советским дипломатом Огородником, у которого он был куратором вплоть до его отъезда в Москву. После этого успеха его подключают к другой важной работе – кураторству другого агента, сотрудника Секретариата ООН Федоренко, осведомленного о переговорах по ОСВ–1. Контакты Эймса с ним переросли в дружбу и давали большую отдачу.

Вскоре Эймс оказался на острие всех операций, проводимых ЦРУ против СССР с территории США. Его использовали как оператора для контактов с заместителем Генсека ООН Шевченко и другими важными агентами. (В период этой бурной деятельности Эймс познакомился с руководителем Нью-Йоркского корпункта «Правды» Томасом Колесниченко.)

Несмотря на успешную деятельность в 1981 году, руководство ЦРУ настоятельно порекомендовало Эймсу сменить кабинетную работу на «полевые» условия. Очевидно, надеялись, что после приобретенного опыта в работе с серьезными агентами он сможет самостоятельно добиться еще больших успехов.

Выбор стран для его новой работы был невелик: Нигерия или Мексика. И он поехал в Мексику. Здесь вновь выявилась его слабая сторона. Насколько успешно он находил язык с завербованными другими сотрудниками ЦРУ агентами, настолько сложно было ему лично устанавливать контакты и доводить дело до логического завершения – до вербовки.

Чтобы утвердиться в глазах коллег из ЦРУ в качестве оперативника-вербовщика, он выбрал кандидатом на вербовку заместителя резидента КГБ в Мексике по «КР» Игоря Шурыгина и в течение двух лет поддерживал с ним тесные контакты. Однако руководство резидентуры ЦРУ, контролировавшее развитие ситуации, пришло к выводу, что скорее Шурыгин завербует Эймса, чем наоборот.

Неудача серьезно надломила Эймса. Он замкнулся, стал реже выходить в город и пассивно относиться к своим обязанностям. Свое пристрастие к спиртному он пытался оправдать тем, что выпивка его раскрепощает и делает более коммуникабельным. Однако он пил всё больше, быстрее пьянел и переставал контролировать себя. Как говорил сам Эймс: «Я всегда пью до конца!» Это создало ему репутацию любителя выпить, что, впрочем, в то время в ЦРУ не считалось криминалом.

Перед командировкой в Мексику Эймс развелся с женой. Причиной этому послужили банальные семейные неурядицы и её нежелание ехать с ним в Мексику. Вскоре там он встретил Марию дель Росарио Касос Дупюи, атташе по вопросам культуры в посольстве Колумбии, с которой у него в 1982 году начался роман.

Она происходила из знатной колумбийской семьи, получила хорошее образование в США, готовилась к защите докторской диссертации о диалектике Гегеля.

Очаровательная наркобаронесса, как шутливо называл её Эймс, была не так проста, как казалось на первый взгляд. Эта высокообразованная женщина знала несколько иностранных языков. Она была разведена и хотела стать полноценной гражданкой США. В начале знакомства Мария не знала, что Эймс является сотрудником ЦРУ. Когда он сообщил об этом, её планы не изменились. Однако Эймс должен был немедленно развестись и зарегистрировать с ней новый брак.

В 1983 году Эймс вернулся в свой отдел с повышением – стал начальником отделения контрразведки и получил доступ к данным об операциях ЦРУ по всему миру. Он был очень противоречивой личностью. Его высокий интеллект, любознательность, гибкость ума и аналитические способности неразрывно сочетались с необязательностью и разгильдяйством. Однажды он забыл в метро портфель с секретными документами. Не считаясь с инструкциями, приводил посторонних лиц на конспиративную квартиру ЦРУ.

В процессе бракоразводного процесса Эймс залез в долги, а жить без денег в Америке не принято (американцы, разумеется, виноваты в том, что у них так дороги услуги адвокатов и мужу при разводе зачастую приходится отдавать половину своего богатства, а это и обидно, и непрактично…)

Жить без денег Эймс не умел, а Мария дель Росарио не хотела. Потому закономерно, что Эймс вскоре задолжал более 50 тысяч долларов. Выход из создавшейся ситуации предстояло искать ему, как мужчине.

Однако для начала Эймс ударился в пьянство, что вскоре привело его к конфликтам с начальством в ЦРУ и подтолкнуло к мысли, что решить все проблемы можно иным путем, причем кардинально – отомстить своей разведке и одновременно заработать деньги.

Отец Эймса много лет прослужил в ЦРУ, и Олдрич гордился, что идет по его стопам. Его обиды обострились, когда он случайно обнаружил досье на своего отца, хранившееся в отделе контрразведки отдела СССР и Восточной Европы. Там говорилось, что «Карлтон Эймс не представляет никакой ценности для разведки и абсолютно бесперспективен».

Невольно напрашивалась аналогия с собственной судьбой. И Эймс решил доказать себе и другим, что они глубоко ошибаются на его счет. Он потребовал от начальства, чтобы ему разрешили участвовать в широкомасштабной операции «Кортшип», проводимой совместно ЦРУ и ФБР против посольства СССР в Вашингтоне.

Спецслужбы США закинули тогда широкую сеть, устроив тотальную слежку и провокации против советских дипломатов и разведчиков. Им удалось завербовать в вашингтонской резидентуре КГБ сразу двух серьезных агентов – подполковника Валерия Мартынова и майора Сергея Моторина.

В обязанности Эймса теперь официально входили встречи с сотрудниками советского посольства с целью определения их пригодности для вербовки. Как опытный аналитик, Эймс отлично понимал, что со своей стороны советская разведка также присматривается и изучает американцев, которые так активно крутятся вокруг советского посольства.

Вначале у него был план – завербовать русского разведчика и доказать своим коллегам, что он достоин лучшего применения. Тогда его карьера могла сложиться более благоприятно. В этих целях он контактировал с Сергеем Дивильковским и Сергеем Чувахиным.

Однако вскоре убедился, что его планы неосуществимы. Одни советские дипломаты были настолько запуганы возможными провокациями со стороны американцев, что, почувствовав повышенный интерес, сразу шарахались от него. Другие не представляли оперативного интереса в силу своего служебного положения. Третьи… Тут Эймс понял, что как минимум два русских дипломата изучают его с целью вербовки.

Эймс не был авантюристом, он был аналитиком. В создавшейся ситуации он увидел для себя только один выход. Чтобы разрешить свои финансовые проблемы и насолить своим начальникам, можно было предложить свои услуги советской разведке. Свой выбор он остановил на Сергее Чувахине, с которым был знаком уже полгода.

На очередную встречу с Чувахиным в отеле «Мэйфлауэр» он заготовил двойной конверт. Первый был без надписей. Внутри него другой конверт, на котором Эймс написал «Ген. Андросову. Резиденту КГБ». Внутри была записка: «Я, Олдрич Хейзен Эймс, работаю начальником контрразведывательного подразделения в отделе СССР и Восточной Европы Оперативного директората ЦРУ. Я служил в Нью-Йорке под псевдонимом Энди Робинсон. Мне нужно 50 тысяч долларов в обмен на следующую информацию о трех агентах, которых мы в настоящее время вербуем в Советском Союзе».

Туда же он положил страницу из телефонного справочника ЦРУ, где подчеркнул свою фамилию. В справочнике он значился руководителем русского отделения Оперативного управления ЦРУ – огромная удача для советской разведки, если только не подстава!? Эймс считал, что при благоприятном стечении обстоятельств он сможет передать свое послание Чувахину.

Однако русский дипломат на встречу не явился. Для Эймса это был удар – рушилась последняя надежда на осуществление его планов. Вечером он сжег конверты и напился. Но на следующий день к нему вернулся здравый смысл – другого выхода не было. Он трезво всё рассчитал и решился на отчаянный, скорее даже авантюрный, шаг – открыто пришел в советское посольство и передал охраннику конверт с предложением о сотрудничестве.

Для гарантии решил подстраховаться. Своему начальнику Дэвиду Мерфи на следующий день он сообщил, что Чувахин не вышел на связь, поэтому он решил встретиться с ним в посольстве. Оказалось, что в этом случае он точно рассчитал, что этот предлог может оказаться для начальства убедительным. На первый раз пронесло…

Предложение Эймса было настоящим подарком для внешней разведки КГБ, которую в последние годы преследовали неудачи. Работать с Эймсом стали лично резидент Станислав Андросов и его заместитель по контрразведке Виктор Черкашин.

На первой же встрече Эймсу были выплачены 50 тысяч долларов. Эймс торжествовал – он доказал себе и своим начальникам, что он многое может. Вскоре он рассчитался с долгами и сделал Марии богатый подарок на свадьбу.

Для прикрытия он продолжал встречаться с Чувахиным в рамках операции «Кортшип» вплоть до отъезда в Рим. Это было хорошей легендой его контактов с русскими. Когда ФБР через год потребовало от ЦРУ отчета, почему не поступают данные о контактах Эймса, то разведка проигнорировала этот запрос, что ФБР расценило как нежелание сообщать о серьезной разработке, в которой участвует по заданию ЦРУ Эймс.

За время работы на советскую разведку Эймс сдал всех известных ему агентов, завербованных ЦРУ с 1960 года, по разным данным, от 12 до 25 агентов, и заработал на этом 2,7 миллиона долларов. С полным основанием можно считать, что все расстрелянные при Горбачеве американские агенты – Васильев, Поляков, Сметанин, Поташов, Полещук, Пигузов, Южин, а также Воронцов, Кузичкин, Моторин, Мартынов, Гордиевский и Бохан, – также были выявлены и сданы советской контрразведке Эймсом.

Имел отношение Эймс и к странному делу перебежчика Юрченко и его возвращению назад в СССР, а также к информации об агентах влияния Яковлеве и Калугине.

В КГБ подлинное имя агента знали только восемь человек. О нем не знали даже президент Ельцин и первый директор СВР Примаков. Такие исключительные меры предосторожности позволили Эймсу сотрудничать с КГБ и СВР вплоть до 1994 года.

В 1997 году он был арестован и осужден на пожизненное заключение с конфискацией имущества, а его жена – на пять лет тюремного заключения.

Ровно через год сотрудничества с советской разведкой Эймс в числе других выдал информацию о причастности к шпионской деятельности полковников ГРУ Сметанина и Васильева, работающих в резидентурах западноевропейских стран, а также сообщил, что в посольстве СССР в Лондоне также имеется высокопоставленный агент, работающий на ЦРУ, что было серьезной наводкой на Гордиевского.

– Я надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что совершили, приведя супругу на нашу конспиративную встречу? – сурово уточнил диспозицию Нортон.

– Да, она знает о сути нашего сотрудничества и готова оказывать посильную помощь в моей работе… – решительно парировал Сметанин.

Ему нравилось, что он пытается играть с ЦРУ на равных, хотя его шансы в этой игре были заведомо слабее. Но он уже сумел переиграть полиграф, он продиктовал им свою цену за сотрудничество и получил первый куш – 265 тысяч долларов. Вот и сейчас он привел к ним жену, следовательно, полагал, что цена за их совместные «услуги» американской разведке должна возрасти.

Кроме того, даже наедине с собой он не был до конца уверен, как поведет себя жена в критических ситуациях. Но после того как она лично начнет сотрудничать с ЦРУ, у нее уже не будет соблазна пойти на попятную. Теперь они прочно связаны одной веревочкой до конца.

Как он и предполагал, Нортон поворчал, но вынужден был согласиться с привлечением жены Сметанина к сотрудничеству с ЦРУ, хотя и прочитал им наставление о соблюдении строжайших мер конспирации.

Вскоре Сметанин по заданию Нортона смог перевести жену в консульский отдел посольства, где она получила доступ к секретной информации. Сметанин под благовидным предлогом несколько раз заходил туда, используя общение с коллегой из ГРУ, работавшим вице-консулом. Он скрупулезно изучил условия работы жены, после чего проинструктировал её, как и когда копировать секретные документы, где хранить их в рабочее время и как выносить с работы.

Более того, они вместе разработали легенду, чтобы объяснить, как конфиденциальные документы оказались у Сметаниной и почему она выносит их с работы. Всё-таки она оставалась женщиной, тем более не проходившей «университеты» ГРУ.

«Семейный подряд» шпионов начал работать за страх и за деньги. Они добывали информацию каждый на своем рабочем месте, но готовил её к передаче и ходил на встречи с Нортоном только Сметанин. Он же регулярно получал вознаграждение за эту опасную работу.

За полтора года работы Сметанин выдал американской разведке нескольких агентов ГРУ, работавших в Португалии, а также расшифровал весь кадровый состав посольской резидентуры ГРУ и КГБ и многое другое…

Однако зацепить на чем-то сотрудников собственной разведки было не так-то просто. Разведчик – это профессионал высокого класса. Он знает, как работает собственная контрразведка, где её слабые места. Кроме того, он всегда на шаг впереди контрразведчиков. Любому своему действию Сметанин заранее придумывает правдоподобное объяснение и алиби. Он настойчиво искал возможности для установления неслужебных доверительных контактов с контрразведчиками посольства, чтобы втереться к ним в доверие, расположить к себе и знать их планы.

Поэтому до поры до времени он был вне подозрения. Потом, когда постепенно круг подозрений вокруг «крота» в посольской резидентуре стал сужаться, фигура Сметанина стала вырисовываться всё более отчетливо.

Если судить объективно, Сметанин рано или поздно должен был «засветиться» перед собственной контрразведкой. Причины тому были основательными. С одной стороны, он поставил перед собой задачу заслужить у американцев право на политическое убежище и не собирался идти к этой цели бесконечно долго. Для этого он постепенно в течение года раскрыл перед ЦРУ всю известную ему информацию о сотрудниках КГБ и ГРУ, работающих в посольстве СССР.

Эти данные могли как-то бросить тень на «крота», так как контрразведка Португалии и западные спецслужбы немедленно ужесточили прессинг именно в отношении установленных советских разведчиков. Однако это стало заметно не сразу. Но вот выданная Сметаниным информация о завербованных КГБ и ГРУ в Португалии агентах была чревата для него серьезным провалом.

Дело в том, что Нортон и его руководство не настолько дорожили контактом со Сметаниным, чтобы надолго затягивать вопрос с реализацией полученной от него информации о русских агентах. Если они еще предпринимали необходимые меры для зашифровки своей осведомленности о деятельности советских разведчиков, то португальская контрразведка зачастую работала топорно, просто хватала подозрительных людей и начинала их «колоть» по полной программе.

Вскоре разведчики в советском посольстве заметили, что вся их деятельность находится «под колпаком» спецслужб противника. Это могло, конечно, свидетельствовать об успешной и эффективной работе местной контрразведки, но, с большей степенью вероятности, о том, что в стенах посольства завелся «крот».

Вначале об этом доверительно шептались отдельные сотрудники КГБ и ГРУ, но вскоре дошло до официального разбирательства. Военный атташе собрал сотрудников на совещание и в самом начале строго предупредил:

– Тема совещания строго конфиденциальная. Ни с кем из посторонних сотрудников посольства обсуждению не подлежит. Если будут интересоваться «соседи» (КГБ), то отвечать, что к ним это не имеет отношения, и точка!

Взъерошенные разведчики, привыкшие к спокойному тону разговора начальника, настороженно молчали, ожидая продолжения. Атташе глотнул из сифона газировки и отчеканил:

– Короче, есть основания подозревать, что в посольстве завелся «крот»! Я надеюсь, что не в нашем подразделении. Очень надеюсь. Я даже не буду назначать официальную проверку. Считаю, что для этого пока нет никаких оснований. Однако требую:

первое – установить строжайший режим секретности в работе с документами и в разговорах в местах, не отвечающих мерам безопасности;

второе – прекратить несанкционированные мною разговоры на служебные темы с другими сотрудниками посольства, особенно с «соседями»;

третье – при выходе в город соблюдать строжайшие меры бдительности, опасаться возможных провокаций, не допускать сомнительных связей с местными гражданами и иностранными дипломатами;

и последнее – все оперативные мероприятия, особенно встречи с агентами, в городе проводить только с моего разрешения и по утвержденному мною плану.

Пока всё. Вопросы?

Кто-то тихо пробормотал:

– А какие основания для таких подозрений?

– Кто это бормочет? Какие основания? Есть основания – вы что, не знаете, сколько у нас провалов агентуры за последнее время?

– У соседей тоже… – философски заметил Амелько, – все мы не святые!

– Тем более! Значит, все мы под колпаком у контрразведки, раз не святые! И я вам гарантирую – если дело так пойдет и дальше, то к нам приедет комплексная проверка из Москвы. Чем это грозит всем нам, объяснять не буду. Всё! Больше никаких вопросов. Исполнять!

Военный атташе знал, что проверка уже идет. Пока только силами собственной контрразведки в посольстве, но этим вряд ли ограничится. Москва любит перестраховываться, поэтому он был уверен, что комплексная проверка резидентуры последует обязательно и в самое ближайшее время.

Что касается провалов агентов, он понимал, что это неизбежные издержки в работе разведчиков. Мы вербуем их, они нас. Сегодня успех на нашей стороне, завтра у них… Но это не должно останавливать работу. Он знал, что провалы у коллег-чекистов тоже были всегда. И предательство тоже. Но деятельность советской разведки в любых условиях не прекращалась ни на один день. Даже под колпаком у контрразведки противника разведчики, рискуя жизнью, продолжали добывать ценную информацию.

В 1939 году генерал-майор Вальтер Кривицкий добровольно выдал спецслужбам Великобритании работавших там сотрудников НКВД и ряд ценных агентов. Затем он дал наводку на «кембриджскую пятерку», но они еще много лет работали на грани провала, продолжая слать в Центр важнейшие материалы. Таких примеров резидент ГРУ знал немало.

Когда режим работы в резидентуре заметно ужесточился, Сметанин занервничал. Он старался не делиться своими подозрениями о возможном провале с женой, но она знала об этом сама. В консульском отделе посольства руководство тоже «закручивало гайки».

Сметанин попытался убедить Нортона, что ЦРУ и местная контрразведка излишне поспешно реализуют получаемые от него наводки на агентов. Он также неоднократно ставил перед ним вопрос о реальной возможности ухода на Запад в случае угрозы провала.

Нортон внимательно относился к его беспокойству, успокаивал Сметанина, обещал решить все поставленные им вопросы со своим руководством в Лэнгли и повысить оплату за получаемую от него шпионскую информацию. Однако на встречах со Сметаниным он старательно уклонялся от конкретных обещаний помочь ему в бегстве на Запад. Не хотел расхолаживать его надеждой, что вот-вот он из опасного шпиона превратится в счастливого гражданина «свободного мира». Да у него и не было на это полномочий.

– Дорогой Геннадий. Сейчас для нас главное – это получение дополнительной информации. Всё остальное потом, – в этом вопросе Нортон был безапелляционен.

Сметанин переговорил с женой. Она тоже нервничала и высказывала опасение, что американцы водят их за нос, не желая помочь им в выезде на Запад. Однако муж пытался убедить её и себя тем доводом, что они регулярно платят за получаемую от них информацию и не отказываются в принципе помочь им перебраться на Запад, просто затягивают с решением этого вопроса.

Что им оставалось? Ждать и надеяться на благосклонность и порядочность ЦРУ, а также на себя и на волю случая.

Когда Сметанин стал собираться в очередной отпуск в Москву, он решился на откровенный разговор с Нортоном.

– Когда конкретно мы можем рассчитывать на выезд в США?

– Делайте, что вам говорят! Руководство ЦРУ очень ценит вашу работу и рассчитывает, что вы еще сможете поработать для Америки в центральном аппарате ГРУ. Вас ждут ответственные задания и большое будущее!

– Тогда у меня просьба – оставить у вас на хранение наши сбережения…

– Нет проблем! ЦРУ надежнее любых швейцарских банков.

– Здесь 270 тысяч долларов и некоторые драгоценности жены, – Сметанин передал Нортону конверт, – и еще на всякий непредвиденный случай мне нужна страховка. Ампула с ядом, желательно, чтобы она всегда была со мной, и ею можно было воспользоваться моментально. Например, в часах или в очках.

Нортон удивленно поднял брови. «Агент всерьез подумывает о провале. Возможно, он совершил ошибку, о которой мы не знаем», – предположил Нортон.

– Это серьезно? Тебя подозревает КГБ? – озабоченно поинтересовался он.

– Нет. Пока все спокойно, но, знаете ли, у нас есть поговорка: «Береженого Бог бережет», – философски заметил Сметанин.

– Хорошо, наши специалисты через неделю подготовят вам соответствующий камуфляж и проинструктируют об использовании. А как в отношении жены? – заботливо, прямо по-отечески, поинтересовался у Сметанина Нортон.

Судьба жены Сметанина в случае провала и гибели агента его интересовала меньше всего. Хотя тогда лучше всего для ЦРУ, если бы она вообще исчезла…

– Не надо, в этом нет необходимости, – неожиданно для Нортона уточнил Сметанин.

– Так и сделаем, – согласился Нортон.

На следующую встречу он снабдил Сметанина очками, в дужках которых были вмонтированы ампулы с быстродействующим ядом, и радиоприемником «Сони» для одностороннего приема радиопередач от американского разведцентра. Американцы также предусмотрительно снабдили своего подопечного инструкцией по организации связи на тот случай, если после окончания отпуска руководство ГРУ решит оставить его в Москве.

В Москве Сметанина ждали родственники, кураторы из Оперативного управления ГРУ и сотрудники Первого отдела КГБ, которые к этому моменту уже имели в отношении него серьезные подозрения в причастности к участившимся провалам агентов в лиссабонской резидентуре ГРУ.

Р.S.

Кстати, о бывших – самой яркой и убедительной иллюстрацией к повествованию могут служить списки (согласно открытым источникам) героев спецслужб, предателей и авантюристов в их рядах.

В приложении к первой книге приводится список наиболее ярких героев разведки и авантюристов.

Во второй книге «Шпионы и контрразведчики» в приложении кроме героев-разведчиков будут и списки предателей, то есть «БЫВШИХ».

В третьей книге «Обратная сторона» будет дан полный список всех «бывших» – от сотрудников спецслужб до дипломатов, ученых и «инициативников-любителей».

Списки даются начиная с 1945 года и по настоящее время. Почему? Автор считает, что СССР и его спецслужбы до Великой Отечественной войны и в ходе нее боролись с одним врагом и вели эту борьбу с одними союзниками, а после ВОВ враги и союзники были уже совсем другими. Другими стали разведки и контрразведки, изменились методы их работы и люди тоже. Со всеми вытекающими из этого последствиями. Об этом станет понятно из содержания книг.

Второе отделение Первого отдела постоянно работало «по главной линии», то есть занималось поиском, разработкой и разоблачением иностранных шпионов среди сотрудников ГРУ. Несомненно, что рядовым офицерам военной разведки и тем более её руководству было неприятно знать, что в каждый момент их деятельность внимательно изучается и анализируется военными контрразведчиками из КГБ.

Но что поделать, суровая реальность вынуждала их признавать тот факт, что почти ежегодно в ГРУ разоблачался очередной изменник Родине.

Генерал армии Петр Иванович Ивашутин, проработавший на посту начальника военной разведки не один год, придя утром в свой кабинет, немедленно вызвал своих заместителей. Вчера в кулуарах приема в Кремле он согласно многолетней традиции встретился с коллегами – начальником ГлавПУРа Алексеем Алексеевичем Епишевым и первым заместителем председателя КГБ Георгием Карповичем Цинёвым.

Главный военный политработник генерал армии Епишев, в течение всей своей жизни каленым железом выжигавший крамолу в армии, как всегда, не преминул напомнить коллегам о необходимости проявления наступательности в борьбе с враждебной идеологией Запада.

– Да мы и так постоянно на переднем крае идеологической борьбы, нам об этом ни на миг не дают забыть наши бывшие союзники, – посетовал Ивашутин.

– А ты поговори с «ГК» (так за глаза многие называли Г.К. Цинева). Чувствую, что он что-то знает о проблемах в твоем ведомстве. Наверное, чекисты копают под очередного вашего «крота»… – глубокомысленно заметил Епишев.

– А конкретно? – сразу насторожился умудренный жизненным опытом руководитель ГРУ.

– Что ты спрашиваешь? Не мне тебя учить, как получать у коллег информацию, – ухмыльнулся политработник, намекая на то, что Ивашутин еще в годы войны руководил Смершем, а до назначения в ГРУ сам был первым заместителем председателя КГБ СССР. Тогда «ГК» был его подчиненным. Впрочем, «тогда – это не потом».

Их военные судьбы так переплелись, что трудно было увидеть в этом даже долю случайности. Епишев трижды призывался в армию: с 1930 по 1938-й, с 1943 по 1946-й и, наконец, в 1951 году, после ареста Абакумова, был срочно назначен заместителем министра госбезопасности по кадрам, откуда также срочно уволен в 1953 году, после смерти Сталина, и стал первым секретарем Одесского обкома. С 1962 года он стал начальником ГлавПУРа. Все трое, сменяя друг друга, а иногда и пересекаясь, послужили на руководящих должностях в КГБ. Цинев быстро вырос по службе при Брежневе, родственником которого являлся.

Епишев будет уволен с должности начальника ГлавПУРа в мае 1985 года, переведен в ГГИ (Группу генеральных инспекторов). Умер в сентябре 1985 года.

Цинев также уволится с должности первого заместителя председателя КГБ в ноябре 1985 года и будет пребывать в ГГИ с 1985 по 1992 год. Умер в 1996 году.

Следом за ними в 1986 году будет уволен и Ивашутин, который пробудет в ГГИ также до 1992 года. Умер в 2002 году.

Одним из важнейших «оргмероприятий» перестройки, начатой Горбачевым, будет чистка старых кадров в армии и КГБ. Для этого было немало причин, в том числе и объективных. Все трое – Епишев, Цинев и Ивашутин – были немолоды и являлись партийными и советскими ортодоксами. Кроме того, их карьера и мировоззрение были сформированы в армии и органах госбезопасности еще во времена Сталина и Берии, что вызывало у Горбачева опасения. Их увольнение усиливало его позиции в Политбюро и силовых структурах и во многом предопределило поражение ГКЧП в августе 1991 года.

Ивашутин улучил удобный момент и подкатился к «ГК».

– Георгий Карпович! Что невесел? Может, мои подчиненные в чем-то провинились? – непринужденно поинтересовался он.

– Да у меня все нормально. Был на неделе в «Завидове» у Леонида Ильича. Он, как всегда, относится к армии с большим уважением, готовит большие поощрения руководству Вооруженных сил к юбилею Победы. Смотри, чтобы не испортить ему настроение в оставшиеся дни…

– А что, есть данные? Намекни хоть одним словечком, в каком направлении «бдить».

– Да, «бдить» нам надо всегда и во всех направлениях, – философски заметил «ГК».

– Как всегда, согласен с тобой, Георгий Карпович. А всё-таки… – настаивал коллега.

– Да, есть какие-то неперепроверенные слухи – оттуда, – «ГК» неопределенно поднял руку с бокалом, в котором со дна лениво поднимались пузырьки шампанского.

– Не понял, – прикинулся Ивашутин, – извини «дурака». Где конкретно тут «собака зарыта»?

– Вообще-то у нас это называется не собака, а «крот». Вот наши гончие пусть ищут этого «крота». Посмотри внимательнее и ты на свои посольские резидентуры в Западной Европе…

– Понял. Спасибо тебе. Мы тоже будем копать в нужном направлении… Не подведем! – заверил руководитель военной разведки.

– А мы вам поможем! – ехидно заметил «ГК».

– Да уж не сомневаюсь… – вынужден был согласиться Ивашутин.

Месяц назад на Лубянку поступила «из леса», то есть из ПГУ КГБ, информация, что очень осведомленный источник в ЦРУ сообщил о ряде завербованных американцами разведчиках из советской внешней разведки и из резидентур ГРУ. В сообщении назывались только страны и конкретные псевдонимы агентов. В том числе предполагалось, что завербованы два сотрудника ГРУ, работавшие в Англии и Португалии, а также кто-то из разведчиков в советском посольстве в Венгрии. Фамилии и должности их агенту были неизвестны, но указание на конкретные страны, время вербовки и псевдонимы «кротов» позволяло значительно сузить круг поиска.

Руководством КГБ было принято решение, учитывая важность полученной информации, активизировать работу контрразведки на этом направлении, а также осторожно намекнуть руководству ГРУ на усиление бдительности. Это не приведет к расшифровке источника информации, но повысит бдительность военной разведки, затруднит возможный сбор шпионской информации и её утечку к противнику. Поэтому первый зампред КГБ вовсе не случайно разоткровенничался с начальником ГРУ.

Своим подчиненным из военной контрразведки Цинев также умышленно не сообщил о данных, полученных от агента в ЦРУ, зато устроил «разнос». Он проинформировал их, что, по имеющимся данным, в европейских резидентурах ГРУ отмечена утечка секретной информации, а также участились провалы агентов, завербованных нашей разведкой из числа граждан стран пребывания, и поставил конкретную задачу:

– В связи с этим соответствующим отделам 3-го управления КГБ надлежит подготовить план мероприятий по выявлению и пресечению враждебной деятельности возможной агентуры иностранных спецслужб среди сотрудников посольских резидентур ГРУ. Обратите также внимание на офицеров, недавно возвратившихся из загранкомандировок. Среди них также могут оказаться лица, попавшие в поле зрения иностранных спецслужб, ставшие объектами их вербовочных подходов или уже завербованные. Докладывать еженедельно.

С этого дня работа на шестом и седьмом этажах на Лубянке закипела. Контрразведчики, особенно в Первом отделе, понимали, что начальство неспроста «напрягло» их. Значит, есть конкретные данные…

Получив задачу от руководства отдела, подполковник Ткаченко собрал подчиненных оперработников и довел до них полученную информацию:

– Руководство Комитета поставило перед военной контрразведкой задачу – усилить противодействие проникновению вражеской агентуры на особо важные объекты, в том числе в Генеральный штаб и в ГРУ. Я попрошу тех, кто отвечает за оперативные подразделения ГРУ, особенно работающие на направлениях – США и стран Западной Европы, а также в Военно-дипломатической академии и в аналитических подразделениях обратить особое внимание на лиц, выезжавших в загранкомандировки и имевших подозрительные контакты с представителями спецслужб. Составьте списки таких лиц и всю имеющуюся на них информацию. Материалы доложить мне к концу недели. Если будет что-то, заслуживающее оперативного внимания, – немедленно! Вопросы есть? Вопросов нет. Выполняйте! Ходарева попрошу остаться…

Сотрудники отделения привыкли, что начальник обычно завершает свой короткий инструктаж тем, что просит Ходарева остаться.

Оставшись наедине с Иваном Филипповичем Ходаревым, который два года назад сменил его на объекте оперативного обслуживания – Военно-дипломатической академии, Ткаченко решил поделиться с ним своими соображениями в отношении полученного задания. Кроме того, они были земляками и дружили уже несколько лет.

– Знаешь, Иван Филиппович, дело тут не в банальном нагнетании обстановки, что у нас нередко происходит. Похоже, что или Второй главк, или Первый главк нарыли что-то конкретное. Где-то у нас сидит шпион, а может, несколько, но нам не говорят, где и кто, чтобы мы не расслаблялись и искали везде, вдруг найдем еще и других «кротов». Ты как думаешь?

– А что тут думать? Независимо от этого нам все равно надо искать на своих объектах. Ты сам как думаешь, в ВДА может быть шпион?

– Думаю, может. Конечно не среди слушателей, а среди преподавателей, ранее проходивших службу за границей, запросто! Ты подними данные на всех, выезжавших за границу за последние десять лет. Они есть в литерном деле на ВДА и в моей старой рабочей тетради. Не уничтожил?

– Обижаешь, начальник! Как уничтожить твой кладезь мудрости, ты знаешь, что подчиненные за глаза называют тебя «Наша мысль».

– Забудь об этом. Всё. Просмотри материалы и приходи вечером. Покумекаем вдвоем! Обрати внимание также на выпускников Академии, которые сейчас находятся за границей, может, было что-то сомнительное в их поведении во время учебы. Не только связи, но и личные качества, пьянство, карьеризм, зазнайство, сложности с общением в коллективе.

– Договорились!

– А как насчет партии в шахматы?! – предложил начальник.

– Что-то нет сейчас настроения… Давай лучше вечером! А вообще, ты знаешь, что я не игрок, а подсказчик. Со стороны вижу шахматную партию, как гроссмейстер, и подсказывать могу, а сам, извини, могу только проигрывать, – развел руками Ходарев.

– Добро, тогда вечером жду, проиграешь мне для поднятия настроения…

Время на самом деле в стране было смутное. В народе это ощущалось слабо, эпоха застоя со смертью Леонида Ильича в ноябре 1982 года еще не закончилась. Андропов попытался разбудить и встряхнуть страну, взбудоражив её, как это принято теперь говорить, новыми противоречивыми «месиджами»: с одной стороны, укреплением дисциплины, а с другой – снижением цены на водку. Но его физические силы были на исходе, он думал о замене и, кажется, уже отчетливо видел преемника в Горбачеве. Хотя высшее руководство партии, Политбюро, имело на этот счет другую точку зрения. В феврале 1984 года главой государства стал Черненко. В это время КГБ возглавлял генерал армии Чебриков, а Министерство обороны – маршал Соколов.

Трое причастных к шпионским играм и изощренных в политических интригах генералов армии – Цинев, Епишев и Ивашутин – пока были на своих местах и до последнего дня играли значительные роли в политическом раскладе. Более-менее осведомлены о накале страстей и предстоящих переменах были только высшие чины армии и КГБ. С приходом к власти Горбачева уже в 1985 году были уволены вначале Епишев и Цинев, в 1987-м – Ивашутин, а затем министр обороны Соколов.

Горбачеву на этих важнейших государственных должностях нужны были другие люди, зависимые от него и предсказуемые в критических ситуациях.

В среднем звене контрразведки и разведки, к которому относились сотрудники Первого отдела военной контрразведки, об этом практически не ведали. Им было запрещено обсуждать внутриполитические перипетии, зато предписывалось «бдить» и четко выполнять конкретные поставленные руководством задачи, что они добросовестно и делали.

Майор Ходарев был одним из них. До этого он уже около пяти лет проработал в Третьем отделении Первого отдела, курируя ГлавТУ (Главное автомобильное управление), Главное управление вузов Министерства обороны и автобазу Генштаба. Вскоре ему доверили еще и работу в Главной инспекции, где он за пару лет проявил себя как умелый и настойчивый оперработник.

Очевидно, что коллеги-разработчики из Второго отделения заметили у него склонность к кропотливой разыскной деятельности и настояли на переводе в Группу разработчиков.

Вечером Ходарев принес начальнику отделения две небольшие подборки на сотрудников ГРУ, попавших в поле зрения контрразведки.

– Знаю, что для круглого счета надо бы три, но пока, считаю, надо завести два «сигнальчика».

– Давай свои «сигнальчики». Посмотрим, что и как, – деловито распорядился Ткаченко.

Он взял две тонюсенькие папки и стал изучать. Сигнал – это первичная подборка документов на лицо, в поведении которого имеются признаки, подозрительные на первый взгляд. Это картонные корочки, в которых аккуратно подшиваются опись, анкета и справка со стандартным (как правило) планом мероприятий по проверке сигнала.

Потом туда попадут материалы спецпроверки по оперативным учетам КГБ и МВД, сообщения и справки, справки и сообщения… «Сигнал» будет пухнуть и превратится в «Дело разработки». Или не превратится – и тогда он будет уничтожен, как ненужный отработанный материал.

Любой опер в КГБ так всю жизнь и работает. Получил сигнал – завел дело. Отработал по нему – получил результат (разоблачил преступника или не разоблачил). Составил по материалам справку – и подшил её в литерное дело. Остальные документы уничтожил по акту – и начал всё сначала по следующему сигналу.

Когда сигналов нет, начальники ругают опера за то, что плохо ищет – не там ищет и не так. Когда сигналов много – все равно ругают. Только теперь за то, что не успевает качественно работать одновременно по всем сигналам.

Когда работает хорошо, всё равно нет предела для совершенствования. Почему по материалам не возбуждено уголовное дело, а если возбуждено, почему не дошло до суда? А если дело было в суде, то, как принято говорить в последнее время, где посадки?

Ходарев и Ткаченко все эти нехитрые истины давно познали на собственном опыте. Они знали и любили свою работу. Но Ходарева больше увлекал сам процесс – кропотливо по крупицам искать улики шпионской деятельности как в поведении агента, так и в действиях вражеской разведки.

Ткаченко был прирожденным агентуристом и аналитиком, но его интересы простирались дальше, он любил выявлять устремления противника на ранней стадии, предугадывать его ходы и расставлять ловушки.

А еще он очень гордился собой, когда удавалось не только выявить шпиона, собрать улики и разоблачить его, но и услышать приговор суда. Для него сакраментальные моменты эпилога разработки звучали как звуки маршей в дни парадов на Красной площади: «Встать, суд идет! Именем Российской Федерации…»

В этом был смысл его жизни.

Итак. Первая подборка, принесенная Ходаревым, была на майора Иванова из резидентуры в Англии, вторая – на полковника Васильева из резидентуры в Венгрии.

Иванов был замешан сразу в нескольких весьма сомнительных делах, да и сам он… был подозрительно умен и самостоятелен как в действиях, так и в суждениях. Он мог запросто сказать ТО, ЧТО ДУМАЕТ, как о содержании работы резидентуры, так и событиях, происходящих в стране. Прямо диссидент какой-то в стенах разведки.

Да и происхождение у него было далеко не пролетарское. Дед – член Политбюро ЦК КПСС. И отец – известный дипломат. Слава богу, что таких в ПГУ и ГРУ было немало, а то заклевали бы в момент, как «белую ворону». Но нет, он работал лихо, за три года работы осуществил две серьезные вербовки. От его агентов уже шли материалы, заслуживающие серьезного оперативного внимания. И в коллективе посольства его знали и уважали многие. Но не все…

Первый сигнал на Иванова офицер безопасности посольства случайно получил от группы «наружки», прибывшей из Союза и работавшей по конкретному делу.

Работая на выезде из Лондона, в небольшом городке они засекли контакт своего «объекта» с известной английской журналисткой. Стали её «вести», на всякий случай отрабатывая и её связи. И тут выяснили, что в этом небольшом городишке она неоднократно встречалась с сотрудником аппарата военного атташе майором Ивановым. И как встречалась!

В небольшой гостинице они её «вести», естественно, не могли, и в номере техники не было, поэтому «наружка» констатировала только две продолжительные встречи Иванова с журналисткой в её номере. Зато потом журналистка и Иванов выехали в загородный мотель и там прямо в машине…

Стекла в машине Иванова были затемнены полностью, и ничего конкретного «наружка» предъявить не смогла, но бесспорным остается факт: машина качалась так, что это заметили многие прохожие. Одни только улыбались и проходили мимо, другие останавливались и пытались рассмотреть подробности через тонированные стекла. Все-таки в Англии не так часто можно увидеть эротическое реаллти-шоу живьем.

Когда об этом инциденте доложили послу, тот отреагировал нервозно. Вызвал офицера безопасности посольства и приказал разобраться и принять необходимые меры.

Исполняющий обязанности резидента ПГУ в Лондоне Гордиевский узнал об этом в тот же день, но почему-то не только не расстроился, но, наоборот, попросил посла инцидент не раздувать. Он сказал, что разберется с подчиненным сам и доложит ему о результатах проверки.

Для Гордиевского это была вторая поездка в длительную зарубежную командировку. Первая была в Данию, где он приобрел необходимый опыт агентурной работы и обзавелся связями в посольствах стран главного противника. Потом были несколько лет работы в центральном аппарате внешней разведки и серьезная подготовка к выезду в Великобританию.

Он знал, что от него ждут серьезных результатов, особенно учитывая активные зарубежные контакты Горбачева с премьер-министром Маргарет Тэтчер и английскими деловыми кругами. Он не сомневался, что справится с этими задачами… если только этому не помешают неожиданно возникшие обстоятельства.

Его высокопоставленный наставник в ПГУ доверительно поделился с ним информацией о том, что недавно приобретенный ПГУ агент в ЦРУ стал давать серьезную информацию о вербовках в советских резидентурах. И речь идет о нескольких европейских столицах, в том числе и о Лондоне.

Эта информация крайне встревожила Гордиевского. Ум и интуиция сразу выстроили логическую связь между сообщением о возможном «кроте» ЦРУ в советской резидентуре в Лондоне и явно неслучайным подходом к нему лично со стороны резидента ЦРУ, который в разговоре ссылался на его «дружеские» связи с коллегами во время командировки в Данию.

Да, у него были тесные контакты с датскими спецслужбами и одним из сотрудников ЦРУ, но всё это укладывалось в обычную схему: он изучает их, они его… Впрочем, было одно щекотливое происшествие, связанное с его задержанием в полиции, но об этом он старался не вспоминать. Никаких проколов и подозрений со стороны контрразведки КГБ он до этого не замечал.

Надо быть осторожнее в контактах с ЦРУ, да и с англичанами тоже, они наверняка знают о нем всё, решил Гордиевский. А он со своей стороны должен разобраться с этим сигналом на Иванова, заодно посмотреть другие сомнительные связи своих подчиненных и по возможности заранее «перевести стрелки», как его учили – «на негодный объект».

С Ивановым он разобрался быстро. Оказалось, что контакт с журналисткой был санкционирован военным атташе. Она уже полгода находилась на связи у Иванова и давала неплохие информационные материалы. Естественно, что приехавшую из Москвы группу наружного наблюдения ознакомили в необходимом объеме с оперативной обстановкой, но не ставили в известность обо всех разработках, ведущихся сотрудниками посольской резидентуры.

Резидент ГРУ со своей стороны ручался, что Иванов опытный и инициативный сотрудник, что он неоднократно проверен и всегда действует в рамках поставленной руководством задачи.

На этот раз Иванов вышел сухим из воды. Однако Гордиевский на всякий случай дал в Центр короткую информацию об Иванове.

Но вскоре Гордиевскому поступил второй сигнал в отношении Иванова. На этот раз от дежурного офицера из охраны посольства. Он сообщил, что видел лично, как Иванов менял в кассе банка большую сумму в иностранной валюте – речь шла о тридцати тысячах долларов.

Такой суммы у Иванова лично не могло быть ни при каких условиях. Сотрудники посольства отлично знали оклады друг друга, поэтому бдительный офицер охраны сообщил об этом офицеру безопасности. Тот доложил послу и резиденту КГБ. Гордиевский вызвал военного атташе и вежливо поинтересовался:

– Товарищ генерал, насколько мне известно, ваш офицер Иванов из известной семьи? Не знаете, может, отец или дед оставили ему наследство в долларах?

– А в чем дело? – насторожился резидент ГРУ.

– Да вот поступила информация, что на днях он был замечен в обмене в банке 30 000 долларов. Как это понимать?

– Не может этого быть! Такой суммы нет и не может быть ни у одного сотрудника посольства. На оперативные расходы ему тоже выдавалось не более тысячи долларов, и за них он регулярно отчитывался…

– Вот и разберитесь! Быстро и конфиденциально. Доклад жду завтра лично мне! – распорядился Гордиевский.

Военному атташе пришлось назначить официальную проверку. Для начала он пригласил Иванова к себе.

– Какие деньги? Какая валюта? – искренне недоумевал Михаил, вызванный для дачи объяснений.

– Ты успокойся, Миша, – вразумлял его генерал, всегда доброжелательно относившийся к этому подчиненному, которого уважал за откровенность и успехи в работе, – вспомни, возможно, ты менял какие-то большие суммы денег в банке.

Михаил сразу вспомнил, что месяц назад он действительно менял там три с лишним тысячи долларов, которые дали ему прибывшие из Москвы дипкурьеры. Они приехали в посольство во время его дежурства и попросили выделить сопровождающего, чтобы поменять в местном банке финские марки на доллары. Выделять им сопровождающего он не стал и сам обменял для них валюту.

Михаил был настоящим профи и тут же вспомнил, что в это время в банке крутился капитан из охраны посольства. Он стоял в очереди за ним и все старался через плечо посмотреть, сколько валюты меняет Михаил. Бдил, зараза!

Вспомнил Михаил, что потом этот капитан несколько раз при встрече с ним вел себя неестественно, задавал какие-то неадекватные ситуации вопросы, пытался завести разговор, просил у него деньги взаймы, причем довольно большую сумму.

Михаил отказал и посмеялся: ты с ума сошел, откуда у рядового сотрудника атташата могут быть такие деньги?

Значит, это он «слил» информацию об обмене денег офицеру безопасности, и тот в целях проверки поручил ему выяснить, не располагает ли Михаил большими суммами в валюте, сообразил Иванов.

Несмотря на то, что он не чувствовал себя виноватым и не любил оправдываться, Михаил понимал, что разбирательство было официальным и от него так просто не отстанут. Пришлось рассказывать все по порядку, подробно и логикой доказывать руководству и службе безопасности, что произошло обычное недоразумение – бдительный офицер охраны неверно оценил ситуацию с обменом денег, он не знал, что Михаил менял деньги дипкурьеров и не рассмотрел, сколько нулей было на чеке, поэтому и высказал ошибочное предположение. Вот и всё.

Генерал остался удовлетворен объяснениями Михаила, доложил эту версию руководству посольства и Гордиевскому. Казалось, что инцидент был исчерпан.

Однако через несколько лет, по возвращении в Москву, Михаилу припомнили многое, в том числе и эти мелкие происшествия. Дело в том, что в Англии за последние годы произошло слишком многое. Там участились провалы агентов. Многие операции нашей разведки заканчивались провалом. В Англию бежали несколько разведчиков ГРУ и ПГУ КГБ. Началась тотальная проверка всех сотрудников посольства, разведчиков и контрразведчиков, работавших ранее и сейчас. А когда лес рубят, то щепки…

Так подполковник ГРУ Иванов Михаил Назарович, год назад возвратившийся из Англии в Москву, с подачи Гордиевского попал в разработку контрразведки.

Приехав в Шереметьево, он «случайно» встретил там коллегу из Управления «К», с которым раньше вместе бывал в различных переделках. Тот, как бы между прочим, показал ему, что неподалеку от них крутятся коллеги из «наружки». Ничего не заподозривший Михаил посмеялся, коллега тоже, но предложил отвезти его в Москву на своей машине. Михаил охотно согласился.

Потом он узнал, что «наружка» должна была его задержать прямо в аэропорту и его ждала уютная камера в Лефортово. Но его встреча с коллегой из контрразведки ПГУ спутала им все карты. Через несколько дней обстоятельства изменились, и необходимость в активной разработке Михаила отпала. Ему в очередной раз повезло…

Другой сигнал был по резидентуре ГРУ в Будапеште. От офицера безопасности посольства поступила информация, что полковник Васильев подозрительно «контачил» с резидентом ЦРУ. Кроме того, он и жена постоянно испытывали недостаток в денежных средствах. Как выражался Васильев, для полного счастья ему не хватает не «блюдечка с голубой каемочкой», а изрядной суммы в долларах. Однако резидент ГРУ отвергал эти подозрения, считая Васильева опытным и проверенным ветераном военной разведки.

– И это всё? – недоверчиво поинтересовался Ткаченко.

– А что ты хочешь за один день? – парировал Ходарев.

– Только не надо мне петь… Я ведь знаю, что у каждого серьезного опера всегда есть в запасе несколько готовых сигнальчиков, но он не выдает их сразу «на гора». Сразу по нескольким сигналам работать трудно. А потом, когда их все реализуешь, а начальство станет требовать результаты работы, где у тебя сигналы? А сигналов нет! Но у хитрого опера всегда всё есть – и сигналы в производстве, и их реализация… Что, не так? Я всё это проходил, и до меня проходили – тоже, и после нас с тобой будет то же самое…

– Ты точно проходил, это я всегда могу подтвердить, даже под присягой… – попытался отшутиться Иван Филиппович.

– Так, говори конкретно – есть еще что? Два – это мало. Чувствую, что начальство нас заставит рыть по полной программе!

– Есть еще что-то в лиссабонской резидентуре на подполковника Сметанина. Это мне знакомый полковник из Оперативного управления ГРУ проболтался. Но у нас на него ничего особенного. Был в любимчиках у руководства парткома ГРУ, явный карьерист и в коллективе его не любили. Но, если человек к чему-то стремится, это же не предосудительно. Каждый делает карьеру, как может… Чтобы прояснить ситуацию, жду, когда в отношении Сметанина поступят материалы из резидентуры…

– Получишь материалы, сразу ко мне. А пока спасибо. Уже есть над чем работать, есть о чем с начальством поговорить. Ты над планами покумекай, мероприятия можешь планировать смелее. Раз начальство что-то в этой ситуации почуяло, то может дать санкцию и на «прослушку», и на ОТМ (оперативно-технические мероприятия). Так что пиши и предлагай всё, что считаешь нужным, а там посмотрим.

Когда Ходарев вышел из кабинета, Степаныч встал из-за стола, подошел к окну и некоторое время наблюдал знакомую картину – загораживающий всё пространство за окном «Дом двенадцать», угловой продовольственный магазин, бюро пропусков и множество служебных машин на стоянке. Этот чекистский пейзаж он увидел впервые около десяти лет назад, и с тех пор ничего не менялось ни внутри «Дома два», ни снаружи, только машины стали более современными, да его коллеги выросли в званиях и должностях и стали старше и мудрее.

Он сел за пишущую машинку, достал оттуда написанный ранее текст. Это было стихотворение:

Слагать стихи дано не всем,

Поэтом – быть немногим!

Немало книжек и газет

Пестрят стихом убогим

Одни в погоне за рублем

С пера сливают строки,

Пыхтя…

Другие за столом,

Шьют рифмам

Руки, ноги…

Печатать стих не торопись, —

Не факт еще газета,

Что одолел Парнаса высь,

И стал Земли поэтом,

Ищи творца и, если ты

В себе его не сыщешь,

То всех трудов твоих цветы

Забвенья станут пищей!

Он перечитал его и положил в стопку таких же машинописных листов в нижнем ящике стола. Это у него называлась символично: «писать в стол». Хотя в душе он надеялся на сакраментальное булгаковское крылатое выражение: «Рукописи не горят!»

Он немного подумал и медленно стал писать очередное стихотворение:

Если ты друзей не ищешь, —

Сам себе ты враг,

Будешь бедным, станешь нищим,

Одолеет страх,

Друг беду твою разделит, смело пополам,

Скатерть щедрости постелет,

Сядет у стола,

Чтобы чувство дикой боли

Принять на себя…

Без семян не родит поле, —

Дружбу не трубят.

Дружба – верность,

спайка,

сварка,

Единенья вид,

Нет душе светлей подарка,

Дружба – монолит!

Тут, постучавшись, в дверь заглянул майор Данилов.

– Можно, Степаныч?

– Заходи, ты по делу или домой собрался?

– Докладываю, что справку закончил, отдал в печать, собираюсь домой. Уже половина девятого. Может, поедем вместе?

– Сейчас поедем. Вот почитай, что у меня получилось…

Петр прочитал первое стихотворение, сказал «нормально», потому что не очень понял последовательность и логику мысли автора (он был филологом и в совершенстве знал китайский язык, а восточная поэзия, как известно лаконична). Прочитал второе и удовлетворенно и искренне произнес: «Здорово!»

Начальник был доволен, что стихотворения легли на душу коллеге. В этот период в КГБ еще настороженно относились к поэтическим и прочим творческим изыскам коллег-чекистов, хотя начальство знало, что председатель КГБ Андропов любил поэзию и писал очень профессиональные стихи. Его дочь была замужем за артистом Ленкома, а сын женат на самой Чурсиной.

Но Богу – богово, а рядовым контрразведчикам полагалось думать только о том, как лучше выполнить поставленные руководством задачи. А лирика, как известно, расслабляет…

И в этом была своя правда. И ранее, в царской России, и потом в СССР большинство эмигрантов, диссидентов и беглецов на Запад были из среды поэтов, писателей, артистов балета и прочей «гнилой» интеллигенции. Бродский, признанный за границей, обласканный и удостоенный Нобелевской премии по литературе, был внутренне, генетически – западником, он даже стихи на английском писал лучше, чем на русском. Когда ему предлагали подумать о возвращении на родину, Бродский отвечал:

– Можно вернуться на место преступления, но не на место любви…

Красивые слова… А ведь кто-то обещал: «На Васильевский остров я вернусь умирать…» Не вернулся.

Другой Нобелевский лауреат, писатель Солженицын, однако, вернулся на родину и умер в России. Возможно, дело не только в любви, но и во внутреннем содержании человека, в его менталитете и душе. Вернулся и всемирно известный музыкант и дирижер Ростропович, которому многие страны мира предлагали свое гражданство, но он отказался. Хотя это другая история.

Душа есть у всех, у чекистов и у предателей, и в душе у каждого столько всего намешано. Есть инженеры человеческих душ, есть ловцы человеческих душ. Контрразведчики обязаны были постоянно помнить об этом… Ведь они не были ни инженерами, ни ловцами – они были санитарами в диком людском заповеднике. Не зря они называли своего любимого начальника полковника Седова предводителем стаи.

Сегодня друзья решили собраться без повода. Впрочем, повод у друзей есть всегда – просто сам факт, что они есть, и то, что есть, что выпить и что съесть. К тому же в Москву приехал их однокашник по Новосибирской школе КГБ Николай Волин. Остановился он у Кирилла Белова, который уже несколько лет как получил назначение в «девятку» (Девятое управление КГБ, занимающееся охраной членов Политбюро).

Теперь Кирилл сам стал важной персоной, приближенной к небожителям, которых имел возможность видеть ежедневно, иногда даже общаться с ними. Впрочем, лишнего он о своей работе не рассказывал. Инструкции «девятки» строжайше запрещали допускать малейшую утечку информации о жизни и деятельности охраняемых лиц и членов их семей.

Это не касалось только Виктора Дмитриева, который тоже пять лет отработал в «Барсуках» в тесном контакте с руководством «девятки» и сам немало общался с членами Политбюро. С ним Белов был более откровенен.

Друзьям, конечно, интересно было бы узнать какие-то подробности о жизни руководства страны, но они тоже были сотрудниками КГБ и старались не задавать лишних вопросов, чтобы не подвести друга.

Встречу по предложению Кирилла решили отметить в ресторане гостиницы «Белград», которая в связи с периодическим проведением там протокольных мероприятий для охраняемых лиц находилась в сфере интересов «девятки».

В половине седьмого у входа в гостиницу собрались Николка Волин, работавший теперь в свердловской прокуратуре, Виктор Дмитриев из военной контрразведки, Валера Малов (занимавшийся специфическим аспектом оперативной деятельности КГБ – «центровыми» проститутками из «Интуриста») и Володя Беспалов из знаменитого Управления «С» ПГУ (нелегальная разведка).

Эта странная на первый взгляд компания объединена была священными узами товарищества – десять лет назад они вместе учились в Новосибирске, постигая азы службы в контрразведке. Нет на свете ничего выше товарищества, как говаривал Тарас Бульба.

Несмотря на то что теперь они служили в разных подразделениях КГБ и там у них тоже появились друзья, при каждом удобном случае они старались собраться, вспомнить прошлое, поделиться успехами и проблемами и, конечно, расслабиться. Они ведь были молоды, к тому же каждый, кто носит погоны, в душе чувствует себя гусаром. Гусары, как и положено, любили женщин и вино. А женщины тоже были неравнодушны к гусарам. Ну, это общеизвестно…

Ждали Кирилла, который, как всегда, опаздывал. За это время друзья успели пожать друг другу руки, намять бока, обменяться новостями и уже начинали посматривать на часы, ругать опаздывающего Кирилла и обращать внимание на проходящих мимо женщин. Рабочей день закончился, и их молодые растущие организмы требовали пищи, вина и зрелищ.

Наконец, с неизменной улыбкой на хитровато-есенинской физиономии появился Кирилл, пожал всем руки, побалагурил с каждым и широким жестом пригласил в гостиницу. Они пошли не в ресторан, а в уютное кафе, где Кирилла встречали плутоватого вида директор, улыбчивая яркая блондинка барменша и особое обслуживание.

Разместились за большим столом в углу. Николка Волин, который был здесь впервые, с интересом рассматривал строгий европейский интерьер кафе, посетителями которого были в основном иностранцы.

– Здесь уютненько! – заметил он.

– Да уж, это тебе не «Соляные пещеры» Урала! – добродушно проворчал громкоголосый Валера Малов, носивший фамилию Малов явно по недоразумению. Внешне это был вылитый Портос из «Трех мушкетеров» Дюма. Добродушный, но лихой и коммуникабельный, иначе ему никогда не доверили бы работу на «земляничных полянах» «Интуриста».

– Всё отлично, но здесь в меню только кофе, чай и бутерброды… Хотелось бы чего-нибудь посущественнее, – пролистав меню, недоуменно поинтересовался Николка.

– Николка, не переживай, всё будет! – миролюбиво, но с тайным намеком заметил Кирилл.

Остальные, знающие особенности избирательного гостеприимства этого места, только загадочно улыбались.

Вскоре отворилась дверь, соединяющая кафе и кухню ресторана, расположенного в другом крыле гостиницы, и разбитная официантка Маша ввезла тележку, на которой «случайно» оказались большие блюда с вареным картофелем, над которым поднимался ароматный пар, котлеты по-киевски, нарезка из колбасы и сыра, селедочка, усыпанная кружочками лука и политая уксусом. А к этому пара бутылочек столичной прямо из морозилки, затуманенных от холода влажным налетом.

– Маша, ты у нас, как всегда, на высоте, – удовлетворенно произнес Кирилл.

– Стараюсь! – расплылась в улыбке Маша и призывно повиляла задом.

– Ты, Маша, главное, не расслабляйся раньше времени, а то… – он выразительно окинул её фигуру взглядом.

– Я рядом, если понадоблюсь, зовите! – Маша знала наверняка, что еще понадобится. Как говорится, не в первый раз замужем! Хотя, вообще-то, она замужем не была никогда. Не по этой части создана…

Застолье началось. Тосты произносились, водка наливалась и выпивалась (это называлось «водку пьянствовать и разговоры разговаривать»), поэтому и закусками закусывали, и разговоры разговаривали. Словом, всё, как учили.

– А помнишь, Николка, как ты в Новосибирске сочинил гимн нашей группы, в котором был припев: «Я не скажу, в которой школе КГБ…» – раздумчиво произнес Виктор.

– Как можно забыть, ведь я его и написал! Могу спеть. Хотя нет гитары, да и обстановка?.. – он вопросительно окинул взглядом зал кафе.

– Может, всё-таки споем? – решительно предложил Малов.

Зал был полон. Иностранцы и так с удивлением взирали на то, как бравые офицеры в штатском уплетают запрещенные в кафе деликатесы. То, что это кагэбэшники, ни у кого из иностранцев сомнений не было. Они четко ориентировались в том, что, кому и где позволено в СССР.

– Объясняю для непосвященных, хотя в «Белграде» живут иностранцы в основном из соцстран, но есть и америкосы… – сообщил Кирилл.

– И французы, – поддержал его наблюдательный Белов, который работал во французском направлении ПГУ.

– Кроме того, – продолжил Кирилл, – здесь почти все прослушивается, поэтому вслух про КГБ ни слова.

– Ладно, обойдемся без песен. Лучше сейчас спросим у Машки… – предложил, хитро ухмыляясь, Малов.

– А что спросим? – заинтересовался Николка.

Малов только молча махнул на него рукой и остановил проходившую мимо Машу.

– Маша, выпить хочешь? – он протянул ей наполненную водкой рюмку.

Маша осторожно посмотрела по сторонам, подумала и нерешительно отвергла предложение:

– Не сейчас…

– Тогда расскажи, ты минет не бросила? – как бы без особого интереса спросил он.

– Нет, конечно, а что? – Маша, чувствуется, была польщена проявленным к ней интересом.

– Да мне интересно, есть ли разница? – Малов продолжал прикидываться простачком, но коллеги уже еле сдерживали смех.

– Конечно, разница есть, – охотно делилась своими познаниями Машка.

Это был традиционный прикол Валеры Малова. Похоже, что Машка тоже понимала это и подыгрывала ему, не желая портить отношения с веселой компанией чекистов.

Поздно вечером они в меру трезвые и удовлетворенные вышли на улицу. Вечерняя Москва была прекрасна. Слева по Садовому кольцу сновали в разные стороны вереницы неугомонных машин. Справа по Москве-реке проплывали в огнях и с музыкой прогулочные катера. Напротив, за сквером, высился второй корпус гостиницы, где на первом этаже неоном горела вывеска магазина «Руслан».

– Мне бы сейчас «Людмилу», – мечтательно произнес Малов.

– А то у тебя их мало? – ехидно спросил Владимир.

– Хорошего всегда мало! – стоял на своем Валера.

– Володя, ты мне обещал из Франции джинсы привезти, – перебил их трёп Кирилл.

– Да я во Франции был всего один день, потом мы сразу улетели в Алжир, – пояснил Володя.

– А в Алжире разве джинсы не водятся? – настаивал Кирилл.

– в Алжире есть всё, как в Греции…

– И джинсы?

– И джинсы тоже…

– И привез?

– И привез. «Леви Страус»!

– И что же ты целый вечер молчал? – радостно воскликнул Кирилл.

– А кто мне обещал из кремлевских закромов колбасу и икру? – серьезно возразил ему Володя.

– Ну, это я завтра запросто организую. Ты напиши – чего и сколько тебе надо… Давай сейчас заедем к тебе за джинсами, а потом вместе с Николкой ко мне домой, жена нас кремлевскими деликатесами накормит, – Кирилл привык решать всё и сразу.

Друзья стали прощаться.

– Ну что, по домам? – спросил Виктор и, не услышав от коллег однозначного ответа, объявил: – Тогда я иду в метро.

Из всей компании он и Николка Волин были неполноценными гусарами. Каждому своё.

– Кто по домам, а кто – по дамам! – у Малова никогда нельзя было понять, он шутит или всерьез.

Разъехались кто куда. Кирилл взял с собой Николку Волина, который должен был ночевать у него дома, а по пути заехали к Владимиру за джинсами. Оттуда все вместе заявились уже за полночь к Кириллу. Его жена не очень убедительно изобразила радушие и гостеприимство. Однако напоила, накормила и спать уложила. Благо, было чем и на чём!

– Вова, что ты так редко к нам заходишь? Кушай, дорогой! У нас есть всё, нет только птичьего молока!

Володю она выделяла из всех друзей Кирилла за простоту. С другими она чувствовала себя «не в своей тарелке», постоянно опасаясь, что что-то может сказать или сделать не так. Это у неё обычно именно так и получалось.

У жен чекистов судьба сложнее, чем у жен военных. У тех занятость и проблемы связаны только с несением службы, а у чекистов и оперов из МВД есть еще необходимость встреч с агентурой, которая часто возникает внезапно, в любое время суток. Особенно трудно женам оперов понять, что их мужья-оперативники имеют полное право конспиративных встреч с женщинами, и попробуй разобрать, это он делает по служебной необходимости или по зову сердца.

Обычно, когда оперативный работник делает первые шаги по службе в КГБ, его начальство обязано провести с женой соответствующую разъяснительную работу. Одни жены понимают всё с полуслова, другие не мирятся с таким ущемлением своего права собственности на мужа никогда. Как говорится, такова она – чекистская се ля ви.

Если в разведке, даже в советской разведке, нелегалам не только разрешено, но и необходимо для пользы дела вступать в интимные контакты с другими женщинами (светлый образ штандартенфюрера Штирлица не в счет), то в отношении контрразведчиков руководство и партком КГБ применяли другой стандарт.

Об интимных отношениях с агентурой из числа женщин – даже думать не сметь! С другими женщинами – тоже нежелательно. Если это становилось достоянием гласности, следовало разбирательство и неминуемое наказание по партийной линии. Развод вообще мог поставить крест на карьере чекиста.

Тем не менее в реальной жизни были и случайные связи, и настоящая любовь «на стороне», которые заканчивались по-разному, иногда счастьем, а иногда драматически.

Полковник Кондратов Михаил Петрович последние четыре года работал в должности заместителя начальника Управления «К» ПГУ КГБ. До этого он служил в военной контрразведке, потом по квоте КГБ закончил Военно-дипломатическую академию, работал в центральном аппарате ПГУ и занимался контрразведывательным обеспечением внешней разведки КГБ.

За эти годы он приобрел немало знакомых среди разведчиков, в том числе и в Управлении «С» (нелегальной разведке). Он не был карьеристом, не «копал» без разбора во все стороны, как некоторые. Уважительно относился к людям. Разведчик, он ведь тоже человек, даже если ему почти всю жизнь приходится быть винтиком в большой политической игре, всё равно он хочет понимать, что делает и для чего, чтобы оставаться человеком, уважать себя и дело, которому служит.

При этом разведчик имеет право на ошибки, на маленькие слабости, которые при определенных обстоятельствах могут его подвести, но иногда и выручить. Таковы особенности этой деятельности.

За это Кондратова в ПГУ уважали, в отличие от его непосредственного начальника генерала Олега Калугина. Тот любил пустить пыль в глаза. Выезжал в загранкомандировки, общался с представителями западных спецслужб, якобы улаживая конфликтные ситуации между разведками. Неоднократно оказывался замешанным в сомнительных контактах с резидентами разведок главного противника. Словом, явно имел задатки авантюриста.

Казалось, он ничего не боится и действует под большим прикрытием. Но даже ему это прощалось до времени. При удобном случае его откомандировали из разведки во Второй главк на престижную, но тупиковую должность начальника Ленинградского УКГБ.

Кудряшова прочили на его место, и коллектив ПГУ с удовлетворением воспринял бы это назначение, но слишком порядочный и лояльный к коллективу контрразведчик (надсмотрщик) – редкое явление в любой среде. Разведка не исключение. К тому же представился случай, когда переместить полковника Кондратова было просто необходимо в интересах дела. Без преувеличения можно сказать, под большое дело.

Когда американский разведчик Эймс стал сдавать советской разведке известных ему агентов ЦРУ и ФБР, среди них в первую очередь оказались сотрудники резидентур ГРУ в Англии, Португалии и Венгрии. К сожалению, вначале Эймсу были известны только их псевдонимы, примерное время вербовки и страна, где это происходило. Но и этих данных было вполне достаточно, чтобы быстро определить круг подозреваемых лиц и начать их оперативную разработку. Но для полного сбора улик, выяснения всех обстоятельств вербовки и поимки с поличным не только агента, но и его кураторов из разведки противника, было еще далеко.

Операция по поиску возможных шпионов ЦРУ еще только начиналась. Руководство КГБ выдало первую информацию для выявления всех подозрительных контактов сотрудников резидентур в ГРУ, и военная разведка начала собственное расследование и поиск возможных каналов утечки секретной информации и провалов агентов ГРУ за рубежом.

Одновременно военная контрразведка начала плести свои сети – организовала широкий контрразведывательный поиск шпионов и предателей в вооруженных силах с использованием системы мер.

Для посторонних термин «система мер» – ничего не выражающее словосочетание, но для каждого контрразведчика, для каждого особиста это особый знак – как путеводная звезда для морехода, как карта острова сокровищ для кладоискателя, как грязный след, ведущий оперативника к преступнику.

Вскоре первый зампред КГБ генерал армии Цинев вызвал на доклад начальника 3-го главного управления генерал-полковника Душина.

– Николай Алексеевич, что удалось прояснить по резидентурам ГРУ в свете сообщений наших коллег из ПГУ? – без особого энтузиазма поинтересовался он.

– Первичная информация нами получена. Первый отдел и Третий работали два дня. Составлен список лиц, попавших в наше поле зрения, заведено пять сигналов на конкретных лиц. Работа продолжается. Думаю, в ближайшие дни список существенно увеличится и начнем глубокое изучение всех подозреваемых.

– Работу не затягивайте. Вопрос на контроле у председателя и выше. Срок вам на работу по сужению круга лиц, подозреваемых к шпионской деятельности, до начала конкретных разработок – месяц. Не больше! – подчеркнул Цинев.

– Георгий Карпович, мы понимаем важность поставленной задачи, работаем по-фронтовому…

– Я знаю, что понимаете. У вас в этом списке есть разбивка подозреваемых по странам?

– Конечно, есть, Георгий Карпович!

– Давайте! Я посмотрю…

Зампред внимательно посмотрел список на 47 человек, в котором были должности, звания и фамилии сотрудников ГРУ со странами пребывания. Венгрия и Великобритания там фигурировали, но Португалии не было.

– Так дело не пойдет! – проворчал «ГК».

– Что, Георгий Карпович? – не понял начальник военной контрразведки.

– Ничего. Это так – мысли вслух. Знаете, наверное, придется усилить наш Первый отдел на направлении курирования отделения, оперативно обслуживающего ГРУ. У меня есть соображения. Завтра я переговорю с руководством ПГУ, и к вам на беседу прибудет от них товарищ.

– Хорошо, Георгий Карпович. Это правильное решение… – неуверенно произнес Душин.

– И еще! Что вы всё работаете по старинке? У вас есть группа опытных разработчиков?

– Так точно. Сейчас в ней три человека. Все подполковники, каждый участвовал в разоблачении нескольких шпионов иностранных разведок.

– Но ведь это самодеятельность – группа-то внештатная! Надо создать группу официально. Назначить руководителем группы молодого энергичного оперативника, пусть ветераны передают ему опыт, а он вольет в их деятельность молодой задор и свои идеи. Я думаю, у вас есть такие люди на примете…

– Есть, Георгий Карпович! Разрешите завтра доложить вам изменения к штату управления и конкретные кандидатуры на должность начальника группы разработки, – после слов Георгия Карповича о штатной группе разработчиков и о молодом руководителе, Душин быстро сообразил, откуда дует ветер.

Он знал, что месяц назад Цинев ездил в ГДР с официальным визитом. Там он провел рабочую встречу с руководством Штази и с руководством Управления особых отделов КГБ в ГСВГ.

Душину уже доложили и руководители Управления особых отделов в ГСВГ, и знакомые из представительства КГБ в ГДР, что Цинев беседовал там с рядом оперативных сотрудников, в том числе с майором Михайловым, который отличился год назад, разоблачив и предотвратив попытку групповой измены родине военнослужащих Группы войск, планировавших выдачу государственных секретов западным разведкам.

Эта оперативная разработка велась под непосредственным руководством 3-го управления. Душин лично подписывал представление на присвоение Михайлову звания «подполковник» досрочно, поэтому он отлично понимал, что, как опытный политик и оперативник, «ГК», предлагая ему создать группу разработки, давал понять, что оценивает заслуги особистов в ГСВГ. Но идея создания штатной группы разработчиков – это знак его личного внимания к военной контрразведке. Он знал, что подчиненные ему контрразведчики оценят его инициативу и внимание.

Душину оставалось только принять это как должное. Он не имел ничего против назначения Михайлова начальником группы разработки Первого отдела, хотя и не любил неожиданные подарки от начальства.

Кроме того, Душин знал, что Цинев не случайно лично вручал Михайлову погоны. Он был знаком с его отцом, генерал-полковником Михайловым, с которым когда-то вместе служил в ГСВГ.

Знал Душин и то, что дочь Цинева и его внуки проживают в Восточном Берлине. Что его дочь замужем за ответственным сотрудником ПГУ КГБ генералом Шальневым.

Цинев тоже догадывался, что его преемник в руководстве военной контрразведкой знает об этом. Но никто из них никогда не говорил о таких вещах вслух. Никому…

Однако теперь эту тему уже можно было считать неактуальной. Надо было думать о главном – о поиске шпионов в резидентурах ГРУ или в центральном аппарате.

– И вот еще что… Мне кажется, что с учетом всех обстоятельств нам надо усилить направление разработки в нашем Первом отделе, – Цинев не прочь был иногда напомнить, что он ранее руководил военной контрразведкой и имеет полное право считать её своей.

– Что вы имеете в виду? – уточнил Душин.

– Я завтра переговорю с руководством ПГУ и попрошу откомандировать к нам заместителя начальника Управления «К» полковника Кондратова. Думаю, что в интересах дела они возражать не будут. Если надо, переговорю с председателем. Так что вам завтра надо побеседовать с товарищем Кондратовым и получить его согласие для назначения на должность заместителя начальника Первого отдела.

На следующий день полковник Кондратов прибыл к Душину. Беседа с Кондратовым была недолгой и оставила у начальника военной контрразведки положительное впечатление. Кондратов не был чужим в системе 3-го главка. Кроме того, он был профессиональным контрразведчиком, да еще с опытом работы в среде разведчиков ПГУ. Это было особенно важно при ведении дел оперативной разработки по шпионам из числа разведчиков ГРУ.

Через неделю состоялся приказ о его назначении заместителем начальника Первого отдела с обязанностями курировать работу Второго отделения и группы разработчиков.

Душин понимал, что Кондратову при личном инструктаже в ПГУ и у Г.К. Цинева были даны конкретные поручения, о которых ему, возможно, и не сообщили. Но это могло касаться только конфиденциальных вопросов обмена информацией между ПГУ и 3-м управлением КГБ, связанных с необходимостью тщательной зашифровки агентов внешней разведки, сообщавших о шпионах, завербованных из числа советских разведчиков и граждан СССР.

Вскоре начальником группы разработчиков был назначен Михайлов, а спустя год полковник Кондратов был назначен начальником Первого отдела и стал генералом.

От опытного взгляда Душина не ускользнуло то, что назначения Кондратова и Михайлова были правильными и своевременными. Кондратов мог более точно оценить, кто из сотрудников ГРУ, взятых чекистами в изучение и проверку, наиболее вероятно может оказаться предателем. В то же время Михайлов, исходя из опыта работы особистов в ГСВГ, помог внести новые элементы в методику оперативных разработок.

Когда Кондратову доложили списки проверяемых сотрудников ГРУ по странам, он карандашом отметил тех, кто проходил службу в Великобритании, Португалии и Венгрии и попросил Ткаченко и Михайлова обратить особое внимание именно на этих лиц.

Как это принято среди военных, распоряжения начальников не обсуждаются, а выполняются. Непосвященным трудно было понять и оценить смысл указания Кондратова. Они не сомневались, что в его выборе присутствовала какая-то логика, но что именно он имел в виду, они не знали.

Между тем Кондратов, получив от Цинева указание о поддержании тесного контакта с ПГУ, уже несколько раз посещал Управление «С» (нелегальная разведка) и имел возможность ознакомиться там с подлинной информацией о возможных шпионах в резидентурах ГРУ.

В частности, в шифровках от Эймса (псевдоним «Колокол») однозначно говорилось о том, что конкретные сотрудники ГРУ недавно были завербованы в резидентурах Португалии и Венгрии, а также имеются серьезные основания говорить о работающем агенте ЦРУ в посольстве СССР в Великобритании. Поэтому он акцентировал внимание своих подчиненных именно на эти страны, не объясняя, почему сделал такой выбор.

Для разработчиков Второго отделения это значительно сужало круг поиска предателей. Если по Венгрии у разработчиков пока не было сигнальных материалов, то по Португалии, после сообщения об участившихся провалах агентов в резидентуре ГРУ, всплыл факт подозрительного отсутствия в одну из ночей двух сотрудников посольства, одним из которых являлся помощник военного атташе подполковник Сметанин.

Разработчики подготовили запрос в резидентуру КГБ в Лиссабоне о получении с соблюдением строжайшей конспирации всех возможных материалов на Сметанина, однако начальник военной контрразведки запретил это делать, чтобы избежать малейшей возможности расшифровки.

Вместо этого в Лиссабон под благовидным предлогом вылетел опытнейший разработчик заместитель начальника Первого отдела полковник Седов.

Михаил Петрович Кондратов, даже пройдя войну, послевоенную мясорубку в последние годы жизни Сталина и кризисы смены власти от Сталина к Хрущеву и далее, несмотря на то, что служил в самом водовороте этих событий, умудрился сохранить лучшие человеческие качества – отзывчивость, доброту и искренность. При этом он прошел все ступени чекистской карьеры, носил на погонах генеральские звезды и был настоящим профи в делах контрразведки.

Разумеется, он знал гораздо больше своих подчиненных из Первого отдела и всегда готов был помочь им опытом и знаниями, а при необходимости прикрыть их своим авторитетом. Ведь в любом деле бывают ошибки. На войне как на войне…

И когда за оплошность приходится расплачиваться, нередко крайними оказываются подчиненные. Михаил Петрович бесстрашно принимал удар на себя, и ему удавалось избавлять рядовых контрразведчиков от непоправимых последствий, особенно когда грозившее им наказание было явно несправедливым.

За это его любили и уважали.

Люди военные не слишком сентиментальны, а чекисты, возможно, особенно сдержанны в проявлении чувств. Не случайно «железный» Феликс говорил про горячее сердце и холодный ум. Оперативники не часто говорили о своем отношении к Михаилу Петровичу, но это чувствовалось и так, без слов – в том, с каким настроением руководители подразделений и рядовые сотрудники шли к нему на доклад. Как смело обращались к нему за советом и помощью.

Они знали, что он не всесилен и не все их проблемы может решить, но он был последней инстанцией, последним рубежом надежды. Если вопрос не мог решить он, дальше идти не имело смысла.

Перед отъездом в Лиссабон полковник Седов зашел к Михаилу Петровичу за напутствием.

– Я знаю, что ты заходил к направленцу на Португалию в Управлении «К». Это правильно – официальный визит. Мой тебе совет, с кем бы из «посольских» он тебе ни рекомендовал пообщаться, сведи контакты к минимуму. Обстановка там непонятная. Кругом «течет»… Постарайся просто послушать их, сам наводящих вопросов не задавай, – высказал свои пожелания генерал.

– Я так и планирую, – согласился Седов.

– Конечно, что мне тебя учить, сам хоть и без усов, зато седой… – добродушно пошутил Михаил Петрович, – а если серьезно – когда полностью войдешь в курс обстановки, обратись к нашему «резаку»-нелегалу. Передай от меня привет. Ему доверять можно, скажет правду и не сольет своим кураторам.

– Вот за это спасибо. Что привезти, кроме «привета» от америкосов, – виски, текилу, граппу?

– Что будет, то и привози… А по возвращении лучше выпьем по «граммульке» армянского, – он достал из сейфа и показал Седову большую бутылку замысловатой формы, это явно был коньяк старинного разлива. – Вот какой экземпляр имеется! Такой даже вражина Черчилль обожал…

Известно, что любая инициатива наказуема. В этом Сергей Цветков убеждался не один раз. Накануне он был приглашен в Высшую школу КГБ, чтобы поделиться с преподавателями спецдисциплин опытом работы по разоблачению шпионов в ГРУ. Дело было не в том, что он был самым сведущим по этой теме из числа сотрудников Второго отделения. Скорее наоборот, он работал в Первом отделе всего шесть дет. Немного по меркам этого элитного подразделения.

Дело было в том, что многие из ветеранов были заняты в более серьезных мероприятиях, а Цветков был самым коммуникабельным и легким на подъем из всех. Поэтому ему часто проходилось отдуваться за коллектив, принимая участие в спортивных соревнованиях, в организации культпоходов в театры и музеи и в решении бытовых проблем сотрудников. По принципу кто тянет, на того и грузят…

В процессе общения один из преподавателей рассказал ему, что к ним на кафедру часто приходят легендарные личности, особенно ветераны из нелегальной разведки. Так недавно в который раз приходил Герой Советского Союза полковник Вартанян. Он каждый раз рассказывает что-то новое и поучительное.

На следующий день утром Цветков зашел к заместителю начальника Второго отделения подполковнику Ткаченко и с ходу выдал идею:

– Степаныч, вчера я был в «Вышке», и преподаватели говорили, что к ним часто заходит Вартянян. Помнишь такого разведчика-нелегала?

– Конечно, помню. Еще когда учился в «Вышке», он выступал перед курсантами… И что? – уточнил начальник.

– А то – раз он жив-здоров, надо бы его пригласить к нам. Пообщаемся. Он нам расскажет о своей шпионско-разведывательной деятельности. А мы ему о том, как сейчас разоблачаем иностранных шпионов. Интересно должно получиться.

– А что, идея хорошая. Вот ты и займись этим. Сходи в партком главка к генералу Ермолаеву. Петр Михайлович позвонит в партком ПГУ, и те организуют нам встречу, – начальник, как водится, моментально материализовал идею подчиненного в собственное указание.

– Опять я, – недовольно ворчал Сергей, направляясь в партком.

Встреча с легендой разведки вскоре состоялась. Многие контрразведчики Первого отдела с ним встречались, но было это лет десять – пятнадцать назад. Вартанян за эти годы нисколько не изменился. Худощавый, подвижный и остроумный, он буквально заражал собеседников энергией, остроумием и добротой.

В процессе общения полковник Седов задал разведчику сакраментальный вопрос:

– Геворк Андреевич, с учетом вашего многолетнего опыта, какими качествами должен обладать разведчик?

Вартанян серьезно задумался, но ненадолго. Потом окинул взглядом коллег и сказал:

– Первое, и второе и третье – разведчик должен быть патриотом, любить свою Родину, как жизнь; он должен быть профессионалом, потому что профессия разведчика ошибок не прощает, и ещё – он должен обладать чувством юмора и быть немного авантюристом…

– Авантюристом – это как? – удивился Седов.

– Это значит быть романтиком, искателем приключений, уметь рисковать… но совсем немного, – пояснил разведчик.

– Насколько немного, если в процентах, – уточнил вездесущий Цветков.

Вартанян задумчиво пожал плечами и на полном серьезе выдал результат умозаключений:

– У разведчика должно быть не больше трех процентов авантюризма!

– А у контрразведчиков?

– А если разведчик женщина? – сразу посыпались вопросы от собравшихся.

– Если разведчик женщина – это уже стопроцентная авантюра, – уверенно заявил Вартанян.

– А как же ваша жена, которая десятки лет была разведчицей? – последовал провокационный вопрос.

– Она всегда была в первую очередь моей женой, а уже потом разведчицей… А что касается контрразведчиков, то это вам видней. Хотя могу заметить, что многие контрразведчики – циники и карьеристы. В этом они чем-то похожи на врачей. Контрразведчики, как и врачи, знают все слабые места, недостатки и болезни людей, причем знают не только, как с ними бороться, но и как их использовать в своих интересах…

Тут в разговор вмешался секретарь парткома.

– Уважаемые коллеги, раз разговор зашел о женщинах, о женах чекистов, то я, как бывший начальник Первого отдела, должен отметить удивительный, но характерный факт. Никто из сотрудников отдела не разводился со своими женами!

– А с чужими? – тихо хихикнул Цветков.

– Сергей Александрович всегда шутит, но сам он тоже является образцовым семьянином. Так вот, я думал, почему семьи наших контрразведчиков такие крепкие? – серьезно продолжал секретарь парткома.

– Только благодаря парткому, Петр Михайлович! – серьезно заметил полковник Седов.

– И благодаря парткому тоже. Но главное, что наши сотрудники серьезно подходят к выбору спутниц жизни и в дальнейшем правильно строят взаимоотношения в семье. А если случаются конфликтные ситуации, то и семья, и коллектив, и руководство отдела делают всё возможное для того, чтобы наладить эти отношения и сохранить семью.

– Да мы, Петр Михайлович, все только «за», – миролюбиво согласился Седов.

– А сколько процентов авантюризма вы разрешаете иметь контрразведчику? – вернулся к обсуждаемой теме подполковник Михайлов.

– Это пусть решает сам контрразведчик в зависимости от конкретной ситуации, но не больше пятидесяти процентов, – полушутя-полусерьезно ответил Вартанян.

– Это точно, – заметил Седов, – у нас в отделении главный авантюрист Цветков. Он в ходе оперативно-технических мероприятий обязательно попадает в критические ситуации. Только авантюризм его и спасает.

– Не только меня, а и всех нас. Вспомните, как в прошлом году ОТУшники у объекта ставили визир – просверлили дырку в потолке и кусок потолка отвалился… – с улыбкой пояснил ситуацию Музыкантов.

Тут все присутствующие дружно захохотали, вспомнив эту трагикомическую ситуацию. Вместе с ними искренне смеялся и Вартанян.

Контрразведчики уважали и завидовали герою разведчику и разведчикам вообще. Это объяснялось просто. Они были патриотами по роду службы и по призванию, но в то же время романтиками и прагматиками одновременно. Они завидовали разведчикам-нелегалам, которые, живя за границей, могли жить чужой жизнью и в пределах этого были абсолютно свободны. Контрразведчик, в отличие от нелегалов, был под контролем руководства и партии каждый день и час.

Мало кто из советских людей, считавших чекистов всесильными, догадывался, что сотрудник КГБ беззащитен. Но это было именно так. Любой гражданин СССР мог пожаловаться на несправедливость по отношению к себе со стороны начальства в партком, местком, в милицию или в прокуратуру, в райком партии, наконец. Военнослужащие, сотрудники МВД и прокуратуры могли обратиться за помощью в КГБ.

И только сотрудникам КГБ жаловаться было некому. Над ними была лишь маленькая надстройка – партком КГБ и Административный отдел ЦК КПСС, что было одно и то же, но жаловаться туда было равносильно самоубийству.

И все-таки на свете есть справедливость, правда, её, как всего хорошего, много не бывает, но тем не менее случается. И контрразведчики в исключительных случаях использовали возможности партийной демократии. Случалось это очень редко, тут неуместно даже сравнение с тремя процентами авантюризма, о которых говорил полковник Вартанян.

Ну, разве что в три процента. Когда случалось, что руководитель подразделения КГБ полностью не вписывался в коллектив, при очередном выборе в партком коллектив в процессе тайного голосования мог позволить себе не избирать его в состав парткома. Это автоматически расценивалось вышестоящим начальством как ЧП, после чего раздосадованное руководство назначало им другого руководителя.

В КГБ не принято было разбрасываться наградами. Это в армии офицер мог получить выговор или даже неполное служебное соответствие, а через несколько месяцев отличиться на крупных учениях или в боевой обстановке и получить награду. В КГБ взыскания давали очень редко, но если получил выговор, то на несколько лет мог забыть о поощрениях. Зато он мог быть уверен, что на всех совещаниях и подведениях итогов его фамилия будет звучать в перечне провинившихся. И потребуется немало усилий и терпения, чтобы переломить негативную ситуацию.

Полковник Вартанян один из немногих разведчиков советского поколения стал Героем Советского Союза в 1984 году, после возвращения из загранкомандировки, длившейся 30 лет. Его высоко ценили и уважали коллеги, а со временем его имя стало известно миллионам людей, превратив в живую легенду.

Как и большинство советских героев нелегальной разведки, после успешного выполнения заданий, вернувшись на родину, он не получил высоких званий и должностей. Блестящие карьеры делались здесь, в Москве, в кабинетах на Лубянке и в «лесу».

Однако в те годы никто из сотрудников не отказался бы от чести попасть в нелегальную разведку и выполнить любое задание Родины.

В справке, которую подготовил майор Ходарев, значилось:

«Сметанин Геннадий родился в городе Чистополе, в многодетной семье рабочего. У него пять братьев и три сестры. После окончания восьмого класса поступил в Казанское суворовское училище, затем закончил Киевское высшее общевойсковое командное училище. Характеризовался положительно. Владеет французским (первый) и английским языками.

Работал порученцем у начальника политотдела ГРУ. Окончил Военно-дипломатическую академию. Выезжал в короткую командировку во Францию, где ничем себя не проявил.

В ответе из лиссабонской резидентуры на запрос Первого отдела значилось, что помощник военного атташе подполковник Сметанин в первый год работал недостаточно эффективно, инициативы не проявлял. Однако потом активизировал свою деятельность, завербовал несколько агентов из числа местных граждан, занимается разработкой конкретных лиц в американском посольстве. В коллективе посольства он и жена не отличались общительностью, скорее наоборот, их необъяснимое высокомерие отталкивало от них многих сотрудников.

Его красивая жена любит хорошую одежду и украшения, за что посольские женщины считают её высокомерной и кривлякой».

Вместе с тем сообщалось, что сотрудников резидентуры ГРУ настораживают факты участившихся в последнее время провалов агентов, некоторые из которых бесследно исчезли. В посольской резидентуре КГБ также отмечается, что имеют место случаи срыва разведывательных операций, произошедшие не по вине наших разведчиков.

Однако конкретных подозрений в отношении кого-либо из собственных сотрудников резидентуры КГБ и ГРУ высказано не было.

Поездка полковника Седова в лиссабонскую резидентуру принесла более конкретные результаты. В первую очередь он выяснил, что офицером безопасности посольства был зафиксирован интересный факт. На торжественном приеме в посольстве по случаю годовщины Великой Октябрьской социалистической революции молодая и обаятельная жена Сметанина Наталья обратила на себя внимание многих, особенно внимательных и завистливых жен посольских работников, тем, что на ней были надеты дорогое бриллиантовое колье и браслет.

Жены дипломатов «перемыли кости» этой выскочке еще во время приема и продолжили это дома, высказав мужьям всё, что думают по этому поводу. У зависти очень острое зрение, поэтому один из принципов работы разведчика – не выделяться…

На следующий день офицер безопасности посольства между делом поинтересовался у Сметанина:

– Чем вчера на приеме так расстроила посольских дам ваша жена?

– Не знаю, может, платье был слишком декольтировано, а женщины так завидуют чужим фигурам… – попытался отшутиться Сметанин.

– Возможно, что и так. Но мне никто не говорил про декольте, зато упоминали что-то про бриллиантовое колье… – с многозначительной улыбкой заметил контрразведчик.

– А это… она купила по дешевке на распродаже. Если других женщин это так раздражает, сегодня же скажу Наталье, чтобы больше не надевала его или подарила кому-нибудь из них, – нашелся Сметанин.

– Тоже вариант, – примирительно заметил контрразведчик и на всякий случай отметил этот факт в своем досье на Сметанина.

Придя домой, Сметанин впервые в жизни замахнулся на жену кулаком.

– Ты что, дура, совсем? Зачем одела свои «брюлики» на прием? Наши посольские клуши взбесились от зависти и донесли на меня «контрику».

– Ты ведь видел, что я их надеваю на прием, и ничего мне не сказал. Я хотела как лучше… – пролепетала Наталья со слезами на глазах.

Сметанин взял себя в руки и уже спокойно принял решение:

– С сегодняшнего дня мы – сама скромность. Никаких украшений. Жить только по средствам. Своим подругам ненавязчиво сообщишь, что купила бриллианты на распродаже, теперь в долгах. И обязательно попроси у кого-нибудь из них в долг, чтобы всё выглядело правдоподобно.

– Хорошо. Так и сделаю. Какой ты у меня умный, Геночка! – обрадовалась Наталья.

– Будешь тут умным, если кругом одни завистники и враги!

Незадолго до этого офицеру безопасности уже приходилось разбираться с происшествием, в котором был замешан Сметанин.

Ранее необщительная чета Сметаниных неожиданно сблизилась с радистом-шифровальщиком посольства капитаном Афанасьевым и его женой. Теперь Геннадий Сметанин часто общался с Петром по службе, хотя и недолюбливал его за занудство, называя за глаза «Тупизмом».

Но работа есть работа. Нортон настоятельно рекомендовал ему обратить внимание на шифровальщика, а Сметанин считал себя суперменом, поэтому не мог уронить себя в глазах американского босса, не выполнив поставленную им задачу. Странная штука тщеславие: вдруг заставляет самолюбивого человека беспрекословно выполнять чужие приказы.

Вскоре Сметанины и Афанасьевы стали встречаться в домашней обстановке, во время выходов в город и поездок на природу. Однажды при посещении ресторана, когда мужчины «приняли на грудь» изрядную долю спиртного, Сметанин уговорил коллегу отправить женщин по домам, а самим продолжить приятный вечер по-мужски.

