© Куренков Г.А., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

История создания в Советском Союзе ядерного оружия – атомный проект – до второй половины 1990-х годов была скрыта почти стопроцентной завесой секретности. Оно и понятно, ведь речь шла о самом наукоемком, высокотехнологичном и в то же время самом смертоносном и страшном изобретении человека.

В настоящее время ядерным оружием обладают десять государств. Больше всего информации о том, как оно появилось в СССР, США, Великобритании, меньше – во Франции. Не видно исследований, посвященных этой сфере, в Китае, Индии, Пакистане, Израиле, ЮАР и Северной Корее. На подходе к вступлению в «атомный клуб» еще несколько стран, есть и имеющие возможности для создания такого оружия. Оно продолжает модернизироваться: увеличивается мощность, уменьшаются габариты и масса, совершенствуются средства их доставки к цели и средства управления.

До сих пор сведениями наивысшей секретности остается то, что касается фактически всех направлений деятельности, связанной с исследованиями в области атома, созданием ядерного, а затем и термоядерного оружия, потенциалов науки, промышленности, техники, организационного и кадрового обеспечения.

Непременное условие реализации всех атомных проектов – соблюдение и обеспечение режима секретности и контрразведывательной деятельности.

Первоначально сам факт работы по атомной тематике и тем более создания и разработки всеми странами атомного оружия, был за семью печатями до момента его практического применения в США (Хиросима, Нагасаки в 1945 г.) или испытания (СССР в 1949 г.). Общеизвестно, что над изучением атома и своими проектами в довоенное, военное и первое послевоенное время работали, кроме США и СССР, Германия, Великобритания, Франция. В первую очередь не стоит сбрасывать со счетов проводимые в этом направлении работы в Германии. До самого военного поражения в 1945 году германская наука стремилась создать атомное оружие. Это послужило главным стимулом, к примеру, для американцев и англичан.

Атомная тематика, несмотря на ее секретность, к настоящему времени уже имеет свою историографию. Основным источником информации по данной теме послужили директивные документы (постановления, распоряжения, приказы и др.) высших государственных и партийных органов и ведомств. Источниковая база данной монографии представлена опубликованными и неопубликованными документами. Это изданные Минатомом РФ в открытой печати 3 тома из 12 книг (более 3 тыс. документов), под общим названием «Атомный проект СССР. Документы и материалы» за 1938–1956 гг. В сборниках приведены документы и материалы Государственного комитета обороны, Совета народных комиссаров – Совета Министров СССР, Секретариата и Политбюро ЦК ВКП(б), Президиума ЦК КПССС и его Бюро, Академии наук СССР, Спецкомитета, Первого главного управления, документы Разведуправления Генштаба Красной армии и НКВД (НКГБ) СССР, различных организаций СССР и ученых, участвовавших в решении задачи по созданию ядерного оружия. Конкретно в данной книге были использованы следующие издания: Атомный проект СССР. Документы и материалы. В 3 т. / Под общ. ред. Л. Д. Рябева. 1998–2010. М.: Наука; Физматлит, 1998. Т. 1. Ч. 1; Атомный проект СССР. Документы и материалы. В 3 т. / Под общ. ред. Л. Д. Рябева. 1998–2010. М.: Изд-во МФТИ, 2002. Т. 1. Ч. 2; Атомный проект СССР. Документы и материалы. В 3 т. / Под общ. ред. Л. Д. Рябева. 1998–2010. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. Министерство Российской Федерации по атомной энергии, 1999; Атомный проект СССР. Документы и материалы. В 3 т. / Под общ. ред. Л. Д. Рябева. 1998–2010. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 2. Министерство Российской Федерации по атомной энергии, 2000; Атомный проект СССР. Документы и материалы. В 3 т. / Под общ. ред. Л. Д. Рябева. 1998–2010. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 3. Министерство Российской Федерации по атомной энергии, 2002; Атомный проект СССР. Документы и материалы. В 3 т. / Под общ. ред. Л. Д. Рябева. 1998–2010. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 4. Министерство Российской Федерации по атомной энергии, 2003; Атомный проект СССР. Документы и материалы. В 3 т. / Под общ. ред. Л. Д. Рябева. 1998–2010. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. Федеральное агентство по атомной энергии, 2005; Атомный проект СССР. Документы и материалы. В 3 т. / Под общ. ред. Л. Д. Рябева. 1998–2010. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 6. Федеральное агентство по атомной энергии, 2006; Атомный проект СССР. Документы и материалы. В Т. 3 т. / Под общ. ред. Л. Д. Рябева. Т. III. Водородная бомба. 1945–1956. Кн. 1. / Государственная корпорация по атом. энергии; отв. сост. Г. А. Гончаров. Саров: РФЯЦ – ВНИИЭФ; М.: Физматлит, 2008. Также в представленной работе были использованы документы фонда ГКО СССР, ЦК КПСС, Политбюро ЦК ВКП(б), И. В. Сталина и др. Российского государственного архива социально-политической истории и неопубликованные документы Главного управления по делам литературы и издательств (Далее – Главлит) и Уполномоченного Совета Народных Комисаров (Совета Министров) СССР (далее – Уполномоченный СМ СССР) по защите военной и государственной тайн в печати из Государственного архива Российской Федерации: постановления Совмина СССР по вопросам цензуры за 1946 гг.; приказы, циркуляры, сводные указания, распоряжения Уполномоченного СНК СССР по вопросам цензуры за 1944 гг., 1946–1947 г., 1949–1952 гг.; распоряжения Уполномоченного СНК СССР по вопросам цензуры за 1947 г.; отчет о работе Управления уполномоченного за 1947 и I кв. 1948 г.; отчет о работе отделов и др. за 1948 год; сводные материалы за 1948 г.; представления, проекты, вынесенные в Совет Министров СССР по вопросам работы органов цензуры и материалы к ним за 1947 г., докладные записки и заключения цензоров за 1947 г.; переписка Уполномоченного с ЦК ВКП(б), секретарями ЦК ВКП(б), ЦК ВКП(б) об изъятии литературы, нарушений, разрешении изданий газет и журналов за 1946 г.; переписка Уполномоченного СНК СССР с Советом Министров СССР и другими высшими правительственными органами, а также с главкрайобллитами по вопросам ценуры за 1944, 1946, 1947, 1950, 1951, 1954 гг.; переписка уполномоченного с органами НКГБ – МГБ и НКВД – МВД по вопросам цензуры за 1946–1947 гг.; переписка уполномоченного с различными лицами и учреждениями за 1946 г. Следует отметить, что часть архивных источников до настоящего времени остаются секретными. Это, например, документы, хранящиеся в Архиве Президента РФ, Академии наук СССР, Центральном архиве Росатома, Государственном архиве РФ, Российском государственном архиве социально-политической истории, Российском государственном архиве новейшей истории, ведомственных и местных архивах, что, исходя из темы, вполне оправдано. Это, конечно, влияет на полноту информации и оставляет неосвещенными некоторые моменты. Наличие же секретности в оперативных или технических вопросах не может служить причиной отказа от проведения исторических исследований.

Историография атомного проекта СССР, начиная со второй половины 1990-х годов, достаточно обширна. История советского, как и история американского (Манхэттенского) проекта, до сих пор известна или в контексте изучения общего хода развития работ по атомному проекту, или при изучении развития и функционирования экономических, политических и социальных систем СССР и США, или при освещении истории атомного проекта по конкретным объектам. Но мы вкратце отметим некоторые авторские работы именно по направлению, предложенному в данной работе, – обеспечению секретности и режимности (защите государственной тайны). Необходимо обратить внимание, что в данной работе не рассматривается работа советской разведки по теме «Энормос» в США, Великобритании, имеющей особое значение, требующей отдельного изучения и уже получившей освещение в целом ряде работ и воспоминаний. О роли разведки довольно много написано. Роль разведки в атомном проекте отмечали начальник группы «С» – отдела «С» НКВД – МГБ со 2 февраля 1944 года по 31 мая 1947 года, П. А. Судоплатов[1], представители разведки А. Яцков, В. Чиков, Г. Керн и многие др. Среди исследователей следует отметить работы А. В. Боркова и И. В. Васильева[2], В. В. Кашина[3], А. Б. Максимова[4] и др. О кадровом обеспечении и социальных факторах атомного проекта довольно много написано в монографии[5] и других работах Н. В. Мельниковой. Это направление, как и вся предложенная работа, будет освещено с точки зрения обеспечения секретности и режима охраны государственной тайны, организации доступа и допуска к секретным сведениям и объектам. История и развитие атомного проекта во взаимосвязи с экономической и политической системой Советского Союза освещены в работах Е. Т. Артемова[6]. Непосредственно теме обеспечения режима секретности и режима охраны, защиты государственной тайны посвящены работы В. А. Анохина[7], В. С. Губарева[8], Д. Н. Нарыкова[9], А. М. Сударикова[10], В. С. Толстикова[11] и другие труды. Особо, на наш взгляд, стоит отметить работы В. Н. Кузнецова, в которых освещена деятельность по защите государственной тайны, обеспечению секретности и режиму атомного проекта как в общем, так и отдельных атомных объектов[12], а также других аспектов проекта, таких как, к примеру, поиск немецких материалов, оборудования, сырья, т. е. всех составляющих атомных работ, и конкретно, участие немцев в советском атомном проекте[13]. В книге В. Н. Кузнецова «Немцы в советском атомном проекте», кроме освещения основной темы, также подняты вопросы, касающиеся нашей тематики, такие как роль разведывательных органов и обеспечение режима секретности и сохранения государственной тайны. На сайте «БЕZформата» опубликована статья В. Н. Кузнецова[14], посвященная обеспечению государственной тайны при создании советского ядерного оружия. Хочется отметить следующее. Тема и материал в представленной книге и даже одна из глав во многом совпадают с работами В. Н. Кузнецова. Получилось так, что автор данной работы, еще не зная о работах В. Н. Кузнецова, специализируясь на истории защиты государственной тайны в СССР, собирал материал и по защите атомных советских секретов и, написав на 80–90 процентов предлагаемую работу, ознакомился с работами В. Н. Кузнецова, которые, как оказалось, во многом совпадают не только по содержанию, но и по взглядам. Это приятно и полезно, что есть ученые, интересующиеся и специализирующиеся на одной с тобой тематике. Поэтому мы сочли возможным все-таки изложить данный материал не только для того, чтобы не пропал свой труд, но и из-за того, что есть, конечно, и отличия, которые можно заметить в изложениях и интерпретациях. В целом можно отметить, что все авторы, которые в той или иной степени описывают историю изучения атома, атомной энергии и тем более создания атомного оружия, не могут обойти стороной вопросы обеспечения секретности и защиты государственной тайны как неотъемлемой составляющей атомных проектов.

По нашей тематике следует отметить книги зарубежных авторов, в первую очередь – непосредственных участников реализации атомных проектов в своих странах, так как, кроме них, по определению, такой информацией больше никто обладать не мог. Это первая книга об атомном проекте вообще – отчет американского профессора Г. Д. Смита «Атомная энергия для военных целей». Профессор Г. Д. Смит был участником Манхэттенского проекта. Как свидетельствуют документы, она без преувеличения имела большое научное и практическое значение и для советских атомщиков и очень им помогла. Следует удивляться американской цензуре и службе безопасности американского атомного проекта, пропустившим данное издание в свет. На наш взгляд, это был или их явный прокол, или следствие уверенности в том, что, кроме США, в то время не было другой страны в мире, которая была способна решить задачу овладения атомной энергией, или недооценки советских возможностей. Книга была издана военным министерством США в августе 1945 года, сразу после атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки. Она содержит сведения научно-технического характера, поэтому ее называют еще официальным отчетом, – это первое разрешенное открытое издание, в котором содержится научная информация об успешном решении американскими учеными и инженерами проблемы создания ядерного оружия. Среди работ по обеспечению и организации секретности и режиму по американскому проекту наиболее известна работа Л. Гровса[15]. В 1946 году немецкий физик, ведущий теоретик германской атомной программы Вернер Гейзенберг написал статью «О работах по техническому использованию энергии атомного ядра в Германии». Данная работа была написана под впечатлением книги Г. Д. Смита, где отмечены результаты работы германских ученых. Также по немецкому проекту наиболее известна работа Дж. Ирвинга[16]. О роли британских ученых говорится в книге английского ученого-атомщика Роберта Кларка «Рождение бомбы». Так, в предисловии к русскому изданию сказано: «Английское издание книги Р. Кларка “Рождение бомбы” на титульном листе имеет подзаголовок “Неизвестная широкой публике история британского участия в создании оружия, изменившего мир”»[17]. В книге английского радиохимика, лауреата Нобелевской премии Фредерика Содди «История атомной энергии»[18] также подчеркивается роль ученых Великобритании в реализации Манхэттенского проекта. В общем, вопросы обеспечения секретности звучат во всех работах. Постепенно идет процесс рассекречивания, при котором открываются все новые факты и документы. Но следует отметить, что рассекречивание нисколько не касается современных оперативных научных сведений, технологических процессов и организационных моментов. В целом имеющаяся источниковая база, конечно, имеет свою специфику, и надо думать, что определенные архивные материалы недоступны исследователям, но рассекреченной части вполне достаточно для проведения исторической реконструкции по заданной теме.

В советской терминологии слово «специальный» в контексте функционирования органов власти и управления, как в исторической, так и в современной плоскости, обозначает особый и (или) секретный характер деятельности или структур, ведущих секретную работу. Он появился ранее, и это не обязательно связано с атомным проектом. Так, примеру, в организациях, еще до атомного проекта, существовали режимно-секретные подразделения по защите государственной тайны, носившие названия «спецчасть», «спецсектор», «спецгруппа», выполнялись «спецработы» на предприятиях, лабораториях и организациях, изготовлялись «спецпродукция» и «специзделия» и т. д. Секретные работы и термины регламентировались и прописывались в общегосударственных секретных инструкциях и правилах. Таким образом, это было общепринятое обозначение, связанное с секретностью. Так, к примеру, 2 января 1940 года постановлением СНК СССР была утверждена «Инструкция по ведению секретных и мобилизационных работ и делопроизводства в учреждениях и на предприятиях». Данный общегосударственной документ регламентировал комплекс работ по соблюдению режима секретности и работе с секретными документами в учреждениях и на предприятиях. В инструкции были определены: порядок разработки перечня сведений, подлежащих засекречиванию, и порядок установления и изменения грифа секретности, классификация сведений по степени секретности; функции 7-го отдела УГБ; функции и ответственность руководителей учреждений за соблюдение режима секретности; названия секретных органов, порядок их создания и ликвидации; основные задачи секретных органов; требования к работникам, допущенным к секретной информации; порядок оформления допусков к секретным работам и документам; требования по ограничению допуска к секретной информации; порядок ведения секретного делопроизводства и работы с документами в секретных библиотеках и архивах; порядок обращения с шифротелеграммами в учреждениях, не имеющих шифровальных органов; порядок хранения секретных и мобилизационных документов; порядок учета, хранения спецпродукции и обращения с ней; требования к производству кино- и фотосъемки; порядок проведения секретных заседаний. Незадолго до Великой Отечественной войны, 28 июня 1940 года, в ЦК ВКП(б) была утверждена инструкция о постановке секретного делопроизводства в обкомах, крайкомах и ЦК партии республик. Эта инструкция касалась, в основном, секретно-мобилизационной работы. Подобные инструкции были обязательны для исполнения всеми ведомствами и организациями, в том числе и вновь создаваемыми.

В представленной монографии термин «спецвопросы» обозначает деятельность по обеспечению секретности сведений и мероприятий, защиту государственной и военной тайны, разведывательную и контрразведывательную деятельность, установление особого режима охраны и функционирования объектов, охрану лиц (секретоносителей), деятельность на закрытых объектах или по закрытой тематике, вопросы оперативной деятельности, обеспечение конфиденциальности и ограничение информации, обеспечение доступа к секретным объектам и сведениям и в связи с этим в определенной степени ограничение прав и свобод, компенсационные и поощрительные меры и мероприятия, организационное, административное, кадровое, политмассовое и идеологическое обеспечение атомного проекта. В данном случае рассматриваются вопросы совещаний Спецкомитета и соответствующих комиссий, их постановления и решения, ход и результаты их выполнения и другие сведения, а также кадры, почти весь комплекс практических работ, организации и учреждения, научно-исследовательские институты, лаборатории и группы и т. д.; счета, продукция, приборы, установки и оборудование, здания и сооружения, охрана, литература. Недаром главный межведомственный орган проекта получил название «Спецкомитет», а также «спецобъекты», «спецработы» и т. д. Обеспечение секретности входит в систему защиты государственной тайны, обеспечения информационной и государственной безопасности, суверенитета страны в целом. Непосредственно создание атомной бомбы именовалось в документообороте «проблемой № 1».

Объектом данного исследования является исторический феномен – создание атомной индустрии и атомного оружия. Предметом исследования является процесс организации и функционирования системы обеспечения секретности и режимности в советском атомном проекте в целом и на объектах атомной отрасли, а также некоторые специфические мероприятия и аспекты его осуществления в рамках атомного проекта как комплекса взаимосвязанных мероприятий по защите государственной тайны. Вышеперечисленное объясняет выбор темы представленной книги. В ней с точки зрения защиты государственной тайны реконструируется и на базе имеющихся доступных в настоящее время открытых сведений по возможности анализируется практика защиты информации, объектов и субъектов защиты (секретоносителей) при реализации советского атомного проекта как исторического феномена. Все это определяет хронологию работы. В качестве нижней границы выбран конец 1930-х годов, когда пришло осознание возможности использовать атомную энергию в военных целях как взрывчатое вещество и в связи с этим засекретить информацию на данную тему. Верхняя граница определяется концом 1950-х годов, когда атомное оружие стало реальностью и засекречивался не сам факт его наличия, а арсенал, потенциал и оперативная информация, связанная с ним. Естественно, эти изменения происходили не одномоментно, а процесс носил динамичный характер.

В порядке раскрытия динамики процесса сначала автором даны краткая предыстория защиты «атомных секретов» и некоторые аспекты и моменты решения этой проблемы за рубежом. Эти события предваряют появление советского атомного проекта и соответственно организацию его защиты и позволяют лучше понять специфику изложенной темы.

Целью работы является исследование путей и методов, механизмов реализации защиты «атомных секретов» в Советском Союзе во взаимосвязи с решением основной задачи атомного проекта (создание атомного оружия и средств его воспроизводства – атомной промышленности) с международным положением, внутренней и внешней политикой страны, направления деятельности, процесс формирования и эволюции системы защиты государственной тайны (обеспечение секретности и режима) атомного проекта и в целом по стране, организации работы, а также реализация некоторых специальных направлений деятельности и стоявших задач, которые приходилось решать; организация и проведение мероприятий в данной сфере, а также рассмотрение «человеческого фактора» атомного проекта с точки зрения защиты государственной тайны.

Обсуждение данного вопроса в настоящее время стало возможным благодаря наличию, выявлению и вводу в научный оборот рассекреченных архивных документов и разработке отдельных компонентов темы. Это определило постановку и решение исследовательских задач и напрямую связано с реалиями времени и важностью защиты государственной тайны в современном обществе, когда объективный анализ прошлого имеет большое практическое значение. Ввиду своей специфики тема исследования фактически остается предметом изучения, в основном, специалистами в этой области. Данная работа есть попытка объединить историческое и специальные направления исследования заявленной темы в целом.

Совокупность отмеченных обстоятельств повлияла на задачи и структуру предпринятого исследования. Исходя из цели, в предлагаемой работе ставятся задачи:

– выявить этапы засекречивания (умалчивания) вопросов атомной энергии в мире и установление системы защиты государственной тайны советского атомного проекта;

– показать уровень и механизм принятия решений по вопросам защиты информации по атомному проекту;

– реконструировать картину организации и систему защиты государственной тайны (секретности и режима) советского атомного проекта;

– обозначить структуры и лиц, проводивших и отвечавших за данную работу;

– определить характер защищаемой информации, функции, задачи, формы и направления деятельности по защите информации в советском атомном проекте;

– определить угрозы с точки зрения защиты информации (государственной тайны) и адекватность принимаемых мер, исходя из внешней и внутренней политической ситуации;

– показать взаимодействие государственных структур по защите государственной тайны (секретности и режима) советского атомного проекта;

– осветить некоторые специфические мероприятия и направления деятельности в рамках реализации советского атомного проекта.

В целом в данной работе автор постарается осветить, насколько была целесообразна, эффективна и продуктивна система защиты государственной тайны атомного проекта.

Так как тема лежит на стыке исторической науки и специальной дисциплины, в данном случае наиболее перспективным и эффективным с точки зрения исторического исследования представляется междисциплинарный подход, который реализуется в современной исторической науке. Такой синтез позволяет осуществить переход от анализа социально-политических событий, внешней и внутренней политики к анализу структур и процессов, в том числе мотиваций специальных вопросов защиты информации во взаимосвязи с историческими процессами, т. е. исторической реконструкции событий. Научная новизна работы, на наш взгляд, определяется тем, что было, исходя из специфики закрытости темы и документов, проведено, насколько это возможно, комплексное исследование организации и деятельности Советского государства по защите государственной тайны атомного проекта в историческом аспекте. Используя данные материалы, автор не претендовал (и не мог претендовать из-за специфики, закрытости и многозначности аспектов) на то, чтобы ответить на все вопросы, касающиеся предлагаемой темы. В силу этого работа дает общее представление о затронутой проблеме и служит очередным шагом для исследования на основе изученных и новых архивных документов.

К покорению атома ученые-физики Европы и США подошли практически одновременно. Сначала ни для кого научные открытия в этой области не были секретом. Мало того, ученые делились опытом и знаниями, публиковалось множество научных статей, происходили их обсуждение и апробация. Начали формироваться отечественные школы физиков-ядерщиков. Работа шла на теоретическом уровне. Наука пока не могла предложить прикладное применение этим знаниям. По мере изучения этого феномена открываются все новые свойства и характеристики атомного ядра и атомной энергии. Происходит накопление знаний. Так мир узнает о цепной ядерной реакции в некоторых радиоактивных металлах, в частности уране. С открытием процесса расщепления ядра и деления атомов с освобождением при этом огромного количества энергии к ученым постепенно приходит понимание того, какие силы таятся в невидимом глазу веществах и процессах. Это выделение энергии, которая на порядки превышает химическую энергию взрывчатых веществ и которую каким-то образом можно использовать. И использовать именно как взрывчатое вещество, то есть как оружие огромной разрушительной силы. Об этом задумались ученые-атомщики Европы и Америки. Уже было многое сделано как в научном, так и в организационном плане. И одними из первых были ученые Германии. Они проинформировали об атомной проблеме свои правящие круги. Этим заинтересовалось и военное руководство фашистской Германии, в частности Управление армейского вооружения. Осознав возможную военную перспективу и уже вступив в мировую войну, в сентябре 1939 года в Германии для рассмотрения вопроса о способах решения атомной проблемы Управление армейского вооружения собрало ученых, осведомленных в этой области. На совещании присутствовали доктор Дибнер, профессор П. Хартек, Г. Гейгер, который изобрел счетчик радиоактивного излучения, З. Флюгге, профессор И. Маттаух и видные немецкие физики Э. Багге, В. Боте и Г. Гофман. Позже были приглашены лауреат Нобелевской премии за работы в области квантовой механики В. Гейзенберг, К. фон Вайцзеккер. О существе задачи сообщил один из руководителей управления, председатель совещания Баше. Он сказал, что с учетом полученных из-за рубежа сведений необходимо наметить план производства оружия нового вида. Уже на второй конференции приступили к конкретике. Перед немецкими физиками были поставлены две главные задачи: во-первых, им предстояло разработать процесс получения в больших количествах урана-235. Во-вторых, следовало определить эффективное сечение для всех веществ, которые могли быть использованы в качестве замедлителей для обеспечения реакции при воздействии на урановое топливо медленными нейтронами. Участники совещания согласились с необходимостью решения поставленной перед ними задачи. З. Флюгге кратко изложил содержание своей статьи в «Натурвиссеншафтен», где давался анализ состояния изучения и возможности получения ядерной энергии. Участники этого совещания приняли ориентировочный срок разработки ядерного оружия, установленный Управлением армейского вооружения, в 9—12 месяцев. Осуществление программы было возложено на Физический институт Общества кайзера Вильгельма, Институт физической химии Гамбургского университета, Физический институт Высшей технической школы (Берлин), Физический институт Института медицинских исследований (Гейдельберг), Физико-химический институт Лейпцигского университета и на другие научные учреждения. Вскоре число институтов, занятых основными исследованиями, достигло двадцати двух. Были выделены средства на размещение заказов в промышленности. Крупнейший концерн «ИГ Фарбениндустри» должен был приступить к производству шестифтористого урана, пригодного для обогащения изотопом 235. Этот же концерн должен был начать сооружение полупромышленной установки по разделению изотопов. Начиная с 20 сентября 1939 г. немецкая атомная программа стала называться «Предварительный рабочий план проведения первоначальных экспериментов в области использования реакции деления атомного ядра», а затем – «Урановый проект». Было принято решение засекретить все работы, имеющие прямое или косвенное отношение к урановой проблеме. С этого момента любые упоминания об «урановой машине» (урановом реакторе) и атомной бомбе были запрещены. Возможно, с этого момента и началась секретная история мирового атомного проекта.

В Англии немецкие физики, эмигранты из Германии, доктор Отто Фриш и Рудольф Пайерлс пришли к выводу, что, если при проведении опыта природный уран заменить чистым ураном-235, при этом добившись превышения некой «критической» массы урана, произойдет взрыв огромной разрушительной силы. По результатам исследований ученые подготовили два меморандума. Первый меморандум представлял собой составленный на трех страницах отчет с рекомендациями по «строительству супербомбы». Ученые предложили использовать в качестве заряда такой бомбы пять килограммов чистого урана-235. Во втором меморандуме, подготовленном одновременно с первым, О. Фриш и Р. Пайерлс доходчиво описали конструкцию урановой бомбы, ее стратегические преимущества и недостатки. Ученые-эмигранты настаивали на сохранении в тайне необходимости выделения урана-235 для создания нового оружия, поскольку, если этот факт станет известен немецким ученым, они быстро сумеют выйти на правильный путь в создании сверхмощной бомбы. В Великобритании образован Урановый комитет (M.A.U.D.). Научной работой английских физиков в области атомной энергии руководил специальный комитет ученых во главе с известным физиком Дж. Томпсоном. Также был создан специальный отдел по руководству работами Директорат Тьюб-Эллойс. 10 апреля 1940 г. состоялось первое, предварительное заседание комитета (Томпсона), созданного для рассмотрения вопроса о том, каким путем можно изготовить ядерное оружие. Был выбран промышленный (диффузионный) метод разделения изотопов, проектируется завод.

Американцы тоже не сидели сложа руки. В США к этому времени уже был создан государственный орган по этому вопросу. Им стал Консультативный комитет по урану. 1 ноября 1939 г. он направил президенту Ф. Рузвельту доклад, представленный Л. Бригсом, К. Адамсоном и Э. Гувером, в котором говорилось о реальной возможности получения как атомной энергии, так и атомной бомбы. В докладе рекомендовалась закупка для измерений поперечного сечения поглощения углерода 4 тонн графита и 50 тонн окиси урана. Физик Л. Сцилард настаивал на том, чтобы все будущие доклады о ходе исследований были строжайшим образом засекречены и запрещены к публикации в общедоступной научной литературе.

В СССР к 1939 году ученые ставят вопрос о физике атомного ядра и строительстве циклотронов. В Академии наук создана комиссия по атомному ядру. Тогда еще не было ясности в вопросах, что такое атомное взрывчатое вещество и как оно может взорваться. «Атомная школа» была, она состояла из отдельных физиков, но не было коллектива ученых, занимающихся конкретной проблемой создания атомного оружия, и тем более на это не намечался отпуск материальных средств и не было промышленного потенциала. 3 октября 1939 г. комиссия по атомному ядру подготовила в Президиум Верховного Совета СССР записку о разработке специальных мероприятий по охране мест хранения радия в научных и медицинских учреждениях[19]. 14 января 1940 года специальная комиссия Академии наук сочла необходимым «в связи обстоятельствами военного времени» строительство специальных подземных хранилищ в Москве, Ленинграде, Киеве и Харькове. Было отмечено, что сосредоточение всех запасов радия на военное время «в одном месте было бы неправильным», так как это ограничивало бы его использование в медицинских целях и лишило бы возможности «другие учреждения вести очередную научно-техническую работу». Решениями СНК СССР было предусмотрено проектирование и строительство хранилищ. В 1940 году Академпроект разработал типовой проект хранилища, СНК поручил НКВД СССР в 1941 году провести их строительство[20]. Ученые, следившие за научными публикациями именно в этот период, начинают замечать, что из западных научных журналов исчезает даже упоминание работ по урану, а это первый признак, что тема засекречена и ею заинтересовались военные. Советские ученые в те времена свои научные труды по этой теме не очень и скрывали. Недаром академик Виталий Гольданский однажды заметил: «Бытует мнение, что советская разведка настолько хорошо поработала, что физикам практически ничего не осталось, как собрать бомбу по добытым чертежам. Но меня интересует другое: почему нет данных о работе западных разведок»[21].

Уже к 1940 году в Европе и США пришли к выводу, что создать атомную бомбу возможно, и озаботились созданием атомного оружия, шел процесс подготовки к началу работ по реализации задуманного. В принципе уже стало ясно, что для этого необходимо. В апреле 1940 года в США специально для сохранения атомной тайны был создан и цензурный орган. Так, на заседании физического отделения Национального исследовательского совета Г. Брейт предложил образовать цензурный комитет для контроля статей, публикуемых во всех научных американских журналах. Первоначальным мотивом этого предложения было стремление установить контроль над публикацией статей по делению урана. Сформировавшийся несколько позднее Проверочный комитет (при Национальном исследовательском совете) стал общим руководящим органом по проведению издательской политики во всех областях, представлявших военный интерес. Председателем комитета стал Л. П. Эйзенхарт. Членами комитета были: Г. Брейт, В. М. Кларк, Г. Флетчер, Э. Б. Фред, Дж. Б. Пеграм, Г. К. Юри, Л. X. Уид и Э. Г. Уивер. Были организованы различные подкомитеты, из которых первый должен был заниматься делением урана. Председателем этого подкомитета был Г. Брейт, членами – Дж. В. Бимс, Л. Дж. Бригс, Дж. Б. Пеграм, Г. К. Юри и Э. Вигнер. Редакторы различных журналов должны были представлять копии статей, относящихся к атомной области. В случае сомнений в их допустимости к печати статьи рассылались всем членам подкомитета для обсуждения допустимости их к печати и информировании редакторов о решении. Но произошел более чем курьезный случай, чуть было не раскрывший тайну. 15 июня 1940 года американский журнал «Физикл ревю» опубликовал статью, в которой сообщалось об открытии нового трансуранового элемента – плутония (с номером 94 по Периодической таблице). Статья вызвала возмущение видных британских ученых, считавших, что в военное время публикации подобных материалов должна быть запрещена. И они в какой-то мере были правы: опубликованная статья могла попасть к немцам, к примеру, на глаза Карлу фон Вайцзеккеру. Из статьи следовало, что новый трансурановый элемент можно получить из урана-238. При этом по своим свойствам он куда лучше подходил для создания атомной бомбы, чем природный уран.

США форсируют работу над атомной проблемой, и по инициативе В. Буша и при поддержке президента Ф. Рузвельта 12 июня 1940 года организован Исследовательский комитет национальной обороны (НДРК). Одним из первых действий Национального комитета стало взятие под надзор Консультативного комитета по урану. Ф. Рузвельт дал указание о преобразовании Уранового комитета в подкомитет Исследовательского комитета национальной обороны. В подкомитет вошли в качестве председателя Л. Бриггс (он должен был регулярно отчитываться перед Джеймсом Конентом – президентом Гарвардского университета). В состав также вошли Дж. Б. Пеграм, Г. К. Юри, Дж. В. Бимс, М. Тьюв, Гэн и Г. Брейт. Следует отметить, что ученые иностранного происхождения были выведены из его состава, поскольку эта организация была чисто американской и занималась секретными военными проектами, и ее сотрудниками могли быть только граждане США. В результате иностранцев – эмигрантов Э. Ферми, Л. Сциларда, Э. Теллера и Э. Вигнера – отстранили от работы. Это не только осложняло работу, но и могло привести к закрытию проекта, секретные требования исключали работу иностранцев с секретными сведениями и по секретным программам. Также требовалась проверка на благонадежность. Заново начались проверочные мероприятия. К этому делу подключили ФБР. Оно запросило конрразведку, которая занималась иностранцами и собирала по ним информацию. В августе 1940 года донесения контрразведки по проверке ученых отправили в ФБР. Данные, полученные ими, почти повторяли то, что ранее сообщали военные. В донесении военной разведки, к примеру, о Э. Ферми говорилось, что он «вне всякого сомнения, фашист». Л. Сцилард настроен «крайне прогермански». Их рекомендовали отстранить от любых работ, объявленных секретными. Оба донесения ссылались на «полностью достоверные источники». Ирония заключалась в том, что информацией, которую стоило в первую очередь засекретить, владели как раз те ученые, которых власти хотели отстранить от работы. Но рекомендации из донесений военной разведки в полной мере выполнены не были. Помощник президента США Александр Сакс, который протежировал атомный проект и защищал ученых-эмигрантов, требовал, ввиду особой важности работы, сделать исключение. Аргументы Александра Сакса оказались сильнее. Всем четверым физикам-эмигрантам (Э. Ферми, Л. Сциларду, Э. Теллеру и Э. Вигнеру) разрешили участвовать в проекте, правда, не в качестве полноправных членов Национального комитета, а только как консультантам. Также было принято решение ввести строгий контроль над информацией: все документы по исследованиям расщепления ядра урана объявили совершенно секретными.

Следует отметить: и не всегда, мягко говоря, были корректные отношения между США и Великобританией по обмену информацией в военной области, и в частности по атомной тематике. Так, в 1940 году посол Великобритании в США попытался получить доступ к технической секретной информации США. 8 июля 1940 года он отправил на имя президента США Ф. Рузвельта записку, где предлагал организовать обмен секретными техническими сведениями. В этом документе не говорилось об атомной энергии и в основном имелись в виду работы в области радио и радара. Посол заявил, что англичане не собираются торговать своими секретами, но соглашаются передать большинство их США и ожидают, что и США предоставят соответствующие возможности для обсуждения той секретной информации, с которой англичане захотят познакомиться. Записка была рассмотрена американским правительством, одобрена военным и морским министрами и президентом США. Госдепартамент информировал англичан, что США готовы начать переговоры об обмене технической информацией, и даже подтвердил свое согласие с указанными предложениями, но с оговоркой: в той степени, в какой они не будут мешать собственным военным усилиям Соединенных Штатов. Осенью 1940 года английская миссия в США во главе с Генри Тизардом, облеченным полномочиями передавать секретную информацию, касающуюся оружия, прибыла в США для обсуждения хода исследовательских работ в обеих странах. Г. Тизард предложил установить полный обмен любой информацией, относящейся к исследованиям и разработкам нового оружия. Желательность такого соглашения была подтверждена в письмах, которыми обменялись В. Буш, представлявший НДРК, с военным и морским министрами. Глава Манхэттенского проекта Л. Гровс позднее писал, что когда английское правительство направило в США главу всех своих работ по атомной энергии У. Эйкерса, который добивался более обширного обмена информацией, то Л. Гровс «решительно отказал» англичанину. Мотивами отказа, как указывал Гровс, во-первых, было то, что англичане могут использовать расширение обмена информацией в послевоенных условиях; во-вторых, он твердо придерживался мнения, что США не следует выдавать атомные секреты другим странам, если это не поможет выиграть войну. Л. Гровс понял, что англичане не в состоянии начать крупные атомные исследования или организовать массовое производство урана, пока идет война. В общем, с середины 1940 года в США вся информация о работах с ураном была засекречена.

14 июня 1940 года немцы вошли в Париж. При оккупации Франции они получили в свое распоряжение почти готовый к пуску циклотрон в Париже, в лаборатории Фредерика Жолио-Кюри. Немцы опечатали циклотрон. По одним данным, нацисты несколько раз предлагали французскому ученому сотрудничество, и он отверг все их предложения. Но во время оккупации Жолио-Кюри продолжал руководить лабораторией Коллеж де Франс. В конце июля 1940 года доктор Курт Дибнер, профессор Эрих Шуман и военные немецкие специалисты прибыли в Париж в лабораторию Жолио-Кюри. В его отсутствие несколько офицеров вермахта произвели обыск в лаборатории: они искали уран и тяжелую воду, а также отчеты о результатах исследований. Немцами была создана «парижская группа» под руководством профессора Вольфганга Гентнера. Есть сведения, что они хотели разобрать циклотрон и переправить его в Германию. По другим данным, немецкие ученые участвовали в наладке, пуске и эксплуатации циклотрона, но не проводили на нем секретных исследований по программе Уранового проекта из-за необходимости соблюдения секретности. В самой Германии в июле 1940 года на территории Института биологии и вирусологии имени кайзера Вильгельма, рядом с Институтом физики, началось строительство небольшого деревянного здания, выделенного под новую лабораторию. Для маскировки и соблюдения секретности лаборатория получила название «Вирус-Хаус».

В СССР в июле 1940 г. В. И. Вернадский, А. Е. Ферсман, В. Г. Хлопин подготовили проект записки на имя заместителя председателя СНК СССР Н. А. Булганина, курировавшего в то время химическую и металлургическую промышленность. Ее заголовок – «О техническом использовании атомной энергии» – говорил сам за себя. По мнению «подписантов», этот вопрос уже назрел, и, чтобы «не отстать… от зарубежных стран», нужно действовать. В качестве первоочередных мер предполагалось форсировать разведку и разработку урановых месторождений, конструирование установок по разделению изотопов урана, проектирование циклотрона Физического института. После доработки в Президиуме АН СССР записка ушла в правительство[22]. Затем сотрудник ЛУН УФТИ АН СССР В. А. Маслов 22 августа 1940 года пишет записку в Академию наук СССР о мерах, необходимых для реализации работ по проблеме урана. В. А. Маслов предложил «по примеру заграницы засекретить работы, связанные с разделением изотопов урана», а также «создать при АН СССР оперативную группу по урановой проблеме с введением в ее состав заинтересованных и могущих быть полезными в этом вопросе ведомств (оборонные организации, учреждения по редким металлам и др.)»[23]. А 17 октября 1940 года группой ученых ХФТИ (В. А. Маслов, В. С. Шпинель, Ф. Ф. Ланге) в виде заявок на изобретение в отдел изобретательства НКО СССР были направлены предложения «Об использовании урана в качестве взрывчатого и отравляющего вещества», «Способ приготовления урановой смеси, обогащенной ураном с массовым числом 235», «Многокамерная центрифуга»[24], «О центрифугировании» и «О термоцентрифугировании». (Решение о признании заявок в качестве изобретений и выдаче авторам не подлежащих оглашению свидетельств об изобретении было принято только в мае 1946 года. Свидетельство было зарегистрировано в бюро изобретений при Госплане СССР за № 6353с.) Как отмечает в своей работе В. Романов: «В заявке вы найдете детальное описание атомной бомбы, принцип ее создания и все о ее поражающих факторах. Иначе говоря, люди, читавшие эту заявку в 1940 году, так и не поняли, что атомная бомба уже изобретена… Когда кандидаты наук отправили письмо маршалу С. Тимошенко, оно попало на стол наркома обороны уже с отрицательной резолюцией ученых, которые позже, кстати, и создали атомную бомбу. Резолюция гласила: «Не подтверждается экспериментальными данными»[25]. И действительно, такие заключения ведущих ученых-физиков были. Ученые в СССР еще не находили практического применения лет на 20–25. Все же они, узнав о ходивших в Западной Европе слухах о работе над сверхмощным оружием, предпринимали первые шаги по выявлению возможности создания атомной бомбы. Однако считали, что создание такого оружия возможно теоретически, но вряд ли осуществимо на практике в ближайшее время. Как пишет Е. Т. Артемов, важную роль сыграла и позиция одного из самых авторитетных ее членов – академика В. И. Вернадского. В самом начале лета 1940 года он познакомился со статьей Э. Лоуренса «Наукой открыт огромный источник атомной энергии», опубликованной в газете «Нью-Йорк таймс». В ней говорилось о том, что получены неопровержимые данные об исключительной взрывной мощи урана-235 и дело теперь лишь за усовершенствованием методов его извлечения. В заключение делался однозначный вывод о том, что это открытие, несомненно, окажет «колоссальное влияние… на ход войны в Европе». Статья произвела на В. И. Вернадского огромное впечатление. Своими впечатлениями он поделился с В. Г. Хлопиным. Затем вместе с А. Е. Ферсманом они обратились в Президиум АН СССР с предложением активизировать работу «по практическому использованию внутриатомной энергии». В итоге Президиумом Академии наук СССР было принято решение по созданию Комиссии по проблеме урана, но А. Ф. Иоффе считал, что в деятельности Комиссии не было должным образом учтено мнение специалистов по атомному ядру… С. И. Вавилов вообще выражал сомнение в целесообразности создания Комиссии по проблеме урана. Комиссия была создана, но никаких практических действий за этим не последовало: отношение к проблеме урана как к сугубо научной области не изменилось[26]. Комиссия Академии наук по изучению проблем атомной энергии под председательством академика В. Г. Хлопина, тем не менее, рекомендовала правительству и научным учреждениям отслеживать научные публикации западных специалистов по этой проблеме, но сами ничего не скрывали. В РИАНе разворачиваются работы по химическому составу осколков, резонансному поглощению нейтронов на уране-238, сечениям захвата нейтронов в замедлителях – водороде, углероде, кислороде, выявлению таких важнейших характеристик, как число вторичных нейтронов, приходящихся на акт деления. Возникает термин «урановый». В СССР 31 декабря 1940 года в «Известиях» была опубликована специальная статья «Уран-235» – о новом источнике энергии, в миллионы раз превосходящем все до того существовавшие.

Именно в 1940 году советская научно-техническая разведка обратила внимание на два факта. С одной стороны, в научных журналах продолжалось полное замалчивание ядерной тематики. В зарубежной периодической печати постепенно исчезают статьи с конкретными сведениями по урану, что явным образом свидетельствовало о военном характере исследований. С другой стороны, по линии разведки стали поступать сведения о повышенном внимании Запада, включая Германию, к проблеме ядерной физики и атомной энергии. Разведка также получала информацию о работах нацистских ученых над созданием «сверхбомбы». Начальник отделения научно-технической разведки НКВД Л. Р. Квасников направил ориентировку резидентурам в Скандинавии, Германии, Англии и США, обязав собирать всю информацию по разработке урановой бомбы. 27 января 1941 года 5-й отдел ГУГБ НКВД СССР направляет заместителю резидента нью-йоркской резидентуры Г. Б. Овакимяну записку о задачах в области научно-технической разведки и получении сведений о новом веществе – уране-235[27]. Таким образом, единственным надежным источником информации становятся агентурные данные нашей внешней разведки.

Тем временем, в феврале 1941 года, по приглашению англичан американский Национальный комитет по оборонным исследованиям (НДРК) послал делегацию, возглавляемую Дж. Б. Конэнтом, для обмена технической информацией. В соответствии с этим соглашением НДРК передавал техническую информацию непосредственно соответствующим английским министрам. Во время поездки было заключено соглашение, которое определило дальнейшие формы научно-технических связей во время войны. Были разграничены сферы разработок научно-технических проблем. Предусматривалось, что англичане будут в основном разрабатывать проблемы, имеющие непосредственное отношение к обороне своей страны, уже ведущей и ощущающей войну на своей территории, а американцы должны взять на себя в основном разработку проблем далекого будущего. Здесь думается, что американцы имели в виду как раз разработку атомного оружия. Но англичане все же вели и свою атомную игру. Они пока еще готовы были создать собственную атомную бомбу. 3 сентября 1941 года английский Комитет начальников штабов принял решение о выделении средств на развитие проекта по созданию атомной бомбы. Главным администратором проекта стал директор компании «ICI» Уоллас Акерс. Вместе со своим заместителем Майклом Перрином они проходили в документах под кодовым названием «Директорат по сплавам». Англичан, в первую очередь, волновал вопрос, а не создают ли немцы свою атомную бомбу? Деятельность британской разведки была направлена на выявление ученых, потенциально могущих работать над атомной бомбой в Германии. Летом 1941 года профессор Пайерлс и другие физики составили для английской разведки подробный список, куда включили шестнадцать наиболее значительных с их точки зрения имен немецких физиков, в основном из числа сотрудников Общества имени кайзера Вильгельма. Также британские разведывательные службы стали тщательно изучать выходившие в Германии научные журналы и графики лекций. Исходя из этого, можно было определить рабочий распорядок каждого интересовавшего англичан немецкого ученого. Постепенно англичане получили полную картину их деятельности. И действительно, в Германии «именно в сентябре 1941 года, – вспоминал немецкий физик Вернер Гейзенберг, – мы поняли, что атомную бомбу создать можно».

На территории СССР началась Великая Отечественная война, и к осени 1941 года она уже шла полным ходом. В сентябре 1941 года из разных источников получены первые исчерпывающие документальные материалы о работе на Западе над атомной проблемой. Из Лондона поступила информация о возможности появления атомного оружия в фашистской Германии. Лондонской резидентуре также удалось получить первые достоверные материалы о том, что идея создания атомного оружия приобрела реальные очертания и в Великобритании. Так, 25 сентября 1941 года лорд Хенки, сотрудник правительственного Комитета по использованию науки и техники в военных целях, сам того не подозревая, помог советской разведке. Один из его подчиненных принес резиденту советской разведки в Лондоне А. В. Горскому большую пачку документов. Это, как оказалось, был доклад Уранового комитета (M.A.U.D.) английскому правительству о возможности создания атомной бомбы. Сам факт, что документы были получены из аппарата лорда Хенки, говорил об их подлинности и важности. Возможность ловушки здесь была исключена. Руководитель советской резидентуры в Лондоне А. В. Горский (псевдоним «Вадим») передает в Москву сообщения о ходе работ в Англии по разработке урановой бомбы. Разведчик В. Б. Барковский направил в Москву доклад Уранового комитета, ставший первым источником «достоверных сведений о том, что работа над созданием первой атомной бомбы приняла совершенно конкретные очертания». В конце сентября 1941 года от одного из членов «Кембриджской пятерки», Кернкросса, поступила информация о том, что британское правительство рассмотрело вопрос о создании урановой бомбы в течение двух лет. Одновременно сообщалось, что летом того же года состоялось заседание Уранового комитета, обсудившего реальность создания атомной бомбы, и что совещание Комитета начальников штабов приняло рекомендацию о немедленном начале работ в этой области. Из Лондона, от одного из членов «Кембриджской пятерки», агента внешней разведки Дональда Маклина, также пришел доклад британского Уранового комитета У. Черчиллю. В обширном докладе говорилось о ходе начальных работ по созданию атомной бомбы в Англии и США. Не ранее 25 сентября – не позднее 3 октября 1941 года 1-м управлением НКВД СССР была составлена справка по полученной из Лондона агентурной информации о совещании Комитета по урану, с обсуждением вопросов и с сообщением, что урановая бомба может быть разработана в течение двух лет, а также организации работ по определению критической массы урана, конструировании 20-ступенчатого аппарата и о начале строительства в Англии завода по изготовлению урановых бомб[28]. Из резидентуры в Нью-Йорке в Москву сообщают, что физическое отделение Колумбийского университета проводит работу над ураном-235. Принимая во внимание сообщения от разведки, в СССР в конце 1941 года вновь возвратились к атомной проблеме. В Советском Союзе атомный проект «Уран» возглавил академик И. В. Курчатов, а организация выявления и передачи секретной, достоверной и документальной информации из-за рубежа была поручена ученому-разведчику Л. Р. Квасникову. Разведка госбезопасности разработала комплекс мероприятий по операции, которая в оперативной переписке получила название «Энормоз» (в переводе с английского: «громадный, огромный», «ужасный»). В основе операции лежало агентурное проникновение в ведущие НИИ и производства в США и Англии, занятые разработкой и изготовлением атомной бомбы. После получения необходимых сведений перед внешней разведкой были поставлены следующие задачи по проблеме ядерного оружия:

– определить круг стран, ведущих практические работы по созданию атомного оружия;

– информировать Центр о содержании этих работ;

– через свои агентурные возможности приобретать необходимую научно-техническую информацию, способную облегчить создание подобного оружия в СССР.

Собирать материалы по данной тематике было поручено научно-техническому отделению 5-го англо-американского отдела Центрального аппарата внешней разведки НКВД, образованного 12 августа 1941 года.

В 1942 году советская разведка докладывала по Англии: 1. Верховное военное командование Англии считает принципиально решенным вопрос практического использования атомной энергии урана-235 для военных целей. 2. Урановый комитет английского Военного кабинета разработал предварительную теоретическую часть для проектирования и постройки завода по изготовлению урановых бомб. 3.Усилия и возможности наиболее крупных ученых научно-исследовательских организаций и крупных фирм Англии объединены и направлены на разработку проблемы урана-235, которая особо засекречена. 4. Английский Военный кабинет занимается вопросом организации производства урановых бомб[29].

В 1942 году советское руководство, осознавая важность этого вопроса, приступает к организационным мероприятиям. 28 сентября 1942 года вышло распоряжение Государственного Комитета Обороны № 2352сс «Об организации работ по урану». Оно обязывало Академию наук СССР возобновить, под руководством академика А. Ф. Иоффе, проводившиеся до войны работы по исследованию атомной энергии путем расщепления ядра урана и к 1 апреля 1943 года представить в ГКО доклад о возможности создания урановой бомбы или уранового топлива. Для этой цели ГКО обязал Президиум Академии наук организовать при Академии наук СССР специальную лабораторию атомного ядра и к 1 января 1943 года в Институте радиологии разработать и изготовить установку для термодиффузионного выделения урана-235, в Институте радиологии и Физико-техническом институте изготовить уран-235 в количествах, необходимых для исследований, и произвести исследования к 1 апреля 1943 года, а также создание лабораторных установок для разделения изотопов урана и проведения комплекса экспериментальных работ. К 20 октября 1942 года предписывалось сдать технический проект казанскому заводу «Серп и молот» Наркомата тяжелого машиностроения и к 1 января 1943 года изготовить лабораторную установку центрифуги. Наркомату финансов предписали передать 1 грамм радия и 30 граммов платины для проведения работ. Другим наркоматам ГКО обязал отгрузить материалы по запросу Академии наук, а также доставить из Ленинграда 20 килограммов урана и аппаратуру. Наркомат внешней торговли обязали закупить для лаборатории аппаратуру и материалов на 30 тыс. рублей. Распоряжение также обязывало СНК Татарской АССР предоставить Академии наук СССР в Казани помещение площадью 500 м² для размещения лаборатории атомного ядра и жилую площадь для 10 научных сотрудников[30]. Не позднее 6 октября 1942 года начальник 1-го управления НКВД СССР П. М. Фитин подготавливает справку по материалу «Использование урана как источника энергии и как взрывчатого вещества». В справке он отмечает, что, по агентурным данным, с 1939 года во Франции, Англии, США и Германии развернулась интенсивная научно-исследовательская работа по разработке методов применения урана для взрывчатых веществ и что эти работы ведутся в условиях большой секретности. Особо он остановился на деятельности Уранового комитета в Англии, запасах урана в Канаде, Бельгийском Конго, в Судетах, Португалии. Также П. М. Фитин отметил исследования французских и английских ученых, особенно по выделению изотопа урана при помощи диффузирующего аппарата, в определении критической массы, сотрудничества английского правительства с английскими и американскими фирмами, планов строительства завода, производства атомных бомб и стоимости проекта, кооперации фирм и ученых[31]. 6 октября 1942 года нарком НКВД Л. П. Берия направляет, по всей видимости, подготовленное еще в марте 1942 года, вместе со справкой начальника 1-го управления НКВД СССР П. М. Фитина, письмо № 1720/б председателю ГКО СССР И. В. Сталину о работах по использованию атомной энергии в военных целях за рубежом и необходимости организации этой работы в СССР. Он отмечал, что с 1939 года во Франции, Англии, США и Германии развернулась интенсивная научно-исследовательская работа по разработке методов применения урана для взрывных веществ и что эти работы ведутся в условиях большой секретности. В Англии при Военном кабинете создан Комитет по изучению проблем урана во главе с физиком Г. П. Томсоном. Л. П. Берия считал целесообразным проработать вопрос о создании при ГКО СССР научно-совещательного органа из советских ученых, занимающихся вопросами атомной энергии урана, и обеспечить секретное ознакомление с материалами НКВД по урану видных специалистов с целью оценки и соответствующего использования этих материалов. И. В. Сталин разрешил ознакомить видных советских ученых с информацией по атомной проблеме, полученной агентурным путем, для ее оценки. Он предложил, чтобы независимо друг от друга несколько ученых дали заключение по этому вопросу. По проблеме создания в ближайшем будущем атомной бомбы высказались, с одной стороны, академик А. Ф. Иоффе (привлекли к исследованиям по атомной энергии по совету академика В. И. Вернадского) и его молодой ученик профессор И. В. Курчатов, которых ознакомили с материалами разведки, с другой – академик П. Л. Капица (его проинформировали устно о работах по атомной бомбе в США, Англии и Германии)[32]. 27 ноября 1942 года И. В. Курчатов направил В. М. Молотову докладную записку, в которой дал оценку научной информации, полученной разведкой из Англии и США, а также обозначил научные вопросы, подлежащие уточнению через разведывательные органы. В заключение он отмечал, что работы по атомной проблеме в Англии и США продвинулись дальше, чем у нас, но имеющийся материал недостаточен для ответа о возможности создания атомной бомбы, хотя за границей в этом не сомневаются. И. В. Курчатов писал: «Ввиду того, что возможность введения в войну такого страшного оружия, как урановая бомба, не исключена, представляется необходимым широко развернуть в СССР работы по проблеме урана и привлечь к ее решению наиболее квалифицированные научные и научно-технические силы Советского Союза». И. В. Курчатов предложил привлечь к работе ряд авторитетных ученых, занимающихся урановыми атомными вопросами. Помимо тех ученых, которые уже занимались ураном, он предложил привлечь к работе профессора А. И. Алиханова и его группу, профессоров Ю. Б. Харитона, Я. Б. Зельдовича, И. К. Кикоина, А. П. Александрова и его группу, а также профессора А. И. Шальникова. Для руководства этой сложной и громадной задачей И. В. Курчатов предложил учредить при ГКО СССР под председательством В. М. Молотова специальный комитет с представителями от науки, в котором могли бы быть академики А. Ф. Иоффе, П. Л. Капица и Н. Н. Семенов[33].

Следующим организационным шагом советского руководства было принятие 27 ноября 1942 года Государственным Комитетом Обороны постановления № 2542сс «О добыче урана». Это основополагающий документ об организации в СССР работ по геологоразведке, добыче и переработке урановых руд. В Комитете по делам геологии при СНК СССР создается специальный отдел радиоактивных элементов, а во Всесоюзном институте минерального сырья – специальный сектор № 6. Данным постановлением ГКО СССР обязал Наркомцветмет организовать к маю 1943 года добычу и переработку урановых руд и получение урановых солей в количестве четырех тонн в год на Табошарском заводе «В» Главредмета; представить заявку на рабочую силу, материалы, оборудование; составить комплексный проект уранового предприятия производительностью 10 тонн урана в солях в год; закончить в 1943 году разведывательные, изыскательские и исследовательские работы по урановым месторождениям Майли-Су и Уйгур-Сай и запроектировать их промышленное использование. Наркомцветмету временно разрешили извлекать на заводе «В» только уран, обеспечив складирование радийсодержащих отходов. Завод «В» был приравнен к строительствам особого значения, и на него распространили действие постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 30 января 1941 года «Об увеличении производства молибденового концентрата на предприятиях Наркомцветмета». На Радиевый институт Академии наук СССР возложили, с привлечением двух других институтов (Научного института удобрений и инсектофунгицидов им. Самойлова и Уральского института механической обработки полезных ископаемых), разработку к 1 февраля 1943 года технологической схемы получения урановых концентратов из табошарских руд и переработку их для получения урановых солей. Комитету по делам геологии при СНК СССР предписывалось в 1943 году провести работы по изысканию новых месторождений урановых руд с первым докладом Совнаркому СССР не позже 1 мая 1943 года. Наркомсредмаш обязали выделить Наркомцветмету в ноябре 1942 года для Табошарского завода «В» четыре трехтонных автомашины за счет резерва ГКО[34].