Петр, естественно, согласился с этим заманчивым предложением. Какой настоящий мужчина, выпив норму, откажется от предложения испытать свой организм на выносливость, да еще при этом получить удовольствие?!

Сказано – сделано. В первом же попавшемся им на пути пивном баре они нашли приют. А может, и не в первом? История об этом умалчивает. Известно, что домой они вернулись только под утро.

Сметанин был слегка пьян, но рассказывал, что все было нормально – ни с кем в баре они не ссорились, никому ничего не должны. Просто хорошо посидели…

Но вот его друг Петр ничего не помнил о том вечере и ночи. Когда он выпил пиво, то в голове всё перемешалось. Потом он не помнил совершено ничего! Ни где был, ни что делал – полный провал в сознании. Странно. Однако чего по пьянке не бывает…

В тесном коллективе посольства ничего не проходит незамеченным. Особого разбирательства по данному факту не было. Дело ограничилось постановкой на вид на партийном собрании с устной офицерской резолюцией: если пьешь – то закусывай, не умеешь пить – не пей!

Об этом факте посольский контрразведчик также сообщил полковнику Седову.

Тут было над чем задуматься. Седов отлично понимал – нехорошо, если обычный сотрудник посольства выпьет в городе лишнего, если перепьет разведчик – это уже небольшое ЧП. Но если разведчик, находясь на чужой территории, выпил и не помнит, что с ним потом было, – это повод для разработки на всю оставшуюся жизнь. Ведь никто не может поручиться, что в это время он не побывал в руках иностранных спецслужб, где мог быть скомпрометирован, подвергался шантажу, разведывательному опросу под воздействием спецпрепаратов или даже был завербован.

Что касается шифровальщика, то, если его кто-то смог «разговорить», последствия могли оказаться очень серьезными.

Седов усомнился, что столь подозрительная ситуация могла возникнуть случайно и закончиться так просто. Он организовал с Афанасьевым встречу в городе, подальше от всевидящих глаз посольских сотрудников и, после длительного разговора «по душам», сумел «расколоть» его и выудить правду о происшедшем.

– Товарищ полковник! Поймите меня правильно, я ни в чем не виноват, но обстоятельства сложились так, что если бы я рассказал офицеру безопасности посольства всё, как было, мне никто бы не поверил! Меня с женой в тот же день откомандировали бы в Москву. Там стали гонять по кабинетам и допрашивать. В результате уволили бы без пенсии. И что, кому от этого стало бы лучше? Мне – однозначно хуже! И для ГРУ – тоже одни неприятности. А вреда я не причинил никому, кроме как себе и этому подполковнику. Он – тварь еще та! Ведь это он меня подставил! Напоил и хотел подсунуть в лапы американцам! – начал откровенничать капитан.

– А почему ты думаешь, что это были американцы? – уточнил Седов.

– А потому, что они говорили на английском как американцы. Я хорошо знаю английский, но за время предыдущей командировки в США научился отличать американское произношение. Среди них был старший по имени Джон, который пытался завербовать меня. Шантажировал, говорил, что мне подмешали в пиво какой-то препарат, после чего я уже наболтал им много лишнего. Если откажусь, они подбросят пленку с видеозаписью офицеру безопасности посольства.

Но я не выдал ничего и на вербовку не пошел. Двинул этому Джону по физиономии, он – с копыт. А другой попытался достать пистолет, так я ему пивной кружкой по голове. Кружка вдребезги, а он ничего, пытался сопротивляться, так я ему ногами добавил. И бежать… Вот и всё.

– А где был в это время Сметанин?

– Не знаю. Рядом с американцами его не было. Может, сбежал и бросил меня, а, может, прятался где-то рядом. Сейчас мне кажется, что я слышал за стеной его голос, но не уверен…

– Кому рассказал об этом в посольстве?

– Никому. Жене тоже! Я что, дурак? Как учил папаша Мюллер: «Что знают двое, то знает свинья»!

– И контрразведчики посольства не раскололи?

– Так, поспрошали поверхностно и забыли… Им ведь тоже не нужно лишнее ЧП, да еще с шифровальщиком. Их за это по головке не погладят. Могут и откомандировать на родную землю вместе со мной.

– А со Сметаниным потом как?

– Встретил его в укромном углу – и в морду. Ото всей души! Он потом две недели физию пудрил…

– И что он сказал обо всем этом?

– Ничего. Мы с ним больше не разговаривали. Не о чем, да и лишние разговоры на эту тему – себе дороже!

– Ну, спасибо, что рассказал. Как говорится, облегчил себе душу и для нас внес ясность…

– Какая ясность? Если честно, мне до сих пор ничего не ясно, – печально признался шифровальщик. – Что теперь со мной будет?

– Хуже того, что уже произошло, не будет точно. Я тебе обещаю, что лично разберусь с этой ситуацией, и наказания ты не получишь.

– Спасибо, товарищ полковник! А меня откомандируют в Союз? – просительно спросил шифровальщик.

– Не могу гарантировать, но ближайшее время точно не откомандируют…

– Большое спасибо. А здесь, в посольстве, об этом станет известно? – Этот вопрос интересовал шифровальщика меньше, чем немедленное откомандирование в СССР, но психологически ему не хотелось, чтобы все сотрудники посольства обсуждали его пьяный залет с непредсказуемыми последствиями.

– Будем считать, что об этом мы договорились! Пока… – попрощался с ним Седов.

Теперь полковник Седов возвращался в Москву с уверенностью, что контрразведчики взяли верный след.

Первое официальное представление Виктора заместителю министра обороны – начальнику Главного управления кадров Ивану Николаевичу Шкадову руководством Первого отдела военной контрразведки было не в счет. Вскоре пришлось впервые зайти к нему для решения практического вопроса лично. Он потом не мог даже вспомнить, что это был за вопрос, да и не в этом дело, вопросов потом было много, и касались они, как правило, судеб конкретных людей. Здесь важно, как именно Шкадов принял незнакомого ему военного контрразведчика в звании майора.

Виктор зашел в большой кабинет начальника ГУК с некоторой неуверенностью. Как всякий кадровый офицер, учившийся в училище, затем служивший в армии, он испытывал инстинктивное чинопочитание к генералам с большими звездами. Представился, как положено по уставу:

– Старший оперуполномоченный КГБ майор Дмитриев.

Шкадов пригласил его сесть. Виктор сел за приставной стол слева от заместителя министра и стал излагать суть вопроса. Генерал армии, удобно устроившись в кресле напротив, закрыл глаза и молча внимательно слушал. Могло даже показаться, что он задремал. Минут через десять Виктор закончил излагать суть вопроса и замолчал. Шкадов, не меняя позы, тоже продолжал молчать. Виктор вновь стал говорить, развивая ту же тему более подробно. Прошло еще минут пять. Виктор вновь закончил свой монолог. Шкадов упорно продолжать молчать.

Уже волнуясь, но стараясь не подавать виду, контрразведчик начал излагать свои взгляды на близкие к теме обсуждения проблемы. Это продолжалось, как ему показалось, еще минут пять-семь. Потом, думая об этом забавном и поучительном эпизоде, ему очень интересно было узнать, Шкадов сам придумал такой метод проверки способностей собеседников или просто перенял его от кого-то. В любом случае это интересный пример… если только он не касается тебя лично.

Даже имея до этого большой опыт общения с маршалом Москаленко и его высокопоставленными генералами, такого неожиданного и, к счастью, благополучно закончившегося приема от Шкадова он не ожидал. Пришлось максимально собраться и проявить выдержку. Наконец Иван Николаевич открыл глаза, посмотрел на Виктора с некоторым интересом, встал из кресла, улыбнулся и, неторопливо прохаживаясь по просторному кабинету, стал подробно и достаточно откровенно излагать свои мысли.

С этого момента Шкадов признал майора Дмитриева не только как оперработника КГБ, обслуживающего ГУК, но и в качестве офицера для поддержания связи между руководством Минобороны и КГБ. Аналогичную проверку, пусть в другой форме, приходилось проходить всем сотрудникам центрального аппарата военной контрразведки, общавшимся с высшим руководством Минобороны.

Армейские генералы, прежде чем занять свои высокие кабинеты, прошли большой жизненный путь, служа в гарнизонах и штабах, и за это время они повидали немало особистов, рядовых и начальников, и каждый оставил у них в памяти свой след, не всегда приятный. У каждого был свой «скелет в шкафу», о котором мог знать контрразведчик, и это не прибавляло радости в общении с ним. Но служба есть служба, и они обязаны были совместно решать государственные вопросы в интересах службы, по большому счету на благо Родины.

Как уже было сказано, генерал армии Шкадов был чрезвычайно опытным военачальником, кадровиком и одновременно изощренным царедворцем, вхожим в административный отдел ЦК КПСС. Однако работа заместителя МО по кадрам предполагала также участие в столь широком спектре вопросов, что не допустить ни одной ошибки было просто невозможно. Допускал их даже Шкадов.

Итак, в июле 1983 года в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС поступило анонимное письмо (подписанное «офицерами ГСВГ»), в котором Иван Николаевич Шкадов обвинялся в протекционизме и других грехах. Первое – «сыновья маршала Соколова, генерала армии Попова и зять генерала армии Сухорукова быстро продвигаются с должности на должность, и все воинские звания им присваиваются досрочно».

Второе – национализм. «По указанию т. Шкадова и других генералов ГУКа в войска поступило строгое указание – хохлов не выдвигать. Вследствие этого ряд генералов-кадровиков требует хохлов не представлять, ранее направленные представления возвращают назад или лиц украинской национальности вызывают на беседу в ГУК, чтобы «зарезать». На приемных экзаменах в военные академии один из генералов ГУК лично «отсевал» хохлов, требуя ставить им двойки».

В заключение этого анонимного послания содержался убийственный для Шкадова пассаж – «А товарищ Шкадов ведь депутат Верховного Совета СССР от Украины! Кощунство! С этими людьми мы не хотим быть в одной партии, поэтому и обратились именно к Вам! Всего написать не в состоянии, все это требует хорошей проверки».

Если бы эти факты оказались соответствующими действительности и их кто-либо смог бы подтвердить, то Шкадова ждали бы очень серьезные последствия – от взыскания до понижения в должности.

Однако и факты были неоднозначными, и ответ, который был подготовлен в ГУК и направлен в КПК за подписью самого Шкадова, содержал достаточно убедительное опровержение изложенных в письме обвинений. Что касается сыновей маршала Соколова и родственников генералов армии Попова и Сухорукова, то они действительно росли по должностям успешно, как, впрочем, и все дети других маршалов и генералов. В армии даже существовал анекдот, основанный на реалиях армейской жизни:

Вопрос: Может ли сын генерала стать генералом?

Ответ: Может.

Вопрос: А маршалом?

Ответ: Нет.

Вопрос: Почему?

Ответ: Потому что у маршалов есть свои дети!

Но упрекнуть какого-то конкретного генерала или, тем более, обвинить в злоупотреблении служебным положением в связи с протекционизмом в отношении своих детей было невозможно. Закон запрещал офицерам только служить в прямом подчинении у родителей-генералов, но они служили в подчинении у друзей этих генералов, и все официальные представления на их досрочные воинские звания и назначения на вышестоящие должности писались другими генералами.

Словом, все было законно с точки зрения буквы закона. Другое дело, что множество других военнослужащих в армии видели и понимали все это, но противопоставить что-то реальному и циничному протекционизму никто не мог. Не менее глупо (для тех, кто знал об этом) было и жаловаться в ЦК или КПК при ЦК КПСС на генеральский протекционизм. Ведь там работали или проходили службу те же генералы-политработники, которые раньше служили в армии и в настоящее время были связаны с армейскими верхами самыми тесными узами дружбы и взаимной круговой поруки.

Однако по второму вопросу письма – о национализме, прав был скорее Шкадов, а не те, кто на него жаловался, хотя Шкадову и пришлось оправдываться и подтасовывать для этого факты.

Шкадова обвиняли в том, что он требовал меньше продвигать по службе офицеров и генералов украинской национальности. В действительности дело обстояло так, что партия требовала придерживаться примерного соответствия численности офицеров в армии и на различных должностях с относительной численностью их национального состава в структуре населения СССР.

Однако к тому времени за годы нахождения во главе Министерства обороны маршалов Малиновского и Гречко большое число заместителей министра и командующих военными округами были украинцами, а они в свою очередь продвигали по службе в первую очередь также своих земляков. Это приняло столь массовый характер, что «засилие» на руководящих должностях в армии лиц украинской национальности становилось слишком заметным и расценивалось как несправедливость большинством офицерского корпуса.

Таким образом, действия Шкадова были объективно правильными, но уязвимыми с точки зрения нашей иезуитской национальной политики. Поэтому в ответе, данном Главным управлением кадров в КПК, был приведен представленный в нужном свете анализ соотношения офицеров по национальному признаку. Из него следовало, что украинцы в армии не ущемляются, наоборот, их больше и по соотношению с другими национальностями, и по наличию на высших командных должностях.

Кажется, ответ всех удовлетворил. Однако после этого, чтобы избежать возможных провокаций, Шкадов дал команду приближенным, находящимся в приемной, не пропускать к нему генералов и офицеров с портфелями. Выглядело это эффектно, хотя и дураку было ясно, что тот, кто хочет дать или получить взятку, гораздо успешнее могут сделать это не в здании ГУКа, а, например, где-то в городе или на квартире. Но тем не менее…

По сложившемуся у Виктора твердому убеждению, дело здесь было не столько в протекционизме каких-то конкретных лиц, а в аморальной, негуманной, недемократичной, как принято сейчас говорить, природе самой власти. Известно, что власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно, но что еще страшнее – очевидно, что власть не может не развращать. Дело лишь в том, что у одних людей иммунитет к развращению властью сильнее, у других слабее, а у третьих он отсутствует вообще. Только людям совестливым, которых меньшинство, свойственно сомневаться в обоснованности, целесообразности и справедливости своих поступков.

Как-то в период перестройки недавно назначенный вместо Шкадова заместителем министра обороны генерал армии Сухоруков вызвал Виктора и задал конкретный вопрос:

– Насколько правомерно мы отстранили по информации КГБ от заграничной командировки одного из командующих армией, не нарушили ли мы при этом права человека?!

Очевидно, что обиженный генерал пожаловался кому-то из руководства страны, а те переадресовали жалобу Сухорукову. Виктор подумал и аргументировал совместную позицию КГБ и кадров Минобороны так:

– Мы ничего не нарушили – этот генерал должен был командироваться за границу по линии Министерства обороны, но он не соответствует требованиями приказов Минобороны, предъявляемым к военнослужащим, командируемым за границу. Он злоупотреблял спиртными напитками, вел аморальный образ жизни, приворовывал…

– А как же права человека, в частности, право на выезд всех наших граждан за границу, о котором говорит Горбачев? – засомневался Сухоруков.

– Мы же не запрещаем ему выехать за границу в качестве туриста, поэтому его личные права никак не ущемляются. Но военнослужащего с такой характеристикой командировать за границу нам запрещено приказами министра обороны, – ответил Виктор.

Сухоруков облегченно вздохнул, очевидно, соображения контрразведчика показались ему убедительными и рассеяли сомнения в том, не перегнул ли он палку, отстранив генерала от поездки. Дело усугублялось тем, что этот генерал перед выездом был освобожден от должности командующего армией и на его место уже был назначен другой человек. Теперь его надо было куда-то деть, причем с такой неудачной характеристикой.

Как большинство генералов с большим числом звезд на погонах, Сухоруков не склонен был либеральничать с подчиненными, но одновременно не хотел выглядеть несправедливым, особенно в должности заместителя министра обороны по кадрам.

В другой раз он поинтересовался у Виктора:

– Как следует понимать и в чем в общих чертах может выражаться протекционизм в армии?

Вопрос этот был актуален в стране и в принципе понятен каждому советскому человеку. Протекционизм – это злоупотребление должностного лица своим служебным положением в пользу своих знакомых или незнакомых…

– Я подумаю и постараюсь сформулировать. Мне это самому интересно, – пообещал Виктор.

Он ушел в свой кабинет, посидел, поразмышлял, проверил свои соображения в беседах с рядом генералов, чье мнение ценил. На следующий день, набросав в рабочем блокноте несколько тезисов о протекционизме, зашел к Сухорукову.

– Дмитрий Семенович! Все говорят о протекционизме, но нигде нет научного разъяснения, что это такое. На Западе протекционизм – это преимущество в продвижении на рынок собственных товаров. А у нас… сами знаете, его не должно быть, как, например, «в СССР нет секса…». Поэтому предлагаю следующую классификацию.

Согласно сложившейся практике протекционизм может проявляться в различных формах:

– в отношении родственников и земляков;

– по национальному признаку;

– среди однокашников по училищу или академии:

– в отношении сослуживцев и друзей;

– на основе личной симпатии:

– из корыстных соображений – по принципу сделки «ты мне – я тебе»;

– и явно преступный, который в Уголовном кодексе называется взяткой…

Сухоруков с интересом выслушал, возможно, что это как-то проясняло для него ситуацию, но прямо взять и применить это в практической борьбе с протекционизмом в Вооруженных силах СССР было невозможно.

Для того чтобы официально заявить о том, что в Советской армии существует протекционизм не как отдельные случаи, а как явление, да еще в таких «страшных» формах, надо было получить одобрение на самом верху. Поэтому он обогатил себя знанием теории и посчитал, что лучше об этом и не думать всерьез. В те годы ни одна бумага не выдержала бы того, чтобы на ней могли быть написаны такие кощунственные для армейской действительности слова.

Однако, когда у властей предержащих появлялось желание что-то сделать для своего блага, средства для решения этих проблем находились всегда. Например, в октябре 1990 года в Группу генеральных инспекторов Министерства обороны был назначен член Политбюро Зайков. При этом руководители государства и Министерства обороны сознательно пошли на явные нарушения буквы закона – положения о ГГИ.

Так, в ГГИ должны были проходить службу только военачальники в ранге не ниже генерал-полковника, Герои Советского Союза, получившие это звание в годы ВОВ и служившие в то время в должности не ниже командующего армией, а Зайков в армии никогда не служил и имел воинское звание «старший лейтенант запаса».

Однако ЦК КПСС мотивировало возможность такого назначения тем, что «он длительное время руководил оборонными отраслями промышленности, уделяет постоянное внимание проведению научных исследований по созданию новых образцов вооружения и военной техники, принимает активное участие в разработке концепции строительства и реорганизации Вооруженных Сил СССР…».

В соответствии с решением Президента СССР от 20 октября 1990 г. № ПС–897с министр обороны назначил своим приказом т. Зайкова Л.Н. консультантом ГГИ МО СССР с окладом денежного содержания 900 рублей в месяц.

За годы, прошедшие после августа 1991 года, в России изменилось многое, но только не стремление властолюбцев и авантюристов к высоким должностям и званиям. Если Горбачева и Ельцина удержали от возможного соблазна стать генералами осторожные советники или элементарный здравый смысл, то другие использовали имевшиеся возможности максимально. Например, в 1996 году около двухсот депутатов Государственной Думы и большое число государственных чиновников одновременно получили очередные воинские звания в запасе.

Так, «сокол» ЛДПР Жириновский за три года превратился из капитана в полковника запаса, хотя в запасе положено получать очередное звание только по прошествии двух сроков. Если следовать букве закона, то для получения звания полковника ему пришлось бы ждать более десяти лет. Но его, как политика, еще можно понять – в истории многие диктаторы были «черными» полковниками, генералами и даже генералиссимусами. Но в России за два года умудрился получить по два очередных офицерских звания в запасе и шоумен Якубовский. Можно понять, что на его «поле чудес» можно откапывать все, что угодно, но звания-то ему зачем?

Впрочем, возможно, что Горбачев с Ельциным удержались от соблазна стать генералами или маршалами просто потому, что в избытке компенсировали это другими пышными титулами. Горбачев – генеральный секретарь ЦК КПСС и первый Президент СССР, нобелевский лауреат и «лучший немец»… Ельцин – первый всенародно избранный президент независимой (?!) России, Верховный Главнокомандующий ВС России, отец реформ, демократ и гарант Конституции, написанной лично для него. Этого и так сверх меры! Потому они, возможно, так и останутся в истории ненастоящими полковниками.

По-разному, иногда странно и трагично, заканчивались судьбы многих заместителей МО по кадрам – начальников ГУКа. Генерал армии Шкадов по достижении предельного возраста ушел в Группу генеральных инспекторов. Незадолго до этого в разговоре с Виктором (помня о том, как они были свидетелями увольнения в запас Цинева) он затронул тему своего ухода в отставку. Видимо, посчитал не лишним объяснить лично причины отставки и выдвинуть собственную версию, чтобы это не сделали за него другие.

Доводы Ивана Николаевича сводились в основном к тому, что он назначает и увольняет всех должностных лиц в Министерстве обороны и со многими из них ему приходится вести личные беседы на эту тему. Однако становится неудобным предлагать другим увольняться в запас по возрасту, в то время как сам он гораздо старше них. Кроме того, перестройка в стране и начало реформ в армии тоже требуют притока новых людей.

Виктор согласился с тем, что это достаточно серьезные причины для принятия самостоятельного решения об уходе в отставку, так как психологически было бы гораздо труднее пережить этот момент, если уволиться предложит кто-то другой. На том и расстались.

Жизнь настолько сложна, а судьба коварна и непредсказуема, что перед ними пасуют справедливость и оказываются бесполезными многолетние героические усилия отдельного человека.

Генерал армии Шкадов был активным участником ВОВ, которую закончил в должности командира отдельной танковой бригады.

С 1964 по 1967 год находился в длительной командировке на Кубе в качестве старшего группы советских военных специалистов – главного консультанта Министерства Революционных вооружённых сил Республики Куба и сыграл большую роль в период Карибского кризиса и в строительстве современных кубинских вооружённых сил.

В 1978 году удостоен звания Героя Советского Союза.

В 1985 году в связи с достижением предельного возраста он был освобожден от должности заместителя министра обороны по кадрам и назначен советником в Группу генеральных инспекторов.

15 февраля 1991 года он трагически погиб. По странному и чудовищному стечению обстоятельств генерал армии Шкадов, Герой Кубы, был сбит автомобилем под управлением кубинского дипломата на улице Фрунзе. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

На следующий день после возвращения Седова в Москву Сметанин был взят в разработку. Руководить завершающим этапом разработки поручили начальнику Первого отдела полковнику Малахову.

С санкции руководства и прокуратуры на квартире Сметанина была установлена специальная техника. К работе были подключены все оперативники Второго отделения, «технари» из ОТУ КГБ и сотрудники «семерки».

Был летний солнечный день. Москва просыпалась рано, люди спешили по своим делам, на работу и на занятия в учебные заведения. В это время согласно плану операции все оперативники, задействованные в операции, заняли свои места. Как только мать жены Сметанина ушла в поликлинику, «технари» со страховавшими их контрразведчиками вошли в её квартиру на Чертановской улице, и работа началась. Видеокамеры надо было установить не только в жилых комнатах, но и в ванной.

В поликлинике вход и выход тещи Сметанина страховал майор Перминов. На улице – группа «семерки». Перед домом в оперативной машине в форме капитана милиции сидел самый находчивый контрразведчик отдела майор Сергей Цветков.

Прошел час, другой… Казалось, что всё идет по плану. В такие моменты, когда оперативники контрразведки, находящиеся в постоянном напряжении, естественно, начинают расслабляться. Тут зачастую и возникают неожиданности.

Так и случилось. Водитель машины «семерки» вышел размять ноги и случайно увидел выходящую из поликлиники тещу Сметанина. Он мгновенно сообщил об этом старшему группы, тот Перминову. Оказалось, что все они «проворонили» выход женщины из поликлиники. Почему это произошло, начальство так и не смогло выяснить. Скорее всего, Перминов на мгновение отвлекся и не заметил родственницу Сметанина…

Дальше события развивались стремительно. «Семерка» теперь контролировала каждый шаг «объекта». Полковник Малахов предупредил группу, работающую непосредственно на квартире, и потребовал ускорить установку техники, а майору Цветкову поставил задачу – перехватить «объект» на подходе к дому и любым путем держать её до команды «отбой».

Сергей вышел из машины и увидел, что метрах в ста к дому медленно идет усталая женщина – теща Сметанина. Впереди и сбоку от неё незаметно страхуют сотрудники «семерки».

Сергей решительно поправил на голове форменную милицейскую фуражку и «вошел в образ». Через минуту он подошел к ней и с озабоченным видом поинтересовался:

– В вашем районе произошло ограбление с убийством. Преступник, возможно, живет в вашем доме. Я расследую это происшествие. Не можете ли вы уделить мне несколько минут?

– Конечно. Если я могу вам чем-то помочь, – согласно кивнула женщина.

– Тогда, пожалуйста, пройдемте в мою машину, – Сергей взял женщину за локоток и вежливо, но настойчиво усадил её в машину.

Остальное было делом техники, но не совсем.

Минут сорок Сергей расспрашивал её обо всем подозрительном, что происходило в этом районе, даже начал набрасывать словесный портрет преступника. Однако прошло слишком много времени. Усталая после посещения поликлиники женщина просто захотела в туалет, но пока стеснялась сказать об этом оперативнику. Сергей чувствовал это, и тоже начинал нервничать.

Он видел, как из подъезда вышли «технари», значит, они свое дело сделали. Минут через пять вышли и оперативники, страховавшие их. Но команды «отбой» не было. Прошло еще несколько томительных минут, и когда Сергей почувствовал, что женщина уже «достигла точки кипения», он выпустил её из машины.

Когда контрразведчики стали «сворачиваться» и в машину сел полковник Седов, вконец измотанный Сергей проворчал:

– Я держал её, сколько мог, почему не было команды «отбой»?

– Надо было держать и дальше! – в сердцах ответил ему начальник.

От обиды Сергей готов был выругаться матом, но сдержался.

Оказалось, что полковник Седов был сердит на кого-то не зря, он словно чувствовал, что что-то было сделано не так. К сожалению, предчувствия его не подвели. Когда он приехал на Лубянку и получил первую сводку «прослушки», там была распечатка возгласа тещи Сметанина, вошедшей в ванную комнату:

– Странно, очень странно, я всегда, уходя из дома, поворачиваю кран из умывальника в ванную… А сейчас он не на месте – повернут в раковину!

«Всё, это провал, расшифровка мероприятия», – подумал Седов. Когда он зашел с этой новостью к Малахову, тот, помолчав минуту, выдал решение:

– Наверх об этом не докладывать! До приезда Сметаниных еще три дня. Возможно, она не совсем уверена, что перед уходом повернула кран в обычное положение. Кроме того, за три дня до приезда зятя она может забыть об этом…

– Может быть, – неуверенно согласился Седов.

Так и произошло. Полковник Малахов не ошибся и на этот раз. Теща Сметанина не вспомнила о том, что контрразведчики не поставили кран в ванной на место.

Зато она вспомнила об этом спустя год, в самом неподходящем месте. В процессе судебного заседания в здании Верховного суда на улице Воровского, где проходил суд над Сметаниным, лицом к лицу столкнулись теща Сметанина и майор Цветков (знакомый ей как капитан милиции!). Несмотря на то, что прошел год и Сергей был в гражданской одежде, она безошибочно узнала своего недруга и закричала:

– Вот он, этот капитан, который подкараулил меня у дома.

Немногочисленная публика у входа в зал заседаний недоуменно наблюдала за этой сценой. Всегда находчивый Цветков от неожиданности на этот раз ограничился тем, что изобразил на лице непонимание, махнул на кричавшую женщину рукой и молча ретировался…

Между тем телефонные разговоры приехавшего в Москву Сметанина прослушивались на службе и дома. Контрразведка обеспечила также контроль за ним еще до отъезда в Москву, в Лиссабоне, с целью недопущения его бегства на Запад. При этом руководителю аппарата военного атташе была поставлена задача – вплоть до выезда Сметаниных в отпуск в Москву он должен был относиться к нему благожелательно. Задача была предельно проста и однозначна – пока Сметанин находится за границей, ничто не должно было его спугнуть или насторожить. А дома его уже ждали.

Тщательный контроль за Сметаниным позволил группе разработчиков еще до приезда Сметаниных в Москву получить определенные свидетельства того, что он не только работает на иностранную разведку, но и реально осуществляет подготовку к бегству на Запад.

В разговорах с рядом сослуживцев он негативно высказывался о положении в СССР, о деятельности КПСС и российских спецслужб. Однако на фоне начавшихся в стране процессов перестройки и гласности, когда многие советские СМИ наперегонки марали историю своей страны черной краской, однозначно судить о его намерениях только по фрондерству было несколько преждевременно.

Было также зафиксировано, что по поручению Сметаниных родственники в Москве срочно занялись распродажей их имущества. Наконец, Наталья Сметанина в телефонном разговоре с родственниками поделилась с ними намерением после отпуска забрать с собой дочь для продолжения учебы за границей.

Каждый из этих фактов в отдельности был значимым, но не давал оснований делать окончательный вывод о том, что Сметанин является шпионом, работает на иностранную разведку и собирается бежать на Запад.

Но в совокупности уже не вызывало сомнений, что дело идет к развязке. Оставалось только поймать шпиона с поличным, обезвредить, предать суду, а его хозяев из ЦРУ вывести на чистую воду.

Во время очередного доклада полковник Седов поделился с руководителем разработчиков Ткаченко собственным опытом разработки шпионов.

– Ты застал, Степан Анатольевич, время, когда в Первом отделе была создана группа по взаимодействию со Вторым главком для участия в работе по делам о шпионаже. Дело в основном касалось объективной стороны преступления, то есть оценки – составляют ли выдаваемые шпионами сведения государственную тайну. Ведь если в процессе следствия и суда выяснится, что не составляют, то рассыпается фабула обвинения, и шпионажа как такового нет! (Руководство Второго и Третьего главков выделило для этого троих опытных сотрудников военной контрразведки, в число которых входил и подполковник Седов. Мне было поручено выступать в качестве эксперта в деле разработки на инициативника «Х», который ранее служил в армии.

По имеющимся в деле материалам было видно, что он собрал и рассчитывал выдать американской разведке сведения о северном космодроме «Плесецк» и об объектах «С» – двух арсеналах, где хранились ядерные боеголовки к стратегическим ракетам. В зависимости от точности и конкретной привязки к местности эти данные, несомненно, должны были составлять государственную тайну. От военной контрразведки требовалось оценить эти данные безошибочно.

Проблема состояла в том, что инициативник выдавал данные по частям, рассчитывая тем самым увеличить вознаграждение, а Второй главк не спешил информировать о получении новых данных своих коллег из военной контрразведки. Как это и бывает, дотянули до последнего момента.

В день предполагаемого ареста на месте последней встречи шпиона и американского разведчика, роль которого выполнял оперативный сотрудник КГБ, собралась большая группа ответственных за операцию лиц. В машине, где стояла аппаратура слежения за шпионом, велась запись переговоров из машины дипломата, которая транслировалась по громкой связи всем присутствовавшим.

Здесь собрались начальник Первого отдела Московского управления КГБ полковник Алидин (сын начальника УКГБ генерал-полковника Алидина), начальник группы из «Альфы» 7-го управления КГБ, технари из 12-го отдела и я.

Переговоры шпиона и «дипломата-разведчика» длились долго. Мы слышали, что шпион, постепенно выкладывая из портфеля документы и топографические карты, давал подробные пояснения по каждому документу. Представитель американской разведки постоянно требовал уточнения и конкретизации по каждому документу и факту, а шпион старался подчеркнуть важность передаваемых материалов и повысить их ценность.

По ходу их диалога было понятно, что торг подходит к концу и надо принимать решение о том, арестовывать шпиона сейчас или нет. Решение в первую очередь зависело от того, выдал шпион данные, которые составляют государственную тайну, или нет.

И тут полковник Алидин, руководивший операцией, обратился ко мне с вопросом:

– Арестовываем или нет?!

Все, кто был в машине, также молча смотрели на меня. Возникла пауза. До этого момента меня никто не предупредил, что решение о том, арестовывать объект или нет, буду принимать лично я и прямо сейчас. Я предполагал, что после задержания мне покажут материалы, я оценю их лично, потом мы покажем их в Восьмом управлении Генштаба, где дадут официальную оценку о степени секретности.

Принимая решение сейчас, я брал на себя большую ответственность. Если сказать, что шпион не выдал данных, достаточных для ареста, то операция будет отложена на неопределенное время и с непредсказуемыми последствиями. Если дать «отмашку» и арест будет произведен немедленно, а потом выяснится, что шпион не выдал гостайну, то на следствии и суде его оправдают и дело разработки – «коту под хвост»! За это уж точно по головке не погладят…

– И как вы поступили? – с неподдельным интересом спросил Степан.

Он живо представил себя в тот момент на месте полковника Седова и от этого мурашки пошли по коже.

– Я мгновенно прокрутил в голове всё, что слышал во время трансляции разговора шпиона и дипломата, оценил, что, скорее всего, гостайна там есть. Взвесил риск ошибки и её последствия. По всему выходило, что логичнее было арестовывать…

Как только я произнес сакраментальное: «Надо арестовывать!» – Алидин дал команду руководителю «семерки», и мы услышали, как неподалеку раздался легкий шум, послышались приглушенные голоса, а затем отъехала автомашина. Это за скрытыми от нас деревьями и кустами сотрудники подразделения «Альфа» произвели задержание очередного шпиона.

Через несколько минут нам сообщили, что шпион задержан и его везут в Лефортово.

Мы тоже поехали на Лубянку. Сотрудники Московского УКГБ – в свою «Управу», а я – на седьмой этаж дома два. Всю дорогу до Лубянки я думал, что скажут следователи в Лефортове, когда на их стол лягут изъятые у объекта вещественные доказательства шпионской деятельности? Что скажут об этом в 8-м главном управлении Генштаба?

Естественно, своему руководству я доложил, что операция по задержанию инициативника прошла успешно. Мне сказали дежурное «спасибо», никто ведь не догадывался о моих тревогах и сомнениях. Ночь тоже спал плохо. Потом успокоился. А через некоторое время нам официально объявили, что шпиону предъявлено обвинение. Через месяц по решению суда он получил 10 лет колонии строгого режима.

Казалось бы, конец этой истории оптимистический, но для себя я сделал вывод, что во всех наших делах надо сто раз продумать все возможные варианты развития событий и столько же раз перестраховаться. Хотя никто гарантии не даст и в этом случае. Для чего я это тебе рассказал? – подытожил свой монолог полковник.

– Я понял. В этом и в последующих делах мы, разработчики, должны стремиться предусмотреть любые неожиданности. И еще – чаще советоваться со старшими, более опытными чекистами! – убежденно произнес Степан Анатольевич.

– Вот и действуй! – доброжелательно махнул ему рукой по направлению к выходу из кабинета полковник Седов.

Вскоре Ткаченко предстояло принять активное участие в разработке матерого шпиона генерала ГРУ Полякова. Генерал-лейтенант Дмитрий Поляков («Бурбон»), агент ЦРУ и агент «Топ Хэт» ФБР в 1961–1986 гг. выдал 19 советских разведчиков-нелегалов, 150 агентов-иностранцев и расшифровал более 1500 офицеров ГРУ и КГБ. Был разоблачен Первым отделом военной контрразведки и арестован в 1986-м. Расстрелян по приговору суда в 1988 году. Долгое время носил на Западе почетный титул лучшего американского шпиона. Когда президент США Рейган обратился к Горбачеву с просьбой о помиловании Полякова, было уже поздно.

Работа в Первом отделе военной контрразведки была характерна той особенностью, что все его сотрудники в большей или меньшей степени участвовали в работе совещаний высшего руководства Министерства обороны и КГБ. В том числе в обязательном порядке в обеспечении безопасности парадов на Красной площади, официальных приемов и других важных мероприятий и, следовательно, по роду службы общались с высшим руководством КГБ и армии.

Наиболее сложной миссией в военной контрразведке считалось сопровождать первого заместителя председателя КГБ генерала армии Цинева. Дело было в том, что он, длительное время занимая высокое место в иерархии военачальников, до малейших деталей знал протокол различных официальных мероприятий и свое место в нем. Проблема состояла в том, чтобы проконтролировать и обеспечить как минимум «статус кво», которым обладал «ГК», и по возможности поднимать его положение и роль в этом процессе на более высокую ступень.

Невыполнение этой задачи каралось разносом со стороны начальства или переводом на другую должность с понижением, а обеспечение могло быть замечено и поощрялось похвалой или возможным повышением по службе. Словом, это было обязательным условием службы почти на всех должностях в Первом отделе.

Конкретно это выражалось в том, что контрразведчики должны были обеспечивать для «ГК» приглашения на различные официальные мероприятия за подписью высшего должностного лица Минобороны и разместить генерала армии за столом президиума на почетном месте. Сопроводить от кабинета в здании на Лубянке до места проведения мероприятия, представить высшим должностным лицам Министерства обороны и постоянно находиться вблизи, чтобы выполнить возможные поручения, то есть связать с кем-либо по телефону, обеспечить подачу автомашины строго к моменту его предполагаемого отъезда.

Это было превращено в своего рода ритуал. Одни контрразведчики эту работу любили и старались как можно чаще попадаться на глаза начальству. В большинстве случаев это способствовало им в продвижении по службе. Начальство всегда выдвигает тех, кого знает лично. Могло и не повезти, если совершишь оплошность. Ну, это как карта ляжет…

Меньшая часть оперативников не любила процесс вращения вокруг высокого начальства и предпочитала этому занятие конкретной черновой работой. Со временем склонность к тому или иному амплуа достаточно явно можно было прочитать на лице, в осанке и в интонациях голоса сотрудников, регулярно участвовавших в подобных мероприятиях, со всеми вытекающими последствиями.

К примеру, на приемах в Кремле в честь выпускников военных академий, которые традиционно проводились в июне каждого года, сопровождающий его сотрудник при входе «ГК» в здание Большого Кремлевского дворца должен был взять из его рук фуражку, обеспечить ее сохранность (если разместить ее на общей вешалке, то кто-нибудь из высшего генералитета по ошибке мог взять ее и уехать), а при выходе – вновь вручить Циневу.

Впрочем, в обеспечении успешности подобных мероприятий участвовало немало других подразделений КГБ. В Кремле это были сотрудники 9-го управления КГБ, конкретно – коменданты зданий в чине полковников.

Пришлось принять участие в этой деятельности и Дмитриеву. К счастью, его встречи с «ГК» были не столь частыми, но курьезов и серьезных моментов тоже хватало. Так, при первом выезде с ним на мероприятие из нового (серого) здания КГБ он прибыл к нему в кабинет, представился, и они вошли в лифт для руководства.

Далее последовала немая сцена. Виктор ранее не ездил на этом лифте и не знал, как пользоваться панелью управления, а «ГК», привыкший, что все делают за него, стоял и ждал, пока Виктор нажмет нужную кнопку. В конце концов он нажал, но не ту, что надо. «ГК» заметил это и, ни слова не говоря, нажал нужную кнопку сам.

Виктор ждал разноса за оплошность, но, к счастью, его не последовало. Тогда он зарубил себе на носу, что в таких ситуациях необходимо заранее предусматривать малейшие детали. Если бы только это было возможно…

Последние его встречи с генералом армии Циневым происходили при очень странных обстоятельствах. Как-то Дмитриеву поступила команда от руководства прибыть к «ГК» для доклада о работе Главной инспекции МО, которую он курировал. Виктор вошел в кабинет «ГК», стал докладывать, однако, недолго послушав его, Цинев попросил рассказать, как там служат маршалы и генералы армии после ухода с конкретных воинских должностей.

Пришлось разъяснить ему, что это совершенно разные организации. Есть Главная инспекция МО СССР, которая инспектирует войска, и есть Группа генеральных инспекторов, в которую назначаются вместо увольнения в запас особо отличившиеся за период службы маршалы, генералы армии, а также генерал-полковники из числа участвовавших в Великой Отечественной войне в ранге не ниже командующего армией и имеющих звание дважды Героя Советского Союза.

Цинев выслушал очень внимательно, но доклад никак не прокомментировал.

Вскоре всё прояснилось. Приблизительно месяц спустя Виктора снова вызвали к «ГК», который в самом начале предупредил, что их разговор является сугубо конфиденциальным. Виктор с удивлением отметил, что всегда уверенный в себе, резкий и суровый в общении с подчиненными, генерал армии заметно волнуется. Он посадил Виктора за приставной стол, достал из сейфа несколько (около десяти) исписанных от руки листов и положил перед Виктором со словами:

– Прочитайте и скажите, как к этому могут отнестись люди? (Он, скорее всего, имел в виду только сотрудников КГБ.)

Пока Виктор читал, «ГК» нетерпеливо ходил по кабинету и молчал.

Это был рапорт Цинева об увольнении. Трудно воспроизвести этот текст дословно, да в этом и нет необходимости, но суть рапорта сводилась к тому, что первый заместитель председателя КГБ подводил итоги своей поистине героической биографии, наполненной военной и политической деятельностью.

В годы войны он воевал в одной армии с Брежневым, и после этого их пути не расходились. Цинев и Брежнев были женаты на родных сестрах. Но все имеет свой конец. И первым умер Брежнев, Цинев был жив и состоял в должности первого заместителя председателя КГБ, но понимал, что его время прошло…

Поэтому в рапорте он писал, что возраст и здоровье ставят его перед осознанной необходимостью передать полномочия другим, более молодым и энергичным руководителям КГБ, а свое место он видит в Группе генеральных инспекторов МО (сокращенно звучало как ГГИ, а в военных кругах называлось «Райской группой»), будучи в составе которой он сможет передавать свои знания и опыт новым поколениям контрразведчиков.

Первые страницы Виктор читал внимательно, потом слова и их смысл стали расплываться. Настолько неожиданным было это событие. Первый зампред КГБ пригласил его и спрашивает, как оценят люди факт его увольнения из органов! Кроме того, надо было думать, что сказать…

Виктор последние листы читать не мог, но бегло просмотрел их и сымитировал, что закончил чтение. Цинев выдержал паузу и вновь спросил, как, по мнению Виктора (?!), в КГБ могут расценить его уход из руководства КГБ в Группу генеральных инспекторов?

Что мог ответить старший оперуполномоченный военной контрразведки в звании подполковника первому заместителю Председателя КГБ, генералу армии Циневу? Странно, но точно в такой же ситуации (исповедника) высокопоставленных чиновников ему потом пришлось оказываться неоднократно. И во всех случаях он делал одно и то же – говорил то, что действительно думал в эти минуты. То есть говорил правду, хотя и не всю.

Делал ли он это по наитию, в соответствии со здравым смыслом, принципами или по другим причинам? Думать об этом в такие моменты было некогда, а потом, по прошествии времени, любые рассуждения на эту тему обязательно будут выглядеть пристрастными…

Тогда Виктор сказал, что в КГБ Цинева знают как активного участника ВОВ, опытного высокопрофессионального контрразведчика, авторитетного партийного деятеля. И это мнение не изменится никогда! А что касается его увольнения, то это будет понято правильно – и главное состоит в том, что это самостоятельно принятое Циневым решение оставить должность в связи с возрастом. По крайней мере радоваться или злорадствовать по этому поводу никто не будет.

Кажется, Цинева удовлетворил такой ответ. В заключение он еще раз предупредил Виктора о конфиденциальном содержании разговора, а также что после увольнения он еще раз пригласит Виктора, чтобы проконсультироваться об условиях пребывания в Группе генеральных инспекторов.

Не успел подполковник Дмитриев прийти в свой кабинет, как раздался звонок от другого руководителя КГБ, который поинтересовался содержанием разговора c Циневым. Виктор, все еще находившийся под сильным впечатлением от встречи с Циневым, ответил, что «ГК» просил считать разговор конфиденциальным.

Большой начальник вновь задал свой вопрос, и когда Виктор снова упомянул о конфиденциальности, на том конце провода вспомнили «если не о всех матерях, то о некоторых конкретно», и ему был задан столь же конкретный вопрос:

– Он написал?!!

Дальше разыгрывать из себя святую невинность Виктор не стал и ответил:

– Да, написал…

Ему уже было ясно, что о предстоящем увольнении Цинева руководство КГБ было осведомлено и внимательно следило за процессом. Им требовалось только подтверждение того, что он написал рапорт. В таких обстоятельствах скрывать что-то и упрямиться, подчеркивая свою честность, было не только бессмысленно, но и опасно.

Слава Богу, что дополнительных вопросов не последовало. Трубку положили. Очевидно, начальство спешило доложить эту информацию наверх – не только председателю КГБ Чебрикову, но и генсеку Горбачеву.

Но на этом история не закончилась. Цинев был уволен из органов КГБ в ноябре 1985 года со всеми почестями и вскоре зачислен в Группу генеральных инспекторов. Теперь, после увольнения из КГБ, генерала армии Цинева необходимо было официально представить руководству Министерства обороны. По рангу это должен был сделать кто-то из заместителей председателя КГБ, однако сопровождать его для представления заместителю министра обороны по кадрам генералу армии Шкадову никто из чекистского руководства не захотел, и эта миссия бала возложена на Виктора.

Генералы армии Цинев и Шкадов были давно и коротко знакомы, поэтому никаких проблем и натянутости в этом визите не было. Проговорили они долго, а затем вызвали Виктора и Шкадов сказал:

– Мы посоветовались и решили, что я не поеду… Вы хорошо знаете Главную инспекцию, поэтому можете сопроводить Георгия Карповича и представить его там.

В дороге «ГК» поинтересовался:

– Мы будем заходить в «Третий дом» Министерства обороны с центрального входа или нет?

Виктор напрягся, почувствовав, что Цинев, которого не сопровождает никто из руководства КГБ и Минобороны, будет обижен, что его поведут в ГГИ не через центральный вход, но вынужден был сказать правду.

– Нет, не через центральный вход.

– Почему не с центрального? – по-детски обиженно поинтересовался Цинев.

Тут Виктор мгновенно нащупал ход, который мог смягчить этот неприятный для Цинева момент.

– В Группе генеральных инспекторов имеется свой персональный лифт, к которому надо подъезжать со двора здания, – объяснил он.

Чувствовалось, что генералу армии это не очень нравится, но больше возражать он не стал.

Приехали, Цинева принял один из руководителей ГГИ, маршал. Показали новый небольшой кабинет на двоих с генералом армии Алтуниным (кстати, у Цинева в Сером здании на Лубянке кабинет тоже был небольшим).

В новом кабинете у него был свой стол, шкаф и только обычный городской телефон…

Цинев красноречивым молчанием выразил свое недовольство. Тут же решили, что ему срочно будет поставлен телефон АТС-Р (спецсвязь МО), и никаких «кремлевок»!

Начальник секретариата, пожилой «разбитной» полковник, не один год опекавший выведенных в резерв маршалов и генералов армии, стал записывать адрес проживания «ГК» и спросил номер его домашнего телефона. «ГК» домашний адрес назвал, но вспомнить номер простого домашнего телефона так и не смог, сказалась многолетняя привычка звонить домой только по «кремлевкам–1 и 2».

Там, в добрых старых стенах советского «пентагона» на Фрунзенской набережной, он и проработал до 1992 года, когда, после провала ГКЧП, Группа генеральных инспекторов была ликвидирована. Лишь изредка он приезжал на Лубянку для посещения партийных собраний или написания страниц мемуаров, которые так никто не увидел вплоть до 1998 года. Умер генерал армии Цинев 31 мая 1996 года.

Несомненно, что был он выдающейся личностью своего времени, многолетним верным соратником Брежнева, унесшим в своей памяти столько тайн и интриг Кремля и Лубянки, которых хватило бы на десятки романов и кинофильмов. В фильме режиссера Кончаловского о последних месяцах жизни Брежнева, наряду с точными деталями быта членов Политбюро, показаны бесконечные интриги того времени, и в эпицентре всех этих интриг «ГК» – Цинев.

По мнению многих бывших соратников, он был предан лично Брежневу и, как близкий ему человек, беззастенчиво пользовался этой близостью. Отличался склонностью к интригам, грубостью по отношению к подчиненным и мстительностью.

В фильме Цинев показан очень неправдоподобно, даже внешне. Он действительно был мал ростом, лицо его было невыразительным, если не сказать, некрасивым. Совершенно лысый толстячок с огромными ушами, похожий то ли на гриб, то ли на чебурашку. В КГБ ходила сплетня, что он даже просил найти того, кто называет его Чебурашкой. Впрочем, для генерала с большими звездами на погонах и высоким положением не только в КГБ, но и в государстве, какое значение имела его внешность?

Что бы о нем ни говорили, но именно этот человек много лет играл выдающуюся роль в политической системе СССР, а в КГБ и Вооруженных силах – в первую очередь. Был он не лучше и не хуже тех, кто его окружал. По крайней мере, в отсутствии профессионализма его никто упрекнуть не может.

С началом разрядки международной напряженности, последовавшей после подписания Хельсинкского соглашения и обмена визитами лидеров Советского Союза и США, между Министерством обороны и МИДом СССР и американской стороной начался активный процесс переговоров. В них, естественно, были задействованы и спецслужбы. Со стороны СССР это были КГБ и ГРУ, а у американцев – военная разведка РУМО и ЦРУ.

В 1975 году, после двух лет переговоров, был подписан Заключительный акт Хельсинкского совещания, в котором европейским странам гарантировались неизменность границ, территориальная целостность, мирное урегулирование конфликтов, невмешательство во внутренние дела, отказ от применения насилия, равенство и равноправие суверенитетов. В документе было также зафиксировано обязательство – уважать право народов на самоопределение и права человека, в том числе свободу слова, свободу совести и свободу убеждений.

В военно-политической области были согласованы меры укрепления доверия – предварительные уведомления о военных учениях, крупных передвижениях войск, присутствие наблюдателей на военных учениях и мирное урегулирование споров.

Процесс разрядки сопровождался интенсивными переговорами, которые проходили в Женеве. На всех этапах этих переговоров принимали участие и сотрудники Первого отдела военной контрразведки. Они не только выполняли функции предупреждения провокаций со стороны западных спецслужб в отношении участников переговоров и предотвращения утечки секретных данных о плане ведения переговоров советской стороной, но и собирали данные о деятельности американских и других спецслужб в процессе переговоров.

Естественно, что для сотрудников Минобороны и КГБ не осталось незамеченным, что на одном из этапов при сопоставлении данных о количестве носителей и боеголовок советских ракет СС–20 оказалось, что американцы имеют сведения о наших ракетах и боеголовках с точностью до единицы. Проверка показала, что с помощью космической разведки и иных технических средств они не могли получить столь подробную и точную информацию.

Вывод напрашивался сам собой. Американцы имеют источник информации в руководстве МИД или в Генеральном штабе Вооруженных сил СССР. Руководство КГБ было серьезно обеспокоено, и военная контрразведка в контакте с оперативно-техническими службами приступила к поиску возможного шпиона.

Так начиналась операция «Невод».

В Первом отделе наступили напряженные дни. В обстановке строгой секретности группа контрразведчиков, оперативно обслуживающих Генеральный штаб, во главе с полковником Магалясом и подполковником Авдеевым работали как в боевой обстановке. Первые недели основная часть опергруппы даже ночевала в кабинетах на Лубянке и в Генштабе.

За эти дни аналитики просеяли через сито сотни справок о сигналах на подозрительные контакты военнослужащих, выезжавших в командировки на Запад, с иностранцами.

Военные контрразведчики искали «крота» совместно со Вторым главком КГБ, который сосредоточил основные усилий на поиске шпиона среди сотрудников МИДа. Те первыми вышли на след. Оказалось, что сотрудник американского департамента МИДа, выезжавший на первый этап переговоров, имел подозрительные контакты с сотрудником ЦРУ во время совместного проживания в гостинице.

Однако дальнейшая проверка показала, что американцы сами отказались от развития контакта с ним. Референт МИДа слишком активно искал с ними сближения, имея целью контрабандный вывоз за границу произведений искусства. Но американская разведка на переговорах по разоружению преследовала совершенно иные цели и не могла отвлекаться на уголовщину, даже если бы им удалось завербовать его. Кроме того, мидовец пытался найти подходы к сотрудникам американских спецслужб прямолинейно и непременно «засветился» перед собственной контрразведкой, а это могло привести к подставе.

Искателя легкой наживы пришлось «профилактировать» – его уволили из МИДа и предупредили об ответственности за приготовление к совершению преступления в виде контрабанды. Одновременно объяснили, что в Женеву и в какую-то другую зарубежную страну он в ближайшее время уже не поедет.

В это время военная контрразведка также зафиксировала несанкционированные встречи офицера Генштаба с членами американской делегации на переговорах. Им оказался заместитель начальника Управления генерал Зеленин.

В беседе с коллегами из Главного оперативного управления Генштаба он сам несколько раз хвастался, что неофициально встречался с американцами в холле и в номерах гостиницы и обсуждал с ними темы, касающиеся переговорного процесса.

Сотрудники Первого отделения начали его активную разработку. С помощью оперативно-технических мероприятий удалось выяснить, что Зеленин не только рассказывал о содержании переговоров сослуживцам, знакомым и своей жене, но и приводил конкретные цифры и факты. Эти данные являлись совершенно секретными и составляли государственную тайну.

Выяснилось также, что факты нарушения режима секретности у него отмечались и ранее. Во время предыдущей службы в штабе Московского военного округа у него пропадал секретный документ, а также он предупреждался сотрудниками особого отдела об излишней болтливости с лицами, не допущенными к этим сведениям.

В числе его близких связей был установлен его дядя, артист Московской филармонии Минкин, который в то время оформлял документы на выезд в Израиль. Но дядя оказался мудрее своего племянника и, когда тот начинал перед ним хвастаться своей осведомленностью о переговорах между СССР и США, неоднократно предупреждал его:

– Фима, умоляю, не грузи меня политикой! Папа мне часто напоминал, не лезь в политику, она пахнет лагерем и Колымой… А ты со своим языком и себе навредишь, и я до исторической родины не доеду!

Контрразведчикам Первого отдела стало ясно, что перед ними не «крот», а типичный «болтун – находка для шпиона». Но какой! Целый генерал-майор – заместитель начальника Управления Генерального штаба.

Когда полковник Магаляс и подполковник Авдеев доложили о результатах расследования утечки секретов из Генерального штаба генералу армии Циневу, тот дважды перечитал заключение о результатах проверки материалов на генерала Зеленина. Ему было о чем подумать. С генштабовским генералом всё ясно. Зря говорят, что генерал и в Африке генерал. Дурак, хоть и в генеральских погонах, везде дурак!

Дело было не в генерале, а в министре обороны Устинове. В раскладе сил в Политбюро он играл важнейшую роль, и портить с ним отношения даже родственник Брежнева Цинев не просто не хотел, у него не было на это полномочий. Но Цинев понимал, что утечка секретов на важнейших переговорах с американцами из Генштаба неизбежно задевает авторитет министра обороны. Значит, придется информировать Устинова – затронуты слишком важные интересы государственной безопасности. Если канал утечки не пресечь в корне, то ответственность ляжет уже на КГБ.

Сотрудники Первого отдела терпеливо ждали реакции Цинева на их доклад. Они по опыту знали, что реакция может быть непредсказуемой, поэтому заранее настраивались скорее на критику, чем на одобрение.

Наконец, Цинев молча начертал на первой странице заключения по результатам проверки генерала Зеленина: «Прошу доложить министру обороны тов. Устинову Д.Ф.», отодвинул от себя документ и приказал:

– Проинформируйте министра обороны сегодня, результат доложите лично мне.

Вечером документ лег на стол министра обороны. Маршал Устинов бегло прочитал его, зло блеснул на полковника из контрразведки очками и риторически заметил:

– А кто недосмотрел?

Контрразведчик глубокомысленно промолчал. Виноваты были все, Генштаб и контрразведка, но кивать друг на друга в такой ситуации – себе дороже. «Мы свое дело сделали, теперь пусть министр обороны решает…» – думал он.

Министр думал недолго. Решительной рукой он начертал поверх резолюции Цинева: «Этого не может быть! Шпионы есть в ГРУ, а в Генштабе шпионов не бывает!»

Прибыв на Лубянку, полковник доложил документ с резолюцией министра обороны Циневу. Тот спокойно прочитал и вернул его полковнику со словами:

– Всё нормально. Идите работайте…

Дело было в том, что Устинов уже позвонил ему и сообщил, что завтра генерал Зеленин будет уволен из армии, следовательно, его в Генштабе уже нет и как бы не было никогда.

Переговоры об ограничении ядерных вооружений в Европе начинались в октябре 1980 года, когда администрация Картера колебалась, следует ли размещать в Европе «евроракеты».

Победивший на президентских выборах в США Рейган, придерживался более жесткого подхода, и в 1981 году США предложили «нулевой вариант» – они не размещают в Европе ракеты средней и меньшей дальности и крылатые ракеты, а СССР ликвидирует ракеты РСД–10 «Пионер».

СССР был против, потому что американских ракет в Европе еще не было, и при этом не учитывались РСМД Британии и Франции. Брежнев в 1981 году выдвинул программу «абсолютного нуля». В ответ на вывод советских СС–20 США должны были отказаться от размещения ракет «Першинг–2», вывести из Европы тактическое ядерное оружие, систему передового базирования и добиться ликвидации британских и французских РСД.

США не согласились вести «пакетные переговоры», ссылаясь на превосходство СССР и Варшавского договора в обычных вооруженных силах, и в сентябре 1983 года начали развёртывать ракеты на территории Великобритании, Италии, Бельгии и Нидерландов. Вслед за ними Бундестаг ФРГ проголосовал за размещение ракет «Першинг–2» на территории ФРГ.

СССР отреагировал резко негативно. В ноябре 1983 года Андропов выступил со специальным заявлением о нарастающей опасности ядерной войны и выходе СССР из Женевских переговоров по евроракетам.

В качестве ответных мер оперативно-тактические ракеты «Ока» с радиусом действия до 450 км должны были размещаться на территории ГДР и Чехословакии. Они могли простреливать всю территорию ФРГ и нанести превентивный разоружающий удар по местам дислокации «першингов». Одновременно СССР выдвинул свои атомные подводные лодки ближе к побережью США.

После смерти Андропова на его похоронах 14 февраля 1984 года побывали Маргарет Тэтчер и Джордж Буш-старший, которые предлагали возобновить переговоры по евроракетам при условии, что СССР «разблокирует пакет». Новый генсек Черненко был за переговоры, но министр обороны Устинов был категорически против. Стороны остались на своих позициях. СССР продолжал развертывание ОТР СС–23 в Чехословакии и ГДР, а США заявили, что развернут в Европе ОТР «Lance» с нейтронными боеголовками.

В декабре 1984 года в Британию поехал уже Горбачев, но Тэтчер категорически отказалась вести «пакетные» переговоры. После смерти Устинова 20 декабря 1984 года позиция советского руководства неожиданно смягчилась, и 7 февраля 1985 года в Женеве министр иностранных дел Громыко согласился вести переговоры по евроракетам отдельно от переговоров по космическим вооружениям. И после избрания Горбачёва генеральным секретарем 10 марта 1985 года СССР и США начали новый раунд переговоров.

Как говорил Горбачев, «процесс пошел!» Летом 1985 года он ввел мораторий на развертывание ОТР СС–23 в Чехословакии и ГДР. Американцам этого показалось мало. И только после того, как Горбачев провозгласил программу поэтапной ликвидации ядерного оружия во всём мире и пошёл на ряд серьёзных уступок, на встрече Горбачева и Рейгана в Рейкьявике переговоры продолжились.

В результате в 1985 году Горбачев и Рейган в Вашингтоне подписали договор о ядерных и космических вооружениях, а в 1987 году – договор о полной ликвидации ядерных вооружений средней дальности.

А генерал Зеленин, уволенный из Генерального штаба на кастрированную генеральскую пенсию в 275 рублей вместо положенных 300, благополучно работал в скромном НИИ заместителем по хозяйственной части около пяти лет и умер от рака легких. В Генштабе о нем давно никто не помнит, и история с разглашением секретов на переговорах с американцами рядовым сотрудникам Генштаба неизвестна.

Ровно в 9.00 в кабинете заместителя начальника Первого отдела полковника Растворова раздался телефонный звонок. Звонил заместитель начальника Военной контрразведки по кадрам контр-адмирал Качемцев.

– Виктор Константинович, я знаю, что начальник отдела в отпуске. Не могли бы вы зайти ко мне прямо сейчас? – тембр голоса адмирала подсказывал полковнику, что случилось что-то нехорошее.

– Нужно доложить по какому-то конкретному вопросу? – осторожно поинтересовался он.

– Не бегите впереди паровоза. Приходите, я вас введу в курс дела, а потом будете обсуждать… – отрезал адмирал.

– Есть, товарищ адмирал. – Виктор Константинович повесил трубку и на минуту задумался. Потом взял из сейфа рабочий блокнот, в котором записывал указания руководства Управления, и вышел из кабинета.

Руководство кадрами располагалось на пятом этаже. На всякий случай по пути он зашел в Дежурную службу. Там он встретил всезнающего начальника секретариата Управления полковника Савельева.

– Привет, Петро, как поживаешь!

Тот как-то странно взглянул на Растворова и молча потащил его в угол коридора. Там он взял его за рукав и тихо прошептал:

– У вас в отделе ЧП!

– Какое ЧП, почему я ничего не знаю?! – искренне удивился Виктор Константинович.

– А мы сами только что узнали. У Качемцева только что был полковник из МУРа.

– А этим-то что от нас надо? Им что, нашего Управления «В», которое их курирует, мало?

– Не шути. Муровцы арестовали кого-то из наших сотрудников, скорее всего из Первого отдела, поэтому адмирал вызвал тебя…

– А кого именно, не знаешь?

– Откуда? Кадры, как всегда, темнят…

– Ладно. И на том спасибо.

Вооруженный этой информацией, Виктор Константинович решительно вошел в кабинет адмирала.

– Садитесь, Виктор Константинович, разговор нам предстоит неприятный… – многозначительно пообещал адмирал.

Через час полковник Растворов уже входил в кабинет начальника Московского уголовного розыска на Петровке.

– Заходи полковник, гостем будешь, – с иронической улыбкой поприветствовал его полковник милиции.

– Спасибо, лучше вы к нам… – мрачно отшутился Виктор Константинович, – ни садиться, ни «присаживаться» не буду, давай сразу в КПЗ. Заберу своего хлопца. Мое начальство сказало, что уже договорилось с вашим об урегулировании инцидента…

– Да его сейчас доставят ко мне в приемную, – полковник МУРа нажал на кнопку селектора и поинтересовался: – Задержанного чекиста привели? Привезли. Всё, можешь забирать! До новых встреч!

– Да пошел ты, – проворчал Виктор Константинович.

В приемной его ждал растерянный и злой майор Демидовский. Он попытался что-то сказать своему начальнику, но Виктор Константинович резко оборвал его:

– Лучше молчи!

Так, молча, они приехали на Лубянку. Зато в своем кабинете полковник Растворов покрыл его таким отборным матом, что на тумбочке жалобно зазвенели о графин граненые стаканы.

Некоторое время он ходил по кабинету из угла в угол и продолжал изливать обиду и злость:

– Ты понимаешь, что опозорил Первый отдел, всё КГБ перед милицией? Сейчас, наверное, уже вся московская милиция знает, что в КГБ такие же жулики, как и они. КГБ создавало Управление «В» для того, чтобы проводить чистку в милиции от коррупционеров, а получается, что у нас в КГБ творится то же самое…

Постепенно он остыл, понимая, что дело сделано, криком и разборками ничего изменить нельзя, но кое-что можно исправить. Растворов сел, потом предложил сесть и майору:

– Так. Теперь коротко и честно, как перед Богом, рассказывай всё, как было на самом деле. Соврешь, защищать не будем. Скажешь правду, получишь взыскание и понижение в должности, но от уголовного дела «отмажем»…

– Всё расскажу, товарищ полковник! В субботу я хожу по магазинам. В первую очередь в гастроном за мясом. Там почти всегда бывает мясо и очередь небольшая…

– А можно ближе к делу? – перебил его полковник.

– Это к делу и относится. Я давно заметил, что мясник, который рубит мясо, припрятывает лучшие куски в подсобке. В этот раз он предложил мне совсем плохие куски, да еще и обвесил. Я не выдержал и решил восстановить справедливость…

– Вызвал заведующего магазином? – снова перебил его полковник.

– Нет, я иногда на выходные не оставляю «мурку» в сейфе. Вот и сейчас она была со мной.

«Мурка» – это удостоверение сотрудника Московского уголовного розыска. По межведомственному соглашению оно выдавалось оперативным сотрудникам КГБ в качестве документа прикрытия и должно было использоваться только при выполнении специальных заданий руководства.

Однако нередко сотрудники Центрального аппарата КГБ и Московского управления пользовались им для прохода в рестораны, на концерты или для бесплатного проезда на общественном транспорте, что являлось нарушением служебных инструкций. Руководители подразделений КГБ требовали сдавать удостоверения, но строго за этим не следили. Наказывали только за утрату удостоверения.

– Я предъявил мяснику «мурку» и потребовал провести меня в подсобку и показать камеры, – продолжил исповедь майор, – там оказалось несколько кусков «вырезки». И я взял себе самый лучший кусок!

– Заплатил или нет? – полюбопытствовал полковник.

– Конечно, ничего не заплатил. Я решил его «наказать»! – убежденно сказал майор.

– И за это тебя арестовали? – удивился полковник.

– Арестовали не за это… – майор помялся и продолжил, – можно сказать, «жадность фраера сгубила». Я ему сказал, что в наказание за мошенничество с мясом он должен завтра принести мне тысячу рублей.

– Ты с ума сошел! Это же вымогательство! – закричал полковник.

Но, начав исповедоваться, майор уже не мог остановиться и рассказывал все, как было.

– Договорились встретиться за гаражами. Я пришел с портфелем, а мясник с целлофановым пакетом. Я спрашиваю, принес? А он мне, тысячу не собрал, только пятьсот рублей. А я ему, так не пойдет, мне пятьсот мало, завтра принесешь тысячу целиком, и собрался уходить. Тут меня мусора и «повязали»… Оказалось, что они сами у этого мясника «паслись», поэтому он, догадавшись, что на него «наехал» чужой милиционер, сразу сообщил им. Остальное понятно, они дали ему меченые рубли и повесили микрофон…

– И ты попался, как лох. Тебе после этого не только в контрразведке, даже в милиции нечего делать… Это всё? Пошли в кабинет. Сейф опечатаем, напишешь объяснение. Да не забудь отметить, что деньги ты брать не собирался, хотел взять его с поличным за дачу взятки. После этого ключи и удостоверение сдашь начальнику отделения. И сиди дома, жди, какое решение примет руководство. Все…

В таких случаях обычно следовало увольнение из органов, но у майора был родственник в парткоме КГБ, да и работник он был неплохой. Поэтому его по договоренности перевели в Московское управление, что было понижением, но характеристику дали положительную. Иначе кто бы его взял? Естественно, об этом инциденте в его личном деле не было ни слова.

Типичная ситуация, когда беспринципность или несправедливость со стороны начальников в разведке порождает предателей, а в контрразведке – приспособленцев и карьеристов. Бывали случаи, когда от оперуполномоченного, допустившего служебный проступок или просто непригодного для оперативной работы, избавлялись путем выдвижения его в другое подразделение с выдачей положительной характеристики.

По закону подлости такой работник в другом управлении нередко становился большим начальником, были случаи, что и генералом. При этом лучше он не становился, следовательно, его подчиненным не позавидуешь.

В период горбачевской гласности и перестройки у одного из сотрудников Первого отдела произошел неожиданно приступ борьбы за справедливость. Майор Иванов работал не на самом видном участке оперативной деятельности, как говорится, звезд с неба не хватал, поэтому по сравнению с другими оперативниками, действительно отличавшимися в работе и имевшими конкретные результаты, получал меньше поощрений, что задевало его самолюбие.

Скорее всего, именно это подтолкнуло его к мысли организовать наблюдение за своими непосредственными начальникам и фиксировать малейшие факты злоупотреблений служебным положением с их стороны. Так ему виделось даже проявление ими участия и помощь людям в сложных жизненных ситуациях, которую те оказывали с использованием своих возможностей.

К этому делу он отнесся серьезно. Факты фиксировал в специально заведенной записной книжке с указанием дня и часа выявленных нарушений. Когда число таких фактов переполнило записную книжку, он перенес их на бумагу и отправил в партком КГБ.

Через некоторое время документ этот с грозными резолюциями руководства КГБ спустился вниз – в Первый отдел для разбирательства и принятия мер.

Там значилось более двадцати зафиксированных Ивановым нарушений, на каждое из которых руководству отдела пришлось давать обоснованный ответ.

Все факты руководство отдела смогло как-то объяснить, кроме одного – почему сотрудник отдела, недавно прибывший в отдел, получил поощрение за обеспечение безопасности Олимпиады–80 в Москве. Тут, как говорится, промашка вышла.

Приказ о поощрении контрразведчиков, которые успешно справились с оперативными заданиями на различных объектах Олимпиады, составлялся спустя несколько месяцев, и никто не заметил, что в список попал новый сотрудник, который несколько дней принимал участие в этой работе, но формально приказом был назначен на день после окончания Олимпийских игр. Тут бдительность и дотошность майора Иванова была уникальной. Пришлось ошибку исправлять и извиняться.

Следуя порочной традиции, руководство Управления приняло решение перевести майора Иванова в другое подразделение, где он мог получить столь вожделенное очередное звание – «подполковник». Однако на собеседовании с новым руководством Иванов наговорил столько гадостей на свое прежнее начальство, что там побоялись брать склочного офицера, от которого можно было ожидать любых неприятностей. Около года кадровики возились с его трудоустройством, но должность всё-таки нашли и подполковника на новом месте службы он получил.

Однако везде, где служил, у коллег о нем остались не самые лучшие воспоминания. Его приятель майор Сидоров с усмешкой вспоминал, как они вместе ходили на обед к пограничникам в столовую в пятом подъезде. Там одна и та же ситуация повторялась десятки раз.

Когда коллеги вместе с Ивановым вставали в очередь, впереди них обычно уже было человек десять – пятнадцать. Иванов орлиным взором высматривал в начале очереди любого мало-мальски знакомого человека и, ни слова не говоря коллегам, бежал к нему, чтобы пообедать первым. Возвращаясь с обеда, он вел себя так, как будто так и надо. Действительно, ему просто было так удобно, и ничего личного.

Принято говорить, «с таким человеком я не пошел бы в разведку». Это верная оценка человеческих качеств. К сожалению, жизнь сложнее и жестче – в бой и в разведку начальство иногда посылает, не спрашивая согласия, не приходилось выбирать и коллег по службе, в том числе и в КГБ. Зато можно и нужно было выбирать друзей и товарищей.

Жизнь всё и всех расставляет по своим местам. Одних вспоминают добрым словом и охотно с ними встречаются, других ветераны КГБ не зовут на встречи и дни рождения, а некоторым при встрече не подадут руки.

Бывших не бывает! – это о настоящих, но, к сожалению, бывают и бывшие…

Бывших не бывает – это сотни тысяч чекистов, легендарных разведчиков-нелегалов 20–40-х годов, сотрудников Смерша на фронтах Великой Отечественной войны, послевоенных контрразведчиков и сотрудников внешней разведки, перевернувших славные и трагические страницы сталинского периода «красной империи».

Это те, кто ушел из КГБ после августа 1991 года и нашел достойное место в жизни. Те, кто продолжает честно служить Родине в ФСБ, СВР и других спецслужбах России, продолжая славные традиции сотрудников органов госбезопасности, надежно защищая Родину современными щитом и мечом.

Их всех не перечислить, но они стоят в одном строю с сегодняшними чекистами и их славные дела мистически помогают России в трудные минуты истории.

Бывшие – это те, кто предал. Кто смалодушничал и дезертировал, оставив коллег в трудный для страны и для органов момент. Это те, кто поддался на соблазн и обольщение западного образа жизни, кто поверил лживой демократии и потерял бдительность. Это те, кто пополнил ряды казнокрадов, взяточников и коррупционеров. Кто буквально понял и претворил в жизнь лозунг «Если нельзя победить преступность и мафию, то надо её возглавить»…

Их, БЫВШИХ, совсем немного, но это та ложка дегтя, которая отравляет своим ядом и марает остальных. Что ж, в семье не без урода. Даже среди двенадцати апостолов Христа тоже нашелся Иуда. Об этом надо помнить.

А к чистым грязь не пристает. Не только горячее сердце, холодная голова и чистые руки характеризовали чекистов, но и вера в идеалы коммунизма и самоотверженность в работе. Мудрый учится на чужих и своих ошибках, набирается опыта и становится сильнее.

В другой раз случайное и странное участие подполковника Дмитриева в хитросплетениях судеб выдающихся людей повторилось в субботний день после прилета на Красную площадь юного немецкого авантюриста Руста.

Виктор тогда знал об этом инциденте только из официальных сообщений в СМИ. Потом, в процессе расследования инцидента, в среде военных длительное время циркулировало множество противоречивой информации. Было много лжи, подтасовок и попыток отдельных руководителей переложить свою вину на других.

Близкая к правде версия событий стала известна Виктору только спустя десять лет. Оказывается, самолет Руста вели наши средства ПВО с момента пересечения границы. С воздуха цель отслеживалась истребителями ПВО, которые в некоторый момент потеряли её, так как Руст летел вдоль железной дороги Санкт-Петербург – Москва на низкой высоте.

В этом месте Руст сбился с курса и, чтобы выйти на маршрут, сделал небольшой круг вокруг железнодорожного полотна. Этот момент на радарах ПВО был зафиксирован и опознан, как «цель прекратила движение и стоит на месте», о чем было доложено командующему ПВО. Так как дело было в пятницу вечером и большие начальники спешили отдохнуть на дачах, подчиненным была выдана команда: «Цель считать стаей птиц, и слежение прекратить!»

Единственным, кто после этого проявил бдительность, оказался один из рядовых солдат войск ПВО, который, заметив движение неопознанной цели, присвоил ей индекс «51» – вражеская цель!

Остальное известно – когда самолет Руста прилетел в самый центр Москвы и сел на Васильевском спуске, в штабе ПВО о нем не знал никто. Первыми стали разбираться с непонятным явлением сотрудники милиции, дежурившие на Красной площади, затем офицеры 9-го управления КГБ, и только потом приехали представители Штаба ПВО и военной контрразведки.

На следующий день после прилета Руста, в субботу, в Главном управлении кадров Минобороны была так называемая выездная торговля. Это такое общественно полезное мероприятие, когда генералы, офицеры и служащие в выходные дни приходили в определенные графиком часы в свое учреждение для покупки дефицитных промтоваров.

Примерно в 9.00 Виктор, проходя мимо приемной генерала армии Язова, остановился и начал разговаривать о чем-то с пришедшими за покупками генералами. Неожиданно открылась дверь кабинета, вышел Язов. Поздоровавшись со всеми, он позвал Виктора к себе в кабинет и сообщил:

– Через час меня вызывают на Политбюро. Очевидно по вопросу, связанному с пролетом над территорией СССР Руста. Я приготовил на всякий случай справки о командующих округами и армиями ПВО, а также о командующих Ленинградским и Московским военными округами, над которыми пролетал Руст. Наверняка вопрос будет идти о степени их вины в случившемся, о возможных переназначениях. Многих командиров в ПВО могут уволить… Что вы думаете?

– Я думаю, что снимут министра обороны (маршала Соколова), начальника Генштаба и Главкома ПВО, – не задумываясь, ответил Виктор.

Такое безапелляционное заявление с его стороны могло показаться странным и даже нахальным, если не учитывать, что у Виктора уже установились с Язовым достаточно доверительные отношения. Он нередко советовался с Виктором, потому что знал – по любому вопросу у него всегда есть ответ, собственное мнение, которое основывалось на знании ситуации в армии и КГБ, а также на способности анализировать факты и делать достаточно точные прогнозы.

В данном случае спонтанный ответ Виктора был основан только на интуиции. Он не знал тогда, да и не мог знать, что Горбачеву выгоден был прилет Руста на Красную площадь как удобный повод убрать с постов руководство Вооруженных сил, которое упрямо препятствовало его политике одностороннего разоружения перед Западом.

Существует версия, подтвержденная даже председателем КГБ Крючковым, что Горбачев заранее знал о готовяшейся Западом провокации.

Абсолютно точный прогноз о политике СССР не мог сделать никто ни в советские времена, ни в современной России, потому что решения принимаются единолично и зачастую не имеют ничего общего с логикой (логикой государственного мышления). Важнейшие кадровые и иные политические и экономические решения принимаются зачастую на основе личных пристрастий, клановых или корыстных интересов, которые объективный наблюдатель со стороны, не имеющий доступа в узкий круг приближенных, просчитать не может.

Было заметно, что Язова очень удивил ответ контрразведчика. Генерал армии насторожился и спросил, почему он так считает. Виктору пришлось объяснить, что, во-первых, в стране происходит перестройка, вследствие чего требовательность ко всем номенклатурным кадрам, а значит, и их ответственность за положение дел значительно возросли. Во-вторых, этот инцидент получил столь широкую огласку и отрицательную оценку в стране и негативный международный резонанс, что не отреагировать на этот скандал столь же громкими мерами Горбачев не может.

Слушая его доводы, Язов нервно перебирал на столе папки с документами и думал. Виктору показалось, что он неожиданно для себя понял что-то важное.

– Если так, то мне надо быстро подготовить совсем другие документы на Политбюро…

Он стал быстро собирать документы в папку, извинился, что оторвал Виктора от похода в магазин, и они попрощались.

После торговли Виктор приехал домой около 12 часов дня. Вскоре ему раздался звонок от начальника военной контрразведки, который почему-то сразу спросил:

– Вы видели сегодня Язова?

Виктор понял, что что-то случилось, и подробно рассказал о содержании утреннего разговора с Язовым. От неожиданности он даже не задумался, откуда мог знать или догадываться начальник военной контрразведи о том, что он встречался с Язовым, ведь сегодня был выходной день.

– Вы ему так и сказали, что снимут министра обороны? – удивленно переспросил начальник военной контрразведки.

– Так и сказал… – еще не понимая, что происходит, ответил Виктор.

– Вы телевизор сегодня смотрели?

– Нет…

– Тогда включайте. Язова только что назначили министром обороны!

Сообщив эту сенсационную новость, начальник Третьего главка дал Виктору команду немедленно ехать в ГУК и по возвращении Язова с Политбюро еще раз переговорить с ним и намекнуть, что контрразведка знала и одобряет его назначение на пост министра обороны.

Виктор всегда выполнял команды начальников скрупулезно, но с подключением здравого смысла. Он позвонил начальнику секретариата Главного управления кадров, и тот проинформировал его, что недавно звонил вновь назначенный министр обороны и сказал, что приедет в ГУК завтра после обеда.

Виктор не стал суетиться и в этот день никуда не поехал. На следующий день четверо наиболее близких Язову офицеров ГУКа собрались в приемной, и в ожидании его приезда обсуждали это назначение и грядущие перемены в МО. Среди них был и Виктор.

Сходились на том, что Язов, как опытный и прошедший все ступени службы военачальник, принесет в Министерство обороны что-то новое и позитивное, особенно хорошо теперь будет работать всем кадровым органам, так как их бывший начальник знает и понимает суть работы и все проблемы формирования кадров.

Около 15.00 приехал Язов. Поздоровался со всеми и, ничего не сказав, один прошел в кабинет. Примерно через полчаса он вышел из кабинета с небольшим портфелем, остановился на пороге и некоторое время молча смотрел на собравшихся однополчан. Они тоже молча ждали от министра обороны каких-либо указаний или комментариев по поводу этого важного события.

В результате Язов сказал что-то вроде: «Вот такие дела… Надо работать… Еще увидимся…» – и уехал. С тех пор Виктор больше с ним не встречался до суда над генералом армии Варенниковым.

Многие в Главном управлении кадров и в КГБ, знавшие о хороших отношениях Виктора с Язовым, предполагали, что он заберет его с собой в Генштаб. Язов этого не сделал, и Виктор тоже никогда не обращался к нему ни с какими просьбами.

Он был благодарен ему и за совместную службу, и за добрые рекомендации, которые Язов дал о нем генералу армии Сухорукову, назначенному новым начальником ГУК. С ним у Виктора сложились не менее теплые отношения, чем с Язовым. Сухоруков, несмотря на то, что был назначен начальником ГУКа после командования ВДВ, оказался даже более душевным и открытым человеком, чем его предшественники…

В следующий раз Виктор встретился с Язовым только на суде над генералом армии Варенниковым, проходившем в зале Верховного суда на улице Воровского. Суд шел два дня. Дмитрий Тимофеевич сидел на скамье свидетелей рядом с Крючковым. В зале заседаний приглашенных было не больше десяти человек. Они сидели на два ряда позади свидетелей. Виктор был среди них.

В перерыве между заседаниями Виктор подошел к Язову. Поздоровались. Язов спросил, где сейчас работает Виктор. Он ответил – всё там же, в ГУКе. При этом он подумал, что если бы тогда ушел вместе с Язовым в Министерство обороны, то после событий 1991 года мог бы сейчас быть совсем в другом месте.

Вслух Виктор сказал, что по-прежнему работает помощником начальника ГУКа, стал членом Союза писателей, у него вышло несколько книг, в том числе и стихов (Виктор знал, что Язов тоже пишет стихи).

Язов сказал:

– Принесите завтра. Почитаю…

На следующий день Виктор принес ему одну из книг, на которой сделал двусмысленную надпись:

«Дмитрию Тимофеевичу Язову, с восхищением мужеством, проявленным во время пребывания в Лефортово, и с сожалением о неиспользованных возможностях в августе 1991 года».

О том, как все было сделано (бездарно и бесславно) в дни ГКЧП, он, естественно, не написал. Может быть, после этого ни у Язова, ни у Виктора не возникало большого желания встречаться еще раз. Хотя возможности для встречи у главного редактора газеты «Патриот» Михаила Земскова, которого Язов и Виктор посещали постоянно, конечно, были.

И это почти всё…

В интервью газете «Красная звезда» от 27 апреля 2005 года маршал Язов так описывает свое назначение министром обороны:

«Я на должность не просился. Получилось так: пригласили на заседание Политбюро, посвященное пролету Руста. Докладывал первый заместитель министра обороны генерал Лушев, потом – Главком войск ПВО Колдунов, командующий Московским округом ПВО Царьков. Горбачев всех неоднократно прерывал…

Затем предоставил слово Сергею Леонидовичу Соколову. Тот начал докладывать: мол, тут просмотрели, а Горбачев говорит: “И вам надо определиться с войсками. Пора уходить!”

Члены Политбюро пошли в Ореховую комнату, а мы в приемную. Минут через 15–20 выходит заведующий отделом ЦК Савинкин, берет меня за руку – и ведет. Куликов заметил вслед: “Вот, повел министра!” Зашел я, представился. Горбачев говорит: “Мы решили назначить вас министром обороны!” Говорю: “Я не готов к этой должности. Я всего в центральном аппарате три месяца. Не знаю того-то, того-то…” Горбачев говорит: “Ну, мы тебе лишние сутки дадим для вхождения в должность”. Все засмеялись. “Ну ладно. Ты, – он кивнул на Зайкова, – и ты, Толя, – на Лукьянова, – в 16.00 представьте Язова на коллегии. Всё, вопрос решен”».

Что было до этого в ГУКе и что произошло после назначения Язова министром обороны, теперь известно. Горбачев, возможно, мог принять решение о назначении министром обороны Язова единолично и только утвердить его на Политбюро, но не побеседовать, чтобы «прощупать» настрой и отношение к такому повороту карьеры со стороны кандидата, он не мог. Хотя, познакомившись с Язовым лично еще во время поездки на Дальний Восток, где тот командовал округом, и выяснив мнение о Язове и его супруге у Раисы Максимовны, которая не просто контактировала с его женой, но и настояла, чтобы Язов жил с ними в одном подъезде, понятно, что он знал о Дмитрии Тимофеевиче достаточно.

Став министром обороны, Язов назначил заместителем министра – начальником ГУКа генерала армии Дмитрия Сухорукова, до этого главнокомандующего Воздушно-десантными войсками.

Сухоруков был очень искренним и человечным генералом. Он с интересом вникал в тонкости кадровой работы, хотя для него (начальник ГУК – должность уже политическая) это было совсем не обязательно. Главное в этой должности было правильно понимать и выполнять генеральную линию руководства страны и министра обороны в вопросах формирования руководящих военных кадров.

Вскоре ситуация в стране изменилась. Горбачевская перестройка существенно расширила горизонты свободы даже в вооруженных силах. Хотя еще существовала КПСС и в армии регулярно проходили политзанятия.

Виктор Дмитриев входил в генеральскую группу политзанятий. Вел занятия первый заместитель начальника ГУК генерал-полковник Яковлев. В группе было около десяти генералов, и в своем узком кругу кроме обозначенных в плане тем они могли поговорить и на отвлеченные темы. Так получилось и на этот раз.

Когда обсуждение темы борьбы с дедовщиной в армии закончилось, генерал Яковлев объявил:

– Так, на следующее занятие с рефератом будет выступать… Кто у нас недавно назначен в ГУК? Генерал Смирнов…

После этих слов Виктор улыбнулся и толкнул в бок соседа генерала Шикова.

– Слышал, что он сказал?

– Конечно. Смирнов будет делать реферат, он – самый молодой!

– Что я такого сказал? – поинтересовался услышавший их разговор Яковлев.

– А вы поняли, что сказали, когда назначили делать реферат Смирнова? – Виктор уже не мог сдержать смеха.

Не удержались от улыбок и некоторые генералы, которые поняли, что произошло.

– Сказал, что реферат будет делать Смирнов. И что? – не врубался Яковлев.

– А то, что он самый молодой в нашем коллективе! – пояснил Виктор.

Теперь смеялись уже все присутствующие.

– А кого мы назначаем дежурным генералом по ГУК на Новый год? – снова поинтересовался Виктор.

– Снова самого молодого генерала, – подсказало сразу несколько голосов.

– Ну и что? – стоял на своем Яковлев. – Конечно, самого молодого! Такова традиция…

– Так вот, то, что так поступают в армии все: и солдаты, и генералы – эта традиция и есть дедовщина!

Все дружно смеялись. Яковлев примирительно махнул рукой и тоже заулыбался.

Занятие закончилось. С дедовщиной всем всё было ясно.

Главному управлению кадров в это переломное время повезло с первыми заместителями, прикомандированными от ГлавПУра. Это были генерал-полковник Гончаров Владимир Андреевич и генерал-полковник Арапов Виталий Федорович. Гончаров был лихим генералом, чем-то напоминавшим казака – любил острое словцо и мог высказать опасные откровения о личностях и делах высоких должностных лиц. Был демократичен, прямолинеен и справедлив. Увлекался поэзией и игрой в шахматы.

После обеда он нередко заманивал Виктора Дмитриева в свой кабинет. Вначале они играли в шахматы, и обычно Гончаров выигрывал, так как у него был несравненно богаче игровой опыт. Затем он читал свои стихи и показывал многочисленные небольшие сборники стихов, которые издавались во всех регионах страны, куда он выезжал для работы с руководством военных округов. Естественно, после этого почти всегда появлялась небольшая новая книга стихов на военную тематику.

Но особым его пристрастием было написание стихов о Ленине. За несколько лет он создал большой цикл стихотворений, посвященных вождю Октябрьской революции. Вряд ли он делал это из конъюнктурных соображений, скорее по велению души. В любом случае руководство ГлавПУра и ЦК КПСС это не оценило. Когда Гончаров захотел стать членом Союза писателей (все формальные основания для этого были – три книги и литературный талант), ему категорически запретили это делать. Вскоре началась перестройка, в ходе которой ряд его коллег-политработников типа Волкогонова стали ярыми антисоветчиками, что Гончаров принять не мог. Он был уволен в запас и умер в 1999 году.

Владимир Андреевич, несмотря на прямоту, был тонким политиком, поэтому к органам КГБ относился с уважением. Был тактичен и предусмотрителен, при случае мог ненавязчиво поделиться важной оперативной информацией, зная, что органы это оценят и не забудут.

Ему на смену пришел генерал-полковник Арапов Виталий Федорович, такой же прекрасный человек и грамотный политработник. Вместе с ним Виктор пережил трагические дни августа 1991 года. Арапов исполнял обязанности начальника ГУК и держал руку на пульсе событий, происходящих в армии, не только в Москве, но и во всей стране, а Дмитриев ежечасно докладывал на Лубянку ту или другую оперативную информацию.

Естественно, чтобы сверить информацию, понять и обсудить её, они встречались в эти дни бесчисленное число раз. Уже к концу дня 20 августа они пришли к выводу, что руководство ГКЧП событиями не управляет и дело идет к катастрофе. Сразу после провала ГКЧП Арапов, как и все политработники, был уволен из армии. Он очень тяжело переживал происходящее и в 1995 году умер.

Пришедший ему на смену генерал-полковник Яковлев не был политработником, он был морским пехотинцем, командовавшим в прошлом дивизией морской пехоты во Владивостоке, но добрые традиции своих предшественников продолжил.

В теплые августовские дни супруги Сметанины, они же агенты ЦРУ «Миллион» и объекты оперативной разработки «Сом», выехали в отпуск в Москву. По полученным данным, можно было предположить, что Сметанин намеревается навестить в Казани мать и родственников, после чего возвратиться за границу и остаться там навсегда.

Однако никто не мог предугадать действительные намерения и действия шпиона.

В день прилета погода была великолепная. Ни жары, ни дождя, только теплота солнца и благоухание лета. Подлетая к Шереметьево, Сметанины могли любоваться в иллюминатор самолета красотами русской природы. Яркая зелень лесов и разноцветье полей, извилины рек и голубовато-серая гладь искусственных озер. Чем ближе к Москве, тем чаще растительность сменялась вкраплениями разноцветных квадратов жилых домов. Радость для глаз и бальзам для души русского человека.

Но Сметаниным было не до сантиментов. Из головы не шли мысли о скором завершении этого этапа жизни, о расставании с родственниками и о непредсказуемом будущем. Как-то все сложится?

Сметанин сильно нервничал по поводу предстоящего прохождения таможенного контроля. У него был дипломатический паспорт, но он отлично понимал, что в случае возникновения подозрений для КГБ это не аргумент. Скорее, наоборот!

Опасаться было чего – у него в багаже были средства связи и кое-что из разряда особо опасных веществ в очках… А у Натальи тоже были не предназначенные для чужих глаз «мелочи» – известно, что женщины любят бриллианты. Да мало ли к чему еще могли придраться таможенники. Но обошлось. Дипломатический паспорт сыграл свою роль, и на таможне никто не обратил на них внимания.

Отметив приезд и выспавшись, Сметанин на второй день в Москве решил на всякий случай проверить, нет ли за ним слежки. Накануне его слегка насторожил телефонный звонок. Когда он снял трубку, неизвестный абонент сказал, что ошибся и положил трубку, в которой послышались короткие гудки.

Сметанин профессионально смекнул, что его могут слушать, и некоторое время не клал трубку на рычажки, имитируя разговор с мнимым собеседником:

– Да, мы уже приехали. И тебе от Натальи привет. Завтра собираемся на родину, к маме… Встретимся после возвращения из Казани. Но, если срочно, хорошо, сейчас выйду…

Он вышел на улицу и пару раз покружил вокруг своего квартала, чередуя заходы в проходные дворы с перемещением по открытому пространству. Он делал вид, что разыскивает кого-то, но на самом деле старался обнаружить слежку.

Сотрудники «семерки» в это время осуществляли наблюдение с закрытых стационарных постов, и Сметанин не заметил ничего подозрительного. Хотя полной уверенности и спокойствия у него не могло быть по определению.