Между тем в Германии в 1942 году продолжалась работа над «Урановым проектом» как в теоретическом, так и в организационном, практическом плане. Везде принимались меры по режиму секретности. К примеру, в середине января 1942 года в Германии в обстановке строжайшей секретности были отпечатаны пропуска в Институт физики имени кайзера Вильгельма для приглашенных на вторую конференцию, посвященную атомной проблеме. Директор каждого института получил по одному экземпляру повестки дня конференции, остальным сотрудникам пришлось дожидаться специально назначенного дня, когда каждый из них мог получить под расписку предназначенную именно ему часть текста, так как для специалиста было бы достаточно ознакомиться только с заголовками отдельных глав документа, чтобы получить представление о том, на каком этапе находилась немецкая научная мысль. Документ включал 25 пунктов, перечислявших сложные проблемы, стоявшие перед немецкими физиками, на обсуждение каждой отводилось по пятнадцать минут. Такие термины, как «длина диффузии», «эффективное сечение деления», «конфигурация реактора» и множество прочих ученых терминов, мало говорили неспециалисту, но имели огромное значение для ученых-атомщиков. В конце ноября 1942 года в Германии в Имперское управление вооружений был направлен первый секретный научный отчет группы из Готтова, где проводись эксперименты на реакторе.

Таким образом, к 1941 году в СССР из разных источников были получены первые исчерпывающие документальные материалы о работе на Западе над атомной бомбой. Из Лондона также поступила информация о возможности появления атомного оружия в фашистской Германии. К этому времени советские ученые, также поначалу скептически относившиеся к практическому созданию атомного оружия, приходят к выводу о возможности его создания. Следует отметить и позицию молодого физика Г. Н. Флерова, писавшего И. В. Курчатову, руководству Академии наук, уполномоченному по науке С. В. Кафтанову и вплоть до И. В. Сталина. Были ли отправлены все письма и дошло ли письмо до И. В. Сталина, неизвестно. Подлинники их не обнаружены. Имеются только копии с черновиков. С 1942 года в СССР начинаются практические действия и принимаются основополагающие документы по советскому атомному проекту.

В США начинает реализовываться Манхэттенский проект. Создается так называемый Манхэттенский инженерный округ. Его возглавил полковник, а затем генерал, инженерных войск Лесли Гровс. Создается и собственная служба безопасности. В феврале 1942 года Отдел G-2 контрразведки Военного министерства (руководил генерал-майор Дж. В. Стронг), обеспечивавший внутреннюю службу по охране секретности и ФБР (Эдгар Гувер), разграничили сферы деятельности в этой области. Было установлено, что наблюдением за гражданскими лицами, служащими в армии, находящимися в запасе, а также вольнонаемными будет заниматься военная контрразведка. Собственная служба безопасности Манхэттенского проекта первоначально состояла из нескольких офицеров и сотрудников, выполнявших задания по охране секретности и осуществлявших определенную связь с военной контрразведкой. К концу войны штат агентов службы безопасности составлял 485 человек. Руководство службой было поручено майору Лэнсдейлу, подчинявшемуся Дж. Стронгу и Л. Гровсу. Агенты и офицеры в каждой из специализированных групп подчинялись непосредственно Лэнсдейлу. Это делалось для того, чтобы использовать средства военной контрразведки, но при этом избежать опасности разглашения через ее сеть сведений о характере работы. На протяжении всего существования Манхэттенского проекта между его службой безопасности и ФБР существовала самая тесная связь. В каждой лаборатории, на каждом заводе или другом объекте имелся офицер службы безопасности, располагавший необходимым ему количеством подчиненных. Он подчинялся старшему офицеру по безопасности, местному представителю штаба округа и начальнику объекта. Основной задачей службы безопасности было установление контроля за поведением сотрудников проекта, чтобы уменьшить вероятность утечки секретных данных. Основой секретности должна была стать система, которая бы ограничивала информацию каждого сотрудника кругом его непосредственных обязанностей. Каждый должен знать все, что относится к его непосредственной работе, и ничего сверх этого. Как отмечал Л. Гровс, стратегия в области охраны тайны сводилась к трем основным задачам: предотвратить попадание в руки неприятеля любых сведений о американской программе; сделать все возможное, для того чтобы применение бомбы в войне было полностью неожиданным для противника и, насколько это возможно, сохранить в тайне от русских открытия и детали проектов и заводов (это лишний раз доказывает, что Гровс всегда считал Советский Союз врагом номер один, несмотря на то что США были с ним в одной антигитлеровской коалиции. После войны он подтвердил это словами: «Я уже тогда (в 1942 г.) не питал никаких иллюзий относительно того, что Россия является врагом и что проект строится на этой основе».

5 апреля 1942 года ФБР было официально извещено о существовании Манхэттенского проекта. Достигнута договоренность, что охрана Манхэттенского проекта относится к компетенции армии. В декабре 1942 года Комитет по военной политике направляет президенту США отчет, в котором давалась характеристика работ проекта в целом. В отчете указывалось на необходимость более четких инструкций о будущих отношениях с англичанами и канадцами и предлагались на выбор три возможных варианта: 1) запрещение всякого обмена информацией; 2) полная свобода обмена информацией как в области научно-исследовательских работ, так и в области производства с разрешением обмена специалистами; 3) ограниченный обмен информацией в пределах, определяемых возможностями страны, получающей информацию, ее немедленного использования. В пользу третьего варианта высказывалось большинство. Этот вариант и был утвержден президентом США и составил основу дальнейшего сотрудничества с англичанами.

В США началась реализация этапа промышленного и технологического освоения атомного проекта. Необходимо было создавать промышленную базу, т. е. создавать новое оборудование, строить заводы и лаборатории, инфраструктуру и др. В декабре 1942 года был заключен официальный контракт с компанией М. У. Келло на проведение ею научной разработки, проектирования, обеспечения оборудованием и строительства завода по получению урана-235 с производительностью и степенью обогащения, достаточными для создания бомбы. Для удобства и обеспечения секретности эта компания организовала отдельный специальный филиал «Келлекс», которому и была поручена вся работа по проекту. Между «Келлексом» и Колумбийским университетом установилась тесная связь. «Келлекс» получил от университета основные теоретические данные о процессе и на их основе организовал проектирование промышленного предприятия.

Одними из мер по обеспечению секретности является ограничение и регламентация информации при проведении секретных работ. Регламентировалась информация и с представителями фирм – исполнителями работ атомного проекта. Так, после разговора с представителем фирмы «Дюпон» В. Харрингтоном, первым вице-президентом компании «Дюпон», одного из основного подрядчика работ, Л. Гровс отмечал: «Весь проект хотя и является в высшей степени секретным, им разрешается говорить о нем с любым из служащих их фирмы, честности и осторожности которых они доверяют, однако число этих лиц должно быть минимальным, и их следует предупредить о секретности вопроса». Был составлен список таких лиц в том случае, если их компания не присоединится к Манхэттенскому проекту. К такой процедуре прибегали всегда, когда привлекали к работам по проекту новую организацию. Вначале велись переговоры с одним или двумя ее ответственными представителями. В предварительных беседах сообщалась лишь минимальная информация.

Типичной формой общения между организациями проекта был, к примеру, характер связи лаборатории в Лос-Аламосе с металлургической лабораторией в Чикаго. Так, специальным представителям двух лабораторий было разрешено обмениваться информацией либо в письмах, либо при посещении Чикаго. Объем информации был ограничен сведениями о химических, металлургических и ядерных свойствах делящихся и других материалов. Представителям было разрешено обсуждать вопросы о потребностях в уране-235 и плутонии для экспериментов, но не графики их производства. Им не разрешалось обмениваться информацией о конструкции и работе реакторов, о конструкции оружия. Однако три члена Лос-Аламосской лаборатории были информированы об ожидаемых сроках получения больших количеств этих материалов, чтобы разумно планировать исследовательскую работу, а когда требовалось мнение Оппенгеймера, Л. Гровс делал исключения из правил.

При приеме на работу проводились проверочные мероприятия, для того чтобы убедиться в соответствии квалификации и не было ли в прошлом нанимаемого лица чего-нибудь такого, что могло превратить его в источник опасности и утечки секретной информации. На время, пока производилась проверка личности принимаемого человека, ему поручался несекретный участок работы. При подготовке обслуживающего персонала преднамеренно искажался и смысл будущей работы. Проверка служащих, не имевших доступа к секретным сведениям (водителей грузовиков, работников столовых и тому подобных), ограничивалась полицейской проверкой и сличением отпечатков пальцев. Прошлое тех лиц, которые имели доступ к секретной информации, подвергалось более тщательной проверке. Каждый из сотрудников, допускавшихся в закрытую зону или к данным, относящимся к ней, должен был предварительно заполнить соответствующую анкету. По каждому сомнительному пункту анкеты проводилось самое тщательное расследование. На заводе в Ок-Ридже в начале 1946 года был введен еще один метод проверки – «детектор лжи». Он применялся в основном к персоналу, имевшему доступ в химический корпус, где получали окончательный продукт, с целью установления кражи урана или осведомленности о такой краже. На первых испытаниях присутствовал сам изобретатель этого прибора, а в дальнейшем помогал один из его помощников.

Из соображений секретности установили особый порядок обращения с чертежами, отчетами и другой документацией. Чертежи расчленялись таким образом, чтобы по ним нельзя было установить общее назначение сооружения. По словам Л. Гровса, благодаря этому удавалось избежать засекречивания многих чертежей, что было особенно важно при их использовании субподрядными фирмами и персоналом на строительной площадке. Особо секретные детали хранились на специальной, строго охраняемой территории в нераспакованном виде вплоть до момента установки. Примеры защиты экономической и технической информации во время реализации Манхэттенского проекта приводит в своих воспоминаниях его глава, Лесли Гровс[35]. Так, для изготовления контактов, проводящих материалов и точных приборов необходимо было большое количество серебра. Его использование в таких размерах могло навести на мысль о проведении определенных работ. Американцы всячески старались скрыть информацию об использовании серебра. Л. Гровс отмечал, что, несмотря на колоссальную стоимость серебра, они стремились ограничиться лишь самыми необходимыми мерами предосторожности и, принимая эти меры, в первую очередь стремились замаскировать сам факт использования серебра… Для этого применялись кодированные коммерческие документы, в качестве адресатов использовался невоенный персонал и т. д. Все сведения устно и письменно передавались в соответствии с установленным порядком обращения с совершенно секретной информацией. Каждое лицо, связанное с этой деятельностью, подвергалось детальной предварительной проверке, и те, кто не прошел ее, не допускались на территорию, где велись работы. Серебро, находившееся в зоне производства, охранялось круглосуточно. Обычный контроль за соблюдением режима секретности осуществляли сотрудники службы безопасности и разведки местного округа инженерных войск. Система учета серебра была очень сложной, так как должна была отражать все этапы превращения 14 тонн серебра в различные изделия с точностью до последней унции. Для организации учета была привлечена одна известная нью-йоркская бухгалтерская фирма, обеспечившая постоянную проверку системы отчетности. Наблюдение за всей операцией по использованию драгметалла велось особой группой сотрудников округа.

В марте 1943 года закрытый пансион для мальчиков в провинциальном городке Лос-Аламос, штат Нью-Мексико, был превращен в строго охраняемый секретный центр для организации разработки и производства атомного оружия в рамках Манхэттенского проекта. Он получил кодовое название «Лагерь Y» или «Участок Y» (Лос-Аламосская лаборатория). Лагерь был изолирован от внешнего мира и располагался в пустынной местности. Его территория была отгорожена проволокой и находилась под специальной охраной, почтовая переписка жителей контролировалась[36]. С точки зрения сохранения тайны Лос-Аламос был удален от населенных районов и труднодоступен. К нему можно было добраться лишь по нескольким дорогам и ущельям. Оторванность от других районов страны и замкнутый образ жизни уменьшали опасность распространения секретной информации через местное население. В апреле 1943 года в лабораторию Лос-Аламоса прибыли первые физики. Был заслушан доклад Р. Сербера. На лекции выяснилось, что многие присутствующие ученые из-за секретности, окружавший проект, не имеют целостного представления о том, чем им предстоит заниматься. Но всем им надлежало подготовиться к решению масштабной задачи. Каждая операция в общем цикле работ по атомному проекту была построена на принципе изолированности. Каждый сотрудник знал только те детали проекта, которые касались непосредственно его работы. Даже в случае крайней необходимости для обмена информацией между разными отделами требовалось особое разрешение. Для Лос-Аламосской лаборатории сделали исключение. В ее библиотеке появились отчеты из других отделов и лабораторий, а с переводом в Лос-Аламос ученых из других подразделений поступило много новой ценной информации. Ученые были ограничены в личной свободе: территории различных лабораторий были окружены собственной оградой, и охрана пропускала туда только лиц, имевших разрешение. Общая ограда окружала весь городок по периметру. При входе и выходе проводилась проверка. На любые поездки требовалось разрешение. За каждым работавшим велось тщательное наблюдение. Районы Лос-Аламоса, Ок-Риджа и Хэнфорда (где велось строительство циклотронов и предприятий) находились под постоянным контролем служб безопасности. На всех подъездных путях к этим районам круглосуточно дежурили специальные патрули. Жители трех засекреченных городов могли отправлять и получать корреспонденцию только через цензуру. Телефонные разговоры прослушивались. Любая почтовая корреспонденция должна была посылаться по адресу: «Служба инженерных войск Американских вооруженных сил. Почтовый ящик № 1539. Санта-Фе, Нью-Мексико». Агенты контрразведки вскрывали и проверяли корреспонденцию. Если семья ученого или служащего получала разрешение на проживание в Лос-Аламосе, она уже больше не могла его покинуть. В служебных помещениях и на многих частных квартирах были тайно установлены звукозаписывающие аппараты, а к ведущим специалистам приставлены так называемые телохранители, которые не спускали с них глаз. Ученым дали другие фамилии и кодовые военные псевдонимы. Они работали в обстановке слежки и строгой изоляции. Каждый знал только те детали проекта, которые касались его работы непосредственно. Даже в случае крайней необходимости для обмена информацией между различными отделами требовалось особое разрешение. Дело доходило до курьезов: физик Генри Д. Смит, возглавлявший одновременно два отдела, для разговора с самим собой должен был получать разрешение у Л. Гровса. Служба безопасности проекта практиковала такие методы проверки, как непрерывные перекрестные допросы, заполнение анкет, снятие отпечатков пальцев, использовала прислугу, завербованную контрразведкой, микрофоны, спрятанные в стенах служебных кабинетов и на квартирах сотрудников. Жизнь в условиях режима строгой секретности и казарменного распорядка тяготила американских ученых. Некоторые из них никак не могли признать необходимость ограничений их личной свободы. В течение первых полутора лет выезд из зоны объекта был запрещен, за исключением командировок по делам лаборатории или экстренных случаев. Личный контакт со знакомыми, не связанными с осуществлением проекта, не рекомендовался. В основном эти ограничения принимались как следствие общей политики по изоляции работ. Но были случаи, когда отдельные сотрудники не выдерживали режима и требовали увольнения. Власти не могли ослабить мер предосторожности. Таких обычно не выпускали из поля зрения, до тех пор пока не были завершены все работы.

Названия объектов и изделий легендировались. Как уже говорилось, лаборатория, расположенная на территории Лос-Аламоса, получила название «Участок Y», газообогатительный завод в Ок-Ридже (штат Теннесси) – «К-25». Атомная бомба носила различные названия: «Агрегат», «Устройство», «Штучка», «Существо», «S-1». Позднее урановая бомба, спроектированная по принципу орудийного ствола, была названа «Большой худышкой». Когда в дальнейшем было принято решение укоротить пушкообразную трубу «Большой худышки», бомба стала называться «Малышом». Плутониевая бомба должна была иметь центральное сферическое ядро, необходимо было предусмотреть значительно более крупную оболочку снаряда, поэтому бомба получила название «Толстяк». Во имя сохранения секретности Л. Гровс избегал даже письменных докладов и донесений министру обороны. О степени секретности говорит и то обстоятельство, что даже Госдепартамент США до начала Ялтинской конференции в феврале 1945 года ничего не знал о проекте атомной бомбы. Даже Объединенный комитет начальников штабов не привлекался к рассмотрению планов Манхэттенского проекта и не посвящался в их цели. Каждый из четырех начальников штабов был информирован лишь настолько, насколько это вызывалось его непосредственными обязанностями. Советской разведке к концу 1942 года добиться ощутимых результатов в разработке ученых и специалистов в области «Энормоза» не удавалось. Это объяснялось тем, что американские спецслужбы создали вокруг ученых, инженеров, техников и рабочих, сосредоточенных в Лос-Аламосе, прочную стену секретности, которую было непросто преодолеть.

Одновременно в данный период в СССР велись собственные разработки по атомной тематике. Так, 23 января 1943 года Уполномоченный ГКО С. В. Кафтанов и вице-президент АН СССР А. Ф. Иоффе направляют В. М. Молотову докладную записку «О работе спецлаборатории по атомному ядру», в которой отметили, что во исполнение распоряжения ГКО № 2352сс от 28.09.1942 в Радиевом институте получены первые порции урана и организовано их исследование; выполнены расчеты термодиффузионной колонки; начата подготовительная работа по добыче урана из руд и изготовлению металлического урана; АН УССР выполнен технический проект опытной установки для разделения изотопов, на заводах изготовляются чертежи и образцы установки; откомандированный в Ленинград Г. Н. Флеров отобрал необходимые приборы и материалы; Наркомвнешторгу переданы заявки. В записке были указаны и недостаточные темпы проведения работ и перечислены некоторые обстоятельства, что требовало вмешательства В. М. Молотова. Авторы записки дали предложение по разделению работ среди институтов и просили рассмотреть и принять проект распоряжения ГКО[37]. Необходимость обеспечения секретности работ по атому все более входит в сознание ученых. В упомянутой записке было указано, что нужно создать условия для работы и условия соблюдения секретности. Особо секретными авторы считали сведения о разделении изотопов новым методом и изучении свойств урана-235. 4 февраля 1943 года А. Ф. Иоффе пишет письмо директору ИОХ АН СССР А. Н. Несмеянову об организации секретной работы по получению металлических соединений урана[38]. 11 марта 1943 года И. В. Курчатов пишет наркому химической промышленности М. Г. Первухину записку об определении режима секретности работ по созданию циклотрона с предложением об организации части работ по плану открытой тематики и абстрактных работ по физике в целях сокрытия возобновления работ по урану в военных целях[39].

В СССР создается научный центр по исследованию и организации работ по урану – Лаборатория № 2 Академии наук СССР. Она была переведена из Казани в Подмосковье, в район Покровское-Стрешнево. 12 апреля 1943 года вице-президентом АН СССР академиком А. А. Байковым и секретарем Президиума АН СССР Н. Г. Брусевичем было подписано распоряжение № 121 по АН СССР: «В соответствии с постановлением Государственного Комитета Обороны организовать Лабораторию № 2 Академии наук СССР»[40]. Организация получила легендированное название (со второй половины 1942 г. – ЛИПАН «Лаборатория измерительных приборов АН СССР», «Теплотехническая лаборатория № 2 АН СССР»). Наиболее известны ее кодовые названия: Лаборатория измерительных приборов АН СССР или Лаборатория № 2 («двойка»). И. В. Курчатов был назначен именно начальником (а не директором) лаборатории, чтобы подчеркнуть особые оборонные цели этого нового академического центра. Находясь формально в составе Академии наук, Лаборатория № 2 подчинялась наркому химической промышленности М. Г. Первухину, который должен был курировать работы от имени правительства. И. В. Курчатов написал для М. Г. Первухина доклад «Протон, электрон и нейтрон», из которого тот мог получить основные сведения о структуре атома. В следующем месяце физик написал доклад «Урановая проблема»[41]. Штат работников поначалу формировался преимущественно из кадров Ленинградского физико-технического института, эвакуированных в Казань. В Москву были возвращены А. И. Алиханов, А. П. Александров, Л. А. Арцимович, И. К. Кикоин, Б. В. Курчатов, Ю. Я. Померанчук, К. А. Петржак, Г. Н. Флеров[42]. И. В. Курчатову удалось объединить в лаборатории специалистов, до войны занимавшихся проблемой урана в разных институтах: Я. Б. Зельдовича, Ю. Б. Харитона, Г. Н. Флерова, К. А. Петржака и др. К исследованиям были привлечены ведущие институты страны: Радиевый, Ленинградский физико-технический институт, Институт органической химии, МГУ, Государственный институт редких и малых металлов (Гиредмет) и др. Все получили от Лаборатории № 2 специальные задания. Постепенно в работу лаборатории включались и сотрудники Института химической физики (ИХФ)[43]. Интересен факт, что СССР по ленд-лизу запросил 10 кг металлического (чистого) урана, 100 кг окиси урана и 100 кг нитрата урана. Американский администратор Манхэттенского проекта генерал Лесли Гровс удовлетворил запрос из опасения, что отказ привлечет внимание к американскому атомному проекту. Но из США был получен килограмм загрязненного урана. Лаборатория № 2 АН СССР продолжила теоретические расчеты и эксперименты. Физик-экспериментатор И. И. Кикоин – один из первых физиков, с которыми И. В. Курчатов начал анализ и разработку всего комплекса урановой проблемы. Он принимал участие в создании Лаборатории № 2 АН СССР, стоял у истоков разработки газодиффузионного метода разделения изотопов урана. Г. Н. Флеров занимался проблемой физики деления ядер тяжелых элементов. В 1943 году Г. Н. Флерову была присуждена ученая степень кандидата физико-математических наук без защиты диссертации, он был старшим научным сотрудником, а в 1945 году назначен начальником сектора.

6 мая 1943 года в Берлине состоялась конференция, на которой присутствовали ученые-физики, военные и политики. Физики делали доклады по атомной проблематике. Один из докладчиков, профессор Пауль Хартек, опасаясь вражеских шпионов, даже не называл в своем секретном докладе «перспективные заводы». Заканчивая доклад, он сообщил, что на строительство небольшой установки, выпускающей до двух тонн тяжелой воды в год, уйдет всего два года. Она обойдется в несколько миллионов рейхсмарок и начнет действовать весной 1946 года. Президент академии распорядился подготовить отчет с целью ознакомить отсутствовавших гостей с проблемами, затронутыми на конференции. По итогам конференции была выпущена печатная брошюра объемом восемьдесят страниц, снабженная фотографиями и диаграммами. Но к партийным и военным руководителям она не попала – министр А. Шпеер приказал уничтожить весь тираж, опасаясь, что какое-то количество экземпляров может попасть в руки английских разведчиков.

25 мая 1943 года в США, в Белом доме, было созвано совещание с целью достигнуть общности точек зрения по вопросу обмена информацией между США и Великобританией. На этом совещании присутствовали Ф. Рузвельт, У. Черчилль, Гарри Гопкинс, В. Буш и Ф. А. Линдеманн, 1-й виконт Черуэлл, являвшийся во время войны консультантом Черчилля по вопросам науки. Л. Гровс не был приглашен. Черчилль обратился к президенту Рузвельту с просьбой об отмене ограничений. На совещании Черуэлл дал понять, что главной причиной английских требований в области информации являются военные интересы Великобритании в послевоенный период. Он отрицал наличие каких-либо экономических интересов его страны. Ф. Рузвельт был настроен на отмену утвержденных им же рекомендаций военно-политического комитета по ограничению обмена информацией.

Особо следует отметить роль цензуры. Об этом говорил Л. Гровс. Руководствовались очевидными соображениями, что анализ и сопоставление печатной информации является одним из основных источников разведки. В этом деле Манхэттенскому проекту помощь и содействие оказывало Управление цензуры, возглавлявшееся Б. Прайсом и Н. Говардом. В июне 1943 года генерал-майор Дж. Стронг, начальник управления армейской разведки США, встретился с Н. Говардом, ведавшим вопросами цензуры, вкратце информировал его об исследованиях, относящихся к созданию атомного оружия, и спросил, каким образом можно помешать газетам говорить об атомных промышленных установках. Н. Говард предложил направить директорам газет циркуляр, требующий соблюдения молчания и по этому вопросу. Здесь была применена оперативная хитрость. Газетам предписывалось никогда не упоминать о проводимых в США экспериментах, имеющих отношение к девяти различным материалам. Одним из них был уран; восемь других не имели никакого значения для решения атомной проблемы. В декабре 1943 года в США учреждена официальная цензура исходящей корреспонденции. Первоначальной целью ее было предотвращение непреднамеренного разглашения секретных сведений. Общим принципом американского контроля за информацией был запрет публиковать материалы, которые могли бы тем или иным путем раскрыть важные сведения или привлечь внимание к той или иной стороне деятельности проекта. И главное, надо было добиться, чтобы подобная информация не могла попасть в те органы прессы, которые были доступны противнику или людям, достаточно знакомым с успехами науки, чтобы понять, о чем идет речь. Например, опубликование статьи, содержащей важные сведения, в газете города Амарилло (штат Техас) было менее опасным, чем появление статьи на ту же тему в нью-йоркской газете или центральном журнале. Не допускалась перепечатка иностранных статей на близкие темы. С целью предотвращения появления статей и ненужной рекламы работ прессе и радио рекомендовалось избегать употребления некоторых слов, например, «атомная энергия». Также от прессы требовали избегать частого упоминания таких географических названий, как Хэнфорд, Ок-Ридж, и полностью исключить из употребления слово Лос-Аламос, так же как и любое упоминание о Манхэттенском инженерном округе и имени Л. Гровс. Однако в газетах городов, соседних с Ок-Риджем или Хэнфордом, подобные правила применять было невозможно и нежелательно, так как это только привлекло бы внимание местного населения. Лос-Аламос пытались полностью убрать со страниц прессы, в Ноксвилле же газетам было разрешено освещать темы, связанные с Ок-Риджем, в рамках обычной хроники общественной и частной жизни, исключая все, что могло бы навести среднего читателя на подозрение об истинной цели объекта или его значении. Статьи, написанные лицами, имевшими доступ к секретной информации, неизменно проверялись сотрудниками службы безопасности Манхэттенского проекта.

Советская разведка прилагает усилия по добыче информации по западным атомным проектам. Получены очередные разведданные. 1 июля 1943 года П. М. Фитин (1-е управление НКГБ) направляет резиденту нью-йоркской резидентуры письмо-ориентировку В. М. Зарубину о задачах научно-технической разведки по проблеме «Энормоз». В ориентировке отмечается, что по проблеме «Энормоз» в США работают более 500 человек научных и технических работников; ассигновано 90 млн долларов; теоретическая часть быстро осуществляется на практике; изготовлен первый опытный «урановый котел» – «пайл». П. М. Фитин отмечает недопустимость затянувшихся темпов агентурной разработки этого вопроса. Он обращается внимание на особую секретность работ, при которой ведущие американские специалисты окружены охраной и наблюдением, в связи с чем необходимо проявлять очень большую осторожность в проявлении нашей заинтересованности этой проблемой. В целях большего понимания вопросов и чтобы иметь определенный запас знаний, нужных для разговора с агентурой, указано, что наши сотрудники должны быть ознакомлены с публикациями по этому вопросу и рекомендован американский журнал «Физикл ревю», начиная с 1939 года, также высланы журналы Академии наук СССР. Резидентуре рекомендовано по ознакомлении и изучении эту справку уничтожить[44]. 4 июля 1943 года И. В. Курчатов пишет отзыв на перечень работ американских и английских ученых, поступивших из НКГБ. И. В. Курчатов отмечал, что было прислано 286 названий: 39 из них являются отчетами, содержание которых неизвестно; содержание 10 работ остается мало ясным, и далее дается анализ 237 работ по темам: 29 работ – по разделению изотопов урана; 18 работ – по разделению изотопов урана центрифугальным методом; 4 работы – по разделению изотопов урана методом электролиза; 6 работ – по разделению изотопов тяжелых элементов в ректификационных колонках; 5 работ – по общим вопросам разделения изотопов; 10 работ – по осуществлению урановой бомбы из урана-235; 32 работы – по котлу «уран-тяжелая вода»; 29 работ – по «уран-графитовому» котлу; 14 работ – по 93 и 94 элементам (нептуний, плутоний); 3 работы – по урану-232 и урану-233; 30 работ – по общим вопросам нейтронной физики и физике деления ядра; 55 работ – по химии урана; 3 работы – по физиологическому действию урана и радиоактивных веществ. И. В. Курчатов отмечал, что работы по этим направлениям продлятся у нас, кроме двух (по котлу «уран-тяжелая вода» и разделению изотопов урана методом электролиза)[45]. И. В. Курчатов особо отмечает: «В последнее время американцы очень неохотно сообщают в Англию свои данные, объем работ у них несравненно выше, чем в Англии, поэтому обмен данными мало дает Америке технически, но приводит к разглашению тайн. Так как в Англии по проблеме урана работают много иностранцев, американцы считают такое разглашение особо неприятным, так как опасаются, что после войны результаты работы будут сообщены этими иностранными учеными своим правительствам»[46]. Следует отметить, что не совсем ясно, были ли И. В. Курчатову направлены только названия работ или же сами работы в целом.

С 1943 года в советском атомном проекте, чтобы исключить излишнее ознакомление, ограничивается доступ к документам по атомной проблематике. Были введены зашифрованные названия урана и его соединений, а также тяжелой воды. Их истинные названия вписывались в отпечатанные документы от руки. В феврале 1944 года в кабинете Л. П. Берии на Лубянке состоялось первое экстренное секретное совещание руководителей военной разведки и НКВД по атомной проблеме[47]. Присутствовали 5 человек – представители Главного разведывательного управления Генштаба и Первого главного управления НКВД, занимающегося ведением внешней разведки. Совещание было созвано по указанию Л. П. Берии, он же и руководил его работой. От военной разведки были начальник Главного разведывательного управления генерал-лейтенант И. И. Ильичев и заместитель начальника 1-го управления ГРУ полковник М. А. Мильштейн, от НКВД – начальник 1-го главного управления П. М. Фитин, а также Г. Б. Овакимян и П. А. Судоплатов. Совещание было посвящено деятельности советских разведслужб по добыванию атомных секретов в Великобритании и США. П. А. Судоплатов был официально представлен как руководитель группы «С», координировавший усилия в этой области. В ходе совещания было принято решение сконцентрировать все усилия по добыванию атомных секретов в руках одной разведывательной службы – внешней разведки НКВД. Было решено передать 1-му главному управлению всех агентов, которые имелись в военной разведке и были связаны с британскими или американскими атомными проектами. С этого времени разведка Наркомата обороны регулярно направляла в НКВД всю поступавшую информацию по атомной проблеме. По распоряжению Л. П. Берии создается группа «С» (группа Судоплатова), которая позднее, в 1945 году, станет самостоятельным специальным отделом «С», в задачу которого входили сбор и обработка информации по атомной тематике и координация действий, объединение усилий ученых и разведчиков. Начальником отдела был назначен П. А. Судоплатов (начальник группы «С» – отдела «С» НКВД – МГБ со 2 февраля 1944 года по 31 мая 1947 года). Результаты работы двух разведок по «Проблеме № 1» (так стали называть атомный проект) регулярно докладывались лично Л. П. Берии. Личные дела ученых, специалистов и оперативных работников, напрямую участвовавших в проекте или получении разведывательной информации по атомной проблеме, были переданы из управления кадров в секретариат Л. П. Берии. Тогда сюда же из американского отдела передали наиболее важные оперативные материалы по атомной энергии, добытые разведкой. Из дела оперативной разработки «Энормоз» по атомной бомбе, до сих пор хранящегося в архиве Службы внешней разведки, было изъято около двухсот страниц. В целях усиления режима безопасности без санкции Л. П. Берии никто не имел доступа к этим материалам. (Как отмечал П. А. Судоплатов, возглавляемые им данные подразделения были самостоятельными службами и никогда не входили в состав разведывательного Управления НКВД – МГБ)[48].

5 ноября 1944 года начальником 1-го Управления НКГБ СССР П. М. Фитиным утвержден план мероприятий 1-го Управления НКГБ СССР «по агентурно-оперативной разработке “Энормоз”». По состоянию научных работ по проблеме «Энормоз». 1. В США: Ведутся работы по получению урана-235 и строительство реакторов, разработка и конструирование атомной бомбы (по имеющимся данным, первая атомная бомба должна быть готова осенью 1944 года, работы ведутся в лагере «Y» (Лос-Аламосская лаборатория) в штате Нью-Мексико. 2. В Англии: Работы ведутся в зависимом положении от США. Ввиду военной опасности основная часть работ ведется в Канаде. В Англии работы ведутся в Кембриджском, Оксфордском, Ливерпульском, Бирмингемском университетах и фирмой «Империал Кемикал Индастриз». 3. В Канаде работы ведутся в Монреале в системе Канадского национального совета по исследованиям. Сотрудники из Англии и Канады. Всего 250 человек. Основное внимание уделяется строительству 2-атомных установок системы уран-графит: экспериментальный и промышленный на 100 000 Квт. Также работает некоторое количество французов, часть из которых уже выехала во Францию. В общем работы ведутся в тесном сотрудничестве трех стран (США, Англия, Канада), среди которых существует разделение направлений. Наиболее важное значение уделяется работам по быстрым нейтронам, выделению урана-235 из природного урана диффузионно-электромагнитным способом, которые ведутся американцами (создание атомной бомбы). Английские, канадские, американские ученые работают в области медленных нейтронов, т. е. по строительству атомных машин. 4. Во Франции: видный ученый Жолио-Кюри добился определенных результатов. Имеются попытки интереса к нему со стороны американцев, но он остается во Франции. Таким образом, имеется еще один центр атомных работ. 5. Германия: точных данных не имеется. Сведения противоречивы. В одном случае имеются сведения, что достигнуты конкретные результаты, во втором – что немцы не могут вести серьезных работ при ее нынешнем военном и экономическом положении. Состояние агентурной работы «Энормоз» по резидентурам: ведение агентурной работы, т. е. с конца 1941 г. За это время создана агентура, которая систематически снабжает наиценнейшей информацией, позволяющей следить за развертыванием научных работ по странам, и ценными техническими материалами[49]. 11 ноября 1944 года резидентура в США получила от источника доклад о «Лагере-2» в Санта-Фе, а также список лиц, работавших по атомной направленности[50]. Как видно, несмотря на принимаемые западными странами меры по защите информации и секретных объектов своих атомных проектов, советская разведка обладала определенной информацией, по которой можно было сделать соответствующие выводы и заключения.

В это время выдающийся датский ученый-физик Нильс Бор, осознавая опасность одностороннего обладания атомным оружием США и Великобританией, прилагал усилия, для того чтобы Советский Союз был проинформирован о ведущихся работах и своей степени участия в них. Также он говорил о контроле за ядерным оружием. Н. Бор постоянно вояжировал между США и Великобританией, между Ф. Рузвельтом и У. Черчиллем, убеждая их. Он был настойчив, но везде получал «вежливый отказ». В конце концов, в сентябре 1944 года на встрече Ф. Рузвельта и У. Черчилля в Гайд-парке в Нью-Йорке произошло обсуждение меморандума Н. Бора. Руководители обеих стран согласились направить усилия не на сотрудничество с Советским Союзом, а на поддержание и рост преимущества США и Англии в области атомной энергии и отдали приказ о сохранении абсолютной секретности. Более того, было установлено тщательное наблюдение за всеми передвижениями Н. Бора.

В Германии назревает кризис уранового проекта, не хватает информации о путях дальнейшего развития и определенных констант. Меры, принятые союзниками по защите своих атомных секретов, поставили немецких ученых-атомщиков в условия жесткой изоляции. Информационный голод, не очень заметный на первом этапе, стал ощущаться сильнее в период кризиса немецкого уранового проекта. В. Гейзенбергу нужны были в первую очередь хотя бы журналы «Физикл ревю», «Ревю оф модерн физикс», «Просидингс оф ройял сосайти», «Нейчур». Вначале В. Гейзенберг обращался к своим коллегам, выезжавшим за границу, с просьбой приобрести нужные ему издания, но ни в Швеции, ни в Швейцарии журналы достать не удавалось. В этом не помогло и Общество кайзера Вильгельма. К. Вайцзеккер обратился в Министерство иностранных дел. Были написаны письма в МИД доктору Вирзингу о том, что приобретение американских и английских физических журналов «было бы существенной помощью для военной работы». Но и эти ожидания не оправдались, хотя соответствующие поручения давались послам Германии в Португалии и Бразилии. К тому же идет соперничество групп физиков. Тогда ученым предложили свои услуги в этом деле германские концерны. Так, 22 ноября 1944 года Служба специальной литературы фирмы «Сименс и Гальске» сообщила В. Гейзенбергу, что она может перепечатать все тома «Физикл ревю» за 1942, 1943 и 1944 годы по цене всего 20 марок за том. В конце письма, имевшего гриф «секретно», фирма напомнила: «Это дело должно сохраняться в строгом секрете. Дабы не затруднить дальнейшее поступление информации, необходимо, чтобы враги не знали о ее наличии в Германии». Вскоре такие же услуги и с теми же оговорками оказал В. Гейзенбергу концерн «АЭГ». Полученная информация была полезной, в частности сообщалось, что последние реакторные сборки сооружались уже с широким использованием графита. Это говорит о том, что в какой-то степени информационная проблема была решена тогда, когда В. Гейзенберг обратился за помощью к промышленным фирмам.

В свою очередь, для сбора информации по предполагаемому атомному проекту Германии в США была создана «Миссия “Алсос”». Когда союзнические войска высадились в Сицилии, а потом перешли на континентальную Италию, 16 декабря 1943 года «Миссия “Алсос”» направилась в Неаполь. Задачей группы были сбор информации, поиски и захват документов, оборудования, материалов и персонала, имевшего отношение к германскому урановому проекту. «Миссия “Алсос”» (от греческого «роща») объединила усилия армейского управления G-2 (разведка), группы проекта «Манхэттен» генерала Л. Гровса, ВМС США и Бюро научных исследований и разработок доктора В. Буша. «Миссией» руководил полковник Борис Паш, офицер военной разведки. Группа первоначально состояла из начальника штаба, четырех переводчиков, четырех агентов Си-ай-си (Управления контрразведки США) и четырех научных сотрудников: майора У. Оллиса из Военного министерства, капитана третьего ранга Б. Одда из Министерства военно-морского флота, доктора Дж. Фиска и доктора Дж. Джонсона из ОСРД. Американцы встретились в Таранто с офицерами итальянских ВМС, которым было известно о немецких исследованиях. В течение двух недель были опрошены начальник управления вооружений ВМС Италии генерал-лейтенант Маттеини, а также некоторые профессора университетов Неаполя и Генуи. Было установлено, что сами итальянцы не проводили работ по созданию «взрывчатых веществ, основанных на атомной энергии». Также стало понятно, что в Италии не удастся получить сколь-либо значительных подробностей и о проведении работ в Германии, так как немцы держали своих союзников в неведении. Вопросы, касавшиеся имен крупных немецких физиков, не дали результатов. Не удалось собрать свидетельств, что немцы добывали руду радиоактивных металлов или что они создавали новые или необычные производства. Исходя из того, что немцы на время ведения войны законсервировали все свои долговременные или «сомнительные» научные программы, «Миссия» сделала вывод, что Германия отказалась от исследований в области создания атомного оружия. В результате «Миссией» был написан короткий отчет. Также был составлен список с именами около пятидесяти ведущих немецких физиков, и приступили к их поиску. Список передан соответствующим отделам разведки, занимавшимся отслеживанием информации по немецким газетам и журналам. Постепенно были получены адреса ученых и подготовлены досье на каждого из них. Первые достоверные данные поступили от сотрудников американского управления стратегических служб в Берне. Так, швейцарский физик профессор П. Шерер передал адрес профессора В. Гейзенберга в Хехингене в Шварцвальде, который тот сообщил ему сам. Британская разведка сообщила от агентов в Берлине, что лично видели близ Хехингена несколько других высокопоставленных немецких ученых и др. Союзникам удалось установить, что новый центр проведения исследований в области ядерной физики в Германии находился в Хехингене.

Тем временем наконец-то открылся Второй фронт в Нормандии. 25 ноября 1944 года передовая группа «Миссии “Алсос”», во главе с полковником Пашем вступила вместе с первыми наступающими частями в Страсбург. Немецкие власти едва успели предупредить нескольких видных немецких ученых, работавших в то время в городе, в Имперском университете в Страсбурге, включая профессора фон Вайцзеккера и профессора Флейшмана, профессора Хаагена, о необходимости срочно эвакуироваться. Но Флейшман был захвачен группой «Алсос». В Страсбурге «Миссией “Алсос”» были интернированы семь физиков и химиков. Профессор фон Вайцзеккер и профессор Хааген успели покинуть город. В университете были найдены переписка и другие документы. Самой на тот момент значимой находкой были точные адреса всех научных учреждений, занимавшихся работами по атомной программе. Так, все письма В. Герлаха были написаны на специальном бланке с надписью: «Имперский исследовательский совет – полномочный представитель рейхсмаршала по вопросам ядерной физики профессор доктор В. Герлах». В Германии на бланках, печатях, командировочных документах и даже на конвертах открыто было указано название организации, руководившей всеми работами. Все собранные в Страсбурге документы были отправлены в Вашингтон, где их тщательно изучили сотрудники проекта «Манхэттен» генерала Гровса и сотрудники OSRD. Захваченные в Страсбурге документы «давали полную картину того, на каком этапе германская урановая программа находилась летом 1944 года». Они проливали свет на то, что Гитлер знал о возможностях ядерного оружия еще в 1942 году. Из них следовало, что активные эксперименты на ядерном реакторе проводились в Готтове, но даже к концу августа 1944 года эти эксперименты все еще находились на ранней стадии. В США пришли к мнению, что даже если бомбы не было, то сам германский проект был вовсе не мифом, а реальностью. 5 апреля 1945 года научный руководитель группы «Алсос» доктор Гаудсмит составляет отчет о работе, выполненной в здании института в Гейдельберге, а также об исследованиях на предприятии компании «Дегусса» во Франкфурте. К тому времени уже было известно, что профессор Отто Ган находился в Тайльфингене, к югу от Штутгарта, а В. Гейзенберг и М. фон Лауэ – в Хехингене. Узнали также, что последний урановый реактор был эвакуирован из Далема в Хайгерлох. Было необходимо разыскать В. Гейзенберга, Г. Р. Доппеля, Кирчнера, Г. Штеттера, О. Гана и др. Была понятна роль, которую играл в проекте профессор В. Герлах. В. Гентнер сообщил американцам о неудачном эксперименте в Хайгерлохе. Дальнейшие допросы сотрудников института в Гейдельберге помогли установить факт существования исследовательской группы под руководством доктора К. Дибнера в Штадтильме. В. Гентнер заявил, что успехи этой группы были еще скромнее, чем результаты их коллег под руководством В. Гейзенберга.

В конце 1944 года в Великобритании также официально создается британская разведка ядерных исследований. В Лондоне было достигнуто соглашение между Джоном Андерсоном и руководителями британских разведслужб и секретной службой генерала Гровса в Вашингтоне. Джон Андерсон разработал соответствующие директивы. Разведку в области ядерных исследований отделили от прочих направлений научно-разведывательной деятельности, в первую очередь для того, чтобы обеспечить соблюдение должного уровня секретности.

5 марта 1945 года начальник 1-го Управления НКГБ СССР комиссар госбезопасности П. М. Фитин направляет наркому НКГБ СССР В. Н. Меркулову рапорт о неудовлетворительном состоянии работ по атомному проекту и нарушении режима секретности в Лаборатории № 2 АН СССР[51]. В рапорте он отмечает, что добытые разведданные являются ценнейшим пособием для наших научно-исследовательских организаций. Указанные материалы направлялись в течение 1943–1944 годов и по настоящее время для использования Лабораторией № 2 АН СССР. По мнению П. М. Фитина, их использование остается неудовлетворительным. Так, за 1944 год получены и переданы 117 наименований работ, на 86 из которых не получено никакого заключения. Он отмечал: «Существующая система передачи наших материалов в Лабораторию № 2 через НКХП не обеспечивает надлежащего контроля за их использованием, так как Лаборатория № 2 не входит в систему НКХП. По имеющимся у нас данным вопросы конспирации работ в Лаборатории № 2 находятся не в надлежащем состоянии. Многие сотрудники Академии наук, не имеющие прямого отношения к этой лаборатории, осведомлены о характере ее работ и личном составе работающих в ней»[52]. Далее П. М. Фитин отмечал, что в капиталистических странах к атомным работам привлекаются первоклассные специалисты, большие средства, особое внимание уделяется вопросам конспирации и организационным вопросам и т. д. В этих странах данное дело поручено видным государственным и военным деятелям. Актуальность проблемы и значительное отставание в работе наших научно-исследовательских организаций диктует необходимость принятия решительных мер к реорганизации дела. В связи с этим П. М. Фитин считал целесообразным поставить следующие вопросы: ходатайствовать о создании специального органа (по типу Совета по радиолокации при ГКО СССР) для руководства всем делом по разработке и решению проблемы урана, а также в целях обеспечения строжайшей конспирации вокруг всех работ по проблеме урана добиться перенесения центра работ из Москвы в какой-либо изолированный район страны. Как видно из рапорта, темпы развития работ в Лаборатории № 2 АН СССР и реализация сведений, по данным разведывательных материалов, на взгляд НКГБ СССР, являются неудовлетворительными. Отметив негативную оценку хода работ в Лаборатории № 2, П. М. Фитин также указал на нарушения режима секретности. По мере продвижения работ по атомному проекту в Лаборатории № 2 АН СССР все насущнее вставала необходимость создания особой научно-исследовательской организации, предназначенной для конструирования и разработки атомной бомбы.

В США, чтобы скрыть первое испытание атомного заряда в Аламогордо, американцами принимались меры предосторожности. Взрыв заряда произвели 16 июля 1945 года. Полностью скрыть такое явление было невозможно. Л. Гровс писал, что в окружающих населенных пунктах, особенно в Эль-Пасо, жители были очень взбудоражены этим событием. Взрыв повредил одно или два зеркальных стекла в городе Силвер-Сити на расстоянии 180 километров. Газеты в Эль-Пасо вышли с заголовками, в которых говорилось о взрыве и его последствиях, но благодаря бдительности и энергичности Управления цензуры удалось предотвратить появление каких-либо сообщений о взрыве в газетах восточной части США, за исключением нескольких строчек в одной утренней газете Вашингтона. В районах же Тихоокеанского побережья эти новости попали в радиопрограммы и широко распространились…

17 июля – 2 августа 1945 года в Потсдаме проходила конференция глав государств антифашистской коалиции. Испытание атомного заряда американцами держалось в секрете. Находясь в Германии, Г. Трумэн ждал результатов испытания. Сообщение о них должно было прийти в виде доклада только секретным порядком. После успешного испытания приступили к печатанию доклада Г. Трумэну. Так как доклад был в высшей степени секретным, к его печатанию, кроме О'Лири (секретарь Л. Гровса), была допущена только еще одна тщательно проверенная машинистка. В два часа ночи доклад был окончательно подписан и срочно передан на самолет, отлетавший в Потсдам. В Потсдаме он поступил сначала к помощнику Г. Стимсона, полковнику Кайлу, который передал его Стимсону в 11 часов 35 минут 21 июля 1945 года. Стимсон вместе с Бэнди прочитал доклад и договорился о встрече с Трумэном на ближайшее возможное для того время. В 15 часов Г. Стимсон дал прочитать доклад Дж. Маршаллу и обсудил его с ним. Затем он прибыл на виллу Трумэна и прочитал доклад ему и Дж. Бирнсу. После этого, вместе с Бэнди, он встретился с У. Черчиллем и лордом Черуэллом. Эту встречу пришлось вскоре прервать. Однако на следующее утро она была продолжена. Так об успешном испытании американского атомного заряда узнали и англичане.

Г. Трумэн принял решение намекнуть И. В. Сталину, что у них появилось новое оружие большой разрушительной силы. Г. Трумэн и У. Черчилль хотели увидеть реакцию И. В. Сталина. 24 июля 1945 года Г. Трумэн проинформировал об этом И. В. Сталина. После пленарного заседания Г. Трумэн подошел к советскому вождю как раз в тот момент, когда тот собирался покинуть зал заседаний. Г. Трумэн небрежно сказал ему: «У нас есть новое оружие необычайной разрушительной силы», – при этом не уточнив, что речь идет об атомной бомбе. И. В. Сталин не проявил никаких эмоций и поблагодарил его за информацию. Г. Трумэн и У. Черчилль были убеждены, что И. В. Сталин не понял, что имелось в виду. Но И. В. Сталин прекрасно понял, что Г. Трумэн говорит именно об атомной бомбе. И. В. Сталин уже имел необходимую информацию от советской разведки. Именно это позволило И. В. Сталину спокойно воспринять собщение Г. Трумэна о взрыве первой атомной бомбы, ибо к моменту этого разговора в Союзе уже три года наши ученые и разведчики работали над созданием отечественной бомбы. В преддверии встречи «Большой тройки» в Потсдаме на столе у И. В. Сталина лежала докладная, подготовленная для Л. П. Берии Л. Р. Квасниковым и П. М. Фитиным. Маршал Советского Союза Г. К. Жуков писал в мемуарах: «Вернувшись с заседания, И. В. Сталин в моем присутствии рассказал В. М. Молотову о состоявшемся разговоре с Г. Трумэном. В. М. Молотов тут же сказал: “Цену себе набивают”. И. В. Сталин рассмеялся: “Пусть набивают. Надо будет сегодня же переговорить с Курчатовым об ускорении нашей работы”. Он позвонил в Москву И. В. Курчатову и дал указание ускорить работы по созданию советского атомного оружия». Советская агентура уже тогда давала информацию по Манхэттенскому проекту руководству разведки о строго ограниченном круге лиц, которым было известно назначение проводимых в США работ; о допуске к таким данным правительственных чиновников только по личному разрешению президента США; о создании в рамках проекта собственной контрразведки, полиции и иных служб, об изъятии из библиотек США всех ранее открытых публикаций по исследованиям в области атомной энергии; о замене настоящих фамилий ученых и специалистов, имевших непосредственное отношение к работам в таких атомных центрах, как Лос-Аламос, Ок-Ридж, Ханфорд, псевдонимами; о физической охране ответственных лиц, а также о других подобных мероприятиях[53].

6 августа 1945 года произошло первое в мире боевое применение ядерного оружия. На Хиросиму (Япония) американцы сбросили атомную бомбу. 8 августа 1945 года в газете «Правда» опубликована информация о «Заявлении Трумэна о новой атомной бомбе»[54]. 9 августа 1945 года американцами сброшена вторая бомба, на этот раз – на японский город Нагасаки. Так мир узнал о силе атомного оружия уже в полной мере. Это уже перестало быть секретом.

В связи с проблемой соотношения секретной и несекретной (открытой) частей Манхэттенского проекта следует отметить эпизод с опубликованием Военным министерством США так называемого доклада (отчета) Смита. Эта книга участника Манхэттенского проекта, профессора Принстонского университета Г. Д. Смита «Атомная энергия для военных целей», в которой вкратце была описана деятельность по созданию атомной бомбы. Эта книга произвела определенный резонанс и, на наш взгляд, появилась вследствие желания участников оставить «свой личный след в истории», описать действительно значимое событие, а также, естественно, прославить США. На это повлияла специфика взаимоотношений средств массовой информации с органами власти в Соединенных Штатах: налицо – стремление удовлетворить жажду прессы на сенсационную информацию и присущая Америке самоуверенность, продемонстрированная прежде всего в отношении Советского Союза. Об идее, истории создания, ходе работ, проблеме режимности и секретности и сделанных заключениях по этому поводу, написал Л. Гровс[55]. Было отмечено, что еще в 1944 году они с Дж. Б. Конэнтом пришли к выводу о необходимости заранее позаботиться о составлении какого-либо описания деятельности Манхэттенского инженерного округа, а также предшествовавшей работы ОSRD. Это должно было быть формальное изложение деятельности, в основном административной и научной, с упоминанием тех заслуг, которые действительно следовало отметить. Такой документ, по мнению Л. Гровса, защитил бы на некоторое время от потока запросов с требованиями информации после успешного взрыва бомбы. В апреле 1944 года, с одобрения Военно-политического комитета, Г. Д. Смита попросили подготовить доклад. Смит был освобожден от всех ограничений в информации и был допущен ко всему. Но он работал под контролем. По мере написания глав книги Смит давал их читать Л. Гровсу и Дж. Б. Конэнту. Каждый раздел рукописи предварительно просматривался руководителем соответствующих работ, и вносилось много поправок. Тексты отдельных разделов доклада были окончательно проверены учеными различных учреждений проекта с точки зрения правильности изложения и соблюдения секретности. Доклад печатали несколько тщательно проверенных стенографисток. В процессе окончательной проверки указывались сомнительные, с точки зрения секретности, места, приводились соображения, которыми следует руководствоваться при их оценке. 2 августа 1945 года в кабинете Г. Л. Стимсона состоялось совещание, на котором также присутствовали Д. Гровс, Бэнди, Дж. Б. Конэнт, Р. Толмен, Гаррисон, Д. Чедвик, английский министр, представлявший в Вашингтоне интересы Англии в области атомной энергии Маркинс, помощник Г. Л. Стимсона полковник Кайл. На совещании было отмечено, что если не опубликуется доклад, то все равно через журналистов это может привести к нарушению режима секретности. Главным аргументом в пользу опубликования было то, что, как подчеркнул Дж. Б. Конэнт, и в этом его поддержал Л. Гровс, опубликование доклада не может оказать никакого содействия странам, которые захотят или смогут повторить американские результаты (тут они оказались неправы, и это было их ошибкой). В этом засомневался Д. Чедвик, который внимательно прочитал доклад. Однако после беседы с Л. Гровсом и Р. Толменом он изменил мнение, сказав, что опубликование такого доклада может оказаться необходимым для сохранения в тайне наиболее существенных фактов, связанных с деятельностью проекта, и, насколько можно, пойти публике навстречу, удовлетворить ее жажду сенсаций и желание компетентных людей поделиться с ней сведениями, не нарушая при этом секретности. Далее Д. Чедвик признал полезность сведений, упомянутых в докладе, для всех заинтересованных в атомных исследованиях. Доклад Смита был отпечатан в секретной типографии военного ведомства тиражом в тысячу экземпляров еще до 6 августа. Весь тираж хранился в сейфе в кабинете Л. Гровса. Уже после взрыва атомных бомб, 12 августа 1945 года, и после одобрения президентом США доклад Смита был представлен в распоряжение СМИ. Сообщение о докладе было сделано отделением по делам прессы Военного министерства и сопровождалось следующим замечанием: «В этом докладе не содержится никаких секретных сведений, относящихся к производству атомного оружия. В нем приведены некоторые известные научные факты и дается изложение истории работ некоторых научных и промышленных учреждений в этом направлении. Интересы безопасности США требуют от всех граждан как в настоящее время, так и в будущем держать в секрете все сведения научно-технического характера, не приведенные в этом докладе или в каком-либо другом официальном сообщении Военного министерства». Но на самом деле книга Смита оказала большую услугу советским атомщикам. Фотокопия книги Смита была получена советской разведкой сразу же после ее издания, и вскоре она была переведена на русский язык. 16 ноября 1945 года В. Н. Меркулов с сопроводительным письмом № 7432/М направил один экземпляр книги Г. Д. Смита «Атомная энергия для военных целей» Л. П. Берии. Л. П. Берия, получив копию книги, сразу приказал сделать дополнительные экземпляры и раздать заинтересованным лицам, в том числе И. В. Курчатову. На узком совещании у наркома химической промышленности СССР М. Г. Первухина И. В. Курчатов сделал краткое сообщение о получении фотокопии книги Смита и важности изложенных в ней материалов. Это была первая, хотя и официальная, но в научном отношении не искаженная, объективная информация. Она содержала немало интересных сведений научно-технического характера, которые помогли советским ученым. В дальнейшем информация, полученная из книги, наряду с другой информацией, способствовала созданию первого промышленного реактора на Южном Урале, проектированию радиохимического завода с дистанционным управлением химкомбината «Маяк», строительству комбината № 813 и разработке здесь технологии получения высокообогащенного урана.

На наш взгляд, это было явным проколом американской контрразведки и службы безопасности Манхэттенского проекта, отвечающей за охрану американских атомных секретов. Книга вышла, потому что США в то время были самонадеянны и думали, что нет другой страны в мире, которая способна была решить задачу овладения атомной энергией, хотя зарубежные спецслужбы стали проявлять интерес к сведениям, степени осведомленности и информированности СССР по атомному оружию и атомным вопросам в целом. Это было связано с тем, что они узнали о направлении в Германию наших ученых-физиков, вывозе оборудования из физических лабораторий и привлечении к работе в СССР немецких ученых и специалистов по данному направлению. Американская разведка стала вести наблюдение за переездом в СССР немецких ученых, вывозом оборудования и материалов. Но, как оказалось, недостаток информации по Советскому Союзу, излишняя самоуверенность и, как выяснилось, провал контрразведывательной деятельности по собственному атомному проекту подвели американцев. Так пишет об этом историк А. Б. Широкорад: «Правительство США начало собирать разведывательные данные о советских ядерных исследованиях еще весной 1945 года, но не могло получить ясной картины прогресса в этой области, посему он постоянно недооценивался. К примеру, в июле 1948 года адмирал Роскоу Хилленкоттер, директор ЦРУ, направил Гарри Трумэну меморандум, утверждавший, что “Советский Союз сможет завершить работу по созданию своей первой атомной бомбы к середине 1950 года – это самый ранний возможный срок, но наиболее вероятная дата, можно думать, – это середина 1953 года”. Годом позже, 1 июля 1949 года, адмирал повторил эту оценку. Сделано это было менее чем за два месяца до испытаний РДС-1»[56].

Таким образом, на данном этапе вопросы обеспечения секретности сведений по атомной тематике, а потом конкретно и по созданию атомного оружия в США, Англии, Германии, а затем и в СССР перешли в практическую плоскость. Вся относящаяся к этому вопросу информация составляла государственную и военную тайну и имела наивысшую степень секретности во всех перечисленных странах. Вопросы теории защиты информации носят, в основном, универсальный характер. Мероприятия и направления деятельности по обеспечению секретности атомных проектов и работы по созданию атомной бомбы в соперничающих странах практически идентичны, но не исключают и определенной специфики. Задача решалась каждой страной в зависимости от имеющихся возможностей и готовности проектов, международной и внутренней обстановки. К примеру, по отношению к США атомная программа СССР носила «догоняющий» характер. Советскому Союзу необходимо было пройти путь создания атомного оружия более ускоренными темпами, с меньшими затратами, в условиях более ограниченных материальных возможностей. И это необходимо было сделать при полной секретности и защите информации как от потенциальных противников, так и от населения. С определенной долей вероятности можно было предположить реакцию, к примеру, США, узнай они до августа 1949 года про строящиеся в СССР заводы, НИИ, лаборатории и т. д. для создания атомного оружия. Следует заметить, что США уже обладали целым арсеналом атомного оружия, а у нашей страны не было и единицы такого оружия. Был не исключен удар как по нашим атомным объектам, так и городам по всей стране, поэтому защита военной и государственной тайны атомных проектов была делом первостепенной важности.

Создание американского атомного оружия и готовность к его применению стали фактом. Было понятно, что военной необходимости в атомной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки не было. Можно было обойтись только предупреждением Японии о возможности применения такого оружия. И это предлагали сделать. Протестовали против боевого применения атомной бомбы даже ученые, создавшие ее. Но их никто не слушал. Американской военщине необходима была демонстрация силы. И было ясно, против кого атомное оружие будет направлено в следующий раз. Советское руководство вида не подавало, но реально оценило эту угрозу и форсировало создание собственного атомного оружия. В годы войны за работу наркоматов оборонной промышленности и ядерную тематику отвечало Оперативное бюро Государственного Комитета Обороны. По некоторым сведениям, в августе 1945 года в Кунцеве, на даче И. В. Сталина, происходят совещания с учеными и руководителями по проблеме урана и атомной бомбы. И. В. Сталин, Политбюро ЦК ВКП(б) и ГКО СССР в целях скорейшей ликвидации монополии США на обладание ядерным оружием, имевшим стратегический характер, приняли решение о кардинальной реорганизации работы по атомной энергии. Уже через 14 дней после Хиросимы, 20 августа 1945 года, в Советском Союзе принимается постановление ГКО СССР № 9887сс/оп (совершенно секретно, особая папка) «О Специальном комитете при ГКО». Государственный Комитет Обороны постановил образовать при ГКО Специальный комитет в составе: 1. Берия Л. П. (председатель). 2. Маленков Г. М. 3. Вознесенский Н. А. 4. Ванников Б. Л. 5. Завенягин А. П. 6. Капица П. Л. 7. Махнев В. А. 9. Первухин М. Г. С этого дня на Специальный комитет было возложено стратегическое руководство всеми работами по использованию внутриатомной энергии урана: развитие научно-исследовательских работ; развертывание геологических разведок и создание сырьевой базы по добыче урана на территории СССР, а также использование урановых месторождений за его пределами (в Болгарии, Чехословакии и др. странах); организации промышленности по переработке урана, производству специального оборудования и материалов; строительство атомно-энергетических установок и разработку и производство атомной бомбы. Для предварительного рассмотрения научных и технических вопросов был создан Технический совет в составе: 1. Ванников Б. Л. (председатель). 2. Алиханов А. И. – академик (ученый секретарь). 3. Вознесенский И. Н. – член-корреспондент Академии наук СССР. 4. Завенягин А. П. 5. Иоффе А. Ф. – академик. 6. Капица П. Л. – академик. 7. Кикоин И. К. – член-корреспондент Академии наук СССР. 8. Курчатов И. В. – академик. 9. Махнев В. А. 10. Харитон Ю. Б. – профессор. 11. Хлопин В. Г. – академик. Для непосредственного руководства организациями создается единая для всех отраслей народного хозяйства государственная структура управления использованием внутриатомной энергии урана и созданием атомного оружия – Первое главное управление при СНК СССР (ПГУ), подчиненная Специальному комитету при ГКО СССР. В Госплане СССР предписано организовать управление по обеспечению заданий Специального комитета при ГКО (начальником управления назначен зам. председателя Госплана Борисов Н. А.). Финансирование расходов и содержания должны проводиться по союзному бюджету по статье «Специальные расходы ГКО». Начальником Первого главного управления при СНК СССР и заместителем председателя Специального комитет при ГКО назначался Б. Л. Ванников, первым заместителем – А. П. Завенягин, заместителями – Н. А. Борисов, П. Я. Мешик, П. Я. Антропов, А. Г. Касаткин. Было установлено, что Первое главное управление и организации, работающие по его заданиям, контролируются только Специальным комитетом при ГКО. Никакие другие организации не имеют права вмешиваться в работу ПГУ без особого разрешения ГКО. Вся отчетность должна проходить только через Спецкомитет при ГКО. По данному постановлению Спецкомитету при ГКО поручалось в 10-дневный срок внести на утверждение председателя ГКО СССР предложения о передаче ПГУ при СНК СССР необходимых для его работы организаций и предприятий, а также утвердить структуру, штаты и оклады работников аппарата комитета и ПГУ при СНК СССР. Л. П. Берии поручалось принять меры по организации закордонной разведывательной работы по получению более точной технической и экономической информации об урановой промышленности и атомных бомбах, возложив на него руководство всей разведывательной работой в этой области, проводимой органами разведки (НКГБ, РУКА и др.)[57]. Как отмечает историк Е. Т. Артемов, главная идея этого постановления заключалась в закреплении за атомным проектом статуса внеочередной задачи государственной важности. Теперь за его реализацию должен был отвечать специальный директивный орган. Ему делегировались чрезвычайные полномочия, позволяющие мобилизовать все ресурсы страны для достижения конкретной цели – создания атомной бомбы.

В распоряжении исследователей есть лишь ограниченное число подготовительных документов, на основании которых разрабатывалось данное постановление. Это докладные записки, справки различных управленческих структур, характеризующие ход выполнения правительственных заданий по атомному проекту. Но они практически ничего не говорят о том, какая аргументация использовалась для обоснования нового подхода к организации работы, и его инициаторах[58]. С самого начала вопросы Специального комитета приобретают наивысшую степень секретности. Характерен руководящий состав структур, отвечающих за кадровое обеспечение, режим и секретность, перевозку и хранение готовой продукции. Первое главное управление (ПГУ) фактически было исполнительным органом Спецкомитета. Отдел кадров Первого главного управления возглавил полковник А. С. Богатов, до этого с 12 мая 1943 года по 1 ноября 1945 года занимавший должность начальника 4-го отделения отдела кадров НКГБ СССР. В связи с переходом в ПГУ А. С. Богатов был зачислен в действующий резерв НКГБ. Потом его сменили генерал-майор Н. И. Павлов, затем – генерал-лейтенант А. Н. Бабкин. Н. И. Павлов пришел в ПГУ с поста начальника Саратовского областного управления НКВД, А. Н. Бабкин – с поста уполномоченного НКГБ – НКВД по Латвийской ССР. Только в 1951 году на эту должность был назначен первый гражданский – В. Н. Кандарицкий, бывший заместитель министра судостроительной промышленности. Фактически отдел перевозок, отдел кадров и отдел № 2 были полностью укомплектованы сотрудниками органов внутренних дел и госбезопасности. Для организации разведывательной работы по атомной проблеме в составе ПГУ учреждается Бюро № 2.

Работа по обеспечению секретности атомного проекта возникает не на пустом месте. Еще в конце 1920-х годов была проведена унификация состава секретных органов и установлена стандартная номенклатура должностей секретных аппаратов учреждений и организаций. В центральных аппаратах ВСНХ, НКИД, НКТ, НКПС были созданы секретные отделы, а в остальных наркоматах – секретные части; в главках, управлениях и отделах – секретные части и секретные отделения соответственно. Номенклатура должностей секретных органов: заведующий; инструкторы; секретари (помощники секретарей); корреспонденты; старшие машинистки (машинистки); архивариусы. Структура секретных органов: секретное делопроизводство, машбюро, чертежное бюро, стенографическое бюро, группа контроля, группа по учетно-распределительной работе, бюро пропусков и справок. Конкретный состав секретных органов определялся наркоматами по согласованию со Специальным отделом ОГПУ. Службы защиты информации техническими средствами имели разные названия: шифровальные отделы или бюро, секретные части, подотделы секретного делопроизводства и т. д. Все они также являлись секретными подразделениями. В первые дни после принятия решения о создании ПГУ одним из первых мероприятий, направленных на обеспечение секретности, явилось создание режимной службы. В его составе был организован отдел охраны объектов и охраны секретности (Отдел № 2). Необходимо было разработать и осуществить специальные меры по обеспечению секретности, определить порядки выдачи организациям, учреждениям, предприятиям и лицам, участвующим или в той или иной мере соприкасающимся с атомным проектом, минимального объема секретной информации, необходимой для выполнения заданий, не раскрывая основную проблему. Отдел создали на основе переданного из НКВД СССР со значительной частью сотрудников 5-го спецотдела (контроль за производством противогазов). В момент создания его численность была определена всего в 15 человек, однако значительный объем режимной работы и ее сложность вынудили уже в начале 1946 года увеличить число сотрудников до 34. Комплектование отдела проводилось офицерами, прибывшими из НКВД, ГУКР «Смерш», Управления контрразведки НКВМФ «Смерш». Назначение начальника отдела проводилось приказом начальника ПГУ по согласованию с начальником отдела «К». Первым начальником отдела охраны объектов и охраны секретности (2-го отдела) стал П. М. Сиденко, ранее возглавлявший 5-й Спецотдел в НКВД СССР. Его заместителем назначен Т. Е. Смирнов, до этого занимавший должность заместителя начальника 5-го Спецотдела НКВД. Второй отдел занимался организацией секретной работы и обеспечением сохранности государственной тайны в ПГУ, участвовал в разработке мероприятий, обеспечивающих секретность производства и конспирацию в целом как в ПГУ, так и в подведомственных ему учреждениях и на предприятиях. Он также отвечал за организацию охраны и противопожарную безопасность на всех объектах, выполняющих задания ПГУ, и контролировал работу контрольно-пропускных пунктов на подчиненных ПГУ объектах. Охрану объектов новой промышленной отрасли осуществляли сотрудники как органов внутренних дел, так и госбезопасности. Работу 2-го Отдела курировал заместитель начальника ПГУ П. Я. Мешик. Повышенные меры безопасности принимались в отношении ученых, а также руководителей атомной промышленности. Из числа сотрудников госбезопасности была организована их личная охрана.

Для документального обеспечения управления и создания оптимальных условий работы с документами в деятельности государственных и иных структур ведется общее делопроизводство, которое несет управленческие функции. В то же время секретное делопроизводство с точки зрения защиты информации является одним из организационных методов защиты информации (государственной тайны). В августе 1926 года Специальный отдел ОГПУ конкретизировал сведения, не подлежащие оглашению, и подготовил ориентировочный перечень «совершенно секретных», «секретных» и «не подлежащих оглашению вопросов». Вопросы военного характера делились на «совершенно секретные» и «секретные», финансово-экономического характера – на «секретные» и «не подлежащие оглашению». Вопросы политического характера выделялись согласно особым положениям. К ним, в частности, относили переписку парторганов и другие конфиденциальные партийные документы. В секретном делопроизводстве данные сведения получили литеры «А», «Б» и «В» соответственно. В 1928 году были приняты решение о разделении секретного и шифровального делопроизводств и раздельные общегосударственные «Инструкция по секретному делопроизводству» и «Инструкция по шифровальному делопроизводству». Начиная с 1942 года на документах, относящихся к атомной тематике, стояли грифы «секретно», «совершенно секретно», «особо секретно», «совершенно секретно / особая папка». Даже «секретарская» работа в атомном проекте оборачивалась большой важностью для всего проекта и высокой ответственностью для работающих. Речь идет о секретном делопроизводстве, которое часто вели именно женщины в должностях, например, начальника особого сектора Политуправления Главка, заведующих учетом и инспекторов политотделов закрытых городов, заместителей начальника и инспекторов первых отделов (на которые возлагались функции учета работников, допущенных к секретным документам и работам, оформления подписок о неразглашении гостайны, организации и контроля секретных работ, хранения и учета секретной документации, приема и передачи закрытой информации)[59]. Секретными документами Спецкомитета и ПГУ считались протоколы, а также другие материалы и документы с грифами: «секретно», «строго секретно», «особая папка». Одним из способов, который использовался, было то, что, по возможности, старались оставлять как можно меньше письменных источников по тому или иному вопросу. Средством защиты информации атомного проекта являлась организация закрытых (секретных) заседаний Специального комитета и его органов. Все заседания Спецкомитета и его органов были закрытыми, и их протоколы оформлялись и складывались в «особую папку». Даже обычные протоколы имели гриф «совершенно секретно». Подлежащие обсуждению вопросы включал в повестку заседаний Спецкомитета его председатель. О ее содержании членов комитета информировали заранее, но подготовительные материалы им не рассылались. С пояснительными записками, справками, проектами постановлений и т. д. они могли знакомиться в секретариате Спецкомитета накануне заседаний[60]. Количество присутствующих на заседаниях строго регламентировалось и зависело от количества вопросов. Кроме основных членов Спецкомитета, в работе принимали участие приглашенные товарищи. Иногда их число доходило до двадцати. Но они участвовали в обсуждении только тех вопросов, которые непосредственно касались возглавляемых ими министерств, ведомств, предприятий и организаций, научных направлений. В отдельных случаях создавались межведомственные комиссии, которым поручалось доработать предложения «с учетом состоявшегося обмена мнениями». В 1952 году все восемь заседаний Спецкомитета были оформлены опросом. Члены Спецкомитета в случае несогласия с решением могли завернуть проекты документов, но такого не случалось[61]. Об основных результатах работы Л. П. Берия информировал только И. В. Сталина. По всей видимости, это в основном происходило при представлении ему проектов постановлений Совета Министров, различных информационных справок. В секретариате Спецкомитета на них делались записи: «Докладывалось т. Берия тов. Сталину лично. Возвращено с указанием доложено». Если согласовывались какие-то практические шаги, то Л. П. Берия на документах собственноручно писал: «Товарищ Сталин И. В. согласен. Подготовить проект решения». Так же обстояло дело с обобщающими отчетами о состоянии и ходе работ «по получению и использованию атомной энергии». На них ставился гриф «особой секретности (важности)» и делалась запись; «Только товарищу Сталину». Подготовленный отчет подписывал Л. П. Берия и фиксировал, когда он был доложен[62].

Специальный комитет при ГКО СССР начал работу на четвертый день после принятия решения о его создании. Уже 24 августа 1945 года состоялось его первое заседание. Как обычно в таких случаях, первые вопросы были организационными. На первом заседании рассматривались вопросы: 1. Информация академика Курчатова И. В. Принято решение поручить Техническому совету рассмотреть вопросы о состоянии работ в Лаборатории № 2, дать свои предложения по плану научно-технической и практической работы, а также о привлечении к работе необходимых учреждений и специалистов на рассмотрение в Спецкомитет. 2. О штате и порядке работы Технического совета при Специальном комитете. 3. О структуре и штатах Первого главного управления при Совнаркоме СССР. Утверждается представленная Б. Л. Ванниковым первая структура и общая численность сотрудников ПГУ. 4. О составе Коллегии Первого главного управления при Совнаркоме СССР. Принят проект постановления СНК СССР о Коллегии Первого главного управления при Совнаркоме СССР и внесения его на утверждение И. В. Сталиным. 5. О предоставлении Первому главному управлению помещений, выделении оборудования, автотранспорта, фондов продовольственного снабжения и т. д. 6. О передаче завода № 12 (первый директор – С. А. Невструев, главный инженер – С. И. Золотуха) Наркомата боеприпасов СССР в г. Электростали в ведение Первого главного управления для организации на его базе производства металлического урана. 7. Об обеспечении строительства объектов «А и «Г», с выделением Наркомстрою СССР 300 рабочих. 8. О материально-техническом обеспечении строительства НИИ-9 и завода № 5. 9. О порядке работы Специального комитета при ГКО СССР. Было принято решение, что заседания созываются один раз в неделю по пятницам в 9 часов вечера. Извещения о заседании должен был производить секретарь комитета по телефону за 2 дня. Повестки дня и материалы не рассылаются (ознакомление – у секретаря комитета). Список приглашенных утверждался в каждом отдельном случае председателем комитета. Члены Техсовета и работники ПГУ должны принимать участие в заседаниях комитета только по тем вопросам, в разработке которых участвуют. Руководители наркоматов и ведомств принимают участие в обсуждении только того конкретного вопроса, который касается данного наркомата или ведомства, а не всех вопросов повестки дня. 10. Секретарем был утвержден генерал В. А. Махнев[63]. Фактически все доклады на заседании Спецкомитета были секретными. В этот же день к исполнению своих обязанностей приступили: Б. Л. Ванников (одновременно – нарком боеприпасов СССР), А. П. Завенягин (одновременно – заместитель наркома НКВД СССР), П. Я. Мешик (бывший начальник Главного управления контрразведки «Смерш»), Н. А. Борисов (одновременно – заместитель председателя Госплана СССР), А. Г. Касаткин (одновременно – заместитель наркома химической промышленности СССР), П. Я. Антропов, А. Н. Комаровский (одновременно – начальник Главпромстроя НКВД СССР). Почти сразу же приступили к оформлению разведывательной составляющей проекта. На этом заседании был рассмотрен вопрос «Об организации в составе Специального комитета при СНК СССР Бюро № 2». Решено было организовать в составе Специального комитета при СНК СССР Бюро № 2, подчинить его непосредственно председателю Спецкомитета при СНК СССР. На Бюро № 2 были возложены: а) перевод и обработка документов и материалов, поступивших в Спецкомитет из разных источников; материалов, публикуемых в заграничной прессе и заграничной технической литературе, по вопросам использования внутриатомной энергии; б) изучение работы заграничных учреждений, предприятий и фирм, отдельных ученых и специалистов, занимающихся проблемой использования внутриатомной энергии; сбор и изучение материалов, связанных с этой проблемой. Установлено, что обработанные в Бюро № 2 материалы должны по указанию председателя Специального комитета передаваться на рассмотрение Техническому совету. Такие материалы докладываются на заседаниях совета сотрудниками Бюро № 2. Начальником Бюро № 2 утвердили П. А. Судоплатова, заместителями – генерал-лейтенанта Н. С. Сазыкина, генерал-майора Н. И. Эйтингона, Л. П. Василевского. Л. П. Берии получалось утвердить штат и ставки заработной платы сотрудников Бюро № 2. Приказом НКВД СССР 27 сентября 1945 года группа «С», занимавшаяся сбором разведданных по атомной проблеме, была преобразована в отдел «С» НКВД СССР. Начальником отдела был назначен П. А. Судоплатов, его заместителями – Н. С. Сазыкин, Н. И. Эйтингон, Л. П. Василевский. В задачу отдела входила координация деятельности Разведуправления Генштаба и НКВД СССР по сбору информации по атомной проблеме, а также реализация полученных сведений. Основные данные, представленные разведкой, группировались по пяти разделам: «Устройство атомной бомбы», «Фундаментальные физические данные», «Разделение изотопов», «Ядерные реакторы», «Организация работ». Согласно решению правительства отдел «С» стал рабочим аппаратом Бюро № 2 Спецкомитета по «проблеме № 1». Штат состоял из 34 сотрудников (оперативные и научные работники, переводчики, библиотекарь, шифровальщик, технический персонал и др.). В штате отдела было два офицера – научные сотрудники, физики по образованию. Они посещали семинары П. Л. Капицы и Л. Д. Ландау. Эти офицеры организовывали перевод и редактирование поступавших разведматериалов по атомным работам, проводили их оценку и регулярно докладывали на заседаниях Технического совета Спецкомитета при СНК СССР. «По негласному штату» дополнительно предусматривался резерв в 20 человек. Из отдела «С» материалы направлялись И. В. Курчатову, который изучал и анализировал их. Квалифицированные специалисты и ученые, работавшие в отделе, регулярно докладывали о получаемых разведывательных материалах на заседаниях Спецкомитета и Технического совета. Отдел «С» также осуществлял тесное взаимодействие с другими специальными разведывательными службами Советского государства, которые официально не входили в систему органов безопасности и военной разведки. В курсе этого взаимодействия был заместитель по отделу «С» и одновременно начальник научно-технической разведки НКГБ полковник Л. П. Василевский, которого назначили заместителем П. А. Судоплатова по отделу «С» за успешную работу по разработке Ферми в США. Почти два года он возглавлял отдел научно-технической разведки в НКВД, а потом в Комитете информации – центральном разведывательном ведомстве, существовавшем с 1947 по 1951 год. На заседаниях Спецкомитета регулярно заслушивались секретные доклады о работе американских промышленных предприятий и фирм, занятых отдельными заказами правительства в связи с созданием атомной бомбы и в атомной программе, и из открытых источников, по линии ТАСС регулярно составляли обзоры экономических показателей и технологического потенциала, почерпнутые из научно-технических журналов. Информация о ведущихся за рубежом исследованиях и практическом применении их результатов обрабатывались сотрудниками Бюро № 2 и докладывались «по указанию председателя Спецкомитета» на заседаниях Технического совета. Знакомство с первичными разведматериалами допускалось с личного разрешения Л. П. Берии. По свидетельству руководителя Бюро № 2 П. А. Судоплатова, такой порядок распространялся даже на главных администраторов атомного проекта. Допуск ведущих специалистов к отдельным первичным разведматериалам оформлялся таким же образом. Как правило, это делалось на основании представлений И. В. Курчатова на имя Л. П. Берии. Организацией же знакомства с особо ценной развединформацией и вопросами ее использования тот занимался лично[64].

В сентябре 1945 года в стране было отменено чрезвычайное положение и упразднен Государственный Комитет Обороны. Переход к мирной жизни требовал внесения определенных изменений в организацию работы как гражданских органов, так и спецслужб. 5 октября 1945 года СНК СССР утвердил вторую структуру и штатное расписание Первого главного управления (ПГУ) при СНК СССР. Начальниками отдела кадров, отвечающим на набор и проверку кадров, был назначен А. С. Богатов, начальником отдела железнодорожных и водных перевозок, отвечающим также и за охрану и обеспечение секретности грузов – В. М. Виценко. Хозяйственное обслуживание ПГУ было возложено на Управление делами Наркомата боеприпасов (начальник – З. С. Ицков). Предусмотренное структурой 1-е управление не образовывалось. Начальником отдела охраны объектов и обеспечения секретности назначен П. М. Сиденко. 24 октября 1945 года в Первом главном управлении Спецкомитета, в Отделе по охране объектов и секретности, создается отделение по приему и размещению специалистов, прибывающих в распоряжение и по вызовам ПГУ, сопровождением и устройством иностранных специалистов, оформлением загранкомандировок. 30 октября 1945 года в аппарате Первого главного управления (ПГУ) создается самостоятельный отдел перевозок грузов железнодорожным и водным транспортом. Начальником отдела был назначен полковник действующего резерва НКГБ В. М. Виценко. Отдел сотрудничал с органами госбезопасности (Отделом перевозок НКВД), так как необходимо было обеспечивать оперативность, секретность и безопасность перевозки грузов. Отдел находился в оперативном подчинении заместителя начальника ПГУ А. П. Завенягина.

Продолжает собираться информация из-за рубежа по открытым каналам. Так, 4 ноября 1945 года нарком госбезопасности В. Н. Меркулов направляет Л. П. Берии переводы японских статей о последствиях атомных взрывов, а 14–15 ноября 1945 года Л. П. Берия направляет И. В. Сталину докладную записку о результатах поездки сотрудника отдела «С» НКВД СССР Я. П. Терлецкого в Институт теоретической физики (Дания) и ответах Нильса Бора на вопросы по атомной проблеме.

Наряду с организацией собственной разведывательной службы Спецкомитета (Бюро № 2 с отделом «С»), 15 ноября 1945 года приказом НКГБ № 00548 создается Отдел «К» НКГБ, с 10 января 1946-го – Отдел «С» НКГБ – МГБ СССР. В 1946 году передан в Первое главное управление МГБ СССР (контрразведка в атомной промышленности – контрразведывательное обеспечение объектов атомной промышленности) «для оперативно-чекистского обслуживания» объектов спецназначения, занятых созданием атомной бомбы, также 1-й отдел 5-го управления МВД (контрразведка в атомной промышленности), на который возлагалась функция контрразведывательного обеспечения объектов атомной промышленности. Главными задачами отдела было недопущение утечки информации о состоянии научных исследований и полученных результатах, о проектировании и строительстве советских атомных объектов и их дислокации, недопущение проникновения агентов вражеских разведок и диверсантов на объекты, связанные с атомными исследованиями и производством[65]. Осенью 1945 года генерал-лейтенант П. Я. Мешик был назначен ответственным за соблюдение режима секретности и безопасности на атомных объектах Спецкомитета при СНК СССР.

17 января 1946 года И. В. Сталину направлен доклад Первого главного управления за подписью Б. Л. Ванникова, М. Г. Первухина, А. П. Завенягина, И. В. Курчатова, И. К. Кикоина «Состояние работ по получению и использованию атомной энергии». В докладе было изложено настоящее положений дел в данной области. Сообщалось, что, наряду с созданием в августе 1945 года Специального комитета, одновременно был образован Технический совет для предварительного рассмотрения и руководства научными вопросами. Из инженеров и хозяйственных работников для обеспечения инженерно-технического руководства проектированием и сооружением атомных установок создан Инженерно-технический совет. В докладе также сообщалось, что из работников НКГБ и НКВД для объединения работы по получению нужной разведывательной информации для исследований и практических работ по проблеме урана образовано Бюро № 2.

15 марта 1946 года согласно Закону СССР «О преобразовании Совета Народных Комиссаров СССР в Совет Министров СССР и Советов Народных Комиссаров союзных и автономных республик – в Советы Министров союзных и автономных республик», НКГБ СССР был переименован в Министерство государственной безопасности (МГБ) СССР. В течение 1946–1949 годов правительство СССР приняло ряд постановлений, касающихся совершенствования структуры органов государственной безопасности. Прежде всего были упразднены аппараты, созданные для работы в условиях войны (особые отделы в частях, подлежащих расформированию, военная цензура и др.). Одной из целей реорганизации спецслужб было усиление централизации органов защиты военных и государственных тайн. К примеру, в 1946 году осуществление контрразведывательного обеспечения важных промышленных, народно-хозяйственных и научно-исследовательских объектов, защиты государственных тайн, а также допуска сотрудников к работе с секретными и совершенно секретными документами и изделиями в Управлении Министерства государственной безопасности СССР по городу Москве и Московской области производил 2-й отдел.

К 1946 году стало понятно, что для практического изготовления атомной бомбы необходим отдельный научный центр с собственным производством. 9 апреля 1946 года принимается постановление Совета Министров СССР № 805—327сс «Вопросы Лаборатории № 2». Принято решение Спецкомитета при СМ СССР по реорганизации сектора № 6 Лаборатории № 2 АН СССР в Конструкторское бюро при Лаборатории № 2 АН СССР по разработке конструкции и изготовлению атомной бомбы и по переименованию в Конструкторское бюро № 11 при Лаборатории № 2 АН СССР в КБ-11. Начальником КБ-11 был назначен генерал Павел Михайлович Зернов. На многие годы бессменным научным руководителем и главным конструктором этого учреждения стал Юлий Борисович Харитон[66]. В КБ-11 разрешалось, помимо научно-конструкторских подразделений и опытного завода, иметь дополнительно в своем составе 10 научно-экспериментальных лабораторий. Наряду с решениями, касавшимися организационных и строительных сторон формирования КБ-11, соответствующими документами определялись и задачи в области научно-исследовательской и производственной деятельности. Перед КБ-11 была поставлена задача создать два варианта атомных бомб – плутониевый с использованием сферического обжатия и урановый с пушечным сближением. По завершении разработки намечалось проведение государственных испытаний зарядов на специальном полигоне. Наземный взрыв плутониевой бомбы предполагалось провести до 1 января 1948 года, урановой – до 1 июня 1948 года. Должны быть представлены на испытания бомбометанием с самолета также образцы атомного оружия в виде авиационной атомной бомбы с двумя вариантами зарядов. Намечалось, что испытанию атомных авиационных бомб будут предшествовать их летные испытания без ядерных зарядов, путем бомбометания с самолета – по пять макетов каждого варианта бомбы. Первые пять макетов для плутониевой бомбы предполагалось представить к 1 марта 1948 года, и 5 макетов для урановой – к 1 января 1949 года. Определены очень жесткие сроки выполнения госзаказа: первая очередь объекта должна была войти в строй 1 октября 1946 года, вторая – 1 мая 1947 года. КБ-11 было предоставлено исключительное право финансирования по линии Первого главного управления по фактическим затратам без заранее предоставляемых и утвержденных смет – требовались лишь распоряжение и подпись одного из руководителей атомной отрасли: Б. Л. Ванникова, А. П. Завенягина, И. В. Курчатова, Ю. Б. Харитона. Концентрация разноплановых специалистов высокого класса в одном КБ уже в самые первые годы превратила его в крупный научно-производственный центр, в котором на единой экспериментальной, вычислительной и производственно-технологической базе функционировали наука, конструирование, технология и производство. В КБ-11, к примеру, работал Г. Н. Флеров (участник испытания первой плутониевой бомбы 29 августа 1949 г.). Он изучал сечение взаимодействия медленных нейтронов с различными материалами, определил критические массы плутония и урана-235. В документах Спецкомитета и по постановлению Совета Министров СССР от 21.06.1946 г. № 1286—525сс «О плане развертывания работ КБ-11 Лаборатории № 2 АН СССР» атомная бомба получила название «Реактивный двигатель С» (сокращенно РДС) в двух вариантах – с применением тяжелого топлива (вариант С-1) и с применением легкого топлива (вариант С-2)[67]. 29 апреля 1946 года режимную службу Первого главного управления при Совете Министров СССР возглавил Т. Е. Смирнов. 4 мая 1946 года на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) была утверждена новая структура МГБ СССР[68], при этом от обязанностей министра госбезопасности был освобожден В. Н. Меркулов, и на этот пост назначен В. С. Абакумов. Назначение официально было оформлено указом Президиума Верховного Совета СССР. В обновленном виде Министерство государственной безопасности включало: 1-е главное управление (разведывательная работа за границей); 2-е главное управление (контрразведывательная работа внутри СССР); 3-е главное управление (контрразведывательная работа в Вооруженных силах СССР); 4-е управление (оперативный розыск «агентуры иностранных разведок, заброшенных в СССР, и прочих вражеских элементов»); 5-е управление – оперативное (установка, наружное наблюдение); 6-е управление (шифровально-дешифровальное); Транспортное управление (контрразведывательная работа на объектах транспорта); Управления охраны (№ 1 – охрана И. В. Сталина; № 2 – охрана остальных руководителей партии и правительства); Управление коменданта Московского Кремля; Следственная часть по особо важным делам; Отдел «А» (учетно-архивный); Отдел «Б» (оперативная техника); Отдел «К» (контрразведывательная работа на объектах атомной промышленности)[69]. В июне 1946 года ГУКР «Смерш» НКО и УКР «Смерш» НК ВМФ (органы военной контрразведки) из армии и флота вновь вошли в состав МГБ СССР в качестве 3-го Управления (военная контрразведка). Начальником управления был назначен Н. Н. Селивановский. Перед этим управлением стояла задача обеспечить безопасность и оградить вооруженные силы от проникновения разведок иностранных государств. Одной из целей реорганизации было также усиление централизации органов защиты военных и государственных тайн. 5-е Управление, кроме прочего, занималось контрразведывательным обслуживанием оборонных предприятий и обеспечением режима секретности. Особое значение для органов госбезопасности имело постановление ЦК ВКП(б) от 20 августа 1946 года «О работе Министерства государственной безопасности СССР» и «О сдаче и приеме дел МГБ СССР»[70]. Были внесены изменения в структуру МГБ СССР. Главными направлениями деятельности органов государственной безопасности определялись: 1. Предупреждение шпионажа. 2. Борьба с подрывной деятельностью разведывательных органов иностранных государств. Исходя из этого, должны были решаться задачи по выявлению и разоблачению агентов иностранных разведок, засылаемых в СССР, вскрытию и ликвидации антисоветского подполья и усилению разведывательной работы за границей. МГБ СССР поручалось укрепить разведку, центральный аппарат и руководящий состав территориальных органов опытными и «политически зрелыми» сотрудниками, а также организовать централизованный учет антисоветских элементов и учет массового осведомления.

В работах ряда авторов прослеживается мысль, что партийные органы были вообще не в курсе атомного проекта, а партийные комитеты разных уровней системы Спецкомитета играли лишь номинальную роль, в основном, для соблюдения формальностей, согласования кадровых вопросов. Дается, к примеру, такая оценка: «Специфические функции в рамках атомного проекта выполняли партийные органы – институт парторгов ЦК ВКП(б) – КПСС и политотделы предприятий. Руководство первичными организациями, проведение идеологической и воспитательной работой в коллективах… партийные органы не имели права вмешаться в содержательную сторону деятельности предприятий и учреждений. Их компетенция ограничивалась контролем за бытовым поведением, условиями жизни и политическими настроениями работников… Считалось, что непосредственное руководство осуществляют областные комитеты партии. В действительности их роль была минимальной: она сводилась в основном к утверждению штатных расписаний и смет расходов партийных организаций предприятий, участию представителей обкомов в партийных мероприятиях: конференциях, собраниях и т. п. В своей повседневной деятельности партийные структуры отрасли ориентировались на установки руководства атомного проекта и профильных отделов ЦК»[71].

Но здесь сразу же возникает вопрос: а кем были руководители атомного проекта? Следует напомнить, что к атомному проекту были причастны, к примеру, И. В. Сталин – Генеральный секретарь ЦК ВКП(б), Л. П. Берия – член Политбюро ЦК ВКП(б) с 18 марта 1946 по 7 июля 1953-го. В. М. Молотов (который был в курсе атомного проекта) был членом Политбюро ЦК ВКП(б) и членом Президиума ЦК с 1 января 1926-го по 29 июня 1957-го, Г. М. Маленков был членом Политбюро ЦК ВКП(б) и Президиума ЦК КПСС с 18 марта 1946-го по 29 июня 1957-го. После преобразования в 1948 году Управления кадров ЦК в несколько отделов[72] в оформлении вопросов по «атомным» кадрам стал принимать участие заведующий машиностроительным отделом ЦК В. М. Чураев, с 1950-го – И. Д. Сербин, с 1952-го – В. С. Пузанов. Вопросы, связанные с кадрами МВД, МГБ, с сотрудниками европейских предприятий атомного проекта, проходили через административный отдел ЦК[73]. И. В. Курчатов в 1948 году вступил в ВКП(б), был делегатом XX съезда КПСС. Б. Л. Ванников – делегат XIX съезда КПСС и т. д. и т. п., которые проводили соответствующую партийную и государственную линию. Многие в руководстве атомного проекта и ученые, как в главке, так на объектах Спецкомитета, были членами ВКП(б) – КПСС. Так кто руководил проектом? Партийные комитеты на местах, конечно, не решали чисто научные, технические и производственные вопросы, но думается, что игнорировать значение коммунистической партии в атомном проекте по крайней мере некорректно. Тема участия партийных и комсомольских органов в атомном проекте прослеживается в работах историка В. Н. Кузнецова и требует дальнейшего изучения. Понятно, что каждый специалист занимался своим делом, но роль партии в решении организационных вопросов неоценима. Так, для строительства и эксплуатации атомных объектов остро не хватало специалистов. Как всегда в экстренных случаях, к делу подключали партийные органы и армию, как это было по постановлению Секретариата ЦК ВКП(б) № 268–492 16 июля 1946 года для набора людей в КБ-11.

Во внешней политике советское руководство в данный момент заявляло об отсутствии атомного оружия, но отмечалось, что наличие у США атомной бомбы не повлияет на политику СССР, который проводил линию на установление контроля над ядерным оружием. Так, 23 октября 1946 года И. В. Сталин прямо заявил об отсутствии атомной бомбы у Советского Союза корреспонденту американского информационного агентства United Press International X. Бейли, подчеркнув при этом, что свое мнение об атомной бомбе как средстве войны он уже высказал в известном ответе Верту[74].

Как известно, наши послевоенные активные разведывательные операции в Западной Европе совпали с началом холодной войны, – к примеру, для радиохимических работ наибольшую ценность представляли разведданные по химии плутония, так как его в наличии практически не было. Был момент, когда американская контрразведка подобралась довольно близко к нашим источникам информации и агентуре. Оперативная обстановка резко осложнилась. Когда был запущен наш первый реактор в 1946 году, Л. П. Берия приказал прекратить все контакты с американскими источниками.

9 января 1947 года в кремлевском кабинете И. В. Сталина состоялось совещание по вопросу атомной энергии и атомной бомбы. Совещание проходило с 19 ч. 15 мин. по 22 ч. 10 мин. В совещании принимали участие И. В. Сталин, В. М. Молотов, Л. П. Берия, Г. М. Маленков, А. Н. Вознесенский, В. А. Малышев, В. А. Махнев, Б. Л. Ванников, А. С. Елян, И. К. Кикоин, Ю. Б. Харитон, Д. В. Ефремов, А. П. Завенягин, П. М. Зернов, И. В. Курчатов, Л. А. Арцимович, Н. А. Борисов, А. Н. Комаровский. Были заслушаны доклады. По постановлению ЦК ВКП(б) и СМ СССР № 251 от 08.02.1947 г. «Об организации работы Совета Министров СССР» вопросы работы Специального комитета, Комитета по радиолокации, Комитета реактивной техники, Особого комитета и Валютного комитета должны докладываться непосредственно председателю Совета Министров СССР или его первому заместителю.

В каждой стране за нарушение режима и секретности, ведущее к разглашению государственной и военной тайны, следовало уголовное преследование. В СССР законодательным основанием как в стране в целом, так и в атомном проекте послужили несколько документов. Так, 15 ноября 1943 года был издан Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об ответственности за разглашение государственной тайны и утрату документов, содержащих государственную тайну». Впервые в отечественном законодательстве устанавливалась уголовная ответственность частных лиц за преступления, посягающие на сохранность государственной тайны: предусматривалось лишение свободы от 3 лет (для частных лиц) до 5—10 лет (для должностных лиц). Постановлением Совета Министров СССР от 14 марта 1947 года № 525 на министерства и ведомства была возложена ответственность за охрану государственной тайны в деле преобразований и открытий в подведомственных предприятиях и учреждениях[75]. 8 июня 1947 года Совет Министров СССР принял постановление «Об установлении перечня сведений, составляющих государственную тайну, разглашение которых карается по закону». По данному постановлению к государственной тайне могли быть отнесены те сведения, которые будут признаны Советом Министров СССР не подлежащими разглашению. Согласимся, что такое расширенное толкование по сути было основанием для субъективного применения норм перечня. На следующий день был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР от 9 июня 1947 года «Об ответственности за разглашение государственной тайны и за утрату документов, содержащих государственную тайну»[76]. Он был более жестким по сравнению с подписанным в ноябре 1943-го. В случае привлечения к ответственности по данному указу гражданам грозило заключение в исправительно-трудовом лагере на срок от 5 до 12 лет, военным – от 10 до 20 лет. Подписку об ответственности именно по этому указу давали все работающие на атомный проект, в том числе заключенные. К секретным сведениям относилась информация об «атомном» учреждении или предприятии, его структуре, месторасположении, производственной направленности, сырье, выпускаемой продукции, оборудовании, мощностях, технологии производства, кадрах, руководстве[77]. 10 июня 1947 года Совет Министров СССР принял постановление «Об установлении перечня сведений, составляющих государственную тайну, разглашение которых карается по закону». В Перечне указывалось, что в него могли входить и «другие сведения, которые будут признаны Советом Министров СССР не подлежащими разглашению» (Ст. 14). Учитывая возросшую напряженность на международной арене и в связи с этим особую важность сохранения государственной тайны, Совет Министров СССР, в развитие постановления 1947 года, 1 марта 1948-го принял постановление № 535-204сс «Об утверждении Перечня главнейших сведений, составляющих государственную тайну, и инструкции по обеспечению сохранения государственной тайны в учреждениях и на предприятиях СССР». Напомним: предыдущая инструкция утверждена СНК СССР 1 января 1940 года[78]. На основании этих документов Главлит далее выпускал «Перечни сведений, запрещенных к опубликованию в открытой печати, по радио и телевидению» (1949, 1958 и т. п.). В перечне, в отличие от варианта 1940 года, был значительно расширен и дополнен раздел «Военные сведения». По предложениям МГБ и МВД СССР сюда были включены новые сведения о радиолокации, реактивной технике, атомной энергии (выделено КГА), Арктике и т. п. Всего было 124 статьи и 8 разделов: 1) мобилизационные вопросы и сведения о резервах; 2) сведения военного характера; 3) сведения экономического характера (промышленность, полезные ископаемые, сельское хозяйство, транспорт и связь); 4) финансы; 5) внешняя политика и внешняя торговля; 6) вопросы науки и техники (сведения по вопросам атомной энергии, об отечественной радиолокационной и реактивной технике, об открытиях и изобретениях, по картографии, геологии, метеорологии и гидрологии); 7) сведения об Арктике; 8) разные сведения (аварии, шифры, преступность, спецпоселения, смертность и рождаемость).

Это был общегосударственный документ, в котором были зафиксированы и сведения, имеющие и прямое и косвенное отношение к атомной тематике. Постановлением Совета Министров СССР от 1 марта 1948 года министерства и центральные учреждения СССР обязывались составить свои ведомственные перечни сведений, составляющих государственную тайну, поскольку признавалось, что «к государственной тайне относятся как сами сведения, ее составляющие, так и связанные с этими сведениями материалы (переписка, документы и пр.)». К «атомным» нарушениям секретности относились халатность в обращении со спецдокументами, спецпродуктами, специзделиями, разглашение сведений о спецобъектах (местонахождении, производственных задачах, кадрах, руководстве), выход за пределы спецзоны… в нарушение установленного порядка… Поскольку письма перлюстрировались, фактического разглашения государственной тайны не происходило, письма переправлялись руководству объекта для принятия мер воздействия. В этом случае действовали административные наказания: выговор, снижение формы допуска к секретным сведениям, перевод в нережимные подразделения. От пяти до восьми лет могли дать в конце 1940-х годов за нарушающую режимные правила самовольную попытку покинуть спецзону периферийного «атомного» объекта… Уголовное наказание за несоблюдение секретности, естественно, зависело от тяжести проступка, но в целом применялось нечасто (выделено КГА). В целом от него ожидали демонстративного эффекта. Руководители были заинтересованы в сохранении кадров, искали возможности защищать персонал, не давали хода делу, инициировали пересмотр дела, возвращали его. Наказание за нарушение условий контракта, самовольное оставление предприятия, невыполнение норм выработки, хищения – дисциплинарные, административные[79].

На заседании Специального комитета при СМ СССР 2 августа 1948 года рассматривался вопрос «О правовом положении военнослужащих, работающих в системе Первого главного управления при Совете Министров СССР», на котором было принято предложение отдельного решения не принимать, а руководствоваться ранее принятыми решениями и докладывать Спецкомитету о случаях их невыполнения[80]. Осенью 1948 года был принят ряд решений Спецкомитета по обеспечению секретности. Так, 7 сентября были приняты «сообщение Комитета информации “Список транспортных перевозок в СССР” и проект постановления Совета Министров СССР “О мерах обеспечения секретности специальных работ” с поправками и дополнениями, внесенными при обсуждении на заседании Специального комитета»[81], а 15 сентября Специальный комитет при СМ СССР при обсуждении вопроса «О дополнительных мерах по сохранению секретности сведений, относящихся к “специальным работам”, принял проект постановления в окончательной редакции с представлением его на утверждение И. В. Сталину[82]. В результате 25 сентября Советом Министров СССР было принято постановление № 3572-1432cc/оп «О дополнительных мерах по сохранению секретности сведений, относящихся к “специальным работам”». В нем говорилось: «В целях установления более жесткого порядка в деле сохранения секретности сведений, относящихся к “специальным работам”, Совет Министров СССР, в частности, постановил: “а) запретить руководителям подведомственных учреждений, организаций и предприятий, ведущих “специальные работы”, и работникам, допущенным к переписке по вопросам “специальных работ”, вести радиотелеграфную переписку несекретного содержания открытым текстом или радиотелефонные переговоры по вопросам “специальных работ”. Обеспечить начиная с 1 октября 1948 г. передачу всей телеграфной переписки несекретного содержания по вопросам, связанным со “специальными работами”, заказами и заданиями Первого главного управления при Совете Министров СССР и его объектов, только телеграммами по проводам. Обязать министра связи т. Псурцева в пятидневный срок ввести прием от учреждений, предприятий и должностных лиц для служебного пользования телеграмм серии “П”, обеспечив передачу телеграмм серии “П” только по проводам и исключив возможность прохождения их через промежуточные пункты по радио; а) в 5-дневный срок заменить условные наименования и сменить условные адреса всех объектов Первого главного управления; б) в месячный срок организовать в городах Москве, Челябинске, Свердловске и Ташкенте склады и конторы (с условными наименованиями), на которые возложить переадресовку и переотправку грузов, предназначенных для объектов Первого главного управления; в) обязать ВЦСПС (т. Кузнецова) использовать с 1 октября с.г. дома отдыха “Ближняя дача”, “Дальняя дача”, костнотуберкулезный санаторий ВЦСПС в г. Кыштым только для обслуживания контингентов Первого главного управления и Главпромстроя МВД СССР; г) проверить состояние работы подведомственных секретных отделов и частей, порядок хранения, прохождения, а также учет выдачи и возврата секретных документов. Все выявленные недостатки немедленно устранить и организовать работу секретных отделов и частей таким образом, чтобы исключить всякую возможность просачивания к кому бы то ни было секретных сведений, относящихся к работам Первого главного управления; д) пересмотреть всех работников секретных отделов и частей вышеназванных министерств, ведомств и организаций и лиц, не соответствующих своему назначению, заменить наиболее опытными и проверенными работниками. Министры, руководители ведомств и организаций обязаны строго наказывать каждого сотрудника, допустившего нарушение данной им подписки о неразглашении государственной тайны и каких-либо сведений, связанных со “специальными работами”. Наиболее злостных лиц за разглашение государственной тайны предавать суду»[83].

На основании этого постановления были введены меры повышенной секретности на все, что прямо или косвенно относилось к объектам ядерно-оружейного комплекса. В соответствии с ним переименовали все предприятия и организации в поселениях атомщиков, заменили многие термины, если их содержание отражало хоть в какой-то мере производство или технологию ядерных материалов в секретной переписке между самими предприятиями. 18 февраля 1949 года Специальным комитетом при Совете Министров СССР был рассмотрен вопрос «О мерах обеспечения секретности объектов Первого главного управления при Совете Министров СССР». Были приняты предложения и приложение к нему в соответствии с постановлением Совета Министров СССР от 25 сентября 1948 года № 3572-1432сс: а) о присвоении Первому главному управлению при Совете Министров СССР для переписки с поставщиками… транспортных и финансовых операций условного названия «Главгорстрой СССР»; б) о присвоении… предприятиям и учреждениям Первого главного управления условных адресов и наменований «баз», «складов», «контор» «Главгорстроя СССР»; о замене существующих названий предприятий ПГУ для переписки с местными организациями, выдачи удостоверений справок рабочим и служащим и т. п. на новые условные названия… г) о замене действующих условных наименований основных секретных терминов новыми условными терминами… д) о замене существующих номеров спецстроительств МВД СССР на новые согласно приложению… е) о замене термина «специальные работы» на термин «непредвиденные работы», термина «специальные расходы» – на «непредвиденные расходы». В связи с этим постановлением вносились изменения в ведомственные и межведомственные документы и переписку, заинтересованным ведомствам предписывалось сообщить в секретном порядке инструкцию о правилах ведения переписки и операций с применением новых наименований и терминов. Министерствам и ведомствам, привлеченным к выполнению «непредвиденных заданий», при выдаче заданий своим предприятиям давалось право вводить свои условные наименования для секретных терминов. Для немецких специалистов, занятых в выполнении заданий Первого главного управления, должны разрабатываться отдельные (отличные) условные термины. На П. Я. Мешика возлагалась персональная ответственность за соблюдение секретности настоящих мероприятий.

В приложениях указывались новые наименования и адреса, местные наименования объектов ПГУ, сырья, материалов оборудования, агрегатов, аппаратов, наиболее употребляемых элементов, специальных строительных управлений МВД СССР[84]. К примеру, в отчетах и переписке с научно-исследовательскими и проектными организациями требовалось называть плутоний-239 – «аметилом», уран-238 «кремнилом», уран-235 – «кремнил-1» и т. д.[85] Вместо термина «цепная реакция» требовалось писать «окисление», вместо «радиоактивное излучение» – «окуривание», вместо «вредные излучения» – «отходящие газы». Подлежали зашифровке медицинские диагнозы: так вместо «лучевая болезнь» писали «вегетативно-сосудистая дистония второй степени». Также наименования радиоактивных элементов менялись и при переписке с адресатами по их видам. Так, для переписки между научно-исследовательскими и проектными организациями «уран» именовался как «кремнил», при переписки с заводами № 12, 544, 250, комбинатом № 817 и Дальстроем МВД СССР – «свинец», при переписке с Министерством геологии – «титан», при переписке с комбинатом № 6 – «стронций», при переписке с рудоуправлением № 8 – «сера», при переписке с заводом № 906 Министерства металлургической промышленности – «фосфор», при переписке с акционерным обществом «Висмут» – «висмут», в документах правительства для действительного наименования урана употреблялось и условное наименование – «олово». И в дальнейшем специальные термины химических элементов постоянно изменялись. Например, уран-235 имел условные обозначения: «олово-115», «А-95»; уран-233 – «селен-77», шестифтористый уран – «сублимат», «алив», природный уран – «А-9». Для упоминания о плутонии употреблялись несколько условных наименований: «продукт-94», «продукт Z», «теллур-120», «теллур», «аметил». Аналогичные условные наименования были и для других химических элементов: радия, трития, дейтерия и т. д., а также употребительных научных и технических терминов. Как видно, названия разнились и изменялись по времени в зависимости от того, для кого предназначалось их употребление.

Совместно с МГБ СССР были разработаны переговорные таблицы, коды и шифры. МВД СССР обязано было взять на обслуживание фельдсвязью все объекты ПГУ, обеспечив доставку корреспонденции непосредственно на объекты. Такому обслуживанию также подлежали все важнейшие научно-исследовательские и конструкторские учреждения, заводы-поставщики, связанные с заданиями ПГУ. Тенденция к зашифрованнию распространялась не только на научные понятия, но и на фамилии первых лиц атомного проекта: согласно приказу ПГУ от 29 декабря 1948 года И. В. Курчатов должен был именоваться в несекретных письмах и телеграммах Бородиным, Б. Л. Ванников – Бабаевым, М. Г. Первухин – Георгиевым, А. П. Завенягин – Павловым, Е. П. Славский – Ефимовым… Эти кодовые имена использовались в служебной переписке, в секретной же фигурировали настоящие фамилии[86]. Точные наименования вместо условных могли быть вписаны от руки должностным лицом, подписавшим документ. Министерство торговли и Министерство заготовок СССР начиная с 1 октября 1948 года, обязано было обеспечивать снабжение объектов ПГУ всеми видами продовольственных товаров в централизованном порядке со своих баз.

На министров, руководителей ведомств и организаций, а также подчиненных им начальников секретных отделов и частей была возложена персональная ответственность за надлежащую постановку работы секретных отделов и частей, сохранность секретных сведений и документов, учет и прохождение их. Одним из каналов возможной утечки секретной информации могла быть и переписка атомных объектов с предприятиями и организациями по вопросам снабжения и обслуживания, а также с партийными комитетами различных уровней по вопросам основной деятельности, учета коммунистов и др. Для упорядочения переписки и обеспечения сохранения государственной тайны Секретариат ЦК ВКП(б) постановлением от 20 марта 1948 года «О порядке почтовой переписки местных парторганизаций с политорганами Вооруженных Сил» определил правила, которыми запрещалось в адресах указывать место расположения воинских частей, звания и командные должности лиц, которым адресована корреспонденция[87]. В 1948 году также были утверждены «Правила въезда и проживания на территории пограничной полосы и запретных зон». Это были одни из элементов контрразведывательных мероприятий по дезориентации противника и контролю за закрытыми территориями.