Вместо того чтобы немедленно выехать в Казань попрощаться с матерью и быстро возвратиться, Сметанин на несколько дней задержался в Москве. На это были причины. Он ежедневно встречался с несколькими коллегами из ГРУ, ненавязчиво поясняя им, что работа за границей пробудила в нем дружеские чувства к ним. А что, вполне реальная версия для встреч с сослуживцами…

В процессе застольного общения обсуждались и служебные вопросы, представляющие первостепенный шпионский интерес для Сметанина. Так он продолжал активно собирать и накапливать оперативно значимую для американских спецслужб информацию. Будет чем торговаться со своими новыми хозяевами. Заодно он всех коллег фотографировал на память. Этот домашний альбом с комментариями должен был лечь в архив ЦРУ.

Вскоре в соответствии со своими планами Сметанин неожиданно выехал Казань. Контрразведчики были готовы к этому.

Накануне в кабинете генерала Кондратова в присутствии полковников Малахова и Седова подполковники Ткаченко и Михайлов докладывали план завершения разработки.

Ситуация была сложной, но не критической. В связи с накладками при проведении негласного обыска в московской квартире Сметанина, операцию по задержанию супругов-шпионов необходимо было форсировать.

Учитывая, что Сметанин имел опыт контрнаблюдения, слежку за ним надо было проводить очень аккуратно, чтобы не спугнуть, не дать ему скрыться за границей или покончить счеты с жизнью.

Оперативным путем уже были получены данные о том, что резидентура ЦРУ снабдила его очками с вмонтированной в дужку ампулой с ядом. Но шпион и его жена нужны были чекистам живыми, чтобы окончательно задокументировать их шпионскую деятельность, получить от них дополнительные данные для завершения игры с американской разведкой.

Кондратов лаконично сформулировал задачу опергруппы:

– Предлагаю создать оперативную группу из сотрудников Первого отдела, сотрудников «семерки», закрепленных за нашим Управлением во главе подполковником Юдиным и группы захвата от подразделения «Альфа». Группе выехать в Казань послезавтра и на месте организовать взаимодействие с КГБ Татарстана для наблюдения и ареста Сметаниных на месте и последующего конвоирования их в Москву, в Лефортово для проведения следственных действий.

После этого планируется осуществлять оперативное сопровождение следственных мероприятий в соответствии с указаниями следователей и планом наших мероприятий. Ответственные – Малахов, Седов, Ткаченко и Михайлов, от «Альфы» – полковник Зайцев, от КГБ Татарии – генерал Сайдашев.

Полковник Седов остается в Москве для координации действий. Остальные коррективы будем вносить по ходу операции…

Кондратов знал старую чекистскую мудрость – ни одна намеченная операция никогда не идет строго по разработанному оперативниками и утвержденному руководством плану, но предпочел сейчас не говорить об этом.

Вначале всё действительно шло по плану. Группа приехала в Казань, разместилась в служебной гостинице КГБ и организовала взаимодействие с местными оперативниками. Передали объект для наблюдения местной «наружке», группа «семерки» и «Альфа» работали на подстраховке.

Сметанин и жена вели себя непринужденно, часто передвигались по городу, где у них было много родственников и знакомых. Наружное наблюдение докладывало обо всех его многочисленных контактах, которые немедленно проверялись. Случайные отбрасывались, заслуживающие оперативного внимания брались на заметку и проверялись.

Внимание оперативников привлек неожиданно объявившийся родственник Сметанина. Это был его двоюродный брат Игорь, который ранее работал на горнодобывающем комбинате в Якутии. Уехал он оттуда с хвостом проблем. В его бригаде обнаружилась крупная недостача необработанных алмазов. Потом при загадочных обстоятельствах в автомобильной аварии погибли двое рабочих, на которых начальство списало пропажу, однако пропавшие алмазы так и не были найдены.

Вскоре Игорь уехал на родину в Татарию и след его потерялся. Теперь он подозрительно крутился около Cметаниных. Вполне возможно, что Игорь сумел договориться со Сметаниным о продаже ему краденых алмазов с целью их нелегального вывоза за рубеж.

Руководство опергруппы, проанализировав ситуацию, пришло к неутешительному выводу: скрытно «взять» Сметаниных не представляется возможным. А это было обязательным условием – никто в стране, а особенно кураторы «Сома» из ЦРУ, не должны были знать о его аресте.

Данные разведчиков «наружки» свидетельствовали, что Сметанин уже взял билеты на самолет и 14 сентября должен был вылететь в Москву.

Казалось, что всё шло хорошо, можно сказать, по плану, пока не произошло непредвиденное – внезапно Сметанины ушли из-под наружного наблюдения и исчезли. Вначале руководители «Альфы» не могли в это поверить. На розыск шпионов были брошены силы местной контрразведки, но – Сметанины пропали! Их искали несколько дней и ночей – все безрезультатно.

Оперативная группа находилась в критическом положении – если шпион ускользнет, многих ждет как минимум понижение в должности или увольнение в запас. Руководство опергруппы в Казани не спало несколько ночей. Не спали и в Москве. Полковник Седов за эти несколько дней стал полностью соответствовать своей фамилии – его прямые темно-русые волосы окончательно поседели. Теперь он походил скорее не на доброго ежика, а на сердитого дикобраза. Ежедневно по несколько раз полковника вызывали в кабинеты руководства военной контрразведки и первого заместителя председателя КГБ Цинева.

Вначале его просто спрашивали о результатах поиска и пытались убедить в очевидном – в оперативной и политической значимости успешного проведения операции по аресту американского шпиона. Потом всё чаще стали напоминать об оргвыводах в случае провала операции. В этом-то он не сомневался и без напоминания – уволят!

Но что полковник мог сделать, находясь в Москве?!

До этого момента оперативная группа, прибывшая из Москвы, действовала автономно, не раскрывая своих замыслов перед местными чекистами. Теперь с санкции руководства КГБ руководитель Первого отдела полковник Малахов и начальник отдела «Альфы» вынуждены были обратиться за помощью к местным коллегам. Но те тоже пока не могли обнаружить Сметаниных – «Сом» реально залег на дно!

Теперь к реализации плана операции по захвату шпиона в части, касающейся задержания, были подключены все, кто нужен, – погранвойска и таможня обеспечивали контроль в аэропортах и пунктах пропуска через границу, чтобы не дать возможность Сметаниным бесконтрольно выехать за границу. Сотрудники УПДК, охранявшие посольства в Москве, бдительно следили, чтобы беглецы не проникли на территорию иностранных посольств.

Анализировались все обстоятельства пребывания Сметаниных в Москве и Казани, чтобы найти зацепку, позволявшую ускорить их поиск. На желтом здании Лубянки многие окна на шестом и седьмом этажах не гасли и ночью, что не осталось незамеченным сотрудниками иностранных посольств. У них могли возникнуть нежелательные предположения – не готовится ли СССР к военным действиям. Пришлось срочно организовать светомаскировку.

За это время Казань была прочесана во всех мыслимых направлениях. Сотрудники контрразведки были на грани физического изнеможения и нервного срыва. Милицию к поиску, естественно, не подключали.

Изучались все возможные варианты бегства Сметаниных за границу. Ведь за прошедшие дни они уже могли добраться до границы на автомашине, поездом, самолетом и даже на быстроходном катере по Волге. Там они легко могли затеряться и при необходимости обратиться в любое западное посольство, чтобы попросить политическое убежище. И все варианты приходилось «отрабатывать»!

Тем более что таких примеров в последние годы было достаточно. В том, что посольства западных стран предоставят беглому шпиону политическое убежище, сомневаться не приходилось. И представят охотно, и создадут возможность нелегального «ухода на Запад».

Таким способом в Ватикане бежал на Запад полковник ГРУ Юрченко, а шифровальщик 8-го главка КГБ Виктор Шеймов вместе с семьей был вывезен американцами прямо из аэропорта Внуково. Понятно, что сотрудники оперативной группы понимали остроту момента и хотели не допустить нового провала любой ценой.

Однако на этот раз спасли ситуацию не ноги сотрудников «семерки», а мозги аналитиков. Кто-то в штабе операции, перерывая документы на столе, вспомнил о том, что в день приезда Сметанина в Казань ему по межгороду звонил неизвестный. Но Сметанин не стал с ним разговаривать, сославшись на усталость и пообещал: «Я тебе перезвоню позже».

После этого звонков от него не было зафиксировано. Следовательно, они связались иным способом. Выяснить это было уже делом техники, то есть местных «технарей». Через несколько минут специалисты из казанского ОТУ сообщили, что объекту звонил двоюродный брат, проживающий в поселке Козловка.

Немедленно на стол перед оперативниками легла карта Казани и республики. Оказалось, что Козловка находилась совсем недалеко и опергруппа могла через полчаса быть на месте.

Вопрос состоял в том, можно ли конспиративно арестовать шпиона в маленьком поселке? А если установить за ним наблюдение, какие его действия можно прогнозировать. Через Козловку проходит железная дорога в сторону Москвы, следовательно, он может сесть на поезд там или в Казани.

После случившегося оперативники могли ожидать от Сметанина чего угодно. Он оказался коварным и непредсказуемым противником. Сотрудники «Альфы» уже имели печальный опыт бегства за границу объектов разработки, особенно из числа сотрудников внешней разведки, – спецслужбы США и Великобритании находили возможности для вывоза ценных агентов через аэропорты и в багажниках машин иностранных дипломатов.

Теперь, когда Сметанин был обнаружен, контрразведчики постарались выяснить, не приобретал ли он билеты на поезд. В то время эта задача была достаточно сложной, ведь пассажиры приобретали железнодорожные билеты в кассах без предъявления документов. Пришлось перерывать все базы данных по продаже билетов и анализировать их по датам, местам отъезда и приезда и другим косвенным признакам.

Но кто ищет, тот всегда находит. На второй день поиски увенчались успехом. Оперативниками был обнаружен заказ кассира станции Юдино на три купейных билета на скорый поезд от станции Юдино до Москвы. Сотрудники «семерки» выяснили, что именно там проживают дальние родственники Сметанина, которые и заказали для Сметанина, его жены и двенадцатилетней дочери «по блату» билеты на фирменный поезд «Татарстан».

Сложность заключалась в том, что на этот же день у них были заказаны билеты и на самолет. На каком варианте Сметанин остановится в последний момент, не мог предугадать никто. «Светиться» в Козловке оперативникам было запрещено руководством КГБ, но оставлять его без контроля было еще опаснее.

Руководитель группы «Альфа», за два часа до отлета самолета не обнаружив в аэропорту Казани Сметаниных, настаивал перед руководством КГБ на том, что группу захвата все-таки надо направлять в Козловку.

Однако руководство в Москве только «нагнетало обстановку». Колебания генералов можно было понять, никто не хотел брать на себя ответственность за вполне вероятный провал операции. Но до отхода поезда оставалось три часа. Медлить больше было нельзя, и «отмашка» на проведение операции по захвату шпиона в поезде была дана…

После получения санкции на захват в Козловке Зайцев направил туда группу пока только для визуального контроля за шпионом во главе со своим заместителем Демидкиным.

Через сорок минут его разведчики, залегендированные под приехавших к дачникам родственников, уже накрывали стол для выпивки в компании с двоюродным братом Сметанина и несколькими аборигенами. Это облегчило контрразведке контроль за объектом наблюдения, но не позволяло конспиративно взять его. В таких условиях сохранить арест агента ЦРУ в секрете не было ни малейшего шанса. Время шло, и число возможных вариантов захвата катастрофически сокращалось.

В результате было принято окончательное решение – брать Сметанина в пути, в вагоне, среди других пассажиров. В этом случае расчет делался на профессионализм и находчивость сотрудников группы захвата. Они бывали в разных переделках, хотя, к сожалению, ни один случай не бывает похож на другой. Им каждый раз приходилось импровизировать и рисковать.

Опасность заключалась в том, что если Сметанин обнаружит слежку, то может пойти на всё – попытается совершить побег в одиночку, бросив семью, или окажет вооруженное сопротивление, ранив или убив кого-то из пассажиров. Наконец, он мог решиться свести счеты с жизнью, приняв яд…

Ни один из этих вариантов контрразведчики допустить не могли, шпион нужен был им живым, без всяких эксцессов с его стороны, и желательно, чтобы об этом никто из посторонних даже не заподозрил. После того как Сметанин, исчезнув в Казани, обманул многоопытных профессионалов, довести дело до конца по своему сценарию становилось для контрразведчиков делом чести.

20 августа в 20 часов 20 минут сотрудники «Альфы» и руководители операции под торжественные звуки марша, звучавшие на перроне, сели в поезд и отъехали от станции Казань. По договоренности с начальником поезда и проводницами они без проблем разместились в вагоне, соседнем с тем, в который были куплены билеты у Сметанина. До прибытия на станцию Юдино оставалось 20 минут. За это время надо было еще подготовить место для задержания в купе, где ожидалось появление Сметанина.

Тут неожиданно возникли непредвиденные проблемы. В этом купе уже расположился дородный мужчина лет пятидесяти, который подготовился к поездке основательно и разложил на столе традиционные дорожные продукты: отварную курицу, сало, помидоры, малосольные огурчики и хлеб. Но, едва он приступил к трапезе, контрразведчики вынуждены бвли испортить ему аппетит. Он успел выпить только стакан самогона и закусить малосольным огурчиком, когда в купе вошла проводница в сопровождении оперативника.

Проводница, с интересом осмотрев эту живописную картину, вначале вежливо обратилась к нему с просьбой:

– Не могли бы вы перейти в другое купе?

Жующий пассажир, не удостоив непрошеных посетителей даже взглядом, сердито проворчал:

– Вы кто такие? У меня билет, и вообще, не пошли бы вы…

Дальше вести полемику в таком ключе контрразведчики не собирались. Оперативник подошел к непонимающему пассажиру и строго предупредил:

– В ваших интересах перейти в другое купе! На станции «Юдино» в ваше купе сядут два врача с буйным психически больным человеком, которого они везут на обследование в Москву. Вам, наверное, самому не захочется провести с ними ночь…

Этот довод неожиданно оказался неотразимым, и жующий пассажир немедленно освободил купе, по-хозяйски забрав курицу и сопутствующие ей закуски.

До остановки в Юдине оставалось всего пять минут. Один из сотрудников «Альфы» едва успел зайти в купе и разложить на столе свои продукты. Его курица и помидоры на столике тоже выглядели вполне убедительно. В соседних купе разместились остальные оперативники.

Теперь казалось, что всё было готово к захвату шпиона.

Поезд остановился в Юдине точно по расписанию. Станция выглядела не слишком приветливо. Недавно прошел дождь, оставивший большие лужи. Редкие фонари плохо освещали платформу. В отсветах окон остановившегося поезда видны были только железнодорожные пути. Ни пассажиров, ни станционных работников не было видно. Слышно было только, как диспетчер нечленораздельно бубнит что-то в репродуктор.

Время шло, но на платформе по-прежнему не было никого, и никто не садился в вагон. Такой ход событий в очередной раз создавал для оперативников стрессовую ситуацию.

– Что у вас с объектом? – не выдержав, нарушил режим молчания старший группы, вызвав на связь руководителя группы «наружки».

– У нас всё нормально. Подходим к поезду. Принимайте объект! – отозвался старший из компании «дачников-грибников».

В этот момент действительно из темноты показалась группа людей, послышались слова прощания. Какой-то высокий мужчина втащил в тамбур чемоданы, следом за ним вошли женщина и девочка.

Руководитель операции с трудом опознал в загримированном мужчине Сметанина. Тот был в парике и очках и выглядел как типичный провинциал. Это для контрразведчиков был очередной сюрприз от шпиона. Хотя свои же «профессора» из академии ГРУ выучили этого негодяя премудростям тайных дел…

Дальнейшие действия оперативников были заранее распланированы до мельчайших деталей. Сигналом к началу операции должно было послужить объявление проводницы об открытии туалетов. К этому времени один сотрудник с полотенцем на шее стоит у туалета и якобы ждет своей очереди. Старший группы из «Альфы» с молодой женщиной – сотрудником «наружки», страхуют в коридоре. Предполагалось, что Сметанин обязательно пойдет в тамбур курить, где его и должны были арестовать.

Однако тщательно разработанный в очередной раз план пришлось менять. Сметанин несколько раз выглядывал из купе, но, увидев, что у туалета стоит человек с полотенцем, возвращался в купе. Сотрудника пришлось срочно убрать.

После этого уже сотрудникам «семерки» пришлось периодически выглядывать из своих купе в коридор, чтобы выбрать удобный момент для захвата. Но в очередной раз всё произошло естественным образом. В купе Сметаниных сама собой стала заедать дверь. Он занервничал и, пытаясь устранить неисправность, стал её открывать и захлопывать. Но не справился и вынужден был позвать на помощь проводницу, которая также ничего не смогла слелать.

Тогда помочь ему вызвался один из оперативников:

– Давайте я посмотрю, что с вашей дверью?

– Помогите, если получится, – неохотно согласился Сметанин.

Как только он вышел из купе, дверь за ним захлопнули. Остальное произошло мгновенно. В коридоре не было никого, кроме оперативников. Один из них профессиональным приемом обхватил Сметанина сзади и слегка приподнял. Другой поднял его за ноги, и они бегом бесшумно донесли его до купе проводников в соседнем вагоне.

Здесь полковнику ГРУ было предъявлено постановление об аресте. Его тут же переодели в спортивный костюм, отобрали личные вещи и произвели медицинский осмотр на предмет обнаружения вшитых ампул с ядом.

Во время осмотра вещей оперативников насторожило, что он настойчиво пытался вернуть себе изъятые очки. Это было странно, потому что стекла в очках были без диоптрий. Но кто об этом мог догадаться в ходе молниеносной операции? Очередная хитрость Сметанина и специалистов из ЦРУ выяснилась только впоследствии.

Детальный осмотр предметов, изъятых у шпиона, показал, что улик его преступной деятельности было обнаружено достаточно. В очках, кроме ампулы с ядом в левой дужке очков, в потайной полости футляра находилась инструкция для связи с ЦРУ.

Лицо Сметанина, молча наблюдавшего за профессиональными действиями контрразведчиков, мгновенно покрылось красными пятнами. Надежда свести счеты с жизнью при помощи яда и легко уйти от ответственности мгновенно испарилась. Специалисты из лаборатории КГБ позже выяснили, что ампулу с ядом даже не надо было глотать. Ею можно было воспользоваться, посильнее сжав дужки очков, чтобы из микроскопических резервуаров вытекла жидкость и попала на кожу. В этом случае смерть гарантированно наступала через двадцать секунд.

Поезд со Сметаниным и опергруппой КГБ прибыл в Москву строго по расписанию. Здесь их встречал на перроне солидный эскорт, который, впрочем, для непосвященных остался незамеченным. Остальные следственные действия со шпионской четой проходили уже в Лефортове.

Обыскать жену Сметанина сразу после предъявления ей ордера на арест не смогли, на неё надели наручники и обыскали на ощупь. Когда из соседнего вагона пришла женщина-оперативник, то при детальном обыске в богато расшитом и оформленном черненым серебром поясе Сметаниной обнаружили 44 крупных алмаза. Это добавляло в дело новый состав преступления – незаконный оборот драгоценных камней и покушение на контрабанду.

Оказалось, что двоюродный брат Сметанина, ранее работавший в Якутии, незаконно приобрел там алмазы и дал их брату для перепродажи за границей.

Для того чтобы надежно скрыть факт ареста шпиона, после его захвата родственникам была послана телеграмма, что вся семья досрочно улетела за границу. Знакомые Сметаниных в Москве всё это время считали, что они еще находятся в Казани. Эти легенды необходимо было поддерживать, чтобы о провале шпиона не узнали в первую очередь его кураторы в ЦРУ. Речь шла о том, чтобы как можно больше водить иностранную разведку за нос и по возможности отвести подозрения от агента советской разведки, который помог разоблачить шпиона ГРУ.

Оперативная игра с ЦРУ продолжалась еще около года.

Следствие по уголовному делу четы Сметаниных длилось около девяти месяцев. 1 июня 1986 года Военная коллегия Верховного суда СССР признала их виновными в измене Родине в форме шпионажа и приговорила полковника Сметанина к высшей мере наказания – расстрелу, а его жену Наталью Сметанину – к пяти годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии строгого режима с конфискацией имущества, без ссылки.

При определении меры наказания жене Сметанина было учтено, что муж вовлек ее в преступную деятельность, ранее она не была судима и характеризовалась положительно, а также что у неё на иждивении находится несовершеннолетняя дочь и родители Сметаниной нуждаются в уходе.

Вполне закономерный итог шпионской карьеры семьи Сметаниных. По иронии судьбы сотрудника ЦРУ Эймса, выдавшего Сметанина, ждала аналогичная судьба. Его выдали предатели в российских спецслужбах. Он был осужден на пожизненное заключение (смертная казнь в США применяется только в отдельных штатах), а его жена Розалия также получила 5 лет тюрьмы.

Англичане – самый скрытный народ, за их аристократизмом и холодной чопорностью часто скрывается известная доля изощренного иезуитского цинизма и протестантского прагматизма. Не случайно им принадлежит известное замечание, что в каждой семье есть свой скелет в шкафу.

Впрочем, желание утаить неприятные моменты своей жизни свойственно человеческой натуре. «Чужая душа – потемки», – гласит русская поговорка.

Заглянуть в эту пыльную каморку человеческой души любят многие. Самые простые причины этого явления – естественное любопытство, зависть, стремление обнаружить у более достойных или успешных людей скрытые пороки и тем самым стать с ними вровень…

Начальники стараются знать о подчиненных всё, чтобы лучше управлять ими. Разведчики – выискивают тайные и слабые места у противника, чтобы нанести по ним удар.

Политика вообще грязное дело, где нет запретных приемов. Поэтому изощренные циники «журналюги», пишущие для желтой прессы, стремятся первыми подцепить сенсацию, мгновенно выставить её на всеобщее обозрение и тут же забыть о ней, устремившись на поиски очередного жареного факта…

И только писатели стремятся узнать о человеке как можно больше, проникнуть в сокровенные уголки его души, но совсем для других целей. Они хотят лучше понять человеческие сущности, раскрыть в своих произведениях все тайные причины и следствия поступков своих героев.

Немолодой писатель Евгений Евгеньевич Чернышов был именно таким. Он слишком давно вращался в писательской среде, слыл там «серым кардиналом», знал о коллегах всё, в том числе много лишнего. Был откровенен и едок в суждениях, за что его многие не любили и побаивались. В последние годы он редактировал один из редких уцелевших на обломках перестройки писательских журналов. Старался помочь коллегам всем, чем мог, советом, рекомендацией, публикациями их произведений в своем журнале, хотя сам все больше замыкался в своих переживаниях, куда не пускал никого.

Евгений Евгеньевич, ЕВГЕН, как дружески называл его один из руководителей Международного союза писателей, Арсений Миронов, давно завел объемистый блокнот, куда заносил интересные факты из жизни писателей, политиков и общественных деятелей, которых знал лично, но о которых не было известно широкой общественности. Возможно, со временем он собирался написать книгу, хотя вслух об этом никому не говорил. Лишь изредка он делился крупицами собранных сведений с особо доверительными собеседниками. Преимущественно его интересовали писатели советского периода и военачальники.

Были в его «досье» такие записи:

«Маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский в автобиографии 1948 года писал: “Родился я в Одессе 23 ноября н.с. в 1898 году. Моя мать Варвара Николаевна Малиновская родила меня в девушках; в метрической записи помечено “незаконнорожденный”. Отца своего не знаю. С весны 1911 года началась моя самостоятельная трудовая жизнь. Я стал работать батраком на фольварке Шендерево у помещика Ярошинского”.

Далее следовали уточнения…»

Однако по какой-то причине он не указал, что в метрике было записано, что восприемниками при крещении были Александр Пруссаков, колпинский мещанин Санкт-Петербургской губернии, и потомственная дворянка Людвика Бозелли.

В 1954 году, в преддверии выборов в Верховный Совет СССР, в ЦИК поступило письмо-донос от первой жены маршала, Ларисы Николаевны Малиновской, в котором сообщалось, что в действительности отцом Малиновского был начальник жандармского управления Одессы, а его мать – старшей экономкой у помещика графа Гейдена, что Малиновский в царской армии получил первый офицерский чин…

Хрущев доносу хода не дал, хотя разбирательство проводилось под личным руководством маршала Жукова. Жуков не уважал Малиновского, как, впрочем, многих других, как вышестоящих, включая Сталина, так и подчиненных, которых нередко оскорблял и бил. В отличие от него Малиновский задолго до ВОВ закончил Военную академию им. Фрунзе, в совершенстве владел испанским, французским и немецким языками, в общении с подчиненными был вежлив и корректен.

Что касается его отца, то факты свидетельствуют, что начальником одесской городской полиции был исполняющий обязанности «полицмейстера», числящийся в армейской пехоте и состоящий при Министерстве внутренних дел, с откомандированием в распоряжение градоначальника, полковник Яким Иванович Бунин, которого в Одессе звали привычным именем Яков. Он участвовал в обороне Севастополя, был контужен в голову и вышел в отставку в чине генерал-майора.

В должности полицмейстера Одессы Бунин прославился тем, что запретил лицам иудейского вероисповедания служить в городской полиции. Прослужил в этой должности двадцать лет, во взятках замечен не был и никакой недвижимости не нажил. Яким Бунин принадлежал к знаменитому дворянскому роду Буниных, давшему миру нобелевского лауреата писателя Ивана Алексеевича Бунина. Умер в 1902 году.

Что касается маршала Малиновского, то он действительно скрыл, что, согласно приказу по Русской военной базе в Лавале от 2 января 1918 года, прапорщик Малиновский числился офицером штаба 1-го маршевого батальона 1-й Особой пехотной дивизии, то есть действительно был царским офицером, что говорило о его достоинствах, но только не в первые послереволюционные годы.

Евгений Евгеньевич покопался в архивах и обнаружил другие мнения. В должности министра обороны Малиновский строил свою деятельность исходя из того, что армия должна быть вне политики и добросовестно и профессионально выполнять политические решения руководства страны. Его отличали вежливость и уважительное отношение к подчиненным. В должности министра обороны СССР прослужил дольше всех – 10 лет. Увлекался игрой в шахматы.

Однажды в ЦДЛ Чернышов познакомился с генералом Владимиром Николаевичем Бочаровым, который служил в Главном управлении кадров Министерства обороны.

Когда он рассказал о своем увлечении историческими материалами о военных и писателях, Бочаров предложил:

– Тебе надо прийти ко мне в ГУК, покажу тебе некоторые материалы из личных дел военачальников, конечно не все, но кое-что можно. Там в автобиографиях и в закладках за обложкой можно найти такое, о чем ни в энциклопедиях не пишут, ни в сплетнях не разболтают. Приезжай, не пожалеешь! Может, когда-нибудь об этом можно будет написать в книгах. Пока не дадут. Я вот пишу стихи только о Ленине. Мне, как политработнику, по статусу о другом не положено. Не поймут! И то хотел вступить в Союз писателей, так отказали! Якобы в административном отделе ЦК КПСС кто-то возражает…

Евгений Евгеньевич через пару недель приехал к нему в ГУК. В просторном кабинете на втором этаже, пока адъютант ходил в картотеку за личными делами военачальников, они попили чаю, сыграли партию в шахматы, поговорили о литературе и писателях.

Посмотрев несколько красных папок и погрузившись в историю жизни и военной карьеры этих выдающихся людей, Евгений Евгеньевич понял, что мы действительно не знаем свою историю и еще долго не будем знать о том, что в ней было на самом деле. Бочаров разрешил ему сделать выписки из нескольких личных дел, но предупредил, чтобы он не ссылался на источник и в ближайшее время не публиковал эти данные.

– Я считаю, что ты, как писатель, должен знать эти факты, и люди тоже должны будут узнать о них. В свое время и с соответствующими комментариями! – напутствовал он Евгения Евгеньевича.

В результате в блокноте писателя добавилось еще несколько страниц.

– Знаем ли мы свою историю? Вопрос риторический, ибо общеизвестно, что люди в силу идеологических причин или по иным конъюнктурным соображениям постоянно меняют свой взгляд на прошлое, меняя тем самым саму историю, но мы, российские граждане, кроме того, просто не знаем многих фактов собственной истории. Так, мы не знаем многие факты биографий известных исторических личностей, в том числе военачальников, – рассуждал Евгений Евгеньевич, – даже знаменитых и всемирно известных…

Оказывается, маршал Советского Союза Москаленко начинал службу красноармейцем партизанского отряда Сибирской группы Южного фронта. Это было в 1920–1921 годах. В годы Великой Отечественной войны он уже командовал армией, а в послевоенные годы ПВО Московского района (1948–1953), Московским военным округом (1953–1960), Ракетными войсками стратегического назначения (1960–1962). Затем с 1962 по 1983 год был заместителем министра обороны СССР – Главным инспектором, а с 1983 по 1985 год – генеральным инспектором Группы генеральных инспекторов («Райская группа») МО СССР. Умер 17 июля 1985 года. Таковы сухие строки энциклопедического справочника.

Однако, как следует из автобиографии Москаленко, до 1921 года такого воина среди красноармейцев не было. Был красноармеец по фамилии Батрак, который именно в 1921 году, во время учебы в Харьковской артиллерийской школе и Украинской объединенной школе красных командиров, сменил фамилию Батрак на Москаленко. В служебных характеристиках, относящихся к тому времени, отмечалось, что он вспыльчив и имеет привычку обсуждать приказания начальников.

Очевидно, впоследствии он избавился от этих недостатков, по крайней мере упоминаний об этом в характеристиках больше не было, а его блестящая карьера говорит сама за себя. Сменил ли он прежнюю фамилию, как неблагозвучную, или выбрал новую по идейным соображениям? Были ли эти причины вескими или случайными? Вряд ли кто-то может ответить сейчас на эти вопросы. Фактом остается то, что вошел он в историю как Маршал Советского Союза Москаленко. А о том, что он в молодости сменил фамилию Батрак на Москаленко, история умалчивает.

А о роли Москаленко во время командования войсками Московского военного округа в звании генерал-полковника, в аресте и расстреле Берии тем более много белых пятен.

Факты свидетельствуют только о том, что Хрущев, выбрав исполнителями ареста Берии Москаленко и Жукова, так искусно распределил между ними роли, что до сих пор в их показаниях на следствии и в мемуарах столько разночтений, что еще многие годы историки не смогут (если даже захотят) прийти к единому мнению.

Точно известно, что за арест и расстрел Берии он обещал группе военачальников звание Героя Советского Союза, но они от этого отказались. Зато не отказались от очередных воинских званий и должностей. К примеру, Москаленко вскоре получил звания генерала армии, маршала Советского Союза и должность заместителя министра обороны.

Иван Христофорович Баграмян. Если заглянуть в его автобиографию, то он также оказывается не Баграмяном, а Баграмянцем, а его родные братья более того – Баграмовыми.

Бочаров рассказывал мне, как сложно было свести концы с концами при написании поздравительного адреса к юбилею Баграмяна, когда он привез его личное дело в секретариат КГБ. Вместе с начальником секретариата генералом Соколовым мы стали изучать личное дело, чтобы написать аргументированное поздравление за подписью Андропова.

При сравнении с Большой советской энциклопедией, где было написано, что маршал Баграмян является активным участником Гражданской войны и членом КПСС с многолетним стажем, трудно, почти невозможно было увязать тот факт, что, как следовало из собственноручно написанной Баграмяном биографии, он в течение 2 лет и 11 месяцев (с 1917 по 1919 год) служил в 1-м армянском конном полку ДАШНАКСКОЙ АРМИИ, то есть воевал на Кавказе и против турок, и против советской власти – одновременно.

Однако с мая 1920 года, когда в городе Александрополе большевики подняли восстание, он действительно принимал активное участие уже в борьбе против дашнаков.

Несмотря на это сомнительное, с точки зрения «кровожадных» чекистов, обстоятельство, Баграмян сделал блестящую военную карьеру в Советской армии, занимая в конце службы посты заместителя министра обороны СССР – Главного инспектора и начальника тыла Вооруженных сил.

И всё это несмотря также на то, что его родной брат – Баграмов Алексей в 1938 году арестовывался органами НКВД. Очевидно, что в ряде случаев сталинская формула «сын за отца и брат за брата не отвечают» действовала не только избирательно, но и справедливо. Вместе с тем в члены КПСС по каким-то, а может быть, именно по этим причинам он вступил (или был принят) только в годы Великой Отечественной войны, в 1941 году.

Очевидно, что предвоенные репрессии коснулись в армии далеко не всех, и не без оснований. Да, погибло немало, иногда без достаточных оснований, но верно и то, что часть военной верхушки, недовольная действиями Сталина, готова была при удобном стечении обстоятельств выступить как оппозиционная лично ему сила, и, следовательно, основания для репрессий в отношении них у Сталина были.

Фактом является и то, что немало военачальников, имевших в родственниках «врагов народа», репрессированных органами НКВД, тем не менее не только оставались на свободе, но успешно продвигались по службе. Так, маршал Баграмян стал не только заслуженным и уважаемым в стране военачальником, но и подлинным национальным героем для Армении.

Наряду с Баграмяном к категории военачальников со сложной военной судьбой можно отнести и маршала Ахромеева, который, несмотря на свою трагическую гибель при весьма сомнительных обстоятельствах вблизи лицедея Горбачева, пользовался и продолжает пользоваться колоссальным авторитетом и уважением среди офицерского корпуса нашей армии.

Как известно, маршал Советского Союза Ахромеев был начальником Генштаба, а затем советником президента-генсека Горбачева. Однако, несмотря на кажущуюся близость к Горбачеву, он был просто необходим ему для прикрытия дилетантизма в военной области и для уравновешивания непонимания и боязни Горбачевым собственной армии. В то время авторитет Ахромеева, как военного стратега, был неоспорим не только в нашей стране, но и в НАТО.

Однако есть одно малоизвестное обстоятельство, несмотря на которое он не только не стал ни диссидентом, ни правоверным демократом, подобно Волкогонову, Кобецу, Шапошникову или Грачеву, хотя это было в тот момент модно и выгодно, но сохранил ясный ум и непреклонную уверенность в необходимости сохранения, укрепления армии и обороноспособности страны. Его предсмертная записка свидетельствует, что он не только не принял новую демократическую власть, но и выражал несогласие с тем, что происходило в армии и стране в целом.

А ведь его отец был в тридцатые годы раскулачен и сослан в Среднюю Азию, где при невыясненных обстоятельствах исчез! Его не нашли ни в числе погибших, ни в числе сбежавших за границу. Можно только гадать, что пережил, через какие испытания прошел молодой офицер Красной Армии Ахромеев, отец которого был сослан, а потом исчез…

В те годы это фатально предопределяло крушение военной карьеры, неизбежные репрессии и постоянную угрозу физического уничтожения. Несмотря на это, Ахромеев достиг вершин армейской карьеры и не воспользовался, подобно другим, конъюнктурной возможностью выдать себя за жертву репрессий при новой демократической власти в России.

Невозможно также представить себе Ахромеева приватизирующим за гроши правительственную дачу в Архангельском или самолетами вывозящим из Германии награбленное военное имущество. Другое понятие об офицерской чести! Пример для многих нынешних военачальников.

Писателю Чернову приходилось видеть также послужную карту коллеги-писателя полковника Карпова Владимира Васильевича. С октября 1939 года он был курсантом Дважды орденоносного Ташкентского военно-пехотного училища имени Ленина. В феврале 1941 года отправлен в заключение в Свердловский лагерь НКВД. Однако не сломался, выжил, и в декабре 1942 года он уже красноармеец штрафной роты 41-й армии Калининского фронта. В январе 1943 года – красноармеец стрелкового полка, что происходило после того, как боец штрафного батальона получил ранение в бою. А в мае 1943-го – командир взвода пешей разведки и в 1944 году – Герой Советского Союза!

Малоизвестные факты своей биографии Карпов незадолго до смерти изложил в своей книге «Судьба разведчика». Там повествуется о его полной драматических событий судьбе и об остросюжетных приключениях, где он предстает перед читателями героем в стиле Джеймса Бонда. Карпов в последние годы войны и до службы на командных должностях принял участие в ряде тайных операций военной разведки, выполняя задания руководства ГРУ.

По его словам, он был близко знаком с генеральным секретарем ЦК КПСС Горбачевым и его женой. Однажды, сопровождая его в поездке в Америку, он стал (якобы по просьбе резидента ГРУ в Вашингтоне) свидетелем секретных переговоров Горбачева с теневым мировым правительством. Карпов умалчивает, сообщал ли он кому-то в тот период об этом факте. Как умалчивает и о других не вполне достойных поступках.

Например, что в годы перестройки, будучи членом ЦК КПСС и возглавляя Союз писателей СССР, он по просьбе генерала Волкогонова напечатал в журнале «Знамя» статью. В ней утверждалось, что маршал СССР Жуков, будучи сослуживцем маршала Егорова, написал донос на него, после чего Егоров был репрессирован. Когда по просьбе дочери маршала Жукова было назначено расследование и проведена графологическая экспертиза, выяснилось, что донос писал совсем не тот Жуков, а его однофамилец.

Маршал Жуков никогда вместе с Егоровым не служил. Однако Карпов никогда не признавался в допущенной ошибке публично и не приносил извинений. Когда у него спросили: «Как же ты мог?» – он ответил: «Да ведь Волкогонов такой пост занимал, такое звание имел! Да еще доктор двух наук». Хотя общеизвестно, что у порядочных людей в руководстве страны, в партии, у членов Союза писателей и у большинства населения страны Волкогонов никаким авторитетом не являлся.

Закончил службу Карпов в должности начальника штаба – заместителя командира дивизии в Туркестанском военном округе в 1965 году. К чести Карпова, он, несмотря на свою новую профессию писателя, в которой достиг высокого мастерства, в рядах диссидентов или активистов из числа репрессированных в годы сталинизма не замечен.

Есть отдельные нетипичные эпизоды и в биографии генерала армии Ивана Моисеевича Третьяка, уволенного 5 ноября 1999 года Ельциным в запас «по болезни», хотя он был в полном здравии, но активно сочувствовал гекачепистам.

Третьяк также занимал самые высокие должности в военной иерархии СССР: в 1984–1986 гг. – командующий Дальневосточным военным округом, в 1986–1987 гг. – заместитель министра обороны – Главный инспектор, в 1987–1991 гг. – главнокомандующий войсками ПВО страны. Казалось бы, вся его служба прошла столь же безоблачно.

Но это не так. В последние годы Великой Отечественной войны он стал Героем Советского Союза. Получив короткий отпуск, убыл с фронта. Там, в тылу, пребывая в состоянии эйфории, наделал глупостей: в состоянии опьянения куражился перед военными и гражданским населением, стрелял из пистолета в кинозале. За что по прибытии в действующую армию был вызван на партийную комиссию. Ею первоначально было принято довольно суровое решение об исключении его из партии, снижении в должности и звании. Под впечатлением от этого он едва не совершил еще большую, непоправимую ошибку…

Но, слава Богу, все закончилось благополучно, причем при содействии органов. Взыскание было вынесено минимальное – строгий выговор, и вскоре безупречной службой он оправдал доверие и стал тем, каким и остается в памяти многих военнослужащих, – грамотным, волевым, энергичным генералом. Его, как и большинство военачальников, негативно относившихся к распаду СССР, сразу после августовских событий уволили из армии под надуманным предлогом.

И одна из последних записей в досье писателя Чернышова.

«Александр Исаевич Солженицын. Командир батареи звуковой разведки 794-го отдельного армейского разведывательного артдивизиона, ранее осужденный и отбывавший срок на “шарашке” за нелицеприятные высказывания о Сталине в письмах с фронта, был реабилитирован 6 февраля 1957 года и заново уволен в запас уже по ст. 59 “а”, то есть по возрасту.

Известно, что после того как им были написаны и опубликованы повести “Бодался теленок с дубом” и “Один день Ивана Денисовича”, Солженицын получил Нобелевскую премию по литературе и написал немало других произведений, обличающих пороки советской системы. Одно время скрывался на даче Ростроповича, который писал письма в его защиту и одновременно рассказывал об этом многим…

Затем Солженицын вынужден был эмигрировать, утверждая, что КГБ следит за каждым его шагом. Уже прилетев в США, вздохнул облегченно и заявил, что единственным из его окружения, кто не являлся сотрудником КГБ, был врач, который сопровождал его в полете».

Справедливости ради следует заметить, что Солженицын плохо думал о КГБ. Врач, который сидел рядом с ним в самолете, был штатным сотрудником госбезопасности. Это очень известный и уважаемый человек, академик Академии медицинских наук. И его нахождение рядом с известным писателем не только не компрометирует Солженицына, но делает ему честь, как, впрочем, и КГБ тоже.

После крушения СССР Солженицын вернулся в Россию, которая стала демократической на ельцинский манер. Однако, увидев, до чего довели страну «демократические», бесконтрольные и алчные представители власти, изменил свое отношение к произошедшим переменам в России и стал обличать их действия, за что был безжалостно отлучен от телевидения и от публикаций в большинстве СМИ.

Закономерный итог. В декабре 1998 года, к 80-летию со дня рождения, Ельцин наградил Солженицына одним из высших орденов современной России, но Солженицын отказался получать награду от власти, которая довела страну до столь плачевного состояния. Примеров такого запоздалого прозрения немало (например, философ Зиновьев), как немало, к сожалению, и противоположных.

После того как стал работать над книгой об армии и КГБ, Евгений Евгеньевич Чернышов вполне мог бы добавить в свой архив немало ярких исторических биографий чекистов и разведчиков. Правда, иногда он задавал себе вопрос, а нужно ли это? Кому нужно и зачем? И поймут ли правильно некоторые моменты те, кто, несомненно, предпочтет, чтобы они остались неизвестными?

Взять хотя бы пример из прошлого царской России.

Знаменитый русский полководец Александр Васильевич Суворов был не так прост, как его рисует отечественная история. Всем известен его изображение, стоящим в карауле на часах. В царской России все мужское население обязано было проходить военную службу, причем начиная с нижних чинов. Однако со времен Петра Первого все дворянские дети с момента рождения имели право быть приписанными к гвардейским полкам, где только числились на службе.

К двадцати годам, не прослужив ни одного дня, они могли иметь звание майора. Отец Александра Суворова, генерал-аншеф и сенатор Василий Иванович Суворов, являлся крестником Петра I. Он был высокообразован и являлся автором первого русского военного словаря. Его преданность и способности высоко ценила Екатерина Великая, доверявшая ему командование придворной дивизией, как впоследствии и Александру Васильевичу, выполнявшему функцию личной охраны императора.

Екатерина Вторая, взойдя на престол, установила, что приписывать на службу можно только с пятнадцати лет. Жесткий приверженец прусских порядков Павел Первый отменил эту привилегию, что русское дворянство ему не простило, устроив заговор и убийство через четыре года и четыре месяца после начала правления.

Кстати, заговор против Павла Первого устроили гвардейские офицеры во главе с фаворитами Екатерины братьями Зубовыми, но настоящими организаторами этого цареубийства были англичане. Они боялись союза Павла Первого с Наполеоном, реально планировавших совместный поход на Индию, которая в то время являлась английской колонией. Заговор удался. Мечта Жириновского о мытье сапог русских содат в Индийском океане тогда не состоялось.

Поход на Индию был отменен, вместо этого англичанам удалось направить агрессию Наполеона против России, что закончилось поражением западного альянса. Потом неугомонные англичане натравили на Россию кайзеровскую Германию в Первую мировую войну и Гитлера во Вторую мировую, также безуспешно. После Первой мировой на месте царской России возник могучий СССР, а после победы в ВОВ Советский Союз стал постоянным членом Совбеза ООН и установил паритет сил в мире, успешно противостоя США и блоку НАТО.

В 1742 году, когда Александру Суворову исполнилось двенадцать лет, он был зачислен мушкетёром в лейб-гвардии Семёновский полк. Через шесть лет начал служить по-настоящему, начав с чина капрала. Вскоре, став полководцем, он одержал множество побед и не потерпел ни одного поражения. Его заслуги был высоко оценены – он стал генералиссимусом российской армии и получил множество орденов и привилегий…

Однако Павел Первый, став императором, уволил Суворова без права ношения военной формы. Суворов удалился в свое имение во Владимирской губернии, где неплохо вел хозяйство и слишком ревностно оберегал своих крепостных, не позволяя им служить в армии. Для этого Суворов не жалел собственных денег на покупку крепостных у других помещиков, которые отбывали воинскую повинность…

Такие же вопросы (поймут и захотят ли принять подлинные факты истории все россияне?) задавали писателю Чернышову и друзья, которым он выборочно показывал некоторые страницы рукописи.

Со временем он убедился, что рано или поздно правда все равно становится достоянием гласности, но не всегда честно интерпретируется теми, кто её озвучивает первым. А потом доказать обратное гораздо сложнее, иногда практически невозможно.

Тем не менее со временем разоблачительного материала о бегстве за рубеж чиновников, разведчиков, сотрудников спецслужб и ученых в 80–90-е годы прошлого века в России накопилось столько, что оперативники и аналитики из российских спецслужб просто обязаны были его систематизировать в обзорных записках и выдавать соответствующие рекомендации для использования в дальнейшей работе. В прессе и по телевидению в период гласности и перестройки стало появляться много материалов о работе спецслужб. В основном негативного толка. Чекисты отвечали редкими репликами по существу, но это была капля в море.

Наконец, один из военных контрразведчиков, это был Степан Ткаченко, который знал о многих чекистских операциях, как принято говорить, не понаслышке, решился написать более подробно и правдиво о деятельности военной контрразведки по разоблачению предателей в ГРУ.

Как и положено, завершив работу, он ознакомил с рукописью руководство ведомства и Центр общественных связей, чтобы услышать их компетентное мнение о содержании книги и получить санкцию для её издания. Реакция коллег была ожидаемой и однозначной. Книга эта, несомненно, важная и актуальная, но содержит слишком много конкретики и раскрывает некоторые стороны оперативной деятельности КГБ, которые разглашать нежелательно.

Книгу надо было доработать с учетом многочисленных замечаний и повторно согласовать. Ткаченко принялся было исправлять все огрехи, но вскоре понял, что без так называемой конкретики там не останется ничего нового и интересного, кроме того, что ранее неоднократно «сообщал ТАСС» и прилежно озвучивали в СМИ «прикормленные» и вымуштрованные журналисты, состоящие при Центре общественных связей КГБ.

Но он упорно продолжал работу над книгой, гордо заявляя знакомым, что работает «в стол». Наконец, время пришло. Книга о шпионах в ГРУ была выверена вплоть до запятых, а завеса секретности в вопросах деятельности российских спецслужб стала прозрачней… Словом, он решился и напечатал книгу в одном из известных издательств без согласования с «контрой».

Разразился небольшой скандальчик. Многие и в ведомстве, и в параллельных силовых структурах высказали непонимание и делали замечания по самым различным аспектам. Руководство КГБ и ЦОС заявили: почему выход книги не согласован с нами?! Это были в чистом виде характерные для всех секретных служб мира перестраховка и запретительство.

Одни из коллег, участвовавших вместе с ним в разработках, замечали отдельные неточности. Но невозможно и даже нецелесообразно в художественном произведении описывать деятельность контрразведки во всех подробностях и абсолютно точно следовать фактам, если только это не служит зашифровке подлинных действий чекистов в оперативных целях. Другие думали, почему он написал об этом, а не я или кто-то другой. В таких суждениях чувствовался привкус зависти, поэтому об этом говорили тихо и осторожно.

Естественно, негативную реакцию проявило руководство ГРУ. Фактически всё написанное о предателях из числа сотрудников военной разведки было хотя и правильно, но как-то не по-товарищески.

Когда после выхода книги начальник военной контрразведки приехал на очередную рабочую встречу с руководством ГРУ, он сразу заметил, что начальник военной разведки и многие из его знакомых грушников по прежней службе не очень искренне подают ему руку для приветствия.

Когда они остались наедине, начальник ГРУ высказался конкретно:

– Не ожидал от тебя, Георгий Александрович! Зачем вы вылили на ГРУ столько грязи? Мы ведь всегда работали и работаем с военной контрразведкой в тесном контакте, честно обмениваемся информацией…

Георгий Александрович не стал кривить душой, да и в такой ситуации разговор мог быть только прямым, откровенным.

– Во-первых, Ткаченко выход книги со мной не согласовывал. Она была написана несколько лет назад, мы её несколько раз не одобряли для печати. Конечно, у него терпение кончилось. Может, оно и к лучшему. Он ведь написал правду, и далеко не всю, ты ведь знаешь, как было на самом деле. Сколько проколов допустило руководство ГРУ, да и военная контрразведка многое разглядела не сразу, и с разоблачением некоторых «кротов» мы явно затянули. Один генерал Поляков чего стоит! Давай не будем ворошить это дело, и наша дружба останется прежней, а от совместной работы нас никто не освобождал.

– Согласен, – Кораблев пожал ему руку и искренне улыбнулся. – Кстати, и из вашей «конторы» тоже немало ушло на Запад…

– Знаю. Плохо работаем с людьми, многих можно было вовремя удержать от преступления, если бы научились ценить хороших сотрудников и своевременно избавляться от подонков. Но это люди не от нас, среди сотрудников военной контрразведки не было предателей, у нас работают патриоты и исключительно за идею. Пока… ГРУ тоже может об этом написать. У вас ведь талантов не меньше, чем у нас, – предложил он.

– Если мы полезем в эти склоки, то конца-краю не будет… – миролюбиво заметил Кораблев.

– Могу сообщить, что сейчас наши ребята пишут книгу о бывшем вашем руководителе генерале Ивашутине. Хорошую, добрую книгу! Мы её уже согласовали с семьей генерала, нашли о нем много новых интересных материалов. Думаю, что эта книга вам и всем сотрудникам ГРУ будет интересна. Это будет наш подарок коллегам.

– Это хорошее дело, тем более что Ивашутин наполовину ваш человек…

Самая распространенная иллюзия, самая большая ошибка русских царей и многих последующих руководителей СССР и новой России состоит в том, что они искренне рассчитывали, что могут дружить с Европой. Но Европа всегда боялась и ненавидела Россию за её «особливость», за обширность её территории и богатства природы, за неискоренимую приверженность православной вере и русский характер, за отвагу и стойкость её армии, всегда побеждавшей европейских агрессоров.

Европейцев удивляли и вызывали уважение и зависть талант русских умельцев, гений её ученых и писателей, особенности русской души. Особенно преуспела в этом Англия, которая последовательно и неуклонно, тайно и явно враждовала с Россией и вела против неё борьбу, особенно с помощью спецслужб. Этому не мешали даже близкие родственные связи английских королей с русскими царями.

В политике Германии, Франции и Швеции по отношению к России периоды войн и конфронтации нередко сменялись недолговечной дружбой, но искренности в отношениях между государствами не было никогда, чего нельзя сказать о народах. Русские люди на протяжении веков поддерживали тесные дружеские контакты с французами, немцами и шведами, их культуры неразрывно связаны и взаимно обогатили друг друга.

Но разведка и контрразведка устроены так, что по определению не могут расслабляться и верить сладкоречивым голосам зарубежных политиков. К сожалению, многие российские политики искренне заблуждались или делали это по злому умыслу, не прислушиваясь к предупреждениям собственных спецслужб. А зря!

Особенно преуспел в этом генеральный секретарь ЦК КПСС и первый и последний Президент СССР Горбачев.

Народ и партия искренне хотели верить Горбачеву, когда он провозгласил перестройку, гласность и демократию. Спецслужбы страны помогали ему в этих благих намерениях, пока первыми не почувствовали в его намерениях и поступках неладное. На то они и спецслужбы, чтобы знать, анализировать и предвидеть возможные подводные камни истории. Но они в силу своего статуса в системе власти не могли воевать с руководителем государства по определению, могли только информировать и давать рекомендации. Как оказалось, бесполезно…

Ошибки Горбачева были следствием его честолюбивых планов и лозунгов. Горбачев, что свойственно многим политическим лидерам, хотел войти в историю страны как самый прогрессивный и демократический лидер, а в мировую историю – как человек, изменивший мир, и в этом нет ничего предосудительного.

Ошибка его состояла в том, что личные амбиции стояли для него на первом плане, а возможные последствия реформ для народа и будущего страны он не просчитывал. Возможно, он был неспособен это сделать или сознательно не хотел задумываться – это помешало бы ему быть столь решительным в принятии единолично судьбоносных решений. Такое поведение политика вполне можно классифицировать как авантюризм и волюнтаризм.

Но с этой бедой консервативная и патриотическая части руководства партии и государства, возможно, смогли бы побороться и справиться. Однако Горбачев с первых шагов перестройки заявил себя как лидер мирового масштаба, стремящийся изменить мир, а для этого ему нужно было получить признание и одобрение мирового сообщества, и в первую очередь глав ведущих стран Запада. Это оказалось совсем не сложно.

Запад недолго присматривался к Горбачеву. Там быстро поняли, с кем имеют дело, поняли, что он пойдет на многое, чтобы завоевать популярность. И Запад заманил его в ловушку обольщения…

Особую роль в этом сыграли президент США Рональд Рейган, английский премьер-министр Маргарет Тэтчер, а также немецкий премьер Гельмут Коль.

Но даже самые лучшие аналитики западных спецслужб в своих мечтаниях не могли предположить, насколько далеко зайдет Горбачев в своем заигрывании с Западом, какие беспрецедентные уступки сделает по своей инициативе.

Предпосылки для перерождения советского вождя таились в прошлом Горбачева и Раисы Максимовны. Его дед по отцу, Андрей Моисеевич Горбачев, – крестьянин-единоличник; за невыполнение плана посева в 1934 году был отправлен в ссылку в Иркутскую область.

Дед по матери, Пантелей Ефимович Гопкало, в 1937 году был арестован по обвинению в троцкизме. Под следствием провёл в тюрьме 14 месяцев, вынес пытки и издевательства. От расстрела Пантелея Ефимовича спас февральский пленум 1938 года, посвящённый «борьбе с перегибами». В сентябре Пантелей Ефимович был освобождён. Михаил Горбачёв позже заявлял, что рассказы деда о перенесенных репрессиях послужили одним из факторов, склонивших его к неприятию советского режима.

Другая его ошибка состояла в том, что он последовал старой российской традиции, когда каждый новый лидер страны начинал с критики действий своего предшественника, очерняя и переписывая прошлое, что способствовало разрушению основ общественной жизни «до основанья, а затем…».

Что будет потом, он не думал, точнее, не предполагал, что это может так негативно повлиять на судьбу государства и его самого, самоуверенно полагая, что совершает прогрессивные революционные перемены. А следовало бы подумать хотя бы о том, как неизбежно и как жестоко мстили его предшественникам те, кто приходил следом за ними…

В 1937–1938 годах в СССР по решению партии и государства (кому-то выгоднее считать, что по приказу Сталина) происходили массовые репрессии, «красный террор» или «большая чистка». Дело не в названии, хотя политические ярлыки и термины играют колоссальную роль в идейной борьбе. Суть в том, что за все содеянное неумолимо наступает расплата и часто бывает, что очень скоро!

Тогда Политбюро назначило «палачом» наркома внутренних дел Ежова. Генеральный прокурор Вышинский санкционировал «расстрелы по спискам». Сталин после этого подписывает 361 такой список, Молотов – 773 списка, бывший троцкист и будущий «первый перестройщик» и ниспровергатель культа личности Сталина, Хрущев, пишет Вождю народов жалобу:

«Дорогой Иосиф Виссарионович, Украина ежемесячно посылает “списки” на 17–18 тысяч репрессированных, а Москва утверждает не более двух-трех тысяч. Прошу принять срочные меры. Любящий Вас Н. Хрущев».

Сталин пишет на его прошении суровую резолюцию: «Уймись, дурак».

Итого за два года из 24 участвовавших в Октябрьской революции членов ЦК ВКП(б) 12 были расстреляны, из 769 высших военачальников – 512. Заодно Ежов очистил от враждебных элементов и кадры НКВД, уволив 14 тысяч сотрудников, в том числе из Центрального аппарата около полутора тысяч, из которых 884 человека были расстреляны.

Только спустя десятилетия честные историки и политики смогут убедительно доказывать оппонентам, что сталинизм и репрессии тех лет были вынужденной и естественной формой сохранения независимости страны и выживания русского народа в условиях агрессивного внешнего окружения и реальной внутренней контрреволюции.

Не будет большим преувеличением сказать, что весь ХХ век и даже сегодня в России, на территории стран бывшего СССР, идет перманентная тлеющая, но реальная гражданская война… Сталин не оговорился, когда заявил, что по мере строительства социализма классовая борьба обостряется.

Согласно этой традиции преемник Ежова – Берия начал с того же, расстреляв Ежова и предав суду многих его соратников. Однако политика массовых репрессий при Берии была осуждена и в органы направлены для усиления активисты из партии и комсомола.

После смерти Сталина Хрущев первым делом уничтожил Берию, а затем репрессировал своих коллег, которые помогли ему прийти к власти – даже Маленкова и Жукова. Хрущевская «оттепель» ознаменовалась тем, что при нем за антисоветскую агитацию и пропаганду были арестованы 4676 человек, тогда как за время пребывания на посту председателя КГБ Андропова – только 4151. (Хотя, возможно, это объясняется тем, что Андропов был неравнодушен к диссидентам и убеждал Брежнева, что репрессии отрицательно повлияют на его имидж?)

Были и другие опасные и закономерные ошибки Горбачева.

Несомненно, первой, вызвавшей неприятие и недовольство большинства населения, была антиалкогольная программа. Наряду с несомненными положительными явлениями, такими как сокращение смертности от злоупотребления алкоголем, увеличение рождаемости и продолжительности жизни, антиалкогольная программа привела к росту наркомании, токсикомании и самогоноварения, вырубанию виноградников и сокращению производства знаменитых марок вин, но главное – на миллиарды рублей сократились поступления средств в бюджет.

Во время поездки Горбачева в Америку в 1990 году он имел тайные встречи с представителями теневого мирового правительства и длительное время находился вне поля зрения посольства СССР и разведки. Есть версия, бытующая среди сотрудников российских спецслужб, что резидент посольства СССР в Канаде Калугин, получив эти данные, подготовил шифровку в Центр и принес её на доклад послу Яковлеву, который категорически запретил её отправку.

Несмотря на запрет посла, Калугин направил в Центр шифровку, которая никаких последствий для Горбачева не имела. Председателем КГБ в то время был Крючков. Калугин вскоре вернулся на родину и был назначен сначала в Управление «К», а затем, как неблагонадежный, отправлен заместителем начальника УКГБ в Ленинград.

По другой версии, резидент ГРУ в посольстве СССР в Вашингтоне генерал Громаков во время визита Горбачева в США получил данные о том, что планируется его тайная встреча с руководителями теневого «мирового правительства». Такая встреча состоялась перед вылетом Горбачева в Москву в гостинице «Астория». На ней присутствовали, в частности, миллиардеры Рокфеллер, Дюпон и Гетти.

Целью встречи было лично выяснить конкретные планы Горбачева, в особенности – куда он собирается вести Россию? И они услышали и поняли его! Зато краснобай Горбачев не смог сообразить, кто находится перед ним, и прочитал лекцию о том, как он собирается улучшить социализм и придать ему «человеческое лицо».

Он глубоко ошибался, думая, что ему будут аплодировать за это. На Западе его ценили совсем за другое – за бездумное разрушение собственной страны, за сдачу позиций социализма в мире, за развал Варшавского договора и вывод войск из стран Восточной Европы, а его «социализм» и собственное понимание демократии не нужны были им ни в какой упаковке.

На этой встрече Горбачева не дослушали до конца… Всемогущий миллиардер Рокфеллер демонстративно высморкался в салфетку и бросил её на стол, что означало конец аудиенции. Горбачева вежливо выпроводили из зала и сделали вывод: такой слуга им больше не нужен.

После этого Горбачев был фатально обречен и вскоре оказался на свалке истории. Однако его не постигла участь преданных им коллег в странах Восточной Европы. Его не сажали в тюрьму, как руководителя ГДР Хоннекера, над ним не устраивала самосуд взбесившаяся толпа, как над лидером Румынии Чаушеску. Горбачев был награжден и обласкан Западом, его сделали нобелевским лауреатом. Но для решения главной задачи – установления США единоличного мирового господства – на его место Западом был выбран Ельцин. Мировой «закулисе» на данном этапе истории очень пригодился президент с «загогулинами» в политике.

Возможно, что на самом деле всё было гораздо проще, но от этого еще более запутанно.

Еще накануне перестройки, во время визита Горбачева, в то время секретаря ЦК КПСС по сельскому хозяйству, в Канаду для решения вопроса о закупках пшеницы, его супруга Раиса Максимовна посетила ряд магазинов. Особый интерес она проявляла к ювелирным украшениям. Оно и понятно – брильянты созданы для красивых женщин и еще для того, чтобы они ими пользовались по своему усмотрению.

В одном из ломбардов она, без всякого смущения, достала из сумочки увесистый пакет, наполненный драгоценными камнями, и предложила оценить его содержание. (Какая провинциальная наивность и наглость!) Обескураженная законопослушная сотрудница ломбарда, на взгляд оценившая огромную ценность товара, а в основном это были крупные ограненные бриллианты, немедленно вызвала полицию.

Так Раиса Максимовна оказалась за решеткой. Канадская полиция быстро сообразила, кто случайно попал в их сети, и пригласила для участия в допросе супруги Горбачева коллег из ЦРУ.

Совместными усилиями они получили от жены будущего главы СССР письменные показания с жалкими попытками объяснить необъяснимое.

Пришлось прибыть в полицию и давать объяснения (показания) и Михаилу Сергеевичу. Естественно, что активно участвовали в спасении имиджа высокопоставленного партийного чиновника посол СССР в Канаде Александр Яковлев и доверенные сотрудники резидентуры КГБ.

Участвовал ли в этом Калугин, история умалчивает. Фактом остается то, что когда накануне августа 1991 года председатель КГБ Крючков попытался убедить Горбачева в том, что активную роль в дестабилизации политической обстановки в Советском Союзе играет агентура влияния Запада, в числе которой фигурировали Яковлев и Калугин, Горбачев категорически отверг это предложение.

Зато «конкретный советский шпион» в российском отделе ЦРУ, Олдрич Эймс, получив данные о задержании с контрабандными брильянтами Раисы Горбачевой, немедленно сообщил об этом в Москву.

Пытался ли Крючков в 1991 году, накануне августовских событий, шантажировать Горбачева тем, что КГБ располагает данными о задержании его супруги канадскими спецслужбами за контрабанду бриллиантов и как на это реагировал Горбачев, история также умалчивает.

Но что намекал на это обстоятельство, несомненно. Результат известен…

Главная ошибка Михаила Горбачева, по мнению россиян, – это распад СССР, хотя ряд аналитиков считает, что в распаде страны более всего виновен Ельцин. Однако именно Горбачев последовательно создал для развала страны все предпосылки:

– ликвидировал руководящую роль партии, отменив 6-ю статью Конституции;

– ввел институт президентства, но избрался не всенародно, а на съезде Советов;

– распустил съезд, отдав власть «демократическим» силам, которыми не смог управлять;

– после подписания Ельциным в Беловежской Пуще акта о развале страны не предпринял ничего для противодействия этому преступлению.

В результате «деятельности» Горбачева на посту руководителя страны СССР понес потери, сравнимые с потерями во время войны. За это он отмечен многими престижными отечественными и иностранными наградами и премиями: у него 10 советских наград, 2 российских ордена, 27 иностранных наград и 47 международных премий.

Компартия России и депутаты Госдумы неоднократно ставили на голосование вопрос об осуждении Горбачева за измену Родине, но поддержки не получили. Создавать прецедент осуждения бывшего лидера страны при жизни «наверху» посчитали опасным…

Но история и Россия свой приговор, несомненно, вынесут.

Традицией работы спецслужб является то, что арестом шпиона противостояние разведки и контрразведки не заканчивается. Игра просто переходит в другую фазу – финал.

На этом этапе каждая из сторон старается добиться максимального результата. Руководители разведки, агент которой был разоблачен и арестован, обычно отказываются от комментариев и пытаются минимизировать нанесенный провалом ущерб.

Контрразведка стремится максимально возможное время скрывать факт ареста, вести оперативную игру с целью заманить кураторов пойманного шпиона в ловушку…

Первоначально осуществляется допрос арестованного шпиона и получение исчерпывающей информации о его роли и задачах, о выданной иностранным спецслужбам информации, о ближайших намеченных контактах с резидентурой и способах связи, а также о новых формах и методах работы со шпионом, которые применялись иностранной спецслужбой. Это колоссальный объем работы, в которой нет мелочей и которую надо проделать конспиративно и в кратчайшие сроки.

Многое здесь зависит от того, пойдет ли арестованный «крот» на сотрудничество и будет ли он предельно искренен. Ведь не исключено, что он может сообщить такие данные, при использовании которых иностранная разведка может получить условный сигнал о том, что их агент арестован и работает под контролем. Нередко разведка заранее инструктирует агента о тактике поведения в случае ареста и о том, какую информацию (дезинформацию) он может сообщить контрразведке.

В случае со Сметаниным контрразведчики Первого отдела и следователи столкнулись с тем, что, в отличие от жены, которая сразу признала свою вину и стала сотрудничать со следствием, её супруг постоянно врал, изворачивался и пытался обелить себя и ввести следствие в заблуждение.

Сдавался он только под градом неопровержимых улик, но затем вновь продолжал менять свои показания. Так же он вел себя и на суде. В связи с этим активно использовать его в оперативной игре с американцами, как это обычно происходит, было затруднительно.

Следствием было установлено, что с января 1984 года по август 1985 года Сметанин провел с сотрудниками ЦРУ около 30 встреч. Он неохотно шел на контакт не только с оперативниками, но и со следователями, но в результате вынужден бы признать факт сотрудничества с американскими спецслужбами и стал выдавать информацию о своей шпионской деятельности…

В ходе следствия вина Сметанина и его жены была полностью доказана и дело передано в суд. Сметанин за период своей шпионской деятельности передал сотрудникам ЦРУ известные ему данные о составе резидентур ПГУ и ГРУ в Португалии, сведения об агентах ГРУ и объектах оперативных разработок, адреса конспиративных квартир ГРУ в Лиссабоне, 33 секретные директивы и множество других документов и устной информации.

На суде он заявил, что вражды к советскому общественному и политическому строю не испытывал, а его предательство вызвано тем, что руководство ГРУ недооценивало результаты его работы как разведчика и не видело его перспектив в продвижении по службе.

1 июля 1986 года Военная коллегия Верховного суда СССР признала Сметаниных виновными в измене Родине в форме шпионажа. Он был приговорен к расстрелу с конфискацией имущества, а его жена Светлана Сметанина – к пяти годам лишения свободы.

Все сослуживцы Сметанина отмечали его крайний эгоизм, карьеризм и страсть к наживе. Последние месяцы после ареста показали, что кроме этих негативных качеств Сметанин был патологически лжив.

28 октября журнал Time опубликовал статью директора ЦРУ Уильяма Кейси, где он дал положительную оценку своей работе:

«Я уверен, что в области разведки мы ушли далеко вперед. Нам, несомненно, необходимо всячески совершенствовать и разрабатывать новые технические средства, чтобы с их помощью глубже проникать во все структуры Советского Союза. Советская разведка, как мне кажется, не имела каких-либо заметных успехов на территории США… Я не думаю, что у русских есть постоянные агенты в таких учреждениях, как ЦРУ, Сенат, Пентагон, Государственный департамент. В течение последних трех лет советская разведка потеряла около 200 своих сотрудников, арестованных или высланных из 25 стран мира. Значительное число сотрудников КГБ стало агентами западных спецслужб. Так какой же рейтинг мы дадим такой разведке? Я бы не стал очень высоко ее оценивать».

По стечению обстоятельств 1985 год стал рекордным по числу предательств и разоблачений «кротов» по обе стороны «железного занавеса». Вашингтонская «Интернэшнл геральд трибюн» не ошибалась, когда опубликовала статью, посвященную разведывательному противоборству НАТО и Варшавского договора, назвав её «Год шпионов».

Перестройка коренным образом повлияла на процесс шпионской деятельности, на его формы и содержание.

Посол США в Москве рано утром собрал на совещание руководителей резидентуры ЦРУ и аппарата военных атташе. Причем совещание было назначено не в особой комнате, гарантированно защищенной от прослушивания, а в обычном кабинете.

Такого раньше за ним не замечалось. Но матерые разведчики спокойно устроились в креслах и приготовились выслушать обычные наставления, типа надо усилить и обратить внимание, потому что этого требуют интересы США и демократии в целом…

Посол был настроен явно доброжелательно.

– Господа, я должен довести до вас новые требования президента Соединенных Штатов к работе наших спецслужб в СССР и в странах Восточного блока…

Разведчики недоуменно переглянулись и с интересом приготовились выслушать эту новость.

– Итак, совместными усилиями Госдепартамента США и разведывательных служб нам предстоит перейти к новым формам деятельности. Сразу оговорюсь, никто не отменяет традиционных методов сбора разведывательной информации, то есть вербовку агентуры, разведку с легальных позиций и с помощью технических средств.

Но в условиях происходящих в СССР процессов перестройки и гласности у нас появилась реальная возможность перенести центр тяжести на работу непосредственно с соответствующим контингентом советских граждан с легальных позиций, используя для этого прямые контакты в стране и расширив до беспрецедентного уровня практику приглашения русских на территорию США.

Для этого Госдепартамент со своей стороны максимально облегчит визовый режим, а власти СССР в ответ позволят нашим официальным представителям и представителям неправительственных организаций свободно посещать СССР, в том числе и районы, ранее закрытые для посещения иностранцев.

Соответствующие инструкции от своих начальников вы получите в ближайшее время. Прошу держать меня в курсе ваших планов.

Готов выслушать ваши вопросы и предложения…

У собравшихся предложений не было, а естественно возникшие вопросы они предпочли оставить на потом, когда получат разъяснения от своих непосредственных начальников.

Рядовые разведчики к новости отнеслись скептически, дескать, что нового могут изобрести бездельники из Госдепа на поприще борьбы с коммунизмом. Им бы только деньги тратить на конференции и брифинги.

В резидентуре военной разведки некоторые даже высказали предположение, что процесс разоружения и разрядка международной напряженности могут привести к сокращениям в составе московской резидентуры.

– А пусть попробуют сами прокатиться на учения в Сибирь или с моряками поплавать в шторм за полярным кругом, быстро поймут, что такое русская «кузькина мать»! – заметил помощник военно-морского атташе.

Однако такие опасения оказались ошибочными. Штат не только не сократили, но даже увеличили, зато командировочных из Лэнгли в посольство наехало столько, что в некоторых кабинетах работать приходилось по очереди. Потребовалось открыть дополнительный офис за пределами посольства.

Об активизации деятельности западных спецслужб военная контрразведка знала не только по информации, поступавшей от коллег из ПГУ, но и от ГРУ, и от собственной агентуры по линии Третьего отдела. За последние годы сотрудники этого отдела заметно расширили свои негласные позиции не только в Африканском и Азиатском регионах, на Ближнем Востоке, но и в странах главного противника.

Они проводили активные операции и участвовали в оперативных играх со спецслужбами противника. Правда, в конце восьмидесятых американские спецслужбы договорились с политическим руководством СССР о прекращении спецопераций по дезинформации.

Руководство КГБ, в надежде на то, что американские «партнеры» поведут себя честно, приказало сотрудникам соответствующих подразделений КГБ и ГРУ прекратить эту деятельность и уничтожить все материалы, что и было исполнено.

Однако и руководители, и рядовые контрразведчики понимали, что любой оперативный замысел и любая контрразведывательная операция или разработка немыслимы без элементов дезинформации, то есть введения противника в заблуждение о своих истинных намерениях. Поэтому работа по выявлению замыслов иностранных спецслужб по превращению «перестройки» и развалу СССР велась активно. Военным контрразведчикам становилось все очевиднее, что боеготовность вооруженных сил страны слабеет, офицерский корпус дезориентирован и деморализован.

К чему это может привести, было видно на примерах массовых антисоветских выступлений оппозиции в странах Восточной Европы. Такая же ситуация начинала складываться и в Прибалтийских республиках СССР. Об этом постоянно шла информация из особых отделов в Группах советских войск за границей и из особого отдела по Прибалтийскому военному округу.

Эта информация докладывалась руководству КГБ и в Политбюро. Контрразведчикам казалось, что руководство страны, обладающее всей полнотой информации, должным образом оценивает степень угроз и действует в нужном направлении. Иного они просто не могли себе представить…

Оказалось, что руководство страны не оценивало и не действовало, а было опутано паутиной политической лжи и больше думало о борьбе за сохранение своей власти и личное выживание.

А противник тем временем наращивал давление по всем линиям, в том числе активно привлекая к подрывной деятельности неправительственные организации. Особенно отличились на этом поприще «Рэнд Корпорейшн».

Известно, что главной шуткой дьявола является его утверждение, что дьявол не существует…

Поэтому спустя годы западные политологи и российские демократы так яростно оспаривают и наклеивают ярлык лжеконспирологов на тех, кто считает подлинными тезисы выступления Аллена Даллеса на заседании Совета по международным отношениям, которые положили начало холодной войне раньше, чем прозвучала речь Черчилля в Фултоне:

«Окончится война, кое-как все утрясется, устроится. И мы бросим все, что имеем, – все золото, всю материальную помощь на оболванивание и одурачивание людей.

Человеческий мозг и сознание людей способны к изменению. Посеяв там хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить. Как? Мы найдем своих единомышленников, своих союзников в самой России.

Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного народа, окончательного, необратимого угасания его самосознания. Из литературы и искусства мы, например, постепенно вытравим их социальную сущность, отучим художников, отобьем у них охоту заниматься изображением, исследованием, что ли, тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, театры, кино – все будет изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства.

Мы будем всячески поддерживать и подымать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства, – словом, всякой безнравственности. В управлении государством мы создадим хаос и неразбериху…

Мы будем незаметно, но активно и постоянно способствовать самодурству чиновников, взяточников, беспринципности. Бюрократизм и волокита будут возводиться в добродетель. Честность и порядочность будут осмеиваться и никому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания, животный страх друг перед другом и беззастенчивость, предательство, национализм и вражду народов, прежде всего вражду и ненависть к русскому народу, – все это мы будем ловко и незаметно культивировать, все это расцветет махровым цветом…

И лишь немногие, очень немногие будут догадываться или даже понимать, что происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдем способ их оболгать и объявить отбросами общества. Будем выбрасывать духовные корни большевизма, опошлять и уничтожать основы духовной нравственности. Мы будем расшатывать таким образом поколение за поколением, вытравлять этот ленинский фанатизм. Будем браться за людей с детских, юношеских лет, главную ставку будем делать на молодежь, станем разлагать, развращать, растлевать ее. Мы сделаем из них циников, пошляков, космополитов. Вот так мы и сделаем».

Противники России на протяжении всей истории непрестанно строили коварные планы по ослаблению и подчинению нашей страны, но нередко удавалось их разоблачить и пресечь в самом зародыше.

Так, Сталину в кратчайшие сроки стали известными информация о сепаратных переговорах в Берне между Даллесом и генералом СС Вольфом в феврале 1945 года, текст выступления Даллеса в СМО, данные об испытаниях первой американской атомной бомбы.

Есть версия, что в числе советской агентуры могли быть жена Рузвельта Элеонора или его личный секретарь Локлин Карри. Возможно, что Сталин намекал Рузвельту на это, сообщая, что знает о тайных замыслах Америки против СССР из надежных источников…

Сталин сумел построить сильное и эффективное государство со сложной и надежной системой безопасности, поэтому победить его могла только более сложная система, включившая в себя руководящие круги, спецслужбы и неправительственные организации Запада, учреждения и ведомства США, занимавшихся вопросами национальной безопасности, ученых, публицистов и общественных деятелей.

Поэтому сразу после окончания Второй мировой войны в США были созданы мозговые центры США для разработки методик удушения России и разгрома коммунизма. Главной особенностью и достоинством этих центров является невозможность доказать непосредственную связь между их деятельностью и вредными последствиями для СССР, в том числе советской перестройкой.

Гуверовский институт войны, революции и мира Стэнфордского университета был создан еще в 1917 году для сбора материалов, касающихся революционного движения в России. Основу библиотеке и архивам института Гувера положили документы, вывезенные им в 1921–1923 годах из Советской России. Сегодня в библиотеке института, насчитывающей более миллиона книг, хранятся важные материалы, касающиеся не только СССР, но и дореволюционной России.

RAND Corporation, учрежденная в 1948 году как некоммерческое независимое предприятие, стала самым знаменитым и наиболее влиятельным учреждением. Это образцовый мозговой центр, занимающийся разработкой современной политики, созданием новых политтехнологий, который отличается интеллектуальными способностями своих сотрудников и реально влияет на разработку эффективной методологии внешнеполитических решений правительства США.

Первой «перестройкой» в СССР следует считать годы правления Хрущева, которые одни называю «оттепелью», другие – «слякотью». Именно Хрущев заложил основы разгрома СССР, сумел повернуть движение социализма вспять. При нем глубоко внутри системы уже были заложены основы её разрушения.

В ноябре 1964 года в парламенте Англии на праздновании 90-летия Черчилля за него был предложен тост как за самого ярого врага России, но Черчилль уточнил: «К сожалению, сейчас имеется человек, который нанес вреда Стране Советов в 1000 раз больше, чем я. Это Никита Хрущев, так похлопаем ему!» И это не было преувеличением.

«Послать!» – это так по-русски. Хрущев первым «послал» многих своих соратников-сталинистов – Берию на расстрел, Маленкова, Молотова и Шепилова, которые были разными людьми, но в основе своей сталинистами, – в места не столь отдаленные. Жукова он выманил в Югославию, а оттуда отправил прямо на Голгофу.

Его самого Брежнев по время отдыха в Крыму послал лишь на пенсию. Затем также посылали в нужный момент того, кого следует, туда, куда надо – Щербицкого за границу как раз тогда, когда Политбюро выбирало генсеком Андропова. Тяжело больного Черненко послали на Кавказ, когда надо было передать власть Горбачеву…

По странному совпадению, обычно такие метаморфозы вполне устраивали наших противников на Западе.

До 1953 года спецслужбы в России присматривали за партийной номенклатурой, и эта информация докладывалась лично Сталину. Органы НКВД имели решающее слово при назначениях партийных, государственных и хозяйственных кадров. Это, естественно, не устраивало номенклатуру, поэтому она поддержала антисталинскую позицию Хрущева, который запретил всякую оперативную работу на этом направлении. Чиновники выработали для себя правила, по которым провинившихся наказывали выборочно и не слишком сурово.

Так, Шевченко, бывший заместитель Генерального секретаря ООН, учившийся вместе с сыном министра иностранных дел Громыко и вхожий в его семью, назначенный на этот высокий пост благодаря его протекции, изменив Родине в США, расчетливо бросил семью на произвол судьбы. Он знал, что Громыко не даст их в обиду. Так и произошло – жену вывезли на родину с почетным эскортом, сына тоже.

Никаких притеснений со стороны властей после его бегства в США они не имели. Более того, после самоубийства жена Шевченко была похоронена на Новодевичьем кладбище с воинскими почестями.

Даже бежавший на истребителе МиГ–25 в Японию военный летчик Беленко мог не опасаться за жизнь и будущее семьи. Родители его жены Людмилы были достаточно влиятельными.

В годы горбачевской перестройки аналитики и политтехнологи США подготовили для принятия Советом национальной безопасности ряд секретных директив, направленных на разрушение СССР, которые довольно успешно были исполнены.

Директивы:

№ 32 в марте 1982 года – о нейтрализации усилий СССР по удержанию Восточной Европы, в первую очередь в слабом звене – Польше, с опорой на «Солидарность».

№ 66 в ноябре 1982 года – о подрыве советской экономики: кредиты только по рыночным курсам, недопущение к современным технологиям, уменьшение зависимости от поставок советского газа.

№ 75 в январе 1983 года – о финансировании оппозиционного движения в странах Восточного блока в размере 108 млн долларов, подрыве режимов в Анголе, Мозамбике, Вьетнаме, Эфиопии и др.

№ 166 в марте 1985 года – о разгроме советских вооруженных сил в Афганистане…

На осуществление этих планов были брошены все силы Запада. Консолидированно работали внешнеполитические ведомства и спецслужбы, общественные организации и СМИ.

Усиленно вербовалась агентура, одновременно на перспективу готовились агенты влияния, осуществлялось внешнеполитическое давление, особенно в области выборных технологий и прав человека, координировались действия диссидентов. Для дискредитации коммунизма в СССР на мировой арене использовались дезинформация, пропаганда западного образа жизни и идеологическая обработка населения по каналам культурного обмена.

Ряд острых мероприятий проводился в условиях строгой конспирации, в том числе провоцирование и эскалация вооруженных конфликтов (Прибалтика и Румыния, август 1991-го и октябрь 1993 года в Москве), склонение к переходу на Запад невозвращенцев, убийства и запугивание, экономический саботаж и организация забастовок.

В этой сложной и опасной ситуации Горбачев сам охотно шел на контакт с западными политиками. Еще в начале 1970-х годов на Сицилии, в Палермо, состоялась встреча «молодых политиков», Горбачева и Раисы Максимовны, с представителями Запада. Об этой и других встречах до сих пор мало что известно.

Но в 1981 и 1983 годах, когда Горбачев, как секретарь по сельскому хозяйству, мог уже открыто контактировать с американцами, он принимал Дж. Кристала как специалиста по сельскому хозяйству и общественного деятеля.

С представителями из «РЭНД Корпорэйшн» он встречался как минимум один раз. 4 февраля 1987 года состоялась его встреча с Г. Брауном, министром обороны США в 1977–1981 гг., членом Попечительского совета «РЭНД Корпорэйшн».

Весной 1984 года, незадолго до прихода Горбачева к власти, в Женеве посол СССР Исраэлян получил приглашение встретиться «на нейтральной почве» от американского коллеги Льюиса Филдса. Встреча состоялась в загородном ресторане. Филдс сообщил, что для установления серьезного, делового контакта с кремлевским руководством вице-президент Буш хотел бы строго конфиденциально встретиться во время своего визита в Женеву с Горбачевым как наиболее вероятным будущим лидером Советского Союза.

Предварительно состоялась встреча Исраэляна с Бушем, на которой присутствовал Садруддин Ага Хан, советник Генсека ООН, член масонского клуба «Магистериум», выполняющий различные ответственные и деликатные поручения мирового сообщества.

Буш предупредил, что, учитывая неофициальный характер предлагаемой встречи, каждый из участников может затрагивать любую тему.

Прибыв в Москву, Исраэлян доложил об этом Громыко. Тот внимательно выслушал, помолчал и перевел разговор на другую тему: «Ну, так как там дела на Конференции по разоружению?»

Возможно, что эта встреча так и не состоялась? Зато потом…

Во время поездки в Лондон Горбачев и Раиса Максимовна установили личные контакты с Тэтчер и «понравились» Западу настолько, что после смерти Черненко Тэтчер приехала на его похороны в Москву с единственной целью – чтобы лично встретиться с Горбачевым в течение часа.

Зато в 1991 году, во время приезда президента США, Горбачев часто беседовал с ним наедине, в том числе на Ивановской площади Кремля. Позже состоялась встреча с глазу на глаз с Римским папой Иоанном Павлом II, владеющим русским языком, а также с Бушем-старшим в капитанской каюте американского военного корабля на Мальте. 24 января 1991 года Горбачева наедине принял посол США Мэтлок, разговор шел без переводчика.

В этот период участились конфиденциальные встречи других представителей советской элиты с американцами. 3 января 1991 года председатель КГБ Крючков принял посла США Мэтлока и имел с ним беседу по широкому кругу вопросов. Аналогичные контакты были у премьер-министра Павлова с президентом фонда «Призыв совести» раввином Шнайером.

К этому времени у Горбачева и Яковлева уже существовала своя прямая связь с США, при этом Горбачев и Шеварднадзе умышленно нарушали принятую во всем мире практику стенографирования бесед официальных лиц, для чего прибегали к услугам чужих переводчиков.

Доходило до того, что мэр Москвы Попов в 1991 году мог лично обращаться к послу США Мэтлоку за помощью, чтобы Верховный Совет СССР отказал премьер-министру в его просьбе дать возможность добиться стабилизации в стране.

Активно действовала и связка Эдуарда Шеварднадзе с Дж. Бейкером, которого американцы использовали для выдачи рекомендаций по проведению в СССР экономической реформы.

После провала ГКЧП, осенью 1991 года, во время недолгого пребывания в КГБ Бакатина и его советника Калугина, были уничтожены многие материалы о деятельности спецслужб Запада, направленной на разрушение СССР, в том числе 20 томов дела на посла Мэтлока.

В 1993 году, в интервью корреспонденту газеты «Фигаро», Горбачев признал, что на встрече с Рейганом в Рейкьявике он фактически отдал СССР в руки США:

«Рейкьявик на деле был драмой, большой драмой. Вы скоро узнаете, почему. Я считаю, что без такой сильной личности, как Рональд Рейган, процесс не пошел бы… На той встрече в верхах мы, знаете ли, зашли так далеко, что обратно уже повернуть было нельзя…»

Но сделал он это признание только после того, как Рейган первым рассказал в своих мемуарах, что был шокирован и чрезвычайно обрадован согласием антисоветской части московской элиты на разгром СССР, которое передал ему Горбачев в Рейкьявике.

Для разрушения Советского Союза Западом создавалось множество новых политических партий, движений и групп, которые проходили длительную эволюцию: от диссидентских и неформальных до политических объединений, которые были легитимными или полуподпольными, – «Мемориал», Комитет солдатских матерей, ЛДПР и дискуссионные клубы в поддержку перестройки.

Вследствие этих контактов в советской печати стало появляться множество материалов о бывших врагах СССР, ставших «друзьями». Это была настоящая атака на литературном, культурном и телевизионном фронтах – разрешение «самиздата» и телемосты с Владимиром Познером…

В ряде мест создавались незаконные вооруженные формирования. Экономическая реформа породила огромное количество кооперативов, совместных предприятий, банков, бирж, других экономических институтов.

Внутри союзных республик шел процесс формирования новых элит, в основном из людей, имевших большие амбиции. Наконец, приоткрыли свое лицо «агенты влияния», прямо работающие на США, которые оккупировали все информационное пространство. Ими зондировалось общественное мнение и велась пропаганда правильности выбранного курса на насаждение демократии западного толка.

Парадоксально, но ни в России, ни на Западе никто не может четко определить момент, когда именно ситуация в СССР прошла точку невозврата.

Возможно, это произошло, когда в США на семинарах с участием президента Горбачева шло обсуждение момента необратимости перестроечных процессов, и в январе 1989 года там был сделан окончательный вывод, что «Горбачев начал процесс более необратимый, чем он сам». Тогда же ему был подписан приговор как политическому трупу, на смену которому присмотрели Ельцина.

В мае 1990 года, во время проведения в Майами семинара «Советско-американский диалог», ЦРУ установило тесные контакты с Боровиком и Бурлацким. Тогда же в Вирджинии академики О. Богомолов и В. Тихонов оперировали подробнейшей информацией о положении дел в нашей стране. Американцам ими был дан ценный совет: усилить давление на Горбачева, который, по мнению академика Богомолова, в связи с тяжелым положением дел в стране может пойти на значительные уступки Вашингтону.

Юрий Афанасьев не скрывал, что на самом деле этот план был разработан в Международном валютном фонде. Он же отмечал, что подобный план перехода к рыночным отношениям МВФ обычно проводит в слаборазвитых странах с целью локального укрепления замкнутой валюты и окончательной денационализации экономики этих стран.

Тогда в СССР с подачи еврейской «Бнай-Брит» была запущена идея «объявить русское национальное движение фашистским, как по задачам, так и по идеологии». Академик Сахаров, выехав всего на две недели в США, смог написать «конституцию», как и Григорий Явлинский моментально сочинил Программу «500 дней» в Гарварде. Бурбулис после прохождения инструктажа «у Крибла» стал постоянно твердить, что «империя должна быть разрушена».

Секция российских и евразийских исследований NIC отвечала за системный анализ разнородной информации с использованием передовых компьютерных технологий и привлечением аналитики разведывательного сообщества – Совета по международным отношениям – CFR, Центра стратегических и международных исследований – CSIS, Фонда Карнеги, «РЭНД Корпорэйшн», Института Брукингса, Института Кеннана и др.

Здесь разрабатывались стратегические прогнозы и сценарии будущего, осуществлялась координация финансирования и методического обеспечение прозападных НПО (неправительственных организаций) в СССР.

Создавалась эшелонированная сеть влияния с участием представителей западных спецслужб, крупных медиахолдингов и транснациональных корпораций, а также «гуманитарных» организаций – Фонд Сороса, Фонд «Евразия», Фонд Макартуров, Джеймстаунский фонд, Фонд Карнеги, Национальный демократический институт, Институт Альберта Эйнштейна, «Фридом Хаус», «Эмнести Интернэшнл».

Кадры одиннадцати секций NIC постоянно «перетекали» – из финансовой сферы в спецслужбы, из Госдепа в НПО.

Примером внедрения и влияния многочисленных «волонтеров» «РЭНД Корпорэйшн» может служить госпожа Фиона Хилл. В 1990-е годы в Гарвардском университете она руководила проектом по изучению этнических конфликтов в странах СНГ, затем работала в Институте «Открытое общество» Сороса, стажировалась в Институте иностранных языков им. Мориса Тореза в Москве, участвовала во встречах президента России с иностранными журналистами – участниками дискуссионного клуба «Валдай». С 2006 года она отвечает за работу Секции российских и евразийских исследований Национального совета по разведке…

На другом уровне влияния США на Россию действуют региональные центры в Польше, Чехии, Грузии, Турции, странах Балтии. Их значение резко возросло после ужесточения условий деятельности иностранных НПО в России. В сфере их внимания правозащитники, борцы за «толерантность», демократию и либеральные ценности. Центры занимаются финансированием, методическим обеспечением, информационной поддержкой и первичной обработкой добываемой информации и её отправкой в США с использованием Интернета и выездных семинаров.

Сети влияния создаются в Белорусии, Украине, Казахстане, Узбекистане, Таджикистане, Киргизии, Армении с использованием диаспор, землячеств, религиозных сект, спортивных, фанатских, молодежных и детских объединений. Это позволяет координировать в интересах США деятельность правозащитников, исламских фундаменталистов, вооруженных сепаратистов, радикальных националистов, скинхедов, лидеров региональных кланов, что является признаком ведения против России «сетевых войн».

Действующие на территории России структуры влияния США сложилась еще при Горбачёве и Ельцине, когда произошло формирование российского «экспертного сообщества», из демократов-западников проамериканской ориентации.

КГБ, а впоследствии ФСБ и другие российские спецслужбы в 90-е годы не смогли адекватно противостоять размыванию в стране и в своих рядах духа патриотизма. В связи с тем, что армию, спецслужбы и правоохранительные органы сразу после августа 1991 года команда Ельцина не заставила принять новую присягу, они в силу своих функциональных обязанностей вынуждены были действовать в русле демократических и прозападных тенденций.

Коммерциализация, карьеризм, угождение руководству соседствовали у большинства сотрудников российских спецслужб со стремлением выжить и продолжить занятие профессиональной деятельностью с надеждой на то, что это будет посильным вкладом в обеспечение безопасности государства.

Однако в годы перестройки большинство сотрудников КГБ не знало действительной картины событий, не владело политическими технологиями, поэтому они не могли представить всей остроты сложившейся ситуации.

История спецслужб знает примеры двойных и тройных агентов, что характерно и для агентов влияния. Начиная с восьмидесятых годов, западные спецслужбы активно использовали таких агентов в СССР. Их было немало и среди диссидентов, многие из которых сотрудничали с ЦРУ, спецслужбами Израиля и с КГБ одновременно.

Для посвященных выглядело верхом цинизма, когда еврейская диссидентка, жена Сахарова Елена Боннэр, и поэт Евтушенко сотрудничали с КГБ и вместе с тем на информационном поле выглядели самыми шумными антисоветчиками. Кузницей кадров горбачевской перестройки в КГБ, по-видимому, стал отдел по борьбе с сионизмом в Пятом управлении КГБ, поэтому его куратор Бобков и Андропов – фигуры для левой прессы неприкосновенные…

«РЭНД Корпорэйшн» успешно справилась с поставленной задачей при активной помощи с советской стороны. Делалось это следующим образом. «РЭНД Корпорэйшн» стала самым активным посредником в деле объединения КГБ – ЦРУ, ни один шаг не проходил без ее участия, и американская общественная организация «Поиск общей платформы», глава которой Джон Маркс, автор ряда книг, восхваляющих ЦРУ, работал в Госдепартаменте США и в Центре по исследованиям проблем национальной безопасности.

С советской стороны координаторами встреч стали «Литературная газета» и Советский комитет защиты мира. Подлинная цель – контакты по линии КГБ – ЦРУ. В «РЭНД Корпорэйшн» легко нашли и повод для объединения – наличие нового общего врага: им стал международный терроризм. По американским представлениям это были Саддам Хусейн, Ливия, палестинские террористы. Те же, кто реально угрожал СССР – афганские «борцы за свободу», а впоследствии чеченские боевики в России, – в этот список не попадали…

Первая встреча состоялась в редакции «Литературной газеты» в начале января 1989 года. Координатором выступил политический обозреватель Игорь Беляев. Присутствовали ученые, дипломаты, журналисты, юристы. Сотрудников госбезопасности не было. Американскую сторону представляли упомянутый Д. Маркс, заведующий политическим отделом «РЭНД» Брайен Дженкинс. Вторая встреча состоялась полгода спустя. Теперь американцы приглашали в знакомую нам Санта-Монику, в штаб-квартиру «РЭНД Корпорэйшн».

С подачи «РЭНД» к референдуму в марте 1991 года в «Московских новостях» были опубликованы данные о существовавших в СССР перекосах в национальной политике за все годы советской власти. Западные аналитики насчитали на геополитической арене СССР 76 конфликтных узлов и пунктов с высоким конфликтным потенциалом. В годы перестройки муссирование этих проблем стало решающим при развале Союза ССР.

КГБ знал и предупреждал руководство страны и народ о грозящей катастрофе. В июне 1991 года на закрытом заседании Верховного Совета о системном кризисе в стране и о заговоре ЦРУ, которые неизбежно приведут страну к развалу, докладывал Крючков. Для подтверждения своих слов он заявил о наличии в руководстве страны агентов влияния, о которых впервые еще в 1977 году говорил Андропов. (Однако странно, что за все последующие годы Андроповым не было выявлено ни одного агента влияния. Или были выявлены, но… действовал принцип – номенклатуру не трогать, как высказывался, к примеру, министр обороны Устинов: «В Генштабе агентов не бывает».)

Крючков не назвал ни одной конкретной фамилии, хотя знал все фамилии, «явки и пароли». Фактический лидер ГКЧП уже на этом этапе проявил неуверенность и скрывал планы даже от ряда своих заместителей. А в это время госсекретарь США Бейкер еще 20 июня передал министру иностранных дел Бессмертных, а посол Мэтлок – лично Горбачеву сведения, что заговорщики Крючков, Павлов и Язов готовят государственный переворот и смещение Горбачева. Горбачев сделал вид, что не поверил.

Существует также так называемый Список–220 – в нем есть имена руководителей крупнейших финансовых структур, видных парламентариев, дипломатов, руководителей СМИ, политиков, журналистов. Через весь список красной нитью проходит гомосексуально-агентурная линия агентов влияния.

Публикация этого списка, безусловно, привела бы к крупнейшему политическому скандалу и полной дискредитации ельцинского режима. Западу пришлось бы искать объяснения, почему он поддерживает бывших осведомителей КГБ. Россиян вряд ли удовлетворило бы то, что они не только стукачи КГБ, но одновременно агенты ЦРУ и «Моссада».

Поэтому список до сих пор не разглашен…

Недавно в Америке вышла книга о секретных разработках «РЭНД Корпорэйшн» в середине прошлого века. Уже в начале холодной войны корпорация американских ученых планировала мир без СССР и описывала, каким он будет и как этого достичь.

Это будет мир изобилия материальных благ, мир богатства, в котором каждый с рождения потребитель и должен обладать главной способностью – «признанием вещей такими, какие они есть». Он может потреблять и развлекаться, не работая и не старея, – контроль над процессами старения будет достигнут к 2025 году. Стандартизация личности и народов будет достигнута «убеждающим психологическим оружием».

Атомное оружие наряду с демократией избавят хозяев мира от необходимости получать согласие толпы. Осуществить мечту рулить всем миром Америке помогут русские. Это будет встреча между нами и русскими на полпути, когда богатство станет достоянием широких слоев населения, господствующее положение займет средний класс. <..>

Когда работа потеряет цену, на первый план выдвинутся ценности досуга. Основой новой морали будут поиски индивидуального счастья. Расширятся роль средств массовой связи и возможности контактов между индивидуумами.

Путешествия и переезды станут доступны всем. Ценности и нормы, установленные семьей, потеряют былое значение. Все большая свобода, сопровождающаяся ростом неуверенности, будет обуславливать поведение каждого человека. Чувство тревоги и тоски станет постоянным состоянием. Поведение каждого будет складываться под влиянием широкого, разнообразного и переменчивого круга лиц, на которых он стремится походить. Автоматический перевод обеспечит контакты. «Женские добродетели» – поиски счастья займут место былых мужских доблестей – воинственность, храбрость. В политической жизни наступит закат «морализаторов», на смену которым придут «коллекционеры информации».

Эти прогнозы рассекречены, поскольку в основном сбылись. Стараниями Хрущева, Андропова, Горбачева, Ельцина и части советской интеллектуальной элиты «встреча на полпути» состоялась. СССР проиграл холодную войну. Страна была расколота на части, ее богатства отданы олигархам, которые с невиданной скоростью пополняют списки «Форбс» и не являются патриотами России.

Общественная собственность народов бывших советских республик в основном присвоена олигархами и вывезена за рубеж. Послевоенное устройство мира разрушено. Победа СССР во Второй мировой войне дискредитирована. Рамки поведения устанавливают социальные сети, котролируемые спецслужбами США. Сегодня даже власти во всем мире ориентированы на информацию из Интернета и о своих решениях сообщают в «Твиттере».

Безграмотной и безответственной молодежи, желающей развлекаться и потреблять, не трудясь, настойчиво внушают, что СССР – преступное государство, которое должно во всём следовать за Западом. Средний класс подсажен на иглу цивилизованного досуга. Институры семьи разврушаются. Дети живут в виртуальном мире.

Такова реальность.

Спустя годы, оценивая деятельность КГБ накануне ГКЧП, первый заместитель председателя КГБ Грушко напишет:

«В годы перестройки, когда КГБ также должен был уточнить свой профиль в духе происходивших перемен, он несколько растерялся. Руководство КГБ пыталось балансировать и отчасти отстранилось от происходивших перемен, стараясь остаться в роли нетрадиционных наблюдателей, что, разумеется, сделать было нелегко».

Поэтому нелегко было и сотрудникам военной контрразведки отвечать на прямые вопросы офицеров и генералов Минобороны – куда смотрит КГБ?! Особенно трудно было оперативным работникам смотреть в глаза своим опытным агентам – генералам Генштаба, разведчикам из ГРУ, некоторые из которых относились к категории ценных и особо ценных агентов.

Ортодоксальная демократка Галина Старовойтова осенью 1991 года, будучи советником Ельцина по национальной политике, предложила разобраться с КГБ, где якобы в подвалах тайно проводятся партийные собрания и злоумышляют против нынешней демократической власти.

Её предложение было смесью лжи и параноидального страха перед КГБ, в нем не было только правды. Вопрос этот в повестку дня включен не был, а вскоре её потихоньку убрали из ближнего окружения Ельцина.

В отличие от неё более объективный Сахаров считал, что в КГБ в то время работали наиболее грамотные и порядочные по сравнению с другими государственными органами сотрудники. И это было правдой по ряду объективных причин. КГБ имел право и реальную возможность выбирать для работы в своих подразделениях лучших выпускников вузов и лучших специалистов. Кроме того, органы госбезопасности были образцом дисциплины и законопослушания.

Деятельность оперативных сотрудников жестко регламентировалась приказами и инструкциями, малейшее отступление от которых каралось жестоко, вплоть до снижения в должности и увольнения. Наконец, за всем в КГБ надзирали собственные начальники, парторганизации и кураторы из отдела административных органов ЦК КПСС.

В таком состоянии в КГБ с энтузиазмом встретили перестройку, с надеждой смотрели на начинания Горбачева и всячески старались помочь процессу демократизации и совершенствования социализма. Однако, когда процесс стал принимать опасный и неуправляемый характер, в КГБ заметили это одними из первых.

Сотрудники органов всегда были, пожалуй, наиболее критичными в оценке происходящего в стране, но делали они это строго в рамках служебной дисциплины и этики. Можно было в своем кругу достаточно откровенно говорить о недостатках и проблемах, но ни один конкретный вопрос, ни одно личное мнение не могли быть озвучены без санкции высшего руководства перед сотрудниками других министерств и организаций.

Поэтому в КГБ всегда жестко оценивали проступки и высказывания перебежчиков типа Гордиевского и новоявленных чекистов-демократов типа Калугина.

Чекисты до последнего момента верили, что Горбачева еще можно подправить, что разрушительные процессы реформирования системы и идеологии можно и нужно направить в конструктивное русло – спасти от развала СССР, армию и органы безопасности от уничтожения, а партию реформировать, очистив от догматизма, ханжества и разложения верхов.

В Первом отделе военной контрразведки многие сотрудники поставили свои подписи под Обращением собрания представителей подразделений Центрального аппарата КГБ к генсеку и председателю ВС СССР Горбачеву, Верховному Совету СССР, народным депутатам СССР.

В нем говорилось:

«…Руководствуясь чувством гражданского долга и ответственности перед советским народом, учитывая многочисленные обращения граждан к чекистам, наши постоянные встречи с трудящимися, поступающую оперативную информацию, мы приходим к выводу, что развитие ситуации в стране подошло к той критической черте, за которой встает вопрос о судьбе социалистического Отечества.

Мы понимаем, что перестройка, ИДЕИ КОТОРОЙ НЕ ОСПАРИВАЕТ НИ ОДИН ЗДРАВОМЫСЛЯЩИЙ ГРАЖДАНИН СОВЕТСКОГО СОЮЗА, – ЭТО ОБЪЕКТИВНАЯ ЗАКОНОМЕРНОСТЬ. Утверждение нового неизбежно происходит в борьбе с инерцией собственного мышления, борьбе с извращениями социалистических идеалов. При должной гражданской ответственности и последовательности действий все эти проблемы разрешимы.

Тревожит сегодня другое. Трудностями перестройки стремятся воспользоваться силы, деятельность которых направлена на ликвидацию Советской власти, социалистического строя, на развал нашего федеративного государства. Используя оружие политической демагогии, запугивания и клеветы, шантажа и морального террора, они создают обстановку социальной напряженности, произвола и анархии, дезорганизуют деятельность органов власти и управления, посягают на законные права и интересы советских людей. И в этом смысле их действия объективно смыкаются с устремлениями западных спецслужб и зарубежных антисоветских центров.

…Набирает обороты организованная преступность, теневая экономика, дельцы которой обладают огромными материальными и денежными средствами и открыто рвутся к власти. Продолжается сращивание преступных организаций и групп с коррумпированными лицами на различных этажах управленческих структур.

Антиобщественные элементы до крайности обостряют межнациональные отношения. По их вине льется кровь невинных людей, нагнетанием страха, постоянными угрозами им удается в ряде регионов фактически парализовать Советскую власть, а ее представителей заставить действовать заодно с националистическими и экстремистскими силами.

В чекистских коллективах выражается недоумение по поводу того, что руководящие органы страны, располагая упреждающей информацией о назревающих негативных явлениях, проявляют медлительность и нерешительность, не используют силу действующих ныне законодательных актов. Затягивается принятие ряда важных для общества законов, в том числе по вопросам усиления борьбы с организованной преступностью, о Комитете государственной безопасности СССР, о преступлениях против государства, о преступлениях против мира и безопасности человечества…

Тяжелое время переживает народное хозяйство. Люди на себе ощущают, что жить становится труднее. В различных слоях населения растут чувства разочарования и неуверенности. На этой почве усиливается недовольство экономической и социальной политикой руководства страны.

Спекулируя на плюрализме мнений и гласности, громогласные “радетели” общественным интересам порочат святое имя Ленина, такие дорогие для каждого советского человека понятия, как Родина, Октябрь, патриотизм. В сознание людей настойчиво внедряются озлобленность, агрессивность, неуважение к законам, готовность к насилию.

Не последнюю роль в этом играют те средства массовой информации, которые либо запутались в сложностях текущего момента, либо сознательно заняли позицию служения эгоистическим интересами отдельных группировок, узурпировавших право говорить от имени всего народа. Любую критику в свой адрес они отметают, объявляя ее нападками на перестройку.

Прошло достаточно времени, чтобы убедиться – их руками и устами ведется целенаправленная и скоординированная кампания дискредитации Вооруженных Сил, органов и войск МВД и КГБ, работников суда и прокуратуры, т. е. тех институтов исполнительной и судебной власти, которые являются одними из важнейших и необходимых гарантов безопасности государства и общества.

В этой связи мы решительно заявляем, что нынешнее поколение сотрудников госбезопасности служит интересам своего народа и не имеет ничего общего с преступлениями времен сталинизма, безоговорочно, как все честные люди, их осуждает. Мы твердо стоим на позициях неукоснительного соблюдения закона, уважения к человеческой личности, торжества социальной справедливости. Мы склоняем головы перед многочисленными жертвами репрессий, в том числе и среди чекистов.

В то же время мы отвергаем огульные, беспочвенные попытки противопоставить деятельность органов государственной безопасности интересам рабочего класса, трудового крестьянства, интеллигенции.

Советские чекисты действуют, и будут действовать в интересах народа, твердо, последовательно и надежно защищать безопасность социалистического строя, права и свободы каждого советского человека, нашу советскую демократию.

Нас так же, как и всех коммунистов, не может не тревожить затягивание процесса демократизации Коммунистической партии, то обстоятельство, что на арену политической борьбы КПСС может вступить ослабленной, не очистившейся до конца от компрометирующих ее лиц. Нельзя не видеть реальной угрозы раскола партии, чреватого подрывом перспектив созидательной деятельности, сотрудничества всех здоровых сил общества…

Сотрудники Комитета государственной безопасности остаются убежденными коммунистами и выступают за глубокое обновление Коммунистической партии. Мы за то, чтобы КПСС своими делами восстановила авторитет перед народом и вела дело перестройки до победного конца. Свой долг перед Родиной чекисты видят в упорном труде под руководством высших органов Советской власти – Верховного Совета, Съезда народных депутатов СССР…

Для нас, чекистов, Отечество, его интересы и безопасность являются смыслом всей жизни. Наша любовь к Советской Родине, советскому народу священна. В наших рядах трудятся и борются представители практически всех национальностей, населяющих страну. Это одно из проявлений дружбы и братства народов Советского Союза.

Сотрудники органов государственной безопасности заверяют Центральный Комитет КПСС, Верховный Совет, народных депутатов СССР в своей приверженности интересам укрепления Советского государства».

Вот такой излишне пространный, но зато исчерпывающе ясный по целям и смыслу документ был принят на собрании чекистов и направлен в высшие органы власти страны в надежде на понимание и возможное принятие мер.

И руководители военной контрразведки адмирал Жардецкий, Кондратов, Малахов, Седов, и рядовые сотрудники Первого отдела Ткаченко, Цветков, Данилов и Дмитриев тогда могли только догадываться об истинных целях руководителей перестройки.

Прошло несколько лет, и всем стало очевидно, что такие руководители партии, как Яковлев и Шеварднадзе, а также их многочисленные советники из ЦК КПСС, прошедшие антисоветскую обработку за рубежом, в институтах АН СССР и ЦК КПСС, сознательно взяли курс на ликвидацию советского строя, КПСС, на уничтожение СССР.

Они последовательно и целеустремленно вели работу по ослаблению и нейтрализации основных институтов государства – Вооруженных Сил, КГБ, прокуратуры. С КПСС им бороться было еще проще – они руководили партией и умело вели ее совсем не к реформированию, а к краху.

Однако вначале они вынуждены были действовать осторожно, скрытно, чтобы не насторожить массы, не вызвать эффективного противодействия. Впоследствии Александр Яковлев признался, что они вынуждены были скрывать свои подлинные намерения. Знал ли об этом Горбачев? Несомненно.

Ему неоднократно говорили об этом коммунисты, докладывал председатель КГБ Крючков. Но он не хотел знать правду. Для этого рафинированного честолюбца и изощренного партийного карьериста важнее было коварное и лживое обольщение Запада, в котором приняли участие (по сговору распределив роли) Тэтчер, Коль, Буш и многочисленные зарубежные СМИ.

Знали ли об этом сотрудники КГБ? Некоторые знали, остальные догадывались. Тогда откуда в приведенном выше обращении такая вера и надежда на ответную реакцию продажной власти? Ведь они были реалистами. А это происходило от годами выработанного законопослушания, привычке подчиняться руководящей и направляющей роли КПСС.

Что могли сделать в таких условиях чекисты? Организовать самостоятельно государственный переворот они не могли, мысль о физическом устранении вождей-перерожденцев ни у кого не могла даже возникнуть. На такое чекисты были неспособны, что впоследствии и подтвердилось, когда сотрудники «Альфы» отказались выполнять приказ о штурме Белого дома.

Что можно разглядеть за строками обращения? Несомненно, искренность и боль за происходящие негативные явления в стране, обеспокоенность опасными тенденциями, которые вели великое государство к уничтожению, последнюю надежду на то, что все еще не поздно поправить, и предложение своих услуг для спасения гибнущего Отечества.

Благородно, наивно и безнадежно…

Куда вы (КГБ) смотрели? Почему не защитили государство, КПСС, армию, народ, что входило в ваши обязанности? Этот прямой и откровенный вопрос чекистам часто задавали офицеры и генералы из Министерства обороны, писатели, их многочисленные знакомые. И в этом вопросе есть большая правда. Однако ответ не может быть сведен только к тому, что КГБ по своему положению в системе государства единолично ничего сделать не мог. Ответ многопланов.

Первое. Подготовка к ГКЧП велась его организаторами столь конспиративно и столь же бездарно, что об этом ничего не было известно не только среднему звену руководства КГБ, армии, но даже некоторым заместителям Крючкова. Это была не спецоперация, а банальный заговор внутри бездарной элиты. (Хрущев намного талантливее избавился от Берии, а Брежнев от Хрущева.) Поэтому на широкое участие, на поддержку и понимание армии, спецслужб и народа они рассчитывать не могли.

Очевидно, руководители ГКЧП об этом даже не думали, надеясь, что Горбачев, Ельцин и демократическая оппозиция испугаются их и без сопротивления сдадутся. Это была грубая ошибка.

Горбачев никогда добровольно не отдал бы власть. Это показали все его последующие действия, вплоть до безнадежной попытки баллотироваться на президентских выборах в 1996 году. Ельцин вообще по натуре был бойцом, склонным к безрассудному риску. А демократам уже было что терять – в случае поражения им реально грозили аресты, тогда как победа давала им бесконечно большие перспективы для карьеры, славы и обогащения.

Более того, в связи с распространявшимися в демократических СМИ слухами о готовящемся военном перевороте в КГБ был издан строжайший приказ отслеживать, выявлять и пресекать возможные попытки создания в армии и других силовых ведомствах любых группировок, замышляющих переворот.

Однажды, после назначения командующего ВДВ генерала Ачалова заместителем министра обороны, Виктор Дмитриев по поводу этого назначения в присутствии нескольких генералов ФСБ пошутил:

– Нечего искать, кто готовит в стране военный переворот, если Ачалова официально назначили заместителем министра «по перевороту»!

Кто-то из них тут же доложил об этом наверх, и вечером Виктора и его начальника вызвал руководитель военной контрразведки.

Начальник показал на Виктора и заявил:

– Он вам сам расскажет…

Однако только Виктор начал говорить, как контр-адмирал Жардецкий замахал на них руками и закричал:

– Что вы несете! Замолчите! – и немедленно выгнал из кабинета.

В приемной начальник предупредил Виктора, чтобы он впредь подобные свои мысли вслух не высказывал. На этом все и закончилось. Они оба поняли, что адмирал знал обо всем больше их: и о подготовке к ГКЧП, и о роли Ачалова в перевороте, и о том, что его кабинет в этот момент был на прослушивании.

13 августа у друга Виктора, одного из руководителей Девятого управления КГБ, был день рождения. За столом на улице Кравченко собрались человек шесть с женами. Напротив Виктора сидел заместитель начальника «девятки» Плеханова – генерал Генералов, который на следующий день после неудачи ГКЧП оказался в Лефортове.

Обстановка за столом была благостная. Теплый августовский день, приятная компания, на столе многочисленные яства из «Кремлевской кухни»…

Когда после обильного застолья мужчины вышли покурить, Виктор заметил:

– Странно, что после отъезда Горбачева в отпуск в Форос в стране наступило какое-то затишье…

Генералов внимательно посмотрел на него и после небольшого раздумья многозначительно изрек:

– Это – затишье перед бурей!

Как потом выяснилось, Генералов, Плеханов и еще небольшой круг высших чинов в КГБ не только знали о подготовке к ГКЧП, но и лично готовили его. Виктор тогда не придал этой фразе значения, посчитав его слова ничего не значащим образным выражением.

Буря действительно грянула через неделю, положив начало трагедии на одной шестой части планеты…

Второе. Моральное и идеологическое разложение в силовых и государственных структурах под воздействием зарубежных и отечественных СМИ, отсутствие четких указаний со стороны руководства Министерства обороны, КГБ и МВД породили неуверенность в правоте дела ГКЧП и в его успехе. Это отразилось на линии поведения руководителей и рядовых участников событий августа 1991 года.

Так, если в первый день все структуры власти в Москве, на периферии и в союзных республиках поддерживали ГКЧП, хотя и перестраховывались, давая указания, что необходимо не вмешиваться, а только «отслеживать ситуацию», то уже на второй день первые заместители председателя КГБ дали по телефону официальное указание – распоряжения ГКЧП не выполнять.

Многие офицеры и генералы Министерства обороны, КГБ и МВД, чувствуя неопределенность положения, вели себя двусмысленно, чтобы их невозможно было отнести ни к участникам переворота, ни к его противникам, перестраховывались или вели двойную игру. Некоторые из генералов, ставших после подавления переворота большими демократическими руководителями, звонили Виктору из Белого дома и прямо говорили, что они ни за кого, и главное – «Надо сделать так, чтобы не было крови!»

Этого хотело тогда подавляющее большинство лиц, вовлеченных в события. И действительно, крови не было, если не считать трех пьяных героев. Кровь, много крови, море слез и миллионы разрушенных судеб Россия и бывшее пространство СССР получили вскоре после победы демократической революции.

По оценке сына Хрущева, проживающего сейчас в США, за последующие семь лет на территории бывшего СССР погибло около 500 тысяч граждан. Это в первое десятилетие. В последнее десятилетие погибли только в вооруженных конфликтах в странах Средней Азии, на Кавказе и в Украине десятки, если не сотни, тысяч. Кровавый счет продолжает расти на радость Западу.

Третье. Во всех властных структурах государства было немало людей, в том числе и в КГБ, для которых перестройка, поражение ГКЧП и последовавшая за ними демократическая революция, с одной стороны, ликвидировали КПСС, Советы, разрушили КГБ, ввергли армию и силовые ведомства в бесконечную череду сокращений и переформирований, но, с другой стороны, предоставили им беспредельные возможности для карьеры, получения должностей, званий и обогащения, причем такие, о каких они ранее даже и не мечтали.

До 1991 года КГБ состоял из главков, управлений и самостоятельных отделов, во главе которых стояли максимум генерал-полковники, а такие, как УПС (Управление правительственной связи) или 9-е управление, имели в штате всего по 3–5 генерал-майоров.

Ликвидация КГБ и его расчленение на десяток самостоятельных ведомств (министерств) в десятки раз увеличили количество генеральских должностей, неизмеримо раздули штаты и дали каждому ведомству возможность самостоятельно выходить на президента и отстаивать свои узковедомственные и личные интересы, безо всякой оглядки на интересы других ведомств и страны в целом.

Если учесть, что немало полковников в течение 5–6 лет стали генерал-полковниками и генералами армии, то можно представить, насколько им была выгодна ликвидация КГБ и создание на его руинах самостоятельных ведомств. Все сегодняшние разговоры о необходимости координации усилий при сохранении ведомственной раздробленности разведывательных и контрразведывательных спецслужб – не более чем блеф, прикрывающий стремление сохранить завоеванные привилегии и возможность самостоятельно осуществлять политические функции в смутный период строительства «грабительского» (по оценке самого Сороса) капитализма.

То же происходило и в Министерстве обороны. За этот период армия претерпела множество реорганизаций и сократилась примерно в пять раз. При этом количество генералов в Генштабе и других подразделениях центрального аппарата не уменьшилось. Для своих приближенных руководство МО и Администрация Президента искусственно создавали надуманные управления и должности.

Так, Управление по военной реформе Генерального штаба ничего, кроме вреда, армии не принесло. Этому не только не препятствовали президент Ельцин и его окружение, но зачастую, исходя их сиюминутных политических интересов, использовали для «прикармливания» и привлечения на свою сторону армейской верхушки. Если в советский период генеральские звания присваивались только трижды в год – к 23 февраля, 9 мая и 7 ноября, то накануне событий 1993 года Ельцин почти ежемесячно подписывал указы о присвоении первичных и очередных генеральских званий в армии, облагодетельствовав за полгода более 500 военачальников.

Разложению армии и других силовых ведомств способствовало и то, что жизненный уровень военнослужащих катастрофически снизился по сравнению с доперестроечным, при этом даже мизерные оклады денежного содержания выплачивались с задержкой и офицерам перестали выдавать продуктовые пайки.

В то же самое время верхи военных и силовых ведомств не только приватизировали за бесценок ведомственные дачи, незаконно получили по нескольку квартир для себя и родственников, но и научились извлекать прибыль из «прокручивания» государственных средств через коммерческие банки, получать льготные кредиты на астрономические суммы и прямо включились в бизнес, став соучредителями различных фирм.

Чтобы как-то сбить волну недовольства военнослужащих в связи с их бедственным положением, в ведомствах офицерам неофициально разрешали заниматься коммерческой деятельностью, прирабатывать на стороне, что категорически противоречит их статусу.

Дело доходило до того, что в воинских частях командир на утреннем разводе оставлял в части только караул, а остальным разрешал идти на заработки… Потом эти решения отменились, офицеры, слишком увлекшиеся занятиями бизнесом, карались, но повлиять на наметившуюся тенденцию по криминализации военной сферы до сих пор не удалось.

Один за другим взрывались военные склады, из которых нищие и коррумпированные военнослужащие похищали оружие, боеприпасы и взрывчатые вещества. За хищения и использование служебного положения в корыстных целях стали массово осуждать не как раньше (в основном прапорщиков), а старших офицеров, адмиралов и генералов.

Армия становилась все более профессиональной в том смысле, что профессиональные военные работают каждый сам на себя, но не на государство и граждан, которых они призваны охранять. Армия, как в первые годы советской власти, вновь стала рабоче-крестьянской, потому что молодым людям из бедных семей путь в армию стал единственной возможностью приобрести специальность контрактника и заработать деньги. В это время богатые устраивали своих детей в институты, дающие освобождение от армии, отправляли их на учебу за границу или покупали отсрочку для них за взятки.

В КГБ в тот период ни тайно, ни явно никто не проводил партийные собрания и не замышлял что-то против существующей власти. Чекистам, как и другим коммунистам, тоже изрядно надоели формальные обязательные ритуалы партсобраний, хотя дальнейшая жизнь силовых ведомств без «страшилки» парткомов показала, что те являлись позитивно сдерживающим фактором в борьбе со злоупотреблениями и разгильдяйством в военных структурах, но тем не менее возвращения парткомов не хотел никто.

Разговоров о вредных и опасных для государства демократических реформах в КГБ, АФБ, МБ, ФСК и ФСБ всегда было более чем достаточно. Они велись во многих кабинетах на Лубянке, несмотря на то, что вновь созданная Служба собственной безопасности в лице наиболее ретивых оперов отслеживала не только подозрительные неслужебные контакты сотрудников с иностранцами и криминальными структурами, но и выявляла тех, кто симпатизировал коммунистической и патриотической оппозиции, кто просто читал газету «Завтра».

Надо сказать, что время берет свое. Жизнь в стране слишком сильно изменилась за последние десятилетия, и сегодня уже трудно найти в органах госбезопасности сотрудников, которые хотели бы возврата к старому. Существенно изменились взгляды и бывших сотрудников КГБ. Им на смену в ФСБ и СВР пришло много новых людей, которые знают о прошлой деятельности органов безопасности только понаслышке.

Работать сейчас стало во многом легче, но кое в чем и труднее. Легче потому, что за время политических, демократических и рыночных реформ старое законодательство, служившее базой для борьбы с преступлениями, посягающими на безопасность государства, во многом утратило свою силу. Новые законы значительно сужают сферу их применения, а общественная мораль заражена духом цинизма, нигилизма и стяжательства. Поэтому в обществе, к сожалению, накопилось достаточно человеческого материала, объективно представляющего оперативную базу для разработки готовящихся и совершаемых преступлений.

Немалый процент населения России вовлечен в сферу криминальной экономики и является объектом для изучения. Если ранее вся система правоохранительных органов искала малейшие признаки шпионажа или коррупции, то сейчас множество таких фактов лежат на поверхности, и остается только их задокументировать, отбиться от административного и криминального давления, препятствующего разоблачению высокопоставленных чиновников или криминальных авторитетов, которые везде имеют своих людей.

Труднее сейчас работать потому, что разрушена создаваемая десятилетиями система органов государственной безопасности, которая надежно защищала страну, ее уважали и боялись все конкурирующие спецслужбы мира. Из органов ушло большинство опытных профессионалов, которые сегодня работают в частных банках, охранных и коммерческих структурах, в иностранных фирмах. Все они пользуются связями в нынешних правоохранительных органах в интересах новых работодателей, действующих зачастую не только не в собственных интересах, но и в ущерб интересам государства.

Престиж сотрудников ФСБ в годы правления Ельцина был в значительной мере подорван многочисленными скандалами, бесконечными реформами органов госбезопасности, быстрой сменой руководителей ведомства, в числе которых попадались и непрофессионалы, и предатели, выполнявшие заказ по ослаблению ведомства, исходивший не только от российских властей, но и от иностранных государств, которые были и остаются главными противниками России если не в холодной войне, то в противоборстве за передел сфер влияния в мире, за рынки сбыта оружия, за отстаивание интересов своего крупного бизнеса в мировом разделении труда.

Несмотря на десятки громких разоблачений мелких иностранных шпионов, ФСБ сегодня по объективным причинам трудно на равных противостоять иностранным спецслужбам, которые действуют на территории России как у себя дома. Они располагают такой мощной и активной агентурой влияния, созданной за годы перестройки и реформ и продвинутой в высшие эшелоны власти государства, что для них практически нет секретов, а в ряде случаев они могут просто влиять на ход событий в выгодном для своих иностранных патронов направлении.

К числу стран, имеющих такие позиции в России, в первую очередь можно отнести США и Израиль, а также Великобританию, Германию и мусульманские страны Ближнего Востока. Они опираются на бывшую оппозиционную интеллигенцию и активистов демократического движения, на эмигрантов, выехавших в последние годы в эти страны и активно занимающихся бизнесом с Россией, а также на свои диаспоры, проживающие в России и за рубежом.

Особую опасность в последние годы представляют мусульманские террористические организации. Для активного противодействия деятельности иностранных спецслужб в таких условиях нужны изменения в законодательстве, в том числе в законодательстве о мигрантах, и действенная консолидация деятельности всех российских спецслужб.

Кроме того, имеют место трудности с финансированием армии и российских спецслужб, которые по уровню оплаты занимают сегодня далеко не первое место среди других силовых ведомств в сравнении с сотрудниками госкорпораций и даже среднего бизнеса. Это сказывается на престиже ведомства. Если ранее КГБ мог отбирать для работы лучших специалистов с высшим образованием, то сейчас в основном середняков.

Особенно подорвало возможности для полноценной контрразведывательной деятельности то, что в ходе разрушения КГБ был уничтожен квалифицированный агентурный аппарат, который восстановить можно только в течение многих лет. Общественная активность той части населения, которая сотрудничала с органами на патриотической основе, ослабла, как и доверие к целесообразности и безопасности негласного сотрудничества, а для работы с негласным аппаратом на контрактной основе нет необходимых средств.

Действительно, после того как генерал КГБ Калугин или отдельные резиденты ПГУ за границей предают гласности подробности работы советской разведки, а сотрудник Управления «С» ПГУ выдает ЦРУ сразу десятки нелегалов в Америке, когда шеф КГБ Бакатин сдает американцам места установки в их посольстве новейших секретных образцов оперативной техники, когда бывший руководитель Службы безопасности Президента Коржаков объявляет ведущего программы НТВ «Итоги» Киселева агентом КГБ и называет его псевдоним, то какой уважающий себя и заботящийся о собственной безопасности гражданин России или иностранец рискнет даже за деньги сотрудничать с органами безопасности?

Разве что тот, кто попался на серьезных компрометирующих материалах. Однако, признавая, что такое сотрудничество возможно и в ряде случаев полезно, вызывает сомнение, что работа с негодяями и преступниками принесет большие успехи и может иметь перспективы.

Слава Богу, что в России вообще сохранилось ведомство, защищающее государственную безопасность России. Сегодня стали достоянием факты, что Ельцина удержало от ликвидации ФСБ и люстрации сотрудников только то, что подчиненный ему лично КГБ России во главе с генералом Иваненко поддержал его во время ГКЧП.

Можно и нужно уважать работу тех сотрудников органов, которые продолжают выполнять столь необходимую для России работу сегодня, и надеяться, что они сумеют сохранить те лучшие традиции чекистов, которыми можно гордиться, что они в новых условиях поднимут авторитет органов на должную высоту.

Тем более что работать есть над чем. Еще в 1993 году были получены данные, что «Бэнк оф Нью-Йорк» контролирует активы на сумму 1,7 млрд долларов, принадлежащие представителям российской политической элиты, что каждый из ста вкладчиков имеет на своих счетах более 100 млн долларов. Затеяло эту операцию ЦРУ, и вероятно, что эти данные были получены от Эймса.

Сегодня украденные и вывезенные из России за последние двадцать лет суммы исчисляются уже триллионами. Пароли, явки и фамилии воров, которых смело можно называть вредителями и экономическими диверсантами, известны. Слово и дело за правоохранительными, следственными органами.

В середине семидесятых в КГБ царил культ Андропова. Это впоследствии стало модным писать, что сотрудники КГБ знали о странных нестыковках в биографии председателя КГБ, что на Лубянке за глаза называли Андропова «Ювелиром».

В действительности чекисты ценили и уважали Андропова за то, что он, в отличие от предшественников, став председателем КГБ, не устроил чистку, оставив на своих постах опытных сотрудников, что в короткий срок сумел снять с главной советской спецслужбы ярлык наследницы сталинско-бериевских репрессий, вернул органам доверие и уважение народа, сделал их деятельность более открытой и понятной.

Возможно, Андропов сам дал повод для слухов о своем еврейском происхождении, когда в начале своей карьеры в автобиографиях неоднократно или уклонялся от уточнения своей родословной, или давал противоречивые данные. Понять его можно. Время было такое – сначала, когда преследовали дворян и богачей, надо было подтверждать свое пролетарское происхождение, потом, когда начались гонения на евреев, – пришлось придумывать и выстраивать версию о финском происхождении матери, которая якобы была подброшена в семью торговца ювелирными изделиями Флекенштейна.

Его биография, как у многих россиян того времени, сложна и противоречива. В этом смысле его можно сравнить только с двумя предшественниками – Дзержинским и Берией.

Андропов Юрий (Григорий) Владимирович, председатель КГБ с 1967 по 1982 год, родился 02(15).06.1914 года на ст. Нагутская Ставропольского края (по другим данным, в Москве). Русский. Генерал армии с 1976 года. Герой Социалистического Труда с 1974-го.

Его отец – Владимир Константинович Андропов, железнодорожный инженер, окончил Харьковский институт железнодорожного транспорта. Умер от сыпного тифа в 1919 году. Мать Андропова, учительница музыки Евгения Карловна Флекенштейн, была дочерью (или приёмной дочерью) торговца часами и ювелирными изделиями Карла Францевича Флекенштейна и Евдокии Михайловны Флекенштейн.

По инициативе Андропова в стране начались жесткие меры по укреплению трудовой дисциплины, сурово наказывали за минутные опоздания. Активно боролись с пьянством на производстве, но антиалкогольных кампаний не проводили, и дешевую водку народ называл «андроповка». Попытки борьбы Андропова с хищениями, взяточничеством и коррупцией были восприняты положительно. Можно сказать, что Андропов был «просвещенным» сталинистом. Умер через пятнадцать месяцев после прихода к власти, не успев ничего грандиозного совершить.

С середины 1930-х Андропов был осведомителем НКВД и добровольно продолжил сотрудничество даже после приказа Берии в 1938 году, предписывающего сотрудникам госбезопасности прекратить агентурную работу с членами партийно-комсомольской номенклатуры. Во время войны с Германией, курируя партизанское движение Карелии, Андропов поддерживал контакт с чекистом Гусевым.

Федорчук, сменивший Андропова на посту председателя КГБ СССР в 1982 году, считал, что, вопреки сложившемуся у интеллигенции положительному мнению об Андропове, он вольно или невольно сделал очень много для развала Союза (возможно, именно за это интеллигенция его и ценила?!). Андропов требовал, чтобы ежегодно на Украине сажали по 10–15 украинских диссидентов. Стоило невероятных усилий, чтобы их количество ограничивалось двумя-тремя людьми.

Известно, что шеф ЦРУ Даллес считал, что американцам очень выгодно, чтобы в СССР были политзаключенные, которых надо всячески поддерживать, чтобы их освобождение совпало со временем, когда США приведут к власти в СССР либерального лидера, и тот начнет преобразования.

Есть версия, что при Андропове не случайно в тюрьмы сажали в основном писателей-государственников (русских), а за границу высылались такие либералы, как Аксенов, Бродский, Буковский. Некоторые деятели культуры считались полузапрещёнными, но на самом деле Андропов им тайно покровительствовал, оберегал и создавал о них положительное общественное мнение.

Это относится к Высоцкому, Любимову или Евтушенко, который, подвыпив, в кругу друзей-писателей демонстративно звонил Андропову по прямому телефону. Или, к примеру, как сельский учитель Солженицын, являясь агентом КГБ под псевдонимом «Ветров», отсидев в тюрьме, смог получить в распоряжение секретные архивы НКВД? Причем впоследствии он сам не скрывал, что в книгах многие документы были им сфальсифицированы, а размах репрессий при Сталине был многократно преувеличен. Андропов лично руководил операцией по выезду Солженицына в США.

В 1980 году был выслан в город Горький выдающийся ученый и создатель советской атомной бомбы академик Сахаров, что при подстрекательстве жены спровоцировало его занять активную антисоветскую позицию.

Ряд аналитиков делают вывод, что КГБ при Андропове, имитируя борьбу с диссидентами, недостаточно активно выявлял шпионов и заговорщиков. Тем более загадочно звучат слова, произнесенные им в речи на пленуме ЦК КПСС 15 июня 1983 года: «Если говорить откровенно, мы ещё до сих пор не изучили в должной мере общество, в котором живём и трудимся». Это напоминает горбачевское – «всей правды вы не узнаете никогда…».

Назначения Андропова председателем КГБ никто не ожидал. Слухи о возможном уходе Семичастного были и связывались с тем, что дочь Сталина Светлана Аллилуева ушла к американцам, хотя в Индию она уехала с прахом супруга с разрешения руководителей государства (Косыгина).

В это время в руководстве страны столкнулись две группировки, боровшиеся за влияние на Брежнева, который выступал против роста влияния Шелепина, и Семичастного заподозрили в лояльности к нему. Андропов же не примыкал ни к одной из групп, был честен и предан делу, что и сыграло решающую роль в его назначении.

Обычно в связи с назначением нового начальника в органах начинались реорганизация и полная смена руководящего состава. Так было и после снятия Берии, но Андропов не тронул профессионалов и руководителей, что вызвало к нему доверие и уважение. Зато в КГБ появился второй первый заместитель – Цвигун, у которого сложились добрые отношения с Брежневым со времени совместной работы в Молдавии.

Основными оперативными службами в КГБ руководили кадровые чекисты: ПГУ – Сахаровский, ВГУ (контрразведкой) – Григоренко, военной контрразведкой – Устинов, погранвойсками – Зырянов, а затем – Матросов.

Андропов хотел, чтобы действия чекистов были понятны советским людям. Сотрудники КГБ стали выступать с лекциями и докладами в рабочих, студенческих, творческих аудиториях, на собраниях общественности и в СМИ. Повысился уровень требовательности к исполнению служебного долга. Когда в одно из воскресений Андропов вызвал к себе руководителей основных подразделений КГБ, многих не нашли – на дачах у них не было телефона, а в управлениях – дежурных машин. Через три дня на дачах и в служебных машинах телефоны появились.

Андропов умел слушать людей, считаться с их мнением, не отвергал несогласия, умел признавать свою ошибку. Он сам был генератором идей и требовал от подчиненных конкретных предложений. Чекисты должны были служить образцом законопослушности, высшим уровнем которой служила ответственность за деятельность КГБ перед ЦK КПСС и правительством, которым сообщалась информация обо всех промахах и происшествиях.

Андроповым было принято решение, что в вопросах о выезде за границу КГБ только информирует, но своего мнения не высказывает, а решение принимает комиссия ЦК. Конечно, это не касалось случаев, когда речь шла о данных, связанных с возможным нанесением ущерба государственной безопасности.

Он согласился с Министерством культуры, что к решению вопросов о выезде за границу деятелей культуры КГБ отношения иметь не будет. Было запрещено реагировать на анонимные доносы. Расследованию подлежали только анонимные заявления о возможных акциях террора, экстремизма и использовании взрывных устройств. Были прекращены запреты со стороны КГБ на публикацию произведений литературы, театральные постановки и кинофильмы. По инициативе КГБ вышли не издававшиеся многие годы книги Зайцева, Северянина, Мандельштама, Бруно Ясенского…

Созданные по инициативе Андропова НИИ КГБ вычислительной техники, электроники, связи, криптографии получали высокую оценку, их разработки немедленно внедрялись в практику.

Андропов видел опасность подрывной деятельности спецслужб Запада, направленной на разрушение СССР. Его первым решением стало создание Пятого управления, в задачу которого входило противодействие спецслужбам, идеологическим центрам Запада и антисоветским организациям по проникновению в СССР в целях дестабилизации обстановки и подрыва конституционного строя.

Деятельность Управления направлялась не против определенных категорий советских граждан, в частности интеллигенции. Это было адекватной реакцией КГБ на инструкции Госдепартамента США посольству в СССР: сосредоточить внимание на обработке авторитетов в области культуры, критиков, студентов и лиц, которые могут влиять на формирование общественного мнения.

Управление должно было не только противодействовать проникновению агентуры западных спецслужб, но и знать обстановку и процессы в этой среде, которые могли быть использованы спецслужбами и западной пропагандой в подрывных целях.

Курируя деятельность ПГУ КГБ (внешней разведки), Андропов редко вмешивался в детали операций, полностью доверяя это профессионалам, которых в разведке КГБ всегда было достаточно. Более того, он не делал трагедии из каждого провала в операциях советской разведки за рубежом, считая их неизбежными издержками этой опасной работы.

Он старался минимизировать наказание разведчиков и кураторов, которые по тем или иным причинам не смогли успешно выполнить поставленные задачи. Были случаи, когда он лояльно относился даже к разоблаченным и арестованным шпионам, как это было в случае с отменой смертной казни Филатову. Иногда по фактам сомнительных контактов разведчиков ПГУ с сотрудниками западных спецслужб и лицами, допустившими утечку секретной информации, он рекомендовал ограничиваться административными мерами, вплоть до увольнения со службы, но без репрессий.

Он ощущал необходимость модернизации социалистического общества и видел пути совершенствования, но речь шла не о перестройке. Возможно, ему не хватило времени на решение этой задачи.

Естественно, как у руководителя сильнейшей в мире спецслужбы, у него были собственные приоритеты в работе. Особые поручения идеологического характера выполняли подразделения Пятого управления. Управление «С» ПГУ, наряду с добыванием политической информации, устанавливало и поддерживало его специфические личные контакты с зарубежными партнерами, а отдел «П» выполнял функции его личной контрразведки…

С годами ряд аналитиков в российских спецслужбах высказали мнение, что все эти положительные качества выдающегося деятеля Советского государства и многолетнего авторитетного руководителя органов КГБ никогда не затмевали у него главной цели и средства всей этой деятельности – борьбы за власть. Здесь он не знал поражений…

Соседей себе не выбирают, и с соседями надо жить в дружбе, гласит народная мудрость. В КГБ принято называть ГРУ «соседями», а их штаб-квартиру – «стекляшкой». Те в свою очередь называют КГБ/ФСБ «конторой», а ясеневских коллег по разведке из ПГУ/СВР – «лесом».

И все знают друг о друге очень много, в том числе и много лишнего, что способствует конкуренции, но опасно утечкой секретов к противнику, причем неконтролируемой утечкой, что еще опаснее.

В СССР было принято, что в отношении разоблаченных шпионов иностранных разведок после вынесения им приговора судом в СМИ появлялось официальное заявление под рубрикой «ТАСС уполномочен заявить»… После этого в средствах массовой информации появлялись пространные материалы о происках иностранных спецслужб, о потере бдительности отдельными сотрудниками государственных учреждений. Партийные органы и спецслужбы на основании таких материалов проводили с населением соответствующие пропагандистские акции, а с руководителями организаций, где произошло ЧП, – разбор полетов.

Обычно в отношении крупных руководителей организаций, где произошло подобное ЧП, меры были суровыми. Например, после разоблачения шпиона Пеньковского, выдавшего секретные данные о строительстве нового вида вооруженных сил – Ракетных войск стратегического назначения, своей должности лишился главком РВСН маршал Батицкий, из руководителей Минобороны пострадал маршал Москаленко, переведенный на другую должность с понижением. Соответственно были наказаны и причастные к провалу офицеры непосредственно в аппарате ГРУ.

Если в своей среде военные контрразведчики, разоблачившие очередного шпиона в ГРУ, могли сколько угодно говорить об этом и радоваться успешно проведенной операции против разведок противника, то в отношении сотрудников и особенно руководства ГРУ они должны были соблюдать неписаные правила этикета – не бередить им раны.

Можно себе представить моральное состояние офицера-разведчика, который осознает, что военная контрразведка в любой момент может и его заподозрить в неблаговидных делах. В то же время они понимали, что особисты должны по роду службы выполнять эту неприятную для них, но необходимую работу. Поэтому чекисты, общаясь с сотрудниками ГРУ, были предельно тактичны и старались без необходимости не напоминать о своих подозрениях. Ведь им предстояло работать бок о бок и дальше.

Чем отличается менталитет разведчика от контрразведчика? Многим. Но главное состоит в том, что, имея целью выполнить задание руководства, разведчик должен очень много внимания уделять безопасности, не совершать ни одного лишнего движения, не оставлять документальных улик своей деятельности… Контрразведчик также соблюдает меры конспирации, но расконспирация не угрожает ему арестом или смертью. Он, напротив, стремится собрать как можно больше документальных свидетельств преступной деятельности шпиона и тщательно, по крупицам, составляет на него досье.

Ткаченко поступал именно так. Его умение вести дела оперативных разработок руководство всегда ставило в пример другим оперативникам. Кроме того, он умел и любил систематизировать и анализировать все сопутствующие разработкам материалы. Этому служили материалы, обобщенные в литерном деле на объект оперативного обслуживания, данные, полученные в процессе «чекистской учебы», общения с более опытными коллегами и многое другое.

Так постепенно у него собралось приличное досье по материалам разоблаченных шпионов ГРУ и кое-что на перебежчиков на Запад из ПГУ. Он делал эти записи в секретной тетради для чекистской учебы, которая могла храниться годами, тогда как другие секретные тетради часто уничтожались во время ежегодных проверок секретного делопроизводства. Так у него собралось немало важных и интересных данных.

Когда в процессе очередной оперативной разработки у него или коллег возникали затруднения, он вечерами засиживался в своем кабинете, в который раз перечитывая свои заметки. И почти всегда это помогало контрразведчикам найти верные пути для разрешения возникающих проблем.

Как учил его в «Вышке» (Высшей школе КГБ) преподаватель «СД–2» полковник Кошелев, информация – мать интуиции и двигатель карьеры контрразведчика.

При увольнении в запас после 1991 года он сделал для себя некоторые пометки несекретного характера, однако основное хранилось у него в памяти. Эти данные очень пригодились ему потом при написании книг, ибо в архивы КГБ всегда имели доступ только привилегированные писатели, в основном из числа бывших разведчиков ПГУ и друзей руководителей государства. Зачастую и потом бывшим и нынешним диссидентам и агентам влияния открывался более широкий доступ к архивам КГБ, в отличие от ветеранов КГБ.

Поэтому Ткаченко поступал правильно. Со временем любое свидетельство очевидцев приобретает особый смысл и значение, тем более что на свет в России и за рубежом в последние годы появилось множество не просто недостоверных, но откровенно лживых и клеветнических публикаций. Иногда это делается для самопиара, иногда по ошибке, но чаще с очевидным умыслом – нанести ущерб имиджу России, оклеветать прошлое и бросить камень в огород ненавистных российских спецслужб КГБ и ГРУ.

У Ткаченко были свои данные.

Офицер ГРУ В. Шелапутин, выпускник ВИЯ, в 1948 году выехал в командировку в Австрию, в 1949 году установил контакт с американской разведкой и остался за границей. Выдал всех известных ему агентов ГРУ, заочно был приговорен в СССР к расстрелу. В 1952 году получил английское гражданство, сменил фамилию на Виктора Грегори и стал работать на Би-би-си и радио «Свобода». Сотрудничал с английской разведкой СИС. В 1990-х ушел на пенсию, живет в Ирландии.

Подполковник ГРУ Петр Попов («Иуда»), агент ЦРУ «Грэлспайс», завербован в Австрии в 1953–1958 гг., выдал агентов ГРУ в Австрии, арестованный в 1958 году, он сумел сообщить об аресте американцам, расстрелян в 1960 году. Легенда – якобы в назидание другим предателям заживо сожгли в крематории.

Разведчик-нелегал ГРУ М. Федоров (Шистов), завербован ЦРУ в Мексике. Сообщил США сведения о советской космической программе. Арестован в 1958 году. Легенда смерти – та же.

Радист-нелегал подполковник Р. Хайканен (Вик), во Франции сдался в американском посольстве, выдал нелегала Абеля Фишера. В 1964 году погиб якобы в автокатастрофе.

Полковник Олег Пеньковский («Пров»), агент МИ–6 и ЦРУ «Янг» в 1959–1961 гг., расстрелян в 1963 году.

– Мнил себя «сверхчеловеком», считал, что его недооценили, однако был банальным карьеристом. В 1945 году женился на семнадцатилетней дочери своего начальника Гапоновича.

– Изменил по причине: жадность, пьянство, подлость, зависть и месть, не вписывался в коллектив, в 1960 году был отказ в выезде за границу – скрыл белогвардейское прошлое отца.

В 1955 году в командировке в Турции он продавал на местном рынке ювелирные украшения и фотоаппараты, чтобы добыть деньги на подарки своим покровителям в Москве. На дипломатических приемах предлагал сотрудникам ЦРУ и СИС информацию о планах СССР на Ближнем Востоке. Те посчитали это подставой КГБ и дали указание всем посольствам стран НАТО в Турции отказываться от его услуг. Тем не менее его анонимные звонки в турецкие спецслужбы с информацией о работе ГРУ помогли убрать резидента ГРУ в Турции и занять его место.

Есть две версии, почему Пеньковского за проступки в Турции только переместили по службе, а не уволили из ГРУ. Первая – его спасли высокопоставленные родственники и покровители. Вторая – КГБ уже тогда решило в перспективе использовать его для дезинформации противника.

Пеньковский был близко знаком с начальником ГРУ генералом армии Серовым, которого сопровождал во время поездки в Англию в 1962 году.

Однако однозначного ответа на эти вопросы нет, но сегодня известно, что в руководстве СССР почти всегда были влиятельные группировки, имеющие различные точки зрения по вопросам внешней и внутренней политики.

Сам Пеньковский не стремился обосновать свое предательство идейными соображениями. Он просто достиг потолка в своей карьере в СССР и решил сменить хозяев в расчете на более перспективное будущее!

Есть версия, что был двойным агентом и косвенно предотвратил начало третьей мировой войны, т. к. сообщил о неспособности и отсутствии в СССР таких планов. Удивительно, но его жена и родственники в СССР не пострадали от его предательства.

Полковник Седов, работавший в те годы в ГДР и Австрии, намекал, что выдал Пеньковского и его связника англичанина Винна сотрудник австрийской спецслужбы в благодарность за то, что во время ВОВ он, будучи солдатом вермахта, был взят в плен белорусскими партизанами, которые отнеслись к нему очень гуманно и не только не расстреляли, но кормили и лечили. Пеньковский был арестован в Москве, а Винн – в Будапеште.

Руководство КГБ запретило нам тогда устанавливать «наружку» за Пеньковским, зато нам никто не запрещал следить за Винном. На передаче шпионских материалов жене Винна Анне Чизхолм он и попался. Тогда уже мы «взяли за жабры» и Пеньковского…

Генерал-лейтенант Дмитрий Поляков («Бурбон»), агент ЦРУ и «Топ Хэт» в ФБР в 1961–1986 гг., выдал 19 советских разведчиков нелегалов, 150 агентов-иностранцев и расшифровал более 1500 офицеров ГРУ и КГБ. Арестован в 1986-м, расстрелян в 1988 году. Долгое время носил на Западе почетный титул лучшего американского шпиона.

В начале 50-х он был командирован в США под «крышей» сотрудника ООН, где занимался организацией связи с нелегалами. Вел себя идеально. Не пил, не изменял жене, не был стяжателем, поэтому американские спецслужбы даже не пытались его вербовать. Однако во время второй командировки в США он сам явился в ФБР и предложил работать на них.

Подполковник Геннадий Сметанин («Сом»), агент ЦРУ «Миллион» в 1983–1985 гг., выдал агентов ГРУ и операции ГРУ и КГБ в Португалии, привлек к шпионской деятельности жену, расстрелян в 1986 году, жена осуждена на 5 лет.

Полковник Владимир Васильев («Коммерсант»), агент ЦРУ в 1980–1985 гг., инициативно стал сотрудничать с ЦРУ, выдал агентуру ГРУ в Венгрии, расстрелян в 1985 году.

Майор Анатолий Филатов, агент ЦРУ в 1976–1977 гг., приговорен к расстрелу, отсидел 15 лет, живет в д. Старая Жуковка Саратовской области.

Полковник Сергей Бохан, агент ЦРУ 1976–1985 гг., сдал ценного агента КГБ в ЦРУ – У. Кампаоайса, находясь в Греции, бежал, живет в США.

Полковник Баранов («Барон») был завербован ЦРУ в Бангладеш в 1989 г., выдал данные о резидентурах ПГУ и ГРУ в Бангладеш, в 1990 году вернулся в Москву и по заданию ЦРУ пытался получить данные о бактериологических препаратах. В 1992 году хотел выехать за границу, но был арестован, в 1993 году осужден на 6 лет. Отбыл срок и выехал в США, въезд ему разрешили, но льгот не предоставили.

Старший лейтенант Александр Иванов («Каин»), агент ЦРУ в 1981–1982 гг.

Полковник Николай Чернов, агент ЦРУ «Ник-Найт» в 1961–1991 гг., передал американской разведке 1000 фотодокументов о деятельности резидентур ГРУ в США, Великобритании, ФРГ, Франции, Италии, Японии, Бельгии, Швейцарии, по его наводке были арестованы лучшие советские агенты. В 1972 году уволен из ГРУ за пьянство, арестован в 1990 году, осужден на 8 лет, помилован Ельциным в 1991 году. Умер от рака.

Полковник Александр Волков, агент ЦРУ в 1983–1985 гг.

Капитан Владимир Резун (Суворов), агент британской МИ–6, находился в резидентуре ГРУ в Женеве, в 1978 году бежал вместе с семьей, живет в Великобритании. Автор книг о деятельности ГРУ – «Ледокол» и «Аквариум».

Анализируя истории всех «кротов» иностранных спецслужб в советский период, можно заметить ряд закономерностей. Причин, толкнувших этих офицеров разведки, дипломатов и ученых на путь предательства, несколько, и трудно определить среди них главную.

– У ряда шпионов советской властью были репрессированы родители и родственники, что создало у них негативное мнение о существующем строе.

– Некоторые были незаслуженно обойдены по службе, знали о недостойном поведении своих начальников, других высокопоставленных функционеров государства, о перегибах и недостатках во внешней и внутренней политике государства, что породило у них мнение о несправедливости существующего строя и стремление отомстить.

– Низкие моральные качества – корыстолюбие, жажда наживы, неразборчивость в связях, зависть и гордыня, желание войти в историю даже путем предательства.

– Нередко им незаслуженно покровительствовали высокопоставленные родственники, партийные и государственные деятели, военачальники. Это порождало комплекс вседозволенности и преувеличенное представление о собственных достоинствах и заслугах. При малейшем промахе или трудностях они искали причину в чем угодно, но не в собственных недостатках и ошибках.

– Любой из этих причин или предпосылок к измене умело пользовались иностранные разведки, которые к тому же использовали для вербовки ценных источников информации весь арсенал сил и средств – от банальных «медовой ловушки» и подкупа до шантажа и специальных технических и психотропных средств подавления сопротивления объектов вербовки.

Немаловажную роль в создании условий, благоприятных для вербовки, играют также переломные моменты в жизни государства: смена общественного строя, кризис или отказ от идеологии, падение морали и смена нравственных ориентиров в обществе. Особенно это проявилось в период хрущевской оттепели (Пеньковский и Поляков), в период перестройки и катастрофических девяностых (Васильев, Сметанин, Филатов).

При этом характерно, что те, кто потом стал шпионом, зачастую в начальном этапе карьеры сами возглавляли партийные и комсомольские организации в армии и спецслужбах. Пеньковский был комсомольским организатором в Московском военном округе. Поляков в последние годы своей шпионской деятельности был секретарем парткома ГРУ. Сметанин в ВДА был секретарем партийной организации, в его карьере также сыграла большую роль протекция замполита ВДА генерала Д.

Но одной из основных причин многочисленных предательств в ГРУ и КГБ стали недостатки в работе контрразведки. Это и ослабление режима секретности в спецслужбах, невнимательность к нарушениям в служебной дисциплине, недоработки в моральном и политическом воспитании сотрудников, поверхностное изучение их в быту, отсутствие принципиальности в вопросах продвижения по службе, протекционизм со стороны руководителей и партийных органов, который шел в ущерб профессионализму, интересам дела и не всегда встречал должный отпор в конкретных подразделениях.

Аналогичные проблемы и недостатки отмечаются и в иностранных спецслужбах, но это их проблемы. У нас, к сожалению, для того, чтобы решить свои проблемы, нужно их увидеть (анализировать, формулировать и предлагать пути их решения) и довести до сведения руководства. Однако в структурных подразделениях с начальством спорить не принято. Точнее, можно высказать собственное мнение. Но только раз и далеко не каждому начальнику. Рисковали немногие.

Чуть больше можно было говорить на партийных собраниях, но надо было точно рассчитать, что твоя инициатива «попадет в струю», иначе и последствия для смельчаков могли быть более суровыми.

Управления собственной безопасности (УСБ) в его сегодняшнем понимании тогда не существовало. Его роль выполняли кадровые органы, парткомы и парторганизации и «любимчики» начальников, охотно «сливавшие» негативную информацию на коллег, чтобы заслужить расположение руководителей и получить продвижение по службе.

Всё это чекисты и сотрудники ГРУ знали, об этом с опаской шептались по углам, но говорить вслух о таких вещах было не принято. Себе дороже.

Когда при Горбачеве разразилась гласность, это стихийное бедствие, как принято на Руси, качнуло маятник в противоположную сторону. Самые трусливые карьеристы первыми стали громче других кричать о недостатках, критиковать руководителей. Многие примкнули к создававшимся в Москве и на местах демократическим структурам и даже стали в них лидерами.

Они не только активно способствовали своей деятельностью разрушению существующего государственного строя, но и предавали гласности государственные и военные секреты. Впоследствии это привело многих на путь измены Родине. Одни продавали военные и промышленные секреты коммерческим структурам за большие деньги и уходили в бизнес. Другие выдавали иностранным спецслужбам секреты собственных разведок и становились «кротами». Такая характеристика все же звучит нейтрально, «крысами» – будет точнее.

В чем-то правы были в своих невеселых умозаключениях руководители разведки Крючков и Шебаршин, когда говорили, что вверху «настоящей дружбы нет». Об этом конфиденциально рассказывали друзьям коллеги из ПГУ.

Подполковнику Ткаченко рассказывал о подобных настроениях в руководстве органов заместитель начальника секретариата председателя КГБ полковник Усатов.

– Ведь сказано было задолго до них, – отвечал ему на это Степаныч. – «Нет правды на земле, но нет её и выше…»

Еще конкретнее по этому поводу выражались рядовые чекисты, разведчики и контрразведчики. Чем выше поднимается человек на пирамиду власти, тем ýже дорожка, ведущая на вершину, тем опаснее путь, а на самой вершине есть место только для одного.

«Боливар двоих не увезет»! Был, правда, сказочный Тяни-толкай, конь с двумя головами, которые смотрели в разные стороны, но это было даже не очень смешно…

Одни на карьерной тропе сходят с дистанции сами, других по пути сталкивают в пропасть, а взобравшись на вершину – тем более, смотри в оба! Только мудрые и осторожные, только сильные и решительные, только циничные и изощренные могут надолго удерживаться там. Но даже таким нередко «помогают» вовремя уйти…

Так было во все времена. Во всем мире. В России в ХХ веке тоже мало кто из правителей ушел из жизни просто и спокойно, без интриг и тайн. Горбачевская перестройка позволила гробокопателям вытащить из архивов немало тайн, среди которых при желании можно было отыскать факты для подтверждения любых конспирологических теорий, подтасовать и извратить факты, замалчивать одни и навязчиво пропагандировать другие…

Несколько тысячелетий истории человеческой цивилизации – это не только высочайшие достижения культуры, науки, технического прогресса, образцы духовности, героизма и гуманизма, но одновременно это бесконечная история войн, измен и предательства.

В многовековой истории Руси тех и других примеров не счесть. Причем зачастую зло творилось не только по собственной российской инициативе и своими руками. Заграница часто преподносила России уроки коварства, плела интриги и заговоры, а иногда руками наемных провокаторов и убийц совершала циничные преступления. Часто делалось это настолько изощренно, что тайные следы проявляются только спустя десятилетия и даже века.

ХХ век начался для России с революций и войн, с Распутина, появление, деятельность и смерть которого символически стали предвестниками других колоссальных трагедий.

Царь Николай Второй был странно лишен власти, странно сослан в Сибирь и странно погиб. Прошло сто лет, а до сих пор многие обстоятельства гибели царской семьи покрыты мраком. Но перед этим были убиты его верный соратник Столыпин и его тяжкий крест – Распутин. Мало того, в критический момент истории царя предали все: родственники – великие князья, придворные и генералы, церковь и вообще все… кроме царской семьи, которая погибла вместе с ним…

Даже Ленин, уже умирая, мешал стольким, что сейчас трудно сказать, кому из них было более выгодно последние годы держать его под партийным арестом, получить его завещание и отправить в последний путь. Уже в 1918 году он настолько мешал троцкистам и стоящему за ними «тайному мировому правительству», что на него было организовано покушение, уничтожили его родственников на Урале. Стреляли в Ленина двое, но убить не смогли. Потом его всячески изолировали от власти, принимая решения без его участия…

Сталин, выполнив свою великую миссию, ушел с тайной. Его ближайшие соратники, которым было что скрывать, так боялись его, что не могли дождаться естественной смерти вождя и стали делить власть, когда он еще был жив…

О том, как это делается, Сталин знал не понаслышке. В период его правления немало врагов режима были уничтожены ликвидаторами из НКВД – первым был Троцкий, его многочисленные соратники и предатели Родины в годы ВОВ. Другие, в том числе ближайшие соратники Сталина, тоже ушли при сомнительных обстоятельствах. Орджоникидзе, Фрунзе, Киров… И не факт, что это было выгодно только Сталину! По крайней мере не только ему…

А сразу после смерти Сталина произошло много событий, которые до сих пор вызывают споры. Одна из самых загадочных фигур того времени – Лаврентий Берия.

Руководитель спецслужб СССР, член Политбюро Берия к марту 1953 года не был шефом госбезопасности. Как зампред правительства, он возглавлял Спецкомитет, в который входили три управления. Первое – ядерное оружие, атомная энергетика и промышленность. Второе – ракетная техника. Третье – высокоточное оружие (электроника, радары, зенитно-ракетные комплексы, управляемые ракеты). Это было параллельное правительство, занимающееся прорывными проблемами в развитии СССР и во многом опережавшее Запад.

Если бы Спецкомитет не был расформирован после смерти Берии, то полеты в космос начались бы уже в конце 50-х, а система противоракетной обороны создана в 60-е годы. 26 июня 1953 года было арестовано все руководство МГБ – МВД во главе с Берией, а из Спецкомитета – только один человек – Серго Лаврентьевич Берия, сын…

Сакраментальный вопрос – кому выгодно? Смерть Берии – понятно, смертельным его врагам из Политбюро чисто по внутриполитическим причинам. Западу – чтобы не допустить опережающего развития военной и экономической мощи СССР. В тот период «теневое мировое правительство» осуществляло концепцию «программируемого противника».

По их замыслу СССР должен был обладать ядерным оружием и другими видами новейшего оружия, чтобы реально изображать угрозу «свободному миру», но всегда со значительным отставанием!

Слишком бурная деятельность Берии и Спецкомитета не входила в планы Запада. Возможно, что одним из участников этой акции был первый заместить Берии генерал-полковник Сергей Круглов, тесно общавшийся с руководством спецслужб США и Англии во время проведения Ялтинской и Потсдамской конференций без переводчиков. Он был награжден британским орденом Бани и медалью Конгресса США.

После смерти Берии новое руководство постоянно понижало его в должности, пока не наступила трагическая развязка – в 1977 году Круглова сбила подмосковная электричка. Возможно, слишком много знал или слишком много хотел… – за две недели до трагической смерти он отправил письмо Брежневу с просьбами.

– А я родом из Белоруссии. У нас до сих пор вспоминают добрым словом первого секретаря Компартии Белоруссии Машерова, и никто не верит в случайность его гибели в автокатастрофе. Ведь он погиб в 1980 году, за две недели до пленума ЦК, при странных обстоятельствах. А именно его планировали назначить на место Косыгина председателем Совмина. Незадолго до этого от него забрали проверенного начальника охраны, а в день гибели поменяли бронированный автомобиль «Чайка» на «Волгу» и т. д. и т. п. В то, что это были случайные совпадения, мало кто верит… – заметил Усатов.

– Брежнев накануне своей смерти тоже был в принципе практически здоров. Плавал по два часа в день, у него появилась новая пассия… Но вот преемником он выбрал явно не того – первого секретаря ЦК Украины Щербицкого. Чтобы укрепить позиции Щербицкого, в Москву председателем КГБ назначили Федорчука, а Андропова «выдвинули на повышение» – секретарем ЦК КПСС вместо Суслова, – продолжил Ткаченко.

– Так это было повышение или нет? – поинтересовался Усатов.

– Как посмотреть, с одной стороны, повышение по партийной линии и возможность со временем стать генсеком. С другой – его в решающий момент лишали реальной власти по линии КГБ. А о Суслове тоже все знали, что он панически (со знанием дела!) не доверяет врачам, поэтому старается сократить общение с ними до минимума. Однако в этом случае его уговорили лечь на обследование. Коллеги по Политбюро порекомендовали, Михаил Александрович подчинился партийной дисциплине и на следующий день умер. Это больше чем случайность и больше чем судьба – это значит, что его время прошло (а не пришло…).

– Об этом я тоже слышал от коллег в приемной председателя.

– Вот почитай, что пишут про Андропова, – Ткаченко подсунул приятелю ксерокопию нескольких страниц из книги.

– А кто автор? – поинтересовался Усатов.

– Некто Виноградов. Мы его не знаем… Почитай на досуге, можешь не возвращать. У меня другая его книга есть.

Они выпили по чашечке кофе и попрощались.

Придя домой, Усатов не стал будить жену и, устроившись на кухне, дочитал до конца то, что передал ему Ткаченко. Там было немало интересного, если верить, что это правда. Но в любом случае, как версию он принял. Там говорилось:

«Накануне пленума ЦК 9 ноября 1982 года, на котором Брежнев планировал переместиться на пост председателя партии, а вместо себя – назначить (избрать) Щербицкого, он имел беседу с Андроповым, чтобы заручиться его поддержкой. Переговорили. Следовательно, согласие Андропова на назначение Генсеком Щербицкого Брежнев мог получить. Но на следующий день некстати Брежнев внезапно умер.

Андропов отправил Щербицкого на десять дней в командировку в Югославию (или в Америку?), а в это время, заручившись поддержкой Громыко, сам стал Генсеком. Федорчука, которому Андропов не доверял, немедленно переместили из КГБ на укрепление МВД, где только что прошли чистки.

Сразу после смерти Брежнева соперник Андропова глава МВД генерал армии Щелоков, друг Леонида Ильича еще по Днепропетровску, был повержен. Однако Андропов считал, что еще не были завершены “резонансные” хлопковое дело в Узбекистане и дело о хищениях в Елисеевском магазине (точнее, дело о криминальных связях дочери Леонида Ильича Галины, мужем которой был заместитель министра МВД Чурбанов).

Щелоков полностью отрицал какую-либо причастность к получению взяток – картин, антиквариата, драгоценностей. Но вряд ли он мог отрицать, что его жена Светлана была подругой Галины Брежневой. Они жили в одном доме – Кутузовский проспект, 26, и долгое время вместе, узнавая, когда произойдет очередное повышение цен, занимались скупкой и перепродажей ювелирных украшений уже по новым ценам. Тогда это называлось спекуляцией. 19 февраля 1983 года на даче жена Щелокова застрелилась.

6 ноября 1984 года Щелокова лишили звания генерала армии, затем всех наград и званий, исключили из партии и предложили сдать все ордена. 13 декабря он застрелился из ружья.

Вскоре Андропов, который был на советском политическом олимпе не проходной, но знаковой фигурой, тоже покинул свой пост. На этот раз действительно по состоянию здоровья. Однако и в этом случае не только в осведомленных кругах, но и в народе бытовала версия, что его “залечили”.

В одном её варианте – умышленно неправильно лечили в самом начале болезни, в другом – не захотели вылечить на поздней стадии болезни. По версии уборщицы дома № 26 Раисы Старостиной, Светлана Щелокова 19 февраля 1983 года подкараулила Андропова в лифте, выстрелила ему в живот, зашла к себе домой и застрелилась».

Какие бы ни существовали версии, результат-то один и тот же. Андропов, в отличие от своих предшественников, не был одномерным в намерениях и их исполнении. Многие считают, что никто не знал его до конца, в его личности и роли в истории страны кроется немало загадок.

Андропов жестко боролся с идеологическими диверсиями Запада и одновременно заигрывал с диссидентами. В этом смысле генерал армии Бобков и 5-е управление КГБ являлись только проводниками его линии. Он сурово боролся с нарушениями дисциплины и порядка, и он же наладил выпуск дешевой водки «андроповки». Есть версия, что он пытался установить контакты с высшими кругами мирового масонства.

После этого Черненко пробыл во главе СССР совсем недолго. Уже летом 1983 года он серьезно отравился копченой рыбой, которую ему принесли с соседской дачи от Федорчука. Такое вполне возможно. Охрана не в состоянии проверить все, что передают членам Политбюро другие высокопоставленные руководители государства.

Затем летом 1984 года начальник 4-го управления Минздрава Чазов и Горбачев порекомендовали Черненко, у которого были больные легкие, поездку на Кавказ. Он тоже «прислушался» к совету коллег по партии и поехал в горы, где простудился, самолетом срочно был отправлен в Москву и на следующий день в Кремлевке умер. Как в кинофильме «Бриллиантовая рука»: Кавказ – Болезнь – Кремлевка – Смерть.

По этому поводу существует не анекдот (шутки тут неуместны и кощунственны), скорее версия, что Чазов после этого доверительно намекнул Горбачеву:

– Отмечается странная закономерность, Михаил Сергеевич: как только кто-то из руководства СССР начинает проводить в отношении США жесткую политическую линию, он умирает…

Спустя годы Чазов признал, что Брежнев имел одну проблему – не мог заснуть, поэтому стал принимать транквилизаторы, которые приводили к… ускоренному старению (а ему кто-нибудь сообщал об этом?!), однако Чазов позволял их принимать много лет вплоть до смерти Брежнева, якобы пытаясь подсовывать вместо них «пустышки» с согласия и под контролем сотрудников личной охраны (Андропов лично не мог проконтролировать изготовление, доставку, прием и дозировку приема «пустышек» Брежневым, а кто мог?).

Чазов заявлял также, что в последние годы Брежнев был неадекватен и реально не мог принимать решения. Однако есть другие данные, что Брежнев был практически здоров, за исключением последствий приема «пустышек», и его смерть наступила неожиданно для всех, кроме тех, кто её ожидал.

Чазов утверждает, что всегда точно знал, сколько осталось… каждому из его высоких пациентов, и, естественно, никому об этом не докладывал, за исключением одного человека. И он знал этого человека, которому должен был говорить правду: при Брежневе это был Андропов, а затем… Горбачев, с которым у него после перевода Горбачева в Москву установились доверительные дружеские отношения. Якобы потом, после смерти Андропова, у Горбачева с Черненко были проблемы.

И здесь Чазов несколько раз допускает «оговорку» по Фрейду, говоря, что Черненко погиб! Врач, отвечающий за здоровье руководителей государства, многократно подписывавший некрологи об их смерти, говорит, что Черненко погиб, а не умер?!

Он отлично понимает, что погиб – это насильственная смерть: убийство, самоубийство и смерть в результате несчастного случая или насильственная смерть от какой-нибудь катастрофы, стихийного бедствия, насилия, несчастного случая, а умер – это естественная смерть, признаками которой являются: смерть физиологическая, смерть патологическая и смерть скоропостижная.

В 1995 году в «Правде» вышла статья, где высказывалась версия, что академик Чазов – убийца. Он якобы убил Брежнева. Убил Андропова. Убил Черненко. И все это с одной целью – чтобы к власти пришел Горбачев.

Чазов возмутился.

– Я никогда не решал вопросы единолично, их решал консилиум. Я сам же и ввел такую методу. В итоге я попросил слова на сессии Академии медицинских наук и сказал: «В этой аудитории сидят шестнадцать врачей-убийц. Я один отвечать не буду: если я убийца, то и вы все – тоже».

Совершенно очевидно, что лично Чазов никого не убивал, наоборот, он многократно спасал от смертельной опасности многих советских, а по их заданию и зарубежных руководителей. Однако он ставил точные диагнозы и с большой вероятностью знал точное время… о котором сообщал только одному лицу. Действительно, получается, что люди умирают от поставленного им диагноза!

О том, что общение с кремлевской медициной смертельно опасно для жизни и для карьеры, свидетельствует другой факт. В процессе медицинских наблюдений за состоянием здоровья Ельцина, когда Чазов еще руководил 4-м управлением, им было установлено, что Ельцин «эмоциональный, раздраженный, с частыми вегетативными и гипертоническими кризами… и, самое главное, он стал злоупотреблять успокаивающими и снотворными средствами, увлекаться алкоголем».

Ельцина осмотрел психиатр, лучший в то время специалист в этой области, член-корреспондент АМН Наджаров. Состоялся консилиум, на котором у Ельцина была констатирована «не только появившаяся зависимость от алкоголя и обезболивающих средств, но и некоторые особенности психики». Подробностей Чазов не приводит, а другие участники консилиума – уже не смогут. Некоторых участников того консилиума вскоре не стало: Наджаров внезапно скончался, а Нечаева, который был лечащим врачом Черномырдина, вскоре убили. Когда старые истории болезни Ельцина понадобились в 1996 году во время шунтирования, оказалось, что они изъяты начальником СБП Коржаковым.

Приходу Горбачева к власти предшествовала небольшая, но характерная для того времени интрига. Накануне решающего заседания Политбюро, на котором генсеком будет избран Горбачев, три академика: сын Громыко Анатолий (директор Института Африки АН СССР), Александр Яковлев (директор Института мировой экономики и международных отношений) и Евгений Примаков (директор Института востоковедения) провели переговоры. В результате встречи академиков Горбачеву было предложено сепаратно встретиться с Громыко-старшим и обсудить условия его назначения на высокий государственный пост.

Он, подумав, согласился. Якобы при встрече была достигнута договоренность, что в случае поддержки Горбачева на Политбюро Громыко получает пост Председателя Президиума Верховного Совета. Что и произошло…

А что, и логика (кому выгодно?), и факты (реальные смерти!), как говорится, во всех этих случаях налицо: одни – в гробах, другие – во власти.

Объективности ради следует констатировать, что в те годы в США и в Великобритании многие известные люди также умирали при странных обстоятельствах. За всю историю США немало президентов ушли из жизни в результате насильственной смерти. Одних просто убивали, на других совершали покушения.

Последним был Джон Кеннеди, убитый в результате заговора в 1963 году. Связь с певицей Мэрилин Монро, бывшей его любовницей, которая сочувствовала коммунистам и накануне попросила визу для поездки в СССР, вряд ли можно считать причиной убийства. Она погибла в 1962 году якобы от приема наркотиков (добровольно или по приговору спецслужб?). Затем убили Освальда, стрелявшего в Кеннеди, вскоре зачистили тех, кто стрелял в Освальда, и всех тех, кто знал что-либо лишнее. Потом, в 1968 году, убивают брата Кеннеди – Роберта, который пытался провести новое расследование.

Нужно отдать должное упорству, наглости и профессионализму западных спецслужб, но, что характерно, это точно делал не КГБ, которым на Западе пугали обывателей. Несмотря на то, что власти США цинично засекретили материалы расследования на 75 лет, сегодня 80% американцев считают виновными в заговоре и убийстве Кеннеди собственные спецслужбы (ФБР – Гувер, ЦРУ – Даллес), политических противников Кеннеди (Джонсона и Никсона), главарей мафии и кубинских эмигрантов, а также стоявшего во главе заговора техасского мультимиллионера Тафта.

Пикантной подробностью одной из версий заговора является то, что директор ФБР Гувер и вице-президент США Никсон являлись гомосексуальными партнерами. С одной стороны, это лучше, чем если бы они имели случайные связи с проститутками и выбалтывали им важные государственные секреты. А с другой – какие идеальные условия для конспиративной договоренности о заговоре с целью устранения от власти президента.

Кеннеди в США ненавидели многие за то, что он отказался бомбить Кубу, пошел на урегулирование Карибского кризиса, попытался запретить бесконтрольное печатание долларов, за то, что ездил в СССР, где ему пообещали лекарство от неизлечимой болезни…

На легендарного кубинского лидера Фиделя Кастро американскими спецслужбами и связанными с ними кубинскими эмигрантами было совершено 638 (!) самых изощренных покушений, к счастью, неудачных.

Убивали и за меньшее. Достаточно было лидерам даже союзных с США стран проявить самостоятельность и попытаться нормализовать отношения с СССР, как их «случайно убивали случайные люди». В 1978 году был убит премьер-министр Италии Альдо Моро, абсолютно честный политик, который, исходя из собственных убеждений, настоял на включении в состав нового кабинета министров коммунистов. Это могло привести к изменению политического курса Италии и выводу из страны войск НАТО. Естественно, виноватыми в убийстве были назначены исполнители – «Красные бригады», хотя следы вели к пресловутой масонской ложе «П–2».

В нейтральной Швеции, где почти двести лет не было политических убийств, в 1986 году был убит премьер-министр Улоф Пальме, честный, принципиальный и прямолинейный политик. Он публично осудил США за бомбардировки во Вьетнаме, заявив, что «преступление всегда будет преступлением, террор всегда будет террором, даже если это совершается под прикрытием высоких целей и принципов».

В ООН он возглавлял независимую комиссию по разоружению, выступал против апартеида в ЮАР, а также неосторожно перешел дорогу Франции и США в нелегальной торговле оружием в Индии, Иране и Никарагуа. Официальным виновником его убийства очень кстати оказалась наркомафия.

В Англии также как-то странно и дружно отравились почти в один день все элитные проститутки, замешанные в шпионском скандале. Разведчик ГРУ Евгений Иванов с помощью своего агента – модного доктора и художника Стива Уарда, лечившего Ганди и Черчилля, собрал альбомы секс-компромата на высокопоставленных политиков и супруга английской королевы.

Кому, как не спецслужбам Великобритании и королевской семье, выгодно было скрыть, что агенты, завербованные ГРУ, забрались в постели высших должностных лиц правительства и членов королевской семьи. Что они выдали Советам? И какой скандал мог разразиться, если довести дело до суда? Лучший выход – «концы в воду» или «нет человека – нет проблемы», что по результату одно и то же.

Стив Уард якобы отравился снотворным, вскоре от тех же таблеток погибли сразу пять элитных куртизанок из его команды, причастных к скандалу. Скоропостижно скончался от сердечного приступа также приятель Уарда и Иванова миллионер Питер Рахман, у которого пропали не только деньги, но и коллекции порнофильмов, которые он тайно снимал.

Мариэлла Новатна, отец которой был двоюродным братом президента ЧССР Новатного, была любовницей Джона и Роберта Кеннеди и помогала Иванову получить компромат на президента США и его брата. За это она поплатилась – её также нашли на кухне мертвой. Якобы отравилась барбитуратами – модным в то время у западных спецслужб препаратом для сведения счетов с неугодными людьми. Уцелела только болтливая Килер, рассказавшая журналистам даже то, чего не было – за это она пробыла в тюрьме всего полгода и сейчас живет в нищете.

В мире в то время происходили и более загадочные истории, в которых случайность крайне маловероятна. Когда СССР был почти готов ввести войска в нестабильную Польшу, выяснилось, что, по мнению Ярузельского, польское общество непременно расценит это как агрессию, поэтому целесообразнее ввести войска стран Варшавского договора, конкретно – ГДР, Чехословакии и Венгрии.

Военные стали готовиться, проводить вблизи польской границы совместные учения стран Варшавского договора. Однако в процессе подготовки к вводу войск в течение года один за другим умерли все министры обороны стран, которые разрабатывали и готовили к осуществлению этот план.

20 декабря 1984 года умер министр обороны СССР Устинов. 12 января 1985 года министр обороны ЧССР Милан Бацлович, 20 апреля 1985 года министр обороны ГДР Гейнц Гофман, 15 декабря 1985 года министр обороны Венгрии Иштван Олах. После этого войска вообще никто вводить не стал. Проблему взялся решать Войцех Ярузельский лично и собственными силами. Результат известен.

Спустя двадцать лет после этих событий Горбачёв вспомнил, что давно знает Путина. Немецкие журналисты Ройта и Бенте раскопали в германском Федеральном ведомстве по охране конституции материалы и написали книгу «Заговор», где изложили версию устранения от власти лидера ГДР Хонеккера.

Якобы в восьмидесятые годы на территории ГДР действовала секретная группа разведки КГБ «Луч», на которую была возложена задача свалить режим Хонеккера, сопротивлявшийся слепо следовать по пути горбачевской перестройки и ликвидировать социалистический строй.

Ставка делалась на руководителя дрезденской организации СЕПГ Ханса Модрова. Советник-посланник советского посольства в ГДР Всеволод Совва неоднократно тайно провозил из Дрездена для консультаций Модрова в своём автомобиле с дипломатическими номерами в советское посольство в Берлине, чтобы избежать контроля вездесущего Штази.

Одновременно в конце октября с двухнедельным визитом в ГДР по поручению Горбачева приезжал вездесущий Александр Яковлев и вел ночные переговоры о судьбе ГДР с наследником Хонеккера Кренцем. Речь шла в том числе о неизбежности объединения Германии.

Вскоре о планируемом падении Берлинской стены стало известно широкому кругу лиц в СССР и ФРГ. Но только после того, как сотрудник ПГУ Португалов, неофициально поддерживающий связь Горбачева с руководством ФРГ, передал ему, что советские власти дадут согласие на объединение Германии, Коль немедленно предложил собственный вариант объединения на конфедеративной основе – «10 пунктов».

Однако у переговорщиков возникли непредвиденные осложнения. Англия и Франция категорически возразили против объединённой Германии, закономерно предполагая, что это породит им мощного экономического и политического конкурента. Парадоксально, но Великобритания для этого предлагала даже сохранение НАТО и Варшавского договора.

Перед смертью Хонеккер обвинил Горбачёва и Шеварднадзе в сговоре с США и ФРГ за спиной руководства ГДР. Но планы Горбачева и Запада только ГДР не ограничивались. Осенью 1989 года Горбачёв и Яковлев попытались склонить Чаушеску по примеру руководителя Венгрии Яноша Кадара сложить с себя полномочия руководителя РКП, но встретили отказ от проведения перестройки в Румынии.

– У нас этого не случится, – категорически заявил Чаушеску.

24 декабря 1989 года Бейкер передал Горбачеву, что США не против, если СССР и Варшавский договор вмешаются в дела Румынии, чтобы предотвратить кровавое развитие событий. Москва ответила отказом. Уже на следующий день Чаушеску и его жена были схвачены и убиты. Причём на Чаушеску была возложена ответственность за гибель 60–70 тыс. человек. На самом деле вскоре официально было признано, что в Тимишоаре и Бухаресте погибло всего 689 человек. Причем в ходе устранения Чаушеску румынские спецслужбы и телевидение умышленно поставили ложную информацию о массовых расстрелах. Для этого недавно похороненные или находившиеся в моргах трупы были собраны или выкопаны и изуродованы, чтобы имитировать перед телекамерами геноцид.

По некоторым сведениям, аналогичные дрезденской «Луч» группы ПГУ действовали в Польше («Висла») и в Чехословакии («Влтава»).

В июне 1989 года в Польше на выборах «Солидарность» победила польских коммунистов. Затем в течение полугода произошла смена власти в Болгарии, Венгрии, ГДР, Чехословакии. В декабре незадолго до своей гибели Чаушеску заявил:

– Все должны знать, что мы на военном положении. Всё то, что происходило и происходит сейчас в Германии, в Чехословакии и Болгарии, а ранее в Польше и Венгрии, было организовано Советским Союзом при поддержке Америки и Запада.

Таким образом, «бархатные революции» в Восточной Европе были результатом сговора Горбачева и американского руководства.

«Возьмём Восточную Европу, – говорил Горбачёв Бейкеру 18 мая 1990 года. – Всё происходящее там соответствует тому, о чём мы с вами раньше говорили, и я надеюсь, что вы видите, что мы строго следуем в своих действиях тому, что заявляли вам».

Факты свидетельствуют, что несправедливо отдавать СССР пальму первенства в изобретении формулы «Нет человека – нет проблемы». Она стара как мир и универсальна. Израильские спецслужбы не только не скрывают, но настаивают на своем праве уничтожать противников государства Израиль в любом уголке земного шара. ЦРУ тоже работает «не в белых перчатках», активно рекламируя свои успешные акции по физическому истреблению неугодных лидеров организаций и государств по всему миру. Этим они стремятся доказать свою эффективность и выбить в Конгрессе дальнейшие финансовые ассигнования на ведение тайных операций.

Спецслужбы Великобритании подобные акции своих спецслужб традиционно не комментируют. Однако в последнее время появилось немало версий о том, что в гибели в автокатастрофе во Франции принцессы Дианы замешаны спецслужбы Великобритании. Обнаружился дневник, где она писала, что опасается покушения со стороны своего бывшего мужа, которое должно выглядеть как автокатастрофа. С просьбой о защите от возможного покушения она письменно обращалась в Скотланд-Ярд, однако королевская полиция не посчитала нужным сообщить об этом спецслужбам Франции, где и произошла трагедия.

Если свадьба Дианы, являвшейся дальней родственницей Черчилля, с принцем Генри была нужна королевской семье для поднятия престижа и рождения наследников, то для её устранения после развода с принцем причин было гораздо больше. Она знала слишком много тайн королевской семьи и собиралась предать какие-то факты гласности.

Кроме того, она не только сблизилась с сыном египетского миллиардера Лафайетом, мусульманином, но и собиралась родить от него ребенка. А семья Лафайетов открыто враждовала с королевской семьей и правительством Великобритании и способствовала тому, чтобы на всех последующих выборах в парламент консерваторы терпели поражение. Поэтому рождение у принцессы Дианы ребенка арабских кровей создавало на будущее такую интригу, которую допускать было нельзя…

Существует также версия, что рейхсминистра Рудольфа Гесса, сбежавшего перед войной из Германии к англичанам на личном самолете, в 1987 году, накануне выхода на свободу, по всей вероятности, убили в немецкой тюрьме Шпандау именно англичане, инсценировав повешение, чтобы не допустить разглашение им после освобождения обстоятельств побега и пребывания в Англии во время войны.

Харизматичного лидера Палестины Ясира Арафата, возможно, с помощью его супруги (?) отравили полонием–210, скорее всего, израильские или американские спецслужбы.

А в Латинской Америке, которая в последние годы активно борется против американского диктата, на неожиданно проявивших самостоятельность президентов свалилась эпидемия рака. На президента Венесуэлы Уго Чавеса – явно за введение государственной монополии на нефть и за 200 тонн золота, изъятые из хранилищ США, остальные президенты наверняка тоже были в чем-то виноваты. Но всё по закону, точнее по приговору.

Просочилась информация о том, что президент США ежегодно утверждает список «врагов США», подлежащих уничтожению. И вскоре после этого всему миру показывают, как по телевизору под визгливые возгласы госпожи Клинтон «ВАУ!» убивают Каддафи или Бен Ладена, которые совсем недавно были друзьями Америки…

В период с 1986 по 1996 год решалась судьба не только социализма в СССР, но также капитализма и демократии. В ходе этого процесса главные экономические вопросы заключались в том, какова будет цена на нефть и на золото, каким будет курс доллара, а для этого надо было решить, в чьих руках будет находиться золото и нефть, кто и сколько сможет напечатать долларов? В СССР и его правопреемнице России актуальным был вопрос о золотом запасе, но не только, об остальных несметных активах государства – тоже.