К февралю 1949 года работы по изготовлению компонентов атомной бомбы вступили в завершающую стадию. Преодолевая трудности и в тяжелейших условиях на комбинате № 817 под Челябинском коллектив радиохимического завода «Б» выдал на завод «В» плутония в количестве, достаточном для изготовления атомной бомбы, и начали выпускать плановую продукцию. О его количестве в то время не положено было знать не только работникам завода, но и руководителям всего комбината.

Чтобы не было путаницы в «старых» и «новых» наименованиях, 8 марта 1949 года Специальный комитет при СМ СССР рассмотрел вопрос «О правилах пользования новыми условными наименованиями, установленными для объектов Первого главного управления и для секретных терминов». На этом заседании для министерств и ведомств были утверждены проект инструкции о правилах ведения переписки и операций в связи с применением новых условных наименований объектов Первого главного управления и правилах пользования условными наименованиями, а для аппарата Первого главного управления – инструкции о порядке пользования условными наименованиями, присвоенными Первому главному управлению и подведомственным им объектам. Предписывалось разослать указанные инструкции для заинтересованных министерств и ведомств, министрам и руководителям ведомств по списку. Также в ведомства было разослано решение от 18 февраля 1949 года «О мерах обеспечения секретности объектов Первого главного управления при Совете Министров СССР»[88].

Вопросы ограничения и соблюдения секретности касались всех, независимо от званий и должностей. Так, 17 марта 1949 года научный руководитель КБ-11 и создатель конструкции первой советской атомной бомбы Ю. Б. Харитон обращается к Л. П. Берии за разрешением на допуск группы И. Е. Тамма (группа по созданию водородной бомбы) к материалам К. Фукса о сечениях ядерных реакций. В то же время было принято решение об охране ведущих научных работников. Еще в 1947 году по инициативе В. А. Махнева и Н. И. Павлова (в письме на имя Л. П. Берии)[89] была организована персональная охрана. Институт телохранителей, обычный для высших государственных чиновников, распространялся и на некоторых ученых. Первоначально охраняли И. В. Курчатова, Л. А. Арцимовича, И. К. Кикоина, Ю. Б. Харитона. Целью охраны было обеспечить безопасность ведущих ученых при их передвижении по городу и при выездах за пределы Москвы. Охрана осуществлялась сотрудниками МГБ СССР путем введения их в штаты Лаборатории № 2 и КБ-11 под видом личных секретарей (по два сотрудника на каждого). По некоторым данным, И. В. Сталин запретил научному руководству атомного проекта летать на самолетах во избежание всяких случайностей. В распоряжение Лаборатории № 2 был предоставлен специальный салон-вагон для выездов И. В. Курчатова, Л. А. Арцимовича и И. К. Кикоина на объекты ПГУ при СМ СССР, находящиеся вне Москвы. (Позднее такой же специальный вагон был выделен и КБ-11 для поездок Ю. Б. Харитона.) По сведениям историка В. Н. Кузнецова, для контроля за ведущими учеными и производственниками, занятыми на особо секретных работах, в 1947 году велось 35 специальных наблюдательных дел. Вопрос об охране ученых поднимался в 1949 и 1953 годах. Так, 18 марта 1949 года состоялось заседание Специального комитета при СМ СССР, на котором, наряду с другими, рассматривался вопрос «Об охране ведущих ученых». 26 марта 1949 года было принято постановление Совета Министров СССР № 1254-445сс/оп «Об охране и оперативно-чекистском обслуживании ведущих ученых, работающих в области атомной энергии». Министерству государственной безопасности было поручено организовать оперативно-чекистское обслуживание, а также охрану сотрудникам МГБ академика А. И. Алиханова, академика Н. Н. Семенова и члена-корреспондента А. П. Александрова. Штат сотрудников МГБ СССР, осуществляющих чекистское обслуживание и охрану, установлен в 9 человек, т. е. по 3 сотрудника МГБ на каждого. Также был увеличен штат охраны сотрудников МГБ, охраняющих академика И. В. Курчатова, членов-корреспондентов АН СССР Ю. Б. Харитона, И. К. Кикоина, Л. А. Арцимовича с двух до трех человек на каждого. МГБ СССР поручено персонально подобрать состав сотрудников МГБ СССР для выполнения данной задачи[90]. 16 декабря 1953 года на заседании Президиума ЦК КПСС рассмотрены и утверждены предложения В. А. Малышева и С. Н. Круглова об охране ведущих ученых и специалистов (протокол П44/18), и в результате было принято постановление Совета Министров СССР от 16 декабря 1953 года № 2959-127Зсс «Об охране ведущих ученых и специалистов, выполняющих задания Министерства среднего машиностроения». Были приняты предложения В. А. Малышева и С. Н. Круглова: «а) о возложении на Министерство внутренних дел СССР осуществления охраны академиков А. Д. Сахарова, Л. Д. Ландау, А. А. Бочвара и директора объекта «В» профессора Д. И. Блохинцева; б) о прикреплении к заместителям научного руководителя КБ-11 тт. Духову Н. Л., Щелкину К. И., Зельдовичу Я. Б. и к академикам Лаврентьеву М. А., Келдышу М. В. постоянных (по штатам Министерства среднего машиностроения) секретарей для сопровождения упомянутых работников во время их выездов в командировки и в отпуск[91].

18 апреля 1949 года состоялось заседание Специального комитета при Совете Министров СССР, на котором рассматривались вопросы «О мерах дальнейшего обеспечения секретности в работе Первого главного управления и институтов, лабораторий и учреждений, связанных с ним»[92]. Одной из задач, которые необходимо было решить, являлось хранение секретных документов и документации, накопившейся в процесс работы организаций и структур Первого главного управления. Надлежало продумать их дальнейшее хранение. И в связи с этим 27 мая 1949 года подписан приказ «Об организации архивов в системе Первого главного управления и порядке комплектования и хранения в архивах секретных документов». Это было актуально, потому что несмотря на принимаемые меры по ужесточению режима секретности, в ходе проведенных проверок было выявлено множество фактов нарушения режима секретности в Главке и на объектах Первого главного управления. Это требовало оперативного вмешательства и стало предметом серьезного разбирательства. Этот вопрос рассматривался на самом высоком уровне. Так, 28 июня 1949 года на заседании Специального комитета при СМ СССР рассмотрен вопрос «О факте недопустимо небрежного отношения в Первом главном управлении с документами особой секретности». При этом Первое главное управление представило в Специальный комитет при Совете Министров СССР отчет о проверке КБ-11 и копии документов (протоколов и записок), содержащих основные данные и технические характеристики РДС, описание отдельных ее узлов и важнейшие расчетные данные по их конструкции. Выяснилось, что копирование данных документов в ПГУ было поручено старшему инспектору особого сектора секретариата ПГУ, который, видимо, не имел на это права. Этот факт недопустимого обращения с документами особой секретности говорил о том, что нет еще должной требовательности к соблюдению секретности, гарантирующей надежное соблюдение государственной тайны особо секретных документов. В целях наведения порядка и обеспечения государственной тайны особо секретных документов Б. Л. Ванникова, П. Я. Мешика и Н. А. Борисова обязали изъять из архива и делопроизводства ПГУ и Госплана СССР все сводные отчеты о деятельности ПГУ; документы, содержащие данные о производстве плутония и урана, и сводные данные ПГУ по этим продуктам; сводные отчеты КБ-11, описания, расчеты и чертежи конструкций РДС в целом и планы КБ-11; сводные отчеты о научно-технических работах; описания технологических процессов и обобщающие данные о мощностях, расчеты выработки плутония и урана по комбинату № 817 и заводу № 813. Копии данных документов поручалось уничтожить по акту. Поручалось также определить перечень документов, которые должны передаваться в секретариат Специального комитета, а также разработать и утвердить порядок использования этих документов для оперативной работы руководителей ПГУ. Следовало в месячный срок выделить из общего архива и делопроизводства остальные документы, представляющую особую секретность (зашифрованные документы обобщающего характера, текущая переписка с КБ-11, комбинатом № 817, заводом № 813, расчеты, проекты и описания проектируемых и сооружающихся предприятий типа № 817, 813, 814), и хранить эти документы отдельно в ПГУ под ответственность доверенных лиц, которых подобрать из числа особо проверенных. В целом ответственность за сохранность этих документов была возложена на П. Я. Мешика. Было предложено тщательно перепроверить весь личный состав работников секретариата и особого сектора ПГУ, имеющих касательство к документам особой важности, и максимально сузить круг этих лиц. Также было поручено в двухнедельный срок разработать для работников ПГУ и руководителей основных объектов (КБ-11, лабораторий № 2 и 3, комбината № 817 и завода № 813, ГСПИ-11, ГСПИ-12, НИИ-9) дополнительные указания о правилах составления, пересылки, хранения и обращения с документами особой секретности. Поручено в месячный срок проверить и навести порядок в хранении и обращении с документами о запасах, добыче, мощностях и производстве плутония, селена, гидроксилина в министерствах геологии, химической промышленности, металлургической промышленности, Госплане СССР, Министерстве сельхозмашиностроения и Министерстве финансов; проверить и навести порядок в хранении и обращении с документами особой секретности в министерствах вооружения, машиностроения и приборостроения, транспортного машиностроения, электропромышленности, промышленности средств связи, тяжелого машиностроения и конструкторских организациях этих министерств, выполняющих задания ПГУ. Также было предложено организовать проверку порядка составления, хранения, обращения документов особой секретности в КБ-11, лабораториях № 2 и 3, на комбинате № 817 и заводе № 813, в ГСПИ-11, ГСПИ-12, НИИ-9. Назначены ответственные (в основном Уполномоченные Совета Министров) за проверку в перечисленных и других организациях. О результатах проверки обязаны были доложить в Специальный комитет при Совете Министров СССР[93]. Как видно, налицо были факты серьезных нарушений секретности и приняты весьма серьезные меры.

К июлю 1949 года работа по созданию советской атомной бомбы подходила к завершению. Были изготовлены все детали и сборочные единицы заряда РДС-1 (атомная бомба), включая детали из урана-238. Корпус и приборы РДС-1 изготовил завод № 1 (директор – А. К. Бессарабенко), созданный на базе завода № 550. Завод № 2 (директор – А. Я. Мальский) изготовил детали из взрывчатых веществ и производил сборку шарового неснаряженного заряда (ШЗНС). В короткий срок была разработана и освоена технология механической обработки деталей из урана-238, который по режимным соображениям назывался «продукт 71». Механическая обработка деталей центральной части из урана-238 велась в специальной засекреченной комнате, в которой были установлены два модернизированных токарных и один фрезерный станок, приспособленные обрабатывать сферические детали. Размеры поверхностей деталей урана-238, контактирующих с деталями из плутония, в чертежах обозначались буквами, значения (размеры) которых были указаны в специальном документе с грифом «Особая папка» с ограниченным ознакомлением. Сборка центральных частей также производилась в специальной засекреченной комнате, оснащенной специальным сборочным стендом, на котором производилась запрессовка пробки алюминиевого слоя ЦЧ по горячей посадке. Обе спецкомнаты находились в КБ-11 в здании 1 площадки «основная» и входили в состав цеха № 1. Вход в них производился по спискам, утвержденным руководством КБ-11. Работающие в этих спецкомнатах сотрудники проходили дополнительную проверку. Необходимо было уже готовиться к испытаниям конкретно ядерного заряда. Специальным комитетом при Совете Министров СССР 16 июля 1949 года рассмотрен вопрос «О подготовке к исследованиям на полигоне № 2». Было решено в 10-дневный срок рассмотреть и уточнить: программы измерений и исследований, намеченных к выполнению на Учебном полигоне № 2 (ядерный полигон) во время испытаний РДС-1 (атомная бомба); программу, план и порядок выполнения тренировочных опытов и проверки готовности сооружений, измерительных приборов, средств и методов наблюдения, намеченных к применению во время испытаний РДС-1; порядок организации и оперативный план проведения испытаний РДС-1 и наблюдений за результатами взрыва. Начальника КБ-11 П. М. Зернова обязали в недельный срок выехать на полигон № 2 с группой необходимых работников и произвести с участием экспертов приемку сооружений, подготовленных по заданию КБ-11 к испытанию РДС-1; осуществить монтаж оборудования, приспособлений, сборочных мастерских, физических и измерительных лабораторий КБ-11; после приемки сооружений и окончания монтажа оборудования и приборов доложить Специальному комитету о готовности полигона № 2 к приемке изделия и испытанию его[94].

Одновременно принимались меры по обеспечению секретности испытаний атомной бомбы и охраны объекта. Специальным комитетом при СМ СССР 16 июля 1949 года также рассмотрен вопрос «О разработке материалов по обеспечению надлежавшей секретности проведения испытаний РДС-1». Для этого создавалась специальная комиссия, которой поручалось в 5-дневный срок рассмотреть и уточнить предложения Первого главного управления и Министерства вооруженных сил об организации охраны полигона № 2, режиме на полигоне и в районе полигона в период подготовки и проведения испытаний, о мерах обеспечения секретности проведения испытаний РДС и результатов испытания РДС-1 и внести свои предложения в Специальный комитет. Комиссии также поручалось рассмотреть состав кадров Министерства вооруженных сил СССР, намеченных для участия в подготовке и проведении исследований на полигоне № 2 во время испытаний РДС-1 с точки зрения проведения проверки и квалификации, и, в случае необходимости, внести свои предложения о поправках, требующихся в подборе и расстановке кадров[95].

20 июля 1949 года снова состоялось заседание Специального комитета при СМ СССР, на котором рассмотрен только один вопрос – «О проверке готовности полигона № 2». Для проверки готовности полигона снова была создана комиссия. На нее была возложена проверка строительства сооружений, оснащения оборудованием, готовности сооружений и оборудования к эксплуатации, обеспечения полигона квалифицированными кадрами, проверка состояния охраны и обеспечения секретности; при необходимости – принятие мер для устранения недоделок; привлечение экспертов по проверке качества работы. Комиссию обязали выехать на полигон 26 июля 1949 года и к 5 августа доложить Специальному комитету о состоянии готовности полигона № 2 к эксплуатации и представить свои соображения о порядке организации и проведения испытания, персональном составе лиц, ответственных за проведение испытаний, проведение измерений и обработку научных материалов, регистрации результатов испытаний. Также предписывалось доложить Специальному комитету о том, как будут обеспечены во время испытаний охрана, режим секретности и служба безопасности на полигоне, обеспечить полноценную метеорологическую службу, обеспечивающую получение краткосрочных и долгосрочных прогнозов погоды начиная с 1 августа 1949 года[96].

В начале августа 1945 года необходимо было в обстановке полной секретности доставить компоненты атомного заряда к месту испытания. 4 августа 1949 года Специальный комитет при СМ СССР рассмотрел один вопрос – «О перевозке грузов для Учебного полигона № 2». Наряду с другими задачами по перевозке компонентов атомной бомбы комиссии поручалось разработать оперативный план перевозки грузов № 1 и 2, исходя из того, что перевозки должны быть осуществлены с соблюдением строгой секретности[97]. 8 августа 1949 года из КБ-11 были отправлены детали заряда для конечной сборки конструкции первой советской атомной бомбы. 19 августа 1949 года Специальным комитетом при Совете Министров СССР рассмотрены вопросы: 1. О перевозке заряда из плутония и нейтронных взрывателей («Груз № 1»). 2. О командировании т. Курчатова на Учебный полигон № 2 и 3. О мероприятиях по охране и режиму на Учебном полигоне № 2 в период подготовки и проведения испытания. Спецкомитетом были одобрены и приняты мероприятия по охране и режиму на Учебном полигоне № 2 в период подготовки и проведения испытания[98]. 26 августа 1949 года состоялось последнее перед атомным взрывом заседание Специального комитета при Совете Министров СССР, на котором рассмотрен один вопрос – «Об испытании первого экземпляра атомной бомбы»[99].

Перед взрывом события развивались быстро. Не позднее 29 августа 1949 года была создана комиссия под председательством Л. П. Берии. К этому времени была готова башня для атомного заряда. Также были построены командный пункт на расстоянии в 10 км от бомбы, в 15 км – два наблюдательных поста. Произведены две репетиции. Л. П. Берия доложил И. В. Сталину о готовности. И. В. Курчатов объявил, что испытание будет произведено 29 августа в 6 часов утра. В ночь на 29 августа проведена окончательная сборка заряда. Сборку центральной части с установкой деталей из плутония и нейтронного запала проводила группа в составе Н. Л. Духова, Н. А. Терлецкого, Д. А. Фишмана и В. А. Давиденко (установка «НЗ»). В 3 часа 29 августа под руководством А. Я. Мальского и В. И. Алферова завершен окончательный монтаж. Ход заключительных операций контролировали члены специального комитета Л. П. Берия, М. Г. Первухин и В. А. Махнев. Высокое качество изготовления заводом деталей и сборочных единиц заряда, хорошо отработанная технология сборки заряда в заводских условиях позволили собрать заряд на полигоне в строгом соответствии с конструкторской документацией. В 6 часов утра 29 августа заряд подняли на испытательную башню, завершено его снаряжение взрывателями и подключение к подрывной схеме. И в 7 часов в Южном Казахстане на Семипалатинском ядерном полигоне, в 170 км западнее Семипалатинска («Семипалатинск-21» или 2-й Государственный центральный испытательный полигон (2 ГЦИП)) успешно проведено испытание первой советской ядерной бомбы РДС-1 массой 4,6 т с плутониевым зарядом мощностью более 20 килотонн тротилового эквивалента. Взрыв первого советского атомного заряда продемонстрировал не только способность, но и готовность советской атомной науки и промышленности к созданию собственного ядерного оружия. В ночь испытаний на командном пункте находились И. В. Курчатов, Ю. Б. Харитон, К. И. Щёлкин, М. Г. Первухин, В. А. Болятко, Г. Н. Флеров, А. П. Завенягин и Л. П. Берия с сопровождением. Инициирующий заряд в плутониевую сферу первого советского атомного устройства РДС-1 вложил доктор физико-математических наук, заместитель главного конструктора атомной бомбы К. И. Щёлкин. Г. Н. Флёров отвечал за измерение нейтронного фона. Для этой цели им были сконструированы дистанционные счетчики, позволившие получать информацию непосредственно в командном бункере. Среди участников испытаний были Б. А. Никитин, И. Е. Старик, Г. В. Горшков и Д. М. Зив. Конструкция заряда РДС-1 основывалась на американском проекте бомбы «Толстяк». После испытания состоялось совещание, на котором присутствовали И. В. Курчатов, Ю. Б. Харитон, Я. Б. Зельдович, И. Е. Старик, Ю. М. Толмачёв и еще несколько человек. На этом совещании И. Е. Старик сделал сообщение о мощности проведенного взрыва, рассчитанной по разработанной в РИАНе методике. Мощность взрыва составила 22 кт.

После удачно проведенного атомного взрыва в тот же день состоялось заседание Специального комитета при СМ СССР на Полигоне № 2. Был рассмотрен один вопрос – об оценке результатов испытания атомной бомбы. На заседании было решено: «1. Возложить обработку научно-технических данных, полученных в результате наблюдений и измерений взрыва атомной бомбы, на заместителя начальника Лаборатории № 2 АН СССР т. Мещерякова (руководитель обработки), заместителя директора Института химической физики АН СССР и научного руководителя полигона № 2 т. Садовского, заместителя главного конструктора КБ-11 т. Щёлкина, начальника теоретического отдела КБ-11 т. Зельдовича с участием (по соответствующим программам) заместителя директора Радиевого института т. Старика и начальника лаборатории Радиевого института т. Никитина (по программе радиохимических измерений), начальника Специального отдела Генштаба Вооруженных Сил т. Болятко (по программам, принятым для военных секторов полигона) и заместителя министра здравоохранения СССР т. Бурназяна (по вопросам биологических измерений и исследований). 2. Обязать тт. Курчатова, Харитона, Мещерякова, Зельдовича, Щёлкина, Садовского, Завенягина, Александрова, Зернова, Болятко, Бурназяна 29 августа 1949 г. представить Специальному комитету предварительные данные обработки научно-технических измерений и исследований взрыва атомной бомбы и к 3 сентября 1949 г. – оценку результатов испытаний атомной бомбы по основным показателям взрыва атомной бомбы»[100]. 30 августа Л. П. Берия и И. В. Курчатов направляют И. В. Сталину доклад о предварительных данных, полученных при испытании атомной бомбы[101].

После проведенного взрыва принимается решение о засекречивании до определенного момента факта успешного испытания атомного заряда и по этому поводу принимаются соответствующие меры. 4 сентября заместитель председателя Спецкомитета при СНК СССР А. П. Завенягин представляет на имя Л. П. Берии докладную записку о необходимости взятия подписок о неразглашении сведений об испытании атомной бомбы. Расписки о неразглашении тайны об испытании взяты у 2883 человек, в том числе от 713 непосредственно участвовавших в испытании работников КБ-11, полигона, научно-исследовательских организаций и руководящих органов, включая всех уполномоченных Совета Министров и ученых. У остальных работников полигона, 3013 человек, расписки предполагалось взять в трехдневный срок. В отношении работников строительства, не имевших сведений об испытании и не находившихся на опытном поле, ограничились расписками только у выбывающих в командировку[102].

Несмотря на принимаемые меры секретности, скрыть факт атомного испытания было невозможно. Технические средства разведки американцев уже могли это зафиксировать. Не позднее 23 сентября 1949 года средствами радиохимической авиационной разведки США получено первое доказательство советского атомного взрыва в азиатской материковой части СССР. Усовершенствование технических средств позволило США не только обнаружить факт проведения атомного взрыва, но и определить мощность и тип взорванного атомного устройства или оружия. 23 сентября президент США Г. Трумэн объявил, что, по данным правительства США, в одну из последних недель в СССР произошел атомный взрыв. Одновременно аналогичное заявление сделано английским и канадским правительствами. Не позднее 23 сентября американцами переданы сведения об испытании советской атомной бомбы английской контрразведке МИ-5. Премьер-министр Великобритании К. Эттли дал указание приступить к допросам К. Фукса, не отстраняя его от работы в английском атомном центре в Харуэлле. Ставка делалась на то, что коллеги К. Фукса окажут на него психологическое воздействие. Этот расчет оказался правильным. Находясь в тяжелом морально-психологическом состоянии и понимая, что Гарри Голд его выдал, К. Фукс подтвердил свое сотрудничество с советской внешней разведкой и факт передачи ей секретных материалов по «Энормозу».

В СССР испытание атомной бомбы держалось в тайне. Факт проведенного испытания своей первой ядерной бомбы официально не признавался практически в течение месяца. Но затем, обнаружив, что его испытание зафиксировано Западом, Советский Союз принял контрмеры. 25 сентября 1949 года в газете «Правда» было опубликовано сообщения ТАСС «в связи с заявлением президента США Трумэна о проведении в СССР атомного взрыва». ТАСС сообщал, что Советский Союз овладел секретом атомного оружия еще в 1947 году и что он имеет в своем распоряжении это оружие. В заявлении ТАСС отмечалось, что проведенный взрыв – это строительные взрывные работы. СССР заявил, что для тревоги, распространяемой по этому поводу некоторыми иностранными кругами, нет никаких оснований[103]. Сообщение ТАСС в тот же день было перепечатано всеми крупными газетами мира и стало ушатом холодной воды на головы воинствующего американского президента Г. Трумэна и его генералов, которые готовы были выступить с «атомной дубинкой» против СССР.

На вопрос, почему СССР не признавал испытания атомной бомбы на тот момент, можно ответить таким образом, что Советский Союз не знал точно, какой будет реакция на это событие США, обладавших уже арсеналом атомного оружия, и выжидал. СССР имел на подходе только одну бомбу – правда, уже полностью советской конструкции. И до 1970-х годов американский ядерный арсенал имел подавляющее превосходство. К примеру, у США в 1950 году уже было не менее 264 атомных бомб, в СССР – только 7. Паритет по ядерным зарядам установился только в 1970—1980-е годы.

После того как факт обладания СССР атомной бомбой стал известен всему миру, продолжилась работа по обеспечению режима секретности и охране оперативной и конкретной информации и документов. Следует заметить, что для хранения секретных документов необходимы были соответствующие хранилища. 12 октября 1949 года А. П. Завенягин подписал приказ, обязывающий «в целях обеспечения сохранности документальных материалов… при проектировании строительства специальных объектов предусматривать постройку архивохранилищ, вполне соответствующих архивному хранению технической и другой документации». При этом устанавливалось, что строительство архивохранилищ следует производить в начальный период строительных работ, с тем чтобы за время ведения строительных работ архивохранилища использовались строительными организациями. По окончании строительства архивохранилища предполагалось передавать в ведение заводоуправлений.

Продолжалась работа по дальнейшей разработке атомного оружия и усовершенствованию авиационной атомной бомбы. 18 ноября 1949 года состоялось заседание Специального комитета при СМ СССР, на котором были рассмотрены вопросы «О серийном производстве готовых изделий РДС-1» и «Об испытаниях изделия в авиационном исполнении (без центральной металлической части)». КБ-11 обязали провести в декабре 1949 года – январе 1950 года летные испытания РДС-1 в авиационном исполнении, но со сплошным алюминиевым шаром взамен существующей конструкции центральной металлической части изделия. Задачи испытаний: подтверждение баллистических качеств изделия, надежности конструкции автоматики и системы зажигания, конструкции радиодатчика и конструкции бародатчика; проверка надежности конструкции ликвидационного устройства; проверка технических удобств эксплуатации изделий при подвеске их к самолету ТУ-4; проверка безопасности полетов с изделием, снаряженным полным зарядом из ВВ. Испытания приказано провести на полигоне № 71 ВВС (в 20 км от города Керчи). Был утвержден порядок испытаний. Сначала предполагалось произвести пять сбрасываний изделия с самолета ТУ-4, затем осуществить подрыв четырех изделий с помощью радио- и бародатчиков на высоте 200–500 м и одного изделия – от ликвидационного устройства при ударе о землю. Руководителем испытаний назначался начальник КБ-11 П. М. Зернов, научным руководителем испытаний – научный руководитель КБ-11 Ю. Б. Харитон. В Специальный комитет надлежало представить заключения о надежности работы конструкции. Было предложено совместно с МГБ СССР в пятидневный срок рассмотреть и утвердить: инструкцию о порядке проведения испытаний изделия; инструкцию по составлению, размножению, учету и хранению документов особой важности на полигоне № 71 ВВС; инструкцию о порядке производства фотографирования, учета, размножения и хранения кинофотоснимков, негативов и пленок при проведении испытания изделия на полигоне № 71; положение по режиму и охране особо важных объектов полигона и его территории. Министерство путей сообщения СССР и Министерство внутренних дел СССР обязывали осуществить перевозку грузов по железной дороге грузов КБ-11 на полигон № 71 двумя эшелонами в сроки и по заявке Первого главного управления. Министерство государственной безопасности СССР должно было обеспечить охрану грузов КБ-11 в пути следования на полигон № 71 ВВС, а также охрану на полигоне № 71 ВВС в период проведения там летных испытаний. Предложено также разработать и утвердить инструкцию по перевозке грузов из КБ-11 на полигон № 71 ВВС[104].

Во время исследований и производства работ сделано множество научных открытий и найдено немало новых технических решений и изобретений. На их основе писались научные работы, в том числе и квалификационные, которые можно было защищать на уровне кандидатских и докторских диссертаций. Это представляло определенные трудности, так как большинство тем и направлений являлись секретными (закрытыми). Спецкомитетом была создана система учебы, защиты, присвоения ученых званий и степеней закрытым порядком. Началом послужило рассмотрение Специальным комитетом при Совете Министров СССР 18 ноября 1949 года вопроса «О порядке присвоения ученых званий научным и инженерно-техническим работникам, работы которых не могут быть рассмотрены в обычном (открытом) порядке»[105]. 27 января 1951 года принято постановление Совета Министров СССР № 251-118сс/оп «Об организации в Первом главном управлении при Совете Министров СССР отдела по изобретательству». Создавался отдел из 5 человек. Первому главному управлению при Совете Министров СССР было предоставлено право рассматривать заявки на изобретение, привлекать экспертов с соблюдением правил секретности по правилам ПГУ СССР и принимать решения о выдаче авторских свидетельств. Разрешалось производить выдачу авторских свидетельств изобретателям и регистрацию изобретений по представлению ПГУ СССР в Государственном реестре изобретений СССР без упоминания действительного наименования изобретения, но с указанием фамилии автора и условного обозначения или названия изобретения. Разрешалось выдавать авторские свидетельства на изобретения по использованию ядерной энергии, разделению изотопов, химии радиоактивных элементов и на необходимые для этого приборы и оборудование только при получении визы ПГУ СССР. Предложения, относящиеся к вопросам особой важности и секретности, должны направляться на рассмотрение начальника Первого главного управления и в отделе изобретательства не подлежали рассмотрению[106].

К концу 1949 года назрела необходимость в реорганизации и оптимизации Первого главного управления. Постановлением Совета Министров СССР от 1 декабря 1949 г. № 5468-2082сс «О ПГУ при СМ СССР». «В целях наиболее успешного выполнения задач, стоящих перед Первым главным управлением при Совете Министров СССР, и учитывая, что опыт его работы за истекшее время указывает на необходимость внесения ряда изменений в действующую структуру указанного управления», реорганизовывалась старая и создавалась новая структура. По новой структуре отдел охраны, режима и хранения готовой продукции (отдел № 2) сохранялся. Была утверждена новая коллегия, в которую вошел П. Я. Мешик – заместитель И. В. Курчатова (по охране, режиму и хранению готовой продукции). Также были назначены уполномоченные Совета Министров СССР: т. Бабкин А. Н. – уполномоченным Совета Министров СССР при Лаборатории № 2 АН СССР, Институте физических проблем АН СССР и Институте биофизики АМН СССР; т. Вешников Б. В. – уполномоченным Совета Министров СССР при Институте химической физики АН СССР и Институте физической химии АН СССР; т. Боценюк – уполномоченным Совета Министров СССР при Радиевом институте, Ленинградском физико-техническом институте АН СССР, при заводе «Электросила» и заводе № 496; т. Детнев В. И. – уполномоченным Совета Министров СССР при КБ-11; т. Иванов В. В. – уполномоченным Совета Министров СССР при Институте общей и неорганической химии. При этом сохранялись за перемещаемыми в связи с настоящим постановлением на другие должности работниками Первого главного управления при Совете Министров СССР получаемые этими работниками должностные и персональные оклады и все виды материального обеспечения, права и льготы[107]. Снова Первое главное управление было реорганизовано постановлением Совета Министров от 14 февраля 1950 года № 587-232сс «О структуре и штатах Первого главного управления при Совете Министров СССР». Утверждается новая структура ПГУ. В Отделе № 2 (Отдел охраны, режима и хранения готовой продукции) – 59 человек, всего в ПГУ – 712[108]. 8 марта 1950 года во исполнение постановления Совета Министров СССР от 14 февраля 1950 года А. П. Завенягин подписал приказ об объявлении структуры, штата и расстановки личного состава ПГУ и назначении начальников. Второй отдел возглавил Тимофей Ефимович Смирнов, в т. ч. архив – Георгий Павлович Масленников (зав.), Георгий Степанович Подковыркин (зам. зав.).

14 февраля принимается постановление Совета Министров СССР № 597-242сс «О мероприятиях по развитию геолого-разведочных работ по добыче свинца на территории деятельности Дальстроя МВД СССР на 1950–1951 гг.», в котором в связи с увеличением работ в Дальстрое по свинцу и олову разрешалось Министерству внутренних дел СССР реорганизовать 5-й Спецотдел МВД СССР в Специальное управление МВД СССР со штатом 60 человек, в составе которого организовать отдел по руководству работами по свинцу на территории деятельности Дальстроя МВД СССР со штатом 15 человек»[109]. Под свинцом и оловом понимались уран и плутоний. 22 марта 1950 года состоялось заседание Специального комитета при Совете Министров СССР, на котором был рассмотрен вопрос «Об охране и порядке хранения изделий из теллура-120». Под теллуром также понимались уран или плутоний. Поручалось в двухнедельный срок переработать инструкции об охране и порядке хранения изделий в единый документ, предусмотрев в нем: сосредоточение охраны изделий в руках МГБ СССР, организацию внешней и внутренней охраны помещений для хранения изделий и персональную ответственность на местах хранения, четкий порядок хранения (определение технических условий хранения, соблюдение технологического режима хранения, порядок технического контроля за состоянием изделия) по линии Первого главного управления и установить персональную ответственность как на комбинате № 817 и в КБ-11, так и в главке[110]. Таким образом, увеличивалось участие и повышалась роль МВД СССР в деле добычи радиоактивных полезных ископаемых, а МГБ СССР – в организации допуска и охраны.

Непростой оказывалась ситуация, когда приходилось решать правовые вопросы, привлекать к той или иной ответственности лиц, работающих в системе Спецкомитета, Первого и Второго главных управлений, как правило, работающих на секретных объектах и владеющих секретной информацией, т. е. являющихся секретоносителями. 10 июня 1950 года на заседании Специального комитета при СМ СССР рассматривался вопрос «О прокурорском надзоре и рассмотрении дел, возникающих на объектах Первого и Второго главных управлений при Совете Министров СССР». Решено было рассмотрение данного вопроса отложить и доработать вопрос – во-первых, определить порядок рассмотрения в судах и органах прокуратуры дел, возникающих на объектах Первого и Второго главных управлений, и инструкцию о мерах соблюдения секретности. Во-вторых, установить порядок подбора и назначения прокурорских и судебных работников по делам, возникающим на объектах Первого и Второго главных управлений, имея в виду, что эти работники должны предварительно проверяться через МГБ СССР. В-третьих, следовало внести предложения о местах заключения для лиц, осужденных по делам, возникающим на указанных объектах, и необходимых для обеспечения секретности условиях режима для этих лиц[111].

В 1950 году в практическую плоскость переходит вопрос создания советской водородной бомбы. 26 февраля 1950 года принимается формальное решение о разворачивании полномасштабных работ по созданию отечественного термоядерного оружия (с 1948 года в СССР параллельно развивались два направления – «труба» и «слойка», причем «слойке» в силу технологичности отдавалось предпочтение). В этот день было принято постановление Совета Министров СССР № 827-30Зсс/оп «О работах по созданию РДС-6 – по разработке и созданию первой советской водородной бомбы РДС-6с. Во исполнение данного постановления организовывались расчетно-теоретические, экспериментальные и конструкторские работы по созданию РДС-6с («слойка») и РДС-6т (труба»). Изготовление первого экземпляра изделия РДС-6с было намечено на 1954 год. Научным руководителем назначен Ю. Б. Харитон, его заместителями – И. Е. Тамм и Я. Б. Зельдович[112]. Одновременно создавалась атомная бомба РДС-7 весом 4,6 т и мощностью не менее 200 тыс. т в тротиловом эквиваленте. Этой бомбой подстраховывалась разработка термоядерной бомбы РДС-6с. В связи с успешным испытанием РДС-6с бомба РДС-7 не испытывалась, хотя и была изготовлена. Конструирование самолетов – носителей атомных боеприпасов находилось в ведении Л. П. Берии с июня 1950 года.

Учитывая, что США и страны НАТО неоднократно разрабатывали планы нападения на СССР с применением атомного оружия и были недалеко от такого шага, о чем докладывали советская разведка и другие службы, необходимо было экстренно принимать меры защиты. Особенно это касалось организации обороны столицы. Решено было организовать вокруг Москвы противовоздушную оборону, получившую название системы «Беркут». Для обеспечения разработок, проектирования, изготовления средств, входящих в комплекс ПВО системы «Беркут», а также для развития науки и техники в области разработки современных зенитных систем, а затем создания управляемых ракет, самолетов (носителей оружия) и ракет дальнего действия 3 февраля 1951 года принято постановление Совета Министров СССР № 307-144сс/оп «Об организации Третьего главного управления при Совете Министров СССР». Его возглавил В. М. Рябиков. Управление подчинили Специальному комитету[113]. Прикладной задачей стало формирование вокруг Москвы кольца ПВО на базе ЗРС С-25 («Беркут»). В состав Третьего главного управления при Совете Министров СССР было включено Конструкторское бюро № 1 Министерства вооружения. Сначала разработка системы возлагалась на НИИ-88 Министерства вооружения, потом – ОКБ-301 Минавиапрома под руководством С. А. Лавочкина. Затем постановлением Совета Министров СССР в августе 1950 года головной организации по разработке системы ПВО Москвы определили КБ-1 (ныне ГСКБ «Алмаз – Антей» им. академика А. А. Расплетина), сформированное на базе Специального бюро № 1 Министерства вооружения (противокорабельные ракеты). Эта была задача, не имевшая аналогов в мировой практике, – создать многофункциональную радиолокационную систему, способную обеспечить захват и автоматическое сопровождение до 20 целей и наведение на них зенитных ракет. Создание самой ракеты оставили за ОКБ-301. В Третье управление передали и Лабораторию № 11 (Радиотехническую лабораторию АН СССР), занимавшуюся в атомном проекте созданием установки «М» (мощного циклотрона). Большую же часть работ должны были выполнять смежники. С подчинением Третьего главного управления Спецкомитету его компетенция вышла за рамки атомного проекта[114].

Большой объем работы требовал регламентации рассмотрения вопросов, в том числе секретных. По этому поводу 3 марта 1951 года на заседании Специального комитета при СМ СССР были рассмотрен вопрос «О работе коллегии Первого главка», на котором приняли перечень вопросов, подлежащих рассмотрению на заседаниях коллегии Первого главка, предложенный Б. Л. Ванниковым, и установили, что вопросы, которые по условиям особой секретности не могут рассматриваться на заседаниях коллегии, решаются начальником главка или его первым заместителем и в необходимых случаях обсуждаются с участием освобожденных заместителей, а также при рассмотрении на коллегии контрольных цифр и годовых планов не должны оглашаться данные по выпуску конечного продукта, а при обсуждении вопросов строительства – сведения, характеризующие технологическую сторону объектов, строящихся для выпуска конечной продукции и изделий[115].

Далее в правительственных органах происходят перемены. В феврале 1951 года образуется Бюро по военно-промышленным и военным вопросам при Совете Министров СССР. 15 марта 1951 года вышло постановление Политбюро ЦК КПСС «Вопросы Президиума Совета Министров СССР»[116]. Были проведены реорганизация и перераспределение функций правительства и состава отраслевых бюро и заместителей председателя. Половину рабочего времени Л. П. Берия должен был отдавать делу № 1, 2, 3 (Первое, Второе, Третье главные управления при Совете Министров СССР). В августе 1951 года на Л. П. Берию возложили наблюдение за работой по созданию и серийному производству баллистических ракет дальнего действия. Но в целом в вопросах оперативного руководства атомным проектом И. В. Сталин не ставил под сомнение авторитет Спецкомитета, что позволяло ему действовать совершенно самостоятельно, не оглядываясь ни на какие властные и управленческие структуры. Решения Спецкомитета тщательно готовились. Когда они касались содержательной стороны дела, предварительно запрашивалось мнение Научно-технического совета. Можно даже сказать, что его рекомендации во многом предопределяли политику Спецкомитета по созданию научно-производственной атомной индустрии[117].

С целью сосредоточения в одних руках контроля за ядерным оружием за Первым главным управлением закрепили военную приемку, хранение и поддержание ядерных боеприпасов в установленной степени готовности к применению. 3 марта 1951 года в Спецкомитете рассматривался вопрос «Об организации в Первом главке отдела по учету и хранения специальной продукции», на котором решили принять представленный Б. Л. Ванниковым, А. П. Завенягиным и П. Я. Мешиком проект постановления Совета Министров СССР по данному вопросу со следующими поправками и дополнениями: «1. В составе отдела иметь не более 17 чел. вместо 22. Персональный состав работников отдела доложить Специальному комитету. 2. Установить, что учет наличия готовых изделий и конечных продуктов должен вестись только лично т. Мешиком и т. Владимировым и что к этому учету никакие другие работники отдела не должны допускаться. 3. Возложить персональную ответственность за соблюдение правил строгой конспирации учета готовых изделий, специальных продуктов и специального сырья на тт. Мешика и Владимирова. 4. Поручить тт. Ванникову, Завенягину и Мешику с учетом указанных поправок в 2-дневный срок отредактировать проект. 5. Проект распоряжения Совета Министров СССР по данному вопросу после его переработки представить на утверждение Председателю Совета Министров СССР товарищу Сталину И. В.»[118].

Для решения этой задачи в составе ПГУ была создана разветвленная инфраструктура, сформированы специальные воинские части и учреждения. Как отмечает Е. Т. Артемов, Министерство вооруженных сил не имело, как можно было ожидать, к этому отношения. Его сотрудничество с ПГУ, направляемое Спецкомитетом, распространялось на проведение натурных испытаний ядерных зарядов, на отработку летно-баллистических характеристик авиационных атомных бомб, на подготовку самолетов-носителей. ПГУ также передавало Министерству вооруженных сил информацию, которую то использовало при решении непосредственно возложенных на него задач – изучении поражающих факторов ядерного взрыва и разработке средств и способов противоатомной защиты Вооруженных сил и населения. Для координации этих усилий в составе Генерального штаба было создано специальное подразделение. Его деятельность, несмотря на ограниченный характер, по сути, заложила основы военной составляющей единого ядерно-оружейного комплекса страны[119].

26 февраля 1952 года Специальный комитет при СМ СССР опросом рассматривал один вопрос – «О структуре КБ № 11». Данным решением утвердили распределение обязанностей между руководителями. Так, вместо должности заместителя начальника КБ-11 по режиму вводится должность помощника начальника КБ-11 по режиму. Это может говорить и о снижении статуса и, в некоторой степени, о смягчении секретности и режима[120].

После XIX съезда партии, в октябре 1952 года, происходят изменения: возрастает роль высших партийных органов, ужесточается контроль по оборонному направлению. Для наблюдения за деятельностью оборонно-промышленного комплекса, военного и военно-морского ведомства при Президиуме ЦК КПСС создается постоянная комиссия по вопросам обороны во главе с Н. А. Булганиным. Эти изменения коснулись и Спецкомитета. Формально он был ликвидирован, и создавалась «тройка» в составе Л. П. Берии (председатель), Г. М. Маленкова, Н. А. Булганина. Работы по конструированию и производству ядерного оружия, а также дальнейшей организации системы ПВО Москвы, производство крылатых и баллистических ракет были переданы в ведение «Тройки». Организационно ей подчинили аппарат Спецкомитета, Первое, Второе, Третье главные управления. Она провела четыре заседания. Но затем, после смерти И. В. Сталина, 5 марта 1953 года на совместном заседании ЦК КПСС, Совета Министров СССР, Президиума Верховного Совета СССР Комиссия по вопросам обороны была ликвидирована, упразднена «тройка» и вновь образован Спецкомитет. Первое управление объединили со Вторым и вместе с Третьим управлением снова подчинили Спецкомитету. Председателем вновь назначили Л. П. Берию.

Происходят изменения и в организационной структуре Первого главного управления. Так, 10 апреля 1953 года выходит распоряжение Совета Министров СССР № 5938-рс об утверждении структуры и численности центрального аппарата Первого главного управления при Совете Министров СССР. Происходит 15-процентное сокращение численности центрального аппарата. Данным распоряжением была утверждена структура со штатом 1850 человек. В структуре ПГУ остаются Второй отдел (режима и охраны) и Шифровальный отдел[121]. К этому времени (на март 1951 г.) общая численность занятых в организациях и на предприятиях Первого и Второго главных управлений превысила 115 тыс. человек (63 тыс. и 52 тыс. соответственно). Еще 190 тыс. работали на урановых рудниках и обогатительных фабриках в ГДР, Чехословакии, Польше, Болгарии[122]. 25 июня 1953 года распоряжением Совета Министров СССР № 8519-рс/оп семи научно-исследовательским учреждениям для работы должны передаваться «селен-77», «олово-115», «теллур-120». Речь идет об уране, плутонии. Передача должна производиться под ответственность руководителей научно-исследовательских учреждений после проверки их готовности к проведению опытов. Руководителей научно-исследовательских учреждений обязали обеспечить сохранность продуктов и секретность работ с ними. Контроль за соблюдением секретности работ и своевременным возвращением продуктов возложен на Первое главное управление при Совете Министров СССР[123].

На следующий день Указом Президиума Верховного Совета СССР было образовано Министерство среднего машиностроения (МСМ) СССР[124]. 27 июня 1953 года Президиум ЦК КПСС назначил В. А. Малышева министром среднего машиностроения[125]. Министерство среднего машиностроения СССР образовывалось постановлением Совета Министров СССР от 1 июля 1953 года № 1658-656с «О Первом и Третьем главных управлениях при Совете Министров СССР», по которому министерству передавались Первое и Третье управления[126]. 9 июля 1953 года принимается постановление Совета Министров СССР № 1704-669сс «О Министерстве среднего машиностроения», которым утверждена первая структура министерства. Было создано 34 подразделения, в том числе Отдел режима и охраны секретности (Второй отдел) и Шифровальный отдел (Первый отдел) и устанавливалась численность центрального аппарата в 3033 единицы, в том числе 583 специальных приемщика на предприятиях[127]. 13 июля 1953 года министр В. А. Малышев утвердил штат главных управлений, управлений и отделов Министерства среднего машиностроения, по которому во Втором отделе устанавливалась численность в 50, в Первом отделе – 12 человек. 18 июля 1953 года В. А. Малышев подписал приказ о назначении начальников управлений и самостоятельных отделов. Начальником Второго отдела был назначен В. П. Поляков. 29 июля принято постановление Совета Министров СССР № 2006-822сс «О задачах и правах Министерства среднего машиностроения». Наряду с прочим, Совет Министров СССР возложил на Министерство среднего машиностроения «обеспечение надлежащей секретности и режимности на предприятиях и в организациях Министерства среднего машиностроения и других министерств и ведомств, выполняющих работы по планам, утвержденным Советом Министров СССР и связанным с работой Министерства среднего машиностроения…»[128]. Думается, что создание Министерства среднего машиностроения означало ликвидацию чрезвычайного межведомственного органа – Спецкомитета, выполнившего свою основную задачу по созданию атомного оружия, и перевод управления и работы ядерно-оружейного комплекса на производство серийной продукции, более спокойный (не чрезвычайный) организационный ритм и ведомственный уровень. При этом понижается уровень охраны и происходит смягчение режимности. Так, 1 августа 1953 года выходит распоряжение Совета Министров СССР № 10121-рс по вопросу охраны объектов Министерства среднего машиностроения. По данному распоряжению Министерство внутренних дел СССР обязывалось сократить с 15 августа 1953 года на объектах Министерства среднего машиностроения численность охраны МВД СССР на 997 человек и принять под охрану объекты Министерства среднего машиностроения за счет сокращенной численности охраны. Объект В-10 Лаборатории «В», объект № 401а, склады спецпродукции комбината № 817 и цех № 28 завода № 48 предлагалось принять под охрану с 1 сентября; площадки № 2, 3 и 6 завода № 418 – с 10 сентября 1953 года. Сокращаемый личный состав охраны МВД СССР в количестве 494 человек передавался на комплектование резервного отряда охраны МВД СССР. Министерство среднего машиностроения обязывалось предоставить служебно-бытовые помещения для охраны на новых объектах. В целях усиления режима на заводе № 418 устанавливалась запретная зона жилого поселка этого завода протяженностью 15,6 км. Охрану по периметру предписывалось осуществлялась на контрольно-пропускных пунктах постами и дозорами вооруженной вахтерской охраны, для чего увеличивалась численность охраны на заводе № 418 на 50 человек. Вход в запретную зону и выход из жилого поселка работающих на заводе и членов их семей устанавливался по пропускам, выдаваемым руководством завода, и паспортам с местной пропиской. Министерство среднего машиностроения обязывалось в 1953 году разработать положение о режиме и охране завода № 418[129].

В это время в Министерстве среднего машиностроения параллельно проводится работа по применению атомной энергии и по другим направлениям. Некоторые работы уже начались при Спецкомитете. Так, продолжаются работы по атомной подводной лодке и возможности конструирования торпеды с малогабаритным зарядом РДС-9. В сентябре 1955 года происходит испытание торпеды на Новой Земле. В 1958-м атомную подводную лодку, оснащенную торпедами с ядерным зарядом, приняли на вооружение. Также ведутся работы над атомным артиллерийским ядерным боеприпасом. Готовятся заряды и для ракет большой дальности. Эти работы проводятся совместно с Министерством оборонной промышленности и КБ-1. В декабре 1953 года Совет Министров СССР поручил Министерствам среднего машиностроения и оборонной промышленности начать разработку ракеты Р-5 с атомным зарядом типа Р-4 с дальностью полета 1200 км. А через год Президиум ЦК КПСС принял решение об изготовлении уже опытно-серийной партии ракет Р-5М с ядерной боеголовкой. В начале 1956 года ракету Р-5М запустили в серию. Эти ракеты первоначально были поставлены у границ в Прибалтике и на Дальнем Востоке. В 1956 году также на вооружение были приняты ядерные крылатые ракеты «Комета» класса воздух – море с ядерным зарядом. Но главными были совершенствование атомного оружия и разработка термоядерного оружия. 12 августа 1953 года в СССР была испытана термоядерная взрывчатка – дейтерид лития-6 в бомбе РДС-6с («слойка»).

20 мая 1954 года вышло постановление Совета Министров СССР, которое стало основой для начала работ по созданию межконтинентальной баллистической ракеты Р-7 (заводской индекс 8К71). Решалась задача создания носителя ядерного оружия, способного поразить цели на территории США. Постановление обязывало конструкторское бюро С. П. Королева приступить к разработке двухступенчатой баллистической ракеты Р-7 (8К71), имеющей межконтинентальную дальность полета. Для разработки РК Р-7 создан Совет главных конструкторов: С. П. Королев – председатель; В. Глушко – главный конструктор ОКБ-456 (разработка ЖДР); В. Бармин – главный конструктор ГСКБ Спецмаш (разработка стартового комплекса); В. Кузнецов – главный конструктор НИИ-944 (разработка гироскопических систем); М. Рязанский – главный конструктор НИИ-885 (разработка системы радиокоррекции траектории полета); Н. Пилюгин (разработка автономной инерциальной системы управления).

В ноябре 1955 года испытана термоядерная авиабомба РДС-27. 22 ноября на полигоне в Семипалатинске была сброшена с бомбардировщика Ту-16 первая двухстадийная термоядерная бомба РДС-37.

В связи с организационными изменениями в атомной промышленности происходят изменения и в контрразведывательном обеспечении атомного проекта. Так, 15 марта 1953 года функции Отдела «К» МГБ СССР (контрразведывательное обеспечение атомной промышленности) переданы в 1-й Отдел 5-го Управления МВД СССР. Осенью снова меняется структура контрразведывательного обеспечения атомного проекта. Приказом МВД СССР от 17 сентября 1953 года № 00802 образован 10-й специальный отдел МВД СССР, задачей которого являлось контрразведывательное обеспечение атомной промышленности. 18 марта 1954 года функции контрразведки в атомной промышленности 10-го Специального управления МВД СССР вновь переданы в систему госбезопасности – в 1-й Специальный отдел КГБ при СМ СССР (в 1959 г. 1-й Спецотдел КГБ ликвидирован). Данные структуры продолжали проводить контрразведывательные мероприятия, вплоть до строительства ложных заводов и комбинатов по реальным макетам атомных предприятий, которые должны были отвлекать внимание от действительных атомных комбинатов по производству плутония. Так, комбинат в районе г. Усть-Каменогорска в действительности был предприятием по переработке бериллиевых руд, «диффузионный комбинат» в 140 км от Куйбышева – заводом точных приборов, «завод по сборке атомных бомб» в Приморском крае – химическим заводом по производству урановых концентратов[130]. Таким образом, второстепенные производства выдавались за главные, основные.

Большое внимание уделялось защите и передаче информации. Большинство почтовой информации передавалось специальной почтой через фельдъегерскую службу. Вместо конкретного адреса указывался номер почтового ящика, на который отсылалась корреспонденция. К моменту создания предприятий атомной промышленности это была распространенная практика для военно-промышленных предприятий. В личной почтовой и телеграфной переписке первоначально указывались близлежащие к месту строительства населенные пункты. Однако после 1948 года, чтобы исключить эту конкретную географическую «привязку», вводилось использование наименования ближайшего областного центра с определенным номером почтового отделения. Для уральских городов это были Свердловск или Челябинск, для сибирских – Красноярск или Томск. Названия улиц и номера домов закрытых поселений соответствовали аналогичным улицам и домам областных центров. В отличие от Манхэттенского проекта, в котором ограничивалось пользование телефонами, в советском проекте они рассматривались как важное средство оперативной связи. Телефонное сообщение устанавливалось по линии правительственной «ВЧ-связи». Первый телефон «кремлевской» связи появился у И. В. Курчатова в 1944 году. Также запрещалось вести открытым текстом радиотелефонные переговоры по вопросам «специальных работ». На местах создавались отделы спецсвязи, которые передавали и принимали закрытую информацию в виде криптограмм. Специалисты такого отдела имели право пройти к руководству предприятия в любое время, независимо от его занятости. Если сообщение приходило во время крупного совещания, директор прерывал разговор, чтобы ознакомиться с информацией[131]. В представленной работе уже говорилось о постановлении Совета Министров СССР от 25 сентября 1948 года № 3572-1432сс/оп «О дополнительных мерах по сохранению секретных сведений, относящихся к “специальным работам”»[132], по которому «в целях установления более жесткого порядка в деле сохранения секретности сведений, относящихся к “специальным работам”», запрещалось руководителям подведомственных учреждений, организаций и предприятий, ведущих «специальные работы», и работникам, допущенным к переписке по вопросам «специальных работ», вести радиотелеграфную переписку несекретного содержания открытым текстом или радиотелефонные переговоры по вопросам «специальных работ», начиная с 1 октября 1948 года. Такие меры были необходимы, так как существовали «потенциальные противники», например в лице США. Как вспоминал бывший заместитель директора ЦРУ Рей Клайн: «В феврале 1941 года был создан разведотдел для сбора данных из открытого источника, полезность которого трудно переоценить. Отдел начал поставлять информацию правительственным лицам, ответственным за иностранную политику, и значимость этой информации оказалась столь весомой, что отдел не был расформирован и по окончании войны… Однако небезынтересно отметить, еще в 1941 году такой источник открытой информации, как радио, уже был признан правительством в качестве ценного поставщика разведывательной информации наряду с сообщениями дипломатов и военных, наряду со службой дешифровки. Правительственные лица довольно быстро поняли, до какой степени важна для них служба радиоперехвата»[133].

После создания атомного оружия особое значение приобретают и вопросы защиты от него. Так, в марте 1948 года Л. П. Берия направляет на имя И. В. Сталина письмо о способах защиты фронта и тыла в случае атомной войны. С согласия И. В. Сталина Министерству вооруженных сил было поручено выработать конкретные меры по созданию противоатомной защиты войск и населения страны. При Генштабе Министерства вооруженных сил создается специальное подразделение – 6-е Управление Генштаба вооруженных сил (сформировано на базе Специального отдела), которое отвечало за специальные требования к использованию войск и защите населения от атомного оружия и подготовку специалистов к противоатомной обороне. Также создается и сеть специальных учреждений. В январе 1951 года приступил к работе Центральный научно-исследовательский институт Министерства обороны, который подчинялся 6-му управлению Генштаба. Институтом проводились научные исследования по результатам ядерных испытаний, разрабатывались средства защиты и специальная аппаратура, также готовились инструктивные материалы. В конце сентября 1953 года выходит постановление Совета Министров СССР о дополнительных мерах по организации противоатомной защиты, во исполнение которого Министерством среднего машиностроения и Министерством обороны принимаются совместные мероприятия. О своевременности защиты сведений по атомному проекту как одном из принципов в системе защиты информации говорят дальнейшие события. Так, в ноябре 1952 года США опробовали двухстадийную схему термоядерного заряда, при котором использовалось рентгеновское излучение ядерного взрыва для запуска реакции синтеза (принцип радиоактивной имплозии), а весной 1954 года провели испытание транспортабельных двухстадийных водородных боезарядов. Их мощность оказалась в 500 раз больше, чем мощность первых плутониевых бомб. Советский Союз в сентябре 1954 года провидит учения со сбросом РДС-2 на Тоцком полигоне. В сентябре 1956 года в СССР осуществлен полет авиации на дальность между Советским Союзом и Соединёнными Штатами и обратно, с дозаправкой в воздухе. Так нашей страной решалась задача возможного возмездного ядерного удара по США. Словом, страны готовились к ядерной войне.