Кстати, о золоте… Известно, что в 1979 году США и Китай договорились о признании Китая и о возврате в Поднебесную золотого запаса, а также о том, что до 2019 года между ними не будет военных действий.

Золотой запас царской России оценивался в 1,5 тысячи тонн. Он предназначался для программы освоения Сибири и Дальнего Востока. В ходе Гражданской войны частично он был потрачен на закупку оружия Колчаком и атаманом Семеновым, частично расхищен охраной золотого эшелона, но большая часть была вывезена в Японию, Чехословакию и Китай, а затем переправлена в США и Англию.

В России оставалось около половины. По соглашению с российским правительством чехословаки при выезде вернули 405 тонн золота. К 1927 году Троцкий полностью потратил все золотовалютные запасы в счет поставок техники из Швеции, Германии и США, заплатив только за паровозы баснословную цену – 200 тонн золота. В казне оставалось всего 127 млн рублей.

Золотой запас СССР при Горбачеве (а это не совсем то, что принято называть «золотом партии») оценивался в 15–17 тысяч тонн. Допустим, что часть золота была потрачена в процессе перестройки для «затыкания дыр в экономике» в связи с неэффективной и некомпетентной экономической политикой Горбачева и его команды.

За этот период могло быть продано на внешних рынках 1,5 тысячи тонн золота, на 250 миллионов платины и на 5 млрд долларов драгоценных камней. Начиная с 1980 года объем продаж золота из СССР постоянно нарастал и вскоре превысил объем его годовой добычи. В итоге власти СССР набрали за рубежом кредиты под залог золота с 25%-ной скидкой от его реальной стоимости на 200 млрд долларов. Расплачиваться Горбачеву перед коварным президентом Рейганом пришлось сдачей позиций по всем направлениям внешней и внутренней политики.

Возможно, что в 1992 году истекал срок платежей по концессиям и соглашениям с США, Великобританией и Германией, которые потребовали окончательной расплаты, что могло быть выгодным для части партийной номенклатуры, которая погрела руки в процессе вывоза золота.

Частично к этому причастны были партийные функционеры и прикомандированные в УД ЦК КПСС сотрудники внешней разведки КГБ из группы «Z», предназначенной для проведения операций по обеспечению нужд КПСС и финансирования коммунистических партий за рубежом…

При Горбачеве на Запад за бесценок были поставлены запасы стратегического сырья на 15 млрд долларов: медь, алюминий, цезий, бериллий, стронций, а потом и уран… Куда девались эти деньги и кто их украл?

Правительство Гайдара, которое было заинтересовано в получении дополнительных источников финансирования и использования этого вопроса в политической борьбе против КПРФ, заказало американской фирме «Кролл Ассошиэйтс», в которой работали сотрудники ЦРУ и ФБР, расследование. За это американцам было заплачено более 3 млн долларов. Американцы выполнили условия договора, и данные о выведенных за рубеж активах и их владельцах представили. Однако итог оказался неожиданным – Гайдара уволили, доклад американской фирмы исчез, а пытавшийся расследовать это дело журналист Щекочихин в результате жесткого прессинга со стороны властей «умер».

Куда девались эти деньги и кто их украл, частично узнали американцы и избранные члены правительства Гайдара в России, но им это оказалось не нужным и даже опасным. Тогда не нужным…

Золото партии и другие активы СССР могли оказаться на счетах международных финансовых организаций – МВФ, Всемирного банка и швейцарских банков, могли осесть у крупных финансовых мошенников типа Сороса, а также у части партийной элиты СССР.

Спустя два десятилетия, уже в ХХI веке, этот вопрос возник снова, и депутаты Государственной Думы вновь послали запрос в ту же американскую фирму. Результат тот же. Данные от американцев как бы поступили, но о них никто ничего не узнал и не вспоминает.

Помня старые добрые традиции большевиков, КПСС и её верный отряд – КГБ в ходе катастрофического развития перестройки тревожно наблюдали за развитием революционных ситуаций в странах Восточной Европы, видели, что перестройка перерождается в неуправляемую демократию, и постепенно пришли к выводу, что надо готовить «запасной аэродром».

С политической точки зрения это означало сближение и частичное встраивание в демократический процесс, проникновение в ряды оппозиционных движений с целью… цели могли быть разными, вплоть до реального перехода в ряды оппозиционеров, а с экономической – создание совместных предприятий с ведущими странами Запада, вложение активов в легендированные промышленные и коммерческие предприятия под вывеской частных, а также прямой вывод крупных валютных средств в банки и другие активы на Запад.

В этом процессе ЦК КПСС играл ведущую роль. Партия определяла, когда, кому, сколько и как выделять средств, и контролировала процесс реализации поставленных задач. Комитет госбезопасности, в основном с помощью сотрудников внешней разведки, отрабатывал «детали» – места вывоза валюты, каналы, подбирал людей, привлекаемых к операции, и контролировал весь этот процесс.

В 1985 году золотой запас СССР составлял 2400 тонн. За шесть лет перестройки число слитков уменьшилось в десять раз, но всё же после августовского путча в Госбанке СССР оставалось 240 т золота. На счетах партии к августу 1991 года ориентировочно оставалось 11 млрд долл. Однако уже в октябре хранилища в Госбанке и валютные счета КПСС оказались пустыми – и доллары, и золото… исчезли. Проще говоря, их украли.

В Генеральной прокуратуре РФ в середине 90-х годов хранилось около 200 томов уголовного дела «О финансово-хозяйственной деятельности ЦК КПСС» с грифом «Совершенно секретно». В этих томах были приоткрыты следы, ведущие к истокам первоначального накопления капиталов новой российской номенклатурой. В принципе речь в них идет о пресловутом «золоте партии».

Хозяйство КПСС только в Москве было огромным, а в стране – необъятным. В столице партия владела 5 тысячами зданий общей площадью 137 тысяч квадратных метров. В 114 издательствах и 80 типографиях ЦК трудилось 80 тысяч человек, ежегодно принося в партийную казну 450 миллионов рублей.

ЦК владело 19 роскошными санаториями, 40 домами отдыха, сотнями поликлиник и больниц. В Серебряном Бору ЦК принадлежало 1800 дач и особняков, сеть гаражей, столовых, магазинов, спеццехов на мясокомбинатах, фабриках пищевой промышленности, пекарен, парикмахерских и химчисток, пошивочных ателье и многое другое. Кроме того, строительство новой дачи в Крыму для Горбачева представляло целый комплекс построек с гаражами, домами для обслуживающего персонала и охраны, который стоил 3 миллиона долларов.

Постоянно увеличивались расходы, связанные с поездками партийных чинов в заграничные командировки, в отпуск с семьей и на лечение – на это требовалось еще 500 млн долларов ежегодно из расчета 50 тысяч человек по 10 тысяч долларов.

Помощь братским партиям капиталистических стран перечислялась из госбюджета через Минфин и Госбанк. Так, Компартии Франции, помимо 2 млн долларов, перечисляемых через Евробанк, на счет убыточной газеты «Юманите» ежегодно переводилось по 2 млн франков.

Деньги тратились не зря. По каналам французской Компартии удалось проникнуть на внутренний рынок Франции и основать несколько очень выгодных совместных предприятий. КПСС совместно с ФКП стала владеть комплексом современных зданий, а также приобрела около двух десятков прекрасных жилых домов в Париже, Лионе, Марселе и других городах Франции.

Эти дома давали солидный доход, часть которого пускалась в оборот, остальное шло на лицевые счета членов Политбюро и избранной номенклатуры согласно секретному постановлению Политбюро от 20 октября 1965 года. Эти расходы оценивались в 40 млн франков в год.

Однако порядок, введенный Сталиным, строго соблюдался – разрешение на выдачу денег давал лично генеральный секретарь.

Например:

«Совершенно секретно. П 157/2390 от 28.10.85

О просьбе ЦК Компартии США

1. Удовлетворить просьбу ЦК Компартии США и выделить на партийное строительство 250 000 долларов.

2. Поручить Госбанку СССР (т. Фомину) выделить т. Пономареву Б.Н. 250 000 долларов на специальные цели.

3. Передачу денег поручить КГБ.

Генеральный секретарь ЦК КПСС – подпись».

«Совершенно секретно. П 161/2738 от 29.10.85

О просьбе т. Урбани

1. Удовлетворить просьбу члена ЦК КПБ т. Урбани о выделении 2 миллионов 196 тысяч 550 бельгийских франков на приобретение здания для нужд партийной печати».

Итого: 500 миллионов долларов в год.

Далее…

«500 миллионов Саддаму Хусейну на войну с Ираном для нейтрализации Тегерана и обеспечения боевых действий в Афганистане, плюс миллиард рублей ежегодно на поставки Хусейну оружия, горючего, запчастей, оплату советников, плюс 400 000 долларов в год Компартии Ирака.

Всего на оплату деятельности братских партий шли «обязательные» постоянно растущие платежи:

1. Компартия США – 2 000 000 долларов.

2. Компартия Франции – 2 000 000 долларов.

3. КП Финляндии – 1 800 000 долларов.

4. КП Португалии – 1 000 000 долларов.

5. КП Греции – 900 000 долларов.

6. КП Израиля – 800 000 долларов.

7. КП Чили – 700 000 долларов.

8. КП Ливана – 500 000 долларов.

9. КП Венесуэлы – 500 000 долларов.

10. КП Индии – 500 000 долларов.

11. КП Италии – 500 000 долларов.

12. КП Дании – 350 000 долларов.

13. КП Перу – 350 000 долларов.

14. КП Сальвадора – 400 000 долларов.

15. КП Аргентины – 400 000 долларов.

16. КП Бразилии – 330 000 долларов.

17. АКЭП (Кипр) – 300 000 долларов.

18. КП Испании – 300 000 долларов.

19. КП Ирака – 400 000 долларов.

20. КП Австрии – 250 000 долларов.

21. КП Сирии – 250 000 долларов.

22. КП Египта – 230 000 долларов.

23…

Всего примерно 40 миллионов в год.

Даже после аварии на Чернобыльской АЭС и землетрясения в Армении деньги шли за рубеж точно по графику:

«Совершенно секретно. П 180/74 от 14.01.87

О просьбе руководства компартии Индии

1. Удовлетворить просьбу руководства компартии Индии и выделить на нужды партийного строительства 1 миллион 258 тысяч 890 рупий.

2. Поручить Госбанку СССР (т. Павлову) выделить т. Загладину указанную сумму на специальные цели.

3. Деньги перевести на счет компартии Индии в банке Калькутты.

Генеральный секретарь ЦК КПСС – Горбачев М.С.

Управляющий делами ЦК КПСС – Кручина Н.Е.».

«Совершенно секретно. П 157/251 от 03.02.87

О просьбе генерального секретаря компартии США т. Холла

1. Удовлетворить просьбу генерального секретаря компартии США т. Холла о выделении ему к предстоящему юбилею компартии США 500 тысяч долларов…»

Деньги шли и на финансирование дружественных миллиардеров вроде Хаммера, Максвелла, Симады и отдельных мафиозных группировок, на обучение партаппарата в Институте общественных наук при ЦК КПСС, на пребывание деятелей зарубежных компартий в СССР, на политэмигрантов, проживающих в СССР, на размещение советских заказов в СП, «фирмах друзей» и «фирмах-призраках»…

Горбачев был открыт для Запада и всячески стремился понравиться. В поездках его сопровождала Раиса Максимовна, которая существенно отличалась от своих предшественниц. Кредитная карточка «Америкэн-экспресс» позволяла ей опустошать ювелирные и антикварные магазины западных стран – покупать серьги, как у Маргарет Тэтчер, за 70 тысяч фунтов стерлингов, золотое пасхальное яичко Фаберже за 2,5 миллиона долларов; Диор и Карден до сих пор отказываются назвать стоимость её заказов, ссылаясь на коммерческую тайну и просьбу клиентки.

Однако Горбачеву давали деньги, как это принято на Западе, за конкретные дела. Например, следовал совет – надо выпустить всех политических заключенных. Приходилось выполнять и отчитываться: – Уже выпустили…

Зато содержание 120-тысячного контингента войск в ДРА требовало ежегодно всего 50 миллионов рублей. Всего до 1985 года СССР израсходовал на содержание армии в ДРА 80 миллиардов рублей плюс городскому населению Афганистана – еще по 70 миллионов в год.

В разгар перестройки Кручина докладывает Горбачеву:

«Совершенно секретно. 04.12.89

О проблемах партийной собственности

Развитие политического процесса в стране, формирование многопартийности во многом по-новому ставят задачу материального обеспечения жизнедеятельности партии, создания стабильных источников финансирования, как в советской, так и в иностранной валюте. От этого зависит и материальная основа международных связей КПСС, а также способность ее оказывать, в необходимых случаях, хотя бы минимальную помощь зарубежным компартиям.

Между тем, как свидетельствуют уроки компартии Восточной Европы, непринятие своевременных мер по оформлению партийного имущества применительно к требованиям коммерческой деятельности и включению его в нормальный хозяйственный оборот, особенно в условиях перехода к рынку, неминуемо грозит тяжелыми последствиями для партии. Тревожные для КПСС симптомы отмечаются уже сегодня.

Дело это предстоит начинать с нуля и работать придется в непривычных для партии условиях… При этом потребуются соображения разумной конфиденциальности в использовании в ряде случаев анонимных фирм, маскирующих прямые выходы на КПСС. Конечная цель, по-видимому, будет состоять в том, чтобы наряду с “коммерциализацией” имеющейся в наличии партийной собственности планомерно создавать структуры “невидимой” партийной экономики, к работе с которыми будет допущен очень узкий круг лиц, определяемый Генеральным секретарем ЦК КПСС или его заместителем…»

Для организации этой деятельности полковник КГБ Веселовский был вызван к заместителю председателя КГБ генералу Бобкову. До этого он занимался в ПГУ (внешняя разведка) созданием для иностранных партий легальных экономических источников существования и разрабатывал способы отмывания подпольных партийных фондов – торговали оружием, наркотиками, ворованными товарами и доходами от проституции…

Веселовский, прикомандированный в Управление делами ЦК на должность заместителя заведующего сектором по координации экономической деятельности хозяйственных служб, занимался практической организацией этого процесса и разрабатывал инструкции и рекомендации и подчинялся лично генералу армии Бобкову. Конкретных исполнителей этих операций было гораздо больше.

Подпольная «бухгалтерия» начала действовать задолго до ГКЧП. Основная группа, контролировавшая всю операцию, состояла из сотрудников отдела ЦК, Минфина и внешней разведки КГБ.

Валютные средства уходили за рубеж под предлогом закупок нового оборудования на стройки века, типа БАМа или атомных электростанций, а также товаров народного потребления. Стройки строились долго, и средства туда шли немереные, а товары народного потребления потреблялись мгновенно. Впрочем, кто мог контролировать ЦК и Минфин? Не КГБ же?

Вскоре Веселовский представил Кручине аналитическую записку «О дополнительных мерах по закреплению и эффективному использованию партийной собственности».

«…Денежные ресурсы, отраженные в финансовых документах, открыто могут быть инвестированы только в общественные, социальные или благотворительные фонды, что затруднит их конфискацию в будущем.

Средства, поступающие в виде доходов в партийную кассу и не отражаемые в финансовых документах, должны быть использованы для приобретения анонимных акций, фондов отдельных компаний, предприятий, банков, что, с одной стороны, обеспечит стабильный доход независимо от дальнейшего положения партии, а с другой – в любой момент эти акции могут быть реализованы на фондовых биржах с последующим размещением капитала в иных сферах с целью обезличивания партийного участия, но с сохранением контроля…

Принятие данных мер потребует организовать срочный отбор особо доверенных лиц, которым будет поручено выполнение отдельных пунктов программы, не исключается возможность создания категории негласных членов партии, которые будут обеспечивать ее жизнедеятельность в любых условиях чрезвычайного периода…»

По указанию Кручины в типографиях ЦК КПСС были отпечатаны тиражом в 50 тысяч экземпляров расписки следующего содержания:

«Личное обязательство перед КПСС

Я, _______________, член КПСС_______года, партийный билет №_______, настоящим подтверждаю сознательное и добровольное решение стать доверенным лицом партии и выполнять доверенные мне партией задания на любом посту и в любой обстановке, не раскрывая своей принадлежности к институту доверенных лиц.

Обязуюсь хранить и бережно использовать в интересах партии доверенные мне финансовые и материальные средства, возврат которых гарантирую по первому же ее требованию. Все заработанные мною в результате экономической деятельности на фонды партии средства признаю ее собственностью, гарантирую их передачу в любое время и в любом месте. Обязуюсь соблюдать строгую конфиденциальность доверенных мне сведений и выполнять поручения партии, передаваемые мне через уполномоченных на то лиц.

Подпись члена КПСС_______

Подпись лица, принявшего обязательство_______».

Одни бланки с зеленой диагональной полосой были напечатаны на кириллице, другие на латинице, третьи – на арабском языке. Естественно, для контингента в разных странах.

Веселовский предложил создать многопрофильную акционерную компанию совместно со швейцарско-канадской фирмой «Сеабеко групп» и Союзом ветеранов Афганистана, в которую входили: банковская система, авиакомпания, международный торговый дом, фонд приватизации, сеть холдинговых компаний в различных регионах страны. Проект предполагалось реализовать в течение 50 лет с перечислением прибыли на счета КПСС.

В самый разгар осуществления проекта на трехпалубную яхту «Леди Гислен» около Багамских островов поступила шифрованная радиограмма: «Обеспечьте трансферт по плану три». Она адресовывалась владельцу яхты английскому миллиардеру Роберту Максвеллу, владельцу газет, издательств и информационных центров.

Еврей Максвелл родился в Словакии, в годы Второй мировой войны служил в британской разведке в чине капитана. После войны работал в МИДе Великобритании. В эти годы Сталин, аккумулировав запасы золота и скупив огромное количество западной валюты, мечтал обрушить доллар и западную экономику.

Уйдя в отставку, Максвелл за 13 тысяч фунтов стерлингов купил издательство «Пергамон пресс». В 1961 году оно оценивалось уже в 10,6 миллиона долларов, а через двадцать лет «капитан Боб» владел всемирной издательско-информационной империей «Максвелл комьюникейшен корпорейшен», одной из самых влиятельных в мире. Максвелла не случайно называли «Первый секретарь Лондонского обкома».

Он действовал разнопланово и эффективно. В СССР он организовал устойчивую еврейскую эмиграцию в Израиль и США, в связи с чем в Америку по израильской визе выехала группа инженеров-ракетчиков, половина которых вовсе не были евреями.

С их помощью американцы смогли ликвидировать отставание в разработке тактических ракет ближнего и среднего радиуса действия, а затем опередить СССР, не проводя никаких предварительных исследований и разработок. Зато для СССР Максвелл издавал произведения Брежнева и других советских лидеров в своих издательствах. На Западе их списывали в макулатуру, что тем не менее давало КПСС возможность объяснить происхождение иностранной валюты – «за издание книг на Западе».

Максвеллу Москва оплачивала бумагу и полиграфические расходы по ценам мирового рынка. Книги печатались в Москве, в ГДР или Чехословакии по безвалютному расчету, валюта шла на банковские счета номенклатуры, а 15% – Максвеллу. Это была плата не за книги, а за легендирование официального канала перекачки миллиардов на Запад. Весь тираж приобретался советскими посольствами за валюту, а книги складировали на чердаки и в подсобки посольских зданий.

Так, используя свои связи с западными банками и владея их акциями, Максвелл помогал советской номенклатуре зарабатывать валюту с помощью «трансфертных операций», покупая неконвертируемые рубли за валюту по курсу 10–15 центов.

Эти деньги лежали в советских банках, но уже не принадлежали СССР. Они служили укреплению западной экономики и в любой момент могли вызвать в стране инфляцию.

Максвелл был игроком. В последнее время он активно скупал валюту и задолжал два миллиарда долларов. У него установились теплые отношения с Горбачевым, который оказался человеком без комплексов. Принадлежащий Максвеллу телеканал Си-би-эс однажды «случайно» выдал секретную информацию, что директором их программы является президент СССР, а японская фирма «Икэгами Цусинки» использует изображение Горбачева в своей рекламе.

Тем временем работа УД КПСС с зарубежными партнерами продолжалась по нарастающей:

«Совершенно секретно.

Только что получили из первого адреса: непосредственно от русского банка предложение на сумму свыше 100 миллиардов соврублей по цене 6,62 американского доллара за 100 рублей. Нет ли у вас возможного покупателя? – тогда можно было бы конкретно обсудить дальнейшие детали».

Для переговоров были назначены министр финансов Павлов, его первый заместитель Орлов и председатель правления Госбанка Геращенко. Они встретились в укромном месте с прилетевшим из Цюриха Шмидтом, работавшим в швейцарской фирме «Бюрогемайншафт», который прилетел в Москву убедиться, что предложенный трансферт не ловушка и его партнеры обладают финансовыми полномочиями. Предложения превзошли все его ожидания. Вместо 100 миллиардов ему предложили 280 миллиардов рублей.

Шмидт был финансистом и знал, что в СССР на тот момент в обращении находилось всего 139 миллиардов рублей.

– Вы собираетесь изъять эти деньги из обращения? – осторожно спросил он Павлова.

– Разумеется, только частично. Но мы богатые. О нас не беспокойтесь, – уверенно произнес банкир.

Договорились о четырех этапах совершения сделки.

Первый: в декабре 1990 года – 100 млрд рублей за 5,5 млрд долларов. Второй: в январе 1991 года 25 млрд рублей. Третий: в мае 1991 года 15 млрд рублей. За второй и третий этапы – 2 млрд долларов. Четвертый: в июле 1991 года 140 млрд рублей за 4,5 млрд долларов. Итого за 280 млрд рублей 12 млрд долларов.

ПГУ КГБ оказалось организацией инициативной и не лишенной коммерческой жилки, поэтому там собирались не только обслуживать Управделами ЦК. ПГУ самостоятельно создало концерн АНТ, назначив его директором своего офицера Ряшенцева. Концерн имел задачу торговать оружием с собственных секретных складов, рассчитывая заработать десятка два миллиарда долларов.

Однако коллеги из 6-го управления КГБ, работая по собственному плану, случайно обнаружили в Новороссийске танки ПГУ, которые по фальшивой накладной направлялись за границу как сельхозоборудование. Чтобы замять скандал, ПГУ впутало в свои дела даже премьер-министра Рыжкова.

Трудно поверить, но в ходе внутриведомственной борьбы 6-е управление КГБ нашло гражданина Судана, который должен был передать людям из ПГУ взятку в 140 тысяч долларов в Будапеште. В ответ ПГУ разоблачило этого суданца как провокатора КГБ. Наверху решили дело замять и, по законам жанра, стрелочниками были назначены кооператоры из АНТ.

27 сентября 1990 года секретарь Ленинградского обкома КПСС просит в УД ЦК КПСС для коммерческого банка «Россия» кредитные ресурсы в размере 500 миллионов рублей из резервного фонда партии из расчета 3–4% годовых. Кручина, недолюбливавший Гидаспова, выделяет ему только 50 миллионов рублей из расчета 6% годовых…

Однако в июле 1990 года на XXVIII съезде КПСС Кручина отверг заявления о валютных операциях КПСС за границей: «Никаких вкладов в банках за рубежом и собственности за рубежом КПСС не имеет. Имеется один источник валютных поступлений – членские взносы работающих за рубежом коммунистов… Эти поступления зачислялись в валютный доход государства в рублевом эквиваленте. Валюта на нужды партийных органов нам выделялась в общем порядке, как и другим Министерствам и ведомствам, с возмещением в советских рублях по действующему курсу…»

Оценив способности и инициативу прикомандированных к Управделами чекистов, Кручина ходатайствовал о присвоении Веселовскому звания генерал-майора, но Крючков отказал, сославшись на отсутствие штатных должностей… и денег? Получив такой ответ, Кручина вспомнил о 50 тоннах золота, которые хранились на балансе КГБ, но в полемику вступать не стал.

Веселовский, не получив звание генерала, создал показательную семью советских миллионеров. Он убедил Кручину «подарить» семье своего приятеля, бывшего главного технолога НПО «Каучук» Хотимского, 400 миллионов рублей партийных денег. Тот стал руководителем сразу четырех фирм: МП «Галактик», ООО «Джобрус», фирмы «Холдинг ЛТД» и Московской муниципальной ассоциации. Его жена стала учредителем «Галактик», а ее брат Кравец – генеральным директором «Джобруса», а гендиректором самой крупной фирмы стал подполковник КГБ Гребенщиков. Фирмы ничего не производили, а занимались перепродажей туалетной воды и пива. Доход был огромным.

Об этой работе докладывалось устно и письменно высшим должностным лицам государства – Павлову, Ситаряну, Знаменскому, Примакову и Геращенко.

Всего за несколько месяцев КПСС на свои средства организовала 1453 совместных предприятия с иностранными фирмами и акционерных обществ со смешанным капиталом, вложив в коммерческие структуры 14 миллиардов рублей и 5 миллиардов долларов.

Конспирация в ЦК была строже, чем в любой разведке мира. Кроме того, КПСС подбрасывала в КГБ дезинформацию.

Партия вложила огромные средства в Научно-промышленный Союз и в концерн «Симако», которые возглавлял помощник Андропова и Горбачева Аркадий Вольский. Союз и концерн торговали крупными партиями оружия и военного снаряжения и имели собственную службу безопасности из офицеров действующего резерва КГБ.

Последнее, что успел сделать Кручина в августе 1991 года, был перевод 600 миллионов рублей на счет Всеармейского парткома и переоформление собственности УД ЦК из 60 комплексов общей балансовой стоимостью 1 миллиард 296 миллионов 841 тысяча 100 рублей на организованные с привлечением советских и иностранных юрлиц ООО, ОАО и СП, а отдельные объекты передавались на длительный срок в аренду надежным советским и зарубежным партнерам.

С помощью Минфина КПСС стала владельцем крупнейшего «Автобанка», переведя на его счет 1 миллиард рублей. Председателем правления «Автобанка» стала жена первого заместителя Минфина Раевского.

При обыске у Кручины нашли секретный список принадлежащих или зависимых от КПСС банков:

1. Автобанк – 1 миллиард рублей под 7% годовых.

2. Банк профсоюзов СССР – 500 миллионов рублей под 4,5%.

3. Токобанк – 150 миллионов рублей под 7% + 70 миллионов паевого взноса.

4. Молодежный коммерческий банк – 275 миллионов рублей под 9%.

5. Уникомбанк – 500 миллионов рублей под 10%.

6. Часпромбанк – 30 миллионов рублей под 7%.

7. Станкинбанк – 50 миллионов рублей под 10%.

8. Банк «Россия» – 50 миллионов рублей под 6%.

9. Главмостстройбанк – 90 миллионов рублей под 10%.

10. Казкомпартбанк – 100 миллионов рублей под 10%.

11. Советский фонд развития и поддержки малых предприятий – 40 миллионов рублей под 10%.

12. Экспериментальное объединение «Логос» – 40 миллионов рублей под 15%.

13. Торгово-производственное предприятие «Шива» – 5 миллионов рублей.

14. Всесоюзная ассоциация новых хозяйственных форм и социальных инициатив – 60 миллионов рублей под 10%.

15. Корпорация «Союз-В» – 200 миллионов рублей под 6%.

16. Малое предприятие «Галактик» – 250 миллионов рублей под 12%.

17. Троицкий институт инновационных и термоядерных исследований – 50 миллионов рублей.

18. Общество с ограниченной ответственностью «Джобрус» – 50 миллионов рублей под 6%.

19. Производственно-коммерческая фирма «Холдинг ЛТД» – 50 миллионов рублей под 6%.

20. Московская муниципальная организация – 50 миллионов рублей под 6%.

21. Российское творческое объединение «Отечество» – 1,125 миллиона рублей (на создание кинофильма) – 25% прибыли от проката.

22. ТО «Очаг» – 10 миллионов рублей (на создание кинофильма) – 25% прибыли.

Итого: 3 миллиарда 634 миллиона 125 тысяч рублей.

После этого Российская коммунистическая партия быстро стала плодиться, создав ЛДПР Жириновского и Российскую Национально-патриотическую Рабочую партию в лице управделами ЦК КП РСФСР Головкова. Им был выделен беспроцентный кредит в сумме 3 миллиона рублей. Жириновский тут же выдвинул себя кандидатом в президенты.

Международный отдел ЦК дал указание премьер-министру Павлову и министру иностранных дел Бессмертных в предстоящих переговорах с МИД Анголы и Мозамбика в счет долга СССР за поставки оружия потребовать шикарные отели с видом на Атлантический и Индийский океаны перевести в собственность КПСС.

Для осуществления своих планов КПСС опиралась не только на КГБ и ГРУ. В распоряжении УД была специальная оперативная группа «Зет», имеющая гораздо больше прав и полномочий, чем КГБ. Параллельно в КГБ было создано новое управление по «защите экономики», в котором имелся отдел «Новых экономических структур», возглавляемый генералом Александром Стерлиговым. При его посредничестве первый советский миллионер Артем Тарасов передал три миллиона рублей бирже «Алиса», возглавляемой своим племянником – Германом Стерлиговым.

Позже Александр Стерлигов, став руководителем аппарата вице-президента Руцкого, приватизировал две государственные дачи и две квартиры. Затем организовал «Русскую партию» и обещал после прихода к власти, кроме борьбы с сионизмом, выдать каждой русской семье по 1 миллиону долларов.

Есть версия, что в то время КГБ сделал попытку сорвать партийный трансферт на миллиарды советских рублей. Возможно, как ответ на статью Дианы Миллер в английском еженедельнике «Обсервер», где утверждалось, что десять крупных американских компаний приобрели колоссальные суммы в рублях и намереваются обрушить советскую экономику.

Это было правдой, но никто не поверил, так как одно управление КГБ организовало статью Дианы Миллер в «Обсервере», а другое управление ее разоблачало как агента КГБ. В это время Горбачев, находившийся в Лондоне на саммите «семерки», приватно встретился и о чем-то долго беседовал с Максвеллом. Многие в государстве уже играли «свою игру».

После 19 августа деятельность КПСС была официально запрещена, партийное имущество национализировано, банковские счета арестованы. 14 организаторов ГКЧП посажены в тюрьму. Но практически вся номенклатура успела перетечь в новые структуры власти.

Государственный банк немедленно объявил новый курс рубля – 100 рублей за один доллар. Накопленные номенклатурой доллары уничтожили рубль. Началась номенклатурная приватизация, в ходе которой за бесценок скупались остатки национального достояния страны. Более 800 бирж (в США их всего семь), продавая товары друг другу, взвинтили цены, перевели торговлю на доллары, что беспощадно уничтожало национальную экономику.

В уголовном деле о пропавшем «золоте партии» есть образец расписки в получении денег:

«Я,_______, член КПСС с ___ года, партийный билет №____, настоящим подтверждаю сознательное и добровольное решение стать доверенным лицом партии и выполнять доверенные мне партией задания на любом посту и в любой обстановке, не раскрывая своей принадлежности к институту доверенных лиц…»

Но никто не увидел ни одной реальной расписки, которых, возможно, и не было или которые исчезли так же, как исчезло немало причастных к этому людей.

Однако инструкции полковника Веселовского были конкретны:

«…Денежные ресурсы, отраженные в финансовых документах, открыто могут быть инвестированы только в общественные, социальные или благотворительные фонды, что затруднит их конфискацию в будущем.

Средства, поступающие в виде доходов в партийную кассу и не отражаемые в финансовых документах, должны быть использованы для приобретения анонимных акций, фондов отдельных компаний, предприятий, банков, что, с одной стороны, обеспечит стабильный доход независимо от дальнейшего положения партии, а с другой, в любой момент эти акции могут быть реализованы на фондовых биржах с последующим размещением капитала в иных сферах с целью обезличивания партийного участия, но с сохранением контроля…

Принятие данных мер потребует организовать срочный отбор особо доверенных лиц, которым будет поручено выполнение отдельных пунктов программы, не исключается возможность создания категории негласных членов партии, которые будут обеспечивать ее жизнедеятельность в любых условиях чрезвычайного периода».

Речь шла о создании в одной из капиталистических стран с щадящим налоговым законодательством, например в Швейцарии, акционерного общества, занимающегося всеми видами информационно-посреднической деятельности: трейдинг, брокераж, посредничество, представительство.

На начальном этапе определялся список доверенных лиц – будущих акционеров, в банках Швейцарии открывались счета на имя акционеров и на них шли соответствующие суммы. Затем немедленно создавалось СП на территории СССР.

Особым расположением партии и премьера Павлова пользовался Научно-промышленный Союз Вольского и его концерн «Симако». Они получали крупные финансовые дотации, конвертировав рубли на валюту по курсу 1,8 рубля за доллар. В КГБ были данные, что «Симако» участвовал в торговле оружием и других сомнительных операциях.

Доверенные лица партии могли участвовать в инвестиционных программах, организовывать и сопровождать денежные потоки. Возможно, это они до сего дня инвестируют в Россию то, что в свое время вывезли?

Полковник Веселовский с момента его увольнения из швейцарского филиала фирмы Бирштейна «Сиабеко» исчез за горизонтом. Его куратор, генерал Бобков, в 1992 году поступил на работу начальником аналитического управления в «Мост-банк» к олигарху Гусинскому.

По данным следствия, УД ЦК КПСС успело создать до августовского путча более 100 партийных фирм и коммерческих банков и раздать им в виде стартового капитала 3 миллиарда полновесных советских рублей, что в пересчете на валюту составляет более 2,5 млрд долларов.

Кто и под какие обязательства получал такие деньги?

Владимир Гусинский в 1986 году проходил по уголовному делу о мошенничестве № 50464. Взял у знакомого адвоката 8 тысяч рублей за автомобиль, но машину не отдал. Подрабатывал частным извозом, организовал кооператив по производству женской бижутерии и металлических гаражей. Однако в 1989 году он вдруг становится президентом Мост-банка, вошедшего в десятку крупнейших банков страны. Вместе с генералом армии Бобковым в Мост-банк перекочевало более сотни офицеров КГБ, в основном из Московского УКГБ.

Владимир Потанин. До 1990 года – старший инженер «Союзпромэкспорт» и одновременно профсоюзный и комсомольский активист. В 1990 году при поддержке замминистра внешней торговли создает ассоциацию «Интеррос», прообраз ОНЭКСИМбанка, в которой вскоре оказались активы Внешэкономбанка СССР. Там в службах безопасности также работали и работают десятки бывших офицеров КГБ.

Александр Смоленский, старший мастер в типографии, пойманный на печатании левых тиражей и получивший 2 года за мошенничество, затем товаровед торговой фирмы «Весна» и кооператор, строящий хозблоки для дачников. В 1989 году – председатель Правления банка «Столичный».

Михаил Ходорковский. В 1986 году при покровительстве ЦК ВЛКСМ организовал Межотраслевой центр научно-технических программ – «Ме-На-Те-П». Торговал компьютерами. Через два года зарегистрировал кооперативный банк, и с личного разрешения Горбачева через «МЕНАТЕП» были пропущены деньги на ликвидацию чернобыльской аварии. В 1990 году, опять же по специальному указанию управляющего делами ЦК, через структуры Ходорковского проходила конвертация денег партии. У него в службе безопасности работало немало бывших офицеров военной контрразведки.

Совсем не обязательно, что многие российские нувориши давали расписки, зато они вполне устраивали старую советскую номенклатуру в конце 80-х и начале 90-х. Пока одни играли в «демократию», другие создавали «запасные аэродромы» для себя и для других…

ПГУ тщательно отбирало для этой программы сотрудников КГБ, которые быстро становились майорами и подполковниками и получали назначения в бизнес-структуры. Некоторые сразу получали должности, позволявшие курировать самостоятельные направления работы. На этом фоне вполне логично выглядят выдающиеся финансовые успехи миллиардеров Лебедева и Груздева.

После провала ГКЧП помимо крупных вливаний, связанных с именами первых российских олигархов, огромные деньги были инвестированы в рассредоточенные по всей стране малые и средние предприятия, возглавляемые бывшими сотрудниками КГБ. Финансирование выделялось также на деятельность многочисленных ЧОПов. Тем, кто смог подняться в этом бизнесе, деньги давались на более серьезные проекты.

В деле погибшего Кручины особое внимание обращает на себя банк «Россия». В справке Управления делами ЦК значится, что этому банку было выделено 50 млн рублей. В числе создателей АКБ «Россия» фигурируют имена Владимира Кожина, Владимира Якунина, Андрея Фурсенко, Юрия Ковальчука. Ковальчук вскоре стал крупнейшим акционером банка «Россия», членом Общественного совета «Национальной Медиа Группы», в которую входят «Первый канал», «Русская служба новостей», 5-й Канал, Рен ТВ и «Известия».

В 1991 году Ковальчук являлся вице-президентом Ассоциации совместных предприятий, международных объединений и организаций Ленинграда. Эти «случайные совпадения», однако, органично укладываются в схему перекачивания активов СССР в карманы новой элиты. Несмотря на то что руководство ГКЧП создавалось хаотично, зачастую из случайных лиц, те, кто планировал эту «многоходовку» на несколько лет вперед, всё рассчитали точно.

Одних использовали втемную (излюбленный метод спецслужб). Других купили (так действует мафия). Строптивых и непредсказуемых «нейтрализовали» древним способом – «нет человека – нет проблемы»…

В итоге к концу 1991 года основные проблемы были успешно решены. ГКЧП дискредитировал прежнюю советскую элиту, ликвидировал КПСС и коммунистическую идеологию – то, что объединяло Советский Союз. Неудача ГКЧП развела на свои места Горбачева (мировая «закулиса» посчитала, что он выполнил свою миссию и переходит в разряд политических трупов), а Ельцину под контролем «агентов влияния» предстояло завершить уничтожение СССР и плавно передать страну под контроль транснациональных корпораций. Активы СССР (все национальное богатство, включая крупнейшие предприятия, недра и землю, а не мелочь в виде «денег партии») предстояло забрать и легализовать путем принятия правильных законов о приватизации.

И ведь многое получилось. Достаточно взглянуть на тех, кто в настоящий момент стоит у реальных рычагов государственной власти, кто владеет финансовыми активами России и СМИ, кто определяет идеологию.

Только исполнители, как всегда, оказались лишними свидетелями, а от таких принято избавляться.

26 августа 1991 года с балкона своей квартиры якобы выбросился управляющий делами ЦК КПСС Николай Кручина. На кресле у рабочего стола он оставил папку с документами о нелегальной коммерческой деятельности КПСС. В предсмертной записке он пишет: «Я не заговорщик, но я трус…»

6 октября то же самое произошло с его предшественником в Управлении делами ЦК Георгием Павловым. Тоже самоубийство?

Тогда же за борт своей яхты выпал всемирно известный медиамагнат Роберт Максвелл. Тело миллиардера нашли в море через три дня и торжественно похоронили в Иерусалиме. Ну, с этим всё ясно, как говорил известный персонаж, «он утонул!».

17 октября с двенадцатого этажа своей квартиры выбросился бывший завсектором США международного отдела ЦК Дмитрий Лисоволик. Никаких документов и посмертных записок уже не находят. Однако накануне его смерти следователи изъяли на Старой площади два «бесхозных» миллиона долларов, предназначавшихся для лидера американских коммунистов Гесса Холла.

Странные и недостаточно мотивированные смерти продолжались и дальше. В 1992 году четырьмя выстрелами убивают председателя Профбанка, созданного на деньги партии, Александра Петрова.

В 1994 году был убит бывший сотрудник разведки, фотограф журнала «Советский Союз» Юрий Королев, которого перед смертью пытали.

22 декабря 1996 года в пригороде Минска был обнаружен труп успешного бизнесмена Леонида Кучерука, бывшего полковника КГБ, также работавшего под крышей журнала «Советский Союз» в Мексике и хорошо знакомого с Королевым. Ранее Кучерук отвечал за передачу денег французской Компартии. И его перед смертью пытали.

25 февраля 1997 года со следами пыток на теле найден заместитель гендиректора журнала «Деловые люди», бывший сотрудник КГБ Вадим Бирюков, тоже знакомый Королева и Кучерука.

Тайной каких счетов обладали эти люди? Что стало источником их обогащения после 1991 года? Кто предъявил им кровавый счет?

Спустя несколько лет полковнику Семенову, одному из руководителей 3-го отдела военной контрразведки, коллега из ПГУ рассказал, что начальник отдела валютных операций Минфина Кошелев накануне ГКЧП получил устное распоряжение непосредственно от Кручины. Утром он позвал своего заместителя Семенихина, и они поехали в Гохран для получения «товара».

Вечером спецгруз на инкассаторском спецавтомобиле был доставлен на секретную дачу ЦК. Однако водителем и охранником на этот раз были только сотрудники внешней разведки.

Заместитель Кручины Лесовский принял груз согласно описи, доложил наверх и вернулся с указанием – автомобиль и Семенихина отпустить, а Кошелеву ночевать на даче и ждать дальнейших указаний.

Вечером Лесовский, Павлов и Кошелев хорошо выпили. Многодневные психологические перегрузки давали о себе знать. Лесовского вскоре срочно вызвали в Москву, а Павлов, который был в возрасте, вырубился прямо за столом с остатками ужина.

Кошелев посидел немного в одиночестве и отправился искать место для ночлега. Зашел в соседнюю комнату, где был кабинет Лесовского. Оказалось, что перед отъездом в Москву Лесовский в спешке оставил на столе какие-то документы. Кошелев, ничего не подозревая, заглянул в них и тут же пожалел об этом.

В документах указывались наименования зарубежных банков, номера счетов, а самое главное – фамилии восьми человек, членов группы, контролировавшей всю операцию. Кошелев положил документы на место, закрыл дверь в кабинет и постарался найти другое место для ночлега.

Утром его отправили на военный аэродром Чкаловское, где он благополучно передал «груз» уже знакомому сотруднику разведки. Все последующие дни он знал, точнее, догадывался о предстоящем перевороте и очень нервничал.

19 августа, когда в стране было объявлено чрезвычайное положение, Семенихин и Кошелев поняли, что во главе группы подпольных финансистов стоял двоюродный брат одного из членов ГКЧП. Кошелев сразу сообразил, что знает слишком много, и, учитывая странное и непредсказуемое развитие событий, решил перестраховаться. Он ушел в отпуск, оставив за себя Семенихина.

Через несколько дней, когда планы ГКЧП провалились, Кошелев понял, что и в отпуске спастись вряд ли удастся. Он со страхом наблюдал по телевизору, как те из причастных к деньгам партии, кто был на виду – Кручина, Павлов, Лесовский, – один за другим уходили из жизни. У него не было сомнений в том, что все они были уничтожены, как опасные свидетели.

Он лихорадочно перебирал возможные варианты спасения. Главное, что деньги у него были. С женой он давно находился в разводе. Дети самостоятельны. Следовательно, оставался самый оптимальный вариант в этой ситуации – спрятаться за границей.

Он нашел телефон одного из знакомых сотрудников разведки. Они встретились в небольшом кафе на окраине Москвы и обсудили ситуацию. Суть дела сводилась к одному – жить или не жить? Коллеги по несчастью быстро нашли вариант спасения. Бывший опер из разведки в течение трех дней соорудил Кошелеву и себе паспорта и визы. Естественно, на другие фамилии. Через неделю они выехали сначала в Польшу, а затем в Германию. Здесь можно было на время затеряться, а там видно будет.

Это спасло Кошелева, хотя и ненадолго. В лихие девяностые нашлись «бывшие» из разведки ГРУ, которые по собственной инициативе вычислили их и поставили перед выбором: «жизнь или кошелек». Опер в очередной раз смог уйти, лечь на дно и спрятаться под следующим псевдонимом, а Кошелева германская полиция нашла с простреленной головой в портовой гостинице.

Когда оперативник Девятого отдела военной контрразведки Петр Данилов поинтересовался у коллег из СВР, что они думают по поводу такого количества «случайной гибели» людей, причастных к финансовым операциям партии, те вначале замолчали, а потом посмотрели на него, как на инопланетянина. Но Петр продолжал так же молча и выжидающе смотреть на них, пока Миша Абрамов не выдержал:

– Я работал в резидентурах во Франции и Финляндии и знал наших коллег, которые возили деньги для передачи иностранным компартиям и подконтрольным советским спецслужбам коммерческим структурам в этих странах. Это почти никто не скрывал. По крайней мере, в резидентурах об этом знали все сотрудники.

– Если тебе так интересно, то послушай конкретную историю по теме, – заговорил Николай Шестаков, работавший в Управлении «С» СВР. – Один из моих друзей, Сергей Большаков, который тоже долго занимался переправкой валюты за рубеж, в конце августа 1991 года получил от курьера очередную пластиковую карточку с очень большой суммой валюты. Передача произошла в коридоре на девятом этаже гостиницы «Космос» на ВДНХ.

Он положил карточку в портмоне и уже собирался идти на выход, где у подъезда гостиницы у него была припаркована машина. Но неожиданно проснувшийся внутренний голос предупредил его об опасности.

Идя по коридору, он «на автомате» придумал страховочный вариант. Встретив в холле гостиницы знакомого сотрудника гостиницы, пронырливого югослава Милку Драговича, который за деньги всегда готов был оказать знакомым любые услуги, он попросил его:

– Милка, можешь прямо сейчас передать от меня по этому адресу кредитку?

– А что сам не хочешь? – подозрительно поинтересовался Милка.

– Срочно позвонили, что ко мне сюда шеф едет. Надо встретить, а то, сам понимаешь, начальник вычеркнет меня из списка любимых сотрудников… – что-что, а врать сотрудники разведки умели профессионально. Это называется «легендировать свою деятельность» и становиться плотью и кровью их образа жизни и мыслей.

– Согласен, но у меня, между прочим, машины нет, – философски заметил Милка.

– Возьми мою, она стоит у подъезда, справа. Вот ключи и документы… – приняв решение, Сергей готов был на всё.

– Ладно. Сколько? – Милка выразительно щелкнул пальцами, словно включил счетчик в такси.

– Пятьдесят баксов… – предложил Сергей.

– Сто! И ничего личного… – внес категорическую поправку Милка.

– Ладно, сто. Но в следующий раз сделаешь скидку, – улыбнулся Сергей.

– До следующего раза еще дожить надо… – неправильно пошутил Милка.

Он небрежно сунул зеленую купюру и кредитку в карман пиджака и, вертя в руке ключи от машины, бодро зашагал на стоянку.

Сергей, проводив его взглядом до выхода, облегченно вздохнул и уселся на свободное кресло в холле.

Через пару минут на улице раздался оглушительный взрыв. Сергей в числе других любопытных выскочил на улицу и увидел, что от его «Вольво» ничего не осталось. Только ярким пламенем догорал остов машины. Он подошел ближе и убедился, что обугленные останки Милки внутри.

«Значит, меня теперь тоже нет. Труп обгорел настолько, что никто его не опознает», – сообразил он и моментально исчез.

На следующий день, заметая следы, Сергей был уже в Будапеште. Здесь он еще раз поменял документы и улетел в Швейцарию. Прожив там около месяца, он успокоился, обзавелся собственностью и наметил план дальнейших действий. Но вначале решил убедиться, что в России его никто не ищет.

Поручить это было некому, поэтому пришлось лететь в Москву самому. Загримировавшись, он посетил дом на проспекте Вернадского, где спросил «о себе покойном!» одного из соседей по подъезду. Потом обзвонил, представившись другим именем, нескольких коллег. Оказалось, что все они считают, что бывшего сотрудника СВР подполковника Сергея Большакова уже нет на этом свете.

Это обнадеживало, и Сергей решил пожить в Москве еще пару дней, попрощаться мысленно с прошлым, и вперед – к новой жизни. Как ни печально, теперь ему предстояло искать применение своим способностям на Западе.

К вечеру он решил еще раз пройти мимо своего дома. На перекрестке скопилось много машин. Некоторые тронулись, едва загорелся зеленый свет светофора, но нетерпеливые пешеходы еще продолжали перебегать на красный.

Сергей решил не рисковать и ждал. Вдруг он почувствовал резкий толчок в спину. Падая на проезжую часть, он успел обернуться и увидел спину убегавшего мужчины. В следующий момент огромная фура подмяла его тело, но Сергей уже ничего не видел и ни о чем не думал.

– А что тут думать? Банальная случайность! По статистике в Москве ежедневно гибнут под колесами автомашин люди, а в ДТП иногда десятки. А тут под колеса попала какая-то сомнительная личность без документов… – закончил рассказ Николай.

Выслушав поучительную историю, коллеги некоторое время молчали. Комментировать ситуацию ни у кого желания не было. Потом разговор переключился на текущую политику: предстояли выборы, а, следовательно, новые назначения среди старой колоды политиков и шулеров от бизнеса.

– Одни и те же лица. Надоели, как старая любовница, – брезгливо поморщившись, проворчал Михаил.

– Политики меняют «шило на мыло», а ты всё одно и то же – «одну блондинку на другую блондинку»… – с одобрительной интонацией поддел его Алексей.

– Это потому, что все мы живем в одном бардаке, – философски заметил Михаил.

Можно ли считать секретную операцию КПСС и спецслужб СССР по выводу активов государства за границу успешной? Вопрос не риторический. Как ни покажется странным, Запад на эту тему слегка пошумел и затих. Невыгодно или у самих рыльце было в пушку? В последние годы из архивов ЦРУ просочилась информация, что американцы в ходе проведения спецопераций по смене неугодных режимов в других странах кроме устранения там действующего руководства использовали ситуацию также для личной наживы.

Бывшая советская партноменклатура и российские спецслужбы, «поимев» свой интерес в этом деле, вначале напрочь отрицали факты, потом тоже уклонились от дебатов – как говорится, «ушли в глухой отказ». И причины такого поведения понятны.

Ельцинские оголтелые демократы, так рьяно взявшиеся расследовать и обличать партию и КГБ в начале девяностых, даже создали комиссию и наняли за рубежом солидное сыскное агентство, которому за миллионы долларов поручили «копать» – где деньги!? Однако когда агентство нашло за границей сотни счетов и конкретные фамилии их владельцев и попросило представить им дополнительные материалы, оказалось, что в сеть попалась совсем не та рыба, которую ловили.

«Чужих» демократы слегка попугали, а о «своих», которых было большинство, постарались скорее забыть – дело шло о власти в стране, и пахло не только большими деньгами, но и большой кровью, поэтому расследование тихо прекратили и улики спрятали.

Но после стольких лет, на исходе «нулевых», материалы агентства вновь оказались востребованными, и многим показалось, что на этот раз не рыбалка, а уже настоящая охота за пропавшими сокровищами продолжается… Но только показалось. На этот раз скандальное расследование свернули еще быстрее и улики спрятали дальше.

Ответ на вопрос: «Кому было выгодно?» – очевиден.

Невыясненным остается, каков приговор по этому делу вынесет суд истории? «Золото партии» и бесценные активы СССР были изъяты, выведены из страны, чтобы застраховаться от возможной революционной экспроприации злоумышленниками? Или это было просто «паникой на тонущем корабле»? Или жестом отчаяния перед неизбежным крахом, который послужил сигналом для мирового правительства, что ни власть в СССР, ни КГБ не пойдут в противостоянии с Западом до конца?

Как ни ряди, это называется – тайное подписание властью СССР акта о капитуляции!

Утром в кабинет к полковнику Семенову зашел недавно назначенный его заместителем Алексей Павлович Русланов. Выглядел он невыспавшимся и был явно возбужден. Семен Иванович знал, что Алексей не увлекается спиртным (не хочет и не может), но в последнее время слишком увлекся политикой и бегает на различные сборища – то к демократам, то к коммунистам.

«Значит, вчера вечером, а возможно, и ночью Алексей опять к кому-то “примкнул”», – подумал полковник.

Он с немым вопросом посмотрел на Алексея, потом на настенные часы, на которых было без пяти минут десять, но промолчал. Алексей тоже молчком уселся за свой стол, вытер пот со лба и как ни в чем не бывало поинтересовался:

– Семен Иванович, может, сделать чай?

Чай он любил и мог пить целыми днями, что, впрочем, не отражалось на его производительности в области сочинения докладных записок. Взяли его в 3-й отдел (разведотдел) военной контрразведки за аналитические способности и усидчивость.

Как одобрительно шутил над ним начальник отдела генерал Яковлев: «Ну и писуч же ты, Алексей Павлович!»

– Давай, заодно расскажешь, где был, с кем и против кого сейчас дружить будем? – вынужден был согласиться с предложением чая полковник.

Алексей молча поставил свою чашку на стол, достал из внутреннего кармана пиджака несколько листов бумаги, аккуратно развернул их и торжественно прочитал вслух:

– Обращение к Съезду народных депутатов СССР: внести в повестку съезда отчет Михаила Горбачева о результатах его работы за годы перестройки…

– Это что? – медленно произнес Семен Иванович.

От удивления он тоже поставил чашку на стол, подошел к Алексею и стал внимательно читать первый лист. Отпечатанный на машинке текст действительно был адресован предстоящему Съезду народных депутатов. Инициативная группа демократов предлагала заслушать Горбачева о результатах его работы и только после этого проводить выборы…

– Ты куда опять вляпался? – мрачно поинтересовался он у заместителя.

– А что? Сейчас все выступают, все пишут. У нас официально – перестройка, гласность и эта… демократия… Я был вчера у Алксниса, и мы с группой товарищей составили текст этого обращения. По-моему, неплохо получилось. Грамотно с юридической точки зрения и своевременно – с политической!

– А о том, где ты работаешь, ты не забыл? Ты работаешь в центральном аппарате разведки 3-го главка КГБ, у тебя есть конкретные служебные обязанности. И пока еще есть начальники, которым ты должен докладывать обо всех своих делах!

– А я это делаю в свободное от работы время… – невозмутимо возразил Алексей.

– Да делай, что хочешь. Можешь водку пить или по бабам, но не лезь в политику. Не наше это дело, – пытался вразумить его Семен Иванович.

– Как не наше? А как тогда понимать, что на прошлой неделе у нас в главке от имени парткома по отделам носили письмо-обращение к Горбачеву, собирали под ним подписи сотрудников. Многие подписали… – Алексей намекал на то, что полковник Семенов сам тоже подписал это обращение.

– Это была инициатива парткома. Официальная инициатива. А ты занимаешься самодеятельностью. Давай так – я нашим начальникам ничего не скажу, а ты со своим Алкснисом завязывай. Он мужик неплохой, но слишком борзый для полковника. Алексей, я тебя прошу…

На этом они закончили официальный разговор и спокойно допили свой чай. Полковник Семенов действительно начальникам ничего не докладывал. А Алексей со своей стороны просто перестал рассказывать Семену Ивановичу о своих вечерних бдениях, чтобы не травмировать его психику. Но к Алкснису ходить продолжал. Подпитывал его информацией о настроениях в Центральном аппарате КГБ и помогал писать политическую программу для депутатской группы «Союз», координатором деятельности которой являлся Алкснис.

Полковник Алкснис происходил из латышско-русской семьи ссыльных. Его дед, Яков Алкснис, был командующим ВВС Красной Армии, заместителем наркома обороны, которого расстреляли в 1938 году, его бабушка после расстрела мужа четырнадцать лет провела в лагерях и тюрьмах. Отец Алксниса с 1957 года, после реабилитации деда, жил в Риге, где Виктор Алкснис закончил в 1973 году Рижское высшее военное инженерное училище, носящее имя его деда.

В 1988 он был избран народным депутатом СССР. На II съезде народных депутатов СССР в декабре 1989 года голосовал против включения в повестку дня вопроса об отмене 6-й статьи Конституции о руководящей роли КПСС, но, как это ни покажется странным, активно поддерживал идею о департизации армии.

Алексей, а с ним еще двое коллег из КГБ и один офицер из ГРУ активно помогали Алкснису и его соратникам по депутатской группе «Союз», которая в марте 1990-го предложила избирать президента СССР на альтернативной основе из трех кандидатур: Бакатина, Горбачева и Рыжкова.

Осенью 1990 года в результате переговоров группы «Союз» с Горбачевым и Лукьяновым, Бакатин был снят с поста министра внутренних дел.

Но, когда в ноябре участники группы предъявили ультиматум «30 дней – Горбачеву», требуя решительных действий по прекращению развала страны, терпение Горбачева кончилось. Он распустил Президентский Совет и создал Совет безопасности, в который тем не менее вошли будущие руководители ГКЧП Крючков и Пуго. Секретарем горбачевского Совбеза стал выходец из военной контрразведки генерал Гореловский.

А подполковник Русланов уже нашел новых друзей. На этот раз из числа демократов. По той же логике судьбы в это время его коллеги из военной контрразведки Ткаченко и Дмитриев неофициально контактировали – Ткаченко с руководством ГРУ, а Дмитриев с генералом Гореловским.

Ситуация в стране, в ЦК КПСС, Совбезе и в КГБ тоже была неясной и напряженной. Во всех чиновничьих кабинетах и на улицах периодически возникали слухи о предстоящем военном перевороте. Все уже хотели, чтобы в стране был наведен порядок, но боялись, что ситуация может пойти по непредсказуемому сценарию.

Обычно Гореловский звонил полковнику Дмитриеву, и они встречались в его кабинете в шестом подъезде комплекса ЦК на Старой площади. Но в последнее время Гореловский, выходя из подъезда, предлагал:

– Давай погуляем на свежем воздухе…

Они переходили улицу и прогуливались в сквере у памятника героям Плевны, где стайками кучковались завсегдатаи сквера гомики. Там они обсуждали конкретные ситуации и расклад сил в руководстве Министерства обороны, ГРУ и КГБ. Но ситуация развивалась стремительно, счет шел не на годы и месяцы, на дни и, похоже, никто в руководстве страны уже её не контролировал.

После того как ГКЧП был разгромлен, во всех силовых и правоохранительных органах начались разборки, реорганизация и преследование инакомыслящих. В армии и КГБ был уволен весь руководящий состав, со средним звеном и рядовыми сотрудниками разбирались персонально. Часть была уволена волевым решением, некоторые уволились сами. Остались те, кто остался…

В эти дни подполковника Русланова могли видеть где угодно, не только на Лубянке, но и в Белом доме, и на Старой площади. В отличие от некоторых служак он стремился не просто слепо исполнять распоряжения начальников, а понимать, что происходит. Для этого надо было обладать максимальным объемом информации.

Алексей не был и примитивным карьеристом, его интересовала не просто должность, хотя от более высокой должности он никогда бы не отказался, но при этом он хотел быть рядом с теми, кто принимает судьбоносные для страны решения, и иметь возможность участвовать в этом. Для него это было частью захватывающей игры, в которой он принимал активное участие, тогда как в разведотделе военной контрразведки на его долю приходилось только написание отчетов об операциях и оперативных играх с разведками противника, совершаемых другими контрразведчиками.

Как большинство сотрудников КГБ, он был юристом не только по образованию, но и по призванию. Мысленно он видел себя таким же оратором, как Собчак, или автором законов, как Шахрай, хотя и не признавался себе в этом.

Поэтому он умудрился в эти смутные месяцы поработать в Верховном Совете и с коммунистами, и с Алкснисом, и с группой Кобеца. Логично, что, когда в КГБ затеяли реорганизацию, сокращение и чистку, он как-то естественно и незаметно перетек на Старую площадь. Там только начинала формироваться ельцинская Администрация Президента, в которой он стал одном из руководителей Правового управления.

Через несколько лет он настолько освоился в этом инкубаторе карьеристов и интриганов, что стал заместителем начальника управления, и ни один серьезный документ не попадал на стол президента без его визы. Надо отдать должное, Алексей был классным специалистом, при этом не только разбирался в юридической казуистике рассматриваемых вопросов, но и тонко улавливал и учитывал все подводные течения и водовороты в кулуарах Администрации Президента.

Он был обаятелен и прост в общении, не склонен к пьянству, но для дела мог запросто на равных «влиться» в любую компанию, если это позволяло ему расширить круг знакомств или получить важную для него информацию. Эта неразборчивость в общении едва не сгубила ему карьеру.

Однажды на Лубянку поступила информация от руководства Седьмого управления. Служба наружного наблюдения зафиксировала встречу в ресторане установленного разведчика – руководителя резидентуры английской разведки МИ–6 в посольстве США в Москве – с неустановленным мужчиной, который после окончания встречи зашел в шестой подъезд Администрации Президента. Выяснилось, что это был Алексей Русланов, полковник действующего резерва ФСБ, прикомандированный к Администрации.

На его счастье, информация попала к его бывшему начальнику, заместителю руководителя департамента военной контрразведки генералу Яковлеву. Информация не столько его удивила, сколько разозлила. Он уважал Алексея как хорошего аналитика, но слишком хорошо знал его непредсказуемость и склонность к авантюрам. Поэтому в свое время и не возражал против его перехода в Администрацию.

– Ну, Алексей… настоящий му… к! – произнес он вслух, немного подумал и набрал по «кремлевке» номер Русланова.

Алексей не брал трубку. Генерал позвонил еще раз, наконец в трубке раздался его бодрый голос:

– Здесь Русланов… – игриво подражая Штирлицу, произнес Алексей.

– Пока здесь! – отрезал Яковлев. – Ты меня узнал?

– Узнал, – сменив интонацию на деловую, уже серьезно ответил тот.

– Давай быстро ко мне, будем думать, что с тобой делать…

– Я давно сам собирался зайти, – начал Алексей, – но сегодня вечером у меня совещание с силовиками…

– Ты что, не понял – немедленно ко мне! Это ты вляпался по самые… не могу, и теперь стоит вопрос о твоем увольнении. А он мне о совещании! – прикрикнул генерал и в сердцах бросил трубку.

Через полчаса Алексей вошел в кабинет к Яковлеву. Тот жестом показал ему на дверь, и они вышли в коридор. Уединившись в углу около лестницы третьего подъезда, генерал взял Алексея за рукава пиджака и силой встряхнул, отчего Алексей только охнул.

– Что случилось? – он действительно не понимал, что происходит.

– Это я тебя должен спрашивать, что случилось. Не я встречаюсь в ресторанах с установленными английскими разведчиками, а ты!

Алексей соображал быстро. Он вспомнил, что накануне действительно был в «Праге», где неплохо пообщался со знакомым сотрудником американского или английского посольства. Он и его коллега на примерах зарубежного опыта консультировали английского «дипломата» по правовым вопросам реформирования Министерства обороны и ГРУ.

– Да, было дело. Этот дипломат меня консультирует…

– А может, ты его? Этот «дипломат» – резидент разведки. Слышал о такой организации или уже забыл? Совсем нюх потерял, поперся в ресторан, где есть стационарный пост «наружки», да и резидента наши постоянно «пасут». Теперь понимаешь, во что ты вляпался? – генерал вопросительно посмотрел на Алексея.

Тот уже все понял и лихорадочно искал, чем можно сказать в оправдание.

– Я не знал, что он резидент, – начал он, – я не выдавал ему никаких секретов…

– Даже если это так, то надо еще доказать, что не знал, не выдавал, что ты просто… дурак, – осадил его генерал.

Но Алексея уже осенило:

– Этот резидент даже не знал, что я работал в КГБ!

– Откуда знаешь?

– Он сам спрашивал, нет ли у меня знакомых в КГБ и Минобороны. Я сказал, что в армии есть, а на Лубянке нет, потому что они могли засечь, что я терся в 1991 году с Алкснисом и в последнее время около Кобеца… они и другие мои контакты – все из Минобороны.

– И он поверил? – с сомнением произнес генерал.

– Похоже, что да…

– Ладно. Давай думать, как тебя спасать. Пошли ко мне в кабинет.

– Ты записал разговор с ним? – спросил генерал, садясь за стол.

– Конечно нет, я же не вел его разработку!

– Зато он, наверняка, тебя писал. Ладно, это мы проехали. Ты давал ему документы?

– Не давал пока, но проект внесения изменений в законодательство обещал дать…

– Снова дурак. А он тебе давал документы?

– Давал. Вот, я случайно взял с собой, – Алексей поспешно достал из нагрудного кармана и положил перед генералом файл с несколькими страницами машинописного текста.

Генерал подозрительно посмотрел на Алексея и стал изучать документы. Через несколько минут он положил их на стол, помолчал, потом изучающе посмотрел на Алексея.

«Проверяет, можно ли мне верить», – подумал Алексей, но ошибся. Генерал в это время думал: «Вот такой балбес работал в моем отделе. Натворил дел, но ведь, похоже, выйдет сухим из воды».

Генерал в первую очередь хотел, чтобы проступок полковника Русланова, откомандированного из его отдела в Администрацию Президента, не имел последствий ни для Алексея, ни для военной контрразведки. Поэтому решил выдать вероятное за действительное – представить дело так, будто Алексей действовал по его заданию.

– Документы остаются у меня. Покажу, кому следует. Ты в общих чертах поступил правильно, – генерал многозначительно посмотрел на Алексея и вверх, и когда тот кивнул головой в знак согласия, продолжил: – На всякий случай изучал этого дипломата, который проявил к тебе подозрительный интерес. И только после того, как доложил мне, встретился с ним.

Алексей снова кивнул в знак того, что уяснил диспозицию.

– Теперь слушай мое решение: учитывая, что дипломат оказался матерым разведчиком из МИ–6, а ты, работая в Администрации Президента, обладаешь секретной информацией, дальнейшие контакты с ним ПРЕКРАТИТЬ. В случае если тот попытается вновь выйти на связь, докладывать лично мне. Задание понятно?

– Так точно, товарищ генерал, – бодро произнес Алексей.

Спектакль был закончен. Занавес.

Полковник Русланов больше не встречался с резидентом. Для резидента он тоже не представлял особого интереса. Большая часть встреч с российскими политиками и военными служила отвлекающим маневром, который маскировал его действительный интерес к совершенно другим объектам вербовки. Это были отвлекающие контакты, хотя ситуация могла измениться в любой момент.

Вскоре он возвратился в Лондон. Только он знал, что болтливость полковника Русланова в ходе нескольких встреч позволила ему существенно уточнить реальный расклад сил в рядах оппозиции правящему в СССР режиму и подлинный настрой сотрудников Центрального аппарата КГБ.

Это было очень важно накануне трагических августовских событий. А после провала ГКЧП недостатка в контактах и информаторах из российской верхушки у резидента не было.

Генерал Яковлев, не прошедший переаттестацию у нового руководства ФСБ, после неудачи путча был уволен в запас, а Алексей Павлович Русланов получил звание генерал-майора.

Кому суждено быть повешенным (и повышенным тоже), тот не утонет, – гласит народная мудрость.

В Администрации Президента он сполна получил то, чего хотел. В смутные девяностые годы ему довелось не просто общаться с Шахраем, Шумейко и авантюристом Димой Якубовским, но и готовить проекты знаменитых указов Ельцина о разгоне Съезда народных депутатов и много других «судьбоносных» опусов. Причем он с одинаковой легкостью сочинял их, чтобы через месяцы и годы сочинять указы по их отмене. Для него важен был сам процесс участия в великих делах.

При этом его никак нельзя было назвать авантюристом, потому что, поучаствовав в процессе, он получил для себя и семьи по максимуму.

Судьба полковника Алксниса сложилась иначе. Он, несмотря на обстоятельства, упрямо продолжал гнуть свою линию. В декабре 1990 года выступал за отставку министра иностранных дел Шеварднадзе, виновного в пораженческой внешней политике СССР и развале страны, а также за недоверие Президенту СССР Горбачеву, объявившему референдум о сохранении СССР.

В феврале 1991 года он выступил за формирование съездом Комитета национального спасения, в который вошли бы авторитетные политические деятели, кроме Горбачева и Ельцина. Алкснис был против Ново-Огаревского проекта Союзного договора, считая его антиконституционным и противоречащим итогам референдума. Но далеко не все его инициативы имели успех.

19–22 августа 1991 года Алкснис находился в Риге. В Москве переворот начался и бесславно закончился без его участия. На Внеочередном съезде 2–4 сентября Алкснис один из немногих депутатов протестовал против роспуска съезда. В сентябре 1993 года, после указа Ельцина о роспуске парламента, принимал участие в митингах протеста у Белого дома и был жестоко избит ОМОНом.

Неисповедимы пути твои, Господи! Куда только не заносят людей политические баталии. 30 октября 2002 года в Интернете и в «Новых известиях» появилось сообщение, что накануне в Лондоне состоялись встречи опального олигарха Березовского с Алкснисом и Прохановым, по их инициативе.

В коммюнике о захвате заложников в Театральном центре на Дубровке участники этой встречи заявляли, что Президент РФ Путин устранился от участия в урегулировании кризиса. Ни он, ни его представители не предложили вариантов решения проблемы. Путин ни разу не обратился к нации и не побывал на месте трагедии. Он всего-навсего был проинформирован о случившемся, что свидетельствует, что в Кремле нет лидера, способного защитить граждан России…

Там же суровой критике со стороны Алксниса и Проханова подверглись директор ФСБ Патрушев, глава МВД Грызлов, министр обороны Иванов и глава МЧС Шойгу, которые «ушли от ответственности за развитие событий, укрывшись за спинами своих подчиненных».

В конце коммюнике было сказано, что «участники переговоров согласились продолжить консультации о формировании широкого фронта либерально-патриотических сил».

Получается, что они действовали по принципу – враг моего врага мой друг?

Большинство советских граждан и даже закомплексованные иностранцы считали, что в КГБ работают особенные люди – «контрики», суперагенты, чекисты, а диссиденты презрительно и злобно называли их «гебня».

Со своей точки зрения, возможно, они имели право так думать. Но все были иначе. В КГБ работали обычные советские люди. Причем, как отметил искренний «правдоискатель» Сахаров, в КГБ отбирали лучших представителей. Он имел в виду честность и принципиальность в решении государственных задач. И всё-таки в остальном они были обычными людьми со своими достоинствами и недостатками, с иллюзиями и амбициями…

Когда началась перестройка, в КГБ поверили Горбачеву и искренне хотели увидеть в стране перемены к лучшему. Но Горбачев и его окружение обманули не только советских людей, но и чекистов. С молчаливого согласия Горбачева идеологи перестройки и активисты «ДемРоссии» начали атаку на основы государственного строя, за которой последовало идеологическое разоружение, отказ от руководящей роли КПСС, шельмование армии и сотрудников органов безопасности.

Большинство чекистов даже в этой ситуации продолжали добросовестно исполнять свои обязанности, четко выполнять указания, исходящие от руководства страны, но они уже не могли не видеть, что корабль перестройки в бурных волнах теряет управление и вот-вот потерпит крушение.

Те, кто еще надеялся, что можно повлиять на развитие событий путем увещеваний, писали петиции в адрес Горбачева и пытались приводить логические аргументы, чтобы образумить очернителей прошлого и враждебно настроенных диссидентов. Военная контрразведка не была исключением.

Это было наивно и бессмысленно. В СССР в очередной раз с подачи Запада устраивалась революция, и делалась она не для того, чтобы что-то улучшить, а чтобы раз и навсегда уничтожить Россию, коммунизм и показать всему миру, кто в нем хозяин.

На этом фоне КГБ явно недооценил активизацию спецслужб главного противника по вербовке агентуры влияния в политически активной среде советского общества. Им удалось привлечь на свою сторону, обучить и продвинуть на руководящие посты сотни и тысячи идейных сторонников в СССР, которых они затем умело использовали в своих целях. Американцы разработали уникальную основу вербовки – «MICE» – деньги, идеология, компромат, эгоизм!

17 июля 1967 года по инициативе Андропова в структуре КГБ было создано Управление по борьбе с идеологическими диверсиями противника. Пятое управление должно было противостоять психологической войне Запада, продотвратить идейное разложение советского общества и создание условий для приобретения в СССР источников получения политической информации.

Еще в 1945 году Даллес сформулировал доктрину разложения советского общества изнутри, которую в 1972 году модернизировал Киссинджер. Для разложения советского общества и дезорганизации экономики Советского Союза Госдепартамент США и американская разведка стремились вербовать агентуру влияния из числа советских граждан, проводить их обучение и в дальнейшем продвигать в сферу управления политикой, экономикой и наукой СССР.

ЦРУ разработало программы индивидуальной подготовки агентов влияния для приобретения ими навыков шпионской деятельности, а также их политическую и идеологическую обработку. ЦРУ было ориентировано на поиск лиц, способных по своим личным и деловым качествам в перспективе занять руководящие должности в аппарате управления и выполнять поставленные перед ними задачи. Деятельность не связанных между собой агентов влияния, проводящих политику саботажа, должна была координироваться американской разведкой.

В ЦРУ считали, что возрастающие контакты с Западом создают благоприятные условия для реализации этих планов, что приведет к принятию западных идеалов. Основу для появления агентов влияния в СССР создал Хрущев, по указанию которого был прекращен контроль за руководящими работниками КПСС, целенаправленно разрушив созданную Сталиным эффективную систему контрразведки. В созданном Андроповым Пятом управлении КГБ специальной структуры, отвечающей за контрразведывательное обеспечение высших партийных органов, создано не было. Наоборот, по его инициативе было принято решение о прекращении даже разовых спецпроверок в отношении работников, начиная от члена обкома партии.

Самыми ценными в разведке считаются агенты влияния. Будущих лидеров иностранных государств спецслужбы пытаются завербовать в начале их карьеры. Наиболее успешно этим занимается ЦРУ США и СИС Великобритании. В «списке Крючкова» было 43 фамилии агентов влияния. Есть списоки Межрегиональной депутатской группы и «Список 2200». Были списки Гусева, Баранникова и Примакова. Список Руцкого скорее блеф, как отчасти и опубликованный список Примакова из 180 человек. А сколько агентов влияния остались неразоблаченными?

Действенным способом, которым можно обезвредить агентуру влияния, является оглашение их фамилий. В 1981 году в Италии так удалось предотвратить правый государственный переворот, который готовили члены тайной масонской ложи «П–2». Для этого был опубликован список фамилий 962 членов ложи.

Можно констатировать, что в ходе противоборства на политическом уровне и в сфере деятельности разведок преимущество оказалось на стороне Запада, где идеологи информационной войны Рокфеллер, Бжезинский и Киссинджер противостояли Суслову, Андропову и Крючкову. В этот период к главным агентам влияния в СССР можно отнести А. Яковлева, Э. Шеварднадзе и самого Горбачева.

В 1983 году Андропов вернул из Канады в Москву Яковлева и по просьбе Горбачева, которого считал своим человеком, назначил его директором Института мировой экономики и международных отношений АН СССР. Яковлев быстро превратил Институт в управляемый филиал «Совета по международным отношениям», разрабатывающего концепцию перестройки и гласности. В 1985 году, когда Яковлев стал завотделом пропаганды ЦК, им были назначены редакторы СМИ: «Советская культура», «Московские новости», «Известия», «Огонек», «Знамя», «Новый мир», которые развернули антисоветскую деятельность.

В 1988 году Яковлев, как председатель Комиссии ЦК по вопросам международной политики, принял активное участие в публикации в СССР произведений Солженицына, Рыбакова и других авторов, шельмовавших советскую власть.

Начиная с 1989 года в КГБ вновь стала поступать информация о связях Яковлева с американскими спецслужбами. Смысл донесений сводился к тому, что Яковлев занимает выгодные для Запада позиции, надежно противостоит «консервативным» силам в Советском Союзе и что Запад на него может твердо рассчитывать в любой ситуации. Тем не менее на Западе считали, что Яковлев может проявлять больше настойчивости и активности, и поэтому одному американскому представителю было поручено провести с ним соответствующую беседу и прямо заявить, что от него ждут большего. Такие инструкции даются только действующим агентам, которые уже дали согласие работать на спецслужбы, но или уклоняются от выполнения заданий, или не проявляют должной активности в сложных условиях.

Председатель КГБ Крючков пришел к Горбачеву и показал ему подлинники агентурных сообщений от проверенных и заслуживающих доверия источников из США.

– Михаил Сергеевич, я предлагаю срочно провести тщательную проверку товарища Яковлева.

Крючков изо всех сил старался, чтобы его слова звучали убедительно.

В сообщениях Горбачев прочел:

«В мае 1978 года, вскоре после побега в США полпреда СССР в ООН Шевченко, посол в Канаде А. Яковлев в беседе с членом канадского правительства полностью одобрил поступок Шевченко и допустил разглашение сведений, составляющих государственную тайну. Он сообщил подробности завершившейся в марте 1978 года операции по внедрению в агентурную сеть канадских спецслужб сотрудника КГБ. Эта операция носила кодовое название “Турнир”. В ЦРУ Яковлева еще со времен стажировки в Колумбийском университете считают “своим человеком” и возлагают на него “большие надежды”».

Михаил Сергеевич не дочитал бумаги, принесенные руководителем КГБ, до конца. Он был в полном смятении и долго молча ходил по кабинету.

– Неужели это Колумбийский университет, неужели это старое? – повторил он несколько раз.

Наконец он взял себя в руки и, вместо того чтобы искать решение проблемы, стал думать, как уйти от её решения.

– Возможно, после той стажировки в американском Университете Яковлев вообще ничего для них не делал…

Горбачев с надеждой вопросительно посмотрел на Крючкова, но тот молчал, уставившись на принесенные на доклад сообщения агентов.

Так и не дождавшись спасительной подсказки, Горбачев вынужден был продолжить рассуждения вокруг темы:

– Вот, сам видишь, они недовольны его работой, поэтому и хотят, чтобы он ее активизировал.

Словоблуду Горбачеву так понравилось то, что он сказал, что он мгновенно приободрился и с важным видом снова уселся в кресло.

«Что за бред он несет, я ему о том, что член Политбюро – американский агент, а он о том, что агент пока еще не сверг у нас советскую власть», – подумал Крючков, но смолчал и на этот раз.

Однако блудливый Горбачев уже почувствовал, что умело вывернулся из этой щекотливой ситуации:

– Слушай, ты поговори сам с Яковлевым откровенно, напрямую, по-товарищески. Посмотрим, что он тебе скажет…

Крючков после долгих колебаний и сомнений нашел повод поговорить с Яковлевым в соответствующей теме обстановке – в бане! Как и следовало ожидать, разговора не получилось. От услышанного Яковлева едва не хватил удар, но он не проронил ни слова. Молчал, как партизан, точнее, как агент ЦРУ.

Агенты влияния в СССР находились на связи с ЦРУ или с его филиалом – RAND Corporation. Элитные российские НПО, объединяющие политиков, предпринимателей, государственных служащих, представителей СМИ и академических кругов в «Совете по внешней и оборонной политике», в период перестройки и после неё активно контактировали с RAND Corporation.

К ним относились – автономная некоммерческая организация «Центр этнополитических и региональных исследований» из основанной Шеварднадзе Внешнеполитической ассоциации, где директором является Эмиль Паин. Или научно-благотворительный фонд «Экспертный институт» с председателем научного совета Е. Ясиным. Понятно, что американцы, интересующиеся миграцией и «внутренней геополитикой», на самом деле намечали на территории СССР новые потенциальные «горячие точки».

В это время вокруг Горбачева уже сформировалось окружение из агентов влияния: Шеварднадзе, А. Яковлев, Арбатов, Афанасьев, Попов, Коротич, Е. Яковлев… Обычно агенты влияния проходили подготовку в подрывных организациях типа Института «Крибла»: Старовойтова, Полторанин, Попов, Мурашов, Станкевич, Чубайс, Гайдар, Явлинский, Н. Федоров, Лукин, Нуйкин, Шабад, Боксер и тысячи других – это огромное количество людей, которые проникли во власть и помогали разрушать СССР.

В российской оппозиционной печати нередко относят к категории агентов влияния многих видных демократов, таких как: Арбатов, Бовин, Бурлацкий, А. Яковлев, Е. Яковлев, Коротич, Г. Попов, Бакатин, Полторанин, Бурбулис, Каданников, Голембиовский, Собчак, Новодворская, Шеварднадзе, Старовойтова, Афанасьев, Боннэр, Чубайс, Гайдар, Явлинский, Познер, Л. Алексеева, Е. Ясин и немало других лиц. Так ли это, не может утверждать никто, однако Библия считает: «по делам их узнаете их». И с этим трудно поспорить.

Тем не менее, несмотря на наличие в своем окружении явных агентов влияния, Андропов, который симпатизировал евреям, не мог разрушить систему, которая вырастила и воспитала его. Самовлюбленный и лживый Горбачев и воспитанные Западом диссиденты из номенклатуры КПСС типа Яковлева и Калугина уничтожали советскую систему с удовольствием. Для диссидентов-евреев меккой уже являлся Израиль, а для либералов мировым образцом – американская демократия.

СССР распался не сам, в основном его разрушили агенты влияния и идейные диссиденты, оплачиваемые Западом. Самым известным российским агентом влияния стал предатель Горбачев, а завершил это неблаговидное дело противоречивый и непредсказуемый человек, который стал символом личной и общей трагедии всех народов СССР, бывший любимец многих россиян, страдалец, которого якобы притесняло Политбюро, – первый Президент России Ельцин.

Дополнительный авторитет в народе Ельцин заработал, свергнув с вершины власти и унизив Горбачева. Оба они вышли из российской глубинки и имели крестьянские корни, но, в отличие от пустомели Горбачева, Ельцин обладал кулацким умом, звериной хитростью, дерзким и мстительным характером. Поэтому, придя к власти в России, он мгновенно превратился из президента в царя, обладавшего безграничной властью.

Окружение Ельцина умело и решительно подталкивало его к решению задач по развалу СССР, ослаблению и подчинению России в соответствии с планами руководства США и инструкциями ЦРУ. Особенно активную роль играли в этом Александр Яковлев в области идеологии и Бурбулис в политической сфере. Однако, когда Бурбулис попытался пойти дальше и лишить «дубину стоеросовую» (Ельцина) практической власти и занять ее, мгновенно последовало возмездие – он был изгнан из власти.

Те, кто считал, что полностью контролируют Ельцина, просчитались, он не был марионеткой, он мог соглашаться, совершать ошибки и глупости, но только по собственному желанию. Как алкоголик, Ельцин был импульсивен и подозрителен, чем нередко пользовалось его ближайшее окружение для решения собственных корыстных задач и проведения политики в интересах Запада. Поэтому объективно Ельцин также выполнял роль агента влияния.

Зато абсолютно всех своих советников, соратников и собутыльников, бывших рядом с ним в переломные дни августа 1991-го и октября 1993 года, он предал и изгнал из своего окружения. Список их велик – Бурбулис, Гайдар и Черномырдин, Грачев, Лебедь и Кобец, Коржаков, Барсуков и Березовский… Никто из официальных «преемников» также не выдержал испытания – Черномырдин, Примаков, Степашин, Немцов и Рушайло.

Особенно искренен Ельцин был в тех случаях, когда мстил и разрушал. Он сокрушил КПСС, СССР, советскую систему, и неожиданно для всех (и для «мирового правительства»?) Ельцин передал власть никому не известному Путину. В подборе кадров, в отличие от Горбачева, он был профессионалом, умел подбирать, расставлять и, главное, – использовать людей.

В последнее время агентурой влияния агрессивно внедрялись в российское общество модели культурного либерализма, пропагандирующие, как надо отстаивать права личности в сексуальной и религиозной областях, как защищаться от вмешательства государства в личную жизнь. Как бороться с контролем государства в сфере азартных игр, проституции, возрасте вступления в половые отношения, использования противозачаточных средств, употребления алкоголя и наркотиков.

Обеспечение свободы личности рекомендуется осуществлять через НПО, которые якобы помогают личности сохранять и защищать выбранный образ жизни. На Западе НПО созданы для выполнения функций обратной связи между властью и обществом и устранения возникающих разногласий. Однако в иностранных государствах агентура влияния Запада создает собственные НПО и пытается проводить через них политику, выгодную США.

Существуют списки Межрегиональной депутатской группы народных депутатов СССР. Существует также Список–2200, в котором есть имена крупных банкиров, видных парламентариев, дипломатов, руководителей СМИ, политиков и журналистов. Многие из них были вовлечены в гомосексуально-агентурные сети. Публикация этого списка привела бы к полной дискредитации ельцинского режима, потому что Западу стало бы сложно официально поддерживать бывших агентов КГБ, которые одновременно являлись еще и агентами ЦРУ и «Моссада». Поэтому список бесследно исчез.

Современные оппозиционеры – Навальный, Мария Гайдар, Каспаров, Немцов, Касьянов, В. Рыжков, Яшин, Удальцов – политические ничтожества даже в сравнении с Горбачевым, Яковлевым и Ельциным.

Осенью 2007 года израильский премьер Иегуда Ольмерт заявил: «Операция по открытию запертых ворот СССР доказала, что ничто не может устоять перед мощью нашего единства. Все, что нам нужно сделать сейчас, – это направить громадную силу, заложенную в еврейском народе, в будущее – для достижения важных и не менее достойных, чем свободная репатриация в Израиль, целей и бороться за них так же непримиримо… Это не пустое бахвальство. Советский режим не смог устоять перед мужественными евреями, борющимися за свое основное право – жить в стране своих предков».

Подрывные действия велись не только на идеологическом фронте, но и буквально. Чтобы дезорганизовать систему газоснабжениия, в СССР были поставлены компьютерные программы, запрограммированные на автоматическое переключение параметров на излишне высокие, чтобы создать опасное давление и вывести оборудование из строя. Это привело к крупнейшей в истории СССР железнодорожной катастрофе под Уфой, произошедшей 4 июня, где погибло около 800 пассажиров.

При прохождении пассажирских поездов № 211 и № 212 Новосибирск – Адлер произошёл мощный взрыв газа на проходящем рядом трубопроводе «Сибирь – Урал – Поволжье». Мощность взрыва составила 12 килотонн. Разрушено было 350 метров железнодорожных путей, 17 километров воздушных линий связи. Пожар охватил территорию около 250 га.

Авария на Чернобыльской АЭС, ставшая величайшей атомной трагедией, также породила немало слухов. Считается, что взрыв ядерного реактора произошел в результате ошибки при проведении регламентных работ. Однако есть версия, что диверсию совершили украинские националисты, проникшие на территорию АЭС и подорвавшие взрывное устройство. Один из арестованных на Кавказе преступников хотел дать показания об этой диверсии. Спецслужбы его вывезли в Москву, где все материалы были уничтожены, и его дальнейшая судьба неизвестна. В то время такая правда не нужна была никому. По чьему приказу действовали террористы, осталось невыясненным.

В этих условиях наиболее продвинутые сотрудники КГБ в частном порядке примыкали к лидерам патриотических движений и помогали им советами и информацией. Часть из них в трагические дни октября 1993 года оказалась в рядах защитников Белого дома, другие, активно или пассивно, но на стороне Ельцина и демократов.

Однако большинство сотрудников ФСБ, ГРУ и СВР все эти годы официально занимали нейтральные позиции, официально выступая в качестве защитников конституционного строя, и стремились урегулировать любые конфликты мирным путем, не допустить кровопролития и перерастания конфликтов в гражданскую войну, хотя и искренне сочувствовали защитникам Белого дома.

Полковник Семенов, выйдя в отставку, занялся охранным бизнесом. Жил неплохо. Вперед не высовывался – нашел свою нишу и работал, «как учили» в КГБ – на результат. С коллегами общался по мере необходимости. Но ко Дню ЧК – 19 (военная контрразведка) и 20 (ВЧК – КГБ) декабря коллеги собирались на Лубянке и в других местах. Вспоминали минувшие дни, свои и чужие дела, коллег, живых и ушедших. Вспомнить было что…

Военная контрразведка непосредственно не участвовала в процессе вывода за рубеж денег партии и в приватизации государственных активов. Не тот профиль, не те возможности, да и не столь они были близки к верхам…

Разведотдел военной контрразведки вел активную деятельность по всему миру. В этом играла большую роль личность куратора отдела, первого заместителя адмирала Жардецкого. Его отличали не только природный ум, высокий профессионализм, острота реакции и склонность к анализу. Он был человеком творческим, сторонником активной наступательной тактики.

Каждый час в каком-то уголке земного шара проходила операция с участием военной контрразведки. Таких же единомышленников и профессионалов высокого класса он собрал в Третьем отделе. Некоторые сотрудники отдела постоянно находились в длительных зарубежных командировках, особенно в странах, где происходили военные конфликты – в Эфиопии и Анголе, во Вьетнаме и Кампучии…

Впрочем, в 3-м отделе, курируемом адмиралом Жардецким, возможно, что-то и знали, если не о золоте партии, то об операциях по финансированию перспективной зарубежной агентуры, выехавшей в годы перестройки в Израиль, США, Францию, ФРГ.

Полковник Семенов, пришедший в Третий отдел из Первого, непосредственно не занимался этим, но помнил о деле «Санты», которое курировал полковник Белов. Когда операцию засветили предатели из собственной системы и в демократической «Литературной газете» появилась разоблачительная публикация – «“Санта” выходит на связь…», полковник Белов сумел оказаться в тени.

В демократическом угаре после августовских событий 1991 года ряд сотрудников КГБ передал журналистам немало секретных сведений. Ссылаясь на эти данные, «Литературная газета» с участием генерала Калугина опубликовала статью «Лубянка: всё на продажу?». Тогда об этом узнали многие сотрудники военной контрразведки.

В статье кроме обвинений в мелких шалостях отдельных чекистов (торговля служебными автомашинами и конспиративными квартирами) говорилось, что 5 января 1991 года руководство 3-го главного управления КГБ (военная контрразведка) отправило в подчиненные органы шифротелеграмму № 174033 с указанием, что с учетом обострившейся внутриполитической ситуации необходимо развернуть работу по формированию различных коммерческих структур для следующих стратегических целей:

– обеспечение надежного прикрытия для руководителей и наиболее ценных сотрудников в случае развития внутриполитической ситуации по восточноевропейскому варианту;

– получение финансовых средств для организации работы против приходящих к власти «деструктивных элементов» в условиях подполья;

– создание условий для эффективного использования зарубежной и внутренней агентуры при нарастающей политической нестабильности.

Этот план разрабатывался в рамках общего плана КГБ в условиях строжайшей секретности, однако журналисты «Литературной газеты» предположили, что есть основания считать, что создание подобных структур имело не только служебные цели, но должно было обеспечить для избранного круга чекистов путем перекачивания государственных средств создание высокооплачиваемых должностей на случай увольнения их из органов.

Еще до отправки шифротелеграммы, осенью 1990 года, при участии офицеров действующего резерва КГБ была создана внешнеэкономическая ассоциация «Санта», на счет которой неизвестными лицами были переведены миллионы рублей. Генеральным директором «Санты» стал помощник начальника военной контрразведки подполковник Белов, но главную роль в её создании играли генералы Жарков и Яковлев. Об успехе этой операции было доложено первому заместителю председателя КГБ Агееву.

Дальневосточный филиал «Санты» – научно-промышленный центр «Дельта» – возглавил агент особого отдела Костров, а в Ленинграде было создано ТОО «Петробалт» во главе с заместителем начальника особого отдела Кравчуком.

Первоначально ведущую роль в структурах «Санты» играли иностранные граждане, обладавшие связями с крупным бизнесом. Однако один из них, француз Жак-Пьер Терсу, вопреки ожиданиям контрразведчиков, оказался матерым международным авантюристом.

Он заявил сотрудникам КГБ, что является одним из руководителей «Мальтийского ордена», и предложил создать организацию по оказанию финансовой и иной помощи бывшим республикам СССР. Ткаченко, являвшийся родственником премьер-министра Украины Фокина, вылетел с ним на Украину и организовал соответствующие встречи, в результате которых Жаку были выданы юридически заверенные документы о том, что правительство Украины поручает «Мальтийскому ордену» закупку товаров на 5 миллиардов долларов и гарантирует соответствующие кредиты.

Частная закулисная договоренность участников сделки состояла в том, что товаров будет реально закуплено только на 3 млрд долларов, а остальные 2 млрд будут храниться в банке и поделены впоследствии между заинтересованными лицами, а долг через несколько лет будет списан. Жак вылетел во Францию, однако ни денег, ни продовольствия от него никто не получил. По телефону он объяснил, что сделка сорвалась, а документы утеряны.

Украинский премьер пытался расследовать эту ситуацию и выяснить роль в этом руководителей «Санты». Он запросил об этом руководство КГБ, но советским контрразведчикам удалось замять этот скандал. Однако скандал имел продолжение.

Через год Жак вновь появился в Москве, на этот раз с предложением продажи образцов стрелкового оружия иностранного производства грузинским боевикам. Ткаченко помог ему пересечь границу без таможенного досмотра и установить в Грузии необходимые контакты.

Несмотря на серию скандалов, увольнение из органов после августовских событий контрразведчики, причастные к созданию ассоциации, остались в руководстве «Санты» и с санкции руководства занимались торговлей имуществом бывшего Министерства обороны СССР.

«Засветившемуся» в деле «Санты» генералу Яковлеву приписывали не только участие в выводе за рубеж партийных денег, но участие в продаже за границу ракетного комплекса ПВО «С–300».

Уже после 2000 года полковник Русланов случайно встретил Яковлева. Зашли в ресторан, выпили и стали вспоминать совместную работу, коллег, дела…

– Юрий Николаевич, что там на тебя «всех собак повесили» в связи с этими ракетами «С–300»? – не удержавшись, задал он давно интересовавший его вопрос.

Генерал невозмутимо повертел перед собой бокал с коньяком и уверенным голосом озвучил собственную версию:

– Это не я. Это всё дела Коржакова и Таньки…

Очевидно, то же самое, но другими словами ему не раз приходилось говорить следователям, которые его допрашивали, и своим знакомым.

– А ничего нового с нашим общим знакомым из «Санты»?

– Да ты, наверное, знаешь. Он, когда эти данные просочились в зарубежную прессу, всех нас сдал с потрохами. За это прошел по программе защиты свидетелей, деньги у него израильтяне конфисковали, как незаконно ввезенные в Израиль. Не все, конечно. Сейчас он преуспевает в бизнесе, живет в США. Наверняка работает на ЦРУ… Я с ним встречался случайно в Америке. Хочешь, могу дать телефончик?

– Нет, спасибо! Мне знакомства с Сашкой Запорожским хватит до конца жизни!

– Да, угораздило тебя встретиться с ним в зарубежной командировке…

– Он и после командировки неоднократно приходил к нам в Третий отдел. С тобой тоже общался…

– Лучше не вспоминать… Мы ведь с ним общались, как с более осведомленным куратором американской линии в ПГУ. Что могли выболтать случайно, сейчас и не вспомнишь… – покачал головой генерал.

– Он сейчас в ЦРУ всё вспомнит… – уверенно произнес полковник. – Кстати, наши коллеги давно подозревают, что он мог быть причастен тогда и к утечке в прессу материалов о «Санте». Ведь он наверняка знал об этой операции во всех деталях…

Все-таки братья-славяне слишком доверчивые люди. На примере «Санты» это очевидно. Пройдоха-иностранец умело обвел вокруг пальца не только российских контрразведчиков, но и премьер-министра Украины. Обманул и вышел чистым из воды.

Тем более странно, что через несколько лет другой зарубежный аферист сумел подписать с правительством Украины договор о строительстве газопровода, альтернативного российскому проекту «Южный поток». Афера выяснилась через пару дней, когда информация о договоре просочилась в прессу и была немедленно опровергнута сотрудниками концерна, от имени которого аферист подписал договор. Там о нем никто даже не слышал.

Украинская контрразведка явно потеряла навыки. В последние годы это стало традицией, когда иностранные спецслужбы похищают и вывозят с территории Украины своих политических противников. И никакой официальной реакции правительства и спецслужб Украины на эти чрезвычайные происшествия обычно не следует.

Cтарший оперуполномоченный Первого отдела военной контрразведки КГБ полковник Анатолий Трошин был настолько умен и образован, что начисто презирал абстрактные философствования. Он всегда говорил начальству, то, что думал, поэтому, несмотря на высокий профессионализм и близкое знакомство родителей с первым заместителем начальника военной контрразведки генералом Новиковым, продвижение по службе ему не светило.

С началом перестройки он ушел от активной оперативной работы в действующий резерв КГБ, где трудился в должности заместителя директора НИИ «Космофизика», которым руководил сын министра обороны Устинова.

Когда коллеги из военной контрразведки спрашивали у него, правда, что в твоем НИИ разрабатывают космический лазер для использования в военных целях, он отмалчивался, не подтверждал и не отрицал эту версию. С узким кругом коллег он периодически встречался в своем кабинете в мрачном здании «Космофизики» на окраине Москвы.

Дружил он очень избирательно. Встречался с коллегами непонятно зачем. По работе или ради «бизнеса» ему не нужен был никто. Всё, что нужно, он умел организовать и получить сам. Может быть, эти встречи с бывшими коллегами нужны были ему, чтобы выпить и поговорить по душам с теми, кого он считал достойными своего общения.

В этот день у него была встреча с тремя полковниками из Первого отдела Семеновым, Дмитриевым и Ткаченко.

Выпивали крепко, мешая водку с виски и запивая кока-колой. Разговор шел о делах в армии, в КГБ и вообще о том, куда страна катится под руководством болтуна Горбачева. Сотрудники КГБ всегда знали немало, имели собственную точку зрения, зачастую сильно отличающуюся от официальной линии партии. Но это не мешало им строго исполнять приказы и указания своего руководства.

– Закон жанра! – с явным удовольствием декламировал Трошин. Обычно он мог долго молча выслушивать рассуждения коллег, комментируя их короткими репликами типа «Говнецом попахивает!»

Вот и сейчас Ткаченко стал пространно рассуждать:

– В стране второй год идет перестройка, появилась гласность. Вначале все загорелись, хотели перемен, не вполне представляя, каких именно. Просто перемен. Если бы они знали, что будет потом! Впрочем, половина людей, даже предвидя все трагические последствия развала СССР, согласились бы на перемены, другая половина – категорически бы их отвергла, но все искренне пытались бы что-то изменить в лучшую сторону. Но ничто нельзя было изменить. К сожалению и к счастью, – ведь могло быть и гораздо хуже!

Трошин не удержался от того, чтобы высказать собственную точку зрения на рассуждения коллег.

– Не надо банальностей! Не надо грязи! Известно, что на знаменах Великой французской революции был начертан масонский лозунг «Свобода, равенство, братство».

Что касается свободы, тут мнения всех людей однозначны: все за свободу! Хотя, что это означает для каждого конкретного человека и для общества в целом, вопрос спорный… Есть свобода созидать и свобода разрушать, свобода любить и ненавидеть… Екклезиаст говорил – есть время и время…

Скажут, что разрешено все, что не запрещено законом, тогда это свобода…

Сложнее с равенством. Западная демократия иезуитски пытается представить его как равноправие, но равные права автоматически подразумевают равенство возможностей, но об этом в современном демократическом мире нет и речи… Все войны происходят от неравенства, а не из-за отсутствия свободы… Люди никогда не были равны и не будут!

Вот мы тоже не равны. Семен полез в разведку, чтобы поехать за границу. Степаныч ловит предателей из ГРУ для того, чтобы прославиться, войти в историю. Книгу, наверное, напишет…

– Уже делаю заметки, – неуверенно согласился с его версией Степаныч.

– А ты, Виктор, плывешь, куда течение вынесет. Так ничего не добьешься. Хотя, многим людям помогаешь по жизни. Может, на том свете тебе зачтется…

Вот что я вам скажу. В нашем мире совсем плохо дело с братством, это утопия, противоречащая индивидуалистской природе человека. Как было бы хорошо, если бы свобода была настоящей, а не абстрактной, а равенство и братство – основополагающими ценностями человеческого бытия, реальными предпосылками для достижения социальной справедливости. А так все говно!

Поэтому – давайте выпьем! Виски – напиток богов. Голова не болит, особенно если мозгов нет…

Анатолий налил всем по полной рюмке виски.

– За что пьем? – уточнил Виктор.

– За то, что скоро я отсюда уйду. Создам крутую фирму. Стану миллионером…

Коллеги недоверчиво посмотрели на него, но спорить не стали.

– Желаем успеха в нашем безнадежном деле!

– Давай, Анатоль! Мы к тебе присоединимся!

Через два года Трошин уже был одним из первых долларовых миллионеров в Москве и возглавлял ряд коммерческих фирм. Он владел половиной нежилой коммерческой недвижимости в Москве, двумя гостиницами на Крещатике в Киеве, добычей гранита в Прикарпатье и совсем недавно учредил банк «Арбат».

Офис его располагался на Старом Арбате – на первом этаже восьмиэтажного дома на улице Веснина, прямо за зданием МИДа. На верхних этажах этого элитного здания жили Чебриков и Шеварднадзе. По крайней мере, там официально были расположены их квартиры.

Когда полковник Семенов заглянул к нему, то встретил такую картину. У входа в офис сидел скучающий охранник, далее в большом зале несколько сотрудников что-то высматривали на экранах компьютеров. Никто из них на Семенова не обратил никакого внимания.

В приемной сидел хитроватого вида помощник, брат известного народного артиста. Он оценивающе взглянул на посетителя, но, очевидно, так и не смог определить, что тот из себя представляет, поэтому с любопытством поинтересовался:

– Вы к кому?

– Ко мне! – закричал через открытую дверь Трошин. – Сделай нам кофе.

Трошин сидел за массивным столом в солидном кабинете, на стенах которого висели иконы и портрет Андропова. Стол был девственно чист. Зато за спиной стоял массивный сейф, дверь которого были открыта и на одной из полок виднелись пачки долларов. Много пачек.

«На полмиллиона “зеленых” запросто потянет», – подумал Семенов.

– Что ты так, запросто, Толя? – спросил он у Трошина, кивнув на сейф с долларами.

– А что? – прикинулся непонимающим Анатолий.

– Всё-таки Арбат, люди разные ходят. Мало ли что у них на уме? – пояснил Семен.

– Ты про это? Ерунда! У меня здесь всё схвачено. Сейчас я основал банк «Арбат», и скоро перееду в другой офис. Уже куплено здание на Чистых прудах, там идет евроремонт. Когда перееду, приглашу вас всех на открытие.

Помощник принес кофе в шикарных фарфоровых чашках. Аромат был необыкновенный.

– Кофе настоящий, из Бразилии. А фарфор «Ломоносовский», из питерского спецхрана подарили, – прорекламировал напиток Анатолий.

– Здорово, я рад за тебя, Толя. Где только деньги на все это берешь?!

– А вот отсюда и беру, – Анатолий показал на сейф, – а если серьезно – зарабатываю! У меня две гостиницы в Киеве на Крещатике, каменоломни с гранитом под Львовом, половина нежилых помещений в Москве сдаю в аренду. Мне предлагали возглавить фирму, куда собрать 100% нежилых помещений Москвы. Но я отказался, хочу от этого бизнеса избавиться. Грязное дело… То ли дело – банк!

– Вот я насчет этого и зашел. Деньги у тебя можно прокрутить? Доллары. Удалось собрать немного. Хотелось бы приумножить, как все сейчас, – неуверенно предложил бывший коллега.

– Да запросто! Могу предложить, как другу, пятнадцать процентов в месяц, – Анатоль произнес это с выражением и вопросительно уставился на Семенова.

– Как другу мог бы предложить и двадцать, – усмехнулся Семен, действительно рассчитывавший, что друг окажется более щедрым.

– Ну, ты прямо вымогатель какой-то! Ладно, пусть будет семнадцать, зато у меня гарантия, как в банке. Сколько ты даешь и на сколько времени? – деловито уточнил Анатолий.

– Десять тысяч «зеленых» на полгода…

– Смотрю, ты разбогател. Слышал и читал в прессе, как вы «золото партии» отмываете через «Санту» вместе с генералом Яковлевым.

– Было дело, только я в нем не участвовал. Мы ведь готовили только меры по конспирации разведывательного внедрения через подставные фирмы за рубежом. Только речь шла не о заработках, а о работе на перспективу. Так все спецслужбы делают, например американцы вообще в основном работают через неправительственные организации. Лично я на этом ничего не заработал. Теперь самостоятельно начинаю организовывать охранный бизнес. Полковника я получил, пенсионный возраст подходит, надо думать о будущем.

– Вот организуешь ЧОП, милости прошу ко мне – банк «Арбат» охранять, – покровительственным тоном предложил другу Анатолий.

– А то! Как только, так сразу – и к тебе. Вот мои кровные десять тысяч. Значит, через полгода будет семнадцать? – он достал из кармана пиджака пачку долларов и положил на стол перед Анатолием.

– Не семнадцать, а 11 700! За мной, как в аптеке! Николай, – позвал Трошин помощника, – возьми деньги, запиши на имя полковника Семенова под семнадцать процентов.

– Будет сделано, – с плутоватой улыбкой произнес Николай, забрал деньги и удалился.

– Я слышал, что и ты причастен был к «золоту партии»? – в ответ поинтересовался Семен.

– У меня многие об этом спрашивают, но только я сам об этом ничего не знаю, – хитро прищурившись, ответил Анатолий и продолжил: – Зато я о других «наших» тоже слышал. Один из наших шефов почему-то оказался в руководстве банка «Аэрофлот», у другого – коллеги из Управления «В», тесть президент в «Тверьунивесалбанке», а «Инкомбанк» – почти официально контора ПГУ и ГРУ.

– И, как всегда, никто ничего не знает и не слышал… – печальным голосом продолжил Семен.

– И никто никогда ничего не услышит и не узнает, потому что всех, кто много знал, уже давно нет в живых, а остальные молчат, – со знанием дела уточнил Анатолий.

– Ладно, Толя, успехов тебе, храни деньги, как в банке, а секреты в голове… – посоветовал Семен.

– А ты жди, когда золото в «Стране дураков» даст урожай… – мрачно пошутил Анатолий.

Месяца через два Анатолий пригласил друзей, но не в банк, а в свой загородный дом в Салтыковке. Позвонил им и назначил встречу вечером в пятницу, зная, что в обычные дни офицеры и генералы работают допоздна и мероприятие может сорваться. Они, как ему показалось, охотно приняли его приглашение, хотя один прямо высказал ему удивление:

– Я считал, что больше не встречусь с тобой. Мы здесь днями и ночами пашем почем зря, за грошовую зарплату. И ту не платят вовремя, а ты живешь в свое удовольствие, не считаешь каждый рубль. Зачем мы тебе нужны?

– Ладно. Я все хорошее помню, потому и решил встретиться с вами. Придешь?

– С удовольствием, – ответил генерал и сделал пометку в настольном еженедельнике на вечер пятницы.

С частью гостей Анатолий встретился еще в Москве и, чтобы не плутали в поисках его загородного дома, решил подвезти их на своем вместительном «БМВ». По пути зашли в супермаркет и накупили всяческой снеди.

Анатолий пытался сопротивляться, убеждая их, что у него выпивка и закуска найдется, но те отнекивались, ссылаясь на то, что в гости с пустыми руками не ходят. Когда сели в машину, пошел сильный дождь.

– Это на счастье, – заметил полковник.

– А раз так, наливай! – немедленно отреагировал Анатолий и, обращаясь к водителю, скомандовал: – Где у нас стаканы? Доставай!

Водитель протянул ему несколько пластмассовых стаканчиков, и Анатолий, мгновенно свернув закрутку с вискаря, щедрыми порциями разлил в них пахучую огненную жидкость.

– Давайте, за нас!

– Ура! Ура! Ура!

Закусили шоколадом, выпили еще по одной, затем еще.

– Может, пока хватит, а то не надо будет никуда ехать! – засомневался грузный генерал-лейтенант.

– Да ничего с тобой не случится, – возразил Алексей. – У меня во дворе отличная баня. Попаримся, и все как рукой снимет!

Так и сделали. Приехав, осмотрели огромный двухэтажный особняк с подземным гаражом. В это время подоспели еще двое с электрички. Дом всем понравился. Стены в больших комнатах были увешаны огромными иконами в дорогих рамах.

– Когда покупал, у одной иконы рамы не было. Пришлось точно такую же раму делать на заказ, – пояснил или похвастался Анатолий.

Гости одобрительно закивали головами.

– А эти люстры мне не понравились, пришлось заменить, – показал он на груду хрустальных люстр в углу комнаты.

Хотя у каждого были собственные вкусы и представления о жилье, но никто не стал перечить хозяину в восторгах по поводу проекта реконструкции дома и его осуществления.

– Здорово! Что тут скажешь?! Можно только позавидовать! – подытожил один из гостей.

– Теперь все в баню! – пригласил их Анатолий.

Проголодавшиеся и уставшие после недельных трудов и дороги гости с шумом устремились к массивному срубу в углу дачного участка. Просторная прихожая, отделанная прекрасной евровагонкой, была выполнена в стиле городской кухни модерн. Стол и скамьи из светлого дерева. На столе огромный тульский самовар, деревянные палехские кружки и стаканчики, берестяной поднос для хлеба, на котором красовались сушки и солонка с крупного помола солью.

Все, казалось, было и хорошо, и на месте, но что-то было не так. Создавалось ощущение нереальности, нежизненности вещей. Они, несомненно, присутствовали, и в то же время взгляд скользил по ним, не останавливаясь, и не возникало желания прикоснуться к ним.

Так посторонние наблюдатели на кладбище с праздным любопытством разглядывают чужие надгробия на могилах, читают надписи, но стараются не прикасаться ни к чему руками. И только родственники со смешанным чувством любви и скорби присядут на скамеечку, поправят покосившийся венок, подновят ограду и выпьют поминальную чарку за упокой души усопшего.

Парились шумно и долго, некоторые успели заглянуть в парилку по три раза. Наконец тесно расселись вокруг стола, выставили на него батарею бутылок водки, коньяка и виски, пиво в бутылках и банках, непременную минералку. Гости разложили купленную по дороге закуску. Хозяин заглянул в холодильник и махнул пренебрежительно рукой.

– Ничего путного нет. Впрочем… – он полез в микроволновую печь и достал большую сковороду, наполовину заполненную остатками тушеной капусты, показал ее собравшимся, и пояснил: – Вчерашние остатки. Сейчас разогреем, будет самая лучшая закуска.

Выпили по первой и сразу по второй.

– Меня еще в молодости опытные алкаши научили: выпил – не начинай закусывать до тех пор, пока не налил снова! – со смехом делился опытом молодой стройный полковник, прикомандированный от КГБ к Управлению по воспитательной работе бывшего ГлавПУРа.

Тост и предложение налить снова породили у собравшихся шумные возгласы.

– Очень дельное предложение!

– Наливай!

– Сразу чувствуется, что политработник, недаром про них есть анекдот: «Умер замполит, а язык у него еще три дня болтался».

– Слушайте, а где хлеб?

– Мы не покупали.

– Я тоже забыл, – пожал плечами Алексей.

– Ничего, закусим баранками, – доброжелательно откликнулись собравшиеся.

Было видно, что за столом собрались друзья-приятели, хорошо знавшие и понимавшие друг друга с полуслова. Они бессчетное количество раз собирались на такие же застолья в самых различных условиях и по разным поводам: государственные праздники и воинские даты, назначение на новые должности и присвоение очередного звания, дни рождения и проводы – к новому месту службы или на пенсию.

Мало ли событий происходит в жизни военного человека, и все они требуют, чтобы кто-то из близких по духу людей разделил твою радость, протянул дружескую руку, сказал крепкое офицерское слово. Так было и в этот раз.

Анатолий ударился в воспоминания из их общей генштабовской службы. Вспомнили больших военачальников, с которыми вместе служили. Поговорили о том, какими важными проблемами развития военной доктрины и созданием новых образцов боевой техники им пришлось заниматься раньше. Как защищали важные государственные секреты. Естественно, что все воспоминания закончились разговором о женщинах.

– А помнишь ту рыжую машинистку из машбюро, за которой все бегали? Она после того, что прошла все «огни и воды», вышла замуж за генерала Н.!

– А вспомни, что все мы в молодости делали на парадной площадке?

– Я и сейчас ни одного случая не упускаю… – хорохорился полный лысый полковник.

– Конечно, рядом с тобой в бане и сейчас находиться опасно!

– А вот этого не надо, я не голубой!

– А я стал проще относиться к этому вопросу, к людям различной ориентации. В этом что-то есть… – неожиданно серьезно заметил Анатолий.

Тут за столом возникла неловкая пауза.

– Это в каком смысле? – спросил кто-то.

– Так. Вообще, – раздумчиво ответил Анатолий.

– Ладно. Замнем для ясности! – примирительно заметил бывший политработник.

Когда выпили почти всё и отлакировали это дело пивом, стали решать, на чем ехать домой. Анатолий вспомнил, что сегодня уже отпустил своего водителя и помочь в этом вопросе не может. Кое-кто хотел ехать на электричке, но один из генералов позвонил дежурному по автобазе Генштаба на Зубовскую площадь и вызвал две дежурных «Волги».

Распределились, кому с кем по пути, поблагодарили Анатолия за то, что собрал всех вместе. Как водится, выразили пожелание встретиться в ближайшее время еще раз и разъехались.

В одной из машин вскоре после отъезда наступила тишина. Ее прервал пожилой полковник:

– А вы не заметили, что он нас как-то странно принимал. Звал в гости задолго до этого дня, а про закуску забыл. Я заглянул в холодильник, а он – совершенно пустой! Хорошо, что мы кое-что купили перед выездом из Москвы, а то бы получилось совсем неудобно.

– Действительно, всё это как-то странно, – откликнулся другой.

– Да ничего странного, все нормально! Он вспомнил о нас, собрал. Вспомнили прошлое… – перебил их генерал.

– А я считаю, что он собрал нас прощаться, – заметил молчавший до этого Виктор.

– Это почему?

– Не понимаю…

– Не может быть! – откликнулись коллеги.

– Посмотрите, прав я или нет, – настойчиво стоял на своем Виктор, и у него были на это причины.

Незадолго до этого Анатолий приглашал его сюда же вместе с женой. Виктор привез торт, сели пить чай, и так же у Анатолия в доме ничего, кроме недоеденной тушеной капусты, не оказалось. В тот раз Виктор это заметил, но решил – бывает, забыл купить или приехал на дачу прямо перед приездом гостей. Но сейчас картина представилась ему отчетливо. Неожиданное приглашение Анатолием бывших сослуживцев, его ностальгические воспоминания и грустный отрешенный взгляд. Это явно было неспроста.

Прошел месяц. Утром в субботу Виктора разбудил телефонный звонок. Звонил генерал Глухов:

– Привет, спишь, наверное?

– Уже нет, с тобой разговариваю… – сонным голосом отозвался Виктор.

– Ты сегодня газеты, конечно, не читал?

– Мне даже сны сегодня не снились…

– А зря! Купи «Московский комсомолец» и прочитай заметку об убийстве известного бизнесмена… – многозначительно сообщил Глухов.

– Да их теперь каждый день убивают… – проворчал еще не совсем проснувшийся Виктор.

– Кого-то, может быть, и каждый день, а вот нашего друга Анатолия Трошина – вчера. Короче, прочитай и перезвони, я уже на работе…

По прямому заказу ФБР сбежавший в США «двойной агент» бывший полковник СВР Сергей Третьяков совместно с американским журналистом Питером Эрли написал книгу «Товарищ Жан», где высказал версию о том, что с помощью завербованных им среди сотрудников ООН агентов для российского правительства было украдено из фондов ооновской программы «Нефть в обмен на продовольствие» 500 миллионов долларов. Кроме того, якобы в ходе операции «Золото партии» бывший председатель КГБ Крючков вывел за границу более 50 млрд долларов.

Интересно, что в скандалах с золотом было замешано немало других высокопоставленных советских должностных лиц и организаций. Во время приватизации на заводе металлоизделий во Владимирской области исчезло много золота, которое якобы было передано в другие организации, где его не оказалось. В сумбуре девяностых об этом постарались забыть, но спустя десять лет вспомнили, и оказалось, следы ведут наверх…

Иногда в связи с завесой секретности и несогласованностью отдельных операций внутри различных подразделений КГБ военная контрразведка оказывалась свидетелем дел, к которым не имела никакого отношения. Так при расследовании дела о контрабанде золота на знаменитом заводе по изготовлению православной атрибутики контрразведчики получили санкцию на негласную видеофиксацию преступных действий. Там под видом изделий из бронзы и меди за границу массово вывозились золотые изделия.

Каково же было удивление контрразведчиков, когда на экране видео они увидели рядом с контрабандистами одного из высших своих руководителей. Возможно, это золото также предназначалось для финансирования зарубежных компартий или иностранной агентуры? Естественно, после этого участники операции предпочли об этом забыть. Следствие о контрабанде, конечно, было прекращено и сдано в архив. Тем более что это было не совсем золото и не совсем партии…

Подготовка к путчу началась еще в декабре 1989 года, когда председатель КГБ Крючков внес предложение «О создании в войсках КГБ СССР дивизий специального назначения». Политбюро его поддержало, и уже 4 декабря 1990 года директивой министра обороны СССР в КГБ были переданы 103-я гвардейская дивизия ВДВ и 75-я мотострелковая дивизия в Закавказском военном округе.

В это же время Крючков поручил своему заместителю, начальнику ПГУ генералу Грушко, генералу Жижину и полковнику Егорову подготовить план первоочередных мер «по стабилизации обстановки в стране на случай введения чрезвычайного положения» и возможный сценарий развития событий. Они должны были подготовить проект указа президента Горбачева и постановления Верховного Совета СССР о введении чрезвычайного положения.

В феврале 1991 года на стол Горбачеву легла аналитическая записка «О политической обстановке в стране». В записке говорилось: «Анализ сложившейся ситуации требует серьезного критического осмысления того, насколько адекватны сформированные почти шесть лет назад понятия демократизации и гласности их нынешнему практическому воплощению… Учитывая глубину кризиса и вероятность резкого осложнения обстановки, нельзя исключить возможность образования в соответствующий момент временных структур в рамках осуществления чрезвычайных мер».

В марте был создан Оперативный штаб КГБ, а в апреле Управление по руководству специальными частями войск КГБ.

5 августа Крючков вызвал к себе своего зама Грушко, Егорова и Жижина. Там же, в кабинете Крючкова, присутствовал по поручению министра обороны Язова командующий ВДВ генерал-лейтенант Грачев.

Грачев вместе с Егоровым и Жижиным должен был конспиративно подготовить выверенный с военной точки зрения план введения в стране чрезвычайного положения. Для этого они выехали на оперативную дачу Второго главного управления неподалеку от деревни Машкино.

С 7 по 15 августа Крючков неоднократно проводил встречи с членами будущего ГКЧП на секретном объекте ПГУ КГБ «АБЦ». В это время Жижин и Егоров совместно с Грачевым провели корректировку планов введения в стране чрезвычайного положения, а также подготовили для Крючкова данные о возможной реакции населения страны на введение в конституционной форме режима чрезвычайного положения.

15 августа по указанию Крючкова 12-й отдел КГБ и УПС КГБ поставили на контроль все переговоры абонентов правительственной связи, с 17 августа приступили к контролю переговоров Яковлева, Полторанина, Силаева, Шеварднадзе и Кузнецова, а в ночь с 21-го на 22 августа – Руцкого, Янаева, Хасбулатова, Силаева, Ельцина, Лукьянова и Бурбулиса.

18 августа Бакланов, Шенин, Болдин, Варенников и Плеханов прилетели к Горбачеву в Форос. КГБ представлял начальник 9-го управления КГБ генерал Плеханов, который, однако, Крючковым не был посвящен в детали вопроса. В это время Крючков продолжал встречи с руководителями КГБ для выяснения обстановки. Из доверительных бесед с ними вырисовывалось, что ситуация была тревожной и безрадостной.

Тем не менее после встречи членов ГКЧП с Горбачевым Крючкову стало ясно, что президент страны поддержит введение чрезвычайных мер, если они будут успешными. Так он поступал уже не раз. И ГКЧП начал действовать.

19 августа по приказу ГКЧП генералами Минобороны, КГБ и МВД Ачаловым, Грушко, Агеевым, Громовым, Лебедем, Карпухиным, Варенниковым и Бесковым была проведена подготовка не планировавшегося ранее захвата здания Верховного Совета РСФСР подразделениями силовых структур.

Штаб обороны Белого дома располагался в 20-м подъезде, рядом с приемной Кобеца, который 19 августа приказал офицерам штаба собрать данные об обстановке в войсках на всей территории страны. Необходимо было оценить ситуацию в Москве и подготовить предложения по обороне Белого дома.

В этот момент в штабе не было ничего, кроме стола, нескольких ручек и пары общих тетрадей – ни топографических карт, ни связи для ведения секретных переговоров. Но через пару часов сочувствующие офицеры из Генштаба принесли подробные карты Москвы, а милиционеры дали схему постов охраны Белого дома.

До 16.00 члены штаба обзванивали воинские части. Получать информацию им помогали не только военные, в основном офицеры среднего звена от майоров до полковников, но и диспетчеры «Аэрофлота» и радисты-любители. Особенно помогли журналисты, которые по радио и телевидению многократно сообщали всем желающим номера телефонов для связи с Белым домом.

19 августа на сторону Белого дома перешли: часть войск связи, ВВС во главе с главкомом Шапошниковым, личный состав Ленинградской военно-морской базы, подводники Северного флота и некоторые части ПВО, МВД и КГБ. МВД выделило для поддержки курсантов Орловской, Рязанской, Брянской, Владимирской и Волгоградской школ милиции.

Среди защитников Белого дома было немало известных личностей и групп: Мстислав Ростропович, Андрей Макаревич, Маргарита Терехова, Шамиль Басаев и Михаил Ходорковский, Юрий Лужков и Елена Батурина и другие…

Командующие Балтийским и Тихоокеанским флотами заявили, что занимаются защитой морских рубежей. Пограничные войска – усилением государственной границы. РВСН объявили о нейтралитете. Большинство офицеров в отдаленных гарнизонах и заставах реальную информацию о событиях августа 1991 года узнали лишь спустя месяцы.

В Московском регионе около половины офицеров Московского округа готовы были выполнять распоряжения ГКЧП, 25% поддерживали новую российскую власть и 35% занимали выжидательную позицию. За ГКЧП выступили войска ПВО во главе с генералом армии Третьяком и большая часть сухопутных войск.

С севера в Москву вошла Таманская дивизия. Командирам частей приказано было в переговоры с депутатами и населением не вступать. Главком Сухопутных войск генерал армии Варенников вылетел в Киев, чтобы обеспечить поддержку ГКЧП со стороны войск Киевского военного округа, в Ленинграде аналогичную работу проводил генерал армии Ермаков. ГКЧП также поддерживало большинство офицеров КГБ, МВД и ВДВ.

Это потом с подачи Грачева и Лебедя родился миф о десантниках как «о верных защитниках демократии». Именно Грачев был в числе непосредственных разработчиков плана использования армии при введении ГКЧП. По его команде были передислоцированы 104-я дивизия из Пскова и 26-я отдельная бригада ВДВ – в Ленинград, а 21-я отдельная бригада ВДВ на Кубинку, чтобы «взять под охрану» главные объекты в столице.

Лебедь 19 августа попросил выдать побольше российских флагов, чтобы бойцов его батальона на баррикадах приняли за своих. Тогда они смогли бы вплотную подойти к Белому дому и внезапно его захватить. Но, когда вечером батальон Лебедя стал выдвигаться к Белому дому, москвичи преградили ему дорогу.

Руцкой уговорил Лебедя встретиться с Ельциным. В результате разговора Лебедь, как в свое время и Грачев, дал ему честное слово, что его десантники не поднимут оружие против защитников демократии, и 8 БМП по его приказу «взяли защитников демократии под охрану». Однако на всякий случай по распоряжению Кобеца рядом с ними встали 300 «афганцев» от Комитета воинов-интернационалистов.

Днем 19 августа в Минобороны прошло совещание, где разрабатывался план штурма Белого дома в ночь с 20-го на 21-е августа, в котором участвовали советник президента маршал Ахромеев, главком ВДВ генерал Ачалов, начальник Генштаба Моисеев и заместитель командующего ВДВ Грачев. По плану главная роль отводилась группе «Альфа», которой придавались в распоряжение 15 000 человек: спецподразделения КГБ, московского ОМОНа, дивизия Дзержинского и два воздушно-десантных полка из Молдовы.

После совещания Карпухин и Лебедь провели рекогносцировку и наметили план действий. В 3 часа ночи подразделения ОМОНа должны были с помощью газа и водометов очистить от людей площадь у Белого дома. Затем спецподразделения, используя гранатометы, в течение 15 минут займут Белый дом. Поддержку с воздуха им обеспечат вертолеты.

Почему «Альфа» отказалась от штурма? По версии Карпухина, операция по штурму Белого дома была невозможной в связи с большим скоплением народа, что привело бы к большим жертвам среди гражданского населения.

Возможно, ему позвонил председатель КГБ РСФСР Иваненко и посоветовал не ввязываться в это «грязное дело»? А возможно, в личной охране Ельцина и среди защитников Белого дома у «Альфы» было много друзей? Тем не менее, но 20 августа в Белом доме еще не знали, что «Альфа» откажется стрелять.

Возможно, на это повлияло то, что вечером пролилась первая кровь. Под БМП попали трое защитников Белого дома: Комарь, Кричевский и Усов погибли, но движение боевых машин было остановлено.

Возможно, что штурм не состоялся, потому что не прилетели вертолеты поддержки. Из-за темноты, дождя и низкой облачности вертолетчики над Москвой потеряли ориентировку и вернулись на аэродром.

Уже 22 августа начался вывод техники из Москвы. Вскоре Крючков, Язов и другие члены ГКЧП были арестованы, Пуго застрелился, а из здания ЦК КПСС стали выносить архивные документы.

В эти смутные дни и вскоре после них наиболее истерические личности из спецслужб перебежали на Запад, другие искренне сочувствовали ГКЧП, но активно не выступили в его поддержку.

Не только Алексей Русланов, писавший статьи в «Независимой газете», но и ряд других сотрудников КГБ и ГРУ и военной контрразведки поддерживали контакты с газетами «День», «Лимонка», «Правда», «Советская Россия», «Московский литератор», «Патриот».

Однако большинство хотя и сочувствовали ГКЧП, но в то же время реально подпитывали демократов информацией о планах и действиях КГБ против нарастающего революционного хаоса. Особенно этим отличались сотрудники Московского УКГБ и Пятого управления, которые призваны были бороться с антисоветчиками и диссидентами.

Оживились откровенно националистические движения, причем не только на окраинах, в республиках Прибалтики, в Закавказье и на Украине, но и в России. Известно, что в кадрах КГБ служили представители всех национальностей, проживающих в СССР, особенно много было их именно в национальных республиках. Там местные националисты активно пытались перетащить местных чекистов на свою сторону. Подобные конфликты возникали и в Центральном аппарате КГБ.

Накануне августа 1991 года ЦРУ резко расширило сферу своих подрывных операций. Подготовка агентов влияния ставилась на поток. Задачи американской резидентуры в СССР упрощались тем, что контингент из представителей партаппарата, науки и культуры обрел чувство безнаказанности, и даже заурядные предатели и изменники в свете перестройки начали героически представлять себя как борцы за идею.

По оценкам экспертов, разработанный ГКЧП план захвата был безукоризнен с военной точки зрения. Для проведения операции были выделены подразделения численностью около 15 тысяч человек. Однако у генералов, ответственных за подготовку штурма, появились сомнения в его целесообразности.

Лебедь откровенно перешел на сторону защитников Белого дома. Командиры «Альфы» Карпухин и «Вымпела» Бесков сомневались и попросили заместителя председателя КГБ Агеева отменить операцию. И штурм был отменён.

В 3 часа утра главком ВВС Шапошников предложил Язову вывести войска из Москвы, а ГКЧП «объявить незаконным и разогнать». В 5 часов утра состоялось заседание коллегии Минобороны СССР, на котором главкомы ВМФ и РВСН поддержали предложение Шапошникова. И Язов отдал приказ о выводе войск из Москвы.

Генерал Варенников позже считал, что события могли развиваться иначе, если бы члены Политбюро, кроме Горбачева, Яковлева, Шеварднадзе и Медведева, мобилизовались и среди них проявился бы лидер – Лукьянов или Крючков. Но этого не произошло.

Члены ГКЧП, навязав всю ответственность Янаеву, сделали его формально ответственным за всё, но своими личными активными действиями не поддержали, а Янаев не потребовал от членов ГКЧП четких и жестких действий для удержания власти.

Сотрудники групп КГБ «Альфа» и «Вымпел» не хотели никого убивать, но приказ руководителя выполнить могли. Однако председатель КГБ Крючков как минимум дважды уклонился от предлагаемых ему подчиненными решительных действий.

Когда на даче Ельцина в Архангельском собралось все руководство мятежной Российской Федерации, 60 бойцов «Альфы» во главе с Карпухиным скрытно расположились на рубежах атаки и были полностью готовы к штурму. Карпухин пять раз связывался с Крючковым и запрашивал разрешение на их захват. Крючков разрешения не дал.

Возможно, Крючков уже знал о звонке Ельцина генералу Грачеву утром 19 августа и не захотел кровопролития между спецназом армии и КГБ.

Ельцин тогда спросил у Главкома ВДВ:

– Могу ли я на вас рассчитывать?

Грачев ответил не как генерал, а как настоящий политик:

– Это сложный вопрос. Я постараюсь сделать для вас всё, что в моих силах.

Так же повел себя и Лебедь, и ряд главкомов видов Вооруженных сил – например, Шапошников и подчиненные ему ВВС.

Возможно, что Крючков реально оценивал и ситуацию внутри КГБ. В мае 1991 года был создан КГБ России, руководил им генерал Иваненко, который в августовские дни непрерывно находился в Белом доме и с помощью ряда сотрудников добился раскола в политической ориентации сотрудников Центрального аппарата КГБ и в регионах.

Белый дом вообще не понадобилось бы освобождать или штурмовать, если бы ГКЧП хоть кто-нибудь реально руководил. Рано утром 19 августа в него беспрепятственно вошла группа вооруженных сотрудников военной контрразведки во главе с полковником Гушей. Они ждали только команды для взятия Белого дома под контроль КГБ. Им никто не стал бы сопротивляться. Но, прождав несколько часов, они получили команду покинуть Белый дом. Время и инициатива были упущены.

Вопреки некоторым утверждениям, ГКЧП и последующая кульминация демократической революции отнюдь не были бескровными. Погибли не только трое защитников Белого дома. Сразу после 19 августа произошла череда странных самоубийств.

Накануне своей гибели министр внутренних дел Пуго обратился за помощью в охране к спецназу ГРУ. Ему была выделена спецгруппа из 5 человек, но когда разведчики наконец прибыли к нему на квартиру, то нашли уже мертвого Пуго и его умирающую жену.

24 августа в своем кремлевском кабинете повесился маршал Ахромеев, не входивший в руководство ГКЧП, но принципиально одобрявший их позицию. Маршал, имевший личное оружие, повесился? В это не верит никто! И все понимают по-разному его слова в предсмертной записке: «Я всегда ставил интересы государства выше ваших, но теперь я поступаю наоборот».

26 августа с балкона своей квартиры выбрасывается управляющий делами ЦК КПСС Кручина, оставив в кресле у рабочего стола папку с документами, содержащую информацию о коммерческом использовании денежных средств КПСС сотрудниками КГБ в стране и за рубежом.

В Матросской Тишине была попытка физического устранения Крючкова, предпринятая женщиной, переодетой медсестрой, которая должна была закапать ему отравленные глазные капли. Сокамерники раньше её никогда не видели. После этого Крючков потерял сознание, и у него остановилось сердце. Тогда Крючкова удалось спасти, но после этого у него в тюрьме случились три инсульта, и он практически потерял зрение.

Возможно, чтобы лучше понять процессы функционирования власти в СССР и России после 1991 года, следует внимательно посмотреть, кто, когда и вместе с кем руководил страной. Кто и какие интересы преследовал при этом, какие шаги предпринимал, а какие последствия имела их деятельность – разговор отдельный. Немаловажно также, какую роль во всех событиях играл КГБ.

Определенное представление об этом дает следующая таблица:

Сталин Иосиф Виссарионович: 03.03.1922–05.03.1953

– министр обороны 1941–1947 – Сталин

1947–1949 – Булганин

1949–1953 – Василевский 1941–1943: НКВД – Берия, НКГБ – Меркулов.

1943–1946 – НКГБ – Меркулов

1946–1951 – МГБ – Абакумов

1951–1953 – МГБ – Игнатьев

1953–1954 – МВД (МВД и МГБ) – Круглов

1945–1947 – ГРУ – Кузнецов

1947–1949 – ГРУ – Трусов

1949–1952 – ГРУ – Захаров

Маленков Георгий Максимилианович 05.03.1953–08.02.1955

Являлся председателем Совета Министров СССР

– министр обороны 1953–1955 – Булганин

– министр МВД (+МГБ) март – июнь – Берия

– июнь 1953–1954 – МВД (МВД и МГБ) – Круглов

– председатель КГБ март 1954 – дек. 1958

ГРУ – 1952–1956 – Шалин

Хрущев Никита Сергеевич

– первый секретарь ЦК КПСС 07.09.1953–14.10.1964

– председатель СМ СССР 27.03.1958–14.10.1964

(с 08.02.1955 по 27.03.1958 председателем СМ СССР был Булганин)

– министр обороны 1955–1957 – Жуков

– министр обороны 1957–1967 – Малиновский

– март1953–1954 МВД (МВД и МГБ) – Круглов

– председатель КГБ 1954–1958 – Серов

– председатель КГБ 1958–1961 – Шелепин

– председатель КГБ 1961–1967 – Семичастный

– министр МВД 1956–1960 – Дудоров

– министр МВД 1961–1966 – Стаханов

ГРУ 1952–1956 – Шалин

ГРУ 1956–1957 – Штеменко

ГРУ 1957–1958 – Шалин

ГРУ 1958–1963 – Серов

ГРУ 1963–1986 – Ивашутин

Брежнев Леонид Ильич 14.10.1964–10.11.1982

– председатель СМ СССР Косыгин 1964–1980

– председатель СМ СССР Тихонов 1980–1985

– министр обороны 1955–1967 – Малиновский

– министр обороны 1967–1976 – Гречко

– министр обороны 1976–1984 – Устинов

– председатель КГБ 1961–1967 – Семичастный

– председатель КГБ 1967 – май 1982 – Андропов

– председатель КГБ май – дек. 1982 – Федорчук

– председатель КГБ 1982–1988 – Чебриков

– министр МВД 1961–1966 – Тикунов

– министр МВД 1966–1982 – Щелоков

– ГРУ 1963–1986–Ивашутин

Андропов Юрий Владимирович 12.11.1982 – 09.02.1984

– председатель СМ СССР Тихонов 1980–1985

– министр обороны 1976–1984 – Устинов

– председатель КГБ 1982–1988 – Чебриков

– министр МВД 1966–1982 – Шелоков

– министр МВД 1982–1986 – Федорчук

– ГРУ 1963–1986 – Ивашутин

Черненко Константин Устинович 13.02.1984–10.03.1985

– председатель СМ СССР Тихонов 1980–1985

– министр обороны 1984–1987 – Соколов

– председатель КГБ 1982–1988 – Чебриков

– министр МВД 1982–1986 – Федорчук

– ГРУ 1963–1986 – Ивашутин

Горбачев Михаил Сергеевич 11.03.198–25.12.1991

– председатель СМ СССР Тихонов 1980–1985 – председатель СМ СССР Рыжков 1985–1990 – председатель СМ СССР Павлов янв. – авг. 1991

– министр обороны 1984–1987 – Соколов

– министр обороны 1987–1991 – Язов

– министр обороны, авг. – сент. 1991 – Кобец

– министр обороны, авг. – янв. 1992 – Шапошников

– председатель КГБ 1982–1988 – Чебриков

– председатель КГБ 1988 – авг. 1991 – Крючков

– председатель КГБ авг. 1991– окт. 1991 – Бакатин

– министр МВД 1982–1986 – Федорчук

– министр МВД 1986–1988 – Власов

– министр МВД 1988–1990 – Бакатин

– министр МВД 1990–1991 – Пуго

– министр МВД 1991 – Баранников

ГРУ 1963–1986 – Ивашутин

ГРУ 1986–1991 – Михайлов

ГРУ 1991–1992 – Тимохин

ГРУ 1992–1997–Ладыгин

Ельцин Борис Николаевич 14.03.1991–31.12.1999

– председатель СМ СССР Косыгин 1964–1980

И.о главы правительства – Силаев, Лобов и Ельцин

– председатель правительства РФ Гайдар июнь – декабрь 1992

– председатель правительства РФ Черномырдин 1992–1998

– председатель правительства РФ Кириенко март – авг. 1998

– председатель правительства РФ Черномырдин авг. – сент. 1998

– председатель правительства РФ Примаков 1998–1999

– председатель правительства РФ Степашин май – авг. 1999

– председатель правительства РФ Путин май1999 – май 2000

– министр обороны март – май 1992 – Ельцин

– министр обороны 1992–1996 – Грачев

– министр обороны 1996–1997 – Родионов

– министр обороны 1997–2001 – Сергеев

– председатель КГБ 1988 – авг. 199–1–Крючков

– председатель КГБ авг. 1991 – янв. 1991 – Бакатин

– министр безопасности 1992–1993 – Баранников

– директор ФСК 1993–1994 – Голушко

– директор ФСК/ФСБ 1994–1995 – Степашин

– директор ФСБ 1995–1996 – Барсуков

– директор ФСБ 1996–1998 – Ковалев

– директор ФСБ 1998-авг. 1999 – Путин

– директор ФСБ 1999–2008 – Патрушев

– министр МВД 1990–1991 – Баранников

– министр МВД 1991–1992 – Дунаев

– министр МВД 1992–1995 – Ерин

– министр МВД 1995–1998 – Куликов

– министр МВД 1998–1999 – Степашин

– министр МВД 1999–2001 – Рушайло

– начальник ГРУ 1991–1992 – Тимохин

ГРУ 1992–1997–Ладыгин

ГРУ 1997–2009 – Корабельников

Путин Владимир Владимирович 1999–2008… 2012–

– председатель правительства РФ Касьянов 2000–2004

– председатель правительства РФ Христенко февр. – март 2004

– председатель правительства РФ Фрадков 2004–2007

– председатель правительства РФ Зубков 2007–2008

– министр обороны 1997–2001 – Сергеев

– министр обороны 2001–2007 – Иванов

– министр обороны 2007–2012 – Сердюков

– директор ФСБ 1999–2008 – Патрушев

– министр МВД 1999–2001 – Рушайло

– министр МВД 2001–2003 – Грызлов

– министр МВД 2003–2012 – Нургалиев

ГРУ 1997–2009 – Корабельников

Медведев Дмитрий Анатольевич 2008–2012

– председатель правительства РФ – Путин 2008–2012

– председатель правительства РФ – Зубков май 2012

– министр обороны 2007–2012 – Сердюков

– директор ФСБ 2008 – Бортников

– министр МВД 2003–2012 – Нургалиев

ГРУ 1997–2009 – Корабельников

ГРУ 2009–2011 – Шляхтуров ГРУ 2011–Сергун

Путин Владимир Владимирович 2012– по н.в.

– председатель правительства РФ Медведев 2012–

– министр обороны 2012 – Шойгу

– директор ФСБ 2008 – Бортников

– министр МВД 2012 – Колокольцев

ГРУ 2009–2011 – Шляхтуров

ГРУ 2011 – Сергун

Разведки с незапамятных времен играют по одним правилам – без всяких правил. Кто кого! Хитрость и коварство, ложь и дезинформация, цинизм и нанесение ударов по самым уязвимым местам. А еще – стремление к обладанию эксклюзивной, актуальной, исчерпывающей и максимально объективной информацией, системный анализ её и эффективное использование возникающих благоприятных ситуаций. Таковы устремления каждой разведки, хотя арсенал сил и средств и реальные возможности у каждой разведки различны.

Шпион всегда опасен, но особенно опасно, если шпион появляется в спецслужбах, в контрразведке или в разведке. Если его своевременно не раскрыть и не обезвредить, вред от его деятельности может оказаться невосполнимым никакими ответными мерами.

К сожалению, в борьбе с изменниками в собственных рядах, с так называемыми «кротами», спецслужбы всегда вынуждены опаздывать на шаг. Одним из самых эффективных средств разоблачения предателей служит вербовка агента в иностранной разведке, который может «сдать» известных ему агентов в стане противника.

Поэтому «двойные и тройные» агенты имеются во всех разведках, во всех спецслужбах. Предательство, к сожалению, универсально. Политики предают своих коллег и однопартийцев. Верующие отрекаются от веры. Полиция вербует преступников, а мафия в ответ засылает своих агентов в правоохранительные органы. История спецслужб неумолимо свидетельствует об этом.

Перечень предательств велик. История подвигов и предательств в советской разведке лишь иллюстрирует классическую схему.

Особенно характерно это в случае с американским разведчиком Эймсом, добровольно пошедшим на сотрудничество с КГБ и выдавшим около десяти предателей в рядах ГРУ и КГБ.

Что это было – случайность или закон равновесия и справедливого возмездия? Ведь в тот же год и месяц, когда сотрудник ЦРУ Эймс становится российским шпионом и разоблачает американского агента в ГРУ Сметанина, тот в свою очередь в то же время сдает ЦРУ сеть известных ему агентов ГРУ и КГБ в Португалии.

Симметрия почти абсолютная: Сметанина в СССР разоблачают и расстреливают, а жену, добровольно участвовавшую в его шпионских делах, приговаривают к пяти годам тюремного заключения. Эймса разоблачают благодаря очередному предательству в КГБ или СВР и приговаривают также к высшей для США мере – пожизненному заключению (смертная казнь существует только в некоторых штатах). Его жену, знавшую о его двойной жизни, также приговаривают к 5 годам.

Эймс в ходе судебного разбирательства полностью признал свою вину, хотя вряд ли рассказал все подробности содеянного. Как талантливый аналитик, он привел немало доводов, чтобы объяснить малейшие нюансы своих поступков, что не меняет сути произошедшего. В отличие от советских агентов, действовавших за границей в 30–50-е годы, которые сотрудничали из идейных побуждений, он пошел на предательство ради корысти. Сметанин в этом смысле является его абсолютным двойником.

Спустя годы следующие агенты ЦРУ в российской внешней разведке раскрывают американским спецслужбам сеть нелегалов в США и десятки завербованных ПГУ КГБ и СВР агентов по всей Америке.

Истоки их жизненного выбора несколько отличаются, но объясняется это тем, что фон общественной жизни кардинально изменился по сравнению с тем, что был в то время в США и Советском Союзе. Изменились взгляды общества и разведчиков на успех в жизни, на приоритеты в выборе ими способов его достижения.

Начальником контрразведки отдела ЦРУ по работе против СССР и стран Восточной Европы был Олдрич Хейзен Эймс, отец которого являлся сотрудником аналитического отдела ЦРУ и убежденным антикоммунистом, считавшим, что лучше смерть, чем жизнь при коммунистическом режиме. Мог ли он подумать, что его сын тоже будет работать в ЦРУ, но прославится тем, что станет агентом КГБ и выдаст коммунистам все известные ему тайны американской разведки.

В начале его карьеры ничто не предвещало подобной мераморфозы. После окончания школы Эймс учился в Чикагском и Вашингтонском университетах, и в 1962 году по стопам отца становится аналитиком архивного отдела Оперативного управления. В это время он не мечтает о карьере разведчика и относится к своей работе как к способу заработать средства для продолжения обучения в университете.

В 1967 году, после окончания университета, Эймс все же решает стать кадровым разведчиком. Волей случая вместо назначения в отдел Дальнего Востока его, как не прошедшего собеседование, передают в отдел СССР и Восточной Европы.

Следует отметить, что в этом отделе на протяжении многих лет за ним, как в прошлом и за отцом, закрепилась твердая репутация посредственности. Университет он также закончит со средним баллом В (четыре с минусом).

По результатам первой командировки в Турцию, где он сумел завербовать только двух турецких граждан, руководство резидентуры дало ему отрицательную характеристику, как негодному к оперативной работе в качестве вербовщика, и рекомендовало использовать на аппаратных (не оперативных) должностях в Лэнгли.

С 1972 года Эймс в ЦРУ занимался планированием и анализом чужих операций. И неожиданно для многих здесь руководство оценило по достоинству его усердие и аналитические способности.

Сначала его подключили к работе со знаменитым «Трианоном», завербованным в Колумбии советским дипломатом Огородником, у которого он был куратором вплоть до отъезда «Трианона» в Москву. После этого успеха он становится куратором другого агента ЦРУ – сотрудника Секретариата ООН Федоренко, осведомленного о переговорах по ОСВ–1, контакты с которым у Эймса переросли в дружбу и давали большую отдачу.

Так постепенно, набираясь опыта работы с реальными шпионами, Эймс оказался на острие всех операций, проводимых ЦРУ против СССР с территории США. В дальнейшем его использовали как оператора на контактах с заместителем Генсека ООН Шевченко и другими не менее важными агентами. (В период этой бурной деятельности Эймс познакомился с руководителем нью-йоркского корпункта «Правды» Томасом Колесниченко).

В 1981 году руководство ЦРУ настоятельно порекомендовало Эймсу выехать в командировку в Мексику, где он в течение нескольких лет безуспешно пытался завербовать заместителя резидента КГБ в Мексике по «КР» (контрразведке) Игоря Шурыгина. Однако руководство резидентуры ЦРУ, контролировавшее эту операцию, своевременно пришло к выводу, что скорее Шурыгин завербует Эймса, чем наоборот, и было принято решение отказаться от планов вербовки советского контрразведчика.

Неудача настолько надломила Эймса, что он замкнулся, стал пассивно относиться к своим обязанностям и пристрастился к спиртному. Это закрепило за ним репутацию любителя выпить лишнее, что, впрочем, в то время в ЦРУ не считалось криминалом.

Перед командировкой в Мексику Эймс развелся с женой из-за банальных семейных неурядиц и её нежелания ехать вместе с ним. Там он встретил Марию дель Росарио Касос Дупюи, атташе по вопросам культуры в посольстве Колумбии, происходившую из знатной колумбийской семьи, с которой у него в 1982 году начался бурный роман. Розалию не смутило то, что он является сотрудником разведки, но для начала семейной жизни она потребовала от него развода с первой женой.

В процессе бракоразводного процесса Эймс задолжал более 50 тысяч долларов и основательно запил, что, естественно, влияло на результаты работы. Начавшиеся конфликты с начальством в ЦРУ подтолкнули его к неожиданной мысли – отомстить своей разведке и заработать деньги.

Для этого он резко сменил свои приоритеты и отношение к роду деятельности в ЦРУ и настоял, чтобы начальство разрешило ему участвовать в операции «Кортшип», которую проводили совместно ЦРУ и ФБР против посольства СССР в Вашингтоне. Тогда спецслужбам США удалось завербовать в вашингтонской резидентуре КГБ подполковника Мартынова и майора Моторина.

Теперь на новом поприще Эймс мог официально встречаться с сотрудниками советского посольства с целью определения их пригодности для вербовки. Однако он отлично понимал, что советская разведка тоже будет изучать его. Эймс не был авантюристом, он был аналитиком. В создавшейся ситуации у него был только один выход – предложить свои услуги советской разведке.

И он остановил свой выбор на Сергее Чувахине, с которым был знаком уже полгода. Для этого он решился на отчаянный шаг – открыто пришел в советское посольство и передал охраннику конверт с предложением о сотрудничестве.

Предложение Эймса оказалось настоящим подарком для разведки КГБ. Работать с Эймсом стали лично руководитель резидентуры Станислав Андросов и его заместитель по «КР» Виктор Черкашин. На первой же встрече Эймсу были выплачены 50 тысяч долларов.

Всего за время работы на советскую разведку Эймс сдал всех агентов, завербованных ЦРУ с 1960 года, по разным данным, от 12 до 25 агентов, и заработал 2,7 млн долларов.

В КГБ подлинное имя агента знали только восемь человек. О нем не знали даже президент Ельцин и первый директор СВР Примаков. Такие меры предосторожности позволили Эймсу сотрудничать с СВР до 1994 года.

В 1997 году он был осужден на пожизненное заключение с конфискацией имущества, а его жена – на пять лет тюремного заключения.

Полковник ГРУ Геннадий Сметанин на пути к предательству также действовал решительно, хотя не сразу решился на подобный шаг. Он родился в бедной многодетной семье рабочего, поэтому сначала сделал главной целью в жизни – выбиться в люди любой ценой. Он хорошо учился в школе, закончил престижное Киевское военное училище, а затем Военно-дипломатическую академию. Побывал в короткой командировке за границей. С помощью начальника политотдела ВДА получил назначение в резидентуру ГРУ в Лиссабоне.

Сметанину и его жене очень нравилась жизнь на Западе. И в тот момент, когда он почувствовал, что дальнейших перспектив в службе на родине у него не предвидится, он легко сделал выбор в пользу реальных сиюминутных выгод и возможных последующих перспектив в случае предательства и бегства на Запад.

Его жена также охотно последовала за ним, став платным агентом ЦРУ («Колокол» и «Людмила»). Он выдал ЦРУ всех известных ему сотрудников и агентов КГБ и ГРУ, а также операции, проводимые лиссабонской резидентурой.

Сметанин был разоблачен военной контрразведкой, осужден и расстрелян, а жена приговорена к пяти годам лишения свободы.

Эймс сдал более десяти агентов, завербованных ЦРУ в советских спецслужбах, в том числе такого американского супершпиона, как генерал ГРУ Поляков.

Вызывает немало вопросов странный парадокс шпионских игр. При Андропове было мало разоблачений шпионов в ГРУ и почти не было серьезных разоблачений в ПГУ КГБ. В это время диссидентов перестали сажать, их профилактировали и выпускали за границу. Разоблаченному и приговоренному к смертной казни шпиону Филатову лично Андроповым смертная казнь была заменена на 15 лет тюремного заключения.

Однако спустя несколько лет, при демократе Горбачеве, откровенно заискивавшем перед Западом, в течение двух лет было расстреляно более десяти американских шпионов. В ГРУ – Сметанин, Поляков, Васильев, в ПГУ КГБ – Моторин, Мартынов, Полещук, Пигузов, Воронцов, Ветров, Варенник… Толкачев.

Никаких обменов, никаких помилований! Даже когда президент США Рейган лично попросил Горбачева обменять арестованного КГБ супер-шпиона Полякова, приговоренного к высшей мере наказания – расстрелу, Горбачев отказал ему, сославшись на то, что приговор уже приведен в исполнение.

Есть версия, что инициатором расстрелов шпионов при Горбачеве был Крючков, который хотел стать руководителем КГБ. Он также, докладывая на Политбюро об успешном разоблачении многочисленных американских шпионов, выдал это за успех внешней разведки (ПГУ), не сообщив о том, что данные были получены от Эймса (возможно, чтобы не расшифровать ценного агента?).

Но тем не менее остаются неясными роль и мотивы кровожадности Горбачева, который в это время уже откровенно действовал по указке Запада. Возможно, таким способом он маскировал свои подлинные намерения?

За несколько дней до ГКЧП Главком ВДВ Павел Грачев был вызван к председателю КГБ Владимиру Крючкову, и тот со свойственной аппаратному чекисту уклончивостью попытался прощупать его настроение.

– Понимаете, Павел Сергеевич, возможна такая ситуация… может возникнуть такая ситуация, – поправил себя председатель КГБ, – когда необходима будет поддержка вооруженных сил.

– Кому нужна будет такая поддержка, – пробурчал, не желавший вникать в нюансы, Грачев, но переспрашивать не стал.

Он изобразил на своем хитром лице предельное внимание и продолжил слушать дальше.

– Ну, не всех вооруженных сил, а потребуется конкретная поддержка части ВДВ… – уточнил Крючков.

– Я человек военный и должен понимать конкретную задачу: какая требуется поддержка и с какой целью? – уточнил Грачев, умело изображая непонимание.

– Ну, вдруг люди не поймут, что происходит в стране. Возникнет хаос, неконтролируемая ситуация. Нужно будет взять под охрану наиболее важные объекты. Вот я и пригласил вас для того, чтобы отработать возможный план мирного перехода власти от Горбачева к Политбюро в случае его невозможности продолжать работать.

Грачев напрягся, сообразив, что это было прямое предложение определиться, на чьей он стороне. За последние пару месяцев Грачев слышал подобные намеки неоднократно, и исходили они от людей с разных сторон. Он внимательно выслушивал их и никому ничего конкретно не обещал, отделываясь ни к чему не обязывающими сентенциями типа «Я человек военный. Мне прикажут – я исполню!» или «Армия всегда будет на стороне народа…»

Хотя раньше, еще совсем недавно, ответил бы: «Партия прикажет, я готов выполнить любое задание партии!»

Грачев не забыл текст присяги, которую принимал, но сейчас было совсем другое время. КПСС уже юридически не руководила государством и армией, поэтому он решительно возразил:

– Я о таких планах ничего не знаю!

Он ожидал, что Крючков растеряется, получив такой ответ, но оказалось, что он был готов к такому повороту событий. Военная контрразведка докладывала ему о контактах Грачева с Ельциным, о его встречах с другими политиками и о настроениях в армейской верхушке.

Его задачей было получить от Грачева формальное согласие на участие в подготовке к ГКЧП и тем самым связать ему руки.

– Ничего. Это не страшно. План – дело серьезное. Мы вам дадим еще двух человек. Поедете в лес, в нашу загородную резиденцию. Там вам никто не будет мешать, составьте план возможных действий, заодно и отдохните.

Грачев хотел что-то сказать или возразить, но Крючков остановил его властным поднятием руки.

– Всё. Решение принято и согласовано с вашим руководством. Приступайте к работе!

Он вызвал по селектору помощника и распорядился:

– Проводите генерала к Карпову, он знает дальнейший порядок действий…

На загородной даче КГБ официантка заботливо накрывала стол, а в соседней комнате их уже ждала работа – из нескольких документов о силовом переходе власти, в основном на примерах стран Африки и Латинской Америки, надо было выбрать подходящие варианты и составить четкие план действий, адаптированный к местным условиям.

Но уже первые часы работы показали, что применить в СССР образцы действий латиноамериканских хунт не получится. Народ не тот, армия не та, и ситуация нетипична.

Сотрудники КГБ вначале взяли инициативу на себя, читали документы вслух, искали аналоги в компьютере и пытались вычленить подходящие моменты, лишь иногда молча поглядывая на генерала. Грачев также молча наблюдал, не особенно вникая в существо их поисков. Когда заканчивали обсуждать очередной абзац, обязательно спрашивали его мнение:

– Этот абзац подходит? А этот?

Грачев отвечал уклончиво и односложно:

– Мне кажется – туфта!

Но сам Грачев от конкретных предложений по разработке плана решительно уклонялся. Считал, что раз это их идея, пусть роют землю сами, а его дело – оценить реальность с точки зрения тактики применения войск в нестандартных ситуациях.

Так, упорно и безрезультатно, они проработали трое суток. В итоге Грачев настоял, что роль ВДВ в чрезвычайных ситуациях должна была заключаться в том, чтобы при благоприятном развитии обстановки войти в Москву и взять под охрану основные здания и объекты.

– Чтобы не разрушили и не разграбили, как в 1917 году, – с юмором заметил он.

Грачев осторожничал и, чтобы не попасть впросак, зондировал мнение своих коллег по поводу применения войск в случае обострения ситуации. За плечами у многих армейских генералов были принесшие сомнительную славу акции по разгону националистических митингов в Тбилиси, Вильнюсе…

В итоге Грачев за спиной КГБ уже договорился с Громовым и Лебедем, что они (читай – ВДВ и Внутренние войска МВД) больше не будут участвовать в кровавых разборках.

Однако уклоняться от реального участия в деятельности ГКЧП ему становилось всё труднее. Команда захватить Белый дом последовала вечером 17 августа. Грачеву позвонил его непосредственный начальник – заместитель министра Ачалов (зять начальника Академии генерала армии Гудзя, а жены Гудзя и бывшего министра обороны маршала Соколова были родными сестрами):

– Ситуация складывается так, что надо будет захватить Бориса Николаевича.

Грачев ответил традиционно:

– Давайте письменный приказ. Может быть кровь…

Ачалов пообещал, что письменный приказ будет. В ответ Грачев заверил, что письменный приказ выполнит, но тут же поехал в штаб ВДВ, чтобы посоветоваться со своими заместителями. И вместе они решили, что какой бы приказ ни был, кровь не проливать и ничего не штурмовать.

Когда к ним в штаб ВДВ приехал советник Ельцина Скоков, Грачев осторожно попросил его:

– Передай Борису Николаевичу, даже если будет приказ, штурмовать вас я не буду. Потому что если прольется кровь, то окажется, что я – главный боевик. Мне погибнуть запросто, но у меня есть семья, дети.

Скоков поблагодарил и уехал.

Таким образом, накануне августовских событий Ельцин из многих источников знал, что приказы ГКЧП не будут выполняться буквально. Но кто мог это гарантировать? Ни ГКЧП, ни Ельцин тогда этого не знали…

Три дня, с 21 по 23 августа, решили всё – исход противостояния ГКЧП и Белого дома, судьбу власти в СССР, которая затерялась в треугольнике Горбачев – ГКЧП – Ельцин, и, как результат, – судьбу страны – СССР, России и людей, проживавших в некогда великой стране.

Фактически Белый дом был единственным реальным очагом сопротивления. План захвата здания и ареста руководства России существовал, но ГКЧП не решался на штурм здания. Это неизбежно привело бы к кровопролитию и гибели гражданского населения.

В это время Белый дом, наоборот, готовился к штурму. Коржаков даже разработал несколько вариантов эвакуации президента. Руцкой впоследствии утверждал, что Ельцин очень боялся и прятался в бункере под Домом Советов при появлении очередного слуха о начале штурма. В ночь на 20 августа его разбудили, полусонного посадили в машину и хотели вести в американское посольство, но он категорически отказался.

Руцкой считает, что президент хотел бежать, и обвиняет Ельцина в сотрудничестве с ЦРУ, которое в те дни предоставляло ему спецаппаратуру, позволяющую прослушивать переговоры ГКЧП с командующими военными округами и даже включаться в них.

Но приказ о штурме так и не был отдан по ряду причин. Группы спецназа КГБ, МВД и армии, долгое время не получавшие четких указаний, в итоге отказались участвовать в операции. Генерал Громов, командовавший внутренними войсками, убеждал министра МВД Пуго отказаться от планов штурма и сообщил в Белый дом, что такая операция готовится. Генерал Грачев направил в расположение Белого дома генерала Лебедя, чтобы известить российское руководство о часе нападения, и договорился с Главкомом ВВС Шапошниковым, что если ГКЧП начнет штурм, то два самолета будут бомбить Кремль.

Маршал Ахромеев перед смертью написал письмо Горбачёву, в котором объяснил свою поддержку ГКЧП: «…начиная с 1990 года, я был убежден, как убежден и сегодня, что наша страна идет к гибели. Вскоре она окажется расчлененной. Я искал способ громко заявить об этом. Посчитал, что мое участие в работе “Комитета” и последующее, связанное с этим разбирательством, дает мне возможность прямо сказать об этом…»

В итоге Грачев позвонил напрямую министру обороны Язову с требованием разъяснить план дальнейших действий.

– Да пошли они на х… – ответил Язов. – Я больше в этом дерьме не участвую.

Грачев понял эту реплику как приказ непосредственного начальника и начал вывод войск из столицы. Такой вариант его устраивал.

Поняв, что их планы провалились, члены ГКЧП срочно вылетели в Форос, к Горбачеву, чтобы внести ясность в ситуацию и попросить у него защиты.

Кажется невероятным, но Ельцин перед этим лично позвонил членам ГКЧП и сказал, чтобы они вылетели в Форос за Горбачевым. Однако Горбачев не стал разговаривать с путчистами, побеседовал только с Лукьяновым и Ивашко, обругал их за предательство и вылетел в Москву на самолете вице-президента Руцкого. Сойдя с трапа во Внукове, он поблагодарил «российское руководство».

Члены ГКЧП были арестованы по прилете во Внуково. Министр обороны Язов в аэропорту заявил, что он чувствует свою вину за случившееся перед Раисой Максимовной…

Вечером 21 августа путч был закончен.

Ахромеев и члены ГКЧП оказались правы в своих оценках. Советский Союз распался, и ГКЧП своими действиями только ускорил этот процесс. После путча все республики СССР, следуя примеру Украины, заявили о своей независимости. Подписание Союзного договора сорвалось, и СССР прекратил свое существование. Хотя ряд бывших сотрудников правоохранительных органов считают, что юридически СССР продолжает существовать, и они приводят свои аргументы.

Время показало, что исход августовских событий мог бы быть иным – случись путч годом раньше, его организаторы одержали бы верх…

О причинах распада СССР сказано много, но со временем всплывают новые подробности, проливающие свет на авторов и исполнителей этого трагического акта истории. Известно, что историю делают люди, а ими кто-то управляет, но те, кто управляет, делают это с выгодой только для себя.

Снова и снова возникает сакраментальное – ищи, кому выгодно!

И в первую очередь искать обязаны те, кто обеспечивает безопасность государства – в СССР и России это гарант конституции президент и органы безопасности КГБ-ФСБ.

Принято считать, что СССР надорвался в гонке вооружений, навязанной ему США и НАТО. Советский Союз тратил на нужды обороны 88 копеек из каждого рубля, поступающего в бюджет. Кульминацией противоборства в холодной войне стал сговор США с арабскими производителями нефти, искусственно опустившими цену нефти до 8–9 долларов.

В этот момент Горбачев стал идти на серьезные уступки США по всем направлениям внешней и внутренней политики, рассчитывая, что Запад поможет займами, но получил дружный отказ даже от Германии, которой позволил объединиться.

Кризис в экономике обострил в СССР внутренние противоречия: в магазинах были пустые прилавки, а межнациональные отношения искусственно подогревали националисты и иностранные спецслужбы. Нечистоплотные политики в республиках предлагали найти выход в разделе страны на самостоятельные государства, в надежде, что смогут гораздо лучше выжить в одиночку.

Развалить СССР у них получилось, при активной поддержке все того же Запада. А вот выжить – не очень!

«Злейший друг» России Бжезинский признавал, что позиция Украины, решительно заявившей о независимости и одновременно самостоятельно заменившей командование советскими войсками на своей территории на украинское, а также упорно не желавший компромисса в Беловежской Пуще Кравчук, привели к тому, что её примеру вскоре последовали и остальные республики.

Единственным, кто держался до конца, стал президент Казахстана Назарбаев, который не поехал в Пущу, несмотря на неоднократные приглашения Ельцина. Дальнейший ход событий показал, что он делал это не потому, что Горбачев пообещал ему пост премьер-министра, а из убеждения в необходимости сохранения Союза.

После подписания соглашения о создании СНГ Ельцин первым делом позвонил Бушу-старшему, который сразу взял трубку, а Шушкевич позвонил Горбачеву, которого долго не могли найти. Буш выразил удовлетворение принятыми в Беловежской Пуще решениями.

Странно, но в этот момент Горбачев вспомнил о многократно преданной им армии. Он настойчиво обзванивал командующих военными округами, но его никто не поддержал… Армия, которую он шельмовал и разваливал, ему уже не верила и не простила.

В конце декабря 1991 года Россия стала правопреемником СССР в ООН, сохранив статус державы, обладающей ядерным оружием, и права на всю зарубежную собственность СССР, а также взяв на себя обязательства по всем зарубежным долгам СССР.

В 1990 году, после выпуска из ВАГШ, Грачев стал первым заместителем Главкома ВДВ и вскоре командующим, сменив на этом посту Ачалова.

В 1991 году, в дни ГКЧП, он ввел в Москву десантную дивизию и получил от министра обороны Язова приказ взять под охрану Белый дом и арестовать Ельцина, однако приказ при молчаливом содействии своего воспитанника и заместителя командующего ВДВ Лебедя не выполнил, изменив присяге. Это был его первый шаг генерала, «боевика», как он себя называл, в большую политику, которая потом уже не отпускала его.

Аналитики теперь считают, что не было бы перехода на сторону демократов Грачева, не было бы и Ельцина. Шесть лет он был рядом с Ельциным, был ему верен, сделав своим принципом и девизом «Президент всегда прав!». Лишь после увольнения с поста министра обороны в 1996 году он посчитал, что Ельцин его предал, но и тогда принял обет молчания: «10 лет молчать буду…»

Вторым его рубиконом было подавление восставших парламентариев и расстрел из танков Белого дома в 1993 году. И здесь Грачев выполнил волю Ельцина, правда, заставив его письменно подписать приказ о стрельбе боевыми снарядами на поражение. Потом он заявит, что тем самым предотвратил в России гражданскую войну.

Во всех случаях военная контрразведка по приказу ГКЧП и исходя из складывающейся оперативной обстановки вела сложную игру с Грачевым и Лебедем, пытаясь выяснить их намерения и склонить к принятию правильных с точки зрения безопасности государства решений. В этом участвовали руководители 3-го управления во главе с адмиралом Жардецким и кураторы Сухопутных войск из Второго отдела и лично прикомандированный к начальнику Генштаба генерал Люткин, который был мастером интриги.

Но у генералов-десантников тоже имелся немалый негативный опыт взаимодействия с партийными и правоохранительными органами, когда во время подавления межнациональных конфликтов в Прибалтике и Закавказье власть неоднократно их использовала и подставляла. Кроме того, в 1991 году у них было немало собственных информаторов в Кремле и в спецслужбах, и эта противоречивая и постоянно меняющаяся информация позволяла им хитрить, лавировать между противоборствующими сторонами, временами занимая выжидательную позицию.

В итоге они переиграли всех, в том числе и своих непосредственных начальников министра обороны Язова и его заместителя «по перевороту» генерала Ачалова, и своевременно перешли на сторону победившего Ельцина. Это была их бесспорная победа, но только тактическая. Они получили должности, звания и обещания, но затем в очередной раз были использованы новой властью, обмануты и закономерно закончили свой путь побежденными более вероломными подельниками.

В отношении Грачева сомнительна не только его роль в событиях августа 1991 года, но также и замысел КГБ по его включению в разработку сценария ГКЧП. Конечно, Грачев был специалистом по применению сил ВДВ в разрешении внутригосударственных конфликтов, но далеко не самым сведущим. Возможно, в действительности руководство КГБ рассчитывало, что, показывая ему замысел операции, они смогут незаметно и тонко обработать Грачева и подготовить его к исполнению определенной роли, когда он сам должен будет решать, чьи приказы и как ему выполнять. Возможно, чтобы снять с КГБ ответственность за использование армии в подавлении оппозиции.

В результате оказалось, что танки к Белому дому были направлены целиком по инициативе Грачева, который на совещаниях у министра обороны Язова предлагал самые крутые меры, о которых по телефону немедленно докладывал Ельцину. За время общения с сотрудниками КГБ Грачев точно оценил ситуацию: если победит ГКЧП – получится, что он первым окружил гнездо сопротивления; если побеждает Ельцин – он первым пришел к защитникам Белого дома на помощь.

Через несколько лет, в декабре 1994 года, началась первая чеченская война, которую многие связывают с именем Грачева, ставшего уже министром обороны. Он имел неосторожность в начале боевых действий сказать, что «мог бы взять Грозный одним десантным полком», а когда положил там тысячи бойцов – что «они умирали с улыбкой на лице». Этого многие военные и родители погибших не забыли и не простили ему.

Спустя десять лет Грачев стал делиться с журналистами воспоминаниями и сообщил, что в 1994 году его предали военные. Отчасти он прав. От предложения возглавить группировку сил в Чечне отказались три его заместителя и Главком Сухопутных войск Семенов, который объяснил, что у него жена чеченка и сам он родом с Кавказа. Командующий СКВО Матюхин вроде бы согласился, но в первый же день войны повел себя столь неадекватно, что был отправлен в госпиталь. Последний, кому предложил эту должность Грачев, был заместитель Главкома Сухопутных войск Воробьев, который отказался категорически, заявив, что войска не готовы.

Грачев знал об этом, знали и все остальные военачальники. Это была пресловутая объективная реальность – армия была развалена: плохо вооружена, не обучена, многократно подставлена и обманута прежней властью и деморализована демократами. Её большие генералы наверху отказались воевать в Чечне вопреки элементарным требованиям присяги, а младшие командиры не отказались и вынуждены были проливать кровь, хотя и не имели боевого опыта.

Грачев лично возглавил боевые действия и получил то, что и следовало – жесточайшее поражение. В Грозном ослабленной российской армии противостояли 10 тысяч до зубов вооруженных боевиков, столько же ополченцев и отдельных воинов ислама.

Сегодня очевидно, что Грачев в 1991 году поддался обаянию Ельцина и принял его сторону вопреки присяге. Но не надо быть наивными, Грачев все просчитал и принял решение обдуманно и получил в награду за предательство должность первого министра обороны России, ордена и власть, а в придачу расплату – в итоге его предали все. В 1996 году Ельцин спокойно уволил непопулярного министра обороны, проигравшего войну, когда ему для победы на президентских выборах немедленно нужен был мир в Чечне.

Однако по большому счету еще в 1991 году Грачев выбрал дорогу в Штаб демократов и олигархов. Этот же Штаб во главе с Березовским и убрал его, опасаясь возможной нелояльности в критической ситуации. Кто предал однажды, тому веры нет!

Впрочем, Ельцин и Штаб олигархов точно так же предали и Лебедя, предавшего Грачева. (Его крылатую фразу «Двум птицам в одном курятнике тесно!» запомнили многие.)Сам Лебедь, не колеблясь, предал своих избирателей, поверивших его патриотическим заявлениям, сняв свою кандидатуру на втором туре голосования в пользу Ельцина. За это Ельцин дал ему обещанную должность заместителя Секретаря Совбеза и одновременно своим указом наделил неограниченными полномочиями – принимать любые решения от имени президента.

Лебедь уже мнил себя президентом, но Ельцину и олигархам в таком качестве он никогда не был нужен. Загнанную лошадь пристреливают. Лебедя сослали губернатором в Сибирь, где он вскоре «случайно» погиб, что было выгодно слишком многим…

После увольнения с поста министра обороны Грачев еще рассчитывал подняться как политическая фигура, даже отказался от назначения послом в страны Африки и Латинской Америки. Однако ему пришлось довольствоваться должностью советника в Росвооружении. Через несколько лет его попросили и оттуда, и он устроился советником на Омский оборонный завод.

Постепенно, когда его бросили почти все, он решил, что настало время рассказать правду о своей роли в событиях, произошедших в девяностые годы. Он написал мемуары, которые вскоре должны были выйти в свет, но не вышли. По закону жанра, как многие преданные предатели, он умер при странных обстоятельствах… Мемуары в отредактированном варианте вышли потом.

В 1991 году генерал Ачалов (зять бывшего министра обороны Соколова) был назначен заместителем министра обороны. Руководители будущего ГКЧП рассчитывали, что он в решающий момент сможет с помощью ВДВ нейтрализовать выступления лидеров оппозиции и арестовать Ельцина.

Накануне ГКЧП, когда нового Главкома ВДВ Грачева также привлекли к разработке плана участия войск Московского военного округа и ВДВ для поддержки действий ГКЧП, он еще не определился окончательно, но «душой» уже был на стороне Ельцина.

Он регулярно встречался с ним в неслужебной обстановке, вместе с женой бывал в гостях у него на даче. Что они обсуждали, пока дочь Ельцина Татьяна готовила Грачеву его любимые водочные коктейли? Знала ли об этом военная контрразведка и Крючков, как глава всемогущего ГКЧП? О контактах – несомненно, а об их содержании – сомнительно…

Хотя такие серьезные, не будет преувеличением сказать, СУДЬБОНОСНЫЕ обстоятельства они обязаны были знать и учитывать! К сожалению, тогда и сейчас в правоохранительных органах многие сомневаются, имеют ли право российские спецслужбы «следить» за военачальниками. Слежка слежке рознь…

Грачев был хитрым, но недальновидным, со временем он расслабился и написал мемуары, в которых приоткрыл немало интригующих моментов в новейшей истории России. Странная вещь – в последнее столетие появилась опасная закономерность: как только известные личности узнают много лишнего и начинают писать откровенные мемуары, они быстро и при сомнительных обстоятельствах уходят из жизни.

И такие разные люди – Ахромеев и Гайдар, генералы Гусев и Баранников, Пол Хлебников, написавший о Березовском, и Березовский, написавший покаянное письмо (с приложением?) президенту России Путину…

В мемуарах Грачев поведал, что в августе 1991 года, накануне ГКЧП, на даче у Ельцина собрался узкий круг единомышленников – человек шесть-семь. Чтобы никто их не услышал, они отошли подальше в лес. Здесь они (Павел Грачев, Александр Коржаков, Андрей Козырев, Виктор Баранников, Юрий Скоков и другие…) нашли в лесу автомобильную покрышку, разложили на ней выпивку и закуску. Учитывая, что выпить они были не дураки, понятно, что на покрышке все это богатство не уместилось и не пропало зря…

Под такое дело и мысли появились соответствующие. Борис Николаевич после третьей неожиданно для всех предложил:

– Обстановка в стране непонятная. Михаил Сергеевич некстати заболел. Политбюро осталось без руководителя. И в народе начинается какое-то брожение… – он выразительно изобразил в воздухе свою знаменитую загогулину.

Начало было интригующее. Все понимающе переглянулись и продолжали внимательно слушать оратора.

– Нам надо держаться вместе, так сказать, одной командой… давайте брататься. Я в жизни никого из вас никогда не кину! – Ельцин вопросительно посмотрел на собравшихся, которые одобрительно закивали головами в знак согласия, и продолжил: – А чтобы в команде не завелся предатель, – он вновь угрожающе окинул соратников взглядом, – мы сейчас поклянемся на крови!

И поклялись. Взяли нож, поочередно порезали друг другу руки и слизывали кровь…

А потом он их кинул. Всех до одного! И многих других из своего ближнего окружения тоже…

На календаре значился 1991 год. После этого по печальной традиции почти каждый август года приносит России несчастья. Заканчивался 1991 год тоже трагически. Развалился Советский Союз, были ликвидированы ненавистные пришедшим к власти демократам КПСС и КГБ. В стране царила разруха в экономике и в головах. Одни хотели дорушить всё до самого основания и дальше, другие хотели порядка и сделать «как лучше». Получалось «как всегда» и даже хуже. И никто не знал, что будет с ними и со страной дальше…

А впереди был мистический 1993-й и далее – сумасшедшие девяностые. Но тогда все жили сегодняшним днем. Наблюдали, обсуждали, удивлялись и надеялись, что впереди «свет в конце туннеля».

Накануне в гости к полковнику Дмитриеву приехал из Свердловска полковник Волин. Дмитриев еще служил в обновляемом ФСБ, Волин – в безвластной при перманентно сменяющихся министрах обороны Военной прокуратуре.

Как водится, выпили в меру сил, возраст-то и здоровье уже были не те, не до гусарских подвигов. Зато наговорились вдоволь. Говорил в основном Николай. Он поведал старому другу о делах минувших дней, связанных с Ипатьевским домом и прочей мистикой.

Николай во всех подробностях рассказал Виктору историю с Ипатьевским домом, которая начиналась на глазах у его отца, а закончилась тем, что его сыну Николаю пришлось участвовать в качестве судебно-медицинского эксперта в работе комиссии по установлению подлинности останков царской семьи, обнаруженных в шахте под Екатеринбургом.

– А ты как там оказался? – удивился Виктор.

– Давно мы не встречались! Ты совсем отстал от жизни. Я ведь, как ты помнишь, не очень был склонен к работе особиста. Не интеллигентное это дело. После истфака Свердловского госуниверситета, где мне нравилось копаться в исторических архивах, исследовать события прошлого, писать стихи, встречаться тайно с агентами в военной форме – сам понимаешь, это не моё…

– Да, я до сих пор вспоминаю, как ты «охмурял» девчонок в Новосибирске своими эпатажными стихами:

Хочешь – шар земной

Положу на язык, как мороженое?

Хочешь, стану я, как Луначарский,

Немного лысый, но зато здорово умный!..

– Открою секрет, это были не мои стихи. И еще покаюсь, мне больше нравились твои стихи, но я никогда не говорил об этом. Это ведь я «украл» перед выпуском твою тетрадку со стихами и увез её в Свердловск на память. К сожалению, потом она потерялась. Извини, дружище, в оправдание скажу, что это можно расценить как признание твоего таланта – ненужные вещи не крадут. Крадут всегда только ценное! – без особого сожаления, с долей черного юмора признался Николай.

– Ладно, как говорит сейчас молодежь, проехали! – вынужден был согласиться Виктор.

– А ты стихи сейчас пишешь? – с интересом спросил Николай.

– Стихи сейчас не пишу. Издал несколько небольших книг. И на этом «завязал» с лирикой. Жизнь нас всё больше склоняет к прозе. Балуюсь публицистикой, подумываю о прозе… Да ладно об этом… Расскажи, чем закончилась эта экспертиза царских останков?

Виктор, конечно, был удивлен неожиданным признанием Николая, что это он взял тогда его тетрадь со стихами, он думал, что она просто потерялась. Впрочем, что взять с интеллигентов. Николай был именно интеллигентом, он заметно выделялся среди слушателей школы КГБ тем, знал об истории страны больше других и интересовался не столько будущей работой в военной контрразведке и перспективами собственной карьеры, сколько общечеловеческими проблемами.

– Так вот, проработав год в особом отделе, я перевелся в следственный отдел УФСБ и стал специализироваться как криминалист. Эта работа больше мне нравилась, чем бегать за солдатами и делать мелкие пакости офицерам. Поступил в заочную аспирантуру и защитил кандидатскую диссертацию, потом перевелся в Военную прокуратуру, там защитил докторскую, читаю лекции…

– И продолжаешь охмурять юных студенток!

– Не без того… Но в комиссию меня включили, как признанного специалиста-эксперта. Всё-таки доктор наук.

– И что ты можешь сказать старому другу как признанный специалист? Я слышал, что наша церковь до сих пор не признала останки царской семьи подлинными, хотя и канонизировала их в качестве мучеников.

– Комиссия рекомендовала признать их подлинными и такое предложение направила на международную экспертизу, но я не уверен, что это правильно, и написал особое мнение. Однако, насколько мне известно, особое мнение к заключению не приобщили.

– Словом, всё, как всегда. – Его подозрения подтвердились лишний раз.

– И не только у нас! Я и раньше говорил, что вся гниль идет из Москвы и из Питера! Ты объясни мне, что творится с нашими коллегами из КГБ? Особенно у вас в Москве! – с обидой и недоумением спросил Волин.

Он сам был подвержен «демократическим» веяниям, ходил на митинги в их рядах, но не настолько, чтобы оправдывать очевидное предательство сотрудников КГБ.

– Это ты о Калугине? – уточнил Дмитриев.

– И не только…

– Да с Калугиным вырисовывается такая картина.

Виктор достал из серванта подборку газетных материалов и ксерокопии машинописных материалов и стал читать:

«Олег Калугин родился в 1934 году в Ленинграде в семье работника НКВД (охрана руководителей Ленинграда). В 1958 году окончил филфак ЛГУ… – совсем как ты, – усмехнулся Виктор и продолжил: – …где уже на 5-м курсе стал сотрудником КГБ, чтобы иметь возможность по студенческому обмену поехать на стажировку в Колумбийский университет США.

Вернувшись из заграницы, работал в Комитете по радиовещанию. Затем снова был направлен в Америку, где в посольстве СССР в Вашингтоне работал вторым (должность заместителя резидента КГБ), затем первым секретарем (резидент разведки?). Блестящая карьера!

В 1970 году он вернулся в СССР и был назначен заместителем начальника Управления «К» ПГУ (внешняя контрразведка), где сразу отметился карьеристской инициативой – способствовал устранению неугодного ему секретаря парткома Управления Штыкова, который критически отзывался о целесообразности изучения и конспектирования трудов Брежнева. Поле этого в 1972-м стал руководителем Управления «К» ПГУ. В 1974 году в сорок лет получил звание генерал-майора.

В 1980 году в связи с участившимися провалами зарубежной агентуры и побегами офицеров КГБ на Запад в отношении него возникли обоснованные подозрения. Тем не менее его не уволили, а назначили с понижением – заместителем начальника УКГБ в Ленинград.

Жил он там без семьи, ни с кем из сотрудников местного КГБ не сближался».

– Я слышал, что есть версия – якобы там он контактировал с резидентурой ЦРУ в Ленинграде. Похоже, что жизнь в тот период у него была не из радостных. Когда два командированных из Москвы генерала КГБ после его отъезда пришли на служебную квартиру Калугина, то обнаружили во всех углах кучи пустых бутылок. Он даже не удосужился всё это перед отъездом убрать… Об этом мне лично рассказал недавно один из этих генералов. Фамилию называть не хочу, – глубокомысленно прокомментировал Дмитриев.

– Согласен. Конспирация и секретность в условиях, когда все в стране предано и продано, выглядит очень уместно, – посмеялся над его щепетильностью Николай.

В действительности в 1987 году, когда данные о подозрительных контактах Калугина с ЦРУ стали серьезными, он был переведен в резерв КГБ, а в 1989 году уволен в запас по возрасту. При увольнении у него было 22 правительственные награды!

Казалось бы, в этой ситуации он должен был вести себя осмотрительно, но шальные ветры перестройки, ожидание перемен и пьянящее чувство свободы толкнули его на отчаянный шаг. Уволившись из КГБ, Калугин примкнул к «Демократической России», где руководство состояло из диссидентов и махровых антисоветчиков. При их поддержке он был избран депутатом Верховного Совета, где занялся публичной критикой КГБ.

Чего он хотел добиться? Возможно, Калугин и сам не мог ответить на этот вопрос. Но в то время он открыто претендовал на один из руководящих постов в КГБ и написал Горбачеву письмо, где предлагал реформировать КГБ, немедленно провести его деполитизацию и департизацию, ликвидировать систему политического сыска.

Однако вместо этого основные усилия Калугин направил на разоблачение деятельности КГБ. В частности, сообщил в СМИ о пытках при допросах десятков сбитых во Вьетнаме американских летчиков, которых якобы допрашивал лично. Раскрыл данные о деятельности внешней разведки и каналах, по которым в Западную Европу доставлялись оружие, снаряжение и документы. Рассказал подробности о сотрудничестве с разведками соцстран. Сообщил сенсационные данные о том, что советские ученые по заданию спецслужб готовили взрыв на дне океана вблизи Калифорнии с целью спровоцировать катастрофическое землетрясение в США.

В 1990 году Указом Президента за действия, порочащие честь и достоинство сотрудника органов госбезопасности, он был лишен звания генерал-майора и наград. Прокуратура возбудила в отношении него уголовное дело по факту разглашения гостайны.

– Как ты оцениваешь всё это с позиций доктора юридических наук? – поинтересовался Дмитриев.

– Как непоследовательные с политической точки зрения действия, но юридически вполне адекватное предательство…

– Вот так у вас, юристов, всегда: с одной стороны, с другой стороны, а посредине – задница… – ответ очень не понравился Виктору.