Между тем новое руководство Советского Союза стало по-новому решать задачи атомного проекта. Как уже отмечалось ранее, процесс был взят под партийный контроль. В августе 1953 года упраздняется институт уполномоченных Совета Министров СССР, как выполнившей свои функции. Право контроля за хозяйственной деятельностью перешло вновь образованному Политуправлению Министерства среднего машиностроения. Принципиальные вопросы Министерства среднего машиностроения стали сначала обсуждаться на заседаниях Президиума ЦК КПСС, и только затем принятые решения оформлялись в виде постановлений Совета Министров[134]. В 1954 году на Отдел оборонной промышленности ЦК и Сектор среднего машиностроения возложили наблюдение за состоянием дел в научно-производственной части ядерно-оружейного комплекса. В конце 1950-х годов часть функций Министерства среднего машиностроения передается оборонному министерству и правительству. Так, в 1957 году из Министерства среднего машиностроения в Министерство обороны передается Главное управление комплектации с подчиненными ему центральными и войсковыми базами хранения ядерного оружия, организациями и воинскими частями, осуществлявшими приемку и эксплуатацию «изделий». В апреле 1958 года был образован Военный научно-технический комитет по атомному, водородному и ракетному оружию во главе с Н. С. Хрущевым. В апреле 1959 года создается 12-е главное управление Министерства обороны, которое подчинили главнокомандующему Ракетными войсками стратегического назначения. Оно выступало в роли заказчика ядерного оружия. Высшим органом отечественного ВПК стали Военно-промышленная комиссия Президиума Совета Министров СССР и Совет Обороны СССР. В итоге в СССР сложилась военно-экономическая система, при которой пошел процесс расширенного воспроизводства термоядерного оружия со всевозрастающей динамикой, к примеру, 200 ядерных боеприпасов в 1950-м и 1060 единиц и 1959 году. В конце концов, после Карибского кризиса соперничавшим странам, и прежде всего США, пришло понимание, что невозможно одержать победу в ядерной войне, итог которой всегда – взаимное уничтожение. К договору о запрещении ядерных испытаний в воздухе, космосе и под водой пришли к 1963 году. Тем не менее продолжали осуществлять и проработку подходов по некоторым данным к боевому применению ядерного оружия и сбор стратегических целей[135].

Таким образом, меры по обеспечению секретности стали применять с самого начала возобновления работ по атомной тематике в 1942 году и продолжили на самом ответственном этапе осуществления советского атомного проекта – от создания Специального комитета при ГКО до его ликвидации и образования Министерства среднего машиностроения, т. е. от начала создания и взрыва атомного заряда до взрыва советской водородной бомбы. Это был поистине самый трудный и героический этап. Неимоверными усилиями почти с нуля была создана целая отрасль – ядерный военно-промышленный комплекс с атомным арсеналом и надлежащим потенциалом. И это все создавалось в условиях соблюдения режима секретности. При этом роль разведывательной и контрразведывательной составляющей в деятельности проекта была весьма значимой и полностью оправданной. Это необходимо было делать, потому что, как отмечает в своих работах В. Н. Кузнецов, «несмотря на строгий режим секретности, было достаточно много фактов беспечного отношения к сохранению государственной тайны, и это вынуждало советские органы госбезопасности периодически рассматривать на совещаниях вопросы повышения бдительности. Сотрудники Министерства государственной безопасности (МГБ) СССР через своих оперативных работников и агентурную сеть выявляли и пресекали утерю документов и предотвращали утечку секретной информации с территории объектов. Они пристально следили не только за рядовыми гражданами, но и за учеными и руководителями всех уровней»[136]. В целом задача обеспечения секретности советского атомного проекта, т. е. сохранности государственной тайны, была решена, чего не скажешь, к примеру, про американский атомный проект.

Успех атомного советского проекта исследователи связывают с созданием Спецкомитета. Он был экстраординарным и чрезвычайным директивным органом, в деятельность которого не имели права вмешиваться какие-либо государственные органы управления (кроме ГКО и Совета Министров). Более того, он в пределах своей компетенции давал задания и поручения, обязательные к исполнению, любым министерствам и ведомствам и освобождался в определенной степени от наблюдения партийных инстанций. Независимость Спецкомитета от других властных инстанций обеспечивалась и жестким режимом секретности. Общую картину работ и их масштаб представляли лишь И. В. Сталин и Л. П. Берия. К числу осведомленных, видимо, также принадлежало еще несколько человек из числа администраторов и научных лидеров атомного проекта – Б. Л. Ванников, А. П. Завенягин, И. В. Курчатов, В. А. Махнев, М. Г. Первухин. Все остальные обладали ограниченной, фрагментарной информацией, непосредственно их касавшейся. Определенное исключение составляли лишь Н. А. Булганин, Н. А. Вознесенский и Г. М. Маленков, в разное время входившие в состав Спецкомитета, а также В. М. Молотов – в основном, в начале реализации атомного проекта. Но и они были не в курсе многих важных деталей. Такой порядок, с одной стороны, упрощал процедуру принятия стратегических решений, а с другой – затруднял учет их возможных последствий. В результате на Спецкомитет, на его «штабные» и исполнительные структуры ложилась огромная ответственность. Это обеспечивало централизацию процесса принятия стратегических решений, минимизировавшую процедуру предварительного согласования. В приоритете был геополитический выигрыш, любые другие нужды не имели значения. Форсирование – в ущерб гражданским отраслям[137]. Принятие чрезвычайных мер ускоряло решение проблем и развитие всего атомного проекта.

Защита государственных секретов является одной из основных функций государства в целом. Под защитой секретной государственной информации (государственной тайны) понимается набор определенных специфических методов, средств и мероприятий. Помимо методов, средств и мероприятий, должны быть определены объекты защиты, органы защиты и пользователи защищаемой информацией. Деятельность по защите секретной информации должна быть системной, носить целенаправленный характер и иметь вид непрерывного процесса. Под защитой понимается деятельность по предотвращению утраты и утечки секретной информации. Противодействуя утечке атомной информации, Спецкомитет, органы госбезопасности и режимно-секретные подразделения принимали меры оперативного организационного и технического характера. Особенно было важно придерживаться разработанных методов и принципов организации работы по защите государственной тайны и проводить работу в организационно-техническом плане.

Основным критерием при определении степени секретности считается наличие и содержание в конкретной информации государственной тайны и степень ущерба при ее разглашении. В целях обеспечения максимальной конспирации в отношении пользования секретными материалами Спецкомитет и его «объекты» исходили из основного организационного принципа обоснованности доступа: секретная информация и документы должны быть известны лишь тем, кому это необходимо знать, т. е. это обусловлено служебной необходимостью. К примеру, переписка подразделений Главка и объектов Спецкомитета должна была вестись по вопросам только их компетенции согласно положению об отделах. Она велась по вопросам получения информационного материала, подготовки материалов к заседаниям Спецкомитета и его комиссий, передачи поступивших документов на рассмотрение руководителей Спецкомитета и дальнейшего их прохождения, наблюдения за выполнением решений, продвижения того или иного вопроса и др. Лица, имеющие доступ и получающие секретную информацию и материалы, несли личную ответственность за использование данных. В этом случае принцип персональной ответственности выступает и как составная часть системы защиты информации. Здесь мы видим в действии принцип персональной ответственности, когда в случае разглашения секретных сведений ответственность несет не только организация в целом, но и конкретно носитель и получатель информации.

Об эффективности мер по сохранению тайны работ по урановой проблеме, предпринятых в СССР во время войны и послевоенный период, можно судить по конечным результатам. А результат оказался положительным. Эффективно работающую систему защиты государственной тайны в Советском Союзе пришлось разрабатывать и создавать еще в условиях Гражданской войны. Целостный вид она приобрела на рубеже 1920–1930 годов. Деятельность Спецкомитета (Министерства среднего машиностроения) и органов госбезопасности по защите атомных секретов не проходила в отрыве от деятельности государства. Через высшие партийные органы проходило и утверждалось все более или менее значимое, что было связано с защитой государственной и партийной тайны в масштабах всей страны. К примеру, в 1925 году ЦК ВКП(б) был утвержден «Перечень сведений, составляющих тайну и не подлежащих распространению в СССР в целях сохранения политико-экономических интересов СССР»; 2 января 1940 года утверждены «Инструкция по ведению секретных и мобилизационных работ и делопроизводства в учреждениях и предприятиях» и перечень к ней. В начале 1941 года была создана комиссия по разработке правил охраны государственной (военной и экономической) тайны в печати. 30 мая 1941 года на заседании Секретариата ЦК был представлен проект правил. Секретариат поручил Управлению пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) направить и запросить по проекту отзывы наркоматов обороны, Военно-морского флота, иностранных дел, внутренних дел и государственной безопасности и к 10 июня 1941 года представить проект в Секретариат ЦК с учетом внесенных поправок. По согласованию с ЦК ВКП(б) в 1944 году был введен в действие дополненный «Перечень сведений, составляющих военную и государственную тайну на военное время»; в 1945 году подготовлен «Перечень сведений, составляющих военную и государственную тайну на мирное время»; в 1947 году вышли указ Президиума ВС СССР «Об ответственности за разглашение государственной тайны и за утрату документов, содержащих государственную тайну», постановление Правительства СССР № 2009 от 8 июня «Об установлении перечня сведений, составляющих государственную тайну, разглашение которых карается по закону», «Перечень сведений, составляющих государственную тайну в области науки и техники», по разделам, разработанным АН СССР; в 1949 году – «Инструкция по обеспечению сохранности государственной тайны в учреждениях и на предприятиях СССР»; в 1953 году – «Перечень сведений, составляющих государственную тайну». Далее в 1958 году выходит постановление ЦК КПСС «О мерах по сохранению государственной тайны»; в 1959-м «Перечень сведений, составляющих государственную тайну», принята «Инструкция по обеспечению сохранности государственной тайны в учреждениях и на предприятиях СССР» и так далее. Нельзя также не отметить, что руководители Спецкомитета и атомных подразделений и объектов были одновременно членами высших органов партии – членами Политбюро, ЦК и, в общем, членами партии. И, как видно из сказанного выше, особое внимание в деятельности ЦК ВКП(б) – КПСС уделялось вопросам защиты государственной тайны в партийных и государственных органах, фактам разглашения информации военного, экономического, внешнеполитического и дипломатического характера, а в военное время – сообщениям с фронтов. Было бы совершенно неправильно противопоставлять государственную хозяйственную деятельность Спецкомитета и деятельность партии (партийного аппарата), а также противопоставлять жизнь и деятельность всего народа и «объектов» на закрытых территориях, как бы «элитных» и оторванных от жизни страны, как делают это ряд исследователей.

В силу своих служебных и функциональных обязанностей, для обеспечения защиты государственной тайны привлекались органы государственной безопасности НКВД – НКГБ, МВД – МГБ, на которые был возложен общий контроль за соблюдением режима секретности и защиты партийной и государственной тайны в стране. Работа по организации и функционированию системы защиты государственной тайны в атомном проекте и решения по данным вопросам были основополагающими и обязательными для исполнения не только в работе Главка, но и в государственных структурах власти и управления, а также во всех организациях и учреждениях страны, выполняющих задания по спецпроекту.

Обеспечение режима и секретности в атомном проекте велось на нескольких уровнях. Для поддержания секретности и охраны «атомных» объектов от «шпионажа, вражеской агентуры и предотвращению диверсий» в Наркомате государственной безопасности создается отдел «К», который, имея свой аппарат сотрудников и чекистских групп на местах, и осуществлял контрразведывательное сопровождение объектов атомной промышленности. Они проводили определенные контрразведывательные оперативные мероприятия по предотвращению утечки секретных сведений и вскрытию каналов утечки информации, проводили проверочные мероприятия в отношении кадров, охраняли ведущих ученых атомного проекта. В Первом главном управлении был создан Второй отдел – отдел охраны объектов и секретности. Он обеспечивал сохранность государственной тайны в ПГУ и подведомственных ему учреждениях и предприятиях. На режимных предприятиях создавались режимно-секретные подразделения, на которые возлагались функции обеспечения сохранности государственной тайны: организации и контроля секретных работ, хранения и учета секретной документации, оформления допусков на работников, ведение секретного делопроизводства и др. На атомных объектах общий контроль в данном направлении осуществляли уполномоченные Совета Министров СССР. Можно констатировать, что к концу 1920-х гг. в Советском Союзе сложилась и в дальнейшем функционировала устойчивая общегосударственная система защиты государственной тайны, как в центре, так и на местах, в том числе и на атомных «закрытых объектах» и в «атомных городах». Высшие органы партии и правительства направляли и контролировали через определенные государственные и партийные структуры работу как партии, так и государства в целом по обеспечению режима секретности и защите государственной тайны. Решения по данным вопросам принимались на самом высоком государственном и партийном уровне. Следует отметить, что система защиты государственной тайны атомного проекта формировалась и работала в рамках государственной системы защиты государственной тайны страны в целом.

Вопросы обеспечения режима и секретности на военных и объектах военно-промышленного комплекса в Советском государстве возникли еще во время Гражданской войны. Информация по данным объектам составляла военную тайну и входила в соответствующие статьи перечней сведений, не подлежащих разглашению. Выходили также отдельные документы. Так, 14 декабря 1924 года вышло постановление Совета Труда и Обороны СССР, по которому под угрозой уголовной ответственности воспрещалось производить фото- и киносъемку воинских частей, складов, зданий, крепостных сооружений, военных лагерей, портовых сооружений и боевых судов без специального на то разрешения Политического управления РККА и его уполномоченных органов. В этом же году понятие «военная тайна» расширили до понятия «государственная тайна» путем включения в нее сведений экономического и иного характера. В конце 1925 – начале 1926 года Реввоенсовет республики утвердил протокол межведомственного совещания о зашифровке дислокации военных заводов государственного управления военной промышленности. 13 августа 1926 года на заседании Секретариата ЦК ВКП(б) был рассмотрен проект директивы с разъяснениями по зашифровке военных заводов. В результате Секретариат ЦК ВКП(б) постановил «не возражать против предложения Уншлихта о директивах органам цензуры, а также зашифровке наименований заводов». Далее решение вопроса об оборонных предприятиях нашло отражение в постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) от 26 мая 1934 года «Об оборонных заводах», приказе наркома тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе «Об организации и порядке найма рабочих, служащих и ИТР на особо важных оборонных заводах», совместном приказе ОГПУ и Наркомата тяжелой промышленности «Об упорядочении и усилении охраны заводов военной промышленности», а также в положении «Об охране и режиме пропусков на заводах военной промышленности»[138], которыми руководствовались в деятельности по охране и обеспечению режима и секретности на оборонных объектах. 2 января 1940 года постановлением СНК СССР № 1-1сс были утверждены общегосударственная «Инструкция по ведению секретных и мобилизационных работ и делопроизводства в учреждениях и предприятиях» и Перечень к ней, а 10 июля 1940 года утверждены «Дополнение и изменения к “Перечню сведений, не подлежащих оглашению в открытой печати в целях охраны политических и экономических интересов СССР”», введенные в действие приказом Главлита № 20/с от 25 июля 1939 года. Так что в Советском государстве работа в данном направлении носила целенаправленный характер. Также немаловажное значение имело и то обстоятельство, что «на предприятиях военной промышленности необходима более высокая дисциплина и организация труда, чем в других отраслях. Это отчасти обуславливается секретностью и режимным характером работы»[139].

Руководство страны предполагало, что разведки иностранных государств будут стремиться получить информацию о работах по созданию ядерного оружия в СССР. Поэтому, наряду с решением многочисленных научно-технических, экономических и других вопросов, было необходимо осуществить ряд мер по обеспечению строгой секретности проводимых работ, не допустить проникновения агентуры противника на секретные атомные объекты, предупредить возможную утечку информации о дислокации, состоянии научных исследований и их результатах. Секретные атомные объекты начали создаваться еще в военное время. Так, в 1943 году создается научный центр по исследованию и организации работ по урану – Лаборатория № 2 Академии наук СССР, один из первых в стране атомных объектов. 10 марта распоряжением Академии наук СССР № 122 профессор И. В. Курчатов назначен начальником Лаборатории № 2[140]. И уже 11 марта И. В. Курчатов пишет заместителю председателя СНК СССР, наркому химической промышленности М. Г. Первухину записку об определении режима секретности работ по созданию циклотрона с предложением организации части работ по плану открытой тематики и абстрактных работах по физике в целях сокрытия возобновления работ по урану в военных целях[141]. 12 апреля 1943 года вице-президентом АН СССР академиком А. А. Байковым и секретарем Президиума АН СССР Н. Г. Брусевичем было подписано распоряжение № 121 по АН СССР «в соответствии с постановлением Государственного Комитета Обороны организовать Лабораторию № 2 Академии наук СССР»[142]. Организация получила легендированное название (ЛИПАН – Лаборатория измерительных приборов АН СССР). Наиболее известны его кодовые названия: Лаборатория измерительных приборов АН СССР или Лаборатория № 2 («двойка»). И. В. Курчатов был назначен именно начальником (а не директором) лаборатории, чтобы подчеркнуть особые условия и оборонные цели этого нового академического центра. Находясь формально в составе Академии наук, Лаборатория № 2 подчинялась наркому химической промышленности М. Г. Первухину, который должен был курировать работы от имени правительства. Она была переведена в Подмосковье, в район Покровское-Стрешнево. Соответственно сразу начали применяться меры по охране и режиме объекта, обеспечения секретности производимых работ и кадров. Объект был взят под охрану войсками НКГБ СССР. Первое распоряжение по режиму вышло в июне 1943 года. 4 августа 1943 года начальником Лаборатории № 2 АН СССР И. В Курчатовым в целях обеспечения режима сохранения государственной тайны принято распоряжение № 37 о режиме работы в помещениях Лаборатории № 2. В нем указывалось, что в комнаты лаборатории имеют право входить только научные сотрудники и уборщицы. Было указано, в какие комнаты какие именно сотрудники имеют право входить. Отмечено, что в комнаты лаборатории запрещен вход во время отсутствия в них научных сотрудников[143]. 23 августа 1944 года начальник Лаборатории № 2 АН СССР И. В. Курчатов пишет наркому химической промышленности М. Г. Первухину письмо об усилении охраны Лаборатории № 2. И. В. Курчатов просит ходатайствовать перед НКГБ СССР об открытии одного дополнительного поста спецохраны НКГБ СССР в Лаборатории № 2 АН СССР. Он отмечал, что охрана, осуществляемая четырьмя круглосуточными постами, недостаточна и не обеспечивает надлежащую безопасность[144].

Как видно, меры по соблюдению режима и секретности принимались, но не все шло так, как требовалось. На это были свои причины. Так, 5 марта 1945 года начальник 1-го Управления НКГБ СССР комиссар госбезопасности П. М. Фитин направляет наркому НКГБ СССР В. Н. Меркулову рапорт о неудовлетворительном состоянии работ по атомному проекту и нарушении режима секретности в Лаборатории № 2 АН СССР. В рапорте он отмечает, что добытые разведданные являются ценнейшим пособием для наших научно-исследовательских организаций. Указанные материалы направлялись в течение 1943–1944 гг. и по настоящее время для использования Лабораторией № 2 АН СССР. По мнению П. М. Фитина, их использование остается неудовлетворительным. Так, за 1944 год получены и переданы 117 наименований работ, на 86 из которых не получено никакого заключения. Он отмечал: «Существующая система передачи наших материалов в Лабораторию № 2 через НКХП не обеспечивает надлежащего контроля за их использованием, так как Лаборатория № 2 не входит в систему НКХП. По имеющимся у нас данным вопросы конспирации работ в Лаборатории № 2 находятся не в надлежащем состоянии. Многие сотрудники Академии наук, не имеющие прямого отношения к этой лаборатории, осведомлены о характере ее работ и личном составе работающих в ней»[145]. Далее П. М. Фитин подчеркивал, что в капиталистических странах к атомным работам привлекаются первоклассные специалисты, большие средства, особое внимание уделяется вопросам конспирации и организационным вопросам и т. д. В этих странах данное дело поручено видным государственным и военным деятелям. Актуальность проблемы и значительное отставание в работе наших научно-исследовательских организаций диктует необходимость принятия решительных мер к реорганизации дела. В связи с этим П. М. Фитин считал целесообразным поставить следующие вопросы: ходатайствовать о создании специального органа (по типу Совета по радиолокации при ГКО СССР) для руководства всем делом по разработке и решению проблемы урана, а также в целях обеспечения строжайшей конспирации вокруг всех работ по проблеме урана, добиться перенесения центра работ из Москвы в какой-либо изолированный район страны. Темпы развития работ в Лаборатории № 2 АН СССР и реализация сведений, по данным разведывательных материалов, и опыта работ английских и американских ученых продолжали оставаться, на взгляд НКГБ СССР, неудовлетворительными. Отметив негативную оценку хода работ в Лаборатории № 2, П. М. Фитин также указал на нарушения режима секретности. По мере продвижения работ по атомному проекту в Лаборатории № 2 АН СССР все насущнее вставала необходимость создания особой научно-исследовательской организации, предназначенной для конструирования и разработки атомной бомбы[146]. 20 августа 1945 года создается Специальный комитет ГКО СССР (Спецкомитет)[147]. Было много проблем, так как организация надлежащей охраны и секретности на объектах Спецкомитета, которому они были переданы из различных ведомств, требовала немалых усилий. Сразу же обнаружились существенные недостатки и нарушения. Так, 27 октября 1945 года заместитель наркома химической промышленности А. Г. Касаткин направляет председателю Спецкомитета при СНК СССР Л. П. Берии докладную записку о результатах командировки на Чирчикский электрохимический комбинат, в которой отмечал, что комбинат начал работу по производству тяжелой воды в заданный срок, но столкнулся с проблемами технического характера, и сообщил о принятии организационных и технических мер. Было выявлено также отсутствие надлежащей охраны и соблюдения режима секретности. Он отметил, что намечено проведение ряда мероприятий, предусматривающих расстановку постов охраны, порядок транспортировки и хранения продуктов, а также тщательно проверен личный состав. Но, как далее отмечал А. Г. Касаткин, принятые меры недостаточны, и поэтому необходимо установить на комбинате войсковую охрану НКВД, как это имеет место на ряде особорежимных заводов Наркомхимпрома. Далее А. Г. Касаткиным был предложен ряд мероприятий, отмечены имеющиеся проблемы и требуемая помощь по расширению производства тяжелой воды и представлен проект постановления СНК СССР по данному вопросу[148]. Далее все эти мероприятия были оформлены приказами по наркомату. Наводится порядок, и ужесточаются меры по обеспечению режима и секретности на наиболее значимых объектах. К примеру, в октябре 1945 года устанавливается контроль за передвижением сотрудников внутри помещений в Лаборатории № 2 АН СССР. Распоряжением № 234 по Лаборатории № 2 вводятся удостоверения для сотрудников. Сотрудники лаборатории допускались только в те секторы, которые были указаны в удостоверении. Например, допуск в спецлабораторию производился по удостоверениям со штампом «Якорь», доступ в палатку И. В. Курчатова – с отметкой пятиконечной звезды и т. д.[149]

Для создания атомной бомбы требовалось создать фактически новую отрасль промышленности. Необходимо было строить и организовывать новые предприятия, научно-исследовательские институты, лаборатории и др. объекты. Для этого следовало определить места строительства с учетом многих специфических требований, связанных с технологиями и безопасностью производств, военным и географическим фактором, обеспечением инфраструктурой, кадрами, соблюдением режима охраны и обеспечением секретности, контрразведывательной деятельностью. Эти вопросы решались на самом высоком уровне. Так, 30 ноября 1945 г. состоялось заседание Специального комитета при СНК СССР, на котором, наряду с другими, рассматривался вопрос о месте строительства номерных атомных заводов № 813 и 817. Было решено строительство завода № 817 осуществить на площадке «Т» (Южный берег озера Кызыл-Таш, Челябинская обл.); строительство завода № 813 – на площадке строительства завода № 261 НКАП. На этом совещании были приняты предложенные мероприятия по организации строительства данных заводов и проект постановления СНК СССР[150]. 1 декабря 1945 года приняты постановления СНК СССР № 3007-892сс и № 3008-89Зсс/оп «О месте строительства заводов № 813 и № 817»[151]. Было решено передать из Наркомата авиационной промышленности в ПГУ при СНК СССР завод № 261, на базе которого начать строительство завода № 813 (Новоуральск, Уральский электромеханический завод, первый директор – А. И. Чурин) для разделения изотопов урана газодиффузионным методом (для обогащения урана). Проектирование основных объектов осуществлялось ГСПИ-11 (А. И. Гутов), научное руководство – И. К. Кикоин (Лаборатория № 2). Так были определены площадки под строительство завода № 813 и первого реакторного завода, которому присваивался номер 817 (База-10). Для строительства реакторного завода был выбран район на севере Челябинской области, в пяти километрах от города Кыштыма, между городами Кыштым и Касли. Это место обладало наличием достаточного количества воды, которая была необходима для охлаждения активной зоны атомного реактора. Заводы специально должны были располагаться вдали от границ государства и от городов с большим количеством населения, но в то же время и близ двух промышленных центров – Челябинска и Свердловска – с крупными заводами и мощными строительными организациями. Также было важно, что через Кыштым проходила железная дорога. Для строительств заводов были организованы Управления строительств № 859 и 865 для сооружения соответственно плутониевого завода № 817 в Челябинской области и завода № 813 по обогащению урана в Свердловской области. Постепенно вокруг строительства завода № 813 началось строительство Свердловска-44, а в нескольких километрах от завода № 817 – Челябинска-40. Данные постановления положили начало созданию атомной промышленности на Урале и в целом в стране.

Для обеспечения режима и секретности, оказания оперативной помощи руководителям объектов и ведения оперативного контроля за атомным проектом был введен институт уполномоченных Совнаркома (Совета Министров) на атомных объектах. По поручению Спецкомитета в тандеме с руководителями подведомственных объектов они обязывались решать вопросы укомплектования их руководящими административно-хозяйственными и научными работниками, инженерами, конструкторами и рабочими, следили на местах за обучением кадров, за соответствием работников занимаемым должностям и в целом за «улучшением кадровой работы». Справки уполномоченных на руководителей и иных участников атомного проекта, предоставляемые Л. П. Берии, становились основанием для кадровых перестановок[152].

Кратко осветим мероприятия, связанные с этим. В целях оказания помощи в организации работ по атомной программе, усиления ответственности и контроля за выполняемыми работами по строительству и функционированию атомных объектов и созданию атомной бомбы 8 марта 1946 года было принято постановление СНК СССР № 523-215сс «Об уполномоченных Совнаркома Союза ССР при важнейших научно-исследовательских институтах и лабораториях». В задачи уполномоченных входили оказание институтам и лабораториям помощи в укреплении и развитии их научно-технической базы, контроль за своевременным выполнением институтами, лабораториями, предприятиями задания правительства, обеспечение охраны (сооружений, научных документов, оборудования и имущества), проведение необходимых мер, обеспечивающих секретность научно-исследовательских и производственных работ и защиту институтов, лабораторий, предприятий от шпионажа, диверсий и агентурного проникновения. На должности уполномоченных назначались генералы и офицеры (как правило, полковники) МВД и госбезопасности с переводом в действующий резерв указанных ведомств. Они утверждались Л. П. Берией. Таким образом, это была надведомственная надзорная «вертикаль»[153]. Постановление СНК СССР обязывало уполномоченных СНК СССР в 10-дневный срок представить в СНК СССР мероприятия по организации охраны соответствующих институтов и лабораторий, а также свои предложения о штатах охраны и сотрудников. Первыми уполномоченными были утверждены: А. Н. Бабкин – Институт физических проблем АН СССР (директор – академик Капица), Н. И. Павлов – Лаборатория № 2 (директор – академик Курчатов), Ф. П. Малышев – Физический институт АН СССР (директор – академик Вавилов), В. П. Поляков – Физико-технический институт АН СССР (директор – академик Иоффе), Л. С. Боценюк – Радиевый институт АН СССР (директор – академик Хлопин), М. А. Андреев – Лаборатория № 3 АН СССР (начальник – академик Алиханов)[154]. В развитие предшествующего постановления СНК СССР № 523-315сс «Об уполномоченных Совнаркома Союза ССР при важнейших научно-исследовательских институтах и лабораториях» по уполномоченным от 8 марта 1946 года и в связи с образованием министерств 20 апреля 1946 года было принято постановление Совета Министров СССР № 893-375с «Об уполномоченных Совета Министров СССР при важнейших научно-исследовательских институтах и лабораториях АН СССР». Уполномоченные Совета Министров СССР назначались в Институте физических проблем, Физическом институте им. Лебедева, Физико-техническом институте, Радиевом институте, Лаборатории № 2, Лаборатории № 3. Уполномоченные назначались из числа генералов и офицеров МВД СССР и МГБ СССР, они оставлялись в действующем резерве этих министерств со всеми генеральскими и офицерскими правами (выслуга лет, продвижение в званиях и др.). За уполномоченными закреплялись легковые автомобили. Также этим постановлением были утверждены штаты уполномоченных (1 старший помощник и 1 помощник) и определены «Мероприятия по охране важнейших научно-исследовательских институтов и лабораторий Академии наук СССР». Этим документом определялась и вводилась комендатура охраны, которая подчинялась непосредственно уполномоченным Совета Министров СССР при указанных институтах и лабораториях. Содержание охраны осуществлялось за счет численности войск МВД СССР по охране особо важных предприятий промышленности и Управления охраны № 2 МГБ СССР. Личный состав закреплялся за соответствующими объектами на срок не менее 2 лет. Комендатура охраны организовывалась в соответствии с особыми условиями институтов и лабораторий. Охрана НИИ и лабораторий осуществлялась по единому Положению по охране особо важных предприятий промышленности и инструкциям, разрабатываемым Управлением войск МВД СССР и Управлением охраны № 2 МГБ СССР совместно с уполномоченными СМ СССР при этих институтах и лабораториях. Комплектование охраны осуществлялось из особо проверенных лиц сержантского и рядового состава сверхсрочной службы Управления войск МВД СССР по охране особо важных предприятий промышленности, а Лаборатории № 2 – Управления охраны № 2 МГБ СССР. Личный состав назначался соответственно приказами МВД и МГБ и передавался на довольствие МВД СССР, вооружался пистолетами и должен был нести службу в гражданской одежде, за исключением Лаборатории № 2, где внешняя охрана вооружалась винтовками. Организация службы и контроль осуществлялись специально созданным в МВД СССР отделением по охране особо важных предприятий промышленности, а по Лаборатории № 2 – Управлением охраны № 2 МГБ СССР. Снабжение личного состава охраны обмундированием, продовольствием и вооружением осуществлялось по нормам Управления войск МВД СССР по охране особо важных предприятий промышленности и Управления охраны № 2 МГБ СССР. Заработная плата устанавливалась применительно к офицерскому, сержантскому и рядовому составу сверхсрочной службы войск МВД по охране особо важных предприятий промышленности, а для охраны Лаборатории № 2 оставалась на существующем уровне. Штаты охраны устанавливались в количестве от 17 до 22 человек, а по Лаборатории № 2 состояли из коменданта, дежурного коменданта и 120 вахтеров (постовых). Личный состав охраны зачислялся в резерв МВД с сохранением всех прав (выслуга лет, продвижение в званиях и др.)[155]. В связи с увеличением количества атомных объектов 19 апреля 1947 года Л. П. Берия направляет письмо И. В. Сталину, где выходит с предложением о назначении уполномоченных на шестнадцать важнейших объектов с представлением на рассмотрение проекта постановления Совета Министров СССР «О дополнительном назначении уполномоченных Совета Министров при важнейших институтах, конструкторских бюро, предприятиях и строительствах, связанных с работой по использованию атомной энергии»[156]. В результате 21 апреля 1947 года было принято постановление Совета Министров СССР № 1095-31бсс/оп «О дополнительном назначении уполномоченных Совета Министров при важнейших институтах, лабораториях, конструкторских бюро, предприятиях и строительствах, выполняющих специальные задания». В дополнение к шести институтам и лабораториям (по постановлению 8 марта 1946 года) были утверждены уполномоченные при Совете Министров СССР на строительстве заводов № 817, 813, 12 Первого главного управления, комбината № 6 Первого главного управления, в Горной станции Первого главного управления, в ГСПИ № 11 Первого главного управления, в Институте химического машиностроения Министерства машиностроении и приборостроения, на заводе «А» Министерства цветной металлургии, в Харьковском физико-техническом институте при АН УССР, Институтах «А» и «Г» МВД СССР, в конструкторском бюро № 11 и Радиационной лаборатории АМН СССР, ОКБ завода «Электросила» Министерства электропромышленности, Институте химической физики АН СССР, ОКБ «Гидропресс» Министерства тяжелого машиностроения. Н. С. Сазыкина утвердили помощником заместителя председателя Совета Министров СССР по уполномоченным СМ СССР с группой по штату 3–5 человек в составе секретариата Спецкомитета при Совете Министров СССР. Уполномоченные назначались только на выполнение специальных задач. Объекты, где назначались уполномоченные, должны были взять под охрану войска МВД, организовать комендатуры и охрану, для чего разрешалось увеличить численность войск МВД по охране особо важных объектов на 500 человек. Дополнительно назначенные уполномоченные были из числа генералов и офицеров МВД и МГБ СССР, они оставлялись в действующем резерве этих министерств со всеми генеральскими и офицерскими правами (выслуга лет, продвижение в званиях и др.). За уполномоченными и их заместителями закреплялись легковые автомобили, для чего Министерству автомобильной промышленности предлагалось выделить 15 автомобилей БМВ и «Виллис». Ведомства должны были предоставить необходимые служебно-бытовые помещения для размещения личного состава спецкомендатур[157].

Далее, 19 июня 1948 года, на заседании Специального комитета при Совете Министров СССР снова было принято решение о дополнительном назначении уполномоченных Совета Министров при важнейших объектах, ведущих специальное строительство, а затем 26 июня 1948 года принято постановление Совета Министров СССР № 2288-948сс/оп «О дополнительном назначении уполномоченных СМ СССР при важнейших научно-исследовательских институтах, предприятиях и строительствах, выполняющих специальные задания»[158], на котором были утверждены уполномоченные на восьми объектах. Все исполнители на объектах обязаны были давать исчерпывающую информацию о ходе работ руководству ПГУ. Согласно установленному порядку «уполномоченные» не вмешивались в оперативное управление. Это был сугубо контрольный орган, призванный информировать высшее руководство атомного проекта в лице Л. П. Берии, если что-то шло не так, как планировалось, и в случае необходимости «нажимать» на «смежников». Уполномоченные имели право инициировать санкции за невыполнение любых заданий, за «несвоевременное» принятие необходимых мер, «разбазаривание» выделенных ресурсов и т. д. При таком порядке ведомственные соображения, интересы «своих» предприятий, личные предпочтения и т. д. отходили на второй план. Как правило, уполномоченных ориентировали, на что можно обратить особое внимание. Однако часто они действовали по собственной инициативе. Но в любом случае механизмы проверки исполнения принятых решений и устранения выявленных «недочетов» были одинаковы. Круг функций уполномоченных был весьма широк. С одной стороны, начиная с охраны объекта им вменялось в обязанность оказывать всестороннюю помощь предприятиям и организациям, к которым они прикреплялись. В случае недопонимания кем-либо из руководителей важности задач, возложенных на организацию, уполномоченные были обязаны «незамедлительно» принимать меры. С другой стороны, они должны были контролировать своевременное выполнение заданий правительства, направляя высшему руководству проекта независимую информацию о работе подведомственных им предприятий. Вместе со скрупулезной статистикой и финансовой отчетностью это помогало Спецкомитету реально оценить динамично меняющуюся ситуацию и своевременно принимать обоснованные решения[159]. Некоторые исследователи отмечают негативное усердие уполномоченного Совета Министров СССР на заводе № 817 генерал-лейтенанта И. М. Ткаченко и приводят ряд примеров. Нам не хочется давать анализ действиям именно И. М. Ткаченко, где он был не прав, и наоборот. Без нарушений и проступков, с одной стороны, и перегибов, с другой, не обходилось. В первую очередь уполномоченные контролировали выполнение заданий правительства по исполнению атомного проекта, докладывая о положении дел руководству Спецкомитета, при этом непосредственно подчинялись Л. П. Берии как заместителю председателя Совета Министров СССР. Уполномоченные должны были докладывать о любых нарушениях режима и ликвидации условий возможной утечки информации о строительстве и функционировании объектов атомной промышленности и других нарушениях. Обладая собственной информацией о состоянии дел, они имели право инициировать как санкции, так и поощрения. Они выполняли общегосударственную функцию, когда интересы отдельных организаций и предприятий не должны были входить в противоречие и ставиться выше общегосударственных задач. При таком порядке более оперативно выявлялись недостатки и слабые звенья, в том числе и при решении вопросов обеспечения секретности и режима на атомных объектах. Главным было то, что решалась и была выполнена основная задача. В целом, на наш взгляд, хочется отметить, что введение института уполномоченных было вызвано необходимостью и на определенном этапе сыграло свою положительную роль. Непосредственное руководство уполномоченными осуществлял помощник Берии генерал-лейтенант Н. С. Сазыкин. Для координации их деятельности в аппарате Спецкомитета была образована специальная группа[160]. Институт уполномоченных был упразднен после выполнения им своей миссии и перехода атомного проекта на следующий этап развития.

К 1946 году стало понятно, что для практического изготовления атомной бомбы необходим отдельный научный центр с собственным производством. 14 декабря 1945 года состоялось заседание Специального комитета при СНК СССР, на котором рассматривался вопрос «Об организации Конструкторского бюро № 5» (это предварительное, в дальнейшем не принятое, наименование КБ-11). Во исполнение решения Спецкомитета Б. Л. Ванникову, Н. Д. Яковлеву, А. П. Завенягину, П. Н. Горемыкину, Ю. Б. Харитону и П. Я. Мешику поручалось в 10-дневный срок представить предложение о месте размещения КБ-5[161]. Так с конца 1945 года начался поиск места для размещения секретного конструкторского бюро. Дислокация данного объекта должна была отвечать ряду особых требований и условий. Это место должно быть максимально «неприметным» и находиться в малонаселенном, укрытом от посторонних глаз районе страны, поскольку предполагалось проведение сверхсекретных работ. Но оно также не должно находиться в совсем уж далекой глуши. Это увеличило бы расходы на обеспечение связи с Москвой, научными учреждениями столицы, центрами снабжения. Для проводимых работ требовалась достаточно обширная территория, так как предстояло строительство полигонов, специальных площадок и т. п. Должны быть начальная материально-техническая база и энергетические мощности, поскольку начинать подобное дело с нуля также было невозможно. Была нужна территория, желательно в лесном массиве, расположенном не очень далеко от столицы, и с элементами индустриального производства. Б. Л. Ванников поручил среди ряда предполагаемых мест обследовать завод № 550, расположенный в поселке Саров. 2 января 1946 года завод № 550 в поселке Саров был осмотрен, но никаких решений принято не было. Затем были предложены и обследованы другие возможные места в Московской (г. Красноармейск, Софринский полигон) и соседних областях, но все они по тем или иным причинам не подходили для размещения «объекта». Об этом было доложено Б. Л. Ванникову. Имея ранее представленную информацию по заводу № 550, он поручил Ю. Б. Харитону и П. М. Зернову (будущим руководителям объекта) осмотреть это предприятие еще раз и определиться с местом для строительства КБ-11. 17 января 1946 года в докладе Первого главного управления «О состоянии работ по получению и использованию атомной энергии» И. В. Сталину доложено: «Учитывая особую секретность работ, решено организовать для конструирования атомной бомбы специальное Конструкторское бюро с необходимыми лабораториями и экспериментальными мастерскими в удаленном, изолированном месте. Для размещения этого бюро намечен бывший завод производства боеприпасов (№ 550) в Мордовской АССР в бывшем Саровском монастыре (в 75 км от железнодорожной станции Шатки, юго-восточнее Арзамаса), окруженном лесными заповедниками, что позволит организовать надежную изоляцию работ»[162]. Всего в поселке было около 60 зданий, из них занято под жилье около 30 (6700 квадратных метров), что составляло примерно 3 квадратных метра на одного жителя. В 1939 году на Саровском машиностроительном заводе работали 979 человек, кроме того, насчитывалось 400 человек сезонных строительных рабочих. Общая численность населения поселка Саров несколько превышала 2000 человек[163]. 9 апреля 1946 года принимается постановление Совета Министров СССР № 805-327сс «Вопросы Лаборатории № 2»[164]. Было принято решение Спецкомитета при Совете Министров СССР о реорганизации сектора № 6 Лаборатории № 2 АН СССР в Конструкторское бюро при Лаборатории № 2 АН СССР по разработке конструкции и изготовлению атомной бомбы и о переименовании в Конструкторское бюро № 11 при Лаборатории № 2 Академии наук СССР. Так в лесном районе площадью несколько десятков квадратных километров, вблизи Саровской обители на юге Горьковской области, на границе с Мордовией в поселке (старинном городе) Сарове, на базе машиностроительного завода № 550 Министерства сельскохозяйственного машиностроения СССР, началось строительство научно-исследовательского и производственного комплекса и жилья. Оно получило кодовое легендированное наименование и шифр: филиал Лаборатории № 2 АН СССР, специальное Конструкторское бюро-11 «по разработке конструкций и изготовлению опытных образцов реактивных двигателей». Этим термином из-за высокого уровня секретности даже в закрытой документации именовались работы по созданию атомного оружия в КБ-11. В КБ-11 разрешалось, помимо научно-конструкторских подразделений и опытного завода, иметь дополнительно в своем составе 10 научно-экспериментальных лабораторий. Для проведения всех строительных работ в поселке была создана специальная организация – Стройуправление № 880 МВД СССР.

5 апреля 1946 года председатель Спецкомитета Л. П. Берия представил на утверждение И. В. Сталину титульный список будущих атомных объектов. Список был исполнен всего в одном экземпляре и имел гриф «совершенно секретно». Из соображений безопасности и секретности все десять предприятий по производству оружейного плутония и высокообогащенного урана, серийному выпуску ядерных боеприпасов предлагалось разместить на территории Российской Федерации, причем восемь из них – на Урале и в Сибири. При выборе места для размещения промплощадок большое внимание также уделялось вопросу их маскировки и необнаружения с воздуха, а также наибольшего исключения информированности местного населения об объектах[165]. Для этого необходимо было применять и «непопулярные и исключительные меры», такие как создание закрытых зон и отселение из них местных жителей. В целях конспирации могли меняться и административно-территориальные наименования. Это было вообще не только большой затратной экономической и организационно-административной, но и моральной проблемой. Но это было вызвано необходимостью и являлось вынужденной мерой.

В связи с решениями Совета Министров СССР от 9 апреля 1946 года о подготовке, сроках строительства и пуске атомных объектов (заводов № 817 и № 813) необходимо было выработать общие подходы к организации обеспечения секретности и режима на объектах атомного проекта. Для этого 17 апреля 1946 года Б. Л. Ванников в письме на имя Л. П. Берии предложил создать межведомственную комиссию из представителей Министерства внутренних дел (МВД) СССР и Первого главного управления при Совете Министров СССР для выработки рекомендаций по установлению особого режима в местах расположения заводов[166]. В ходе работы комиссии было разработано «Положение о режиме и охране особо важных предприятий Первого главного управления при Совете Министров СССР с режимной зоной», утвержденное министрами внутренних дел и государственной безопасности СССР С. Н. Кругловым и В. С. Абакумовым и начальником Первого главного управления Б. Л. Ванниковым. В соответствии с положением для выполнения функций по всем видам снабжения были созданы представительства предприятий и управлений строительств, расположенные за пределами режимных зон. Для связи с этими представительствами на объектах назначены соответствующие должностные лица. Положением предписано не реже одного раза в 2 месяца тщательно проверять состояние секретности, совершенно секретного делопроизводства, хранения и размножения документов во всех отделах, лабораториях и заводах. В результате проверок предписывалось составлять акты о требующих срочного устранения выявленных недочетах в работе, периодически проверять рабочие места инженеров, конструкторов в различное время суток, ежемесячно производить проверку хранения и учета спецметаллов и активных веществ, и изделий из них, контролировать хранение, учет и нормы загрузок взрывчатых материалов и изделий из них, требуя строгого соблюдения инструкций. На предприятиях создавались организационно-административные отделы с непосредственным подчинением руководству объектов, на которые были возложены функции по руководству и контролю работы советских учреждений близлежащих населенных пунктов. Выезд работников по служебным делам за пределы режимных зон был сведен к минимуму. Использование отпусков с выездом за зону для всех лиц, работающих на строительстве и объекте и проживающих в зоне, в том числе и для военнослужащих, несущих службу по охране объектов, были запрещены, кроме случаев крайне необходимого санаторно-курортного лечения при наличии соответствующего врачебного заключения. Выезды по семейным обстоятельствам разрешались в особо исключительных случаях (смерть ближайших родственников, оказание немедленной или особо квалифицированной медицинской помощи, стихийное бедствие). Каждый случай выезда должен сопровождаться представлением официальных документов и справок, подтверждающих необходимость выезда работника. В радиусе глубиною до 20–25 км от закрытых зон устанавливался паспортный режим. Служащих и рабочих, работающих в режимных зонах, но живущих за их пределами, переселяли в зоны с предоставлением жилплощади[167]. Так «все производственные единицы считались объектами. В пространстве проекта действовали конспиративные склады, конторы и квартиры, через которые шла переадресовка и переотправка грузов, предназначенных для Первого главного управления или которые выполняли функцию промежуточного звена при отправке работников на объект»[168]. Подлежали охране и здания Главка – Первого главного управления (ПГУ). Охрана здания ПГУ осуществлялась в соответствии с распоряжением СМ СССР от 3 июля 1946 года № 8235-рс вахтерской охраной, укомплектованной вольнонаемными работниками в количестве 65 человек[169]. На заседании Специального комитета при Совете Министров СССР 7 августа 1946 года снова рассматривался вопрос «Об охране специальных объектов», связанный с численностью войск МВД СССР, имея в виду, что комплектование охраны специальных объектов Министерства внутренних дел должно производиться за счет пропорционального сокращения численности войск МВД СССР на охране объектов промышленности и транспорта[170]. Далее, 9 августа 1946 года Совет Министров СССР принимает постановление № 1736-755сс «Об охране специальных объектов». По данному постановлению Министерству внутренних дел СССР предписывалось с 1 сентября 1946 года принять под охрану внутренних войск МВД СССР объекты Первого главного управления при Совете Министров СССР (ПГУ) и Министерства цветной металлургии (Минцветмет): Научно-исследовательский институт № 9 ПГУ, Государственный союзный проектный институт № 11 ПГУ, Комбинат № 6 ПГУ, Государственный институт по проектированию промышленности редких металлов Минцветмета. Предписывалось усилить войсковую охрану на строительствах заводов № 813 и № 817 ПГУ, обеспечить сопровождение спецпродукции предприятий Первого главного управления при ее перевозке. Руководству ПГУ, Минцветмета и перечисленных организаций предписывалось обеспечить войсковую охрану необходимыми служебными помещениями, а строительство заводов № 813 и № 817 – и бытовыми помещениями. Госплан СССР обязали предусмотреть в квартальных планах выделение Министерству внутренних дел СССР автотранспорта в количествах, обеспечивающих перевозку войсковых караулов и их хозяйственное обслуживание[171]. Тем временем в течение 1946 года в СССР шло создание новых центров атомной науки и техники, таких, как Физико-энергетический институт (ФЭИ) в г. Обнинске (Калужская обл.), Институт атомных реакторов в г. Димитровграде (Ульяновская обл.), собственных высших учебных заведений (МИФИ). Большинство «атомных городов» проектировались Ленинградским институтом комплексного проектирования.

28 января 1947 года состоялось заседание Специального комитета при Совете Министров СССР, на котором, наряду с другими, рассматривались вопросы по КБ-11 (которое стало именоваться объект № 550), «О мерах обеспечения охраны объекта № 550»[172]. Не позднее 17 февраля Л. П. Берия направляет И. В. Сталину письмо с представлением на рассмотрение проекта постановления Совета Министров СССР «О мерах обеспечения охраны объекта № 550». Проектом было намечено отнести КБ-11 к особо режимным предприятиям и установить режимную зону этого объекта на площади до 215 кв. км, возложить охрану на войска МВД СССР, расширить границу Мордовского заповедника, МВД СССР и МГБ СССР совместно внести предложения об отселении из режимной зоны лиц, которые по условиям режима не могут быть оставлены в этой зоне, выделить 1400 человек рядового и сержантского состава для несения службы по охране объекта № 550[173]. 17 февраля 1947 года принимается постановление Совета Министров СССР № 297-130сс/оп «О мерах обеспечения охраны объекта № 550». Данным постановлением КБ-11 отнесено к особо режимным предприятиям и установлена режимная зона на площади до 215 кв. км. Охрану объекта возложили на войска МВД СССР, назначили начальника и заместителя начальника охраны объекта и режимной зоны. МВД СССР обязали принять под охрану зону первой очереди к 1 мая 1947 года. Было приято решение открыть в поселке Саров городское отделение МВД с непосредственным подчинением МВД СССР, установить военизированную пожарную охрану и организовать фельдъегерскую связь на объекте № 550 с 20 февраля 1947 года. С целью обеспечения секретности также было приято решение удалить из лагерей строительства контингент, осужденный по ст. 58 и на сроки менее 5 лет, и впредь не допускать направления на строительство перечисленных категорий, пересмотреть состав военизированной охраны лагерей и исключить из состава находившихся в плену и окружении, переведя их в другие места службы. МГБ СССР было предложено в феврале 1947 года проверить состав вольнонаемных строительства и провести оформление всего вольнонаемного состава через допуск. МГБ СССР обязывалось усилить оперативную работу на объекте № 550 и в районах Мордовской АССР и Горьковской области, примыкающих к границам режимной зоны. МВД СССР поручалось подготовить к принятию и размещению 1400 человек рядового и сержантского состава 1925–1927 годов рождения для несения службы по охране объекта № 550. Совету Министров РСФСР предлагалось установить новую границу Мордовского заповедника и новые границы Мордовской АССР и Горьковской области и совместно с МВД СССР и МГБ СССР внести предложения об отселении из режимной зоны лиц, которые по условиям режима не могут быть оставлены в этой зоне. Первому главному управлению при Совете Министров СССР и КБ-11 предписано установить строгий режим охраны, пропускной режим, допусков на работу, въезда и выезда по служебным делам и личным мотивам родственников и членов семей работающих на объекте. МГБ СССР, МВД СССР, Первому главному управлению при Совете Министров СССР и КБ-11 предложено разработать и утвердить Положение о режиме и охране объекта № 550 и режимной зоне. На сотрудников МГБ СССР и МВД СССР были распространены льготы и нормы снабжения, как и для сотрудников объекта[174]. В связи с принятием вышеуказанных постановлений Совета Министров СССР в Первом главном управлении при Совете Министров СССР было утверждено «Временное положение по режиму и охране объекта № 550». Согласно этому документу начальнику КБ-11 в целях установления твердой дисциплины среди всего населения в части выполнения требований секретности предоставлялись дисциплинарные права командира дивизии. Для обеспечения секретности проводились широкие административные и режимно-секретные мероприятия. Саров исчез с географических карт, был изъят из административного подчинения Мордовской АССР и исключен из всех учетных материалов. С того момента он стал лишь ведомственным жилищным фондом КБ-11 и СУ-880. В дальнейшем засекреченный город сменил ряд кодовых названий: в закрытых документах он именовался Горький-130, Арзамас-75, Арзамас-16, в постсоветское время – город Кремлев, затем Саров. Наиболее известное из них – «Арзамас-16».

«Нестандартная ситуация» сложилась в отношении установления охраны здания Первого главного управления, которое охранялось в соответствии с распоряжением Совета Министров СССР от 3 июля 1946 года № 8235-рс вахтерской охраной, укомплектованной вольнонаемными работниками. По мнению заместителя начальника Первого главного управления А. П. Завенягина, вахтерская охрана не обеспечивала надлежащую охрану секретной документации, допуская серьезные нарушения дисциплины. В письме на имя Л. П. Берии от 8 марта 1947 года он предложил возложить обязанность по охране здания на МГБ СССР и приложил к письму проект постановления Совета Министров СССР. Но министр госбезопасности В. С. Абакумов считал невозможным принять на себя такую обязанность. Содержание этого письма было предметом межведомственного спора между МГБ, МВД и Госпланом СССР. 24 марта на имя Л. П. Берии поступило письмо № у-46Зсс заместителя председателя Госплана СССР Н. А. Борисова, который предложил охрану здания Первого главного управления возложить на МВД СССР, т. к. МГБ СССР охраняет только здания Совета Министров СССР и ЦК ВКП(б). Л. П. Берия согласился с предложением Н. А. Борисова и 25 марта 1947 года подписал распоряжение Совета Министров СССР № 2919-рс, в котором обязал МВД СССР принять под охрану здание Первого главного управления, для чего потребовал выделить необходимое количество личного состава[175].