– Что ты от меня хочешь? Это самое – задница – в нашей любимой Отчизне сейчас торчит везде…

– А дальше ты всё знаешь из прессы. После августа 1991 года Ельцин вернул ему генеральское звание и все награды и прекратил уголовное дело. Калугин еще около трех месяцев работал советником председателя КГБ Бакатина. Наверняка смог немало секретов узнать, а компроматериалы на себя уничтожить. Вот таков наш коллега-генерал!

– Он хотя и генерал, но не наш – бывший! – уточнил Волин.

– Это ты точно подметил – бывший! Но ты еще не знаешь, что творилось в Москве в августе 1991 года. Я в это время сутками дежурил на объекте. Подпитывал руководство свежей оперативной информацией, сообщал им новости из Генштаба и из Белого дома и для себя чисто автоматически делал записи в блокноте, который у меня сохранился. Однако, может, на сегодня хватит? Попробуем заснуть, а завтра после работы я тебе покажу этот дневник. Там есть очень интересные конкретные факты, причем зафиксированные по часам и минутам, – предложил Виктор.

– Как юрист и историк, я оцениваю твой дневник как важный исторический документ, почти как пещерный манускрипт, – зевая, согласился Николай.

– Почему пещерный? – удивленно спросил Виктор.

– Как историк, поясняю, потому что после августа 1991 года мы с тобой, как и все бывшие советские люди, живем уже в другой исторической эпохе. О социализме и коммунизме можно забыть, а как это дело будет называться потом, узнают только наши потомки, – охотно прокомментировал Николай.

– Ну, о новой исторической эпохе для России ты, возможно, и прав, а насчет социализма и коммунизма – это еще посмотрим…

Разве могли они тогда знать, что впереди их ждут лихие девяностые годы, когда страна распадется, КГБ ликвидируют, а подъемный кран для снятия памятника Дзержинскому любезно предоставят американцы, что вместо КПСС возникнет несколько жалких пародий на неё.

Что номенклатура назовет себя элитой и превратится в олигархов, что по числу миллиардеров Москва займет первое место в мире и среди них будет немало бывших сотрудников КГБ и их агентов, но что всё это не принесет счастья и процветания народу.

Что страна потеряет все достигнутые за годы СССР достижения в науке, культуре, образовании и медицине и перестанет быть империей, равновеликой США.

Что между богатыми и бедными возникнет колоссальная пропасть, в которую рухнут надежды на единство нации.

Что армия и ФСБ в течение двадцати лет – от перестройки до «перезагрузки» – будут бесконечно реформироваться, но уцелеют и что на встрече с ветеранами КГБ один из руководителей военной контрразведки мрачно заметит:

– Сейчас у нашей армии главный враг – министр Сердюков.

Что пройдет год и Сердюков будет уволен в связи с коррупционным скандалом, а Российская армия и флот проведут серию учений на южных окраинах страны и в Средиземном море, продемонстрировав Западу, что после Югославии и Ирака, Грузии, Ливии и Сирии Россия отступать больше не собирается.

Впереди Россию ждали конфликт на Украине, присоединение Крыма, борьба за мир и свободу в Новороссии, агония и санкции Запада.

Россия снова начнет таинственно «сосредотачиваться»…

В третьей и четвертой книгах серии «Бывших не бывает» (третьей – «Обратная сторона» и четвертой – «Так надо») речь пойдет о противоборстве КГБ и других спецслужб России с иностранными разведками после 1991 года. О событиях августа 1991-го и октября 1993 года, о многочисленных тайных списках и интригах накануне смены власти в 2000 году, о новых крупных шпионских скандалах и возмездиях за предательство, о закономерностях тайных войн, о старых и новых героях невидимого фронта.

Р.S. Кстати, о бывших – самой яркой и убедительной иллюстрацией к повествованию может служить сопоставление списков героев спецслужб, предателей и авантюристов в их рядах.

Берзин Ян Карлович (Петерис Янович Кюзис) – (13.11.1989–29.07.1938). В 1920–1930 гг. создал и руководил исключительно эффективной разведывательной сетью в мире. Вице-консул в Шанхае, резидент разведки в Пекине, Харбине и Стамбуле, заместитель руководителя Особой группы по подготовке стратегической агентуры при председателе ОГПУ – таков далеко не полный перечень его деятельности в разведке. Его воспитанниками были Зорге, Маневич, Радо и другие. Казнен в 1938 году.

Зорге Рихард, «Рамзай» (11.11.1998–07.11.1944), выдающийся разведчик, был вхож в высокие круги нацистской Германии, спортсмен, обладал многими качествами супермена, был завербован советской нелегальной разведкой в 1924 году, «истинный ариец», член НСДАП, помощник, пресс-секретарь и личный друг посла Германии в Японии Отта, создатель разведывательной сети в Японии, сообщил советской разведке о политике и военных секретах высшего руководства Японии, подробно – о планах нападения на СССР 22 июня 1941 года. К сожалению, ему не поверили, и не ему одному…

Спровоцировал нападение Японии на базу американского флота Перл-Харбор.

Зорге считал себя неуязвимым, но злоупотреблял спиртным, был неразборчив в связях с женщинами, в том числе с женой друга – германского посла в Японии Отто, что вызывало обеспокоенность руководства разведки в Москве. Слабо поддерживал конспирацию в резидентуре. Сначала провалился один агент, за ним остальные. 17 октября 1941 года он был арестован, в 1943 году состоялся суд и 7 ноября 1944 года Зорге был казнен. В СССР Хрущевым ему было присвоено звание Героя Советского Союза посмертно.

Штирлиц – Легенда. Литературный герой романов Юлиана Семенова. Собирательный образ советских разведчиков, работавших против фашистской Германии в годы ВОВ. Известен также как Максим Максимович Исаев, Всеволод Владимирович Владимиров. Прототипами могут служить:

Прототипы: Рихард Зорге. Завербованный советской разведкой сотрудник 4-го отдела РСХА (гестапо) гауптштурмфюрер СС Вилли Леман (агент «Брайтенбах»). В декабре 1942 года был арестован и расстрелян, т. к. его радист под наркозом заговорил о шифрах. Нацисты скрыли факт предательства высокопоставленного сотрудника СС, даже жене сообщили, что он погиб, попав под поезд.

Исай Исаевич Боровой, живший в Германии с 1920 года и работавший в ведомстве Гиммлера. В 1944 году арестован, в 1953 году был свидетелем обвинения на процессе по делу Берии. Брат Сергея Михалкова – Михаил Михалков, который служил в особом отделе Юго-Западного фронта, в 1941 году попал в плен, бежал и работал в тылу врага как агент-нелегал, добывая важные оперативные сведения для разведки Красной Армии. В 1945 году перешел линию фронта в немецкой форме, был арестован, отбыл пять лет в заключении. В 1956 году реабилитирован.

Маневич Лев Ефимович, псевдоним «Этьен» (20.08.1998–11.05.1945), полковник, нелегал военной разведки, Герой Советского Союза (посмертно), с середины 20-х годов на начала 30-х неоднократно выезжал в заграничные командировки для выполнения разведывательных заданий. В 1936-м был арестован итальянской фашистской контрразведкой и приговорен к длительному сроку тюремного заключения. В 1943 году был передан гитлеровцам и содержался в концлагерях Маутхаузен, Мельк и Эбензе. В концлагере он находился под именем полковника Старостина, вел себя героически. Был освобожден 6 мая 1945 года американскими войсками и вскоре умер. Похоронен в небольшом австрийском городке Санкт-Мартине.

Шандор Радо, «Дора» (05.11.1899–1981), с 1935 года он сотрудник военной разведки, руководитель телеграфного агентства «Интел» и картографического общества «Гелиос» в Женеве, создатель и руководитель агентурной сети «Дора» по сбору разведывательной информации об Италии, Франции и Австрии, а с началом войны в Испании группа добывала сведения о перемещениях итальянских и немецких войск, оказывающих военную помощь генералу Франко.

С 1939 года группа начала активно вести разведку против Германии. По распоряжению Центра «Дора» координировал свою деятельность с группой Леопольда Теппера («Красная капелла») и продолжил работу после провала этой группы. 17 июня «Дора» сообщает точную дату нападения Германии на СССР – 22 июня.

Активную помощь в его работе осуществлял Рудольф Реслер («Люци»), работавший на швейцарскую разведку. Именно Реслер в 1942 году получил информацию о том, что английские спецслужбы через Ватикан ведут тайные переговоры с гитлеровцами о заключении сепаратного мира. «Дора» своевременно сообщил в Москву о подробностях наступления немцев в 1943 году (операция «Цитадель»).

После провала сети «Дора» выехал во Францию, где в 1945 году был освобожден союзниками. Пытаясь уклониться от высылки в СССР, где бывших разведчиков нередко репрессировали, он едет в Египет, где обращается в английское посольство, но получает отказ. Пытался покончить жизнь самоубийством, и, находясь в госпитале, был выдан египтянами советским властям по сфабрикованному обвинению в убийстве.

В августе 1945 года его вывезли в Москву, обвинили в провале сети «Дора» и осудили на 20 лет. В 1953 году реабилитирован и выехал в Венгрию. В 1973 году советской разведкой награжден орденом Отечественной войны 1-й степени.

Судоплатов Павел Анатольевич, оперативный псевдоним «Андрей» (07.07.1907–24.09.1996), советский разведчик, генерал-лейтенант ОГПУ-НКВД. Ликвидировал лидера ОУН Коновальца, организовывал вместе с Эйтингоном убийство Льва Троцкого. В годы ВОВ возглавлял 4-е управление НКВД, где руководил партизанским движением и разведывательно-подрывной деятельностью в тылу врага. Разрабатывал план покушения на Гитлера группой Миклашевского. Занимался агентурным добыванием материалов по атомной тематике.

В 1953 году арестован как «пособник Берии» и в 1958 году приговорен к 15 годам лишения свободы. Виновным себя не признал. Отсидел срок полностью и освободился в 1968 году. Опубликовал три книги под псевдонимом «Андреев». В 1985 году, во времена перестройки, подавал ходатайство о реабилитации (в это же время три генерала, участвовавшие в аресте Берии, просили о присвоении им обещанного звания Героев Советского Союза). Горбачев всем отказал. В 1992 году реабилитирован. Совместно с сыном написал книги «Разведка в Кремле», «Спецоперации. Лубянка и Кремль».

Герой Советского Союза Кузнецов Николай (Никанор) Иванович, советский разведчик, партизан. В 1935 году, работая на «Уралмашзаводе» в конструкторском бюро, участвовал в оперативной разработке иностранных специалистов под псевдонимом «Колонист». В 1936-м уволен с завода, как прогульщик. В 1938-м арестован НКВД и провел несколько месяцев в тюрьме. В 1938 году по ходатайству наркома НКВД Коми АССР Журавлева взят в центральный аппарат НКВД, как особо одаренный агент, владеющий шестью диалектами немецкого языка.

Так Кузнецов становится «особо засекреченным спецагентом с окладом содержания по ставке кадрового оперуполномоченного центрального аппарата» – немцем Рудольфом Вильгельмовичем Шмидтом. Внедренный в дипломатическую среду Москвы, он завязывает обширные связи с иностранными дипломатами, их друзьями и любовницами. При его участии был завербован советник дипмиссии Словакии в СССР Гейза-Ладислав Крно, а также в квартире военно-морского атташе Германии Баумбаха был вскрыт сейф и пересняты секретные документы. Участвовал он и в перехвате иностранной диппочты.

С началом Великой Отечественной войны его зачисляют в Особую группу 4-го управления НКВД под руководством Павла Судоплатова. Под фамилией немецкого офицера Пауля Вильгельма Зиберта он внедряется в лагерь немецких военнопленных в Красноярске, потом обучается прыжкам с парашютом и, наконец, летом 1942 года под именем Николая Грачева направляется в отряд спецназначения полковника Медведева под Ровно.

Как офицер немецкой тайной полиции Пауль Зиберт, он внедряется в среду немецких офицеров, спецслужб и высших чиновников оккупационных властей. Несколько раз Кузнецов пытался уничтожить рейхскомиссара Украины Эриха Коха. Того спасли только случайности. Кузнецов с помощниками уничтожил 11 чинов высшей военной германской администрации, похитил командующего особыми войсками на Украине генерала фон Ильгена, расстрелял палача Галиции вице-губернатора Бауэра, генералов Геля, Функе и других. Погиб от рук бандеровцев в марте 1944 года.

Прототипами героя в романе Юлиана Семенова «Майор “Вихрь”» было несколько человек:

Первым был рассекречен Овидий Александрович Горчаков (28.10.1924–28.04.2000), советский военный разведчик, в годы ВОВ руководил разведгруппами в тылу врага в Польше и Германии.

Родился в 1924 году в Одессе. Лауреат премии Ленинского комсомола. Автор документальных книг и очерков «В головном дозоре РККА», «Страницы большой жизни», «Командарм невидимого фронта», «Судьба командарма невидимого фронта», «Он с живыми в строю», документально-исторической повести «Накануне, или Трагедия Кассандры», «Лебединая песня», «Лебеди не изменяют», «Рейд в тылу “Тайфуна”», «Дора вызывает Директора» и художественных произведений «Он же капрал Вудсток», «Джин Грин – неприкасаемый», «Падающий дождь», «Далеко по ту сторону фронта», «Хранить вечно», «Максим не выходит на связь», «От Арденн до Берлина», «Вне закона». По его книге снят кинофильм «Вызываем огонь на себя».

Один из военных подвигов Овидия Горчакова – спасение заминированного немцами Кракова. Перед группой советских диверсантов не стояла задача сохранить Краков. Спасли его одновременно с выполнением основной задачи. Со временем оказалось, что на этот подвиг после войны кроме Горчакова претендовал еще один человек. Их рассказы отличались только в деталях.

Президент Путин в траурной телеграмме родным Горчакова подчеркнул, что именно Горчаков является прототипом майора Вихря, а Юлиан Семенов не скрывал, что некоторые качества Штирлиц также «позаимствовал» именно у Горчакова.

Другой его подвиг – эвакуация из немецкого тыла просоветского польского правительства во главе с маршалом Марианом Успыхальским. За эту операцию Горчаков был награжден орденом «Виртути милитари», которым в СССР награждены всего три человека. Горчаков награжден орденом Отечественной войны 1-й степени.

Еще один спаситель Кракова и прототип «майора Вихря» – Герой России (2007) полковник Ботяну Алексей Николаевич (10.02.1917), родился в деревне Чертовичи Виленской губернии, советский разведчик-нелегал.

В 1921 году территория отошла к Польше, в 1939 году призван в польскую армию, воевал с немцами, командир зенитного орудия, сбил 3 «юнкерса». После воссоединения Белоруссии работал преподавателем в школе. В 1940 году направлен на службу в органы НКВД, в 1941 году окончил разведывательную школу и в ноябре в качестве командира разведывательно-диверсионной группы переброшен за линию фронта.

Участвовал в обороне Москвы, в 1942 году направлялся в глубокий тыл врага – в западные регионы Украины и Белоруссии, действовал самостоятельно и в составе партизанских отрядов, был заместителем по разведке командира партизанского соединения Героя Советского Союза Карасева. Руководил операцией по взрыву немецкого гебитскомиссара города Овруч Житомирской области вместе с инспекцией из Германии, когда было уничтожено 80 гитлеровских офицеров, за что представлялся к званию Героя.

В мае 1944 года во главе группы из 28 человек заброшен в Польшу для разведки в тылу противника в районе города Кракова. Благодаря знанию языка и местных условий сумел организовать совместные боевые операции с частями Армии Крайовой, Армии Людовой и крестьянскими Батальонами Хлопскими и провести дерзкую операцию по захвату города Илжа, освободив из тюрьмы польских патриотов и захватив большое количество оружия. Затем группа Ботяну в районе Кракова развернула активную разведывательную и диверсионную деятельность.

В конце 1944 года ими был захвачен инженер-картограф Огарек, этнический поляк, который дал ценные показания о складе взрывчатки в Ягелонском замке, предназначенном для уничтожения исторического центра Кракова, Рожновской плотины и мостов через реку Дунаец. Ботяну удалось внедрить в замок польского патриота и установить мину. В разгар наступления Красной Армии мина была взорвана, огромный немецкий склад взлетел на воздух, и враг не смог уничтожить намеченные к взрыву объекты в Кракове. В конце войны группа Ботяну действовала в тылу врага в Чехословакии.

После войны Ботяну служил в Первом управлении (внешняя разведка) НГБ, МГБ, КГБ СССР – по заданию центра он перешел на нелегальную работу, изменив фамилию на Лео Дворжака и «возвратился» в Судетскую область Чехословакии с целью внедрения в западные спецслужбы, проявлявшие большой интерес к урановой руде. Закончил Горный техникум, работал на урановом месторождении геологом и инженером участка. С разрешения Центра женился на Галине Винзель. В 1952 году его отозвали в страну и уволили из разведки за женитьбу на иностранке. Однако Ботяну смог вывезти в СССР жену и дочь.

В 1955 году его уже вместе с женой вновь приняли на службу в разведку. Ему удалось внедриться в западную спецслужбу и, работая в Западной Европе и Северной Америке, добывать ценную информацию, выполняя ответственные задания, сведения о которых засекречены, до 1985 года. Возвратившись в Москву, консультировал спецназ «Вымпел». В 1983 году уволен в отставку, но до 1989 года работал в КГБ как гражданский специалист.

Ботяну трижды представлялся к званию Героя – в 1944, 1965 и 1974 годах и только 9 мая 2007 года ему было присвоено звание Героя России.

Третий «майор Вихрь» – Герой Украины, генерал-майор Евгений Степанович Березняк (25.02.1914–23.11.2013), командир разведгруппы «Голос», действовавшей в районе Кракова, после войны жил на Украине.

До войны был директором школы на Днепропетровщине, затем заведовал Львовским горотделом народного образования. С октября 1941 года он пропагандист и связной Днепропетровского обкома партии, выполняющий специальные задания.

Разведгруппа «Голос» с августа 1944 года действовала в тылу врага 156 дней, ей удалось разведать Краковский укрепрайон, получить план минирования города, собрать и передать данные о дислокации фашистских войск, о перевозках по железной дороге и шоссе войск и техники, а также раскрыть состав вооружения и дислокацию штаба 17-й гитлеровской армии и всех ее дивизий.

В боевых операциях группа уничтожила свыше 100 и взяла в плен 17 гитлеровских солдат и офицеров, пустила под откос несколько воинских эшелонов, подорвала 4 моста. Разведчики проникли во вражеский учебный центр, готовивший диверсантов, благодаря чему лазутчиков сразу арестовывали советские контрразведчики. Главной операцией группы стало раскрытие плана минирования Кракова с помощью захваченного немецкого инженер-майора, владевшего планом минирования. Немцы планировали пропустить советские войска в Краков и взорвать его вместе с ними. «Голос» спас не только этот город, но и жизни тысяч советских солдат.

Паролем группы «Голос» стало выражение Овидия: «Пока дышу – надеюсь», которое капитан Березняк прочитал на стене краковской тюрьмы «Монтелюпис», куда попал после неудачного десантирования. После выполнения задачи личный состав группы «Голос» был удостоен правительственных наград. Но Березняк, который в начале операции попал в гестапо, был отправлен в лагерь НКВД. Проверка подтвердила его невиновность. Окончательно Березняка реабилитировали только в 1965 году.

После войны он вновь возглавил горотдел образования Львова. Подпольный провод УПА угрожал ему смертной казнью, но попытка реализовать приговор не состоялась. Березняк награжден орденами Отечественной войны І и II степени, Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени, «Знак Почета», Богдана Хмельницкого II и III степени, медалью «За верность традициям разведки» I степени и другими наградами, польским орденом «Виртути Милитари», орденом Золотого креста партизанской славы, несколькими медалями, в том числе «За спасение памятников культуры и искусства», «За спасение Кракова».

Блейк Джордж (11.11.1922), Джордж Бехар, Георгий Иванович Бехтер – агент советской разведки. Завербован в 1953 году в Корее. Сотрудничал с КГБ бескорыстно. Руководил резидентурой британской разведки в ГДР, выдал около 40 агентов, рассказал о туннеле для подслушивания с кабеля советских линий передач в Германии и об армиях блока НАТО.

В 1961 году его выдал разоблаченный агент КГБ Эйтнер, но в СИС этому не поверили. Затем его выдали резидент польской разведки Голенивский и начальник польской тайной полиции Альстер. В 1961 году Блейка арестовали и приговорили к 42 годам тюрьмы, где он отбывал срок одновременно с советским нелегалом «Бен» (Молодый). В 1966 году бежал с помощью ирландского террориста Берка. В 1967 году его переправили в Москву. Награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Отечественной войны 1-й степени и нагрудным знаком «За службу в разведке» № 1. Полковник КГБ, живет в Москве.

Филби, Гарольд Адриан Рассел (Ким), Stanley, руководящий сотрудник британской разведки МИ–6, с 1944 по1963 год – агент, а затем действующий сотрудник КГБ, офицер по связи британской разведки СИС с ЦРУ и ФБР, едва не ставший руководителем английской разведки. Он 30 лет снабжал советскую разведку исчерпывающей информацией о деятельности спецслужб Великобритании и частично США, около десяти лет, обвиняемый в шпионаже, продолжал свою деятельность под угрозой ареста. В 1963 году в связи с предательством бежал в СССР.

Филби считал, что его работа на советскую разведку изменила ход истории! В 1945 году королева Англии лично вручила ему орден Британской империи за заслуги в области разведки во время Второй мировой войны. В 1947 году Сталин подписал Указ о награждении Кима Филби орденом Красного Знамени. Умер в России в 1988 году.

Еще при жизни в СССР и за границей в 1989 году вышла его книга воспоминаний «Моя тайная война», в которой по просьбе руководства британской Компартии было убрано упоминание о том, что члены Компартии активно помогали добывать информацию о подготовке Запада к новой войне против СССР.

Берджесс Гай (Hicks), родился в 1911 году – сотрудник британской СИС (контрразведка), активно работал на советскую разведку, бисексуал и любитель выпить, в 1951 году бежал в СССР, жил в Куйбышеве под легендой английского профсоюзного активиста Джима Андреевича Элиота, нигде не работал и так и не смог найти себя в СССР, хотел вернуться в Англию. Умер в Москве в 1963 году. Завещал свой прах лондонскому кладбищу, что было исполнено.

Маклейн Дональд (Гомер), 25.05.1913 – аналитик и ученый, в 1951 году бежал в СССР, сначала в Куйбышев, закрытый для посещения иностранцев, под легендой английского профсоюзного активиста Марка Петровича Фрезера, хорошо играл на гитаре и пел русские песни. Затем работал в Институте мировой экономики и международных отношений под чужой фамилией, автор десятков книг и сотен статей, он не принял советский вариант социализма, критиковал деятельность правительства и КГБ. Завещал похоронить себя в Англии, что и было сделано после его смерти в 1983 году по согласию советских и британских властей. Награжден орденами Боевого и Трудового Красного Знамени. Умер 06.03.1983 года в Москве, кремирован, прах помещен в семейном склепе в Лондоне.

Сэр Блант Антони (Johnson) (26.09.1907–26.03.1983) – опытнейший контрразведчик, кавалер многих орденов, дальний родственник королевы Елизаветы Второй, искусствовед и хранитель королевских картин в Букингемском и Виндзорском дворцах. В 1965 году был разоблачен (предан одним из завербованных им американцев) и в обмен на иммунитет от преследования признал себя виновным и дал показания. В 1979 году Тэтчер в британском парламенте раскрыла эти данные, и Блант был лишен рыцарского звания, но продолжал свободно жить в Англии и заниматься научной деятельностью.

Кернкросс Джон, сотрудник шифровальной службы, разведки СИС и Министерства финансов, откуда он передал советской разведке «тонны секретнейших документов». Он одним из первых сообщил о подготовке гитлеровской агрессии против СССР, но после перелета Гесса в Англию Сталин посчитал это провокацией англичан. В декабре 1943 года награжден орденом Красного Знамени и ему была назначена пожизненная рента в 1000 фунтов стерлингов в год (сейчас это 100 тыс. долларов).

Абель Рудольф (Вильям Фишер) (11.07.1903–15.11.1971), полковник, в ИНО ОГПУ с 1927 года, разведчик нелегал и радист, с 1938 по 1941 год был уволен из органов. С первых дней войны снова в рядах НКВД, занимался организацией партизанского движения в тылу врага. В 1948 году через три страны направлен нелегалом в США для добывания информации об американской атомной программе, где в качестве резидента руководил агентурной сетью. В 1949 году награжден орденом Красного Знамени.

В США известен как художник Эмиль Роберт Гольдфус («Марк»). Его выдал страдавший запоями радист Хейханен («Вик»), арестован в 1957 году и осужден на 32 года тюрьмы. На следствии категорически отрицал связь с разведкой и отказался от предложений сотрудничать с американскими спецслужбами. В 1962 году обменян на сбитого летчика-шпиона Френсиса Пауэрса. Умер в 1971 году от рака легких. Похоронен на кладбище Донского монастыря рядом с отцом. Награжден орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени и другими орденами и медалями.

Молодый Конон Трофимович, «Бен» (17.01. 1922–09.09.1970), советский разведчик-нелегал, полковник. Стал Гордоном Лонсдейлом в Канаде в 1954 году. В 1955-м переехал в США для учебы, затем в Великобританию для изучения китайского языка. На деньги КГБ открыл фирмы по продаже торговых автоматов и противоугонных устройств для автомобилей. Электронный замок, изобретенный на его фирме, на выставке в Брюсселе в 1960 году получил золотую медаль.

При помощи данных, полученных Молодым от служащего ВМБ Гарри Хаутона, СССР сэкономил несколько миллиардов долларов на разработке систем вооружения. Его выдал сотрудник польской разведки Голеневский, сообщивший о вербовке Хаутона. В 1961 году Молодый был арестован, но суд не доказал его причастность к советской разведке, т. к. Хаутон считал, что продает секреты американскому офицеру (работа под «чужим флагом»).

Незадолго до ареста королева Великобритании пожаловала ему рыцарский титул «за большие успехи в развитии предпринимательской деятельности на благо Соединенного Королевства».

Молодый был приговорен к 25 годам тюремного заключения. Отсидев три года в тюрьме, он вернулся на родину, обменянный на арестованного английского шпиона Гревилла Винна, связника Пеньковского. Награжден орденом Красного Знамени, другими орденами и медалями. Почетный сотрудник органов госбезопасности.

Его связные Питер и Хелен Крогер, арестованные вместе с ним, получили по 20 лет и также были обменяны на разоблаченного английского шпиона, отсидев в тюрьме по 9 лет. Жили в Москве на Чистых Прудах. Стали Героями России.

Веннерстрён Стиг Эрик Констанс (22.08.1906–22.03.2006), агент ГРУ в 1948–1963 гг., выдал советской разведке данные о системе ПВО и армиях НАТО, о сотрудничестве в военной области между США и Швецией. В 1964 году осужден на пожизненное заключение за шпионаж в пользу СССР. Досрочно освобожден в 1974 году.

Агаянц Иван, генерал-майор (28.08.1911–12.05.1968), в 30-е годы работал во Франции и Испании, после падения республиканского режима в Испании принимал участие в выводе в СССР лидеров испанской Компартии Диаса и Ибаррури. В годы ВОВ был резидентом в Иране, где принимал участие в выявлении и ликвидации нацистской агентурной сети, затем он резидент во Франции, начальник службы активных мероприятий и замначальника ПГУ КГБ. Награждён орденами Ленина, Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, Отечественной войны 2-й степени, Красной Звезды, многими медалями. Почётный сотрудник госбезопасности.

Дроздов Юрий Иванович, родился 19.09.1925 года, генерал-майор, разведчик-нелегал. Его отец – офицер царской армии, вставший на сторону большевиков. Когда между СССР и США была достигнута договоренность об обмене летчика сбитого американского самолета-шпиона Френсиса Пауэрса на разведчика-нелегала Абеля, Дроздов, работавший в представительстве КГБ в Штази под фамилией Юргена Дривса, лично встречал освобожденного из тюрьмы советского разведчика. Потом он работал в резидентуре КГБ в Китае и руководил резидентурой ПГУ КГБ в США в 1975–1979 гг. С 1979 по 1991 год он – начальник Управления «С» (нелегальной разведки) в ПГУ.

С операции «Шторм 333», которой он руководил под фамилией капитана Лебедева, начался ввод советских войск в Афганистан. Штурм дворца Амина, превращенного в неприступную крепость, продлился всего 43 минуты. Там родилась идея создания спецназа КГБ «Вымпел». «Всю правду о моей работе вы узнаете через сто лет», – считает руководитель аналитического центра «Намакон» Юрий Дроздов.

Награжден орденами Октябрьской Революции, Боевого и Трудового Красного Знамени, Отечественной войны 1-й степени, Красной Звезды, нагрудными знаками «Почетный сотрудник госбезопасности» и «За службу в разведке».

Вартанян Геворк Андреевич, полковник, Герой Советского Союза (17.02.1924–10.01.2012), разведчик-нелегал, в разведке с 16 лет. В годы ВОВ выявлял агентуру фашистов в Тегеране, установлено около 400 человек. Немецкая резидентура была разгромлена, агенты во главе с резидентом Майером были арестованы, часть из них перевербована, передана британцам или вывезена в СССР. Вартанян внедрялся в английскую разведшколу и выявил агентов, готовящихся к заброске в СССР. Вместе с женой Гоар в течение более 30 лет пробыл на нелегальной работе в различных странах на Западе, Дальнем и Среднем Востоке. Знал восемь иностранных языков и дружил с офицерами всех разведок мира. Всего на нелегальной работе за границей – 43 года. В 1992 году вышел на пенсию.

Барковский Владимир Борисович (оперативный псевдоним «Дэн»), полковник, Герой России (16.10.1913 – 21.07.2003), советский разведчик, родился в городе Белгороде Курской губернии в семье служащего. Отец был делопроизводителем в земской управе, мать – домохозяйкой. Отец погиб на фронте в Первую мировую войну. С детства его приучили к труду – изготавливать табуретки, фанерные чемоданы и игрушки. Летом 1927 года он попал на заработки к знаменитому конструктору планеров Шереметьеву, который пристрастил Барковского к авиации на всю жизнь.

После окончания в 1930 году средней школы Барковский работал на заводе слесарем и одновременно учился на вечернем рабфаке. В 1934 году стал студентом Московского станкоинструментального института, увлекался мотоциклетным спортом, посещал тренировки в Московском аэроклубе по планерному и парашютному видам спорта. Одновременно окончил летную школу и был приписан к полку ПВО Москвы, решив стать военным летчиком.

Судьба распорядилась по-иному. Весной 1939 года его вызвали на Старую площадь, где в приемной ЦК собралось около сотни выпускников московских вузов. Они прошли собеседование и заполнили анкеты. Им сказали: ждите… Вскоре Барковского вызвали в НКВД и объявили, что он уже является сотрудником органов госбезопасности, и доставили на курсы разведчиков в подмосковную Балашиху. Барковский вспоминал, что его никто не спрашивал, хочет ли он работать в разведке – просто вызвали на Лубянку в 3 часа ночи и сказали, что нужно защищать интересы Родины. В течение года Барковский помимо спецдисциплин осваивал дипломатический этикет, экономическую географию, политэкономию и иностранный язык – английским он занимался по шесть часов в день.

После окончания разведшколы особого назначения НКВД, знакомства с оперативными материалами по Великобритании и непродолжительной стажировки в Наркомате иностранных дел Барковский в 1940 году был направлен в лондонскую резидентуру по линии научно-технической разведки. Лондонская резидентура состояла в то время из руководителя – Горского и двух начинающих разведчиков – Крешина («Боб») и Барковского («Дэн»). Основной целью резидентуры было восстановление связи с агентурой, приобретенной предшественниками, в том числе с «кембриджской пятеркой». Первого в жизни агента он принял через неделю после прибытия в Лондон. Вскоре Барковскому удалось завербовать несколько ценных агентов среди английских ученых, занимавшихся разработкой атомного оружия.

После нападения гитлеровской Германии на СССР Центр требовал перестроить работу на военный лад. В первую очередь требовались данные по Третьему рейху и оккупированным им странам, об отношениях между Лондоном и Вашингтоном, о контактах британского руководства с эмигрантскими правительствами Польши, Чехословакии, Югославии. Сотрудники резидентуры трудились по 16–18 часов в сутки. У каждого из нас на связи до 20 агентов. Барковским была получена исключительно важная информация по радиолокации и реактивным двигателям.

Организацией разведки на атомной проблеме руководил начальник отделения НТР Квасников. Первым сообщил, что британское правительство работает над созданием бомбы большой разрушительной силы в течение двух лет, Кернкросс, а руководит группой ученых физик Томсон. Как единственному сотруднику с техническим образованием, Барковскому поручили разбираться с проблемами, связанными с этим направлением.

Осенью 1941 года резидентура получила секретный доклад Уранового комитета премьер-министру Черчиллю о возможностях создания атомной бомбы, о конструкции и способах производства урана–235, а также сведения об университетах и промышленных центрах Англии, участвовавших в разработке атомной бомбы. Барковский подготовил телеграмму в Центр, и затем лично работал со знаменитой «кембриджской пятеркой», добывшей чертежи американской атомной бомбы по атомному проекту «Эномоз». Он считал, что правильнее было называть «кембриджскую пятерку» шестеркой или даже девяткой.

Вначале возникла проблема – Кернкросс хотел работать только с компетентным человеком и предложил «Дэну» для начала изучить американский учебник «Прикладная ядерная физика». Барковский провел немало бессонных ночей, вникая в суть проблемы, но в результате работа наладилась и до 1944 года, когда в США из Англии выехал агент ГРУ ученый-физик Клаус Фукс, только лондонская резидентура снабжала Центр информацией по атомной тематике.

Барковский возвратился в Москву в 1946 году. Работал в Управлении НТР. В 1954 году возглавил американский отдел ПГУ, выезжал в служебные командировки в США и страны Западной Европы. В 1956–1960 годах был резидентом КГБ в США. В 1963 году он заместитель начальника Управления НТР. В 1970-е годы – профессор кафедры спецдисциплин КИ (Академия внешней разведки). В 1984 году вышел в отставку.

В 1996 году за успешное выполнение спецзаданий по обеспечению государственной безопасности в условиях, сопряженных с риском для жизни, и проявленные при этом героизм и мужество Барковскому присвоено звание Героя России. Он также награжден: орденом Красного Знамени, тремя орденами Трудового Красного Знамени, орденами Отечественной войны, Красной Звезды, «Знаком Почёта» и медалями.

Кроме Барковского и Александра Феклисова, звание Героя России присвоено посмертно троим ветеранам СВР: Леониду Квасникову, Анатолию Яцкову, Леонтине Коэн, благодаря которым удалось добыть важнейшие материалы по использованию атомной энергии в военных целях, что позволило СССР ликвидировать монополию США в области ядерного оружия.

Эймс Олдрич Хейзен (оперативный псевдоним «Колокол»), родился 26 мая 1941 года, агент КГБ, начальник советского отдела в управлении контрразведки ЦРУ США с 1985 по 1993 год, раскрыл от 12 до 25 матерых агентов, около десяти из них были арестованы и расстреляны по приговорам суда, а также сообщил о более чем 50 операциях, проводимых ЦРУ против СССР.

Эймс инициативно предложил сотрудничество советской разведке по ряду причин: он задолжал крупную сумму денег, карьера отца и самого Эймса в ЦРУ, как разведчика-вербовщика, не удалась. До и после вербовки он злоупотреблял спиртным и жил не по средствам, чем мог привлечь внимание ФБР… Однако наиболее вероятно, что его банально выдали Калугин, Третьяков, Запорожский.

Эймс и его жена были одновременно арестованы ФБР в 1994 году. Розалия при аресте сразу сообщила, что её муж работал на советскую разведку. Во время следствия Эймс также сообщил ФБР всё о своей шпионской деятельности, однако затруднился перечислить все выданные секреты, так как за девять лет выдал их столько, что это не поддается учету. Находясь в тюрьме, анализируя свою деятельность, пояснял, что разочаровался в работе американской разведки, которая преувеличивала степень советской угрозы, чтобы оправдать многомиллиардные ассигнования на свою деятельность, но, главное, он стал шпионом из-за денег…

Эймс объективно способствовал срыву стратегического замысла Вашингтона по уничтожению «империи зла», разоблачая не только шпионов ЦРУ в советских спецслужбах, но и раскрывая так называемых «агентов влияния», имевшихся в советском руководстве, и о крупных суммах, которые США выплачивали в виде гонораров и премий «реформаторам» от перестройки.

Эймс был приговорен к пожизненному заключению с конфискацией имущества, которое отбывает до настоящего времени. Его жена – к 5 годам тюрьмы.

Эйтингтон Наум Исаакович (Эйдингтон, Эттингтон), настоящая фамилия Наумов Леон Александрович (06.12.1899 – 03.05. 1981), советский разведчик, генерал-майор НКВД, организатор убийства Льва Троцкого, один из руководителей органов государственной безопасности.

В 1917 году – член партии левых эсеров, с 1918 года в Красной Армии, а с 10 мая 1920 года сотрудник Гомельской ЧК. В 1925 году, после окончания Военной академии, направляется в иностранный отдел ОГПУ для работы в Китае, затем – в 1928 году в Турцию. В 1930–1932 годах – помощник Серебрянского в Управлении специальных операций, затем руководитель секции нелегальных операций ИНО ОГПУ.

В 1936–1938 годах – заместитель резидента в Испании генерала Орлова. Псевдонимы – «генерал Котов», «Грозовский», «Леонов», «Наумов», «тов. Пабло»). Занимался организацией диверсий и терактов за рубежом – убийства диктатора Северного Китая и Маньчжурии Чжан Цзолиня, похищением белогвардейских генералов Кутепова и Миллера во Франции. Организовал вывоз в СССР испанского золотого запаса. Совместно с Судоплатовым организовал в Мексике операцию «Утка», в ходе которой агент Рамон Меркадер убил Троцкого.

С 1941 года – заместитель начальника 4-го управления НКВД и Особой группы Судоплатова, занимавшегося разведкой, террором и диверсиями в тылу противника. Как заместитель Судоплатова проводил оперативные игры «Монастырь», «Курьеры», «Березино», «Арийцы». В 1944 году, в ходе операции «Березино», оперативная группа под его командованием захватывает и перевербовывает диверсантов Скорцени, а в белорусских лесах в составе его группы работал Фишер (Рудольф Абель).

В 1945 году – заместитель начальника отдела «С» НКВД, занимавшегося добыванием и обобщением разведданных по созданию ядерного оружия. В послевоенные годы руководил операциями против «Лесных братьев» в Литве и Западной Белоруссии и убийств украинских националистов – Шумского, католического епископа Ромжи, Наума Самета, выдавшего за рубеж секретные сведения, и американского гражданина Исаака Огинса, переметнувшегося агента Коминтерна.

В октябре 1951 года арестован по «делу о сионистском заговоре в МГБ». После смерти Сталина был освобожден по ходатайству Судоплатова и в мае 1953 года назначен заместителем начальника 9-го отдела МВД. В августе 1953 года вновь арестован по «делу Берии» и в 1957-м приговорен к 12 годам лишения свободы.

В 1964 году освобождён и работал старшим редактором в издательстве «Международные отношения». Умер в 1981 году. Похоронен в Москве на новом Донском кладбище. Реабилитирован посмертно в 1992 году. Награжден двумя орденами Красного Знамени – в 1927-м за работу в Китае, и в 1936-м – в Испании.

Ханссен Роберт Филипп, родился 18.04.1944, агент советской разведки в ФБР с 1979 по 1991 год. С 1983 года работал в советском аналитическом отделе ФБР. В 1991 году прервал связь в связи с августовскими событиями, возобновил связь в 1999 году и работал вплоть до ареста. Выдал нескольких завербованных российских граждан и секреты электронной разведки США.

Арестован в 2001 году. В том же году по договоренности с властями США Ханссен получил пожизненный срок, который отбывает в тюрьме сверхстрогого режима ADX Florence.

Есть версии, что его выдали перебежчики в США – бывший куратор Сергей Третьяков или Александр Запорожский.

Будущего Героя России полковника Алексея Козлова, арестованного в ЮАР, меняли в 1982 году с помощью разведки ГДР сразу на 11 арестованных западных агентов – 10 немцев и одного офицера армии ЮАР, попавшего в плен в Анголе.

Есть разведчики, чья деятельность настолько уникальна и не вписывается в обычные рамки, что заслуживает отдельного места в истории советской разведки.

Быстролётов Дмитрий Александрович, «Андрей» (03.01.1901–03.05.1975 (74). Граф Толстой – советский разведчик, один из выдающихся нелегалов ХХ века, доктор права и медицины, полиглот, художник, литератор, сценарист, фотограф, являлся незаконнорожденным сыном графа Александра Николаевича Толстого, вице-губернатора Санкт-Петербурга и брата писателя Алексея Толстого.

Его мать – Клавдия Быстролётова, дочь священника Кубанского казачьего войска, с незаконченным высшим медицинским и гуманитарным образование, работала фельдшером и учительницей. Быстролетов с рождения носил фамилию матери. В 1916 году решением Сената он был возведён в личное почётное гражданство Российской империи, а в октябре 1917 года – причислен к роду графов Толстых.

С 1904 по 1913 год он жил в Петербурге, затем в 1915–1917 гг. обучался в гардемаринских классах в Севастополе. В 1919 году окончил гимназию и одновременно Мореходную школу в Анапе, став штурманом дальнего плавания. Работал матросом. В 1921 году в поисках работы нелегально выехал в Турцию.

В 1922 году окончил колледж для европейцев-христиан в Константинополе и переехал в Чехословакию, где поступил на медицинский факультет Университета в Братиславе, но вскоре перевёлся в Карлов университет в Праге. В 1924 году там же перешёл на юридический факультет, который окончил в 1927 году с диплом «Специалист по мировой торговле нефтью». В Чехословакии получил советское гражданство.

В 1925 году поступил на службу в советское торгпредство в Праге, где начал сотрудничать с ИНО ОГПУ (внешняя разведка), собирая информацию по линии технической, экономической и политической разведки. В 1928 году защитил диссертацию «Основные проблемы права в освещении исторического и диалектического материализма», получив степень доктора права.

В 1930 году по заданию ОГПУ направляется на учёбу в Академию внешней торговли,, но перед отъездом переходит на нелегальную работу. Прибыв в Германию по греческому паспорту, Быстролетов становится совладельцем фирмы по оптовой торговле текстильными изделиями.

С 1930 по 1937 год он на нелегальном положении в Азии, Северной и Южной Америке, Африке и Европе в качестве вербовщика и руководителя группы нелегалов (псевдоним «Андрей»). В Берлине он жил по греческому паспорту, был венгерским графом, выдавал себя за австрийца, бразильца и за сына английского лорда, а его первая жена в это время в Швейцарии создавала базу хранения поддельных паспортов и денег.

В течение одиннадцати лет Быстролетов был лучшим агентом советской разведки и добыл дипломатические шифры и коды Англии, Германии, Италии, Финляндии, Франции, организовал получение секретной информации из Госдепартамента США, контролировал личную переписку Гитлера и Муссолини, а также добыл для СССР ряд новейших технологий и образцов вооружения, а уровень его контактов среди высокопоставленных западных чиновников превосходил все возможные границы.

В 1935 году он окончил медицинский факультет Цюрихского университета и защитил диссертацию доктора медицины по гинекологии. В 1936-м возвратился в Москву и работал в центральном аппарате разведки, где написал две главы в учебник для разведчиков и готовился к новой командировке за границу. Однако был уволен из НКВД и назначен заведующим бюро переводов Всесоюзной торговой палаты. Учился также в Академиях искусств Парижа и Берлина, и в 1937 году стал членом Союза художников СССР.

В 1937 году репрессии затронули и чекистов, были убиты начальники разведки Слуцкий, Пассов и Шпигельглас, а затем и сам Ежов. В сентябре 1938 года Быстролетов был арестован по обвинению в шпионаже на четыре иностранные разведки и приговорен по ст. 58 к лишению свободы на двадцать лет и пять лет ссылки с конфискацией имущества. Следствие установило, что он якобы являлся участником антисоветской эсеровской террористической организации. Проживая в Чехословакии, по заданию иностранной разведки проник в советское торгпредство и передавал сведения, составляющие гостайну. В 1936 году, работая во Всесоюзной торговой палате, создал антисоветскую эсеровскую группу, установил связь с английской разведкой, которой передавал шпионские сведения.

С 1939 по 1947 год он отбывал заключение в Норильлаге, в Мариинске и Суслове. В январе 1948 года, по указанию министра госбезопасности Абакумова доставлен в Москву. За отказ от амнистии и за отказ работать в МГБ Абакумов лично изменил приговор Быстролётову на пять лет в одиночной камере Сухановской особорежимной тюрьмы с последующим расстрелом. В 1951 году он сошёл с ума, был помещён на лечение и затем направлен в спецлагеря: в Озёрлаге на строительстве БАМа и нефтеперегонного завода в Омске. Ослеп, перенес два паралича и в 1954 году, после инсульта, был освобождён от отбытия заключения. В 1956 году за отсутствием состава преступления реабилитирован.

С 1957 по 1975 год жил в Москве и, зная 22 иностранных языка, работал редактором во ВНИИ Минздрава СССР, где написал «Пир бессмертных». В историю мировой литературы он вписал особую страницу – в своем литературном произведении объемом в 17 книг, созданном профессиональным разведчиком-нелегалом без контроля спецслужб, он откровенно рассказал о своей жизни и работе. После его смерти, когда после развала СССР открылись многие секретные архивы, 5 тысяч страниц рукописи о деятельности советских разведчиков-нелегалов, о путешествиях по Европе, Америке и Африке, о сталинских лагерях были опубликованы и прочитаны.

Однако после реабилитации у инвалида первой группы Быстролетова не было ни пенсии, ни жилья, ни документов о высшем образовании. За несколько месяцев до его смерти жена направила председателю КГБ Андропову письмо:

«Глубокоуважаемый Юрий Владимирович!

Полное равнодушие и безразличие к судьбе моего бедного больного парализованного мужа заставило меня обратиться к вам… Быстролётов Дмитрий Александрович – полузабытый герой нашей разведки в предвоенные годы… Он инвалид, работать не может – потеря речи и другие осложнения. Вместе мы получаем пенсию соцжилстраха. На жизнь и лекарства ее не хватает. Учитывая всё вышеизложенное, прошу вас о назначении моему мужу Быстролётову Д.А. персональной пенсии».

Незадолго до смерти по просьбе жены ему выделили двухкомнатную квартиру и оказали материальную помощь, но ни наград, ни званий он не получил. Быстролетов умер 3 мая 1975 года, похоронен в Москве на Хованском кладбище. Приказом ОГПУ в 1932 году он был награждён боевым оружием: «За беспощадную борьбу с контрреволюцией от Коллегии ОГПУ», в 1937 году – знаком «Почётный чекист».

Сегодня с уверенностью можно говорить, что в 1920–1940 годах и в годы Великой Отечественной войны советская разведка была лучшей в мире. Секрет этого успеха прост – советские разведчики и их иностранные источники работали во имя идеи построения справедливого и гуманного коммунистического общества, боролись против фашизма и против тех, кто после Второй мировой войны хотел поработить мир силой атомного оружия.

Советский разведчик-нелегал граф Толстой-Быстролетов, знавший 22 языка и сменивший в жизни множество ролей, был романтиком и авантюристом, но одновременно несгибаемым и принципиальным человеком, прошедшим в буквальном смысле слова все «огни, воды и медные трубы», а также тюрьмы, лагеря и несправедливое забвение…

Генерал Орлов Александр Михайлович (21.08.1985–25.03.1973), он же – Лев (Лейба) Лазаревич Фельдбин, Лев Никольский, Александр Берг, Вильям Годин («Швед») – советский разведчик, резидент-нелегал во Франции, Австрии и Италии, невозвращенец, живший и похороненный в США – он заслуженно входит в число выдающихся разведчиков мира как теоретик и практик деятельности спецслужб, как самый разносторонний и эффективный советский разведчик довоенного периода.

Он знал немецкий, английский, французский и испанский языки. Лев Фельбин, больше известный в истории как Александр Орлов, родился в ортодоксальной еврейской семье и с детства мечтал стать кавалеристом, однако по настоянию родителей стал адвокатом. Когда началась Первая мировая война, его призвали в армию и направили в военное училище. В 1918 году прапорщик Орлов вступает в партию большевиков и активно участвует в Гражданской войне. В 1920 году он попадает в особый отдел 12-й армии и становится начальником контрразведки.

Его служба в ЧК начинается с погранвойск. В Архангельске он знакомится с Марией Рожнецкой, которая стала его женой и помощником на всю жизнь. Вскоре Орлова перевели в Центральный аппарат ОГПУ. В Москве он закончил юрфак МГУ и был назначен командующим погранвойсками Закавказья. Через год его забирают в ИНО ОГПУ, он становится разведчиком-нелегалом, руководителем разветвленной, хорошо законспирированной разведывательной сети в ряде европейских стран.

В 1926-м началась его нелегальная работа во Франции, затем в Австрии и Великобритании, где он возглавлял резидентуру, обладавшую ценнейшими источниками информации, в том числе знаменитую «кембриджскаую пятерку»: Филби, Маклейн, Берджес, Блант, Кернкросс. В Германии Орлов руководит легендарной «Красной капеллой», которая снабжала СССР ценнейшей информацией и внесла существенный вклад в победу над фашизмом. В 1935 году он получил специальное звание майора государственной безопасности, что соответствует званию генерал-майора.

В 1936 году Орлова направляют в Испанию в качестве резидента советской разведки. Он борется со шпионажем, руководит партизанским движением в тылу мятежников, ищет и уничтожает троцкистов, направляет деятельность корреспондента английской газеты «Таймс» Кима Филби, аккредитованного при Франко, и другой агентуры, организует отправку в СССР испанского золотого запаса и разгрузку под бомбежкой боеприпасов с советского судна, спасает от репрессий будущего министра обороны Польши генерала Сверчевского, неудачно пытается не допустить отзыва в СССР Сыроежкина (участника операций «Синдикат» и «Трест»), который позже все-таки был отозван и расстрелян, участвует в похищении и убийстве главы испанских троцкистов Нина.

Орлова награждают орденами Ленина и Боевого Красного Знамени. Но когда в СССР начинаются репрессии, это коснется и органов. 9 июня 1938 года в резидентуру пришла шифровка под номером 1743 с приказом Орлову явиться на ответственное совещание в Антверпене. Сообразив, что это ловушка, он соглашается, однако вместе с женой и дочерью через Францию и Канаду бежит в США, откуда направляет Сталину и Ежову письма с предупреждением, что провалит известных ему 62 агентов и все операции, если его родственников в СССР будут преследовать. В письме он заверяет Сталина, что остается верен Родине и партии, никогда не станет на путь предательства, что поступил так не из страха за свою судьбу, а с целью защиты семьи от возможных репрессий.

По указанию Сталин родственников Орлова оставили в покое. Орлов также до конца дней останется верен данному слову. Орловы жили в Нью-Йорке и Филадельфии, затем переехали в Калифорнию, оттуда в Бостон и Кливленд, где прожили последующие тридцать лет. Только после смерти в СССР его родственников Орлов пишет книгу, разоблачающую преступления Сталина.

По инициативе ФБР дело Орлова назначается к слушанию в комиссии по безопасности Конгресса США. На допросах он не скрывал известных фактов, но ничего конкретного о деятельности советских разведчиков не выдал. Рассказал, как было вывезено испанское золото, как началось печатание фальшивых американских долларов, но вскоре эта операция была остановлена. После сенатских слушаний его оставили в покое. Орлов работал преподавателем в Мичиганском университете, где написал вторую книгу – «Руководство по разведке и партизанской войне».

Через много лет советская разведка нашла Орлова. В 1969 году КГБ получило информацию, что супруги Орловы живут в Анн-Арборе на седьмом этаже в квартире 763. На встречу с ним направили сотрудника нью-йоркской резидентуры Михаила Феоктистова, работавшего под псевдонимом «Георг».

При первой встрече Орловы не пустили Феоктистова в квартиру. Поговорить удалось лишь по телефону, причем Орлов говорил по телефону только на общие темы. Приехав на следующую встречу в феврале 1970 года, Феоктистов обнаружил, что Орловы скрылись, не оставив следов. Только полтора года спустя, 10 августа 1971 года, он вошел в их дом. Феоктистов был небрит, в шортах и спортивной рубашке, поэтому Орловы предположили, что он тоже стал перебежчиком. Но, услышав, что он по-прежнему является сотрудником КГБ, жена Орлова обыскала его и после этого позволила говорить с мужем.

Их разговор растянулся на пять часов. Орлов ответил на все вопросы Феоктистова и тот убедился, что бывший разведчик до конца остался верен своему слову. Феоктистов передал супругам предложение вернуться в СССР, где им будут предоставлены генеральская пенсия, квартира в Москве и гарантировано возвращение в США, если они передумают. Но Орловы отказались, сославшись на то, что не могут покинуть могилу дочери и слишком стары, чтобы начинать новую жизнь. На прощанье Орлов подарил Феоктистову свои книги и сказал: «Мне бы человек двадцать таких молодцев, как ты, и теперь весь мир был бы советским…»

В 1971 году от сердечного приступа умерла жена Орлова Мария, а через два года, в 1973 году, написав ее сестре первое и последнее письмо на Родину, умер и Александр Михайлович Орлов.

Все документы Орлова хранятся в Национальном архиве США и в архиве КГБ-ФСБ.

Герой Советского Союза полковник Владимир Васильевич Карпов родился 28 июля 1922 года в Оренбурге, умер 10 января 2010 года. Похоронен на Троекуровском кладбище в Москве.

Отец, Владимир Михайлович, казак, воевал в Первую мировую и в Гражданскую войны. Мать, Елизавета (Лидия) Логиновна, росла в интеллигентной семье, отец – нотариус, мать – воспитанница женского пансиона, стремились дать хорошее образование своим детям. Лиза окончила гимназию, владела французским и румынским языками.

Вкратце его военная биография выглядит сложно, опасно, но героически. В 1939 году Иванов стал курсантом Ташкентского пехотного училища. В феврале 1941 года арестован за антисоветские высказывания и в августе отправлен в заключение в Свердловский лагерь НКВД. В лагере не сломался, и в октябре 1942 года, после многочисленных просьб, отправлен в штрафную роту. В феврале 1943 года он уже красноармеец стрелкового полка, а в мае 1943-го командир взвода разведки и в 1944 году – Герой Советского Союза!

Осенью 1944 года Карпов проходит специальную подготовку в разведшколе ГРУ, затем, в 1947 году, закончил военную академию им. Фрунзе, в 1954 году – Литературный институт. Закончил службу Карпов в 1965 году начальником штаба – заместителем командира дивизии в ТуркВО. К чести Карпова, несмотря на профессию писателя, в которой достиг высокого мастерства, в рядах диссидентов или активистов из числа репрессированных в годы сталинизма не замечен.

Малоизвестные факты своей биографии Карпов незадолго до смерти изложил в своей книге «Судьба разведчика», где он представлен героем в стиле Джеймса Бонда. Карпов в последние годы войны принимал участие в ряде тайных операций ГРУ.

В 1939 году Карпов поступил в Ташкентское военное пехотное училище, где не только успешной учился, но и профессионально занялся боксом, став чемпионом военного округа и чемпионом республик Средней Азии. Однако в конце апреля 1941 года, за 2 недели до выпуска, он был арестован по доносу коллеги-курсанта. Якобы, готовясь к экзамену по истории партии, с иронией отметил, что в брошюре о работе Ленина «Что делать?» о Сталине говорится 80 раз, а о Ленине только 60 – при том, что когда Ленин писал свой труд, он даже не знал о существовании Сталина.

Карпов немедленно оказался в одиночной камере, и после пяти месяцев ночных допросов и избиений военный трибунал приговорил его к 5 годам лишения свободы по статье 58–10: «участие в заговоре против существующего строя» и «компрометация вождя народов Сталина».

Начало Великой Отечественной войны Карпов встретил в тюрьме, откуда был отправлен в Сибирь на лесоповал. За год пребывания в лагере ему повезло спасти от смерти вора в законе, который взял его под свою опеку. В дальнейшем благодаря умелому приспособлению к лагерным законам он сумел выжить и сохранить собственное достоинство.

После многократных обращений об отправке на фронт в октябре 1942-го он был зачислен в штрафную роту 39-й армии Калининского фронта. Здесь, на одном из самых тяжелых участков фронта, Карпов принял участие в многочисленных атаках и рукопашных схватках, дважды сменил штрафную роту как один из немногих уцелевших; 20 февраля 1943 года за проявленное отличие в боях с него сняли судимость и перевели в стрелковый полк разведчиком.

Там, участвуя в наступательных операциях, выполняя ответственные задания командования, Карпов проявлял чудеса храбрости. Он лично привел 45 «языков» и участвовал в захвате еще 79. При норме для присвоения разведчика к высшей награде в 20 вражеских «языков» Карпов за короткое время был награжден медалью «За отвагу» и орденом Красной Звезды, получил звание старшего лейтенанта и был назначен сначала командиром отделения, затем взвода разведки.

В 1943 году Карпов принят в партию, в июне 1944-го удостоен звания Героя Советского Союза. Это означало реабилитацию за несовершенное преступление, за которое уже понес наказание. В дальнейшем почти во всех своих произведениях Карпов анализирует эту жестокую коллизию советской истории: наказание невиновных и награждение без снятия вины.

Осенью 1944-го, после тяжелого ранения, Карпов стал слушателем Высшей разведывательной школы Генштаба, затем, в 1947 году, – Академия им. Фрунзе и высшие академические курсы Академии Генштаба.

Как пишет Карпов в своем автобиографическом произведении, во время учебы по стечению обстоятельств под руководством сотрудников КГБ, разрабатывающих иностранных дипломатов, работающих в Москве, он проходит серьезную «стажировку». Ему удается сблизиться с женой английского разведчика, которая сама являлась опытным разведчиком-вербовщиком. В результате ни одна из сторон не смогла завербовать другую, но Карпов получил благодарность за то, что пара английских шпионов была скомпрометирована и вынуждена покинуть СССР.

Дальше – больше: в качестве личного курьера начальника ГРУ он несколько раз выезжает в Англию, Францию и США для связи с резидентами. Эта тайная дипломатия заканчивается вызовом Карпова на Лубянку к Берии. Очевидно, ему в очередной раз повезло – всесильный министр госбезопасности поверил, что Карпов способен забыть тайны, в которые оказался посвященным.

Позже по поручению нового начальника ГРУ он задерживает и вывозит из Турции в СССР сотрудника военной разведки, который обратился к английским спецслужбам с инициативным предложением о сотрудничестве. В завершение разведывательной карьеры он под прикрытием должности второго секретаря посольства СССР в Лондоне в течение нескольких лет выполняет рутинную работу по организации мест закладки тайников и связи с агентами.

И только в конце пребывания в Лондоне ему удается завербовать агента из числа сотрудников английской разведки, который давал ценную информацию. В этом ему помогла жена английского дипломата, с которой у Карпова установились интимные отношения еще в Москве. Но вскоре, после провала знаменитой «кембриджской пятерки» советских разведчиков, Карпов вместе с десятками других разведчиков, работавших под прикрытием, был признан персоной нон грата и выдворен в СССР. Некоторое время он еще служил в Штабе сухопутных войск, периодически выполняя секретные задания по обеспечению конспиративных визитов в СССР агентов из числа высших должностных иностранных государств. Вскоре и эта его миссия в ГРУ была исчерпана.

Еще в 1945 году в военной периодике выходят в свет его первые произведения. В 1954 году он заканчивает вечернее отделение Литературного института, где его учителями и наставниками были Паустовский и Чаковский. После этого по просьбе Карпова его направляют в Туркестанский военный округ, где он прослужил 10 лет заместителем начальника военного училища, командиром полка на Памире и начальником штаба дивизии на Кушке, откуда в звании полковника в 1965 году был уволен в запас. Именно здесь и началась по-настоящему творческая биография писателя Карпова.

Вступив в 1962 году в Союз писателей, Карпов не только плодотворно занимается творчеством (выпустив в свет сборники рассказов и повестей «24 часа из жизни разведчика» (1960), «Полковые маяки» (1962), «Командиры седеют рано» (1965), «Жили-были разведчики» (1970) и романы «Вечный бой» (1967) и «Маршальский жезл»), но и активно ведет литературно-общественную деятельность, восходя по ступеням литературно-административной карьеры. Его произведения были удостоены Государственной премии Узбекской ССР, премии Министерства обороны и премии им. Фадеева.

Карпов изобрел жанр литературной мозаики, к которому относятся его главные произведения – повесть «Полководец», получившая Государственную премию СССР за 1986 год, и трилогия «Маршал Жуков». В 1973 году Карпов – первый заместитель главного редактора журнала «Октябрь», в 1979–1986 годах – первый заместитель главного редактора журнала «Новый мир». С 1981-го Карпов избран секретарем правления Союза писателей СССР, в 1986–1991 годах он являлся первым секретарем правления СП, кандидатом в члены ЦК КПСС и депутатом Верховного Совета СССР.

В 80-е годы он был близко знаком с генеральным секретарем ЦК КПСС Горбачевым и его женой. Сопровождая его в ходе поездки в Америку, он по просьбе резидента ГРУ в Вашингтоне был свидетелем секретных переговоров Горбачева с теневым мировым правительством. Карпов умалчивает, сообщал ли он кому-то своевременно об этом факте. Как умалчивает и о других сомнительных ситуациях.

Например, что в годы перестройки, будучи членом ЦК КПСС и секретарем Союза писателей СССР, он по просьбе генерала Волкогонова напечатал в журнал «Знамя» статью, в которой утверждалось, что маршал Жуков, будучи сослуживцем маршала Егорова, написал на него донос, в результате чего Егоров был репрессирован. По просьбе дочери Жукова было назначено расследование и графологическая экспертиза. Выяснилось, что донос писал однофамилец, а маршал Жуков никогда вместе с Егоровым не служил.

Однако Карпов никогда не признавался в допущенной ошибке. Когда у него спросили: «Как же ты мог?» – он ответил: «Да ведь Волкогонов такой пост занимал, такое звание имел! Да еще доктор двух наук». Хотя общеизвестно, что у порядочных людей в партии, в Союзе писателей и у большинства населения страны Волкогонов никаким авторитетом не являлся.

Отношение Карпова к советской истории сдержанно критическое, а его печальная ностальгия об утраченном СССР на фоне роковых событий последних десятилетий подтверждают его концепцию торжества исторической несправедливости надо всем достойным и благородным.

В вышедшей в 1999 году книге «Расстрелянные маршалы» Карпов пишет: «Несомненно, что наши известные военачальники были расстреляны не только благодаря стараниям гитлеровского гестапо, но главным образом потому, что этого очень хотел Сталин. Всего через три недели после того, как было куплено это досье, то есть 11 июля 1937 года, уже было официальное сообщение в газетах о том, что маршал Тухачевский и семь других его соратников приговорены к смертной казни… Их судьба была определена еще до ареста».

В книге Карпова «Генералиссимус» им частично воспроизведена подделка – «Генеральное соглашение о сотрудничестве, взаимопомощи, совместной деятельности между Главным управлением государственной безопасности НКВД СССР и Главным управлением безопасности Национал-социалистической рабочей партии Германии (гестапо)», которую канал НТВ в 2004 году использовал в фильме «The Soviet Story» для разоблачения помощи Советского Союза нацистской Германии в разжигании Холокоста на основе якобы недавно рассекреченных документов.

Однако вместо архивных документов была показана фальшивка. «Генеральное соглашение» якобы было найдено в фонде 13 архива ЦК КПСС. Однако хранящиеся там документы Бюро ЦК КПСС не имеют никакого отношения к органам НКВД, и «Генеральное соглашение» в фонде никогда не хранилось. Кроме того, «Документ» подписан «начальником Четвертого управления (гестапо) бригадефюрером СС Мюллером 11 ноября 1938 года. Однако гестапо стало Четвертым управлением только 27 сентября 1939 года, когда было создано РСХА, а Мюллер к ноябрю 1938 года занимал должность штандартенфюрера СС, а не бригадефюрера СС.

В «Генералиссимусе» есть и более опасная фальшивка – якобы благодаря сохранившимся каналам связи между гестапо и НКВД, Сталин в феврале 1942 года в Мценске, на оккупированной гитлеровцами территории, вступил с Германией в переговоры, которые вели заместитель НКВД Меркулов и группенфюрер СС Вольф.

Предложения немецкому командованию, состоящие из четырех пунктов, были написаны Сталиным лично:

1. Прекращение военных действий и подписание перемирия.

2. Отход германских войск на согласованные рубежи. Новая граница между СССР и Германией.

3. Вооруженные силы СССР к концу 1943 года готовы будут начать военные действия с германскими вооруженными силами против Англии и США.

4. СССР готов будет объявить о разжигании войны международным еврейством.

Переговоры в Мценске якобы проходили с 20 по 27 февраля 1942 года и закончились безрезультатно. Вольф выставил встречное предложение о полном уничтожении евреев в СССР. К сожалению, у этой версии нет ни одного свидетеля, ни одного документа. О факте переговоров не было известно никому из членов Политбюро и ГКО, хотя в организации таких переговоров должны были участвовать десятки людей.

Зато есть данные, что Вольф после войны сидел в одной камере с эсэсовцем Фельфе, являвшимся советским агентом, но он ничего не рассказывал агенту о сепаратных переговорах в Мценске, и тем более о разделе сфер влияния во всем мире (в феврале 1942 года немцы еще повторно готовились к наступлению на Москву). Кроме того, об этом не знал даже Юлиан Семенов, которому Андропов доверил гораздо большие тайны, иначе мы бы увидели еще несколько серий «Семнадцати мгновений».

Карпов настойчиво пытается разгадать логику и несправедливости судьбы. Сталин у него воплощает одновременно и высшую историческую мудрость, и он же принимает самые несправедливые решения. К сожалению, он не доводит мысль до конца и не пишет, почему Сталин хотел уничтожить опальных военачальников и была ли у него возможность иного выбора, когда решалась судьба страны.

Герой Советского Союза Карпов награжден также двумя орденами Ленина, орденами «За заслуги перед Отечеством» 4-й степени, Октябрьской Революции, Красного Знамени, Отечественной войны I степени, Трудового Красного Знамени, двумя орденами Красной Звезды и медалями. Лауреат Государственной премии в 1986 году.

Сотрудник ГРУ капитан 1-го ранга Иванов Евгений Михайлович (1926–1994). Отец, происходивший из крестьян, был офицером Красной Армии, а по матери Иванов дворянин, потомок Кутузова, а также друг Василия Сталина и знакомый Светланы Аллилуевой.

В 1953 году, после окончания Военно-дипломатической академии, Иванов был направлен в Осло помощником военно-морского атташе, где завербовал двух ценных агентов. Иванов был общителен и обаятелен, этакий свой парень в любой компании, поэтому быстро оброс перспективными связями. Первыми от этого пострадали его приятели из числа американских офицеров, у которых он украл совершенно секретный План нанесения авиаударов НАТО по военным объектам СССР в случае начала войны.

Четыре года Иванов работал очень активно, непрерывно разъезжая по стране для проведения явок и конспиративных встреч. От нервного перенапряжения у него началась экзема с язвами на шее, руках и груди. В чем-то его успех был не случен. Дело в том, что он был женат на дочери секретаря Президиума Верховного Совета Майе Горкиной. Супругов отправили в Норвегию сразу после свадьбы. Майя также была задействована в оперативной работе, поэтому руководство приказало ей прервать беременность. После аборта у неё начались осложнения.

В этой ситуации супруги пошли на рискованный шаг – без согласия руководства вылетели в СССР, зная, что в Москве их ждут суровые репрессии. Действительно, Иванова пообещали сгноить, но помогли родственные связи и знакомые из английского направления.

В марте 1960 года он был откомандирован в Англию, где работал до 1963 года. И как работал! Помощники военного атташе Иванов и Сакулькин установили местонахождение и состояние американских военных объектов в Ирландии и Шотландии, провели наблюдение за строительством базы американских подводных лодок. Им удалось несколько раз посетить английские военно-морские базы в Плимуте, Госпорте, Портсмуте, Портленде.

В процессе установления контактов с представителями английского истеблишмента, имевшими влияние на внешнюю и внутреннюю политику, Иванову повезло – он познакомился с доктором Стивеном Уордом, который был не только хорошим врачом и художником, но отлично разбирался и в политике.

При этом Иванов однозначно входил в число советских разведчиков авантюрного склада. 1961 год. На авиасалоне в Фарнборо идет демонстрация новейших разработок в области авиастроения. Однако все образцы строжайшим образом охраняются. Приехавший в Фарнборо авиаконструктор Туполев с сожалением отмечает, что в КБ у смежников систематически происходят аварии с турбореактивными самолетами.

Иванов, сопровождающий группу специалистов, молча слушает осторожные сетования помощников Туполева на технологическое отставание. Затем отзывает одного из них в сторону и прямо спрашивает:

– Что вам нужно из выставленных здесь образцов?

Тот с досадой отмахивается:

– Всё нам нужно, и еще вчера!

– Я конкретно спрашиваю, какой образец вам необходим в первую очередь? – с нажимом произнес Иванов.

Конструктор несколько раз провел разведчика возле стенда с новейшей французской турбиной и печально прошептал ему на ухо:

– Нам бы в КБ не всю турбину, а хотя бы одну лопатку на пару дней, чтобы разобраться, в чем они нас обскакали…

Иванов одобрительно усмехнулся, похлопал его по плечу и незаметно отделился от группы. Ему стало понятно, какие у наших авиастроителей проблемы и что именно заинтересовало конструкторов на авиасалоне. Вскоре, когда перед началом обеда зал опустел и у стенда никого не было, достал из кармана обычный перочинный ножик, вскрыл витрину. Через несколько минут он присоединился к группе и передал помощнику Туполева модный пластиковый пакет, какие давали всем посетителям выставки.

– Это вам сувенир от хозяев авиасалона!

Вечером с очередным рейсом Аэрофлота оригинальная турбинная лопатка была доставлена в секретное московское НИИ.

Одним из первых заданий Иванова в Лондоне было проведение операции по дезинформации британских военных кругов о достижениях советской авиапромышленности. Он знакомится со знаменитым английским летчиком-истребителем Полом Риччи, который был страстным коллекционером всего, что касалось истории секса. Особенно его интересовали индийская Камасутра и сексуальные увлечения древних греков и римлян.

Иванов вынужден был стать постоянным гостем его дома, что вынуждало его в интересах дела изучать и в меру своих скромных сил пополнять огромную коллекцию хозяина дома альбомами по эротике. Иванов сумел настолько сблизиться с Риччи, что тот поверил в серьезность пьяной болтовни русского дипломата и передал по назначению умело подготовленную советской разведкой дезинформацию.

Иванов также смог выведать у посла США в Великобритании сэра Дэвида Брюса очень важную для Москвы информацию о возможности размещения США в Западной Германии ядерного оружия.

В Лондоне Иванов сдружился с Кристиной Килер, юной манекенщицей и стриптизершей, вхожей в высший свет и успевшей переспать со всем кабинетом министров Великобритании. Девушка была настолько хороша, что перед соблазном не устоял и Иванов.

Однажды Уард привел Иванова в гости к лорду Астору. Там была Кристина Килер, военный министр Профьюмо и кинозвезда Валери Хобсон. Когда Профьюмо стал явно оказывать знаки внимания Кристине, Уард, чтобы избежать скандала, попросил Иванова увезти Кристину в Лондон. Поездка закончилась постелью, после чего Килер по заданию Иванова передала ему свою переписку с Профьюмо и интимные фотографии.

Затем на приеме в советском посольстве в честь визита Гагарина Иванов был прикреплен к супругам Профьюмо. Валери была очень популярной в Голливуде актрисой, но, выйдя замуж за Профьюмо, оставила кино. Муж был другом королевской семьи, тайным советником королевы-матери, его ждала блестящая карьеру и даже пост премьера Англии. Когда Валери похвалила «Столичную» водку, он отреагировал мгновенно: «Обязуюсь быть вашим эксклюзивным поставщиком!» И стал регулярно заглядывать к супруге военного министра с водкой и черной икрой.

Остальное было делом техники. Получив точную информацию, что Профьюмо встречается с Кристиной, Иванов ехал к его жене, и пока она готовила чай, он в кабинет министра снимал все, что лежало на рабочем столе. А там попадались очень важные документы, которые министр не имел права выносить домой. Когда Иванов выкрал особо ценный документ, было принято решение о вербовке Профьюмо.

Однако операцию пришлось свернуть – английская контрразведка МИ–5 предупредила Профьюмо, что Килер связана с агентом вражеского государства. 9 августа 1961 года Килер получила от министра письмо, что встреч больше не будет. Профьюмо сохранил свой брак, занимался благотворительностью и умер в 2006 году.

О надвигающемся скандале с Профьюмо, в котором был замешан Иванов, советской разведке сообщил Филби. Руководству ГРУ было рекомендовано, пока не поздно, отозвать Иванова. С точки зрения английских властей, Иванов действительно заслуживал мести.

Однако ключевую роль в этом шпионском скандале сыграл друг Иванова, модный английский художник Уард, которому серию портретов заказывала даже королевская семья. Кроме того, Уард являлся практикующим основоположником британской мануальной терапии, прославившийся тем, что вылечил от сильнейших болей лорда Маунтбеттена, дядю супруга королевы Елизаветы II герцога Эдинбургского, Махатму Ганди и мультимиллионеров Гетти и Гарримана. Тем не менее Стивен Уард открыто ругал американцев, хвалил социализм и СССР.

Во многом благодаря ему Иванова смог проникнуть в дома Уинстона Черчилля и военного министра Профьюмо, где получил доступ к конфиденциальным документам. Пока Уард правил спину Черчиллю, советский разведчик имел возможность ознакомиться с документами в его кабинете. Благодаря добытым им материалам СССР в короткий срок создал истребитель с вертикальным взлетом, подозрительно похожий на английский, за что Иванов получил повышение.

Когда секретной службе королевы стало известно о компромате на высокопоставленных чиновников и членов королевской семьи, реакция была адекватной. Часть приятелей герцога Эдинбургского уговорили прекратить общение с ним по-хорошему. С другими произошли неожиданные события. Так, скоропостижно скончался создатель «Коллекции порно» Бэрон Нейхум. Зачистку следов завершил верховный третейский судья лорд Деннинг, результаты его расследования спасли карьеры многих высоких особ.

К делу подключился спецотдел Скотленд-Ярда, который в личной порноколлекции киноактера Дугласа Фэрбенкс-младшего нашел фото герцогини Аргилльской и министра обороны Дункана Сандса, зятя Черчилля. Дугласа спасла королева-мать, которая была поклонницей его таланта. Полиция вышла также на американского миллионера Бичера Мора, который вынужден был «охотно и добровольно» передать свою коллекцию эротики в Британский музей.

С криминальным авторитетом Питером Рахманом, в доме которого скрытой кинокамерой снимались свидания представителей высшего общества с проститутками, МИ–5 поступило по стандартной схеме – он скончался от сердечного приступа. Его коллекция порнофильмов якобы пропала.

Когда в марте 1963 года Килер стала давать показания в суде по делу о нападении Эджкомба на Гордона, пресса начала публикацию разоблачительных материалов о министре Профьюмо. 7 июня в интервью Daily Express Килер сообщила о тайных встречах с Профьюмо и советским дипломатом Ивановым. После этого Уард в интервью рассказал, что уведомлял секретные службы о любовной связи Профьюмо и Килер. На следующий день он был арестован и обвинен во всех смертных грехах – содержании притона, сутенерстве и нелегальных абортах.

Ему грозило 35 лет тюрьмы. Но спецслужбы не получили от него сведения о месте хранения коллекции Нейхаума. Согласно официальной версии, Уард покончил с собой, отравившись снотворным. Более вероятно, что его отравил агент МИ–5 Риттер. Килер позже была осуждена на девять месяцев тюрьмы за дачу ложных показаний.

На слушаниях в сенате Профьюмо отверг обвинения в сексуальных отношениях с Килер, которая была связана с советским разведчиком. Когда ложь была разоблачена, он подал в отставку.

Однако МИ–5 слишком наследила, и в дело вмешалось ФБР. Резидент ФБР в Лондоне Чарльз Бейтс доложил Гуверу, что в ходе расследования «дела Профьюмо» всплыли имена Мариэллы Новотной и Сузи Чанг. А ФБР было известно, что обе являются любовницами президента США и их показания в английском суде могли дорого стоить Джону Кеннеди.

8 июня 1963 года Гувер назначил совершенно секретное спецрасследование (досье «Боутай»). Скандал серьезно осложнил отношения Лондона и Москвы, а «досье Боутай» с компроматом, непосредственно касающимся президента Кеннеди, задело уже и Вашингтон.

Возможно, Иванова и руководство советской разведки интересовали фигуры более значимые, чем военный министр, супруг королевы Елизаветы II Филипп и герцог Эдинбургский… и не только в Англии, но и в США? Основным компроматом, за которым велась охота спецслужб Великобритании, была коллекция королевского фотографа Нейхума, который снимал интимные развлечения английской элиты, посещавшей «Четверг-клуб».

В результате Иванова, скомпрометировавшего британское правительство и королевскую семью, наградили орденом Ленина. Правительство Макмиллана ушло в отставку, на смену им пришли лейбористы. Возвратившись в Москву, Иванов закончил Академию Генштаба и работал начальником аналитического отдела ГРУ.

В 1981 году в звание капитана 1 ранга был уволен в запас. В 1994 году умер при сомнительных обстоятельствах, накануне выхода в санкт-петербургском издательстве BHV его биографии «Шпион номер раз». Его тело обнаружили только на третьи сутки. До последнего дня он надеялся, что жена вернется к нему.

Иванов был настоящим плейбоем – мастерски играл в бридж, умел выпить и галантно ухаживать за дамами, умел вести беседу в высшем обществе и флиртовать, но главное, был удачливым авантюристом. На Западе Иванова называют русским Джеймсом Бондом, зато в докладных его непосредственных начальников трудно отыскать доброе слово.

В 1993 году английская газета «Дейли экспресс» решила устроить встречу Кристины с Ивановым. Килер прославилась, снявшись обнаженной у знаменитого фотографа Льюиса Морли, и написала несколько автобиографических книг. У отставного разведчика в этот период в жизни были проблемы с коллегами из ГРУ, его бросила жена, не хватало денег, поэтому, когда пообещали заплатить деньги, он согласился.

Иванов признался Кристине, что чувствовал себя виноватым за измену жене. Узнав об этом, она сразу ушла от него. Он больше не женился, был одиноким и несчастным человеком, жившим в квартире, которую постыдился показать Келер потому, что слишком беден.

Ранее в аналогичной ситуации результаты были иными. Когда советский разведчик Евгений Беляков по заданию руководства КГБ смог соблазнить и завербовать супругу премьер-министра Норвегии Верну Герхардсен, которая в 1954 году приехала в СССР для установления дружеских и деловых связей, Белякова направили служить в советское посольство в Осло. Там компромат не понадобился – Верна добровольно согласилась работать на советскую разведку, и от неё в Москву стала поступать ценная информация.

В роли плейбоя от разведки выступал, и довольно успешно, сотрудник ГРУ, будущий известный писатель Владимир Карпов, сначала в Москве, а чуть позже в Лондоне – сотрудник ГРУ Иванов.

Авантюристов, имевших отношение к противоборству западных разведок со спецслужбами СССР и России, было совсем немного…

Сидней Рейли, он же Соломон, в быту – Зигмунд (Георгий) Маркович Розенблюм (1873–1925), знаменитый британский разведчик.

Родился в Одессе или в Херсоне в семье дворянки Массино и еврейского судового агента Розенблюма и очень тяготился своим еврейским происхождением. В 19 лет якобы арестовывался за участие в революционном кружке. Вскоре на английском корабле отправился в Южную Америку. Там под именем Педро был чернорабочим, пока не устроился поваром в команду британских «географов»-разведчиков. Во время экспедиции спас командира британской разведки майора Фочергилом, который помог ему получить английский паспорт и предложил работать на разведку. Его вывезли в Великобританию, где он закончил Девонширскую школу шпионов.

Английская разведка направила Рейли в Россию, сначала в Порт-Артур, где он вошел в доверие к русскому командованию и выкрал план обороны Порт-Артура, который выгодно продал японцам.

В 1905 году Рейли вернулся в Санкт-Петербург, где до Первой мировой войны под видом антиквара выполнял роль помощника военно-морского атташе Великобритании. Благодаря связям с царским правительством был направлен в Нью-Йорк для организации закупок оружия для России и удачно заключил эту сделку.

Рейли прекрасно владел шестью европейскими и несколькими восточными языками и – мечтал! – свергнуть власть большевиков и стать властелином России.

В 1918 году он в качестве представителя Великобритании в союзнической миссии завербовал председателя Мурманского совдепа Юрьева и ряд других влиятельных лиц. В январе 1918 года он через Архангельск под видом турецкого торговца пробирается в Петроград, где развивает бурную деятельность и получает удостоверение сотрудника ЧК Сиднея Григорьевича Рейлинского. Существует версия, что он встречался с Лениным, передав ему письмо от премьера Англии Ллойд Джорджа.

В мае он действует на Дону у атамана Каледина и под видом сербского офицера вывозит из России через Мурманск Керенского, в июне передает пять миллионов рублей представителям антисоветских Национального и Тактического центров, а уже 6 июля координирует в Москве мятеж левых эсеров. Берзинь и латышские стрелки организовали по заданию ЧК ловушку, и заговор провалился. Рейли был заочно приговорен к смертной казни, но в одежде священника бежал в Ригу, а затем с немецким паспортом перебрался в Англию.

Сотрудники ВЧК начали охоту за английским шпионом, которому долгое время удавалось появляться в разных городах страны и Европы. По заданию английской разведки Рейли внедрился в ряды антисоветских эмигрантов с целью активизации деятельности эмигрантского подполья. Одновременно он успешно спекулирует чешским радием и чудо-лекарством «гумагсолан», входит в высшие круги общества, общается с Черчиллем и писателем Полем Дюксом и переводит на английский язык книгу Савенкова «Конь вороной».

В 1925 году ВЧК провела успешную операцию и после очередного перехода границы он был арестован. Ловушку ему расставил тройной агент Джордж Хилл, советник Троцкого, агент английской Интеллидженс сервис, ОГПУ и немецкой разведки, прислал Рейли письмо, в котором предлагал встречу с активистами подполья. Приняв приглашение, Сидней подписал себе приговор. Когда газета «Известия» написала, что «четверо контрабандистов пытались перейти финскую границу, но в результате двое были убиты», Рейли уже давал на Лубянке показания. В ходе допросов Рейли рассказал все, что знал, и 5 ноября был расстрелян.

За годы деятельности этого авантюрного шпиона, организовавшего множество заговоров, обросла легендами, он стал очень популярным киногероем, особенно на Западе. Считается, что именно с этого «короля шпионажа» писали Джеймса Бонда.

Борис Савинков, он же – «Б. Н.», «Вениамин», «Галлей Джемс», «Крамер», «Ксешинский», «Павел Иванович», «Деренталь», «Роде Леон», «Субботин Д.Е.», «Ток Рене», «Адольф Томашевич», «Константин Чернецкий»…

Родился 19.01.1879 в Харькове, умер 7.05.1925 в Москве – революционер, террорист, руководитель боевой организации партии эсеров, участник белогвардейского движения, писатель В. Ропшин и даже масон лож «Братство», «Братство народов» и «Тэба» – таков неполный перечень страниц его биографии.

Сначала он руководил убийством царских сановников, затем видных большевиков и комиссаров, написал несколько талантливых книг, а после смерти сам стал героем фильмов и детективов. Был близко знаком с Черчиллем, Мережковским и Зинаидой Гиппиус, Муссолини и Моэмом…

Согласно этике террора эсеровских боевиков карать следовало царских реакционеров, чтобы теракт вызывал симпатии в обществе, используя для этого любые методы и средства.

За участие в студенческом движении Савинков был исключен из Петербургского университета, в 1901 году арестован, сослан в Вологду, откуда в 1903 году бежал. Вступил в боевую организацию эсеров, участвовал в организации терактов на министра внутренних дел Плеве и московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, и в покушениях на министра внутренних дел Дурново и на московского генерал-губернатора Дубасова.

В 1906 году в Севастополе был арестован, но накануне суда бежал. Его адвокатом был Жданов. В эмиграции начал писать под псевдонимом «В. Ропшин». Известность ему принесли книги «Конь бледный» и «То, чего не было», рассказывающие о нравственных поисках и разочарованиях молодежи, ставшей террористами.

С началом Первой мировой войны он военный корреспондент при французской армии. Вернувшись в Россию после Февральской революции, Савинков становится комиссаром (товарищем военного министра, которым был премьер Керенский), борется против большевиков, разлагающих армию, и реально стремится к диктаторским полномочиям в стране.

За попытку примирить Керенского и мятежного генерала Корнилова его исключают из партии эсеров. В дни Октябрьской революции он безуспешно пытается освободить Зимний дворец. В годы Гражданской войны на Дону поддерживает Добровольческую армию, затем организует восстания против большевиков в Муроме, Ярославле, Рыбинске и пытается организовать покушения на Ленина и Троцкого. В феврале 1918 года под видом сербского негоцианта организует вывоз Керенского через Мурманск в Англию.

Савинков вначале женился на дочери писателя Глеба Успенского, затем, в Париже, на Евгении Зильберберг. Мать Савинкова, Софья Александровна, – сестра художника-передвижника Ярошенко, популярная писательница, её псевдоним Шевиль. Отец, Виктор Михайлович, зампрокурора военного суда, за либеральные взгляды был уволен в отставку, после арестов сыновей сошел с ума. Старший брат Александр, революционер, был сослан в Якутию, где покончил с собой. Младший брат, Виктор, – офицер русской армии, художник, журналист и масон.

Но Савинков не мстил царскому режиму. Как многие интеллигенты, вначале он был социал-демократом. Его товарищами по ссылке в Вологде были будущий ленинский нарком Луначарский, историк Щеголев и Ремизов – впоследствии известный русский писатель. Все они отбыли наказание, но разочарованный в марксизме Савинков нашел свое место в боевой организации эсеров, став заместителем Евно Азефа (агента царской охранки), вместе с которым разрабатывал планы действий и подбирал исполнителей, в том числе своего друга детства Ивана Каляева, ставшего боевиком.

В начале 1918 года создал в Москве вместе с гвардейскими офицерами подпольный контрреволюционный «Союз защиты Родины и Свободы» с целью свержения советской власти, установления военной диктатуры и продолжения войны с Германией. Заговор был раскрыт, и он скрылся в занятую чехами Казань, примкнул к отряду Каппеля.

Потом по поручению председателя Директории Авксентьева через Владивосток, Японию, Сингапур и Индию уехал с военной миссией во Францию. В составе белогвардейской делегации вел переговоры с дипломатами стран Антанты. В 1920 году создает русские части в Польше для войны против Советов. Вскоре создает «Русский политический комитет» и направляет на советскую территорию отряды «зеленых».

В 1924 году в результате успешной операции ОГПУ «Синдикат–2» в Минске Савинков был арестован вместе с последней возлюбленной Любовью Дикгоф и её мужем. На суде заявил, что раскаивается и признает советскую власть, но был приговорен к расстрелу, который заменили без его просьбы на 10 лет тюремного заключения.

Содержался на Лубянке в гостиничных условиях, занимался литературным трудом, написанные в тюрьме Лубянки «Рассказы» сатирически изображают жизнь русских эмигрантов. Послал также письма руководителям белой эмиграции с призывом прекратить борьбу против Советского Союза. Существует версия, что по заданию ОГПУ предсмертное раскаяние бывшего террориста Савинкова написал Блюмкин.

7 мая 1925 года во внутренней тюрьме ВЧК на Лубянке покончил с собой. По другой версии, которую поддерживал Солженицын, был убит сотрудниками ЧК.

Луначарский называл Савинкова «артистом авантюры». Как оратор не выделялся, но в личной беседе мог очаровать. Черчилль воспоминания в Савинкове поместил в сборник «Великие современники». Известный писатель и по совместительству британский разведчик Моэм познакомился с Савинковым в России в 1917 году, называл его одним из самых удивительных людей, каких ему доводилось встречать.

Яков Блюмкин, Симха-Янкев (радость) Гершевич Блюмкин (он же – «Исаев», «Макс», «Владимиров», «Султан-Заде») – революционер, чекист, государственный деятель и террорист, гений разведки и авантюры, родился 8 октября 1900 года в Одессе в семье рабочих. По другой версии, в м. Сосница около Чернигова в 1898 году. Брат Блюмкина Лев был анархистом, сестра Роза – социал-демократка. Старшие братья, Исай и Лев, были журналистами, а Натан – драматургом (Базилевский).

Учился в еврейской начальной школе у писателя Менделе Мойхер-Сфорима. По другой версии, до июля 1915 года жил в Лемберге (Львов) и учился в немецкой гимназии. Начиная с 1914 года он работает электромонтёром, пробует силы как поэт и журналист и одновременно записывается в дружину еврейской самообороны под псевдонимом «Живой». Там знакомится с Бабелем и Япончиком, повлиявшими на его карьеру авантюриста и террориста, а вместе с Нафталием Френкелем, будущим строителем ГУЛАГа, Блюмкин торгует фальшивыми свидетельствами об инвалидности, позволявшими «откосить» от армии.

В январе 1918 года он упрощает свое имя на Якова и вместе с Япончиком примыкает к 1-му «железному отряду» революционных матросов. Громил бордели, дома обывателей, захватил и экспроприировал ценности Госбанка, часть которых присвоил. Там же познакомился с «красным маршалом» Одессы Муравьевым и с поэтом Эрдманом, членом «Союза защиты родины и свободы» и одновременно английским шпионом. Есть версия, что именно Эрдман способствовал карьере Блюмкина в ЧК.

Одесская дума предоставила этим революционерам (Муравьеву, Япончику, Блюмкину, Френкелю и примкнувшему к ним Котовскому) около 2 миллионов рублей, из которых полтора миллиона рублей исчезли. По пути в Москву Блюмкин захватывает еще четыре миллиона в банке города Славянска, часть сдает в кассу эсеров, остальные присваивает.

В Москве Блюмкин по заданию ЧК и лично Троцкого внедряется в «контрреволюционный» кружок поэтов «Стойло Пегаса», где знакомится с Есениным, Мандельштамом, Гумилевым и Маяковским. Одновременно он учится в Академии Генштаба РККА.

После освобождения Красной Армией Крыма в результате облав и регистрации были арестованы десятки тысяч офицеров, чиновников, врачей, священников, помещиков, буржуа и их семьи. По указанию Троцкого для руководства операцией из Москвы приехали Бела Кун, Землячка и Блюмкин. По разным данным, было казнено от 50 до 100 тысяч человек.

Блюмкин обладал феноменальной осторожностью, поэтому многие прегрешения, за которые других ставили «к стенке», сходили ему с рук. Троцкий, которого считают дядей Блюмкина, пристраивает его в столичную ЧК. В Москве он взрывает германского посла Мирбаха и организует связь английской разведки с московскими левыми эсерами, выполняя одновременно и задания германской разведки.

За убийство Мирбаха Блюмкин был приговорен к расстрелу. Но Троцкий добился, чтобы смертную казнь заменили на «искупление вины в боях по защите революции», взял его к себе в штаб, где Блюмкин провёл всю Гражданскую войну начальником личной охраны. Затем был направлен на учёбу, после которой вновь был переведен в органы ГПУ.

Весной 1923 года Блюмкин по заданию ОГПУ контактирует с петербургскими оккультистами Барченко и Мебесом с целью изучения проблемы психического воздействия на человека и толпу гипнозом и путем считывания информации со слоев ноосферы.

Его называли своим другом Есенин, Мандельштам и Гумилев, обожал Троцкий и ненавидел Сталин.

За 30 лет жизни он оказался причастен к важнейшим событиям в истории СССР. В Иране поднимал революцию и провозгласил Гилянскую Персидскую советскую республику, в Монголии участвовал в ликвидации «белого хана» Унгерна. В тридцатые годы в качестве резидента ОГПУ в Палестине и Турции он поддерживал связи с английской и немецкой разведками и одновременно торговал антиквариатом и отмывал грязные деньги руководства.

В 1925 году он руководит отделом в наркомате торговли и пользуется благосклонностью у наркома Каменева, сближается с Луначарским. Затем его направляют резидентом в Монголию под прикрытием главного инструктора спецслужбы – Госохраны Монголии, где он отличился успехами в разведке и репрессиями в отношении монгольских граждан.

Последней его авантюрой было участие в образе «молодого ламы» в экспедиции Рериха в Тибет в августе 1925 года, где Блюмкин по поручению конспиролога и мистика Бокия искал в Шамбале для большевистского руководства мистические пути господства над миром, а также пытался выяснить, собирается ли Великобритания начать войну против СССР с территории Китая. В Индии он был арестован английской полицией, но бежал, похитив секретные карты и документы. Похоже, что здесь он заигрался и поделился добытыми у тибетских монахов тайнами с германской разведкой, что также могло стать причиной его гибели.

Во время встречи с Блюмкиным в Константинополе в апреле 1929 года Троцкий попросил его передать жене сына Анне Седовой или мужу старшей дочери Троцкого – Волкову книги, где между строк тайнописью содержались указания руководству антисталинской оппозиции. Однако он боялся быть заподозренным в тайных контактах с Троцким, поэтому не спешил встречаться с его родственниками и оппозиционерами.

В октябре 1929 года показал послание Троцкого бывшим троцкистам – Радеку, Преображенскому и Смигле, которые уже покаялись Сталину. Об этом мгновенно стало известно ОГПУ и Сталину от его возлюбленной Лизы Горской, которая позже стала матерым резидентом НКВД за границей и принимала участие в атомном шпионаже. При аресте во время погони он был захвачен в Петровском парке.

Пройдя огни, воды и медные трубы, побывав в плену у петлюровцев и англичан, пережив многократные аресты, приговоры к расстрелу и девять покушений бывших соратников-эсеров, лишенный покровительства Троцкого, баловень судьбы был предан и уничтожен.

На восемнадцатый день после своего ареста его приговорили к расстрелу и приговор немедленно был приведен в исполнение. На Коллегии ОГПУ Менжинский и Ягода голосовали за расстрел, а одесский друг и покровитель Блюмкина, начальник ИНО ОГПУ Трилиссер – против. Перед смертью якобы крикнул: «Да здравствует Троцкий!»

Точная дата смерти гениального авантюриста Блюмкина неизвестна – возможно, декабрь1929 года?

Рихард Зорге («Рамзай», «Инсон») (11.11.1998–07.11.1944), родился в Сабунчи Бакинской губернии 11 ноября 1998 года, казнен 7 ноября 1944 года в Токио Японской империи – советский разведчик, Герой Советского Союза (1964, посмертно).

Зорге родился в многодетной семье немецкого инженера Густава Вильгельма Зорге, занимавшегося нефтедобычей на фирме Нобеля на Бакинских промыслах. Его мать, Нина Степановна Кобелева, украинка. Двоюродный дед Фридрих Адольф Зорге – один из руководителей Первого Интернационала, секретарь Карла Маркса.

Зорге считал себя потомственным интеллигентом из семьи со старыми революционными традициями. В 1914 году Рихард, не закончив реальное училище, добровольцем вступил в немецкую армию, участвовал в боях Первой мировой войны в полевой артиллерии. Летом 1915 года был ранен в первый раз. В берлинском госпитале сдал экзамен на аттестат зрелости. Получив звание ефрейтора, направлен в части австро-венгерских войск, воевавшие против русской армии. Снова ранен, произведен в унтер-офицеры и награждён Железным крестом II степени. Поступил на медицинский факультет Берлинского университета, затем перешел на факультет общественных наук.

В 1916 году участвовал в боевых операциях под Верденом. В апреле 1917 года тяжело ранен разрывом снаряда, трое суток провисел на колючей проволоке, прооперирован, в результате чего одна нога стала короче. В том же году получил аттестат о среднем образовании, в 1918-м – диплом университета. В январе 1918 года комиссован по инвалидности. После демобилизации поступает на факультет общественных наук Кильского университета. Затем в Гамбургском университете получает ученую степень доктора государства и права.

Еще в 1916 году Зорге стал коммунистом. В 1918 году участвует в восстании моряков в Киле. В 1919-м вступает в КПГ, работает редактором коммунистической газеты, подвергается репрессиям. В 1924-м приехал в СССР и принял советское гражданство, работал в советских учреждениях. Член ВКП(б). В 1925–1929 гг. работает в Институте марксизма-ленинизма.

В 1929-м Зорге по заданию руководителя советской военной разведки Берзина по линии Коминтерна выполняет задания по созданию агентурных сетей в Германии и Китае. В Шанхае «Рамзай» под видом немецкого журналиста и «истинного арийца» в 1933 году вступает в нацистскую партию и в качестве сотрудника немецкой газеты приезжает в Японию.

Тонкий аналитик и талантливый журналист, Зорге имел возможность не только получать ценную для советской разведки информацию (своевременно сообщив в Москву, что Гитлер нападет на СССР 22 июня 1941 года), но и создавать условия для предотвращения возможности войны между Японией и СССР (осенью 1941-го он сообщил, что Япония не вступит в войну против СССР, а будет воевать на Тихом океане против США, что позволило перебросить сибирские дивизии на запад).

В 1933 году Берзин дает ему задание по созданию резидентуры в Японии, где до этого ни одному советскому разведчику не удалось закрепиться. Зорге отказывается, считая, что его европейская внешность будет слишком подозрительна для японцев, но вынужден был согласиться, что немец и журналист не вызовет особого подозрения. Ему приходится выехать в Германию и установить деловые отношения с редакциями нацистских газет, которые он будет представлять в Токио.

В Германии Зорге установил связи с военной разведкой, гестапо и вступил в НСДАП, стал ведущим немецким журналистом в Японии и часто публиковался в нацистской прессе. Накануне войны он – пресс-атташе германского посольства в Токио с широкими связями с немецких кругах и в посольствах. Одновременно Зорге удается создать в Японии действенную разведывательную сеть.

В его группу входит радист Бруно Вендт («Бернгард»), корреспондент французского журнала «Ви» югослав Бранко Вукелич, японские граждане художник Иотоку Мияги и журналист Ходзуми Одзаки. Но самым ценным источником информации для Зорге был его друг – германский военный атташе генерал Эйген Отт. Он снабжал Отта информацией о вооруженных силах и военной промышленности Японии, после чего его доклады получили высокую оценку берлинского начальства, а Зорге становится его другом и советником.

В 1935 году Зорге через Нью-Йорк добирается до Москвы и получает от Урицкого задание – выяснить, способна ли Япония по материальным и людским ресурсам напасть на СССР. Одновременно ему дали нового радиста Макса Клаузена, шифр которого (ключом были статистические ежегодники рейха) не смогли расшифровать японские и западные дешифровщики. Снимки военных объектов и образцов вооружения уменьшались до микроточки и переправлялись в Центр в письмах.

Операция «Просо» обходилась советской разведке всего в 40 тыс. долларов, так как группа Зорге, состоящая из 25 человек, функционировала в основном на доходы от своей легальной деятельности. Гравюры Клаузена и Мияги пользовались большим спросом. Вукелич был фотографом и представителем французского Телеграфного агентства Гавас.

В феврале 1936 года в Японии произошла попытка военного переворота, это резко меняло ситуацию. Зорге удалось выяснить, что теперь решение о войне Японии против СССР будет зависеть от того, какая группировка придет к власти. С помощью информации Зорге Отт назначается послом Германии в Японии, где нарастает шпиономания. Правительство призывает усилить бдительность и выявлять вражеских агентов.

Зорге ведет себя осторожно, но и он допускает ошибки. Однажды, сильно выпив, он на мотоцикле врезается в стену у входа в американское посольство. С сотрясением мозга его доставляют в госпиталь, где он просит позвать Клаузена, который успевает забрать у него в кармане записи на английском языке.

В 1938 году в Маньчжурии, спасаясь от чисток в НКВД, жертвами которых стали Берзин и Урицкий, изменяет Родине начальник управления НКВД по Дальнему Востоку комиссар госбезопасности Люшков, которого японцы помещают под стражу в здание военного министерства. В погоне за сообщаемыми им ценными сведениями новый германский военный атташе Шолл предлагает Канарису прислать в Токио своего представителя. С помощью Шолла Зорге удается получить стостраничный меморандум показаний Люшкова и переправить микропленки в Москву, что позволило советскому командованию своевременно заменить кодовые таблицы и предотвратить возможность утечки секретной информации.

После ареста в СССР руководителей Зорге Берзина и Урицкого, уничтожения жены Максимовой он отказывался приезжать в СССР «в отпуск» и, естественно, не пользовался доверием Сталина.

В середине 1938 года Зорге удается получить доступ к новому главе японского правительства принцу Коноэ. Его агент Одзаки Усиба становится секретарем принца. Около двух лет Зорге знал из первоисточников обо всех делах и планах японского правительства и военных. Затем, когда Одзаки войдет в руководство правления Южно-Маньчжурской железной дороги, Зорге будет получать информацию о передвижении частей Квантунской армии, о готовящихся диверсиях и заброске в СССР агентов.

В сентябре 1939 года, когда германские войска вторгаются в Польшу, Отт предлагает своему другу Зорге стать сотрудником посольства, но Зорге отказался, согласившись и дальше в частном порядке выполнять обязанности секретаря посла Отта и издавать ежедневный бюллетень для немецкой колонии в Токио. Это позволяло ему иметь доступ к свежим радиограммам из Берлина. Так в мае 1941 года он узнал точную дату нападения Германии на СССР – 22 июня. Его данные настолько противоречили мнению Сталина, что Гитлер не нападет на Советский Союз, поэтому Сталин не поверил Зорге, посчитав его двойным агентом.

Новому московскому руководству Зорге не нравилась самостоятельность и независимый образ жизни резидента, который зачастую пренебрегал требованиями конспирации – никогда не проверял своих агентов и забывал уничтожать секретные материалы. Радист Клаузен хранил у себя копии всех радиограмм и в своем дневнике описывал деятельность группы.

Многочисленные романы Зорге с женщинами, в том числе с женой Отта, поездки на мотоцикле в нетрезвом состоянии и высказывание симпатий к Сталину и СССР в компании высокопоставленных сотрудников германского посольства – всё сходило с рук везучему авантюристу.

Кроме того, Зорге привлекли к работе репрессированные Берзин и Борович, от которого Зорге получил санкцию на сотрудничество с немецкой военной разведкой. Однако спецагентам традиционно не доверяют, их информация во всех спецслужбах перепроверяется и подвергается сомнению. В 1937 году руководитель ГРУ Гендин, докладывая Сталину информацию Зорге, подчеркивал, что как источник информации он не может пользоваться полным доверием.

Трагедия Зорге заключалась в том, что его ценные сведения, добытые героическими усилиями, не были своевременно использованы советским командованием. Кроме того, аналогичная информация поступала в Москву и по другим каналам, о чем Зорге, естественно, не мог знать.

Например, важная информация была получена от графа Нелидова, агента абвера и английской разведки, который по заданию Канариса участвовал в стратегических учениях германского Генштаба накануне вторжения в Польшу и был арестован польской контрразведкой. В 1939 году он был обнаружен сотрудниками НКВД в Львовской тюрьме и привезен в Москву для использования в борьбе с агентурой английской разведки.

В первые месяцы войны его показания сопоставили с материалами, полученными в 1937 году от Шпигельгласа, и план немецкого блицкрига стал очевиден. По данным Нелидова, немцы могут выиграть войну, если она продлится не более трех месяцев и за это времени они овладеют Ленинградом, Москвой, Киевом, Донбассом, Северным Кавказом, иначе их ждет поражение. Танки и моторизованные соединения могли эффективно использоваться только при развитой дорожной сети и стратегическом резерве топлива.

А когда в ноябре 1941 года советник Министерства экономики Германии – агент советской разведки Арвид Харнак («Корсиканец») сообщил, что немецкая армия исчерпала запасы боеприпасов и бензина, это означало паузу в немецком наступлении, которое Ставка использовала для решительного контрнаступления под Москвой. В декабре 1942 года «Корсиканца» судили и повесили. Его американская жена Мильдред Харнак была арестована и казнена в 1945 году. Но информация «Корсиканца» и Нелидова не пропала даром.

В октябре 1941 года японской разведкой по подозрению в принадлежности к Компартии был арестован один из подчиненных принца Одзаки, который среди знакомых шефа назвал художника Мияги. При обыске у Мияги были обнаружены компроматериалы. После ареста Одзаки арестовали сначала Клаузена и Вукелича, затем 17 октября 1941 года самого Зорге.

Отт пытается убедить Берлин, что Зорге стал жертвой интриг японской полиции, и это ему почти удалось, но, когда в дело вмешался резидент абвера Лисснер, следствие сделало вывод, что Зорге был советским агентом.

В мае 1943 года состоялся суд над агентурной сетью Зорге. Мияги не дожил до суда. Вукелич умер через полтора года после приговора к пожизненному заключению. Клаузен, давший показания о деятельности группы, был приговорен к пожизненному заключению, в 1945 году его освободили американцы. Одзаки и Зорге японцы казнили 7 ноября 1944 года. Перед смертью он крикнул: «Да здравствует Красная Армия! Да здравствует Советский Союз!»

Незадолго до ареста Зорге подготовил для Москвы последнюю шифрограмму: «Наша миссия в Японии выполнена. Войны между Японией и СССР удалось избежать. Верните нас в Москву или направьте в Германию». Но отправить её Зорге не удалось. Его знакомая артистка кабаре, сотрудничавшая с японской контрразведкой, выдала его.

Московское руководство не простило Зорге, что он нарушил главное правило разведки – никогда не признаваться в шпионаже в пользу СССР. Поэтому после признаний Зорге руководство ГРУ не ставило вопроса о его возможном обмене.

Зорге, настоящий супермен и авантюрист, был завербован советской нелегальной разведкой в 1924 году, этот «истинный ариец», член НСДАП, вхожий в высокие круги нацистской Германии, стал советником и другом посла Германии в Японии Отта, создателем крупной и эффективной разведывательной сети в Японии. Он сообщал советской разведке о политике и военных секретах высшего руководства Японии, в том числе о планах нападения Германии на СССР 22 июня 1941 года. К сожалению, ему не поверили, и не ему одному… Зорге также смог спровоцировать нападение Японии на базу американского флота Перл-Харбор.

Он считал себя неуязвимым, но злоупотреблял спиртным, был неразборчив в связях с женщинами, в том числе с женой друга – германского посла Отто, что вызывало обеспокоенность руководства разведки в Москве. Слабо поддерживал конспирацию в резидентуре. Сначала провалился один агент, за ним остальные. 17 октября 1941 года он был арестован, в 1943 году состоялся суд и 7 ноября 1944 года Зорге был казнен. В СССР Хрущевым ему было присвоено звание Героя Советского Союза посмертно.

Герой Советского Союза Кузнецов Николай (Никанор) Иванович (14.06.1911–9.03.1944), советский разведчик, партизан. Родился в д. Зырянка Екатеринбургского уезда Пермской губернии в крестьянской семье из шести человек.

В 1931 году сменил имя Никанор на Николай. Учился на агрономическом отделении Тюменского сельскохозяйственного техникума и в Талицком лесном техникуме. Обладая незаурядными способностями, самостоятельно изучил немецкий язык, овладев в совершенстве шестью диалектами. Затем освоил эсперанто, польский, коми и украинский языки.

В 1929 году обвинен в «белогвардейско-кулацком происхождении» и исключён из комсомола и из техникума. В 1930 году принят на работу в Коми-Пермяцкое земельное управление помощником таксатора, восстановлен в комсомоле и в техникуме. Работая таксатором, обнаружил приписки и сообщил в милицию. Суд приговорил расхитителей к 4 и 8 годам тюремного заключения, а Кузнецова к году исправительных работ, и его снова исключили из комсомола. После работал в Коми-Пермяцком Союзе многопромысловых кооперативов конъюнктуристом и секретарем бюро цен, затем в промартели «Красный молот».

Участвовал в коллективизации и рейдах по сёлам и деревням, где подвергался нападениям крестьян. В это время на него обратили внимание и привлекли к участию в акциях по ликвидации в лесах бандитских групп сотрудники ОГПУ под оперативными псевдонимами «Кулик» и «Учёный».

В Кудымкаре Кузнецов женился на медсестре Елене Чугаевой, при отъезде из Кудымкара развод официально оформлен не был. С 1934 года работал в Свердловском тресте «Свердлес» статистиком и чертёжником на Верх-Исетском заводе. В мае 1935 года он работает в конструкторском бюро «Уралмашзавода» расцеховщиком и под псевдонимом «Колонист» участвует в оперативной разработке иностранных специалистов.

В феврале 1936-го уволен с завода «как прогульщик». В 1938 году арестован и несколько месяцев находился в тюрьме Свердловского НКВД. На территории Коми АССР в аппарате наркома НКВД Журавлёва помогал, как специалист по лесному делу. Журавлев позвонил в Москву начальнику ГУГБ НКВД СССР Райхману и предложил ему взять Кузнецова в Центральный аппарат НКВД как особо одарённого агента, несмотря на судимость и исключение из комсомола.

Начальник секретно-политического отдела Федотов взял на себя ответственность, и Кузнецов был принят на работу в качестве особо засекреченного спецагента с окладом содержания по ставке кадрового оперуполномоченного Центрального аппарата НКВД с документами на имя немца Рудольфа Вильгельмовича Шмидта.

С 1938 года Кузнецов выполнял спецзадание, активно внедрялся в дипломатическую среду Москвы, знакомился с иностранными дипломатами, посещал светские мероприятия, заводил знакомства среди друзей и любовниц дипломатов. Ему удается заключить сделки по покупке ценных товаров с рядом дипломатов, в результате чего был завербован советник дипломатической миссии Чехословакии в Москве Ладислав Крно.

С немецкой агентурой в Москве Кузнецов, работая под легендой инженера-испытателя московского авиационного завода, тайно проникал в квартиру военно-морского атташе Германии в Москве Баумбаха для вскрытия сейфа и перефотографирования секретных документов. Участвовал в перехватах дипломатической почты в гостинице «Метрополь» и организовывал прослушивание квартиры военного атташе Германии Кёстринга.

В июле 1941 года Кузнецов был зачислен в Особую группу НКВД, которую возглавил старший майор государственной безопасности Судоплатов. Группа предназначалась для организации разведывательно-диверсионной работы в тылу немецкой армии. В январе 1942 года группа была преобразована в 4-е управление НКВД, а Кузнецов под легендой немецкого офицера лейтенанта Пауля Зиберта был помещён в лагерь для немецких военнопленных в Красноярске для изучения быта и нравов в германской армии. Тренировался в прыжках с парашютом и проходил подготовку для совершения в тылу врага терактов.

Летом 1942 года Кузнецов под фамилией Грачёв направлен под Ровно, где располагался рейхскомиссариат Украины, в отряд специального назначения «Победители», которым командовал полковник Медведев. Здесь Кузнецов под именем лейтенанта Пауля Зиберта с документами сотрудника гестапо начал разведывательную деятельность. Непосредственно общаясь с офицерами вермахта, спецслужб и высшими чинами оккупационных властей, он передавал полученные сведения в партизанский отряд.

В феврале 1943 года он захватил курьера рейхскомиссариата Украины майора Гаана, в портфеле которого оказалась секретная карта расположенного в 8 км от Винницы бункера Гитлера «Вервольф». Эта информация была срочно передана в Москву.

Весной 1943 года «обер-лейтенант» Кузнецов несколько раз пытается осуществить своё главное задание – уничтожить рейхскомиссара Украины Эриха Коха. Две попытки – во время военного парада и во время личной аудиенции у Коха – сорвались. В первом случае Кох отсутствовал, во втором – было слишком много охраны. Кузнецову не удалось также покушение на имперского министра по делам оккупированных территорий Розенберга.

Осенью 1943 года Кузнецовым было организовано несколько покушений на заместителя Коха Пауля Даргеля, но по ошибке вместо Даргеля были убиты заместитель Коха по финансам Ганс Гель и его секретарь Винтер. Второй раз он пытался убить Даргеля противотанковой гранатой, но Даргель потерял обе ноги, но выжил, а Кузнецов был ранен в руку.

Вскоре Кузнецову удалось организовать похищение прибывшего летом в Ровно с задачей разработки плана по ликвидации партизанских соединений командира соединения «восточных батальонов» генерал-майора Макса Ильгена. В ноябре 1943 года Ильген был захвачен вместе с шофёром Коха Паулем Гранау, но вывезти в Москву их не удалось, так как партизанский отряд был на недосягаемом расстоянии. Ильген был расстрелян.

После этого Кузнецовым был убит глава юридического отдела рейхскомиссариата оберфюрер СА Функ, от которого впервые была получена информация о подготовке операции «Длинный прыжок» – покушении на Сталина, Черчилля и Рузвельта на Тегеранской конференции – и сведения о подготовке немецкого наступления на Курской дуге.

В январе 1944 года по приказу Медведева Кузнецов в звании капитана немецкой армии вместе с разведчиками Беловым и Каминским, у которого во Львове были родственники и знакомые, отправляется вслед за отступающими немецкими войсками во Львов, где уничтожает шефа правительства дистрикта Галиция Бауэра и начальника канцелярии правительства Генриха Шнайдера.

В 1944 году ориентировки с описанием гауптмана-террориста были уже у всех немецких патрулей на Западной Украине. Кузнецов пытается пробиться в партизанский отряд или выйти за линию фронта. 9 марта в районе села Боратин Львовской области группа Кузнецова натолкнулась на бойцов УПА, и в бою с бандеровцами Кузнецов, Каминский и Белов были убиты. Лично Кузнецовым были ликвидированы 11 генералов и высших чинов оккупационной администрации нацистской Германии на Украине.

Иосиф Ромуальдович Григулевич (05.05.1913–02.06.1988), псевдонимы «Артур», «Макс», «Мигель», «Юзик», «Падре», «Фелипе», литературный псевдоним Лаврецкий, родился в городе Вильно, умер в Москве – советский разведчик-нелегал, специалист по этнографии и истории стран Латинской Америки, истории католической церкви в Латинской Америке и института папства, исследователь нетрадиционных религий и культов. Кроме того, знаменитый караим, с детства владевший не только идиш, но и русским, литовским и польским языками.

Когда распался СССР, из публикаций Волкогонова, Судоплатова и из опубликованных на Западе архивов Митрохина стало известно, что он был не только одним из крупнейших советских разведчиков-нелегалов в Западной Европе и Латинской Америке, но и профессиональным террористом. Григулевич родился в 1913 году на окраине города Вильно в семье еврейского ремесленника.

В 1924 году отец потерял работу и эмигрировал в Аргентину, а Иосиф с матерью жил в Тракае, потом – в Вильно, оккупированном Польшей. Во время учебы в гимназии вступил в Компартию. В 1932 году был арестован польской дифензивой, приговорен к 2 годам заключения условно и в 1933 году выслан из Польши.

В Аргентине его отец смог выбиться в люди, став владельцем большой аптеки. В начале 30-х годов Григулевич на деньги отца выезжает во Францию и поступает в Высшую школу социальных наук (Сорбонна), где знакомится с коммунистами и попадает в поле зрения советских спецслужб – ОГПУ и НКВД.

Резидентов привлекали его идейные убеждения, физическая сила, решительность и знание нескольких языков – кроме блестящего знания испанского и идиш, он быстро овладел английским, французским и русским.

Григулевича направляют в Испанию, где он вел подрывную деятельность против Рабочей партии марксистского объединения (ПОУМ), которая поддерживала Троцкого и, по мнению советского руководства, была главным врагом в испанском республиканском лагере и критиковала политику Сталина.

В феврале 1936 года, когда в Испании началась гражданская война, в Испанию прибыл резидент советской разведки Орлов, ставший официально главным советником правительства по вопросам контрразведки и организации партизанских отрядов, которому подчинялись советский посол и военные советники. Григулевич, в то время известный как «Макс» и «Фелипе», стал одним из основных помощников Орлова по организации мобильных групп, занимавшихся физическим уничтожением неугодных лиц. Григулевич организовал похищение из тюрьмы и убийство лидера ПОУМ Андреса Нина.

Эта и другие террористические операции по ликвидации троцкистов в годы гражданской войны в Испании были проведены настолько профессионально, что следов преступления обнаружено не было.

Когда в 1937–1938 годах репрессии в СССР затронули и сотрудников спецслужб, Орлов и Григулевич были вызваны в Москву. Орлов бежал через Канаду в США, где после смерти Сталина опубликовал книгу «Тайная история сталинских преступлений», а Григулевич послушно выполнил приказ и в 1938 году приехал в Москву. Он избежал расстрела в связи с великолепным знанием нескольких языков, знакомством с мексиканским художником Сикейросом и, главное, – богатым террористическим опытом.

Григулевича немедленно на спецкурсах НКВД стали готовить к отправке в Мексику для организации убийства Троцкого. После этого он в 1938 году выехал в США, а оттуда в Мексику. Именно он являлся подлинным руководителем нападения на виллу Троцкого в ночь на 24 мая 1940 года. Он заблаговременно познакомился и подружился с телохранителем Троцкого американцем Робертом Хартом. Поэтому, когда Григулевич постучал, то Харт приоткрыл ворота на знакомый голос, и группа ворвалась во двор.

Однако первое покушение на Троцкого окончилось неудачей. Боевики Сикейроса изрешетили спальню Троцкого автоматными очередями, но не убедились в конечном результате, и Троцкий, спрятавшийся под кроватью, остался жив. Харта пришлось убить, чтобы он не разоблачил «Юзека» Григулевича. Троцкого тремя месяцами позже, 20 августа 1940 года, убил ледорубом сын руководителя группы «Мать» Рамон Меркадер. Он был удостоен звания Героя Советского Союза, а его мать получила орден Ленина. Григулевич был награжден орденом Красной Звезды.

Вскоре Григулевич («Артур») был направлен резидентом в Аргентину. Здесь он проработал все годы Второй мировой войны, и только в 1949 году его перебросили в Европу. Из Мексики в Аргентину с ним выехала агент советской разведки Лаура Арайо Агуар («Луиза»), ставшая его женой. Известно, что после войны он под именем Теодоро Кастро жил в Мексике, работал на канале связи с советскими агентами в США. Потом были Бразилия, учеба в центре подготовки нелегалов в Москве и снова Мексика и Коста-Рика.

В Риме, где Григулевич обосновался как незаконнорожденный сын знатного костариканца Теодоро Кастро, он занялся экспортно-импортным бизнесом и установлением выгодных для советской разведки связей среди предпринимателей, интеллигентов и представителей прессы.

Он стал своим человеком в посольстве Коста-Рики в Риме, где не было посла. В Мексике сблизился с революционерами-эмигрантами из Коста-Рики и, благодаря связям в новом правительстве Коста-Рики, занял пост временного поверенного в делах этой страны в Италии. В октябре 1951 года он был назначен чрезвычайным и полномочным послом Коста-Рики в Италии и по совместительству в Югославии.

К числу дипломатических казусов можно отнести то, что в 1951 году МИД Коста-Рики включил Кастро (Григулевича) в состав своей делегации на Шестой сессии Генассамблеи ООН. На этой сессии с грубыми нападками на латиноамериканские страны выступил советский министр иностранных дел Вышинский, который обвинил их в подчинении «американскому империализму», разжигании холодной войны и пригрозил, что они могут быть сметены с лица земли.

По поручению министра Коста-Рики Мерено советский разведчик Григулевич сочинил блестящий памфлет. Речь Мерено неоднократно прерывалась аплодисментами делегаций западных держав и повысила авторитет Коста-Рики в деловых и политических кругах. Связи Григулевича расширились. Премьер-министр Италии Гаспери подарил ему фотокамеру с надписью «В знак нашей дружбы». Он встречался с послом США, который делился с ним конфиденциальной информацией. С ним охотно общались в Ватикане, где он проявлял исключительные познания в истории католицизма. Посещая Белград, он встречался с высокопоставленными деятелями и получил обещание личной аудиенции у Тито.

По тайным каналам связи Григулевич регулярно передавал в Москву немало ценной информации. В 1950 году он получил советское гражданство и был принят в члены КПСС без прохождения кандидатского стажа. В начале 1953 года министр госбезопасности Игнатьев предложил Сталину использовать Григулевича (агента-нелегала «Макса») для организации убийства Тито. В феврале 1953 года по согласованию с «Максом» были выработаны четыре варианта осуществления теракта. Предпочтение, однако, отдавалось первому.

Первый. Поручить «Максу» добиться личной аудиенции у Тито, во время которой из замаскированного в одежде механизма выпустить дозу бактерий легочной чумы, что гарантирует смерть Тито и присутствующих лиц. «Макс» не будет знать о существе применяемого препарата. Ему будет предварительно привита противочумная сыворотка. Второй и третий варианты – убийство выстрелом из «замаскированного механизма» с одновременным выпуском слезоточивых газов или в Лондоне, или на официальном приеме в Белграде. Четвертый – подарить Тито драгоценности в шкатулке, с механизмом, выбрасывающим отравляющее вещество.

Операция была одобрена, и Григулевич даже подготовил прощальное письмо жене. Но 5 марта 1953 года Сталин умер и план убийства Тито отложили, потому что Берия заявил о необходимости улучшить отношения с Югославией. Григулевич был отозван в СССР, переведен в резерв МВД и направлен в Высшую партийную школу при ЦК КПСС. В 1957 году защитил монографию «Ватикан. Религия, финансы, политика» как кандидатскую диссертацию. В 1965 году в должности старшего научного сотрудника Института этнографии АН СССР – докторскую диссертацию по монографии «Культурная революция на Кубе».

В 1970 году Григулевич – завсектором Института этнографии, в 1979-м – член-корреспондент Академии наук СССР. Кроме того, он стал членом Советского комитета защиты мира, вице-президентом Общества советско-кубинской дружбы, вице-президентом Общества «СССР – Венесуэла». К ордену Красной Звезды за участие в убийстве Троцкого прибавились правительственные награды за научную деятельность. Бывший профессиональный убийца получил великолепную квартиру в доме на Кутузовском проспекте, 14, рядом с домом, где проживал Брежнев.

Григулевич принимал участие в работе международных и внутрисоюзных научных конференций историков как специалист по истории католической церкви и стран Латинской Америки. Несмотря на свое еврейское происхождение и репутацию «свободомыслящего», позволявшего себе неортодоксальные суждения при большом стечении публики, пользовался доверием и авторитетом во властных структурах СССР, имел многочисленные награды и почетные звания.

На одной из конференций, где он председательствовал, заявил, что понятие «буржуазная историография» ложно, что среди историков стран Запада существуют различные течения и следует вести речь не о «кризисе» исторической науки при капитализме, а внимательно её изучать и использовать выработанные западными учеными методы исторического анализа.

Его коллеги-ученые отмечали одну странность – никто не знал его биографию до 40-летнего возраста. Он был женат на мексиканке, которая иногда приезжала с ним на конференции, свободно владел испанским языком, это породило слух, что в молодости он был католическим монахом. Он также решительно отказывался фотографироваться. Отходил в сторону, когда делались групповые снимки, и отворачивался, когда пытались сфотографировать его одного. Умер в 1988 году.

Блестящего ученого Григулевича многие коллеги по научной работе не любили, ставили ему в вину прежнюю работу в разведке, объясняли его успехи протекцией КГБ. Они не хотели признавать, что он действительно был выдающимся специалистом по Латинской Америке – обладал научным складом ума, в совершенстве владел множеством иностранных языков и лично объездил полмира. Его называли «международным террористом», циником, который позволяет себе в открытую насмехаться над политическим строем, которому служил.

Кроме того, авантюрист по натуре, Григулевич был еще и прирожденным мистификатором – в графе «национальность» он писал – литовец, мексиканец или караим-еврей. Караим-еврей – это попахивало мистикой и магией! Он как бы намекал, чтопричисляет себя к нескольким тысячам потомков древнего крымского племени. Они сумели сохранить свой старинный язык кыпчаков-половцев и веру – караизм, которую можно считать самостоятельным ответвлением иудаизма.

В то же время многие важные детали его биографии и впрямь покрыты тайной. Не случайно Андропов сказал о нем: «Иосиф Ромуальдович Григулевич – это вершина советской разведки, достичь которой способны лишь те, кто отмечен и избран Богом». Когда на очередной сессии Генеральной Ассамблеи ООН один из сотрудников КГБ пытался завербовать Теодора Кастро, Григулевич деликатно ответил, что его привлекает перспектива работы на советские спецслужбы. Одни именуют его «суперагент Сталина», другие – «международный террорист», третьи – «ученый и убийца».

Многие факты его биографии характеризуют его как авантюриста, рисковал он постоянно, но хладнокровно и продуманно. В Испанию поехал добровольцем, из Испании не побоялся вернуться почти на верную смерть в Москву; поехал в Мексику убивать Троцкого, потом в Аргентине на грани провала успел выехать в Уругвай и вывезти архивы, в Италии вел опасную игру с разведками Запада и коварным Ватиканом и после этого по приказу из Центра строил планы убийства президента Югославии Тито…

Анатолий Михайлович Голицын родился 25 августа на Украине, в годы ВОВ служил в Красной Армии, учился в разведшколе, работал в Центральном аппарате НКВД. С 1953 по 1955 год по линии контрразведки работал в Вене, вел разработку эмигрантов из СССР. В 1960 году назначен заместителем резидента внешней разведки в Хельсинки (Анатолий Климов). В декабре 1961 года бежал на Запад. Стал почетным Командором ордена Британской империи и в 1984 году получил американское гражданство.

Передал спецслужбам США обширную информацию по советским агентам и сотрудникам госбезопасности, работавшим во внешней разведке. Дал наводку на Веннестремом, Филби и советского агента «Вассала». Его сведения о деятельности советской разведки во Франции, привели к отставке двух руководителей французских спецслужб и советника де Голля по разведке. В 1988 году по его наводке в Великобритании был арестован канадский ученый Хэмблтон за передачу советской разведке секретных материалов о НАТО.

Сотрудник резидентуры внешней разведки в Хельсинки майор Анатолий Голицын изменил Родине, в декабре 1961 года перебежав к американцам. В Хельсинки Голицын явился в дом резидента ЦРУ Фрэнка Фрайберга вместе с женой и дочкой, попросил политического убежища в США и требовал, чтобы американцы в течение двух часов вывезли его из Хельсинки, опасаясь преследования со стороны КГБ. Голицын, как сотрудник контрразведки, работал по главному противнику – США, Англии, Франции и ФРГ, поэтому представлял для американцев особую ценность.

Голицын более года готовился к побегу, за полгода сообщил жене, и они решили ждать приезда дочери. Она училась в школе в Москве. Быстро оформив визы, Фрайберг ближайшим вечерним рейсом вывез Голицына и его семью в Стокгольм. Голицын прихватил с собой документы, похищенные в советской резидентуре. В Стокгольме четыре дня его держали на конспиративной квартире, затем на самолете атташе ВВС США доставили во Франкфурт-на-Майне и рейсом авиакомпании «Пан Американ» – в Нью Йорк.

В США Голицыну дали фамилию Джон Стоун и псевдоним «Лэдл». Его поселили в отдельном доме в городке Вена, пригороде Вашингтона. ЦРУ рассматривало Голицына как источник особо важной информации. Первую беседу с ним провели заместитель директора ЦРУ Кейбелл и начальник советского отдела Мори. Затем он поступил в распоряжение контрразведки – к Энглтону, которому Голицын сообщил, что видел в ПГУ секретные материалы, которые могли поступить только от руководства ЦРУ, что в Германии работает агент со славянской фамилией на «К», его псевдоним «Саша».

Контрразведка ЦРУ выявила совпадение данных «Саши» и сотрудника ЦРУ Карлоу, работавшего в Германии. Его отец – Клебанский, переехал в Германию, где после смерти отца мать сменила фамилию на Карлоу. Однако разработка Карлоу результатов не дала. В 1963 году ФБР опросило Карлоу, проверило его на детекторе лжи и пришло к выводу, что он советский шпион, но доказательств его шпионской работы предъявлено не было. Карлоу пытался доказать свою невиновность, но убедился, что это бесполезно, и подал в отставку. Поняв, что ЦРУ ценит получаемую от него информацию, он постарался преподнести себя как разоблачителя угрозы советской разведки и козней КГБ, засылающего перебежчиков для внедрения в ЦРУ. Требовал встреч с президентом США и директором ФБР Гувером.

В 1962–1963 годах ЦРУ командировало Голицына в Лондон, где он с представителями контрразведки МИ–5 выявлял советскую агентуру. В это время в СССР вынужден был бежать Филби, в Великобритании произошел скандал с военным министром Профьюмо, к которому нашел подходы с помощью любовницы Килер сотрудник ГРУ Иванов. Голицын обвинил в работе на СССР будущего премьер-министра Вильсона, директора английской разведки Холлиса и его заместителя Митчелла.

Их невиновность была доказана только спустя пять лет. Вильсон был торговым представителем в России и поддерживал дружбу с Микояном и Молотовым. КГБ изучал его под кодовым названием «OLDING», но разработка не была завершена.

Разоблачения Голицыным агентурной сети КГБ под кодовым названием «Сапфир» в спецслужбах Франции и в окружении президента де Голля имели более серьезные последствия. ЦРУ командировало Голицына во Францию для проведения чистки во властных структурах. Французы представили Голицыну десятки подозреваемых, и он выносил вердикт. На вопрос: «Он?» Голицын отвечал: «Может быть». Или: «Нет, не он». Это касалось депутатов и высших чиновников, дипломатов и полицейских, генералов и министров. Затем в обстановке строжайшей секретности анализировались все их грехи и добродетели.

Под подозрение попали советник де Голля по вопросам разведки Фоккар, министр по делам Алжира Жокс и дипломат Горс. Фоккар отверг обвинения, подал в суд и выиграл дело. Жокс также был оправдан, но был разоблачен и осужден Жорж Пак, агент КГБ с 1944 года, имевший доступ к секретным документам Генштаба Франции и НАТО. В Канаде Голицын заподозрил начальника советского отдела канадских спецслужб Беннета, который в Турции встречался с Филби. Его подвергли допросам и уволили.

Он сумел убедить ЦРУ, что советские шпионы занимают на Западе множество важных постов и внедрились в их разведывательные службы. Его разоблачения вызвали отставку двух руководителей французской разведки. Один высокопоставленный сотрудник бежал в США, опасаясь шантажа со стороны КГБ. Президент де Голль вынужден был сменить своего советника по вопросам разведки, а канадец, бывший сотрудник НАТО профессор Хью Хэмблтон, за сотрудничество с КГБ был осужден на 10 лет.

Голицын утверждал, что стратегическая дезинформация КГБ о мнимых противоречиях в коммунистическом блоке повлияла на политику в отношении коммунистического мира (конкретно – в Югославии, Албании и в Польше), которая проводилась направленно, что диссидентское движение в СССР, а также сведения о ссоре с Китаем организованы КГБ, чтобы ввести Запад в заблуждение.

Однако эта версия Голицына устраивала большинство сотрудников ЦРУ, особенно друга Филби – бывшего начальника отдела ЦРУ Энглтона, который доказывал, что не только Филби виновен в провалах в разведке, что в разведслужбах Запада могут быть и есть другие предатели. Бурная деятельность Голицына привела к дезорганизации работы не только ЦРУ, но и других западных спецслужб, так как под подозрением оказались многие сотрудники спецслужб и политические деятели.

Судьба многих перебежчиков из советских спецслужб после заявлений Голицына о подставах КГБ подверглась серьезным испытаниям. Ими сразу начинала заниматься Группа специальных расследований. Если перебежчик отвечал, что в ЦРУ никаких советских «кротов» нет, он сразу становился объектом подозрений. Их оказалось около двадцати. В первую очередь пострадал Юрий Носенко, который незаконно провел в тюрьме около пяти лет, долгие годы в одиночке, с полным отсутствием контактов с людьми, частыми и интенсивными допросами. Когда охота на ведьм завершилась, его выпустили, выплатили компенсацию и сделали консультантом ЦРУ.

После бегства Голицына КГБ дал указание всем резидентурам приостановить все встречи с важными агентами. Семичастный одобрил планы уничтожения предателей Голицына, Гузенко, Хохлова и Сташинского.

Позже Голицын с 1968 по 1980 год писал книгу с политическими предсказаниями «Новая ложь для старого», в 1982 году книгу одобрило ЦРУ, и она вышла в свет в 1984-м. Западные аналитики утверждают, что многие его предсказания сбылись. В книге «Клин» Марк Риблинг пишет, что из 148 его предсказаний исполнились 139, то есть 94 процента. Вторую книгу с анализом либерализма «Обман перестройки» он издал в 1991 году. В ней он утверждает, что начиная с 1960 года СССР занимался стратегическим обманом («конвергенцией»), рассчитанным на десятилетия, который должен был привести к краху капитализма и установлению в мире коммунизма.

Он писал, что роль КПСС будет сокращаться, произойдёт разделение полномочий между законодательной, исполнительной и судебной властью, что КГБ будет преобразовано, а диссиденты амнистированы, тем, кто выдворен за границу, позволят возвратиться, и некоторые из них войдут в правительство. Сахаров станет советником в правительстве. Организации культуры и искусства, Союз писателей и Академия наук станут независимыми. Возникнут альтернативные политические партии, и советским гражданам будет предоставлена свобода выезда за рубеж.

Советские стратеги заменят старого лидера Черненко более молодым лидером Горбачевым, который был выбран ранее как преемник, задачей которого будет проведение либерализации.

Голицын считал кризис в Чечне как запланированный предлог для замены Ельцина. Вместе с ЦРУ он ошибся в деталях и некоторых сроках (вероятно, умышленно) – он предсказал, что лояльное к США правительство в России появится в 1992 году, а «конвергенция» – в 2000 году, что НАТО будет распущено, вынуждая американские силы покинуть Европу (явная дезинформация). Он также предсказал военный союз между США и Китаем.

В 1976 году капитан КГБ Мягков, перебежавший на Запад, написал, что охота на ведьм и выход Франции из НАТО были огромной победой КГБ, который смог внедрить агентов влияния в политические круги Запада.

Агент КГБ Олдрич Хейзен Эймс («Колокол») родился 26 мая 1941 года, начальник советского отдела в управлении контрразведки ЦРУ США с 1985 по 1993 год, раскрыл от 12 до 25 матерых агентов, около десяти из них были арестованы и расстреляны по приговорам суда, и раскрыл более 50 операций ЦРУ против СССР.

Его отец Карлтон Эймс в молодости преподавал историю в колледже, а мать работала учителем английского языка в средней школе. Отец был убежденным антикоммунистом, считавшим, что предпочел бы смерть, чем жизнь при тоталитарном режиме. В 1952 году он стал сотрудником ЦРУ и после подготовки был направлен в Бирму. В 1955 году назначен в аналитическое подразделение ЦРУ как эксперт по Дальнему Востоку.

Олдрич Эймс учился в Чикагском и Вашингтонском университетах. В 1962 году по стопам отца стал аналитиком архивного отдела Оперативного управления ЦРУ, однако в то время он не мечтает о карьере разведчика и относится к своей работе как к способу заработать средства для продолжения обучения в университете. Но в 1967 году, после окончания университета по специальности «история», Эймс решает стать кадровым разведчиком. Его зачисляют в штат Оперативного управления, где случайно вместо назначения в отдел Дальнего Востока, курировавшего войну во Вьетнаме, как не прошедшего собеседование, передают в отдел СССР и Восточной Европы.

Получив назначение в резидентуру ЦРУ в Анкаре, перед выездом Эймс женится на Нэнси Сегебарт, с которой был знаком несколько лет. Возможно, заслуженно начальники Эймса в ЦРУ считали его, как и его отца, посредственностью. Действительно, он окончил университет со средним баллом «В» (четыре с минусом), а во время командировки в Турцию, где работал под прикрытием должности гражданского служащего ВВС США, он смог завербовать только двух турецких граждан, дававших второстепенную информацию.

Руководство резидентуры сделало вывод, что Эймс негоден для оперативной работы в качестве вербовщика и предложило использовать его в аппарате Лэнгли, где с 1972 года он стал заниматься планированием и анализом чужих операций. Однако на этом поприще Эймс продемонстрировал усердие и аналитические способности в работе с завербованным в Колумбии советским дипломатом Огородником, которого успешно курировал до отъезда в Москву.

Затем он стал куратором другого агента ЦРУ – сотрудника Секретариата ООН Федоренко, с которым подружился и очень успешно работал. Эймс несколько лет находился в эпицентре всех операций ЦРУ против СССР, занимаясь организацией контактов с особо важными агентами, в том числе с заместителем Генсека ООН Шевченко.

В 1981 году кому-то в руководстве ЦРУ пришла в голову мысль повысить профессиональный уровень Эймса, приобщив его к работе в «полевых» условиях Латинской Америки. Эймс выбрал Мексику. Накануне отъезда Эймс развелся с женой, которая не захотела ехать с ним в Мексику.

На этом его успешная карьера в ЦРУ закончилась. Работать с предателями, сделавшими свой жизненный выбор, он умел, но устанавливать психологический контакт и убедить или сломать объект вербовки – это было ему не по силам.

В качестве объекта вербовки Эймс выбрал заместителя резидента КГБ по «КР» Шурыгина, с которым в течение двух лет поддерживал тесный контакт. Но завербовать Шурыгина он не смог, и руководство резидентуры ЦРУ заподозрило, что Эймс сам находится в опасности. Эймс оказался неспособным переносить неудачи, он замкнулся и пристрастился к спиртному. При этом быстро пьянел и терял контроль. В то время в ЦРУ это не считалось криминалом, поэтому Эймс не скрывал своё пьянство, хвастливо заявляя: «Я всегда пью до конца!» Это отрицательно повлияло на результаты его работы.

Зато личная жизнь его протекала бурно. В Мексике Эймс познакомился с атташе по вопросам культуры в посольстве Колумбии Марией дель Росарио Касос Дупюи, которая была высокообразованна, знала несколько языков и принадлежала к знатной колумбийской семье. Однако в этом союзе у Марии был свой интерес – она была разведена и хотела получить гражданство США. Узнав, что Эймс является сотрудником ЦРУ, она потребовала, чтобы он развелся и зарегистрировал с ней брак. В 1983 году Эймс вернулся в США с новой женой.

В своем отделе он стал начальником отделения контрразведки. Эта должность давала ему доступ к информации обо всех операциях ЦРУ в мире. Он был очень противоречивой личностью. Его высокий интеллект, любознательность, гибкость ума и аналитические способности неразрывно сочетались с необязательностью и разгильдяйством. Он забыл в метро портфель с секретными документами и приводил посторонних лиц на конспиративную квартиру ЦРУ.

Бракоразводные процессы в Америке дороги для всех, в том числе и для сотрудников ЦРУ. Естественно, что Эймс залез в долги, а жить без денег в Америке не принято. Эймс жить без денег не умел, а Мария дель Росарио не хотела. Вскоре он задолжал более 50 тысяч долларов и снова ударился в пьянство.

Начальники Эймса в ЦРУ были недовольны его работой и поведением, у него тоже накопились обиды на Управление. Все это подтолкнуло его к решению проблемы кардинальным образом – отомстить разведке за себя и за отца и заработать деньги. Дело было в том, что отец Эймса много лет служил в ЦРУ, и Олдрич гордился, что идет по его стопам.

Однако, когда он случайно обнаружил досье на своего отца, где прочитал, что «Карлтон Эймс не представляет никакой ценности для разведки и абсолютно бесперспективен», он был оскорблен и решил доказать себе и другим, что они глубоко ошибаются на его счет. Он добился участия в совместной операции ЦРУ и ФБР «Кортшип», проводимой против посольства СССР в Вашингтоне. Это были тотальная слежка и провокации против советских дипломатов и разведчиков, в ходе которых в вашингтонской резидентуре КГБ были завербованы подполковник Мартынов и майор Моторин.

Теперь Эймс мог официально контактировать с сотрудниками советского посольства с целью поиска объектов для вербовки. Он надеялся завербовать советского разведчика, чтобы доказать, что коллеги недооценивали его способности. Для этого Эймс установил контакт с советскими дипломатами Дивильковским и Чувахиным. Однако он понимал, что они также изучают его в числе американцев, которых подозревают в принадлежности к ЦРУ и ФБР. Вскоре он убедился, что часть советских дипломатов боятся провокаций американских спецслужб и избегают контактов, а другие сами изучают его на предмет вербовки.

Эймс был не только отличным аналитиком, но и авантюристом, поэтому, оценив создавшуюся ситуацию, он посчитал, что единственным способом решить финансовую проблему и одновременно навредить своим начальникам может стать сотрудничество с КГБ. На очередной встрече с Чувахиным в отеле «Мэйфлауэр» он решил инициативно предложить свои услуги советской разведке.

Для передачи ему Эймс приготовил двойной конверт. Во втором конверте с надписью «Ген. Андросову. Резиденту КГБ» была записка: «Я, Олдрич Хейзен Эймс, работаю начальником контрразведывательного подразделения в отделе СССР и Восточной Европы ЦРУ. Я служил в Нью-Йорке под псевдонимом Энди Робинсон. Мне нужно 50 тысяч долларов в обмен на информацию о трех агентах, которых мы вербуем в Советском Союзе».

Когда Чувахин на встречу не пришел, Эймс запаниковал, напился и сжег конверты. Однако решение было принято, и Эймс решил действовать – на следующий день он пришел в советское посольство и передал охраннику новый конверт с предложением о сотрудничестве. Своему начальнику Дэвиду Мерфи он сообщил, что Чувахин не вышел на связь, поэтому он решил встретиться с ним в посольстве. Мерфи ничего не заподозрил.

Такого ценного агента у советской внешней разведки не было давно, поэтому с Эймсом немедленно начали работать лично резидент Андросов и его заместитель по КР Черкашин. На первой же встрече Эймс получил требуемые 50 тысяч долларов. Он рассчитался с долгами и сделал Марии свадебный подарок. Для прикрытия он продолжал встречаться с Чувахиным. И не напрасно, когда ФБР потребовало от ЦРУ отчет о контактах Эймса, разведка, рассчитывая на развитие контакта, проигнорировала этот запрос.

Ровно через год сотрудничества с советской разведкой Эймс выдал информацию о причастности к шпионской деятельности полковников ГРУ Сметанина и Васильева, работающих в резидентурах западноевропейских стран, а также сообщил, что в посольстве СССР в Лондоне также имеется высокопоставленный агент, работающий на ЦРУ.

За время работы на советскую разведку Эймс сдал всех известных ему агентов, завербованных ЦРУ с 1960 года. По различным данным – от 12 до 25 агентов, и заработал на этом от 3 до 4 млн долларов.

В КГБ подлинное имя агента знали только восемь человек. О нем не знали даже президент Ельцин и первый директор СВР Примаков. Такие исключительные меры предосторожности позволили Эймсу сотрудничать с КГБ и СВР вплоть до 1994 года.

В 1997 году он был выдан одним из предателей, возможно, Калугиным, Третьяковым или Запорожским. Эймс и его жена были одновременно арестованы ФБР в 1994 году. Розалия при аресте сразу сообщила, что её муж работал на советскую разведку. Во время следствия Эймс также сообщил ФБР всё о своей шпионской деятельности, однако затруднился перечислить все выданные секреты, так как за девять лет выдал их столько, что это не поддается учету. Он полностью признал свою вину и привел немало доводов, чтобы объяснить малейшие нюансы своих поступков. Однако суть в том, что он пошел на предательство ради корысти.

Находясь в тюрьме и анализируя свою деятельность, Эймс заявлял, что разочаровался в работе американской разведки, которая преувеличивала степень советской угрозы, чтобы оправдать многомиллиардные ассигнования на свою деятельность, но, главное, он стал шпионом из корыстных побуждений. Он задолжал крупную сумму денег, карьера отца и самого Эймса в ЦРУ, как разведчика-вербовщика, не удалась. Кроме того, до и после вербовки он злоупотреблял спиртным и жил не по средствам.

Эймс объективно способствовал срыву стратегического замысла Вашингтона по уничтожению «империи зла», не только разоблачая шпионов ЦРУ в советских спецслужбах, но и раскрывая так называемых «агентов влияния», имевшихся в советском руководстве, и крупные суммы, которые США выплачивали в виде гонораров и премий «реформаторам» в годы перестройки. В то же время он утверждал, что не нанес существенного вреда Соединенным Штатам, так как выдавал КГБ только предателей из числа граждан СССР, а не американцев и военные секреты США.

Эймс был приговорен к пожизненному заключению с конфискацией имущества, которое отбывает до настоящего времени. Его жена – к 5 годам тюрьмы.

Генерал-лейтенант ГРУ Дмитрий Федорович Поляков («Дипломат»), агент ЦРУ «Бурбон» и «Топ Хэт» в ФБР в 1961–1986 гг., выдал 19 разведчиков-нелегалов, 150 агентов-иностранцев и расшифровал более 1500 офицеров ГРУ и КГБ. Он сообщил подробности о разногласиях в советско-китайских отношениях, что позволило американцам наладить отношения с Китаем, передал ЦРУ данные о новых образцах советского вооружения. Арестован в 1986-м, расстрелян в 1988 году. Долгое время носил на Западе почетный титул лучшего американского шпиона.

Дмитрий Фёдорович Поляков родился в 1921 году в семье бухгалтера на Украине. После окончания средней школы в 1939 году поступил в артиллерийское училище. Участник Великой Отечественной войны, награждён орденами Отечественной войны и Красной Звезды. Закончил разведфакультет Академии им. Фрунзе, курсы Генштаба и был направлен в ГРУ. C 1951 по 1956 год работал в США офицером для поручений в Военно-штабном комитете ООН.

Там у Полякова родился сын, который заболел трудноизлечимой болезнью. Для его спасения была нужна операция. Поляков обратился за материальной помощью к резиденту ГРУ генерал-майору Склярову. Но московское руководство ГРУ в выделении материальной помощи ему отказало. Тогда американцы предложили Полякову помощь в лечении сына в обмен на сотрудничество со спецслужбами. Поляков отказался, и сын умер.

После этого 8 ноября 1961 года инициативно предложил сотрудничество ФБР и назвал фамилии шести шифровальщиков, работавших в США. Ему был присвоен оперативный псевдоним «Топ Хэт» («Цилиндр»). На очередной встрече он сообщил фамилии 47 разведчиков ГРУ и КГБ, работавших в США, данные о нелегалах ГРУ и сотрудниках, осуществлявших с ними связь. Вскоре он сдал остальных известных ему советских нелегалов и дал наводки на возможных кандидатов на вербовку.

Установлено, что в марте 1962 года он выдал нелегала Мэйси (капитан ГРУ Мария Доброва) и советских агентов – штаб-сержанта в АНБ Данлапа и сотрудника министерства авиации Великобритании Боссарда. По другой версии, Данлап, завербованный в 1960 году, был разоблачен случайно в ходе обыска в 1963 году, после он покончил жизнь самоубийством. А данные о Боссарде ФБР умышленно сообщили МИ–5 от имени Полякова, чтобы обезопасить агента «Ник-нэк».

Позднее, уже в Москве, он дал согласие на сотрудничество с ЦРУ, псевдоним «Бурбон». По версии американцев, он встал на путь предательства, разочаровавшись в советском режиме. Куратор Полякова в ЦРУ Пол Диллон считал, что мотивы его действий возникли во времена Второй мировой войны – сопоставив ужасы, кровопролитную бойню и дело, за которое воевал, с двуличием и коррупцией, которые творились после войны в Москве.

Сам Поляков объяснял своё предательство по-разному – как идеологическое несогласие с политическим режимом в СССР – якобы хотел «помочь западной демократии избежать натиска хрущёвской военной и внешнеполитической доктрины», или как качество характера, выражающееся в стремлении открыто высказывать свои взгляды и сомнения, стремлении к работе за гранью риска – «чем больше становилась опасность, тем интереснее становилась моя жизнь… Я привык ходить по острию ножа и не мыслил себе другой жизни».

В то же время он стремился, чтобы руководство ГРУ считало его вдумчивым и перспективным сотрудником. Для этого ЦРУ регулярно снабжало его секретной информацией и подставило двух американцев для вербовки. Поляков не имел вредных привычек и склонностей – не курил, почти не пил и не изменял жене.

С другой стороны, Поляков стремился к тому, чтобы его два сына получили высшее образование и имели престижную профессию. Коллегам в ГРУ он дарил сувениры – зажигалки и шариковые ручки, а покровителям рангом выше (начальнику управления кадров ГРУ генерал-лейтенанту Изотову) – более дорогие. Так, за генеральское звание он презентовал Изотову серебряный сервиз, купленный специально для него ЦРУ.

В деятельности Полякова, как агента ЦРУ, отмечаются элементы авантюризма, когда дерзость сочеталась с фантастическим везением. Например, он выкрал со склада ГРУ специальную самозасвечивающуюся фотопленку «Микрат 93 Щит» и поддельные полые камни, которые использовал для осуществления связи с оперативниками ЦРУ. Сигнал о закладке тайника Поляков давал из миниатюрного передатчика при проезде мимо посольства США в Москве. За границей он предпочитал передавать информацию из рук в руки.

После десяти лет сотрудничества ЦРУ полностью доверяло Полякову, оставляли за ним право выбора места и времени встреч и закладки тайников, так как он ошибок не прощал. Когда в 1972 году американцы без согласия пригласили его на прием в посольство США, Полякову пришлось идти на прием, где американцы тайно вручили ему записку. Поляков уничтожил записку, не читая, и на длительный срок прекратил контакты с ЦРУ.

Поляков получил от американцев не так много денег. Около 3000 долларов в год ему передавали в виде электромеханических инструментов фирмы «Блек энд Деккер», рыболовных снастей и ружей. Поляков любил столярничать, был автолюбителем и коллекционировал дорогие ружья. За 24 года работы на американские спецслужбы он получил по курсу 1985 года около 94 тысяч рублей.

Когда в июне 1980 года его отозвали в Москву в связи с запретом медицинской комиссии работать в странах с жарким климатом, американцы забеспокоились и предложили Полякову выехать в США. Однако он отказался, заявив: «Не ждите меня. Я никогда не приеду в США. Я делаю это не для вас. Я делаю это для своей страны. Я родился русским и умру русским».

В 1986 году Полякова арестовали и предъявили обвинение в шпионаже. С ним долго беседовал лично председатель КГБ Чебриков, который дал гарантии, что семье будет сохранена дача в Подмосковье, а двое сыновей, служившие в разведке, не подвергнутся репрессиям. Поляков свою вину полностью признал и несколько месяцев давал подробные показания.

В 1988 году Военная коллегия Верховного суда приговорила Полякова за измену Родине и шпионаж к расстрелу с конфискацией имущества. Приговор был приведен в исполнение 15 марта 1988 года. Официально об этом сообщено в «Правде» в 1990 году. Жена и сыновья Полякова проходили по делу в качестве свидетелей, так как не знали и не догадывались о его шпионской деятельности. За свою халатность и болтливость многие генералы и офицеры ГРУ были уволены.

Причиной предательства, возможно, первоначально стала обида на руководство ГРУ, отказавшего выделить деньги на лечение тяжелобольного сына, который вскоре умер. Учитывая результаты его шпионской деятельности, Полякова вряд ли можно отнести к числу авантюристов, хотя сам он говорил, что любит риск. Его выдал Эймс, не менее выдающийся авантюрист и советский шпион в ЦРУ.

Власти США и ЦРУ были очень обеспокоены разоблачением Полякова и искали «крота» в своих спецслужбах. Об освобождении Полякова просил на встрече с Горбачевым президент США Рейган, но тот ответил, что он уже мертв. В конце 1990 года к руководителю разведки ГДР Маркусу Вольфу прилетел из США директор ЦРУ Пол Гейтс и предложил ему гарантии безопасности, шикарную виллу в Калифорнии и круглый счет в банке в обмен на фамилию советского агента, внедренного в Центральный аппарат ЦРУ, где, по оценкам аналитиков, за все время его существования было от 120 до 200 предателей.

Заместитель начальника американского отдела в контрразведке СВР полковник Александр Запорожский был завербован ЦРУ, сотрудничал семь лет. Он пошел на предательство по собственной инициативе, выйдя на представителя ЦРУ во время служебной командировки в Аргентине. Характеризовался как прекрасный аналитик, но был безгранично амбициозен, патологически жаден, способен вымогать взятки даже у коллег, кроме всего, был склонен к авантюрам.

Во время командировки в Эфиопию предлагал для успешного завершения разработки американского разведчика подсадить его на наркотики, что было ему категорически запрещено резидентом. После этого написал письмо лично Горбачеву с предложениями об активизации работы зарубежных резидентур. Письмо до Горбачева, естественно, не дошло, но руководство простило Запорожскому эти выходки, посчитав их издержками роста молодого сотрудника. А зря…

Он сдал американцам всю известную ему агентуру и операции российской разведки. В 1997 году, когда несколько совместных операций СВР с ФСБ были сорваны американцами, у контрразведки появились опасения, что внутри СВР действует «крот». Запорожский успел уволиться до того, как его сумели вычислить. Американцы вывезли его, жену и двоих сыновей в Штаты.

За предательство получил грин-карту США, трехэтажный особняк в Балтиморе, около 500 тыс. долларов. Российские спецслужбы провели операцию, выманив предателя в Россию. На суде он получил 18 лет. Однако в 2011 году был обменян на разоблаченных российских нелегалов и выехал в США. Пока авантюристу везет.

Подполковник ФСБ Александр Литвиненко родился в 1962 году в Воронеже, в 1988–1991 годах служил в военной контрразведке, затем в УБОП, Антитеррористическом центре и в 7-м отделе ОРПУ, специализировавшемся на борьбе с терроризмом и организованной преступностью.

1 ноября 2000 года Литвиненко в лондонском аэропорту Хитроу попросил политического убежища в Великобритании, заявив, что к этому его вынудило «непрекращающееся преследование со стороны спецслужб России».

На него было возбуждено уголовное дело по четырем статьям УК – «превышение должностных полномочий с применением оружия», «служебный подлог», «хищение либо вымогательство оружия, боеприпасов, ВВ и взрывных устройств», «незаконные приобретение, передача, сбыт, хранение, перевозка или ношение оружия, боеприпасов, ВВ и взрывных устройств».

После службы в ОМСДОН им Дзержинского, с 1988 года Литвиненко работал в контрразведке КГБ, с 1991 года – в подразделениях Центрального аппарата ФСБ, специализировавшихся на борьбе с терроризмом и организованной преступностью. Совместно с МУРом участвовал в операциях по розыску и задержанию особо опасных преступников, за что получил звание «Ветеран МУРа».

В 1997 году переведен в Управление по разработке преступных организаций, где был старшим оперативным сотрудником, затем заместителем начальника отдела.

Якобы в 1997 году Литвиненко и его подчиненные при расследовании серии терактов в Костроме, приведших к гибели нескольких бизнесменов, установили группу возможно причастных к преступлению лиц, подбросили взрывчатку подозреваемым и задержали их, после чего вывезли за город и пытали, чтобы получить необходимые показания.

В действительности суть конфликта Литвиненко с руководством состояла в том, что в 1994 году он познакомился с Березовским в ходе расследования покушения на него и 17 ноября 1998 года организовал телевизионное интервью, на котором вместе с полковником Шебалиным, подполковниками Гусыком, Трепашкиным, майорами Щеголевым, Понькиным и старшим лейтенантом Латышонком заявил, что получил от начальника УРПО ФСБ генерала Хохолькова и его заместителя Камышникова устный приказ убить Березовского. После этого все офицеры были уволены.

Интрига заключалась в том, что, по одной из версий, Литвиненко пошел на этот отчаянный, можно сказать, смертельно опасный шаг по совету заместителя директора ФСБ – начальника московского Управления генерал-полковника Анатолия Трофимова.

Литвиненко якобы отказался выполнять приказ об устранении Березовского и вместо этого сообщил ему о планах ФСБ. Он также утверждал, что, помимо убийства Березовского, его принуждали похитить брата бизнесмена Умара Джабраилова и проломить голову подполковнику ФСБ Трепашкину, выигравшему суд у руководства ФСБ.

Литвиненко и его коллеги написали об этом официальные рапорта, на основании которых прокуратура возбудила уголовное дело, после чего им стали угрожать физической расправой и на Литвиненко около его дома было совершено покушение.

По версии ФСБ, они лгали и сами были причастны к ряду преступлений: похищениям людей, их избиению, «крышеванию» коммерсантов. Вскоре УРПО было расформировано. Литвиненко стал работать советником в отделе безопасности Секретариата СНГ (у Березовского).

В 1999 и 2000 годах Литвиненко дважды арестовывался, но уголовные дела прекращались прокуратурой за отсутствием состава преступления. После возбуждения третьего уголовного дела он бежал в Англию, где заявил, что политическое убежище ему предоставлено не в обмен на разглашение государственной тайны. Политическое убежище Литвиненко получил 15 мая 2002 года.

25 июня 2002 года Литвиненко заочно приговорили к трем с половиной годам заключения условно с испытательным сроком в один год.

1 ноября 2006 года Литвиненко был отравлен неизвестным ядом. Позднее выяснилось, что это был полоний–210. Есть версия, что отравление произошло в лондонском ресторане «Ицу», где Марио Скарамелла передавал ему документы об убийцах Политковской. Скарамелла был связан с ЦРУ, по заданию которого в 1992 году работал с архивом перебежчика Митрохина. Возможно также, что Литвиненко был отравлен кем-то во время чаепития с бывшим сотрудником ФСБ Луговым.

Литвиненко являлся платным агентом британской и испанской разведок. Незадолго до отравления он встречался с куратором из британской разведки МИ–6 «Мартином», который вывел его также на испанские спецслужбы.

Считается, что Литвиненко был завербован лично директором английской разведки MИ–6 Джоном Скарлеттом и получал от англичан ежемесячно по 2000 фунтов стерлингов плюс из фонда Березовского сначала 4500 фунтов стерлингов, потом по 1500, а также подрабатывал консультантом британских и российских фирм.

Деньги от спецслужб Великобритании и Испании поступали на общий банковский счет Литвиненко и его жены Марины или выплачивались наличными, всего ими было получено около 90 тысяч фунтов стерлингов.

По заданию английской разведки он сотрудничал с испанскими правоохранительными органами, собирая сведения о связях представителей «русской мафии», проживающих в Испании, с российскими властями, а также сообщил, что организованная преступность в России контролируется спецслужбами – ФСБ, СВР и ГРУ. По поручению Закаева Литвиненко с документами гражданина Великобритании встречался с представителями незаконных вооруженных формирований в Панкистском ущелье Грузии и в Стамбуле. По поручению английских спецслужб он также проводил «экспертный анализ» конфиденциального доклада МИДа Великобритании о поездке в Лондон в 2000 году Сергея Иванова.

Британская полиция подозревала в причастности к отравлению Литвиненко Березовского, итальянца Скарамеллу, испанскую мафию и чеченских боевиков, но доказательств найдено не было. Перед отравлением с ним встречались бывшие коллеги Луговой и бизнесмены Ковтун и Соколенко. Закаев позже проговорился, что Литвиненко подозревал в убийстве еще какого-то Юру…

Литвиненко похоронен 7 декабря 2006 года на мемориальном кладбище Хайгей, где и Карл Маркс, по мусульманскому обряду. Он скончался, как позже было установлено, от отравления радиоактивным полонием. По мнению англичан, Литвиненко был диссидентом. В России он предатель.

Перед смертью он выразил желание принять ислам и просил перевезти его останки и похоронить на настоящем мусульманском кладбище на Кавказе. В Лондоне у него осталась семья – жена Марина и сын Анатолий. В России дети от первого брака – сын Александр и дочь Соня.

В России в 2002 году его заочно осудили за злоупотребление служебным положением, хищение ВВ, незаконное приобретение и хранение огнестрельного оружия на 3,5 года лишения свободы условно.

Кем был в действительности Литвиненко – лейтенант дивизии МВД им. Дзержинского (агент особого отдела «Иван»), подполковник ФСБ, близкий генерал-полковнику Трофимову и олигарху Березовскому беглец, агент иностранной разведки, ведущий подрывную деятельность против своей Родины? Очевидно, что, как и Березовский, он был отчаянным авантюристом.

Агент КГБ, ставший заместителем Секретаря Совбеза России Борис Березовский – это уже совсем отдельный случай…

Зачем им власть – чтобы красть! Это они умеют, но неспособны даже сохранить то, что украли…

Борис Абрамович Березовский (23.01.1946 – 23.03.2013) – бизнесмен, олигарх, государственный и политический деятель, с 2000 года в эмиграции в Великобритании, в России заочно приговорён к тюремному заключению, доктор технических наук, член-корреспондент РАН, агент КГБ и кукловод, последний авантюрист ХХ века.

Родился в 1946 году в семье известного московского раввина. Окончил Московский лесотехнический институт и механико-математический факультет МГУ. Женат дважды. Имеет 6 детей. Первая жена Березовского живет в Великобритании, две его дочери окончили Кембриджский университет. Его вторая жена, Елена Горбунова, живет в Ницце, Франция, рядом с виллой семьи Ельцина.

В 1996 году Березовский заявлял, что шесть крупнейших бизнесменов с еврейскими корнями, контролируя 50% российской экономики, имеют право на неограниченную власть в России:

– Если вы не понимаете, что мы пришли к власти, то мы вас просто уберем. Вам придется служить нашим деньгам, капиталу…

Свое быстрое обогащение банкиры объясняли, что дали власть Ельцину в криминализированной стране, где государство владело всей собственностью, которую им позволили присвоить, так как она была государственной, то есть ничьей. Так ²/₃ всех богатств России завладела небольшая группа еврейских банкиров – Березовский, Гусинский, Ходорковский, Смоленский, Авен, Фридман, Малкин, Хаит, Иордан и другие.

Березовский познакомился с Ельциным в 1992 году, когда Лесневская и Юмашев искали, кто из олигархов профинансирует выпуск книги «Записки президента». Контроль над ОРТ тесно связал его с ельцинской семьей и Лисовским, который с «солнцевскими» делил доходы от рекламы, отдавая Березовскому 5%. К контролю над ОРТ имели отношение также грузинская ОПГ и Бадри Патаркацишвили.

Российские олигархи активно взаимодействовали с лидерами ОПГ, связанными с Израилем через Лернера, Рича, Лучанского, Бирштейна, братьев Черных, Калмановича, Кобзона, Михайлова, Малашевского, Юзбашева, братьев Миралишвили, Гаврилова и других российских «авторитетов». Это позволяло им добиваться своих целей любой ценой. Березовский долгое время оставался в ближайшем окружении Ельцина, помогая обогащаться Татьяне Дьяченко и контролируя нелегальные финансовые потоки «семьи».

Березовский не считал себя связанным в выборе средств. Коржаков утверждал, что Березовский уговаривал его убить Гусинского, Кобзона и Лисовского и лично прорабатывал планы мести. На международном уровне конфликтовал с Соросом, своим конкурентом в финансовых аферах на российском рынке. В борьбе за власть в России вел двойную игру, опираясь на кремлевские власти, российскую и израильскую мафию одновременно, и долгое время это ему удавалось. Не скрывал связей с Израилем, периодически публично выезжая туда для отчетов в Кнессете и в узком кругу. Березовский некоторое время имел серьезное влияние на Ельцина, в то же время на него влиял Патаркацишвили, а вместе они влияли на криминальный бизнес в России и на ОРТ.

Березовский начал бизнес, став председателем совета директоров «ЛогоВАЗа» и контролируя криминальный бизнес по продаже и обслуживанию автомобилей. Затем были автомобильный альянс АВВА, «Сибнефть», «Аэрофлот», «Объединенный банк» и ОРТ. В результате Березовский стал заместителем секретаря Совета безопасности России, что дало ему доступ к контролю за казахстанской нефтью и «прокручиванию» 6 млрд долларов долгов государств СНГ.

В 1998 году по рейтингу Forbes с состоянием около 3 млрд долларов он вошел в пятерку российских банкиров и в число самых богатых людей мира. В конкурс на приватизацию «Ноябрьскнефтегаза» («Сибнефть») планировались Березовский и Потанин. Березовский подкупил сотрудников Потанина. В результате на машины, которые везли документы на конкурс, был совершен наезд, завязалась драка, и пока милиция вела разбирательство, срок подачи документов истек. Руководителем «Сибнефти» Березовский назначил Абрамовича, а не Патаркацишвили, считая нищего молодого человека не конкурентом себе, но ошибся.

Как настоящий авантюрист, он часто ошибался в жизни. Березовский был хитрым, рисковым в делах и любвеобильным донжуаном, предпочитая малолеток. В результате многочисленные жены и любовницы его разорили, а подельники предали. Он, как и другие олигархи, приобретал активы на займы государства, долги никогда не отдавал и капиталы увеличивал, устраняя несговорчивых конкурентов. Он ставил задачу Патаркацишвили наехать на Листьева и отобрать у него контроль за финансовыми потоками от рекламы на телевидении, но исполнители перестарались. Березовскому нравилось, что его демонизировали, и хотел быть похожим на кардинала Ришелье. В борьбе за кресло президента России его кандидатом сначала был не Путин, а Рушайло или Аксененко.

В 1981 году карьера авантюриста Березовского могла оборваться в самом начале. Тогда оперуполномоченный ОБХСС в махачкалинском аэропорту Иванов задержал спекулянта с крупной партией постельного белья сирийского производства и возбудил дело о спекуляции. Березовский отсидел в КПЗ 10 суток, а дома у него провели обыск. По наивности он написал чистосердечное признание, ссылаясь на то, что у него мизерная зарплата младшего научного сотрудника, неработающая жена и подрастающая дочь…

От суда Березовского спасло вмешательство КГБ, на связи у которого он оставался до 1991 года. По другой информации, тогда его взяли «в оборот» аборигены Кавказа. Уже в московском офисе «ЛогоВАЗа» они вели себя как хозяева и реплики Березовского прерывали презрительным: «Помолчи, когда джигиты разговаривают!»

В 1994 году, в ходе расследования покушения на Березовского, он знакомится с подполковником Литвиненко, который в 1998 году по его просьбе в телеинтервью вместе с другими сотрудниками ФСБ заявил, что получил от руководителей УРПО ФСБ устный приказ убить Березовского. После этого все они были уволены из ФСБ. Возможно, что интервью было провокацией, организованной для дискредитации Примакова, который в это время развернул борьбу с коррупцией в высших эшелонах власти.

ФСБ обвинила Березовского в финансировании чеченских боевиков. Генпрокуратура вынесла постановление об аресте его и замгендиректора «Аэрофлота» Глушкова, который вместе с Краснекером и Крыжевской убедили руководителя «Аэрофлота» Шапошникова разместить 80% валютной выручки в швейцарской фирме «Андава», принадлежащей Березовскому, и перевели на свои счета 40 миллионов долларов. Березовский обвинил российские спецслужбы в причастности к взрывам в Москве и Волгодонске.

С 1996 года он сотрудничал с чеченскими полевыми командирами, решая вопросы об освобождении похищенных ими заложников. Боевики получали за это деньги на продолжение войны, а Березовский – политические дивиденды. В 1996 году были освобождены 22 омоновца, захваченные боевиками в Дагестане, корреспондент НТВ Елена Масюк и полпред РФ в Чечне Власов. В 1999 году Березовский вел переговоры об освобождении генерала МВД Шпигуна, но его боевики убили. В ходе обысков у Березовского был найден личный архив с компроматом на всех высокопоставленных лиц страны, который мог быть использован в противостоянии «питерских» и «семьи».

В 1995 году Литвиненко свел генерала Трофимова с Березовским. Березовскому нужны были от ФСБ «крыша» и информация, а Трофимову – спонсорская помощь олигарха, ставшего соучредителем фонда помощи сотрудникам и ветеранам госбезопасности «Покров».

Когда в 1995 году, после убийства Листьева, РУБОП пришел арестовывать Березовского, Литвиненко позвонил начальнику московского УФСБ генералу Трофимову, и тот прислал двадцать человек с автоматами. Вместо задержания Березовского лишь допросили в офисе и оставили на свободе.

После увольнения в запас Трофимов оказался в сложном материальном положении – у него остались только двухкомнатная квартира и щитовой домик на участке в шесть соток. Он устроился консультантом в «Финвест», где получал около 4 тысяч долларов в месяц. Его новая жена была моложе на 37 лет и имела маленькую дочь. Для покупки квартиры он одолжил 100 тысяч долларов у сына, еще 200 тысяч у друзей. Недоброжелатели считают, что такая ситуация могла толкнуть его на рискованные действия, намекая, что незадолго до убийства американский гражданин Москаленко заявлял, что его похищали неизвестные лица, которые принуждали отказаться от акций компании «Юнитоп», а перед этим представители Трофимова склоняли его к тому же.

За месяц до убийства владелец «Финвеста» Слуцкер, которого Трофимов с помощью следователей ФСБ разоблачил в попытке инсценировать покушение на себя, отобрал у Трофимова удостоверение помощника и выгнал из кабинета. Есть также версия, что после бегства Березовского в Великобританию Трофимов пытался встретиться с ним, возможно, надеясь на финансовую помощь.

10 апреля 2005 года в Москве, во дворе своего дома, рядом с гражданской женой и пятилетней дочерью, был расстрелян бывший заместитель директора ФСБ – начальник московского Управления генерал-полковник Трофимов. Уголовное дело № 341207 не взял на контроль никто из руководства правоохранительных органов! Расследование длилось два года и было приостановлено в связи с «неустановлением» обвиняемого. Возможно, к этому убийству был причастен Березовский, который в 1980 году, работая младшим научным сотрудником Института проблем управления Академии наук, стал агентом КГБ «Московский».

У Березовского было много врагов, которым он мог желать смерти: это тележурналист Листьев; заместитель гендиректора «ЛогоВАЗа» Гафт, криминальный авторитет Тимофеев (Сильвестр), полпред в Чечне Саидов, генерал МВД Шпигун, президент конфедерации народов Кавказа Сосламбеков, владелец русского «Форбса» Пол Хлебников; депутаты Госдумы Головлев и Юшенков и, наконец, сотрудники ФСБ – Литвиненко и Трофимов. Все они слишком много знали о его криминальной деятельности.

В 2003 году Березовский получил в Великобритании политическое убежище, и ему были выданы документы на имя Платона Еленина, с которыми он немедленно вылетел в Грузию для встречи с Патаркацишвили для организации нового бизнеса. В 2006 году прокуратура Бразилии установила, что часть отмывавшихся в стране денег принадлежала Березовскому и Патаркацишвили. В это время Березовский затеял суд с Абрамовичем из-за «Роснефти», которую они получили в 25 раз дешевле рыночной стоимости.

В том же году он предложил некому «Петру» (Владимир Теплюк), который должен был выдать себя за агента ФСБ, посланного убить Березовского, деньги за ложные показания в суде, чтобы получить политическое убежище в Великобритании и избежать экстрадиции в Россию. Когда «Петр» отказался, ему подмешали в кофе психотропные вещества, сделали аудиозапись с ложными признаниями и представили ее в суде.

Когда в 2007 году газете «Гардиан» Березовский заявил о подготовке государственного переворота в России и обвинил Путина в создании антиконституционного режима и уничтожении политической оппозиции, Генпрокуратура России возбудила в отношении него дело по статье 278 УК РФ («насильственный захват власти»), по которой ему грозил срок от 12 до 20 лет.

Всего против Березовского в Росссии было возбуждено одиннадцать уголовных дел, заочно он был приговорен к шести годам лишения свободы. На Украине он был замешан в скандале, связанном с убийством журналиста Гонгадзе, предавшего гласности записи переговоров президента Кучмы, сделанные майором Мельниченко.

Разведчики, шпионы и авантюристы, имеющие отношение к спецслужбам, погибают по-разному, но обстоятельства их смерти всегда обрастают слухами и легендами, как правило, фантастическими. Так, многие эксперты в мире сомневаются не только в причинах ухода из жизни Березовского, но и в самом факте его смерти. Действительно, спецслужбы Великобритании немедленно засекретили все материалы расследования. Никто не видел труп Березовского, его хоронили в закрытом гробу.

История знает немало подобных ситуаций. Например, когда толпа фанатиков в Турции растерзала писателя и посла России Грибоедова, его привезли в Москву через месяц в запаянном цинковом гробу, заполненном нефтью, но труп Грибоедова ни в Турции, ни в России никто не видел. Появилась версия, что он жив и продолжает выполнять функции российского разведчика на Ближнем Востоке на нелегальном положении.

Есть также красивая версия, что Пушкин не погиб на дуэли с Дантесом, а был легко ранен и продолжал работу разведчика 3-го отделения, в котором состоял в чине камергера (генерал-майора) на территории Франции, как Александр Дюма в знаменитом романе «Граф Монте-Кристо» изобразил и покарал своего противника, также названного Дантесом.

19 апреля 2010 года на круглом столе в Госдуме доктор исторических наук Колесник заявил, что генерал армии Бобков рассказал ему, что все российские олигархи – Березовский, Гусинский, Абрамович и другие – были агентами КГБ. Именно агентам КГБ – евреям была передана собственность СССР по распоряжению с «самого верха». Березовский и другие олигархи, принимая собственность СССР, исполняли приказ КГБ и брали на себя определенные обязательства, но в дальнейшем вышли из-под контроля.

После развала СССР американские власти установили в России порядок, при котором объемы выпуска денежной массы, по закону о Центральном банке, должны быть пропорциональны объему закупленной виртуальной иностранной валюты, поэтому россияне платят два налога: один в российский бюджет и столько же (от 200 до 300 млрд долларов) – в американский. Все крупные и средние российские компании с 90-х годов по требованию США обязаны регистрироваться в Лондоне или на Кипре как иностранная собственность. Запад препятствует созданию в России крупной национальной частной собственности. Кроме того, 70% российских грантов направляется в США.

Березовского закономерно постигла участь большинства авантюристов, пытавшихся вести интриги с властью и спецслужбами, – Рейли, Савинкова, Блюмкина, Быстролетова… Полякова, Запорожского (пока жив), Литвиненко, Калмановича…

20 марта 2013 года в Лондоне был обнаружен труп Березовского, который, как показало вскрытие, скончался от повешения при отсутствии следов борьбы. Так же умер и другой российский бизнесмен, Александр Перепеличный. В ноябре 2012 года, во время пробежки, недалеко от своего особняка он скончался внезапно и необъяснимо. Вскрытие тела не выявило причину смерти. Британские спецслужбы засекретили большую часть следственных материалов. Известно, что российский бизнесмен Михаил Черной, живущий в Израиле, говорил с Березовским в пятницу утром накануне смерти – 22 марта, и Березовский сказал, что 25-го летит в Израиль, и просил забронировать ему отель.

За несколько месяцев до смерти Березовский написал Путину письмо, попросил прощения за совершенные им ошибки и разрешения вернуться в Россию.

Сначала причиной смерти Березовского считалась остановка сердца. Он ездил в Израиль для лечения и реабилитации после очередного инфаркта. Вторая версия – суицид. Причиной могли служить депрессия, проигрыш в суде по делу против Абрамовича и потеря смысла жизни – неудачи в борьбе с Путиным и властью в России, многочисленные скандалы в семье и с любовницами.

Другие версии:

– убит спецслужбами Великобритании. Причина – скрыть обстоятельства его сотрудничества с английской разведкой и участие в подрывной деятельности против России;

– убит российскими спецслужбами. Причина – желание предотвратить передачу Путину данных о подрывной деятельности спецслужб Запада и о предателях в окружении президента России;

– убит российскими или зарубежными преступными группировками. Причины – сам многих «заказал» и еще больше «кидал» друзей и врагов, которых у него было множество.

Есть даже версия, что Березовский жив, а похоронили двойника, что тоже вполне вероятно. Для многих он был опасен живым, поэтому страшный образ его или его архивы с компроматом еще долго будут сниться врагам.

Шабтай Генрихович Калманович родился 18 декабря 1947 года в Каунасе, умер 2 ноября 2009 года в Москве, израильский и российский предприниматель, генеральный менеджер женской сборной России по баскетболу, владелец женского баскетбольного клуба «Спартак», генеральный директор ОАО «Тишинка», владелец Дорогомиловского и Тишинского рынков, организатор российских гастролей звёзд мировой эстрады.

Арестован в отеле «Шератон» в Лондоне и осужден на 25 лет, досрочно освобожден в 1993 году и вернулся в СССР. Желание Калмановича быть похороненным в Израиле свидетельствует о том, что он считал себя израильтянином. Дело о его шпионаже на СССР не считается особенно серьезным, так как Калманович не передавал важную информацию. В то же время вице-президент России Руцкой и глава МИД Примаков в 1991 году принимали меры для досрочного освобождения Калмановича из израильской тюрьмы. Агента КГБ Калмановича израильтяне могли пустить в политический истеблишмент, только если он сразу сдал все пароли и явки «Моссаду». Несомненно, что он это сделал.

Мировая организованная преступность возникла благодаря не КГБ-ФСБ, а Великобритании, которая создала коза ностра и портовые мафии в Марселе, Барселоне, а затем по всему миру. По готовым лекалам Калманович приехал в Россию из Израиля, где он считался одним из самых богатых граждан, но был арестован израильскими властями, когда стало известно о его реальной преступной деятельности.

Калманович – один из лидеров организованной преступности в России, приятель Япончика. Он там, где большие деньги и криминал. Но возникает вопрос, как случилось, что пойманный с поличным и осужденный на 9 лет тюрьмы за шпионаж Калманович отсидел только пять с половиной лет, что у него был роскошный замок в Каннах, большой дом в Тель-Авиве и собственный самолет? Его вытаскивали из израильской тюрьмы «в связи с резко ухудшившимся здоровьем» вице-президент России Руцкой, министр иностранных дел Примаков и народный артист СССР Иосиф Кобзон. Возможно, что обменяли на другого шпиона.

Про Калмановича ходит много слухов, которые он сам создавал. Например, о дружбе с Высоцким, которого он называл Шуцман, и с крестными отцами русской мафии – от Кобзона, Балагулы и Иванькова (Япончика), Тайванчика, воров в законе «Михася» и Семена Могилевича до губернатора Московской области Громова, советником которого он являлся. С Кобзоном он был связан совместным бизнесом – сети аптек Москвы и Подмосковья названы именами их жен и дочерей: «Лиат-Натали интернейшнл», «Лиат-Натали Фармацевтика», «Лиат-Натали Спорт», акционерное общество «Лиат-Натали».

В Москве он нашел общий язык не только с Руцким, Кобзоном, Лужковым, Ресиным и Громовым, но и с Тарпищевым, входившим в ближайшее окружение Ельцина. При поддержке Лужкова он стал собственником нового торгового центра – Тишинского рынка в центре Москвы.

У него были дружеские и деловые отношения с миллиардерами Шпигелем, Березовским, Михаилом Черным, Авеном и другими, возможно, что был лично знаком и с Путиным. В 1993 году, приехав в Россию, он занимался продюсерским бизнесом и, кроме Кобзона, был знаком с Пугачевой, Винокуром, Лещенко и другими известными личностями. Его бизнес опирался также на связи с бывшими сотрудниками спецслужб. Он владел Тишинским и Дорогомиловским рынками, фармацевтическим бизнесом, фирмой «Арбат Престиж», был генеральным менеджером женской сборной России по баскетболу и баскетбольного клуба «Спартак» из Видного.

5 ноября 2009 года на кладбище израильского города Петах-Тиква состоялись похороны расстрелянного в Москве неизвестными преступниками бизнесмена и бывшего советского шпиона Шабтая фон Калмановича, цитата из которого может служить эпитафией авантюристу: «У меня было сорок фамилий, у меня было семь паспортов, меня семьдесят женщин любили, у меня было двести врагов, но я не жалею».

Борис Иосифович Бирштейн родился в еврейской семье в 1947 году в Вильнюсе – член ложи Бнай Брит, двойной агент КГБ и «Моссада», недоучившийся юрист, международный аферист, эмигрировал в Израиль в 1979 году, с 1982 года гражданин Канады, «золотой советник президентов», первичный капитал которого был создан на деньги КПСС.

В Израиле его опекал ветеран «Моссада» Рафи Эйтан. В России поддерживал связь с лидером «солнцевской» ОПГ Михайловым и проживающим в Голландии уголовным авторитетом Евсеем Шнайдером.

В 1982 году Бирштейн – владелец швейцарской фирмы «Сиабеко», занимавшейся продажей сырья из стран бывшего СССР. В руководстве «Сиабеко» работали Герман Альтман и сотрудники «Моссада» Вениамин Керет, Давид Кац и Давид Цвибель. В 1988 году Бирштейн создал совместное с Институтом США и Канады, руководимым академиком Арбатовым, предприятие «СОНА».

В 1989 году Бирштейн вместе с Евгением Болдиным, мужем и деловым партнером Аллы Пугачевой, учредил совместное предприятие «SAV Entertainment» («Сиабеко и Алла – Вместе») по организации гастролей Элтона Джона, Дайаны Росс, Стинга, Дэвида Боуи, Тины Тернер и других зарубежных звезд.

В 1990 году по распоряжению председателя КГБ Крючкова в УД ЦК КПСС при посредничестве полковника внешней разведки Веселовского часть партийных денег через подставные компании Бирштейна выводилась на Запад. Под этой «крышей» Бирштейн стал советником президента Снегура и участвовал в приватизации Молдавии, а под покровительством президента Киргизии Акаева на личном самолете переправлял тонны золота в швейцарские банки.

В 1991 году «Сиабеко Трейд энд Файненс АГ», получившая $13,5 млн долларов на поставку детского питания для правительства Москвы, украла эти деньги. В 1993 году по распоряжению президента Кучмы Бирштейн совместно с крупнейшими металлургическими предприятиями Донецкой, Запорожской, Криворожской областей и заводами по производству азотных удобрений создает госкомпанию «Украина». В России Бирштейн организует госкомпанию «Русь» для экспорта металлов и совместно с «солнцевскими» создает в Бельгии фирму MAB-International («Михась», Аверин и «B» – Бирштейн).

В 1993 году в России коррупционная деятельность Бирштейна привела к расследованию, в котором оказался замешан вице-премьер Шумейко. В октябре 1993 года, после расстрела Белого дома, Бирштейн бежал из России.

В 1994 году от «Сиабеко» и Бирштейна избавились в Киргизии и выдворили из Украины, а в 1997 году он вынужден был продать акции «Сиабеко-Молдова» американцам. Связь Бирштейна с ельцинской «семьей» поддерживали многие российские руководители – Баранников, генпрокурор Степанков, вице-президент Руцкой, вице-премьер Шумейко и Дима Якубовский.