Холодная война набирала силу, на Западе не только вынашивались, но и уже были разработаны планы нападения на СССР с применением атомного оружия, которого у Советского Союза еще не было. Его разработка в СССР оставалась тайной для противника. Необходимо было, чтобы она сохранялась как минимум до создания своей атомной бомбы. Нужно было выиграть время, для того чтобы не спровоцировать США нанести превентивный удар по нашим, пока только еще строящимся, атомным заводам, НИИ и лабораториям, не дать возможность СССР создать атомное оружие и тем самым продлить собственную монополию на обладание им. Думается, что вопрос сохранения «атомной тайны», наряду с другими, был наиболее важным мотивом ужесточения мер соблюдения секретности и выхода 9 июня 1947 года Указа Президиума Верховного Совета СССР «Об ответственности за разглашение государственной тайны и утрату документов, содержащих государственную тайну». Указом устанавливалась уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок от 8 до 12 лет, в том числе за разглашение любых сведений относительно атомных разработок. В целях усиления ответственности за разглашение государственной тайны постановлением Совета Министров СССР от 8 июня 1947 года № 2009 установлен «Перечень сведений, составляющих государственную тайну, разглашение которых карается по закону». ЦК ВКП(б) требовал от партийных комитетов всех уровней и партийных организаций усиления работы по воспитанию у коммунистов революционной бдительности, непримиримости к людям, беспечно относящимся к сохранению государственной тайны и к сохранности секретных документов, допускающим болтливость[176]. Через день после выхода указа, 10 июня, состоялось заседание Специального комитета при Совете Министров СССР, на котором был рассмотрен вопрос «О режимной зоне завода № 817», по которому было принято предложение о создании охраняемой режимной зоны завода № 817 с периметром ориентировочно 35 км и об отселении поселков, расположенных внутри указанной зоны или на расстоянии 5–6 км от основных объектов завода[177]. На том же заседании Спецкомитета рассматривался вопрос «О месте строительства и мощности завода № 814», по которому 19 июня 1947 года вышло постановление Совета Министров СССР № 2140-562сс/оп «Вопросы завода № 814». Оно определило строительство завода по проекту № 1418 для разделения изотопов урана (продукт А-9) методом электромагнитной сепарации, с выходом вещества 150 г в сутки. Местом для строительства завода № 814 (завод п/я 131, Североуральский склад Главстроя СССР, ФГУП «Комбинат “Электрохимприбор”») стала площадка в районе рабочего поселка Нижняя Тура Исовского района Свердловской области. Начальником строительства был назначен М. А. Зарицкий, директором завода – Д. Е. Васильев[178]. 9 августа 1947 года Специальным комитетом при Совете Министров СССР был также рассмотрен вопрос «О режимной зоне завода № 817»[179]. В письме И. В. Сталину с проектом постановления Л. П. Берия в целях соблюдения секретности проводимых работ предлагал отнести завод № 817 к особорежимным предприятиям и установить режимную зону в радиусе 25 километров, ввести войсковую охрану завода и жилой зоны поселка силами войск МВД СССР, поручить Совету Министров РСФСР совместно с МГБ СССР и МВД СССР в месячный срок внести в Совет Министров СССР предложения о выселении лиц, которые по условиям режима не могли оставаться в зоне завода, и отчуждении в зону завода 16,3 тыс. га земли, в том числе 4,12 тыс. га колхозной, 1,74 тыс. га совхозной земли и угодий, принадлежащих местным хозяйственным организациям[180]. В результате 21 августа 1947 года было принято постановление Совета Министров СССР № 2938-954сс «О мерах обеспечения охраны объекта № 859 Первого главного управления при Совете Министров СССР». Это был объект, задачей которого было строительство будущего комбината № 817, с центром в городе Кыштыме Челябинской области. В постановлении указывалось, что в «целях обеспечения сохранности объекта № 859, секретности его назначения и производимых на объекте работ Совет Министров Союза ССР постановляет: «1. Отнести объект № 859 Первого главного управления при Совете Министров СССР к особорежимным предприятиям, а район его расположения и окрестности в радиусе 25 км с входящими в него населенными пунктами отнести к режимной зоне с особым паспортным режимом. 2. Назначить начальником охраны объекта № 859 и режимной зоны подполковника Яценко П. С. и заместителем начальника охраны – подполковника Переходова А. Я. 3. Обязать Первое главное управление при Совете Министров СССР (тт. Ванникова и Славского), МВД СССР (т. Круглова) и МГБ СССР (т. Абакумова) установить на объекте № 859 и в зоне строгий режим охраны, пропускной системы, допусков на работу, порядка въезда в зону как по служебным делам, так и родственников и членов семей работающих на заводе, а также порядка выезда из запретной зоны, исключив всякую возможность проникновения на объект и в его служебные помещения посторонних лиц… 5. Обязать Министерство внутренних дел СССР (т. Круглова): а) принять под войсковую охрану периметр завода… общим протяжением 25 км к 15 сентября 1947 г.; б) оградить периметр завода протяжением 20 км двухрядным проволочным ограждением, прорубить необходимые просеки, построить караульные помещения, оборудовать освещение и связь по периметру к 1 января 1948 г.; в) принять под войсковую охрану запретную зону жилого поселка общим протяжением 25 км, организовав службу постоянными и подвижными нарядами к 1 ноября 1947 г.; г) оградить запретную зону жилого поселка завода общим протяжением по суше 10 км проволочным ограждением в один ряд к 1 января 1948 г. 6. Обязать Министерство внутренних дел СССР (т. Круглова) пересмотреть содержащиеся в лагере строительства объекта № 859 контингенты и: а) в месячный срок вывезти в Воркутлаг МВД СССР и разместить в изолированном лагпункте всех заключенных по ст. 58—6, 58—8, 58—9; б) заключенных по ст. 58—1а, 1б, 1в, подлежащих освобождению ранее чем через 3 года, кассационников и осужденных, дела которых находятся на пересмотре, использовать только вне зоны цехов А, Б и С. Впредь не допускать направления на строительство объекта № 859 заключенных перечисленных категорий; в) перед пуском завода вывезти заключенных по статьям, перечисленным в п. б, а также других особо опасных преступников, в том числе рецидивистов, в отдаленный и изолированный лагерь. 7. Обязать МВД СССР завести на всех лиц, работающих на строительстве № 859, специальный учет… 8. В целях предотвращения проникновения на объект № 859 шпионов, диверсантов и других вражеских элементов, а также недопущения разглашений сведений о проводимых на объекте работах обязать Министерство государственной безопасности СССР (т. Абакумова) организовать усиленную оперативно-чекистскую работу на объекте № 859 и в районах Челябинской области, примыкающих к режимной зоне. Обязать МГБ СССР (т. Абакумова) с 1 сентября 1947 г. установить цензуру на входящую и исходящую корреспонденцию лиц, работающих на объекте № 859 и строительстве, и граждан, проживающих в 25-километровой режимной зоне. 9. Обязать Первое главное управление (тт. Ванникова, Славского) организовать в месячный срок на территории режимной зоны службу лесоохраны и лесного хозяйства. 10. Обязать Военно-воздушные силы Советской Армии (т. Вершинина) и Главное управление гражданского воздушного флота при Совете Министров СССР (т. Астахова) запретить полеты самолетов над районом объекта № 859, согласовав координаты полетов с Первым главным управлением при Совете Министров СССР… 13. Обязать Главметаллоснаб при Совете Министров СССР (т. Цыреня) поставить стройуправлению № 859 МВД СССР за счет пропорционального сокращения другим потребителям 100 т колючей проволоки, в том числе в сентябре – 50 т и в октябре 1947 г. – 50 т»[181].

Постановление было выполнено к назначенному сроку. Проволочные заграждения удавалось установить не во всех местах. На озерах на водной поверхности создавались специальные патрули на моторных и весельных лодках. Зимой столбы по периметру вмораживали в лед. Также если в переписках обнаруживались секретные сведения, они должны были затушевываться или не доходить до адресата. Фактически аналогичные меры были приняты и по отношению к следующему объекту. 20 сентября 1947 года состоялось заседание Специального комитета при Совете Министров СССР, на котором рассматривался вопрос «О мерах обеспечения охраны объекта № 865»[182]. Он же завод № 813, он же газодиффузионный завод Д-1, он же Свердловск-44. Он находился в 80 км от Свердловска, рядом с рабочим поселком Верхне-Нейвинск. Далее принимается постановление Совета Министров СССР от 30 сентября 1947 года № 3431-112бсс/оп «О мерах обеспечения охраны объекта № 865 Первого главного управления при Совете Министров СССР». Объект № 865 был отнесен к особорежимным предприятиям, а район его расположения и окрестности в радиусе 8 км с входящими в него населенными пунктами – к режимной зоне с особым паспортным режимом. Первое главное управление Совета Министров СССР, МВД СССР, МГБ СССР обязывались установить на объекте и в зоне строгий режим охраны, пропускную систему, допуск к работе, порядок въезда в зону как по служебным делам, так и родственников, и членов семей работающих на объекте, а также порядок выезда из запретной зоны, исключив всякую возможность проникновения на объект и в его служебные помещения посторонних лиц; в недельный срок разработать и утвердить Положение о режиме и охране объекта № 865 и режимной зоне. Министерство внутренних дел обязали к 1 ноября 1947 года оградить периметр завода 5,5-км забором из колючей проволоки высотой 2,5 м, построить караульное помещение, оборудовать освещение, сигнализацию и связь, также пересмотреть состав военизированной охраны лагеря, в месячный срок вывезти в Воркутлаг МВД СССР и разместить в изолированном лагпункте всех заключенных по ст. 58—6, 58—8, 58—9; б) заключенных по ст. 58—1а, 1б, 1в, подлежащих освобождению ранее чем через 3 года, кассационников и осужденных, дела которых находятся на пересмотре, использовать только вне зоны основных объектов, не допуская впредь направления на строительство объекта № 865 заключенных перечисленных категорий, завести на всех лиц, работающих на строительстве № 865, специальный учет. Для предотвращения разглашения сведений о строительстве объекта № 865 обязать МВД СССР переводить всех рабочих, ИТР и служащих строительства № 865 (вольнонаемных, заключенных, а также военнослужащих строительных полков и батальонов) по окончании строительства на другие объекты спецстроительства МВД СССР. Проверенных военнослужащих указанных полков и батальонов, подлежащих демобилизации, оставлять работать на строительстве № 865 в качестве вольнонаемных, а по окончании строительства перевести на другие спецстройки МВД СССР. В целях предотвращения проникновения на объект № 865 шпионов, диверсантов и других вражеских элементов, а также недопущения разглашений сведений о проводимых на объекте работах обязать Министерство государственной безопасности СССР (т. Абакумова) организовать усиленную оперативно-чекистскую работу на объекте № 865 и в районах Свердловской области, примыкающих к режимной зоне. Обязать Военно-воздушные силы Советской Армии (т. Вершинина) и Главное управление гражданского воздушного флота при Совете Министров СССР (т. Астахова) запретить полеты самолетов над районом объекта № 865, согласовав координаты полетов с Первым главным управлением при Совете Министров СССР[183].

«Вокруг жилого поселка завода № 813 была оборудована запретная зона протяженностью 16 км. На ее постройку выделено 2 183 000 руб. Основная часть зоны была огорожена двумя рядами колючей проволоки с контрольно-следовой полосой между ними. В месте, где в поселок входила железнодорожная ветка, зона была обнесена забором с проволочным козырьком. Проектом предусматривалась тропа наряда, изготовленная из деревянных досок протяженностью 12 км, оснащенная телефонной связью и средствами сигнализации. В местах проезда машин установлены шлагбаумы. Охрану периметра запретной зоны возложили на отряд вооруженной вахтерской охраны со штатом 90 чел. По периметру зоны были организованы 10 контрольно-пропускных пунктов, 12 суточных трехсменных подвижных постов и 4 дежурных контролеров. Кроме вахтерского состава, имелось 7 собак, принадлежащих работникам отряда»[184].

21 августа 1947 года Совет Министров СССР принимает постановление № 2939-955сс/оп «Вопросы учебного полигона № 2 Министерства вооруженных сил СССР», по которому Горная сейсмическая станция (ГСС) для натурных испытаний атомных зарядов переименовывается в учебный полигон № 2 (УП-2) Министерства вооруженных сил СССР (позднее – ГосЦНИИП-2, затем – Семипалатинский полигон) и передается из Первого главного управления в Министерство вооруженных сил СССР. В этом документе Совет Министров СССР постановил: «…14. Обязать Совет Министров Казахской ССР передать Министерству вооруженных сил СССР следующие земельные площади: а) участок земли общей площадью в 15,155 км в форме правильного круга с радиусом 60 км, с усечением от него участков в районах Майское, Семиярск, Грачевский согласно карте, утвержденной настоящим постановлением; б) участки земли в районе аэродрома г. Семипалатинск для расширения существующего аэродрома, постройки пристани и складов общей площадью по согласованию с Министерством вооруженных сил СССР. Указанные земли к 15 сентября 1947 г. освободить от пастбищ кочевий и зимовок»[185].

Таким образом, в июне – сентябре 1947 года по указанию Специального комитета началась работа по изоляции основных атомных объектов, обеспечению режима и секретности. Вышедшие в это время постановления Специального комитета и Совета Министров СССР положили начало созданию «закрытых городов» СССР. Не только строящиеся ядерные объекты, но и территории будущих атомных городов были изолированы от внешнего мира, вокруг них создали систему защитных сооружений и противовоздушной обороны, поэтому существовал запрет полетов самолетов над районами размещения предприятий атомной промышленности. С июня 1947 года началась работа по организации контрольно-пропускных пунктов на основных подступах к объектам, разработаны и утверждены дислокации постов как по периметрам зон, так и на научно-производственных площадках, лабораториях, заводах и складах, созданы бюро пропусков, установлены постоянные, временные и разовые пропуска на право входа и выхода из зон, на все режимные предприятия, в цеха и лаборатории. К постоянным пропускам были введены шифры. МВД СССР должно было немедленно приступить к выполнению правительственных постановлений о постройке зон со всеми ее служебными сооружениями, а также ограждений по периметрам режимных объектов. На атомные объекты распространялось «Положение об охране и режиме пропусков», по которому всю территорию вокруг объектов и населенных пунктов обносили рядами колючей проволоки, а также устанавливали строго ограниченный круг лиц, имеющих право посещать поселения атомщиков. Действовала строгая пропускная система. Особенно строгой она была для сотрудников внутри атомных предприятий[186]. Подавляющее большинство работников, за исключением нескольких человек, имели пропуск только на свое рабочее место. В августе 1947 года всем исполнителям под расписку был объявлен Указ Президиума Верховного Совета СССР от 9 июня 1947 года «Об ответственности за разглашение государственной тайны и утрату документов, содержащих государственную тайну». В практику работы руководства объектов и управлений строительств МВД СССР и городских отделов МВД СССР в каждом отдельном случае было введено правило: при въездах и выездах из зоны и в зону по личным или служебным делам разъяснять работникам Указ Президиума Верховного Совета СССР от 9 июня 1947 года и брать подписки о неразглашении государственной тайны. На атомных объектах были созданы режимно-секретные подразделения. Въезд в зону разрешался только при наличии допуска отдела «К» МГБ СССР. Все первоначальные режимно-секретные мероприятия в основном были реализованы лишь в июне – июле 1948 года[187]. Для обслуживания и объектов и лиц, работавших по атомной программе, были созданы специальные суды, спецпрокуратуры, спецмилиция[188]. В целях пресечения каналов утечки секретной информации служили и цензура на входящую и исходящую корреспонденцию и перлюстрация писем[189]. Также большое значение придавалось контролю передачи информации техническими средствами, т. е. по телефону, телеграфу, радио. Особенно когда речь шла о переговорах по радио, так как радио на тот момент, в отличие от передачи информации по проводной системе, не было обеспечено надежными средствами защиты от прослушивания. Для этой цели (т. е. объяснение, о чем нельзя говорить по радиосвязи) в 1947 году разрабатывается «Перечень важнейших сведений, не подлежащих передаче по радиотелефону и радиотелеграфу»[190], на основании которого производился контроль за информацией и с атомных объектов.

В это время в системе ПГУ были организованы мероприятия по изменению наименований объектов. Так, 24 ноября на заседании Специального комитета и 29 ноября 1947 года в постановлении Совета Министров СССР № 3909-1327сс/оп завод № 817 именуется уже «Комбинатом № 817 Первого главного управления при Совете Министров СССР»[191]. В декабре 1947 года подписаны приказы «О переходе с 5 января на адреса полевой почты № 04219»; «О порядке пользования условными обозначениями комбината – «База-10» и «Войсковая часть 04219». Директором завода Б. Г. Музруковым издан приказ «О сохранении государственной тайны». На комбинате был организован режимный отдел, главной задачей которого стало обеспечение закрытости деятельности комбината всеми законными доступными средствами[192]. С 17 декабря 1947 года до середины 1948 года «Комбинат № 817 ПГУ при Совете Министров СССР в почтовых отправлениях в несекретной переписке проходил под условным наименованием «войсковая часть 04219», а с 5 января 1948 года – «полевая почта № 04219». Во время строительства предприятий атомной промышленности сначала в адресах для почтовой переписки указывались населенные пункты, ближайшие к районам строительства. Например, в личной и служебной переписке указывались почтовые отделения ближайших населенных пунктов: к заводу № 817 – Кыштыма и поселка Теча, завода № 813 – рабочего поселка Верх-Нейвинское, завода № 814 – рабочего поселка Нижняя Тура. Но затем, с целью исключения упоминаний географических названий населенных пунктов, прилегающих к местам строительств объектов атомной промышленности, на предприятиях стали издаваться приказы по новому порядку адресации частной и служебной почтовой корреспонденции. В приказах отмечалось, что почтовым адресом для населения поселков и городов и для служебной корреспонденции следует использовать номера почтовых отделений не конкретных близких населенных пунктов к местам расположения «атомных объектов», а областных центров, порой находившихся от них за сотни километров, например, Челябинск-40, Свердловск-44, Свердловск-45 с указанием названий улиц и номеров домов, соответствующих действующим наименованиям улиц данных областных центров. При этом на одноименных улицах самого областного центра (г. Свердловска и г. Челябинска) отсутствовали номера домов, которые были на соответствующих улицах в закрытых городах. Так, приказом директора комбината № 817 и начальника строительства № 859 от 16 апреля 1948 года было установлено, что с 25 апреля 1948 года почтовым адресом для частной корреспонденции станет город Челябинск-40. Для служебной корреспонденции устанавливался адрес: г. Челябинск-40, наименование улицы и номера дома управления комбината и управления строительства. Для воинских подразделений и телеграфных адресов дополнительно указывался номер почтового ящика. Данные приказы доводились до всех работников предприятия с разъяснением, что в дальнейшей переписке им запрещается указывать причины смены адреса, а только разрешалось сообщать, что их место пребывания изменилось на город Челябинск. Начальнику конторы связи было предписано возвращать почтовые отправления с нарушением указанного порядка адресации. Начальникам политотделов комбината и управления строительства, а также председателям заводского и построечного комитетов профсоюзов приказали провести разъяснительную работу с населением о введении нового адреса и правильного его написания. Нарушители приказа привлекались к ответственности, как за разглашение государственной тайны. В целях обеспечения секретности атомных объектов в начальный период их строительства в переписке и при транспортных и финансовых операциях с поставщиками материалов и оборудования одновременно с официальными названиями строящиеся предприятия (заводы) в организационно-распорядительных документах стали именоваться «объектами», «хозяйствами», «базами» и даже «войсковой частью» и «полевой почтой». Например, завод атомной промышленности № 817 именовался «База-10», завод № 813, Свердловск-44, именовался «База-5», № 814 – «База-9». Завод № 817 в разные годы также имел несколько почтовых ящиков-адресов: п/я 49, п/я 120, п/я 1590, п/я 21, п/я А-7564, завод № 813 имел почтовый ящик – адрес п/я 318, завод № 418 – почтовый ящик – адрес п/я 131, п/я Р-6816[193].

В развитие общегосударственных решений Спецкомитетом при Совете Министров СССР принимаются меры усиления режима и передачи охраны объектов из ведения МВД в МГБ. Так, 6 марта 1948 года состоялось заседание Специального комитета, на котором рассматривался вопрос «Об охране специальных объектов». Было решено поручить в 5-дневный срок рассмотреть вопросы охраны предприятий, институтов, лабораторий, конструкторских и проектных организаций, ведущих специальные работы, и представить проект решения, предусмотрев передачу всей войсковой охраны из МВД СССР в МГБ СССР. Также было поручено составить перечень организаций, которые должны охраняться войсками МГБ СССР, определить общую численность войск, управленческого и хозяйственного аппарата, вооружения, фондов продовольствия, обмундирования и денежных ассигнований на 1948 год, казарменного, квартирного, складского фонда, подсобных хозяйств, транспорта, ремонтных заводов, лечебных и учебных заведений, служебных собак и другого оборудования и имущества, подлежащего передаче. Особо отмечалась необходимость передачи в МГБ СССР только проверенного личного состава и замену сержантов и солдат, подлежащих демобилизации из войск в 1948 году[194]. Далее этот вопрос рассматривался на заседании Специального комитета при Совете Министров СССР 29 марта 1948 года[195]. 6 апреля во исполнение ранее принятого решения Спецкомитета по этому вопросу было принято постановление Совета Министров СССР № 1130-405 сс/оп «Об охране специальных объектов». В целях повышения качества войсковой охраны объектов охранявшие объекты атомной промышленности войска МВД в количестве 7301 человек личного состава с 25 апреля 1948 года передавались в МГБ СССР. Также в МГБ СССР передавались Краснознаменная школа усовершенствования политсостава войск МВД СССР им. К. Е. Ворошилова, 50 человек интендантской службы из аппаратов военного снабжения, оперативный состав контрразведки центрального аппарата частей и подразделений, обслуживающих передаваемые войска, в составе 25 человек. Из МВД СССР передавались 60 инструкторов собаководства с собаками. Данным постановлением была установлена численность охраны спецобъектов – 4052 человека. Министерству вооруженных сил СССР было дано разрешение призвать на службу дополнительно 4300 солдат и передать из вооруженных сил СССР в МГБ СССР 600 офицеров и 1200 сержантов. МВД СССР передавались в МГБ СССР все жилые, казарменные, караульные, хозяйственные и складские помещения. К моменту принятия под охрану на новых объектах должны быть построены и оборудованы запретные зоны. Минфин СССР и Госснаб СССР обязали сделать соответствующие изменения в финансировании и снабжении. За счет резерва Совета Министров в МГБ СССР передавались 85 грузовых и 8 легковых автомобилей. Были утверждены нормы гражданской одежды для 250 человек, несущих охрану спецобъектов. МГБ СССР в месячный срок должно было представить на утверждение Совета Министров СССР «Положение о режиме и войсковой охране специальных объектов». Данным постановлением численность войск МВД СССР сокращалась на 7887 человек. Таким образом, войсками МГБ стали охраняться все основные объекты атомной промышленности. В целях предотвращения проникновения на объект шпионов, диверсантов и других вражеских элементов, а также недопущения разглашения информации о проводимых работах МГБ СССР обязывалось организовать усиленную оперативно-чекистскую работу на объектах и в районах, примыкающих к режимной зоне. Данным постановлением был утвержден «Список спецобъектов, подлежащих охране войсками МГБ СССР» (22 объекта Первого главного управления, Академии наук, различных министерств и охрана спецгрузов), «Перечень предприятий министерств СССР, с которых снимается войсковая охрана МВД СССР и устанавливается ведомственная военизированная охрана», «Список спецобъектов, подлежащих приему под войсковую охрану МГБ СССР» (11 объектов Первого главного управления, различных министерств)[196]. Далее, 19 июня 1948 года, на заседании Специального комитета при Совете Министров СССР рассматривался вопрос «О расширении охранной зоны комбината № 817»[197]. На заседании Специального комитета при Совете Министров СССР 6 декабря 1948 года рассматривался вопрос о выдаче гражданской одежды личному составу спецкомендатур на объектах, охраняемых МГБ СССР. Министерству государственной безопасности СССР разрешили выдавать гражданскую одежду всему составу спецкомендатур на объектах, охраняемых МГБ СССР, в количестве до 1000 человек[198].

Как уже отмечалось ранее, одной из форм контрразведывательных мероприятий, в целях введения в заблуждение потенциального противника, являлась смена через определенное время условных обозначений и названий Спецкомитета и его объектов, а также ведомственной принадлежности, производственной, научной и др. терминологии. Так, на заседании Специального комитета при Совета Министров СССР 18 февраля 1949 года рассмотрен и обсужден вопрос «О мерах обеспечения секретности объектов Первого главного управления при Совете Министров СССР». На этом заседании, а затем в соответствии с постановлением Совета Министров СССР от 25 сентября 1948 года № 3572-1432сс были приняты предложения и приложение к нему: а) о присвоении Первому главному управлению при Совете Министров СССР для переписки с поставщиками… транспортных и финансовых операций условного названия «Главгорстрой СССР»; б) о присвоении предприятиям и учреждениям Первого главного управления условных адресов и наименований… «баз», «складов», «контор» Главгорстроя СССР; о замене существующих названий предприятий ПГУ для переписки с местными организациями, выдачи удостоверений и справок рабочим и служащим и т. п. на новые условные названия… г) о замене действующих условных наименований основных секретных терминов новыми условными терминами… д) о замене существующих номеров спецстроительств МВД СССР на новые согласно приложению… е) о замене термина «специальные работы» на термин «непредвиденные работы», термина «специальные расходы» – на «непредвиденные расходы». В связи с этим постановлением вносились изменения в ведомственные и межведомственные документы и переписку, заинтересованным ведомствам предписывалось сообщить в секретном порядке инструкцию о правилах ведения переписки и операций с применением новых наименований и терминов. Министерствам и ведомствам, привлеченным к выполнению «непредвиденных заданий», при выдаче заданий своим предприятиям давалось право вводить свои условные наименования для секретных терминов. Для немецких специалистов, занятых в выполнении заданий Первого главного управления, должны были разработать отдельные (отличные) условные термины. На П. Я. Мешика возлагалась персональная ответственность за соблюдение секретности настоящих мероприятий. В приложениях указывались новые наименования и адреса, местные наименования объектов ПГУ, сырья, материалов, оборудования, агрегатов, аппаратов, наиболее употребляемых элементов, специальных строительных управлений МВД СССР[199]. После выхода данного постановления, например, завод № 817 стал именоваться Южно-Уральской конторой Главгорстроя СССР. В переписке с поставщиками завод № 817 (База-10) стал именоваться Южно-Уральской конторой Главгорстроя СССР, завод № 814 (База-9) – Северо-Уральским складом Главгорстроя СССР, а завод № 813 (База-5) – Уральской базой технического снабжения Главгорстроя СССР. Весной 1949 года для Южно-Уральской конторы Главгорстроя СССР было создано отделение в г. Свердловске, а в г. Кыштыме – переадресовочный склад. Контора обеспечивала закупку материалов, оборудования, промышленных и продовольственных товаров, вела переписку с поставщиками, ПГУ и его объектами, государственными, советскими и общественными организациями, а также выполняла функцию комплектования кадров комбината. Такая же контора в Свердловске была создана и для завода № 814[200]. Для пользования в обращении с местным населением, местными организациями, для выдачи удостоверений рабочим и служащим и т. д. были присвоены новые местные наименования. По новым наименованиями всем предприятиям была изменена ведомственная принадлежность. Заводы, комбинаты, рудоуправление № 8, агрегат № 7 условно стали относится к Министерству химической промышленности СССР. К примеру, комбинат № 817, Государственный химический завод Первого главного управления при Совете Министров СССР, стал называться Государственным химическим заводом Министерства химической промышленности; комбинат № 813 – Государственным машиностроительным заводом Первого главного управления при Совете Министров СССР – Государственным машиностроительным заводом Министерства химической промышленности; завод № 814 Первого главного управления при Совете Министров СССР – заводом «Электрохимприбор» Министерства химической промышленности; база № 112, или завод 550 Лаборатории № 2 АН СССР – заводом измерительных приборов Министерства химической промышленности; завод № 12 Первого главного управления – химическим заводом № 12 Министерства химической промышленности и т. д.; НИИ-9, ГСПИ-11, ГСПИ-12 условно отнесли к Главгорстрою СССР. Лаборатория № 2 Академии наук СССР стала именоваться Лабораторией измерительных приборов Академии наук СССР; Лаборатория № 3 Академии наук СССР – Теплотехнической лабораторией Академии наук СССР; Радиационная лаборатория Академии наук СССР – Лабораторией охраны труда Академии наук СССР; Установка «М» Академии наук СССР – Гидротехнической лабораторией Академии наук СССР. Названия и подчиненность Объекта «А» Первого главного управления, Объекта «Б» МВД СССР, Объекта «В» МВД СССР, Объекта «Г» МВД СССР не изменили[201]. К примеру, наименование «Государственный химический завод (ГХЗ) им. Менделеева Министерства химической промышленности СССР» применялось во взаимоотношениях с предприятиями, учреждениями, находящимися в охраняемой зоне, при оформлении трудовых договоров и трудовых книжек. Отметки о приеме на работу и об увольнении с ГХЗ им. Менделеева делались в паспортах, а с сентября 1951 года это наименование было введено вместо «База-10» и стало употребляться в приказах директора, в тексте подписок о неразглашении государственной тайны, в переписке с предприятиями, организациями и учреждениями населенных пунктов, прилегающих к заводу, минуя Южно-Уральскую контору. Были изменены и номера уральских строительных управлений. Так, Строительное управление МВД СССР № 859 получило № 247, Строительное управление МВД СССР № 865 – № 313, Строительное управление МВД СССР № 1418 – № 514[202].

Не сразу привыкли к новым обозначениям и наименованиям, и это не могло не вызывать затруднения в работе. Необходимы были разъяснения и другие документы, помогающие ориентироваться. Поэтому 8 марта 1949 года Специальный комитет при Совете Министров СССР рассмотрел вопрос «О правилах пользования новыми условными наименованиями, установленными для объектов Первого главного управления и для секретных терминов», на котором были утверждены проекты: инструкции (для министерств и ведомств) о правилах ведения переписки и операций в связи с применением новых условных наименований объектов Первого главного управления и правилах пользования условными наименованиями; инструкции (для аппарата Первого главка) о порядке пользования условными наименованиями, присвоенными Первому главному управлению и подведомственным им объектам; инструкции (для аппарата Первого главка) о порядке пользования условными наименованиями, присвоенными объектам Первого главного управления. Также предписывалось разослать указанную инструкцию заинтересованным министерствам и ведомствам. Также министрам и руководителям ведомств (по списку) было предписано разослать решение от 18 февраля 1949 года «О мерах обеспечения секретности объектов Первого главного управления при Совете Министров СССР»[203].

Со временем возникла необходимость подумать и о режиме охраны и секретности на других важных объектах атомного проекта. К примеру, об испытательном полигоне для атомной бомбы. Так, 9 августа 1947 года Специальным комитетом при Совете Министров СССР рассматривались предложения комиссии министра вооруженных сил Н. А. Булганина по организационным вопросам Горной станции[204]. По решению комитета Горная сейсмическая станция (легендированное название атомного полигона под Семипалатинском) переименовывалась в «Учебный полигон № 2 Министерства вооруженных сил СССР». Не позднее 21 августа 1947 года Л. П. Берия представил И. В. Сталину проект постановления с предложениями. В итоге 21 августа 1947 года Совет Министров СССР принимает постановление № 2939-955сс/оп «Вопросы учебного полигона № 2 Министерства вооруженных сил СССР», по которому Горная сейсмическая станция (ГСС) для натурных испытаний атомных зарядов переименовывается в Учебный полигон № 2 (УП-2) Министерства вооруженных сил СССР (позднее – ГосЦНИИП-2, затем – Семипалатинский полигон) и передается из Первого главного управления в Министерство вооруженных сил СССР. Совет Министров СССР постановил: «1. Передать Горную станцию Министерству вооруженных сил СССР (т. Булганину), переименовав ее в Учебный полигон № 2 Министерства вооруженных сил СССР. 2. Утвердить общую штатную численность управления и частей Учебного полигона № 2 в количестве 1500 военнослужащих и 333 вольнонаемных. 3. Возложить на Первое главное управление при Совете Министров СССР (т. Ванникова) комплектование полигона научными кадрами и участие в подготовке и проведении исследований, возложенных на Учебный полигон № 2. 4. Поручить Министерству вооруженных сил СССР (т. Булганину) в двухнедельный срок утвердить генеральный план строительства полигона и проектные задания, а также определить объем строительства по очередям и представить свои предложения Специальному комитету при Совете Министров СССР. Научно-техническому совету Первого главного управления (т. Ванникову) рассмотреть и дать заключение по проектному заданию и техническому проекту опытного поля полигона… 14. Обязать Совет Министров Казахской ССР передать Министерству вооруженных сил СССР следующие земельные площади: а) участок земли общей площадью в 15,155 км в форме правильного круга с радиусом 60 км, с усечением от него участков в районах Майское, Семиярск, Грачевский согласно карте, утвержденной настоящим постановлением; б) участки земли в районе аэродрома г. Семипалатинск для расширения существующего аэродрома, постройки пристани и складов общей площадью по согласованию с Министерством вооруженных сил СССР. Указанные земли к 15 сентября 1947 г. освободить от пастбищ, кочевий и зимовок, а аул Молдар (138 человек с детьми) переселить к 1 ноября 1947 г. за границу указанной на карте № 1 территории».

Для проведения подготовительных работ, связанных с Учебным полигоном № 2, и для проведения предварительных испытаний изделий КБ-11 правительство обязало Минсельхозмаш (т. Горемыкина) передать до 1 сентября 1947 года (во временное пользование) Министерству вооруженных сил аэродром и полигон «Багерово» в районе г. Керчь со всеми находящимися на них постройками и оборудованием. Также оно обязало т. Булганина призвать не служивших в армии призывников 1926 и 1927 гг. в количестве 2000 человек для укомплектования формируемых частей полигона и охраны и 10 000 человек – для доукомплектования военно-строительных частей, выделенных на строительство полигона и т. д. К постановлению были приложены «Мероприятия по обеспечению предварительных испытаний узлов РД», в которых организация и проведение всех летных испытаний возлагалась на ВВС вооруженных сил (т. Вершинина), а оборудование самолетов Б-29 и Б-4 – на Минавиапром (тт. Хруничева и Туполева)[205]. 30 сентября 1947 года принято постановление Совета Министров СССР № 3428-112Зсс/оп «Вопросы Учебного полигона № 2 МВС», по которому уточнялись объемы и сроки строительств объектов полигона[206], а 19 июня 1948 года на заседании Специального комитета при Совете Министров СССР был рассмотрен вопрос о дополнительном выделении и поставке для строительства Учебного полигона № 2 Министерства вооруженных сил СССР материалов и оборудования[207]. В дальнейшем также принимается ряд решений по полигону. Незадолго до проведения испытания на заседании 16 июля 1949 года Специальный комитет при Совете Министров СССР рассмотрел только два вопроса: «О подготовке к исследованиям на полигоне № 2» и «О разработке мероприятий по обеспечению надлежащей секретности проведения испытаний РДС-1». Специально созданной комиссии было поручено в 5-дневный срок рассмотреть и уточнить предложения Первого главного управления и Министерства вооруженных сил об организации охраны полигона № 2 и режиме на полигоне и в районе полигона в период подготовки и проведения испытаний; о мерах обеспечения секретности проведения испытаний РДС и результатов испытания РДС-1 и внести свои предложения в Специальный комитет. Комиссии также поручалось рассмотреть состав кадров Министерства вооруженных сил СССР, намеченных для участия в подготовке и проведения исследований на полигоне № 2 во время испытаний РДС-1 с точки зрения проверки и квалификации, и, в случае необходимости, внести свои предложения о поправках, требующихся в подборе и расстановки кадров[208].

Перед намеченной датой испытания, на заседании Специального комитета при СМ СССР 20 июля 1949 года был рассмотрен только один вопрос – «1. О проверке готовности полигона № 2». Для этой цели была создана комиссия. На нее была возложена проверка строительства сооружений, оснащения оборудованием, готовности сооружений и оборудования к эксплуатации, обеспечения полигона квалифицированными кадрами, проверка состояния охраны и обеспечения секретности; при необходимости – принятие мер по устранению недоделок; привлечение экспертов для проверки качества работы. Комиссию обязали выехать на полигон 26 июля 1949 года и к 5 августа доложить Специальному комитету о состоянии готовности полигона № 2 к эксплуатации и представить свои соображения о порядке организации и проведения испытания, персональном составе лиц, ответственных за проведение испытаний, проведение измерений и за обработку научных материалов регистрации результатов испытаний. Также предписывалось доложить Специальному комитету о том, как будут обеспечены во время испытаний охрана, режим секретности и служба безопасности на полигоне, обеспечить полноценную метеорологическую службу, ответственную за получение краткосрочных и долгосрочных прогнозов погоды, начиная с 1 августа 1949 года[209].

Формально ядерный полигон относился к Министерству вооруженных сил СССР (МВС). Так, приказом МВС начальником Учебного полигона № 2 был назначен генерал-лейтенант П. М. Рожанович. В Генеральном штабе создали Специальный отдел во главе с генерал-майором В. А. Болятко. Строительство вели инженерные войска Советской армии. Было создано отдельное управление строительства. Сооружение полигона финансировалось по смете Министерства вооруженных сил. Оно же отвечало за материально-техническое обеспечение. Спецкомитет давал задания по подготовке полигона к испытаниям. Первое главное управление Спецкомитета отвечало за комплектование научными кадрами и организацию исследований. Научным руководителем полигона назначили М. А. Садовского. На пике строительства на полигоне работали 8 тыс. человек. Было построено Опытное поле (площадка «П»). Это был круг площадью 400 кв. км. В 25–30 км от Опытного поля был сооружен Центральный командный пункт (ЦКП). В 60 км от Опытного поля, на левом берегу Иртыша, была сооружена площадка «М». Здесь размещались руководство полигона, штабы и казармы воинских частей, научно-лабораторный сектор, жилой городок (ныне – город Курчатов), где жили свыше 5 тыс. человек. Полигону передали расположенный рядом с Семипалатинском гражданский аэродром. Там после его реконструкции могли базироваться тяжелые бомбардировщики типа Ту-4. Общая численность частей полигона и отдельного управления строительства по состоянию на март 1952 года составляла около 8,5 тыс. человек. Всего в 1949–1953 гг. провели 8 испытаний (3 – с башни, 5 – с самолета)[210].

Для авиационной составляющей атомных испытаний был создан «71 полигон ВВС» (поселок Багерово на Керченском полуострове). Он был организован в соответствии с постановлением Совета Министров СССР от 21 августа 1947 года и предназначался для летных баллистических испытаний корпусов атомных бомб и отработки аппаратуры их подрыва, обучения экипажей самолетов-носителей, обеспечения воздушных ядерных испытаний на Учебном полигоне № 2. Строительством и организацией деятельности занимался созданный при главнокомандующем ВВС инженерный отдел. В оперативном отношении полигон подчинялся Спецкомитету. Работы по строительству выполняли инженерные войска. Штат полигона включал штаб, летно-испытательную и научно-испытательную части, инженерно-авиационную службу и подразделения тылового обеспечения. К полигону приписали три авиационных полка. Один полк состоял из самолетов-носителей Ту-4 (затем Ил-28, Ту-16); второй – сопровождение и охрана – истребители; третий – отбор радиоактивных продуктов в районе ядерного взрыва, проводил фото- и киносъемку и т. д. В июне 1950 года Л. П. Берии поручили контролировать подбор кадров и оснащение аэродромов Военного министерства для транспортирования РДС-1. В конце 1951 года началось формирование авиационного бомбардировочного полка – «Учебно-тренировочной части № 8». На вооружение поступили 22 боевых самолета Ту-4 (подвеска для РДС-2 и РДС-3). В октябре 1951-го было произведено первое воздушное испытание. К 1953 году уже функционировала авиационная дивизия в составе двух полков. В 1953-м была сформирована еще одна авиадивизия самолетов-носителей. К 1955 году на вооружение были приняты реактивные самолеты Ту-16А, затем – два полка Ту-16КС с крылатыми ракетами «Комета» воздух – море. Позднее на вооружение стали поступать Ту-95А, стратегические бомбардировщики, носители ядерного оружия. Приемкой боезарядов от предприятий-изготовителей, хранением и организацией физической защиты, техническим обслуживанием и предполетной подготовкой занимались структуры, подведомственные Первому главному управлению, а затем – Министерству среднего машиностроения. Они же отвечали за создание и поддержание в рабочем состоянии соответствующей инфраструктуры[211].

Следующим испытательным полигоном стал полигон на Новой Земле. Начало строительства положило постановление Совета Министров СССР в июле 1954 года о строительстве морского научно-испытательного полигона Министерства обороны СССР (объект № 700) и тыловой базы в г. Молотовске (с 1957 г. – Северодвинск). Испытания должны были производиться в губе Черная. Главная база должна находиться в губе Белужья. Аэродром строился в поселке Рогачево. Строительство возложили на Министерство обороны. Для этого было образованно управление «Спецстрой-700». За период лето – осень 1954 года на Новую Землю было переброшено 10 военно-строительных батальонов. В состав полигона также включили опытно-научную и инженерную часть, дивизион кораблей специального назначения, истребительный авиационный полк прикрытия, транспортный авиационный отряд, подразделения тылового обеспечения и т. д., общей численностью более 2 тыс. человек. Полигон подчинили начальнику 6-го управления ВМФ СССР. К сентябрю 1955 года «Объект-700» был готов к испытанию. 21 сентября было произведено первое испытание, а с 1957 года началось проведение регулярных испытаний. Постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 5 марта 1958 года за полигоном был закреплен статус Государственного Центрального полигона № 6 Министерства обороны СССР[212].

По мере налаживания производства и выпуска готовой продукции возник вопрос о перевозке и хранении компонентов для изготовления и элементов самой атомной бомбы. Так, 27 марта 1948 года на заседании Специального комитета при Совете Министров СССР рассматривался вопрос о перевозке с завода № 12 груза (урана) для Базы № 10. Первое главное управление обязали перевезти груз до 15 апреля 1948 года. Было решено использовать литерные поезда в составе двух эшелонов – отправить по разным маршрутам с тройной переадресовкой в пути следования и о доставке груза доложить Специальному комитету 16 апреля. Распоряжения, переписка и телефонные переговоры о перевозке груза для Базы № 10 должны были производиться только по условному коду, утвержденному министром внутренних дел СССР С. Н. Кругловым. В приложении к решению была инструкция – «Мероприятия по перевозке груза» – из 16 пунктов[213]. 30 декабря 1948 года состоялось заседание Специального комитета при Совете Министров СССР, на котором рассматривался вопрос «О строительстве заводских складов». Так легендировались места хранения компонентов атомной бомбы. Спецкомитетом поручалось дополнительно разработать мероприятия по соблюдению секретности строительства «заводских складов» и представить их к следующему заседанию Специального комитета[214]. 23 мая 1949 года Специальный комитет при СМ СССР рассмотрел вопросы «О порядке хранения и перевозки аметила» и «О мероприятиях по транспортировке продукта «Р». Речь шла о порядке хранения и перевозки аметила (плутония) и о мероприятиях по транспортировке радиоактивных изотопов – продукта «Р»[215].

4 февраля 1950 года на заседании Спецкомитета обсуждались вопросы охраны изделий. Было решено поручить в 10-дневный срок разработать и представить проект решения о мерах обеспечения надежного хранения изделий на комбинате № 817 и КБ-11 в 1950 году, предусмотрев в проекте: «1. Персональный состав постоянных офицерских постов МГБ СССР, несущих охрану изделий, и персональный состав лиц из числа работников комбината № 817 и КБ-11, ответственных за хранение изделий. Персональный состав подобрать из числа наиболее проверенных кадровых офицеров и сержантов-сверхсрочников войск МГБ СССР и работников комбината № 817 и КБ-11. 2. Расстановку постов и инструкции, которыми должны руководствоваться охрана и лица, ответственные за хранение. 3. Персональный список лиц, имеющих право доступа в хранилища изделий»[216]. 22 марта 1950 года на заседании Спецкомитета был рассмотрен вопрос «Об охране и порядке хранения изделий из теллура-120» (плутония). Поручалось в двухнедельный срок переработать инструкции об охране и порядке хранения изделий в единый документ. В инструкции необходимо было предусмотреть сосредоточение охраны изделий в руках МГБ СССР, организацию внешней и внутренней охраны помещений для хранения изделий и персональную ответственность на местах хранения, а также организацию четкого порядка хранения (определение технических условий хранения, соблюдение технологического режима хранения, порядок технического контроля за состоянием изделия) по линии Первого главного управления и персональную ответственность как на комбинате № 817 и в КБ-11, так и в главке[217].

Еще до произведенного Советским Союзом атомного взрыва было принято решение о серийном производстве и создании арсенала атомного оружия. Для этого необходимо было построить и оснастить производственные мощности для изготовления бомб. Первый сборочный завод решили создать в КБ-11 (объект № 550). Он же – «Арзамас-16». 18 февраля 1949 года состоялось заседание Специального комитета при Совете Министров СССР, на котором речь шла уже о советских (а не копии американских) бомбах, РДС-2 и РДС-3 и сроках их изготовления. На этом заседании был рассмотрен вопрос «О строительстве сборочного завода при КБ-11». В результате рассмотрения было принято решение принять предложение Б. Л. Ванникова о строительстве в зоне объекта № 550 сборочного завода мощностью 20 изделий РДС в год, ограничить объем капиталовложений на строительство завода (включая стоимость сооружения производственных помещений завода, оборудования, энергохозяйства, сооружения дорог, водопровода, канализации, теплофикации и строительства жилья) суммой не более 60 млн рублей. М. Г. Первухину, А. П. Завенягину, С. Н. Круглову, П. М. Зернову и Н. А. Борисову поручалось в месячный срок разработать и представить в Спецкомитет предложения: а) о сметной стоимости завода, б) о сроках строительства, в) о выборе площадки, г) о составе завода, д) о графике проектирования, строительства и ввода в строй цехов в соответствии с принятой технологией. Также было решено построить железнодорожную ветку от основной дороги до объекта 550[218]. Далее сборочный завод КБ-11 (объект 550) стали именовать ремонтным цехом Приволжской конторы Главгорстроя СССР. 3 марта 1949 года было принято постановление Совета Министров СССР № 863-327сс/оп «О строительстве ремонтного цеха Приволжской конторы Главгорстроя СССР». По данному постановлению было утверждено предложение начальника Первого главного управления при Совете Министров СССР Б. Л. Ванникова о строительстве в 1949–1950 гг. в зоне объекта № 550 сборочного завода мощностью 20 единиц РДС в год, а также именовать в дальнейшем указанный завод «Сборочный цех завода измерительных приборов Министерства химической промышленности»; для проектировщиков, строителей и финансовых расчетов – «Ремонтный цех Приволжской конторы Главгорстроя СССР», а для поставщиков – «Приволжская контора Главгорстроя СССР». Проектирование ремонтного цеха Приволжской конторы Главгорстроя СССР было возложено на Главгорстрой СССР и Ленинградский Гипрострой Главгорстроя СССР, а строительство цеха – на Министерство внутренних дел СССР[219]. 10 марта 1949 года во исполнение постановления СМ СССР № 863-327сс. А. П. Завенягин подписал приказ о строительстве в зоне объекта № 550 сборочного завода мощностью 20 единиц РДС в год.

При строительстве ядерного военно-промышленного комплекса всегда учитывалось, что атомным объектам также требовалась и чисто военная защита от нападения. В большинстве своем возведение основных объектов происходило на территории России, вдалеке от государственной границы. Предполагалась также защита объектов с воздуха. 18 марта 1949 года на заседании Специального комитета при Совете Министров СССР рассматривался вопрос «О ПВО объектов Главгорстроя СССР и АН СССР». Было предписано в 10-дневный срок переработать проект решения, пересмотрев перераспределение объектов по категориям с учетом важности, в первую очередь обеспечения активной ПВО Южно-Уральской конторы, Приволжской конторы, Московской конторы и Уральской базы Главгорстроя СССР и увязку мероприятий по усилению ПВО Лаборатории измерительных приборов и Теплотехнической лаборатории АН СССР с системой существующей ПВО г. Москвы. Дополнить указаниями инженерно-технических мероприятий МПВО, которые необходимо учесть при проектировании новых объектов Главгорстроя СССР и которые должны быть осуществлены на основных действующих объектах Главгорстроя СССР[220]. 23 мая 1949 года Спецкомитетом снова обсуждался вопрос о противовоздушной обороне объектов Первого главного управления при Совете Министров СССР[221].

В мае 1949 года начались инженерные изыскания по выбору площадки для строительства под землей комбината по производству оружейного плутония в надежном скальном укрытии, которое было способно защитить от ядерного удара. На место предполагаемого расположения предприятия прибыла экспедиция из головного проектного института «Ленгипрострой». Для исследования был выбран правый берег реки Енисей (Красноярский край), где один из отрогов Саянских гор – Атамановский кряж – вплотную подходит к реке. Летом того же года на место прибыла группа изыскателей и, изучив прочность пород, пришла к выводу, что Атамановский кряж пригоден для размещения в нем подземных объектов. Условием выбора площадки являлось сочетание таких важных факторов, как наличие прочного горного массива на берегу многоводной реки Енисей, значительное удаление от Государственной границы СССР в любом направлении, близость к большому промышленному центру (г. Красноярск), где имеются железные дороги, ТЭЦ, линии связи и т. д. В итоге 26 февраля 1950 года было принято постановление Совета Министров СССР № 826-302сс/оп «О комбинате № 815». Так, в районе Атаманского кряжа на восточном берегу Енисея, в 10 км от с. Додоново и в 64 км от Красноярска, было окончательно выбрано место площадки комбината № 815 (Горно-химический комбинат). Предприятие, основной специализацией которого являлась выработка оружейного плутония, сооружалось под землей. Основные производства размещались в толще гранитных скал на глубине не менее 200–230 м от поверхности и были защищены от ядерного удара. Этим постановлением были приняты сроки строительства и производственные мощности комбината. Генеральным проектировщиком комбината № 815 назначен Государственный специальный проектный институт ГСПИ-11 (ВНИПИЭТ). Строительство возложили на Главное управление промышленного строительства МВД СССР, численность которого в начальный период составляла 27 тыс. человек. Начальником строительства был назначен генерал-майор инженерно-технической службы М. М. Царевский[222]. Для создания производственных площадей комбината строители вынули грунта больше, чем при прокладке московского метро.

18 ноября 1949 года на заседании Специального комитета при СМ СССР было рассмотрено много важных вопросов, касающихся дальнейшей работы, уже в практической плоскости, по технологии изготовления и использованию атомного оружия. Создание советского атомного оружия стало уже свершившимся фактом. Был рассмотрен вопрос о порядке изготовления, приемки и хранения готовых изделий. Принято решение в целях установления строгой технологической дисциплины в производстве отдельных деталей, узлов и готовых изделий в целом, а также для обеспечения тщательного технологического контроля в процессе производства изделий и четкого порядка и ответственности при приемке, комплектовании и хранении готовых изделий, обязать Первое главное управление, комбинат № 817 и КБ-11 обеспечить дальнейшее изготовление готовых изделий по чертежам, техническим условиям и технологическим инструкциям в точном соответствии с образцом испытанного изделия. Запрещались какие бы то ни было отступления от испытанного образца без особого разрешения Специального комитета. Было поручено разработать предложения о порядке изготовления серии изделий (о составе предприятий, изготовляющих материалы, полуфабрикаты, отдельные детали, узлы и механизмы изделий, поставляемых КБ-11 в порядке кооперации, и о заданиях, которые должны выполняться самим КБ-11). Для рассмотрения документации, разработанной в КБ-11 по изготовлению, контролю, хранению и транспортировке изделий, а также рассмотрения порядка изготовления и комплектования изделий и для подготовки этих материалов к утверждению Специальным комитетом, образовывалась комиссия в составе Курчатова И. В. (председатель), Александрова А. С. (зам. председателя), Ванникова Б. Л., Завенягина А. П., Харитона Ю. Б., Зернова П. М., Щелкина К. И. Комиссию обязали представить на утверждение Специального комитета свои предложения не позднее 10 января 1950 года. На заседании было принято решение возложить на Первое главное управление при Совете Министров СССР ответственность: а) за точное соответствие изготовляемых изделий РДС-1 испытанному образцу; б) за своевременное изготовление всех комплектующих деталей, узлов и механизмов РДС-1 как предприятиями Первого главного управления (комбинат № 817, завод № 48) и КБ-11, так и предприятиями, поставляющими детали, узлы и механизмы для изделий в порядке кооперации; в) за сборку в КБ-11 готовых изделий РДС в целом; г) за надлежащее хранение готовых изделий РДС-1 и комплектующих их деталей, узлов и механизмов в состоянии, обеспечивающем их боевое применение. Было решено, что в этих целях Первое главное управление обеспечивает изготовление на своих предприятиях по утвержденным техническим условиям зарядов из аметила (комбинат № 817), корпусов изделий и изготовление в КБ-11 деталей и узлов, возложенное на КБ-11; обеспечивает размещение заказов на изготовление деталей, узлов и механизмов РДС-1 заводами других министерств и ведомств, привлекаемых к их изготовлению в порядке кооперации; производит с участием КБ-11 техническую приемку и испытания изготовленных деталей, узлов и механизмов; руководит комплектованием и сборкой готовых изделий РДС-1 в КБ-11; производит техническую приемку готовых изделий в целом; организует и обеспечивает надлежащее хранение готовых изделий РДС-1 в собранном виде. На КБ-11 было возложено производство сборки готовых изделий РДС-1 и надлежащее хранение их в количествах, определяемых Специальным комитетом. Для обеспечения сборки готовых изделий Первое главное управление и КБ-11 обязали закончить строительство сборочного завода КБ-11 в III квартале 1950 года. Комиссии под председательством А. П. Завенягина (входили также П. М. Зернов, Ю. Б. Харитон, К. И. Щелкин, А. П. Александров) в 10-дневный срок поручалось рассмотреть и утвердить проектное задание по строительству сборочного завода в зоне КБ-11, разработанное ГСПИ-11; представить в Специальный комитет проект решения: о составе завода; о конкретных сроках ввода в эксплуатацию отдельных цехов завода; об обеспечении электроэнергией завода и КБ-11; о строительстве железнодорожной широкой колеи от ст. Арзамас до объекта № 550; о строительстве в зоне КБ-11 складов для хранения готовой продукции и сроках ввода их в эксплуатацию; о поставках сборочному заводу отдельных узлов РДС-1 по кооперации; о подборе и подготовке эксплуатационных кадров для сборочного завода. КБ-11 обязали провести в декабре 1949 – январе 1950 года летные испытания РДС-1 в авиационном исполнении, но со сплошным алюминиевым шаром взамен существующей конструкции центральной металлической части изделия. Установили задачи испытаний: подтверждение баллистических качеств изделия, надежности конструкции автоматики и системы зажигания, конструкции радиодатчика и конструкции бародатчика; проверка надежности конструкции ликвидационного устройства; проверка технических удобств эксплуатации изделий при подвеске их к самолету Ту-4; проверка безопасности полетов с изделием, снаряженным полным зарядом из ВВ.

Испытания было приказано провести на полигоне № 71 ВВС (в 20 км от города Керчи). Был утвержден порядок испытаний. Сначала предполагалось произвести пять сбрасываний изделия с самолета Ту-4, затем осуществить подрыв четырех изделий по радио и бародатчиков на высоте 200–500 м и одного изделия – от ликвидационного устройства при ударе о землю. Руководителем испытаний назначался начальник КБ-11 П. М. Зернов, научным руководителем испытаний – научный руководитель КБ-11 Ю. Б. Харитон. В Специальный комитет надлежало представить заключения о надежности работы конструкции. Предложено совместно с МГБ СССР в пятидневный срок рассмотреть и утвердить: инструкцию о порядке проведения испытаний изделия; инструкцию по составлению, размножению, учету и хранению документов особой важности на полигоне № 71 ВВС; инструкцию о порядке производства фотографирования, учета, размножения и хранения кинофотоснимков, негативов и пленок при проведении испытания изделия на полигоне № 71; положение по режиму и охране особо важных объектов полигона и его территории. Министерство путей сообщения СССР и Министерство внутренних дел СССР обязывали осуществить перевозку по железной дороге грузов КБ-11 на полигон № 71 двумя эшелонами в сроки и по заявке Первого главного управления. Министерство государственной безопасности СССР поручалось обеспечить охрану грузов КБ-11 в пути следования на полигон № 71 ВВС, а также охрану на полигоне № 71 ВВС в период проведения там летных испытаний. Предложено также разработать и утвердить инструкцию по перевозке грузов из КБ-11 на полигон № 71 ВВС. Общий контроль за исполнением постановления, а также за организацией и проведением испытаний возложен на А. П. Александрова. На этом заседании также обсуждались изменения в предложенный комиссией МГБ СССР проект «Положения о режиме и охране комбинатов № 817, 813, завода № 814, КБ-11 и полигона № 2». Было поручено в трехдневный срок еще раз рассмотреть предложенный комиссией МГБ СССР проект с учетом состоявшегося обсуждения и внести в него необходимые поправки, а в пятидневный срок разработать предложения о внесении необходимых изменений в действующий режим для немецких специалистов[223].

В конце 1949 года Правительством СССР принимается важное решение по изменению работы Первого главного управления, его структуры, связанное с уже открывшемся фактом создания в СССР атомного оружия и с опытом предыдущей работы главка. Так, 1 декабря 1949 года принимается постановление Совета Министров СССР № 5468-2082сс «О ПГУ при СМ СССР». Совет Министров СССР констатировал, что «в целях наиболее успешного выполнения задач, стоящих перед Первым главным управлением при Совете Министров СССР, и учитывая, что опыт его работы за истекшее время указывает на необходимость внесения ряда изменений в действующую структуру указанного управления. Для обеспечения большей четкости, оперативности и устранения параллелизма в работе были внесены изменения в утвержденную ранее постановлениями Совета Министров СССР от 9 апреля 1946 года № 803-325сс и от 29 ноября 1947 года № 3910-1328сс организационную структуру Первого главного управления при Совете Министров СССР. При этом с учетом указанных изменений была утверждена организационная структура Первого главного управления при Совете Министров СССР. В данной структуре П. Я. Мешик – заместитель И. В. Курчатова (по охране, режиму и хранению готовой продукции), отдел по комплектации готовых изделий и обеспечению работы КБ-11 (отдел № 3), отдел охраны, режима и хранения готовой продукции (отдел № 2). На объектах остаются уполномоченные Совета Министров. Так, данным постановлением утверждаются: А. Н. Бабкин – уполномоченным Совета Министров СССР при Лаборатории № 2 АН СССР, Институте физических проблем АН СССР и Институте биофизики АМН СССР; Б. В. Вешников – уполномоченным Совета Министров СССР при Институте химической физики АН СССР и Институте физической химии АН СССР; Л. С. Боценюк – уполномоченным Совета Министров СССР при Радиевом институте, Ленинградском физико-техническом институте АН СССР, при заводе «Электросила» и заводе № 496; В. И. Детнев – уполномоченным Совета Министров СССР при КБ-11; В. В. Иванов – уполномоченным Совета Министров СССР при Институте общей и неорганической химии. За перемещаемыми, в связи с настоящим постановлением на другие должности работниками Первого главного управления при Совете Министров СССР сохранялись получаемые этими работниками должностные и персональные оклады и все виды материального обеспечения, права и льготы[224].

14 февраля 1950 года принимается постановление Совета Министров № 587-232сс «О структуре и штатах Первого главного управления при Совете Министров СССР»[225]. Утверждается новая структура ПГУ. При этом в Отделе № 3 – 15 человек, в Отделе № 2 – 59 человек. 8 марта 1950 года во исполнение данного постановления А. П. Завенягин подписал приказ об объявлении структуры, штата и расстановки личного состава ПГУ и назначении начальников, а 10 апреля 1953 года вышло распоряжение Совета Министров СССР № 5938-рс «Об утверждении структуры и численности центрального аппарата Первого главного управления при Совете Министров СССР». Численность главка сокращается на 15 процентов, численность центрального аппарата составила 1850 человек. В структуре были зафиксированы второй отдел (режима и охраны), шифровальный отдел, отдел спецприемки[226]. 22 марта 1950 года в целях обеспечения лучшей охраны решением Спецкомитета при Совете Министров СССР штат комендатуры Лаборатории № 2 Академии наук СССР был увеличен с 209 до 257 штатных единиц[227].

Работы по организации приемки «изделий» начались одновременно с запуском серийного производства. Для приемки основного заряда на комбинате № 817 организовали особую группу, непосредственно подчиненную Первому главному управлению. В Комиссию ПГУ входили начальник отдела приемки (председатель), начальник КБ-11 и один из его заместителей, а также главный конструктор ядерных боеприпасов. По результатам приемки составлялись акты приемки и доклад в ПГУ об официальной приемке и передаче на хранение и учет. Сначала хранение было организовано на территории КБ-11. В 1950–1951 гг. построили два специальных склада. Затем, в октябре 1950 года, Спецкомитет принял решение о строительстве центральных баз хранения ядерных боеприпасов. На складах соблюдались специальные условия хранения, ТВР (плюс 5—15 градусов, суточный перепад – не более 10 градусов), велись регламентные работы и контрольные проверки. Хранилища располагались под землей и должны были выдерживать прямое попадание фугасных бомб весом до 10 тонн. Службы хранения и сборочные бригады комплектовались из числа опытных военных инженеров и техников, прошедших подготовку в учебных центрах, организованных при заводах – изготовителях серийного ядерного оружия. Недалеко от баз находились жилые городки. Охрану баз осуществляли подразделения специальных войск МГБ (затем МВД), ПВО. Оборона в военное время возлагалась на войска военного округа. Но сами центральные базы, а также приданные им части и учреждения подчинялись только ПГУ. Оперативное руководство ими осуществляло организованное в 1951 году в составе ПГУ специальное управление, которому подчинялись подразделения, занимавшиеся приемкой, хранением и эксплуатацией ядерных боеприпасов. Начальниками баз являлись генералы и офицеры органов госбезопасности и внутренних дел, числившиеся в действующем резерве. Помимо прочего, они непосредственно отвечали за соблюдение личным составом и членами их семей жесткого режима секретности. Центральные базы хранили основной запас атомных бомб. Только по команде ПГУ передача воинским частям должна была осуществляться через войсковые склады, куда изделия прибывали в полусобранном виде, где их собирала командируемая с центральной базы сборочная бригада до полной боевой готовности и осуществляла доставку к месту стоянки самолетов. Подвеску бомбы и ее подключение к специальному оборудованию самолета выполняли расчеты авиационной части под наблюдением представителя сборочной бригады. (Похожий порядок был и в США, где бомбы находились в ведении гражданской организации – Комиссии по атомной энергии.) К 1953 году завершили строительство на четырех аэродромах дальней авиации в Сольцах (Новгородская обл.), Мачулище (Минск), Стрые (Западная Украина), Веселом (север Крыма). В начале 1955 года была произведена первая закладка оружия. Войсковые склады были рассчитаны на хранение трех изделий в каждом. За все отвечало ПГУ, затем – МСМ. В компетенции военных была только доставка оружия[228].

В это же время происходят изменения в режиме и охране основных объектов Первого главного управления. 11 января 1950 года принимается постановление Совета Министров СССР № 90-20сс/оп «Об охране и режиме на комбинатах 817, 813, заводе 814, КБ-11, Учебном полигоне № 2». С учетом накопленного опыта по охране особо важных объектов усилили охрану жизненно важных промышленных объектов за счет сокращения охраны второстепенных объектов и сокращения количества солдат на один пост. МГБ и Первое главное управление обязали пересмотреть проекты и сметы намеченного строительства помещений для штабов и батальонных городков, имея в виду в первую очередь строительство казарм и жилья для офицеров, упрощения и удешевления штабных помещений. Министру госбезопасности В. С. Абакумову поручалось в двухнедельный срок пересмотреть и укрепить командный состав подразделений войск охраны МГБ СССР на комбинате № 817. 2. А. П. Завенягину и П. Я. Мешику поручалось организовать военизированную вахтерскую охрану складов, отделов снабжений, городских насосных и телефонных станций и других второстепенных объектов комбинатов № 817, 813, завода № 814 и КБ-11 и повысить заработную плату стрелкам военизированной вахтерской охраны. Было принято предложение директора комбината и уполномоченного Совета Министров СССР о сокращении охраняемого периметра промышленной зоны комбината № 817 с 32,5 до 16 км. МВД СССР обязали к 15 октября 1950 года построить ограждения вокруг вновь установленной промышленной зоны комбината № 817 по проектам Первого главного управления, согласованным с МГБ СССР. Также были приняты решения в сторону смягчения режима на объектах[229]. Как видно, происходит оптимизация охраны на второстепенных объектах, некоторое сокращение расходов, удешевление обслуживания объектов, а также смягчается объектовый режим. Разрешаются более свободный въезд и выезд.

К этому времени продолжает увеличиваться число работающих и строящихся атомных объектов. Некоторые функции по режиму на закрытых территориях атомных объектов от органов госбезопасности начинают переходить к обычным органам обеспечения правопорядка. Так, 6 апреля 1951 года принимается постановление Совета Министров СССР № 1120-561сс «О мероприятиях по обеспечению охраны объектов Первого и Второго главных управлений при Совете Министров СССР». Для обеспечения охраны общественного порядка, борьбы с уголовной преступностью и хищениями социалистической собственности и поддержания строгого паспортного режима по данному постановлению Министерство государственной безопасности обязали создать аппарат милиции на новых объектах Первого и Второго главных управлений при Совете Министров СССР, увеличив штатную численность органов милиции Министерства органов государственной безопасности на 2000 единиц. Первому и Второму главным управлениям при Совете Министров СССР предписывалось на своих объектах обеспечить милицию служебными помещениями и жильем для личного состава. Госснаб СССР обязали выделить Министерству государственной безопасности для органов милиции на спецобъектах обмундирование, обувь, легковые, грузовые автомашины и мотоциклы[230].

В то же время объектовый режим переносится на новые атомные объекты и там, в общем, не ослабляется. Так, 12 мая 1951 года принимается постановление Совета Министров СССР № 1589-792сс/оп «О режиме и охране на строительствах комбинатов № 818, 819, 820 и заводе № 14 Первого главного управления при Совете Министров СССР». По данному постановлению строительство комбинатов № 818, 819, 820 и завода № 14 было отнесено к числу особорежимных объектов. О назначении объектов могли знать в Главпромстрое МВД СССР, Первом главном управлении при СМ СССР и Министерстве государственной безопасности СССР только те работники, которые имели прямое отношение к проектированию, строительству и эксплуатации данных объектов. Указанные работники должны быть тщательно проинструктированы о мерах обеспечения секретности назначения объектов и дать подписку о строгом соблюдении государственной тайны. Инструктаж должны проводить МГБ СССР и Первое главное управление при СМ СССР. Министерство внутренних дел СССР и Главпромстрой СССР обязали начать строительство объектов с сооружения охраняемых зон и помещений для охраны объектов; строительство вести силами заключенных со сроками не менее 8 лет, годных к физическому труду. После окончания строительства сооружений в охраняемых зонах всех заключенных, охрану и вольнонаемных использовать на работах внутри зон. Разрешено было использовать на строительстве инженерно-технических работников из числа осужденных по ст. 58 УК РСФСР (за исключением осужденных по пп. 6, 8, 9 и иноподданных), отбывающих наказание в особых лагерях МВД СССР и других местах заключения. Предписывалось разработать «Положение о внутрилагерном режиме» с учетом создания условий для выполнения заданий, возложенных на заключенных. Разрешалось после окончания строительства необходимое количество заключенных использовать для эксплуатации объектов и текущего ремонта и предупреждать, что они обязаны проработать на объектах 8 лет (включая срок заключения и работу по вольному найму после заключения). В Главпромстрое МВД СССР создается отдел для руководства строительством комбинатов № 818, 819, 820 и завода № 14 в количестве 6 человек и организуются промежуточные транспортно-складские базы снабжения оборудованием со штатом вольнонаемных не более 20–30 человек без права въезда в охраняемые зоны. Строительные, продовольственные грузы и строительное оборудование должны были занаряжаться в адрес строительства. МВД СССР обязали использовать на объектах до 50 человек вольнонаемных инженерно-технических и административных работников с выездом с территории объекта не более 10–15 человек. Решено организовать в ГСПИ-11 и ГСП-12 изолированные проектные группы с соблюдением режима секретности (а на режимных объектах – из числа заключенных для привязки на местности), а также для руководства проектированием и эксплуатацией организовать в центральном аппарате главка отдел численностью 5 человек. МГБ СССР обязали принять под охрану объекты после постройки периметра, служебных и жилых помещений для охраны, которые должны были размещать с внешней стороны охраняемых зон, организовать паспортный режим в населенных пунктах, расположенных в радиусе 15–20 км вокруг строительства, и установить контроль за перепиской проживающих в паспортной зоне и работающих на объектах. Было приказано призвать в войска МГБ СССР 3000 солдат и откомандировать из Советской армии в войска МГБ СССР 300 офицеров; в войска МВД СССР – 1600 солдат и 160 офицеров запаса. Для всех работающих постоянно внутри зон на объектах, в том числе и офицеров МВД – МГБ СССР, определялся срок работы безвыездно не менее 5 лет. Определялся также срок стажа работы – один год считать за два. Первое главное управление при Совете Министров СССР и МВД СССР обязали разработать и по согласованию с МГБ СССР предоставить на утверждение Совета Министров СССР положение о режиме и охране объектов № 818, 819, 820 и 814[231].

Тем временем работа над атомным арсеналом набирает обороты. До ввода в строй сборочного предприятия серийный выпуск атомных бомб временно развернули на базе опытных заводов КБ-11. Это были изделия РДС-1 и их модернизированный вариант. Как и опытный боезаряд, они изготавливались в широкой кооперации со «смежниками». Плутониевую «начинку» поставлял комбинат № 817, сферический заряд из химической взрывчатки – завод № 80 Министерства сельскохозяйственного машиностроения, корпуса – завод № 48 Второго главного управления, автоматику – завод № 25 Министерства авиационной промышленности. Всего в изготовлении отдельных узлов, деталей и механизмов для атомных бомб участвовали до сорока предприятий одиннадцати ведомств. За КБ-11 осталось производство нейтронных запалов и центральных металлических частей «изделий» и их сборка. Для сопровождения серийного производства в КБ-11 организовали специальный конструкторский отдел. Во второй половине 1951 года завод № 551 выдал первую серийную продукцию – изделие РДС-1 – заряд. В сентябре произвели испытание РДС-2 – заряд (по новой схеме). В октябре произвели испытание РДС-3 – бомбы из плутония и урана-235, сброшенной с самолета Ту-4. Таким образом, к концу 1951 года было изготовлено и заложено на хранение 11 комплектов РДС-1 (выделено КГА)[232].

В конце 1951 – начале 1952 года было решено построить еще два серийных предприятия на площадке объекта № 814 – на севере Свердловской области, в поселке Верхняя Тура. Второе серийное производство наметили построить в Челябинской области, южнее города Юрюзани – «завод № 933». В феврале 1952 года на комбинате № 817 в эксплуатацию пущен еще один промышленный уран-графитовый реактор – «АИ». Он выпускал как плутоний, так и тритий (компонент термоядерного оружия). К середине 1953 года комбинат № 817 мог выпускать в год 280 кг плутония и 700 г трития. Его персонал превысил 14 тыс. человек. Достигнутый уровень производства плутония позволил развернуть серийное изготовление атомных бомб. Строились комбинаты-дублеры: в Красноярске – комбинат № 815 (плутоний), в Томске – комбинат № 816 (многоцелевой – тритий и плутоний). Оба комбината начали работать во второй половине 1950-х годов. На заводе № 418 (Установка СУ-20) к началу 1952 года началось производство дейтерида лития-6 (компонент для термоядерного заряда). Это позволило обеспечить работы по созданию первых советских водородных бомб необходимым количеством дейтерида лития. Его производство на заводе № 418 продолжалось до середины 1955 года. Затем оно было перенесено в Новосибирск, на завод № 250, а установку СУ-20 перепрофилировали на выпуск широкой номенклатуры стабильных изотопов. В Верх-Невейске, между Свердловском и Нижним Тагилом, построили комбинат № 813 с газодиффузионным производством на основе сырья, химического соединения урана с фтором, – гексафторид урана выпускался заводом № 148 г. Дзержинска, позднее – заводом № 752 (Кирово-Чепецк). В июне 1949 года ввели производство урана-235 на заводе «Д-1». В декабре 1951 года запустили строительство заводов «Д-3» и «Д-4» (первая очередь – в декабре 1952-го; вторая – в октябре 1953 года). После этого на комбинате круглосуточно работало 15 тыс. диффузионных машин. К середине 1953 года комбинат производил 785 кг урана-235. Также росло количество атомных бомб. На 1 января 1953 года на хранении уже находилось 75 «изделий», в том числе РДС-1 – 9 комплектов, РДС-2 – 48, РДС-3 – 18 комплектов. Первые авиационные бомбы РДС-2 и РДС-3 начали собирать в августе 1954 года. Тогда же началось строительство Пензенского приборостроительного завода, который в дальнейшем также стал осуществлять сборку «спецбоеприпасов». Продолжались испытания. В ноябре 1953 года произошло испытание ракеты Р-5. С бомбардировщика Ил-28 сбросили бомбу, где опробовали РДС-4, затем произошел сброс серии бомб РДС-5. В октябре 1954 года подорвали РДС-3И (новая система инициирования взрыва)[233].

26 июня 1953 года по решению Президиума ЦК КПСС и Указу Президиума Верховного Совета СССР было создано общесоюзное Министерство среднего машиностроения на базе 1-го и 3-го управлений Спецкомитета. Спецкомитет при Совете Министров СССР ликвидировался, его аппарат передавался в Министерство среднего машиностроения СССР[234]. 9 июля 1953 года принято постановление Совета Министров СССР № 1704-669сс «О Министерстве среднего машиностроения»[235]. Данным документом утверждена первая структура Министерства среднего машиностроения. 13 июля 1953 года В. А. Малышев утвердил штатную численность главных управлений, управлений и отделов Министерства среднего машиностроения, а 18 июля подписал приказ о назначении начальников управлений и самостоятельных отделов. 29 июля принято постановление Совета Министров СССР № 2006-822сс «О задачах и правах Министерства среднего машиностроения». Наряду с другими задачами на Министерство среднего машиностроения было возложено обеспечение надлежащей секретности и режимности на предприятиях и в организациях Министерства среднего машиностроения и других министерств и ведомств, выполняющих работы по планам, утвержденным Советом Министров СССР и связанным с работой Министерства среднего машиностроения. Вся отчетность министерства предоставлялась только Президиуму ЦК КПСС и Президиуму Совета Министров СССР. Все финансирование, обеспечение и содержание министерства и его работ относятся в союзный бюджет по статье «Специальные расходы»[236]. 1 августа 1953 года вышло распоряжение Совета Министров СССР № 10121-рс по вопросу охраны объектов Министерства среднего машиностроения. По данному распоряжению Министерство внутренних дел СССР обязывалось сократить с 15 августа 1953 года на одних объектах Министерства среднего машиностроения численность охраны МВД СССР на 997 человек и принять под охрану другие объекты Министерства среднего машиностроения за счет сокращенной численности охраны. Объект В-10 Лаборатории «В», объект № 401а, склады спецпродукции комбината № 817 и цех № 28 завода № 48 предлагалось принять под охрану с 1 сентября 1953 года, площадки № 2, 3 и 6 завода № 418 – с 10 сентября 1953 года. Сокращаемый личный состав охраны МВД СССР в количестве 494 человек передавался на комплектование резервного отряда охраны МВД СССР. Министерство среднего машиностроения обязывалось предоставить служебно-бытовые помещения для охраны на новых объектах. В целях усиления режима на заводе № 418 устанавливалась запретная зона жилого поселка этого завода протяженностью 15,6 км. Охрану по периметру предписывалось осуществлять на контрольно-пропускных пунктах постами и дозорами вооруженной вахтерской охраны, для чего увеличивалась численность охраны на заводе № 418 на 50 человек. Вход в запретную зону и выход из жилого поселка работающих на заводе и членов их семей устанавливался по пропускам, выдаваемым руководством завода, и по паспортам с местной пропиской. Министерство среднего машиностроения обязывалось в 1953 году разработать положение о режиме и охране завода № 418[237].

Постановлением Совета Министров СССР от 19 августа 1953 года № 2210-902cc «Вопросы Министерства среднего машиностроения» Совет Министров СССР упразднил институт уполномоченных Совета Министров СССР на предприятиях Министерства среднего машиностроения и в организациях других министерств, привлеченных к выполнению заданий этого министерства, «как не отвечающий в настоящее время условиям работы этих предприятий и организаций». На предприятиях, в научно-исследовательских институтах, лабораториях и организациях Министерства среднего машиностроения, а также других министерств и ведомств, привлеченных к выполнению заданий, связанных с производством оборудования для атомных предприятий и спецвооружения, установили должность заместителя директора (начальника) по режиму, охране объектов и секретности. Им фактически передавались функции уполномоченных при Совете Министров СССР: обеспечение охраны объектов и контроль за состоянием охраны; наблюдение за учетом и хранением специальной продукции; охрана государственной тайны и ведение секретного делопроизводства; оформление допусков к работе и обеспечение пропускного режима на объектах. Министерство среднего машиностроения обязали разработать и утвердить положение о правах и обязанностях заместителя руководителей по режиму, подобрать на должности подготовленных лиц. Увеличилось количество объектов, где должности заместителей директоров по режиму подлежали замещению офицерами действующего резерва МГБ (КГБ) СМ СССР. Офицеры МГБ (КГБ) из оперативных работников назначались на должности начальников наиболее важных подразделений атомных объектов, а также центрального аппарата Министерства среднего машиностроения. В целях усиления сохранения государственной тайны и предотвращения проникновения вражеских элементов на специальные объекты Министерство внутренних дел обязывалось сохранить существующий порядок чекистского обслуживания особо важных объектов Министерства среднего машиностроения. В центральном аппарате МВД СССР восстанавливался специальный отдел по обслуживанию предприятий Министерства среднего машиностроения. На него и его отделы и отделения на предприятиях возлагались: контроль за обеспечением установленного режима охраны и сохранности государственной тайны; ведение работы по предотвращению проникновения вражеских элементов и пресечению попыток с их стороны проводить вражескую работу; негласный контроль за перепиской работающих на объектах и проживающих в жилой зоне; проверка и допуск людей к работе на объектах Министерства среднего машиностроения и в организациях, занятых выполнением заданий по линии этого министерства. С учетом особой государственной важности промышленности, производящей атомную энергию и специальное вооружение, этим же постановлением поручалось создать в составе Министерства среднего машиностроения Политическое управление, а на предприятиях и в организациях – политотделы на правах райкома партии с непосредственным подчинением Политуправлению министерства. Политотделы обязаны были своевременно и правдиво докладывать ЦК КПСС и министру о политической работе и положении дел на предприятиях, о злоупотреблениях и недостатках, могущих нанести ущерб интересам государства[238].

В 1953 году правительством проводится работа по сокращению режимных местностей. В это время в Советском Союзе паспортные ограничения были распространены на 340 режимных городов, местностей, железнодорожных узлов, а также на пограничную зону вдоль всей границы страны шириной от 15 до 200 километров, а на Дальнем Востоке – 500 и более километров. Закарпатская, Калининградская и Сахалинская области, Приморский и Хабаровский края, в том числе Камчатка, были полностью объявлены режимными местностями. Существующая вдоль границы Советского Союза режимная зона уже не имела практического значения для охраны границы, и паспортные ограничения, введенные в этих районах, тормозили их экономическое развитие. 21 мая 1953 года выходит постановление Совета Министров № 1305-515сс «Об упразднении паспортных ограничений и режимных местностей». Учитывая, что существующие в стране паспортные ограничения не вызываются необходимостью, было принято предложение Министерства внутренних дел СССР об упразднении паспортных ограничений в определенных городах и местностях СССР, а также режимной зоны вдоль границы СССР. В городах Кронштадте, Севастополе и Владивостоке сохранялся существующий порядок въезда по разрешениям, выдаваемым органами милиции по месту жительства гражданам, имеющим родственников или направляемым в эти города на работу, при условии обеспеченности их жилплощадью по установленной норме. Для местных жителей пропускной режим осуществлялся комендатурами военно-морских баз (укрепленных районов). В результате из числа режимных были исключены около ста пятидесяти городов и местностей, всех железнодорожных узлов и станций, были уменьшены размеры запретной пограничной полосы (за исключением полосы на границе с Турцией, Ираном, Афганистаном, на Карельском перешейке), сокращен перечень преступлений, судимость за которые влекла запрещение проживать в режимных местностях, но сохранялись ограничения по «контрреволюционным» преступлениям, за бандитизм, хулиганство, умышленное убийство, повторные кражи и разбой. Режимные ограничения сохранялись в Москве и в двадцати четырех районах Московской области, в Ленинграде и пяти районах Ленинградской области, во Владивостоке, Севастополе и Кронштадте.

21 октября 1953 года по тому же вопросу выходит постановление Совета Министров СССР № 2666-1124с. Особый паспортный режим сохранялся для Москвы, Ленинграда, столиц некоторых союзных республик и крупных промышленных центров. Объекты Министерства среднего машиностроения также не оставались без внимания. По этому поводу 30 ноября 1953 года было принято постановление Совета Министров СССР № 2871-1230сс «Об установлении особого паспортного режима на объектах Министерства среднего машиностроения и в прилегающих к ним населенных пунктах», в котором, в частности, предписывалось «Министерству внутренних дел СССР полностью провести мероприятия по осуществлению особого паспортного режима только на самих объектах и в их жилых поселках. В прилегающих к объектам населенных пунктах особый паспортный режим ввести без выселения постоянно проживающих там лиц, подпадающих под паспортные ограничения, а прописку вновь прибывающих производить в порядке, установленном для городов и местностей с особым паспортным режимом». К постановлению был приложен перечень объектов Министерства среднего машиностроения, их поселков и прилегающих населенных пунктов, в которых сохраняется, а также устанавливается особый паспортный режим[239].

Чтобы избежать сосредоточения важных направлений работ по тематике атомной отрасли в одном месте и угрозы их одномоментного уничтожения, начинается строительство организаций-дублеров (НИИ, предприятий) основных атомных объектов. К примеру, в конце 1955 года начаты работы по установлению границ запретной зоны в пределах отведенной территории для строительства дублера КБ-11 (Арзамаса-16) – Научно-исследовательского института 1011 (НИИ-1011) в г. Челябинск-70 (ныне г. Снежинск Челябинской области). Через год под охрану были взяты контрольно-пропускные пункты (КПП) и периметр зоны. Площадка «21» охранялась вначале отдельной комендатурой – в/ч 3273 (Челябинск-40), составленной из двух взводов, а с 19 июня 1956 года – отдельным дивизионом внутренней охраны (ныне войсковая часть № 3468 внутренних войск МВД). Для работающих и проживающих на объекте были установлены режимные ограничения и пропускная система[240]. К обогащению урана в промышленных масштабах заводы приступили в середине – второй половине 1950-х годов, но их мощностей оказалось недостаточно для удовлетворения растущих потребностей в делящихся материалах. Поэтому в 1954 и 1955 годах развернули строительство еще двух предприятий – комбината № 820 (Ангарского электролизного химического комбината) и завода № 825 (электрохимического завода) в Красноярском крае. В строй они были введены уже в 1960-е годы[241].

В марте 1954 года руководство КБ-11 выступило с предложением об увеличении мощности КБ-11 в 2–3 раза за 2–3 года. Постановлением Совета Министров СССР от 5 мая 1954 года в целях усиления КБ-11 в его состав был передан завод № 25. Но было принято и другое решение. С соответствующем предложением В. А. Малышев, Б. Л. Ванников, И. В. Курчатов и Ю. Б. Харитон обратились в Совет Министров СССР, который поручил Министерству среднего машиностроения подготовить свои предложения о создании дублера КБ-11 – научно-исследовательского института. При этом учитывались и проблемы безопасности: наличие двух ядерно-оружейных центров повышало устойчивость процесса разработки критически важных средств вооруженной борьбы в случае прямого военного столкновения с «вероятном противником». Новый НИИ разместили на Урале, между Свердловском и Челябинском. Важным плюсом было то, что рядом находились комбинаты № 817 и 813. Недалеко строящиеся предприятия по выпуску «изделий» – завод № 418 в Верхней Туре (Свердловская обл.) и в районе города Сима (Челябинская обл.). Наука была еще более приближена к производству. Так, в конце июля 1954 года вышло постановление Совета Министров СССР о создании научно-исследовательского института № 1011, аналогичного КБ-11, с лабораториями, испытательными полигонами, конструкторскими секторами и опытным производством. 5 марта 1955 года вышло специальное постановление Совета Министров СССР. Директором НИИ № 1011 назначили Д. Е. Васильева, научным руководителем – К. И. Щелкина. К концу 1955 года в НИИ № 1011 работали 870 человек (из КБ-11 направлены были 350 чел.); в 1957-м – более 3 тыс. сотрудников, в 1960-м – 6,5 тыс. сотрудников. Возник новый город с населением 20 тыс. человек. К осени 1956 года институт был уже готов к натурным испытаниям самой мощной на то время авиационной бомбы в 30 Мт. Но испытания не стали проводить ввиду неизученности фактора воздействия на прилегающую среду взрыва такой мощности. В 1957–1958 годах провели 14 воздушных взрывов «изделий». Из них 11 были изготовлены в КБ-11, 3 – в НИИ № 1011. В 1957 году было принято к серийному выпуску одно изделие. Оно стало первым термоядерным зарядом в советском арсенале. В 1955–1960 годах в НИИ № 1011 созданы и поступили на вооружение 4 термоядерных заряда (2 – авиабомбы; 1 – для крылатой ракеты; 1 – для баллистической ракеты морского базирования со стартом с подводной лодки). Эти организации (КБ-11 и НИИ-1011) довели до серийного производства создание термоядерной боевой части мегатонного класса баллистической ракеты Р-7, принятой на вооружение в 1960 году. Это стало основой для создания войск стратегического назначения[242].

На объектах атомной отрасли режимно-секретными органами и органами госбезопасности постоянно проводились проверки соблюдения режима и секретности, по результатам которых делались необходимые выводы и происходило устранение замеченных недостатков. Политорганы министерства также принимали участие в создании образцового порядка в вопросах режима, охраны, секретности и дисциплины на атомных объектах. Так, первый заместитель министра среднего машиностроения СССР Б. Л. Ванников и начальник политуправления Л. Г. Мезенцев в августе 1955 года направили директивные указания руководителям строительства и начальникам политотделов о немедленном устранении недостатков и принятии решительных мер для создания режимных условий на вверенных объектах. В указаниях предписывалось обсудить итоги проверки на заседаниях политотделов с участием актива. Лиц, допустивших нарушения режима секретности, следовало привлекать к строгой ответственности независимо от занимаемого положения; необходимо было систематически обсуждать вопросы состояния режима секретности на заседаниях политотдела и на партийных собраниях, также организовать систематическое проведение бесед, лекций и собраний по вопросам повышения бдительности и сохранения государственной тайны. Над реализацией этих требований политические отделы работали вместе с руководителями предприятий и строек[243].

В дальнейшем продолжаются мероприятия по вводу следующих наименований и условных обозначений объектов атомной индустрии. Так, с января 1958 года в несекретной переписке с поставщиками по вопросам материально-технического снабжения условные наименования предприятий атомной отрасли – конторы и склады Главгорстроя СССР – были отменены. Им на смену пришли новые условные названия. Например, Южно-Уральская контора Главгорстроя СССР в приказах директора (ГХЗ имени Д. И. Менделеева) по личному составу и производственной деятельности стала называться Челябинской конторой, п/я 21. Вводились условные наименования «почтовый ящик» и для отдельных структурных подразделений ГХЗ имени Д. И. Менделеева. В частности, для управления капитального строительства – п/я 99, для отдела рабочего снабжения – п/я 179. Всего по состоянию на январь 1958 года на этом предприятии существовало четырнадцать условных наименований «почтовый ящик». В паспортах, трудовых книжках, справках и других кадровых документах работников, в том числе пенсионных делах и документах на льготы, делались соответствующие отметки от имени «Предприятия “почтовый ящик 1590”». Начиная с 1 октября 1958 года условное наименование п/я 1590 было закреплено за отделом кадров городских подразделений, а п/я 21 оставлено за кадровой службой ГХЗ им. Д. И. Менделеева. Приказом по Министерству среднего машиностроения СССР от 4 марта 1966 года № 080сс «О введении новых условных и открытых наименований для организаций и учреждений Министерства среднего машиностроения» все ранее установленные условные названия были отменены. Для ГХЗ им. Менделеева введено новое условное наименование – п/я А-7564. Оно использовалось в секретных и несекретных документах, регламентирующих производственные, научно-исследовательские работы, материально-техническое снабжение, в расчетно-платежных документах, в переписке с поставщиками и потребителями продукции. Одновременно предприятие получило новое открытое наименование – «Химический комбинат «Маяк». Для комбината «Электрохимприбор» введено новое условное наименование – п/я Р-6816, которое применялось исключительно в сфере производственно-хозяйственной деятельности вплоть до 1989 года. С 1 января 1967-го Министерство среднего машиностроения СССР полностью перешло на единую государственную систему условных наименований предприятий и организаций оборонных отраслей народного хозяйства[244].

Таким образом, для осуществления режима и обеспечения секретности на атомных объектах использовался имеющийся опыт организации работы по охране военных предприятий и других закрытых объектов, ведению секретных и режимных мероприятий, секретного делопроизводства в учреждениях и на предприятиях СССР и определению сведений, не подлежащих оглашению в общегосударственном масштабе. Такая работа по атомной тематике проводилась еще до создания Специального комитета. К этому моменту, в целях охраны политических и экономических интересов, в Советском Союзе уже были выработаны и общие критерии по определению сведений и принципы защиты информации, составляющих военную и государственную тайну, а также разработана система мероприятий по осуществлению данной деятельности. При осуществлении защиты государственной тайны на советских атомных объектах естественно, имелась и своя специфика, использовался отечественный опыт. Также использовался материал, добытый разведкой, об американском опыте в создании и функционировании закрытых объектов и территорий. Некоторые исследователи идут еще глубже, отмечая, что «принципы организации секретных объектов следовали не только американскому прототипу закрытого предприятия и секретного города, известному благодаря советской разведке, как утверждает К. Браун. У Советского Союза были и собственные образцы, черты которых мы можем увидеть в контурах закрытых городов: это опыт русских городов-заводов, которые начали строиться в конце XVII–XVIII вв.»[245] Упоминаются также и опыт так называемых шарашек и ГУЛАГа, на наш взгляд, звучащий как минимум некорректно. С августа 1945 года организация режима и секретности закрытых атомных объектов начиналась с решения Специального комитета при ГКО (Совета Министров) СССР, а затем выхода соответствующего постановления Совета Министров СССР, принимавшегося к исполнению «заинтересованными» ведомствами, и выхода соответствующего приказа руководителя на конкретных атомных объектах. В атомном проекте проводилась защита секретной информации на всех уровнях: политических, государственных, территориальных и социальных, т. е. от высших и территориальных органов власти и управления до конкретного человека. Тем самым по степени охвата осуществлялась защита секретной информации по управленческому, территориальному и персональному принципу в той или иной степени присутствовавших на каждом объекте. Эти факторы учитывались и этим руководствовались как при решении вопроса о направлении деятельности, так и при выборе места строительства и дальнейшей дислокации и эксплуатации объекта. Все это входило в общую систему организации как объектовой, так и информационной безопасности атомного проекта. При ее осуществлении использовались методы контрразведывательного обеспечения органов госбезопасности, функций органов внутренних дел, структур по защите государственной тайны. Имелись и специфические структуры, например институт уполномоченных Совета Министров на атомных объектах (хотя институт уполномоченных – в основном уполномоченных ЦК ВКП(б) – практиковался и до этого, и по другим направлениям).

При выполнении основной задачи государством были использованы имевшиеся на тот момент доступные средства. Нельзя забывать, что атомный проект начинался в условиях войны и продолжался в условиях послевоенной разрухи и восстановления, а затем холодной войны, ограниченных материальных и кадровых ресурсов. Для осуществления атомного проекта приходилось изымать средства в ущерб другим отраслям и социальной сфере, что влияло на благосостояние народа, а также принимать, как сейчас принято говорить, и «непопулярные» меры, такие как отселение жителей из закрытых зон и ограничение личной свободы (которое предполагает доступ к государственной тайне). В атомном проекте было много нового, не апробированного, и поэтому необходимо было находить приемлемые пути решения проблемы. Для организации атомной промышленности и для поддержания соответствующего уровня режима секретности и безопасности был выбран путь создания соответствующих закрытых объектов – научных и производственных. Большое значение имел выбор месторасположения объекта. Одним из основных критериев при этом была удаленность от границы и изолированность (по возможности) от местного населения. Так, с 1945 года возникли производственные объекты и жилые поселки в отдаленной от европейского центра страны местности, превратившиеся затем в закрытые города с соответствующей инфраструктурой, а затем и объекты-дублеры. Так возникли на Урале Озерск, Лесной, Трехгорный, Новоуральск, Снежинск, в Сибири – Железногорск, Северск, Зеленогорск. Также принимались во внимание и не особо большое удаление от промышленной и транспортной инфраструктуры и близость научных центров в европейской части: Саров, Заречный, в Глазове – Чепецкий механический завод, Дубна, Обнинск, Лермонтов. 17 марта 1954 года в соответствии с указом Президиума Верховного Совета РСФСР первые поселения атомщиков получили статус городов. Поселок комбината № 817 преобразовали в город Озерск, комбината № 813 – в город Новоуральск, комбината № 814 – в Лесной, но еще длительное время, вплоть до начала 1990-х годов, атомные города по-прежнему носили старые зашифрованные названия – Челябинск-40 (Челябинск-65), Свердловск-44 и Свердловск-45. Так как указ Президиума Верховного Совета РСФСР был секретным, то названия закрытых городов не публиковались в печати, не значились они в справочниках административно-территориального деления страны, на географических картах и пр. К этому времени поселения атомщиков относительно быстро переросли рамки обыкновенных рабочих поселков. Их инфраструктура, численность населения, которая к началу 1950-х годов в Челябинске-40 и Свердловске-44 превышала в каждом 40 тысяч человек и несколько меньше была в Свердловске-45, в полной мере соответствовали критериям городов[246].

Одним из мероприятий по введению в заблуждение вероятного противника и обеспечению секретности закрытых городов являлось изменение через определенное время названий атомных объектов. В военные и первые послевоенные годы в СССР в целях обеспечения секретности действовала единая государственная система подлинных и условных наименований предприятий, организаций и учреждений военно-промышленного комплекса, используемых в оборонном секторе экономики. Этот механизм двойного названия постоянно совершенствовался. Целью двойного обозначения являлось введение вероятного противника в заблуждение об истинном наименовании, характере деятельности, местонахождении, ведомственной подчиненности предприятий оборонного комплекса и обеспечение режима секретности в их деятельности. Под подлинными наименованиями предприятий и учреждений атомной промышленности понимались наименования, указываемые в официальных документах правительства. Они применялись в официальной переписке с Первым главным управлением (ПГУ) при СМ СССР, которая носила гриф «совершенно секретно» и осуществлялась по фельдъегерской связи. Условные наименования подразделялись на «местные наименования объектов ПГУ» – для использования в обращении с местным населением, переписке с местными организациями, для выдачи удостоверений и справок рабочим и служащим; условные наименования предприятий – для переписки и производства транспортных и финансовых операций с организациями и органами, обеспечивающими производственную деятельность и социальные гарантии граждан, занятых в производстве ядерного оружия, и их семей. Как подлинные, так и условные наименования периодически изменялись. Система подлинных и условных наименований сохранялась в течение 40 лет. Условные наименования с номерами воинских частей употреблялись и для определения статуса военнослужащих, проходящих службу в ПГУ, а затем и в МСМ СССР. Эти условные наименования действовали вплоть до начала 1970-х годов и были отменены приказом МСМ СССР № 0218 от 9 августа 1972 года. Открытые географические наименования закрытых городов использовались во всех официальных документах и в переписке в течение десяти лет, с 1954 по 1964-й. Примерно с середины 1960-х годов и до января 1994 года атомные города именовались, как и до указа 1954 года, по нумерации почтовых отделений[247]. Юридические названия появились у закрытых городов после 1954 года. Они были секретными и мало употреблялись даже в официальных документах. А большинство жителей таких городов вовсе не знали о юридическом имени своих поселений и пользовались условным номерным (Свердловск-44, Томск-7 и т. д.), а в повседневном дискурсе – неформальным наименованием: «сороковка» (Челябинск-40), «семерка» (Свердловск-45), «девятка» (Красноярск-26)[248]. Как видно, названия атомных объектов менялись со временем, отличались и изменялись в зависимости от того, для кого предназначалось их употребление: внутри ПГУ или МСМ, между министерствами и ведомствами или для местных организаций. Сам атомный главк в разные годы имел кодовые названия «Фонтан», «Берег», «Люстра». Территориальные объекты – базы, конторы, склады, почтовые ящики. Закрытые поселения не показывались на географических картах, не давались в справочниках и энциклопедиях, названия не подписывались на дорожных указателях, маршрутных табличках автобусов.

Следующим мероприятием по режиму и секретности было введение системы пропусков, которая имела многоуровневую структуру. В Москве, к примеру, это вход в здание, затем – в служебные помещения. На территориальных объектах доступ в «закрытые» города осуществлялся через контрольно-пропускные пункты через пропуска: вход/выход в город; пропуск на предприятие, в НИИ; отдельно – на проход в цех, отдел, лабораторию. Пропуска были постоянные, временные (кто жил за пределами закрытой зоны), разовые (например, для командированных). Имелись пропуска на въезд в закрытые зоны на транспорте.

Государственной тайной являлись вся научная и производственная деятельность объекта, цели, характер и ее результаты, а также информация о работающих на объектах сотрудниках. Было строжайше засекречено само существование объекта. Любая статистическая информация (социально-экономические показатели, численность населения и др.) проходила секретным порядком и в открытой статистике шла по общим цифрам региона. Секретной информацией являлась и сама организация системы режима, секретности и охраны объектов, организация инженерных заграждений, контрольных и запретных зон, войсковой охраны по периметру. Пересылку документов осуществляли секретные подразделения объектов через фельдъегерскую связь, а переговоры велись через ВЧ-связь или другие закрытые техническими средствами каналы связи.

В общем, можно утверждать, что особый уровень секретности на атомных объектах был напрямую связан с учетом реалий сначала военной, а затем и послевоенной международной обстановки, так как Советский Союз был под пристальным взором разведки США и других стран. Над территорией Урала и Сибири до определенного момента даже летали американские самолеты-разведчики У-2, а, по словам бывшего заместителя директора ЦРУ Рея Клайна, в то время в созданном в США Исследовательском центре «сравниваются и перепроверяются все данные фотосъемок, сведения, почерпнутые из агентурных сообщений и открытых источников, стали в большей, чем когда-либо ранее, степени ключом к успешности аналитической работы разведки»[249].

Одним из направлений деятельности государства по обеспечению защиты информации организационными методами является принятие мер по максимальному ограничению круга лиц, имеющих доступ к секретной работе и информации. В этом плане данная деятельность в рамках советского атомного проекта исходила из общепринятой в государстве практики, но и имела свою специфику. Она проходила при осуществлении определенного доступа к секретной информации и секретным объектам. Доступом является санкционированное полномочным лицом или органом ознакомление конкретных лиц со сведениями, составляющими государственную тайну. Он осуществляется путем допуска, т. е. определенной процедуры оформления права на доступ. Допуск, в свою очередь, предусматривает добровольное принятие лицом обязательств по нераспространению сведений, оставляющих определенную тайну, согласие на частичное или временное ограничение своих прав, письменное согласие на проведение в отношении себя определенных проверочных мероприятий, определение видов, размеров и порядка предоставления предусмотренных льгот, ознакомление с нормами законодательства и ведомственными нормативными актами по данному вопросу и окончательное принятие решения о доступе или решение об отказе. Допуск к секретной информации оформлялся только после проведения ряда оперативных мероприятий организационного и технического характера. Он включал как проведение проверочных мероприятий для определения благонадежности лиц, так и определение круга субъектов, допущенных к секретной информации. В атомном проекте проверочные мероприятия осуществляли уполномоченные на то специальные органы государственной безопасности в лице образованного 2-го отдела и отдела «К». В принципе, основным негласным законом секретности является соблюдение правила: «Чем меньше людей имеют доступ (в той или иной форме) к секретным материалам, тем больше гарантий сохранения конспирации». Защита информации достигается посредством организации специальной системы, призванной противодействовать существующим угрозам или существенно снизить их опасные последствия. Основной источник дестабилизирующего воздействия для секретной государственной информации – человеческий фактор. Исходя из понимания существующих угроз и дестабилизирующих факторов, должны создаваться условия, ограничивающие распространение секретной информации, и, насколько это было возможно, по максимуму сужался круг лиц, допущенных к государственной тайне.

Основной задачей секретных подразделений и структур Спецкомитета и Первого главного управления было ограничение круга, проверка допускаемых лиц и соблюдение конспиративности. Основным по предоставлению доступа к секретной информации и объектам был принцип обоснованности и целесообразности доступа. Круг лиц и организаций, допущенных к секретной атомной информации, был строго ограничен. Оформление допуска входило в круг функциональных обязанностей секретных подразделений, являясь составной частью доступа, то есть одним из направлений деятельности по защите государственной тайны. Секретные подразделения Спецкомитета и спецслужбы определяли круг лиц, допущенных на секретные объекты и к секретной информации, и в необходимых случаях ограничивая или расширяя в определенных рамках ее распространение. Следует отметить, что разрешительная система доступа к атомным секретам влияла на круг пользователей данной информацией и соответственно – на круг ее внешнего распространения. Доступ носил не только ведомственный, но и общегосударственный характер, так как секретная информация в той или иной степени выходила в случае работы, например, со смежниками, в организации различного ведомственного подчинения. Хотя смежники могли и не знать ни конечного «изделия», ни его назначения.

19 октября 1940 года вышел указ Президиума Верховного Совета СССР «О порядке обязательного перевода инженеров, техников, мастеров, служащих и квалифицированных рабочих с одних предприятий и учреждений в другие», который давал наркоматам право переводить работников с одних предприятий на другие. В Советском Союзе в то время существовали также категории лиц, которых запрещалось брать на работу на оборонные предприятия. Еще до войны «категорически запрещалось принимать без соответствующей проверки лиц, являющихся на режимные заводы с личным предложением труда. Вовсе запрещалось принимать иностранных подданных (за исключением специалистов, приглашенных в порядке технической помощи), всех, имеющих родственников и иные связи за границей, лиц, возвратившихся из эмиграции, бывших военнопленных, бывших дворян, помещиков, промышленников, кулаков и торговцев, полицейских, жандармов и чиновников этих учреждений, офицеров белой и старой армии, белогвардейцев и чиновников военного ведомства, за исключением членов ВКП(б), имеющих особые заслуги перед Родиной или служивших в Красной армии. Не допускался прием бывших меньшевиков, троцкистов, правых, эсеров, анархистов, служителей религиозных культов и активных сектантов, бывших уголовников, а также их детей при наличии на них компрометирующих данных производственного, уголовного или политического характера; лиц, судившихся за вредительство, шпионаж, диверсию, террор или другую контрреволюционную деятельность: административно высланных, за исключением специалистов, допускаемых с согласия правительственных органов; судившихся за разглашение государственной тайны, незаконную передачу изобретений и секретных документов на строну, за хищение секретных и особо важных документов; лиц, замеченных в связи с антисоветскими элементами; лиц, имеющих неоднократные приводы в органы милиции и привлекавшихся к судебной ответственности за хулиганство; всех уволенных с заводов в период чисток, всех сознательно давших о себе при поступлении на завод неверные биографические данные. Всего было указано 27 запретительных пунктов»[250]. Кроме вышеперечисленного, в системе Спецкомитета после Великой Отечественной войны «отдельные случаи приема бывших заключенных не отменяли главного принципа: наличие судимости закрывало дорогу на предприятия атомной отрасли. Также запрещалось принимать на работу проживавших в годы Великой Отечественной войны на оккупированных территориях или имевших родственников за границей[251]. Это, скорее всего, относилось к вновь принимаемым на работу. Но, как показывают решения Спецкомитета и другие документы, не только разрешалось, но и обязывалось принимать бывших заключенных, трудившихся на атомных объектах, на правах вольнонаемных на этих же объектах с отработкой не менее 3–5 лет. Это делалось с целью нераспространения информации о секретных объектах.

Решения по определению круга лиц и организаций, пользующихся секретными документами и информацией по атомному проекту, а также порядке их использования, принимало руководство Спецкомитета при Совете Министров СССР и Первого главного управления по рекомендациям спецслужб и секретных подразделений «объектов». К примеру, в 1940-е – первой половине 1950-х годов ожесточались требования по соблюдению секретности, исполнению и условиям хранения секретных документов и производства секретных работ. Основным и самым малым наказанием при нарушении правил использования секретной информацией было лишение права вести секретную работу и получать секретные документы. Осуществление доступа непосредственно на производстве производилось путем ознакомления, в основном, на месте работы. Участие в атомном проекте накладывало существенные ограничения на частную жизнь. Люди попадали под негласный контроль со стороны «специальных органов». Одновременно они оказывались в определенной изоляции от внешнего мира: им предписывалось максимально сократить не относящиеся к делу контакты, а работавшие на закрытых атомных объектах вообще были лишены такой возможности. Кроме того, всем, включая руководителей самого высокого ранга, приходилось работать в условиях жесткого «административного нажима». Халатность, нераспорядительность, попытки предоставить «наверх» недостоверную информацию, срывы заданий и ненадлежащее выполнение поручений и т. д. сразу же оборачивались жесткими санкциями. За порученный участок работы каждый нес персональную ответственность[252]. Так как атомная отрасль только создавалась, своих кадровых возможностей поначалу не было. Это касалось работников всех уровней, от администраторов, руководителей и ведущих ученых до рабочих и других специалистов различных профессий. В условиях отсутствия собственной кадровой базы сразу столкнулись с проблемой отсутствия специалистов определенной (как можно более высокой) квалификации и дальнейшей необходимостью закрепления кадров. Вначале (1942–1945 гг.) в атомную систему происходил штучный набор кандидатов среди ученых, техников, рабочих, сотрудников «компетентных органов» через личные связи и информацию, а также приказным порядком – для лиц, имеющих погоны на плечах. Так, к примеру, после принятия постановления Совета Министров СССР от 15 августа 1948 года, из Министерства внутренних дел Первому главному управлению при Совете Министров СССР были переданы 9-е управление МВД, институты «А» и «Г», лаборатории «Б» и «В» и другие объекты. Сотрудники органов внутренних дел и государственной безопасности, которые переходили в запас или в действующий резерв, были всегда востребованы в атомном проекте и выполняли фактически знакомые им специфические функции по созданию и поддержанию секретности и режимности, осуществлению оперативной работы и проверке всего потенциального персонала на допуск к специальным работам и вели профилактическую деятельность. Среди них были не только опытные оперативники, но и администраторы, хозяйственники и специалисты различных направлений. Подчас целые подразделения Первого главного управления и объектов на местах были укомплектованы офицерами из органов внутренних дел и государственной безопасности. Большим плюсом было то, что это были уже много раз проверенные и надежные люди.

С 1945 года, с созданием Спецкомитета, на государственном уровне произошел, в дополнение к единичным случаям кадрового привлечения, переход к массовому набору путем различных мобилизационных компаний и оргнаборов, в том числе через партийные, комсомольские, военные и государственные структуры, когда стали широко применяться массовые наборы «рядовых исполнителей». С конца 1940-х годов удавалось завербовать определенное количество военных строителей после срочной службы и демобилизованных из военно-строительных батальонов, а также из отбывших срок заключенных, как вольнонаемных. Это делалось путем определенного рода стимулирующих мероприятий. Осуществлялись групповые наборы рабочих средней и высокой квалификации. На дальнейших этапах развития атомной промышленности, после кадрового насыщения всеми категориями специалистов, старались использовать внутренние перемещения в границах и рамках атомной отрасли. До середины 1950-х годов набор производился по всей стране, из всех отраслей, а со временем все чаще использовались региональные возможности, происходил набор кадров из жителей закрытых городов и атомной отрасли путем создания системы «внутриатомного» обучения в масштабах страны и создания безопасных условий труда и социально-ориентированных условий жизни.

Секретность требовала проведения определенных проверочных мероприятий. Так, рядовых кандидатов, направляемых на работу в атомную отрасль, ждали медкомиссия, анкетирование и проверка анкетных данных Министерством госбезопасности в 15-дневный срок. Заполняя анкеты, они не знали, для чего это делают, но, как правило, не спрашивали, зачем отвечают на вопросы. Вручая направления на новую работу, людям не сообщалось, ни где конкретно она будет располагаться, ни с чем она будет связана (так же, как позднее секретом для них были окутаны первые командировки с одного объекта на другой). Путь многих будущих работников на секретный объект начинался в Москве на приемно-передающем пункте, адрес которого с обозначением времени явки они получали (с предупреждением не обращаться ни к кому, кроме милиционеров, если возникнут затруднения с поиском)… Далее это мог быть конкретный адрес научного учреждения, где молодые специалисты проходили стажировку перед работой на атомном предприятии, или другой промежуточный адрес, маршрут автобуса или талоны на приобретение железнодорожных билетов. Так, молодые специалисты, едущие в только что созданный НИИ-1011, например, имели легенду, что они – геологи, направляемые в экспедицию в Сибирь искать золотистый колчедан… Те, кто ехал в будущий закрытый город, расположенный на Урале или в Сибири, должны были брать билет до крупного областного центра, например Свердловска, где их ждала новая конспиративная квартира, на которой сообщался следующий адрес[253]. Как отмечает историк Н. В. Мельникова: «Согласившись на работу и дав подписку о неразглашении государственной тайны, все участники проекта становились, в некотором роде, заложниками “атомного” ведомства»[254]. Но факты свидетельствуют о том, что желающих работать в атомной отрасли было значительно больше, чем принятых на работу. Не каждого брали – даже из тех, кто хотел. Это касалось и ученых, и итр, и рабочих. Общим фактором и важной характеристикой в «атомной» кадровой политике было соблюдение условий секретности и режимности. К примеру, с середины 1940-х – к началу 1950-х уволиться по собственному желанию было сложно, также почти невозможно было уехать с закрытой территории. На военнообязанных налагалась бронь от службы по призыву.

«Человеческий фактор» необходимо было принимать во внимание в связи с началом работ по строительству первых объектов будущей атомной отрасли. Это учитывалось и в принимаемых постановлениях правительства. Так, постановлением Совета Министров СССР от 9 апреля 1946 года № 802-324сс/оп «О подготовке и сроках строительства и пуска завода № 817» на определенном расстоянии от ядерных объектов (9 км от основных цехов завода № 817) предполагалось построить для работающих с их семьями жилые поселки улучшенного типа с необходимой инфраструктурой: учреждениями медико-санитарной службы, амбулаторией с профилактическим санаторием и объекты культурно-бытового обслуживания. Число жителей в поселке определялось для завода № 817 в 1300 человек[255]. Постановлением предусматривалось обеспечение завода кадрами за счет предприятий Челябинской области. Во исполнение этого постановления Челябинский обком ВКП(б), получив разнарядку из Москвы, обязал Челябинский горком партии откомандировать в распоряжение обкома с ведущих предприятий города 70 инженерно-технических работников. По распоряжению первого секретаря Челябинского обкома А. А. Белобородова отдел оборонной промышленности в обстановке сверхсекретности подбирал специалистов по строго определенной номенклатуре, приглашал в обком, где представители отдела кадров завода № 817, не раскрывая характера предстоящей работы, места расположения предприятия, своих фамилий и занимаемых должностей, проводили собеседование и предлагали заполнить многостраничные анкеты, которые давали органам максимально полное представление не только о самом кандидате, но и обо всех его близких родственниках. Госбезопасность в течение трех месяцев проверяла правильность заполнения анкеты, выявляла компрометирующие данные на отобранного специалиста и его родственников. Если к предварительно отобранному специалисту по линии госбезопасности вопросов не было, то его вновь приглашали в обком. Там ему вручалось направление на Базу № 10. Одновременно выдавались требование на железнодорожный билет до станции Кыштым и, в качестве так называемых подъемных, трехмесячный заработок, по тем временам немалые деньги, которых хватало не только на проезд к месту назначения, но и на проживание на новом месте в первое время. Также 9 апреля 1946 года принято постановление Совета Министров СССР № 804-32бсс/оп «О подготовке и сроках строительства и пуска завода № 813». Завод № 813 под г. Верхним-Нейвинским Свердловской области по производству высокообогащенного урана (ныне Уральский электрохимический комбинат). Мощность завода по выработке урана-235 определялась в 140 граммов в сутки. Предполагалось строительство поселка на 1500 человек для завода № 813[256].

При организации такого масштабного строительства и функционирования объектов проекта требовалось задействовать огромное количество людей. Но мешали ограничения – специфика работ требовала принимать на работу лишь проверенных сотрудников. Поэтому остро не хватало специалистов для строительства и эксплуатации атомных объектов. В связи с этим 16 июля 1946 года было принято постановление Секретариата ЦК ВКП(б) № 268–492, которое обязывало руководство Главного штаба Сухопутных войск СССР отобрать 200 мастеров и высококвалифицированных рабочих из числа военнослужащих. Одновременно указанное постановление обязывало секретарей обкомов ВКП(б) Московской, Ленинградской, Саратовской, Горьковской, Свердловской, Челябинской, Куйбышевской, Новосибирской, Молотовской областей, Алтайского края и Татарской АССР отобрать совместно с представителями отдела кадров Первого главного управления и направить для работы в КБ-11 специалистов, работавших на предприятиях и в организациях различных министерств и ведомств. В приложении к постановлению Секретариата ЦК ВКП(б) содержался конкретный список министерств, с предприятий которых был намечен отбор специалистов для КБ-11. Это министерства: вооружений, авиационной промышленности, приборостроения, сельхозмашиностроения, химической промышленности, цветной металлургии, станкостроения, автомобильной промышленности, транспортного машиностроения, электротехнической промышленности и торговли. Данный документ содержал требование беспрепятственного освобождения отобранных специалистов с подведомственных предприятий и из организаций по предписаниям указанных выше обкомов и крайкомов партии. Согласно все тому же постановлению Секретариата ЦК ВКП(б), наряду с вышеизложенным, Министерство высшего образования было обязано направлять в КБ-11 выпускников по определенному списку. Все указанные кадры рабочих и специалистов подлежали предварительному оформлению через отдел «К» Министерства государственной безопасности СССР. При проверке представителями этого отдела на возможный допуск специалистов к работам высокой секретности не все специалисты были приняты в ядерный центр. Некоторым из них в приеме на работу было отказано. Органы госбезопасности очень оперативно, глубоко и тщательно изучали личные дела отобранных специалистов. Перечень необходимых КБ-11 специалистов определялся исходя из потребностей производства. С июль по сентябрь 1946 года все области Советского Союза отобрали и направили в Первое главное управление списки научных, инженерно-технических и рабочих кадров согласно разнарядке. Это был верный и наиболее быстрый способ набора специалистов на объект. В то же время открывался второй путь решения кадровой проблемы – набор специалистов из числа выпускников вузов и техникумов, ремесленных училищ и школ ФЗО[257]. В связи с принятием постановлений Совета Министров СССР 1947 года в Первом главном управлении при Совете Министров СССР было утверждено «Временное положение по режиму и охране объекта № 550». По данному положению запрещался прием на работу в КБ-11 будущего работника без соответствующей проверки через систему органов госбезопасности.

Самыми болезненными, непопулярными и затратными, но необходимыми были мероприятия по переселению жителей, организаций и «чистка» территорий будущих закрытых зон атомных объектов. Так, на заседании Специального комитета при Совете Министров СССР от 25 марта 1946 года были рассмотрены предложения о переселении жителей из района строительства завода № 817 в другие районы Челябинской области[258]. Сначала эта акция затрагивала 2269 человек, а по уточненным данным кандидатами на отселение оказались 2939 человек. Из 855 глав семей и одиночек, подлежащих переселению, 25 % составляли спецпереселенцы, 19 % – освобожденные иностранными войсками из плена и лагерей, 8 % – бывшие кулаки, 30 % – осужденные по статьям 58, 59, 74, 107 и закону от 9 августа 1932 года. При этом предусматривались меры помощи отселяемым лицам в строительстве жилых домов на новом месте жительства[259]. На следующий день после выхода указа, 10 июня 1947 года, состоялось заседание Специального комитета при СМ СССР, на котором был рассмотрен вопрос «О мероприятиях по отселению лиц из режимной зоны объекта № 550»[260]. 19 июня 1947 года принимается постановление Совета Министров СССР № 2144-56бсс «О мероприятиях по отселению лиц из режимной зоны объекта КБ-11». По данному постановлению выселению в пределах Мордовии подлежали 502 человека (вместе с семьями) из села Филипповка в колхозы того же района и поселка Саров, судившихся за политические и уголовные преступления, которые не могли быть оставлены на старом месте жительства. Выселяемым предоставлялась помощь на новом месте жительства в приобретении и строительстве хозяйственных и жилых построек, денежное возмещение, оплата расходов, норма багажа устанавливалась до 400 кг на человека, предоставлялась ссуда, обеспечение гужевым, автотранспортом и вагонами, фуражом и строительными материалами. Совету Министров Мордовской АССР выделялось из союзного бюджета 1708 тыс. рублей на мероприятия, связанными с отселением в пределах МАССР[261]. С учетом неоднозначности и сложности вопроса, переселение происходило не на пустое место – как правило, в пределах региона, с помощью государства и с предоставлением компенсаций и стимулов. 21 августа 1947 года было принято постановление Совета Министров СССР № 2938-954сс «О мерах обеспечения охраны объекта № 859 Первого главного управления при Совете Министров СССР». Это был объект строительства будущего комбината № 817 с центром в городе Кыштыме Челябинской области. В постановлении предусматривалось в «целях обеспечения сохранности объекта № 859, секретности его назначения и производимых на объекте работ… поручить комиссии в составе тт. Родионова (председатель), Абакумова и Круглова в месячный срок внести в Совет Министров СССР предложения о выселении лиц, которые по условиям режима не могут быть оставлены в зоне»[262]. Во исполнение постановления Совет Министров СССР от 21 августа 1947 года № 2939-955сс/оп «Вопросы учебного полигона № 2 Министерства вооруженных сил СССР» для строительства будущего Семипалатинского полигона за границу отведенной территории к 1 ноября 1947 года переселялся аул Молдар (138 человек с детьми)[263]. В начале 1948 года снова выходят правительственные распорядительные документы по вопросам переселения и режима в закрытых зонах. Так, 28 января на заседании Специального комитета при СМ СССР рассматривался вопрос об отселении из режимной зоны комбината № 817[264]. Л. П. Берия направляет И. В. Сталину письмо с проектом постановления для рассмотрения. Он отмечает, что проект по поручению Спецкомитета разработали М. И. Родионов, В. С. Абакумов и С. Н. Круглов совместно с Госпланом СССР. Затем 8 февраля 1948 года Совет Министров СССР принимает постановление № 233-97сс «Об отселении из режимной зоны комбината № 817». 21 марта 1948 года уполномоченный Совета Министров СССР, генерал-лейтенант И. М. Ткаченко, курирующий режим безопасности и секретности в Челябинске-40, направляет письмо первому секретарю Челябинского обкома ВКП(б) А. А. Белобородову. Он отмечает, что необходимо прекратить доступ в 25-километровую режимную зону, особенно вокруг Кыштыма и Касли, посторонних лиц. В связи с этим вокруг будущих атомных городов были ликвидированы многие промышленные и сельскохозяйственные предприятия, учебные заведения и населенные пункты. В письме предлагалось в ближайшее время перевести в другие районы области из Кыштыма и Касли горный техникум, педагогическое училище, курсы медсестер, дом инвалидов, дом отдыха, пионерские лагеря и другие организации. Партийным и советским органам пришлось приложить немало усилий, для того чтобы передислоцировать, причем за короткий срок, в другие города и районы области 18 учебных заведений и организаций. Были и другие варианты решения вопросов, связанных с отселением. Так, к примеру, на заседании Специального комитета при Совете Министров СССР 23 мая 1949 года было решено включить село Метлино (колхоз «Красный луч») в режимную зону комбината № 817. В связи с этим поручалось в двухнедельный срок рассмотреть вопрос использования трудящихся с. Метлино, которые могут быть оставлены по условиям режима в этой зоне, на работах для нужд комбината (на строительстве, в подсобных хозяйствах и на эксплуатации), с тем чтобы избежать их нецелесообразного отселения[265].

С увеличением объемов производства росло и число работающих на объектах. Так, на 1 июля 1947 года численность работающих в строительно-монтажных коллективах составляла на стройплощадке завода № 817 42 тысячи человек и около 30 тысяч – на заводе № 814. Организация атомной промышленности и предстоящий в связи с этим большой объем проектных и строительно-монтажных работ, разработка и промышленное изготовление нового специального нестандартного оборудования, продолжающиеся научные исследования, которые следовало закончить в кратчайшие сроки, требовали привлечения к этим работам различных организаций страны. Наряду с ужесточением мер по соблюдению секретности предпринимались и меры компенсационного характера. Так, для военнослужащих и гражданского персонала Спецкомитета и ПГУ были определены не только ограничительные меры, но и льготы. Так, за генералами и офицерами Вооруженных сил, НКВД, НКГБ и работниками других наркоматов и ведомств, переводимыми и направляемыми для работы в ПГУ, Спецкомитет и Первое управление Госплана СССР, обеспечивающее планово-экономическую составляющую атомного проекта, сохранялись заработная плата по последнему месту работы и процентные надбавки за выслугу лет в тех случаях, если оклады по новой должности оказывались ниже ранее существовавших. Генералы и офицеры Вооруженных сил, сотрудники органов НКВД и НКГБ на время работы в ПГУ, аппарате Спецкомитета и Первом управлении Госплана СССР числились состоящими в кадрах Красной армии, Военно-морского флота, НКВД, НКГБ, и за ними сохранялись все положенные права и льготы, а также все виды общего и специального снабжения. 10 июня 1947 года на заседании Специального комитета при СМ СССР был рассмотрен вопрос о мероприятиях по оказанию помощи по хозяйственно-бытовым вопросам, санаторно-курортному лечению и спецпитанию работников Лаборатории № 2 АН СССР и других организаций, привлеченных к спецработам, а на заседании 9 августа 1947 года – о медико-санитарном обслуживании предприятий Первого главного управления при Совете Министров СССР.

После принятия июньского указа 1947 года на атомных объектах усиливаются требования относительно влияния «человеческого фактора» на условия соблюдения секретности. Так, к примеру, по постановлению Совета Министров СССР от 21 августа 1947 года № 2938-954сс «О мерах обеспечения охраны объекта № 859 Первого главного управления при Совете Министров СССР» (комбинат № 817, г. Кыштым Челябинской области) МВД СССР обязывалось завести на всех лиц, работающих на строительстве объекта № 859, специальный учет. Для предотвращения разглашения сведений о строительстве объекта № 859 МВД СССР обязывалось переводить всех рабочих, ИТР и служащих строительства объекта № 859 (вольнонаемных, заключенных, а также военнослужащих строительных полков и батальонов) по окончании строительства на другие объекты спецстроительства МВД СССР. Проверенных военнослужащих полков и батальонов, подлежащих демобилизации, оставляли работать на строительстве объекта № 859 в качестве вольнонаемных, а по окончании строительства переводить на другие спецстройки МВД СССР. Созданной комиссии, в которую входили к. П. Горшенин, Н. М. Рычков, С. Н. Круглов, В. С. Абакумов, поручалось в недельный срок разработать и утвердить обеспечивающий секретность порядок привлечения лиц, работающих на строительстве и объекте № 859 и проживающих в зоне объекта, к ответственности по уголовным и гражданским делам и порядок рассмотрения этих дел в судебных инстанциях[266]. Также 20 сентября 1947 года состоялось заседание Специального комитета при Совете Министров СССР, на котором рассматривался вопрос «О мерах обеспечения охраны объекта № 865» по поводу охраны уже другого основного объекта, завода № 813[267]. В результате согласно постановлению Совета Министров СССР от 30 сентября 1947 года № 3431-112бсс/оп «О мерах обеспечения охраны объекта № 865 Первого главного управления при Совете Министров СССР» объект № 865 был отнесен к особорежимным предприятиям, а район его расположения и окрестности в радиусе 8 км с входящими в него населенными пунктами – к режимной зоне с особым паспортным режимом. Первое главное управление Совета Министров СССР, МВД СССР, МГБ СССР обязывались установить на объекте и в зоне строгий режим охраны, пропускную систему, допуск к работе, порядок въезда в зону как по служебным делам, так и родственников и членов семей работающих на объекте, а также порядок выезда из запретной зоны, исключив всякую возможность проникновения на объект и в его служебные помещения посторонних лиц. Для предотвращения разглашения сведений о строительстве объекта № 865 МВД СССР обязали переводить всех рабочих, ИТР и служащих строительства объекта № 865 (вольнонаемных, заключенных, а также военнослужащих строительных полков и батальонов) на другие объекты спецстроительства. Проверенных военнослужащих указанных полков и батальонов, подлежащих демобилизации, оставлять работать на строительстве № 865 в качестве вольнонаемных, а по окончании строительства перевести на другие спецстройки МВД СССР[268]. Как видно, постановление Совмина СССР повторяет решение Спецкомитета – такой порядок принятия решений был для атомного проекта обычной практикой. Далее приказом директора завода № 817 Е. П. Славского 25 октября 1947 года на предприятии был введен особый режим. По причинам секретности с «объекта» в то время не выпускали не только в отпуска, но и на похороны близких. Запрещался выезд работающих на заводе и членов их семей по личным обстоятельствам, а по служебной необходимости – только с разрешения директора. Отпуск разрешалось проводить только на месте, не покидая закрытой территории. У всех работающих на предприятии и в зоне паспорта изымались, взамен выдавались специальные удостоверения. При выезде из зоны удостоверения обменивались на паспорта[269].

Соблюдения требований по обеспечению секретности касалось всех, независимо от должности, в том числе и первых лиц. Так, 5 апреля 1948 года состоялось заседание Специального комитета при СМ СССР, где рассматривался один вопрос: 1. О т. Музрукове (директор завода № 817. – КГА.). По сведениям сотрудников МГБ СССР, Б. Г. Музруков в нарушение установленного порядка, требующего предварительной проверки кадров при подборе их на спецобъекты ПГУ, вступил в переговоры с заместителем начальника заводской лаборатории Уралмаша о его переводе на комбинат № 817 без предварительной проверки. Тем самым новый директор, по мнению сотрудников МГБ СССР, рассекретил характер своей будущей работы и характер работы завода. По данным МГБ СССР, заместитель начальника заводской лаборатории Уралмаша характеризовался «как человек, не внушающий доверия, имеющий подозрительные связи и не имеющий возможности быть допущенным на работу в систему ПГУ». Специальный комитет обязал Б. Г. Музрукова «немедленно прекратить пользование частными услугами непроверенных и не допущенных к специальной работе лиц для подбора научных и технических данных по проблеме № 1 и прекратить вербовку на работу разных “знакомых” и прочих лиц без предварительной проверки их в установленном порядке». Специальный комитет был вынужден дважды (29 марта и 5 апреля 1948 г.) рассматривать на своих заседаниях факты нарушений режима сохранения государственной тайны Б. Г. Музруковым, для чего он был вызван в Москву для дачи объяснений. Постановлением СМ СССР № 1274-48сс/оп Б. Г. Музрукову объявили строгий выговор с предупреждением об уголовной ответственности в случае нарушения им правил обеспечения секретности в будущем. После заседания Спецкомитета Б. Г. Музруков издал приказ о соблюдении государственной тайны на комбинате. Приказ был обсужден во всех партийных организациях базы в мае 1948 года[270]. В то же время приказом ПГУ от 7 апреля 1948 года руководителям запрещалось самостоятельно увольнять инженерно-технических работников без санкции отдела кадров ПГУ.

С учетом изменений в направлении обеспечения секретности основных строек Первого главного управления было принято решение считать целесообразным вывести бывших заключенных, солдат, репатриантов и спецпереселенцев со строительств комбината № 817, КБ-11, заводов № 813 и 814 в Дальстрой МВД СССР в качестве вольнонаемных, заключив с ними трудовые соглашения (договора) на 2–3 года, так как досрочно освобожденным (накопилось около 60 тыс. чел.) не разрешали покидать объекты по соображениям секретности[271]. Таким образом, выход виделся в переводе их в разряд вольнонаемных. 23 мая 1949 года состоялось заседание Специального комитета при Совете Министров СССР, на котором рассматривался вопрос «О мероприятиях по усилению режима на объектах № 817, 813, 814 и 550». Дальстрою предписывалось создать для переведенных нормальные условия труда и бытового обслуживания, но поселить компактно, исключив возможность общения с другими контингентами людей, работающих на предприятиях Дальстроя. От каждого вольнонаемного предлагалось взять подписку в соответствии с указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 июня 1947 года «Об ответственности за разглашение государственной тайны и за утрату документов, составляющих государственную тайну»[272]. В начале 1950-х годов в Главпромстрое МВД СССР насчитывалось… более 140 тыс. представителей различных категорий спецконтингента, в основном заключенных, что составляло более половины его персонала. Что касается военных строителей атомных объектов, то первые их батальоны были сформированы в октябре 1945 года, в декабре для строительства комбинатов № 817 и 813 было сформировано 8 военно-строительных батальонов по 1000 человек в каждом. К 1952 году численность военных строителей превышала 50 тыс. человек. К 1955 году трудились 155 тыс. чел. военных строителей[273].

Наряду с ужесточением требований по обеспечению секретности, связанных с указом Президиума Верховного Совета СССР «Об ответственности за разглашение государственной тайны и утрату документов, содержащих государственную тайну» от 9 июня 1947 года, на протяжении всего времени строительства и функционирования атомной отрасли были приняты меры компенсационного и стимулирующего характера. Так, на заседании Специального комитета при СМ СССР 6 декабря 1948 года рассматривались вопросы «О преимуществах и льготах для рабочих, инженерно-технических работников и служащих Первого главного управления при Совете Министров СССР». Было принято предложение А. Н. Косыгина о 15-процентной надбавке к окладу (ставке) за особую секретность работы и определении контингента работников, на которых следует распространить выплату этой надбавки[274]. 23 мая 1949 года на обсуждение Спецкомитета был вынесен вопрос «О мероприятиях по улучшению бытовых условий монтажников, работающих на строительстве № 247 МВД СССР». Ввиду того что в состав монтажных организаций, работающих на сооружении комбината № 817, был подобран специально проверенный через МГБ СССР контингент инженеров и рабочих, Спецкомитет посчитал возможным предоставлять монтажникам, длительное время работающим на строительстве № 247 и успешно выполнившим возложенные на них задания, отпуска с выездом за пределы режимной зоны комбината и проживание семей вблизи режимной зоны. При этом ответственность за решение вопроса о необходимости предоставления отпуска и возможности выезда за зону объекта возлагалась на директора завода Б. Г. Музрукова и уполномоченного СМ СССР И. М. Ткаченко. От каждого уезжающего в отпуск бралась подписка об ответственности по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 9 июня 1947 года. Также Спецкомитет предложил предусмотреть мероприятия по организации отдыха в отпуске для монтажников, которым не требуется выезд за зону, в приспособленных для этого домах отдыха комбината № 817[275]. 23 мая 1949 года на совещании партийно-хозяйственного актива Базы-10 (Челябинска-40) был вынесен на обсуждение вопрос «О ходе жилищного и культурно-бытового строительства». С одной стороны, поселения атомщиков должны были стать настоящими городами, где сосредотачивалась особая по тому времени категория ученых, специалистов, инженерно-технических работников, рабочих и служащих. Всем им требовалось создать должные условия для жизни, с учетом особенностей их труда. Необходимо отметить, что атомное ведомство, после преодоления первых бытовых трудностей, далее никогда не руководствовалось остаточным принципом при решении жилищных и бытовых проблем. С другой стороны, людям приходилось жить и работать в изолированном от внешнего мира пространстве в условиях жесткого режима. Специфика таких поселений состояла и в том, что со всеми данными факторами приходилось постоянно считаться и иметь их в виду при дальнейшем функционировании созданных закрытых городов, проектировании и строительстве новых. Историк Н. В. Мельникова, сравнивая в этом смысле американский Манхэттенский проект с советским, даже приводит мнение Р. Роудса, который считал, что административное руководство Манхэттенского проекта не справилось с задачей создания для его исполнителей удовлетворительных условий жизни и работы, поскольку генерал Л. Гровс не тратил на «гражданских ни гроша, свыше необходимого». Также она отмечает, что об эффективности принятых советской стороной мер свидетельствует тот факт, что в начале 1950-х годов количество желающих устроиться на работу, к примеру, в «Висмут», превышало количество вакантных мест. Создав достойные условия труда и жизни, советское руководство «Висмута» получало возможность отбирать лучших работников как из вновь оформляющихся на работу, так и из тех, кто уже трудился. Предлагая привлекательные стимулы хорошим рабочим, плохих увольняли за нарушения правил (например, уклонение от работы) или за низкую производительность труда[276].

С начала 1950-х годов происходит смягчение режима на атомных объектах. Так, 11 января 1950 года принимается постановление Совета Министров СССР № 90-20сс/оп «Об охране и режиме на комбинатах 817, 813, заводе 814, КБ-11, Учебном полигоне № 2». Приказом по Первому главному управлению при Совете Министров СССР от 16 января 1950 года директорам комбинатов № 817, 813, завода № 814, начальникам КБ-11 и полигона № 2, начальникам строительных управлений № 247, 313, 514, 585 и 310 дается право разрешать по согласованию с уполномоченными Совета Министров СССР и отделом «К» УМГБ и управлениями (отделами) МВД выезд в отпуска (кроме приграничных районов) из охраняемой запретной зоны для лечения в клиниках, в случаях если нельзя организовать такое лечение на месте; на курорты в случае острой необходимости в этом – по заключению врачебных комиссий; для посещения семьи в неотложных случаях, требующих этого (для оказания помощи тяжелобольным членам семьи, устройства детей и т. п.); для учебы в техникумах и вузах лицам, окончившим семилетнюю и среднюю школу. Первому главному управлению при Совете Министров СССР, МВД СССР, МГБ СССР разрешили выплачивать дополнительно 50 % месячной заработной платы лицам, изъявившим желание проводить отпуск в охраняемых (запретных) зонах особо важных предприятий[277]. Руководителей обязали организовать при комбинатах № 817, 813, заводе № 814, КБ-11 и полигоне № 2 консультативные советы для консультаций и приема зачетов у слушателей заочных отделений, работающих в запретной зоне объектов. МВД СССР, МГБ СССР обязали демобилизовать к 1 июля 1950 года из войск, охраняющих объекты, и военно-строительных батальонов военнослужащих возрастов, демобилизованных ранее из рядов Советской армии. Министерство вооруженных сил СССР обязали призвать на службу в войска МГБ СССР и военно-строительные батальоны МВД СССР соответствующее количество новых военнообязанных призывного возраста. МВД СССР, Первое и Второе главные управления обязали провести вербовку демобилизованных солдат и сержантов МВД СССР и МГБ СССР для постоянной работы на тех же строительствах и предприятиях по вольному найму по трудовым договорам сроком на 2–3 года. МВД СССР, Первому и Второму главным управлениям было разрешено предоставить демобилизованным, заключившим договора, месячный отпуск для выезда к семьям с оплатой проезда в оба конца за счет предприятий и строительства, на котором демобилизованный остается работать, выплачивать демобилизуемым солдатам и сержантам, остающимся для постоянной работы на стройках и предприятиях, единовременное пособие в размере 1000 рублей каждому. Также был разрешен выезд со строительств № 247, 313, 514, 585 МВД СССР и № 310 МВС СССР на родину инвалидам, потерявшим работоспособность и военнослужащим, демобилизованным из войск МВД СССР, МГБ СССР и Советской армии; многодетным матерям, имеющим вне строительства двух и более детей, а в исключительных случаях – и отцам, имеющим вне зоны большие семьи. Такие решения должны были приниматься в каждом отдельном случае начальником объекта и уполномоченным Совета Министров СССР. Кроме того, руководителей особо важных объектов обязали организовать учет всех лиц, убывающих с объектов. Разрешался въезд в зону жилых поселков комбинатов № 817, 813, завода № 814, КБ-11 и полигона № 2 учащимся во время каникул и отпусков к родителям, за исключением учащихся, проживающих в пограничных районах, членам семей строителей (для постоянного жительства) при условии срока продолжительности работы главы семьи на строительстве не менее трех лет при наличии допуска отдела «К» УМГБ СССР на въезд и обеспеченности жилой площадью. Первое главное управление при Совете Министров СССР обязали к 1 мая 1950 года открыть по одному дому отдыха в Свердловской и Челябинской областях из числа переданных ПГУ в 1948 году домов отдыха и санаториев. В то же время руководителей объектов и заместителей по режиму и охране обязали производить инструктаж временно въезжающих в охранную зону жилого поселка о поведении их в зоне, а при выезде брать от них подписки о неразглашении сведений, ставших известными в той или иной степени об объекте (местонахождение, режим, охрана и др.), с предупреждением об ответственности по указу от 9 июня 1947 года. Руководителей комбинатов и заместителей по режиму и охране комбинатов № 817, 813, завода № 814, КБ-11, полигона № 2, строительств № 247, 313, 514, 585 МВД СССР и № 310 МВС СССР, а также командиров подразделений войск МГБ СССР по охране объектов обязали проводить подробный инструктаж выезжающих из охранных (запретных) зон в отдельности, о запрещении информировать кого-либо, в том числе родственников и знакомых, о месте расположения и наименовании объекта, его подчиненности, содержании работы, назначении вырабатываемой продукции, мощности, о существующем режиме на объекте, а также разглашать другие сведения, которые стали известны ему, как по характеру выполняемой работы, так и от лиц, с которыми он соприкасался на объекте, и брать у каждого выезжающего подписку о неразглашении сведений, составляющих государственную тайну, с предупреждением об ответственности по указу от 9 июня 1947 года. МВД СССР обязали построить в 1950 году для войск МГБ СССР необходимые казарменные помещения и жилье для офицеров[278]. Решением от 26 мая 1950 года в системе ПГУ в целях сохранения государственной тайны запрещаются «выезды спортивным добровольным командам, художественным и другим группам самодеятельности для выступлений в другие города СССР». Сохраняются личные требования к лицам и руководителям по соблюдению государственной тайны и персональная ответственность. Каждый выезжающий сообщал маршрут движения с указанием всех узловых станций по пути следования, давал подписку о соблюдении маршрута движения и подписку о неразглашении сведений о месте жительства и работы. В связи со смягчением режима 9 ноября 1953 года распоряжением Совета Министров СССР № 14717-рс была отменена выплата 50 % месячной зарплаты за невыезд в период отпуска из охраняемой зоны всем работающим на комбинате № 817 и КБ-11 и строительствах Министерства среднего машиностроения. Но, как отмечается некоторыми исследователями, несмотря на имевшееся разрешение на выезд населения за пределы закрытых зон, реально в отпуск смогли выезжать все желающие только с 1954 года, когда началось постепенное смягчение режима. Оборотной стороной этого процесса стали текучесть кадров в основных цехах, увеличение количества командированных на комбинат и большое перемещение кадров строителей и монтажников[279]. Бывали и дезертирство, и невозвращение из отпусков и командировок. Но все же текучесть кадров в атомной отрасли была низкой и составляла 2,3—10 %, причем в других отраслях промышленности она доходила в среднем до 25,8 %. В то же время объектовый режим переносится на создаваемые новые атомные объекты. Так, 12 мая 1951 года принимается постановление Совета Министров СССР № 1589-792сс/оп «О режиме и охране на строительствах комбинатов № 818, 819, 820 и заводе № 14 Первого главного управления при Совете Министров СССР». По данному постановлению строительства комбинатов № 818, 819, 820 и завода № 14 были отнесены к числу особорежимных объектов. О назначении объектов могли знать в Главпромстрое МВД СССР, Первом главном управлении при СМ СССР и Министерстве государственной безопасности СССР только те работники, которые имели прямое отношение к проектированию, строительству и эксплуатации данных объектов. Вольнонаемным, офицерам МВД и МГБ разрешалось ввозить в охраняемую зону членов семьи, предупредив их об обязательном проживании там не менее 5 лет безвыездно. Устанавливалось, что, как правило, набор для работы в закрытых зонах необходимо производить из числа малосемейных, не имеющих детей школьного и студенческого возраста[280].

Как отмечают ряд исследователей, с 1957 года были введены постоянные пропуска для «свободного» въезда-выезда «за зону» всем постоянно проживающим жителям городов. Но в то же время срок пребывания за пределами объекта строго контролировался. Например, жителям г. Лесного за пределами спецзоны находиться разрешалось только до 24 часов. Для жителей г. Снежинска в 1962 году был определен следующий порядок выезда: свободный выезд-въезд с 6.00 до 19.00 по предъявлении пропуска. Все выехавшие за пределы зоны обязаны были вернуться в город в день выезда: с апреля по октябрь – до 23.00, с ноября по март – до 21.00. Лица, несвоевременно вернувшиеся в город, пропускались через контрольно-пропускные пункты с изъятием у них пропусков. Круглосуточно разрешался выезд только в командировки и в отпуск[281]. Разрешение выйти за спецзону, выдаваемое отделом режима, можно было взять только один раз в неделю. Если не было «особой увольнительной», дающей право на пребывание за пределами города после установленного времени, и человек задерживался по каким-либо причинам, изымался пропуск в город на срок до трех месяцев. За утерю постоянного пропуска объявляли строгий выговор, не выплачивали премию, либо запрещали выход из города в течение 2–3 месяцев[282]. Выход с территорий режимных «атомных» строительств МВД однозначно разрешался имевшим двух и более иждивенцев, проживающих за пределами закрытого поселения, инвалидам, многодетным и военнослужащим по мобилизации, что было оговорено отдельными постановлениями Совета Министров СССР. Кроме того, выезд разрешался по служебной необходимости и работникам объекта, проживающим в прилегающих к городу населенных пунктах (последних старались перевести на постоянное место жительство в закрытую зону). Решение руководства объекта и режимной службы о временных выездах по семейным обстоятельствам (тяжелая болезнь или смерть близких, оказание особо квалифицированной медицинской помощи, свадьба, отпуск, санаторно-курортное лечение) принималось в каждом конкретном случае отдельно. Делалось это, видимо, субъективно, поскольку сами запреты на выезд не были оговорены в каких-либо правительственных постановлениях или приказах (только частично – во внутренних положениях о режиме и охране) и являлись своеобразной «страховочной» практикой обеспечения секретности. Поддержание «герметичности» имело приоритет перед любыми «семейными обстоятельствами». Тем не менее архивные документы свидетельствуют, что такие разрешения выдавались чаще, чем это можно подумать, если опираться лишь на воспоминания[283].

Изменилась и структура партийного руководства: так, в 1956 году во всех десяти закрытых городах атомной промышленности были ликвидированы политотделы и созданы горкомы КПСС, работавшие под непосредственным руководством ЦК КПСС. Вторая половина 1950-х годов отмечена ослаблением «атомного» режима. Расширялись возможности увольнения с градообразующих предприятий. Легитимным основанием этого послужил указ Президиума Верховного Совета СССР от 25 апреля 1956 года, отменявший судебную ответственность за самовольный уход с предприятий. Из закрытых «атомных» городов по собственному желанию начали уезжать некоторые призванные по обкомовским путевкам «возрастные» москвичи, ленинградцы, жители крупных областных городов, не прижившиеся на Урале и в Сибири[284].

Большое значение в системе Спецкомитета и Министерства среднего машиностроения придавалось подготовке для отрасли специалистов с высшим образованием и защите диссертаций по закрытым темам. Эта работа стала центром внимания почти с самого начала осуществления атомного проекта. Это отмечет в своей работе «Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения» Н. В. Мельникова. Секретные постановления СНК – Совета Министров СССР в 1946–1949 годах определили первые вузы, в которых должны были готовить молодых специалистов для ПГУ. В общей сложности за время реализации атомного проекта этим занимались 19 вузов: Московский, Ленинградский, Горьковский, Киевский, Харьковский и Тбилисский госуниверситеты, Московский механический институт, Московский энергетический институт, МВТУ им. Баумана, Московский химико-технологический институт, Московский институт тонкой химической технологии, Московский институт стали, Московский институт цветных металлов и золота, Московский геологоразведочный институт, Ленинградский политехнический институт, Ленинградский электротехнический институт, Ленинградский химико-технологический институт, Уральский и Томский политехнические институты. В этих высших учебных заведениях создавались специальные отделения, факультеты и кафедры. Обучение велось по 28 специальностям. Был взят курс на формирование «соответствующей учебной и научно-исследовательской базы; привлечение к профессорско-преподавательской работе лучших преподавательских сил и обеспечение надлежащими материально-бытовыми условиям и «создание привилегированных условий для студентов». При активном развитии в СССР в послевоенной период заочной и очно-заочной (вечерней) форм высшего образования, в период реализации проекта в указанных учебных заведениях использовалась только очная форма, что поддерживало качество образования. Не коснулась «атомных» студентов и начавшаяся в 1958 году реформа высшего образования: их принимали сразу после школы и не требовали двухлетнего трудового стажа[285]. Занятия и подготовка к ним велись в условиях соблюдения правил секретности. К примеру, это можно увидеть в воспоминаниях выпускника физтеха УПИ: «Для занятий нам было выделено несколько комнат в конце второго этажа экономического факультета УПИ… Все тетради для конспектов были прошнурованы и опечатаны. Мы не имели права выносить их за перегородку, отделяющую факультет от остального института, и были обязаны получать их утром и сдавать в спецчасть после окончания занятий… Поскольку конспекты на дом не давали, вводилась самоподготовка, т. е. после занятий мы выполняли домашние задания и закрепляли пройденный материал в одной из комнат. Эта комната отдавалась группе, здесь мы читали лекции, и мы проводили в этой аудитории по 10–12 часов»[286]. Проблема содержания учебных курсов решалась на уровне Первого главного управления. В январе 1950 года А. П. Завенягин обращается к Л. П. Берии с письмом, в котором просит разрешения использовать в процессе преподавания на специальных факультетах материалы, «накопленные за последние 2–3 года в научно-исследовательских институтах, привлеченных к работам Первого главного управления». Завенягин полагал это возможным, ссылаясь на режимные условия кафедр, а также отбор и проверку студентов и преподавателей отделом «К» МГБ. Он предлагал создать при отделе кадров ПГУ программную комиссию, которая бы рассматривала и утверждала «специальные» учебные программы, а также места на объектах ПГУ для производственной, преддипломной практик и выполнения дипломных заданий. Берия посчитал такую постановку вопроса правильной и предложил предварительно оценить, «какие материалы наших НИИ и предприятий не являются в настоящее время государственной тайной», и согласовать перечень с министром МГБ В. С. Абакумовым, а курсы лекций (написанные «проверенными и допущенными специалистами») – со Специальным комитетом. Процедура утверждения спецкурсов была налажена, хотя централизованная разработка учебных материалов не освобождала вузы, на них ложилась большая часть нагрузки по созданию учебных программ, практикумов и пособий. Кроме того, одни вузы оказывали методическую помощь другим. Свидетельством уровня «атомных» учебных программ является, например, программа физфака МГУ, во второй половине 1950-х годов сопоставимая по качеству с программами Колумбийского университета и Массачусетского технологического института[287]. Первым главным управлением была инициирована реорганизация существовавшего на «атомных» объектах заочного обучения в систему очных занятий по графику вечернего вуза, без отрыва от производства и, что было крайне важно для поддержания режимности и секретности, без выезда с закрытой территории. Такой принцип организации процесса обучения обеспечивал систематические лекционные курсы с необходимым количеством практических занятий по всем предметам учебного плана и создавал условия для более качественной подготовки специалистов с высшим образованием на местах[288]. В 1947 году аспирантуры начинают открываться в вузах, которые вели подготовку специалистов для атомного проекта. К 1949 году в системе ПГУ, кроме НИИ-9, можно было защитить диссертацию по закрытым темам в Лаборатории измерительных приборов АН СССР и НИИхиммаш, диссертационные советы которых возглавляли соответственно И. В. Курчатов и Н. А. Доллежаль. В составы диссертационных советов входили только те ученые, которые были допущены к работам по атомному проекту. Диссертантов, учитывая их занятость по проекту, в отдельных случаях освобождали от сдачи экзаменов (кандидатского минимума), а ученую степень разрешалось присваивать как на основании предоставленных диссертаций, так и по совокупным результатам исследовательских работ. Защищенные диссертации хранились по месту их подготовки и не передавались, как обычные квалификационные работы, в Высшую аттестационную комиссию и Государственную библиотеку им. Ленина. Для утверждения «атомных» диссертаций при ВАК создавалась отдельная секция под председательством В. С. Емельянова. В ее авторитетный состав входили три академика (А. А. Бочвар, С. Л. Соболев, И. И. Черняев), три члена-корреспондента АН СССР (А. П. Виноградов, А. П. Александров, И. Е. Старик) и два доктора наук (Д. И. Блохинцев, Н. А. Доллежаль)[289].

В теории защиты информации существует постулат, что абсолютную защиту информации создать невозможно, и это напрямую связано с «человеческим фактором». Человека невозможно просчитать на «сто процентов». Поэтому очень трудно предсказать, к примеру, такое явление, как предательство и подкуп. Но это не означает, что с этими проявлениями не надо бороться. Существуют различные методы и принципы работы, для того чтобы свести эти угрозы к минимуму. При этом большое значение имеют убеждения и взгляды человека, его воспитание, понимание ответственности, а также и влияние жизненной практики, среда и бытие (как материальное, так и моральное). Существует моральная ответственность и ответственность перед государством и законом. С точки зрения закона и защиты информации это называется персональной ответственностью. Под персональной ответственностью понимается ответственность каждого сотрудника – носителя секретной информации – за разглашение государственной тайны. В соответствии с этим принципом распределение обязанностей между лицами, выполняющими секретную работу, должно строиться таким образом, чтобы в случае любого нарушения место и время утечки информации, а также круг виновников были четко известны или сведены к минимуму.

В атомном проекте государство, в лице Спецкомитета и его органов, допуская к одной из самых охраняемых государственных тайн, должно было предоставить доступ к информации только такого уровня, который требовался для выполнения производственных функций, а не для решения общей задачи в целом. Для этого каждый вид деятельности в проекте предполагал свои уровни наполнения и обладания информацией.

Обеспечение защиты информации на практике происходит в условиях потенциального и случайного воздействия самых разных факторов. Некоторые заранее известны, а некоторые предусмотреть невозможно, и они способны снизить эффективность или даже свести к минимуму и обойти предусмотренные меры защиты. Следует отметить главное – что должна проходить и прямая связь между безопасностью государства и безопасностью личности, т. е. государство должно выступать своего рода гарантом, безопасность государства должна гарантировать безопасность личности. В то же время личность, соблюдая государственную тайну, помогает и государству и себе находиться в безопасности, ведь требование о сохранности государственной тайны и распространение ее среди определенного круга лиц во многом основано на доверии к ним.

Усложнение задач, решаемых государством, объективно приводит к разделению тайн на внешние и внутренние, которые защищают и от иностранных разведок, и, как это вам ни покажется странным, от собственных граждан. Как уже было описано выше, абсолютную (то есть идеально надежную) систему защиты информации в целом и государственной тайны создать нельзя, т. е. принципиально невозможно, но в любом случае защита государственной тайны должна быть комплексной и адаптируемой к изменяющимся внешним и внутренним условиям. Защита государственной тайны в атомном проекте была именно организованной в Советском Союзе работающей практической системой, а не простым набором случайных средств и организационных мероприятий, и созданной еще до функционирования атомного проекта. Одним из методов и направлений этой работы была организация доступа граждан к государственной тайне, который предусматривал принятие личностью обязательств перед государством по нераспространению доверенных ей сведений, составляющих государственную тайну, письменное согласие на частичные, временные ограничения их прав и проведение проверочных мероприятий, ознакомление с нормами закона, предусматривающими ответственность за его нарушение, и в то же время предоставление социальных гарантий и льгот. Все это было организовано в общегосударственном масштабе, но в атомном проекте были и свои особенности. Существовали два основных вида рекрутированния ученых и работников будущей атомной промышленности, от этого зависел и отбор. Так, с начала создания атомных объектов, с 1942 года, практиковался индивидуальный персональный отбор ученых, администраторов и специалистов – по личным рекомендациям и назначениям тех, кто был в курсе ведущихся по проекту работ: Л. П. Берия, И. В. Сталин, из научной среды – И. В. Курчатов, а затем и по рекомендациям уже ранее принятых, что, впрочем, не исключало проверочных мероприятий. Исходя из специфики атомного проекта, потерь в войне, следствием чего было отсутствие кадров, наряду с существованием принципов, закрепленных в утвержденных в секретных инструкциях и постановлениях, практиковался и отбор кадров по критериям и результатам их работоспособности, лояльности и целесообразности. Как пишет историк Н. В. Мельникова, нередко – в нарушение правил. Так, например, уполномоченный Совета Министров СССР А. Н. Бабкин в 1948 году в письме Л. П. Берии отмечал, что «в институтах Академии наук СССР, занятых в выполнении работ по тематике Первого главного управления… судя только по анкетным данным, многие сотрудники имеют родственников в Америке, Англии, Франции, Голландии, Чехословакии и т. д. В целом изъяны в биографиях наличествовали у 23 % административных руководителей Спецкомитета ПГУ, у 8,5 % из проанализированных руководителей научных и промышленных “атомных” объектов ПГУ и у 5 % жителей закрытых поселений Урала. Это может свидетельствовать о том, как на различных уровнях участников проекта распределялся запас доверия высшей власти… В некоторых случаях привлекались люди с сомнительными для власти и органов фактами в биографии… при выборе претендента сознательно закрывали глаза на нарушение формальных критериев отбора… В первую очередь это происходило тогда, когда конкретный человек был необходим для выполнения проекта. Таким образом, человеческий (или личностный) капитал был главным основанием для допуска в атомный проект»[290]. Также Н. В. Мельникова отмечает: «В результате наличествовал “конфликт интересов” между формальными требованиями и неформальными практиками. С одной стороны, были “атомные” кадровики, которые ориентировались на пункты инструкций и признаки, традиционно задаваемые анкетными графами, с другой, руководители Спецкомитета, ПГУ и “атомных” объектов, которые игнорировали эти инструкции и признаки, действовали в зависимости от ситуации и конкретного человека… В спорной ситуации они (руководители СК и ПГУ) скорее делали выбор в интересах дела, а не соблюдения критериев “идейной выдержанности работника”. Иначе говоря, в атомном проекте при назначении кадров продолжал действовать утвердившийся в годы войны принцип целесообразности… На деле профессиональные качества имели приоритет над политическими, человеческий капитал оказывался важнее идеологических критериев кадровой селекции. Наряду с обширными возможностями по отбору кадров, полученными “атомным” Главком, и сложившимися кадровыми практиками, это способствовало формированию коллективов с повышенной концентрацией квалифицированных, талантливых, образованных, инициативных, молодых и здоровых исполнителей»[291]. Но в противовес такой точке зрения, с другой стороны, к примеру, в архиве Российского федерального ядерного центра – Всероссийского научно-исследовательского института экспериментальной физики (РФЯЦ – ВНИИЭФ) есть немало документов, содержащих списки работников, научных сотрудников, затребованных или рекомендованных даже главным конструктором атомной бомбы Ю. Б. Харитоном, которые так и не появились на объекте[292]. А почему? Данные кандидаты не прошли проверку органов госбезопасности и режимных подразделений. Так что не всегда приоритетным был отбор по рекомендациям и нужности, и не было указанного Н. В. Мельниковой «конфликта интересов» в этом смысле. Также как неизвестны и масштабы (количество) противоречий «конфликта», соотношений приоритетов профессионального над установленными компетентными органами (государством) критериями. На наш взгляд, в какой-то степени «смягченный» подход к допуску был все-таки исключением, а не правилом. Об этом говорит и случай с Б. В. Музруковым, он мог иметь место только при индивидуальном отборе при первом варианте набора. Следующий вариант набора кадров в атомный проект осуществлялся с 1945 года путем «массового» отбора через партийные и военные органы, государственные мобилизации и оргнаборы, а также набор из выпускников учебных заведений – от школ ФЗУ до вузов. На этом этапе исключений и послаблений не должно было быть вообще. С середины 1950-х годов атомная отрасль уже начала выпускать кадры своих учебных заведений, и, в основном, необходимость отбора «со стороны» отпала.

Существовал определенный порядок оформления допуска к государственной тайне, по которому, как уже было отмечено, после проведения первичных проверочных мероприятий режимно-секретными подразделениями, органами безопасности отдела «К» осуществлялся допуск к государственной тайне. На этом этапе выявлялись случаи нарушения и несоответствия данных, и человека либо брали на контроль, либо к нему принимали меры вплоть до недопуска на закрытый объект или выселения. Сложившиеся условия режимности и секретности определяли высокие требования к кандидатам на работу. Лишь после проверок, с учетом конкретных должностей и степени осведомленности, определялась и форма допуска при выполнении сотрудником обязанностей на соответствующем рабочем месте. С работником, оформляемым на допуск к государственной тайне, режимно-секретное подразделение объекта проводило инструктаж и знакомило с законодательством, нормами и правилами соблюдения государственной тайны, предусматривающими ответственность за его нарушение и обязательства перед государством. Далее жизнь участников проекта в «атомном» пространстве контролировалась различными оперативными способами.

Подобные практики действовали не только в Советском Союзе: в Манхэттенском проекте служба безопасности проводила проверки биографии, предоставляла допуски, вела слежку за учеными, ограничивала их в средствах передвижения (в частности, запрещались полеты на самолетах) и в пользовании телефонной связью[293]. Режимно-секретные подразделения объектов анализировали материалы, представляемые кадровыми подразделениями, и информацию с прежних мест работы, вели секретное делопроизводство путем оформления карточек личного учета, сбора расписок, содержащих обязательства граждан по соблюдению требований о государственной тайне и ее неразглашении и других документов. Но все же, как уже отмечалось, имелись случаи халатности и нарушения секретности. Считалось, что основной причиной проступков и нарушений требований по сохранности государственной тайны являлось то, что сотрудники не были обучены правилам обращения с секретными документами или не проходили инструктажа и не всегда понимали важность работы по сохранности государственных секретов. Провинившихся, соответственно тяжести проступка, могли выселить из города, понизить в должности (с отстранением от секретных работ), уволить с предприятия как «утратившего доверие». Все это предварялось (иногда и ограничивалось) «профилактическими беседами» с представителями органов государственной безопасности. Они проводились в случае незначительной провинности, к которой, например, была отнесена критика выпускаемой заводом продукции как предназначенной для уничтожения людей. После подобных бесед многие спешили подтвердить свою лояльность и писали благодарственные письма, адресованные сотрудникам госбезопасности[294]. Автору данной работы не удалось обнаружить документально зафиксированных случаев разоблачения и обезвреживания агентов иностранных разведок (шпионов) или контактов советских граждан с зарубежными спецслужбами с целью передачи информации или прямого предательства на атомных объектах. Это один из факторов, почему для Запада был полной неожиданностью взрыв советского атомного заряда в 1949 году.

Оценивая поведение и сознание людей («человеческий фактор»), занятых в советском атомном проекте, Н. В. Мельникова пишет, что важнейшим условием обеспечения секретности было понимание ее необходимости, воспитание ответственности и бдительности у сотрудников. Важно отметить, что подавляющее большинство участников проекта с пониманием относились к секретности и условиям режимности, в которых они работали и жили. В системе их представлений была сильна логическая цепочка: если американцы (или «зарубеж» вообще) узнают о работе по созданию советского ядерного оружия, то они могут начать войну. Эта угроза заставляла не только мириться со всеми неудобствами режимности, но и считать их оправданными и даже необходимыми. Люди воспринимали свою работу как вклад в обеспечение мира, укрепление обороны страны, выполнение важной задачи партии и правительства. Угроза потенциальной войны касалась каждого человека, как и наличие общего врага. Но далее Н. В. Мельникова отмечает: «…К его восприятию было готово милитаризованное “оборонное” сознание советских граждан (наличие которого является общепризнанным фактом в историографии). Это и западный капитализм вообще, который представал в образе врага с начала существования Советского государства, и американский империализм в частности»[295]. В данном случае непонятно: «оборонное сознание» советских людей представляется Н. В. Мельниковой как положительная или отрицательная черта? Следует отметить, что «милитаризованное» сознание, «оборонное» оно или «наступательное», было присуще всем гражданам и государствам того времени, в частности Европы, и США. В предвоенный период западный мир вообще был «беременен» фашизмом, и наивно думать, что правящие классы относились к советскому строю хотя бы нейтрально. А коммунизм и Советский Союз, как его воплощение в частности, представлялись так же, как у нас капитализм и американский империализм – то есть не только в образе врага, но и «жупела», который необходимо немедленно уничтожить. А теперь стоит подумать. Советского Союза уже нет, и в России строй не коммунистический, а для Запада мы как были врагами, так ими и остались.

Одним из важнейших факторов стабильности взаимоотношений личности и государства, а также условием сохранения государственной тайны являются взаимные доверие и заинтересованность. Заинтересованность государства по отношению к личности проявляется в предоставлении моральных и материальных стимулов за выполнение человеком определенных функций и работы. В свою очередь, личность предоставляет свои знания, труд, здоровье и время взамен получаемых от государства определенного вознаграждения и условий своего безопасного существования. Здесь совпадают интересы обеих сторон (взаимная заинтересованность) при условии уверенности друг в друге. При этом важное значение имеет соотношение материальных и моральных стимулов. Думается, что в западных атомных проектах при заключении контрактов решающую роль играли материальный стимул и отсутствие полного доверия. Так, в Америке, к примеру, после создания бомбы были уволены как избыточный и незанятый материал до 40 % работающих. Среднемесячная текучесть кадров, например, в Ок-Ридже, составляла 14 %[296]. Действовал принцип: сделал свое дело – получи и гуляй. Но не просто гуляй, а с подпиской о неразглашении сведений, к которым был допущен во время работы и при последующем контроле. А наказания в Америке за несоблюдение условий секретности и разглашение государственной тайны очень строгие, и виновных найдут где угодно. О моральной стороне и доверии к личности в американском атомном проекте если и приходится говорить, то только в контексте войны с фашистской Германией и в связи с боязнью, что атомное оружие будет применено ими первыми.

С точки зрения защиты информации что на Западе, что у нас, проверочные мероприятия осуществляются по одному принципу, во главе которого стоит пресечение любых каналов утечки информации, в том числе через «человеческий фактор». Поэтому разграничение информации и правило «доверяй, но проверяй» было и есть везде. Как отмечает Н. В. Мельникова, в советском атомном проекте «существовал некий запас доверия, который позволял прощать провинившихся, сохранять доверие к ним и оставлять в системе, несмотря на проступок. Глубина такого доверия “в кредит” определялась, исходя из нужности конкретного человека для общего дела. Поэтому запас доверия действовал в большей степени по отношению к руководителям и ученым, чем к “рядовым” участникам, которых легче было заменить»[297]. Возможно, но к этому, на наш взгляд, следует добавить и политическую и моральную сторону доверия советского человека именно к новому социалистическому государству, а не к «дяде – хозяину». Именно к государству с новым строем без частной собственности, где «государство – это мы», с общими проблемами, трудностями и успехами, с новым воспитанием человека и представлениями о жизни. Поэтому у советских людей было понимание необходимости и поддержка принятых мер, и в широком смысле это было не просто проживание в режиме секретности и запретов, а образ и уклад жизни, во многом основанный на взаимном доверии государства и человека (не ко всем, конечно, но в большинстве своем), определяющий понимание, манеру поведения, мышление (выделено КГА).

Американцы же с точки зрения контрразведывательной составляющей Манхэттенского проекта дело провалили. И это было обусловлено просчетом, прежде всего, в человеческом факторе. И именно люди с левыми коммунистическими убеждениями (в настоящий момент такого фактора и поддержки мы не имеем) и симпатизирующие Советскому Союзу оказали неоценимую помощь нашему государству, и сейчас думается, что и миру. Именно люди, которые были допущены к сверхсекретному американскому проекту. А потом и определенная часть ученых, понявших, чем грозит единоличное владение таким оружием американской военщиной. Но ученые уже сделали свое дело, и их не захотели слушать.

Также следует вспомнить еще один момент. Фактом является то, что все, кто имел в Советском Союзе отношение к атомному проекту, получили заслуженные награды и соответствующие моральные и материальные поощрения. А в Соединенных Штатах разразился скандал. И фигурантом дела стал не кто иной, как сам создатель и «отец американской атомной бомбы». Мы имеем в виду так называемое дело Оппенгеймера, сфабрикованное спецслужбами США и агентами службы безопасности Манхэттенского проекта. 3 декабря 1953 года по распоряжению президента США Д. Эйзенхауэра допуск Р. Оппенгеймера к секретной работе был аннулирован – в целях «защиты обороны и безопасности» США. Дело в том, что Роберт Оппенгеймер имел связи с левыми организациями, правда, от которых затем отошел. Служба безопасности очень тщательно его проверяла, за ним была установлена слежка, изучена биография. В результате на Оппенгеймера был собран компрометирующий материал. В 1942 году служба безопасности Манхэттенского проекта не хотела допускать его к секретной работе. Об этом знал и Л. Гровс. Он изучил все имевшиеся сведения о Р. Оппенгеймере и понял, что крайняя необходимость и потенциальная польза его назначения оправдывают любой риск, независимо от тех сведений, которыми располагали спецслужбы. Он не поверил, что Оппенгеймер мог сознательно нанести ущерб Соединенным Штатам, тем более что заменить Оппенгеймера было невозможно. Л. Гровс сделал такой психологический шаг. Чтобы Оппенгеймер проникся к благодетелю доверием и был благодарен, генерал вызвал ученого к себе в кабинет и демонстративно положил компромат на него в прямом и переносном смысле в стол. Но потом эти документы оказались в комиссии по расследованию антиамериканской деятельности и сыграли против него. Эти документы и показания генерала Гровса были не в пользу ученого. Так США отблагодарили Р. Оппенгеймера. Узнав о деятельности К. Фукса и др. в пользу советской разведки и раскрытии ею секретной информации по атомному оружию, в мае 1956 года комиссия по атомной энергии США изменила существовавшее предписание о соблюдении правил секретности, которые раньше были обязательны для сотрудников. Позднее американские власти пытались реабилитироваться. Так, 5 апреля 1963 года комиссия по атомной энергии косвенно пересмотрела приговор 1954 года Роберту Оппенгеймеру, и ему присудили ежегодную премию имени Энрико Ферми (50 тыс. долл. и золотую медаль) за «особый вклад в дело овладения и использования атомной энергии». Таким образом, комиссия пыталась отмежевываться от позорного преследования и приговора.

В данной главе речь идет о цензурировании, т. е. контроле за распространением в средствах массовой информации, литературе и в переписке сведений о создании Советским Союзом атомной бомбы. Цензурная политика в советском атомном проекте в данной работе понимается как функция и деятельность государства, т. е. набор средств и методов, по ограничению несанкционированного распространения государственной секретной информации и как элемент контрразведывательной деятельности, т. е. противодействия иностранным разведкам. А принципы разведки не менялись веками. Большинство полезной информации дает анализ открытых источников, на втором месте – опрос завербованных работников конкурента, и лишь на третьем – собственно шпионские операции, включая несанкционированное проникновение, копирование секретной документации и т. п.[298] С первых дней своего существования Советское государство столкнулось с данной проблемой и принимало меры для защиты секретных сведений и устранения каналов утечки информации через СМИ. Данные мероприятия входили в комплекс защиты государственной тайны и, в конечном итоге, контрразведывательной деятельности.

Одним из направлений деятельности по защите военной и экономической тайны была разработка основополагающих, нормативных и регламентирующих документов для цензуры, таких как перечни сведений, составляющих тайну и не подлежащих опубликованию, и других документов для практического использования в работе. При непосредственной работе с секретными документами и информацией надлежало неукоснительно соблюдать все требования данных документов. 19 октября 1922 года на совместном заседании Оргбюро и Секретариата ЦК был утвержден «Список учреждений, в коих вводится порядок хранения и пересылки секретных документов». Нарком почт и телеграфов издал секретный приказ по ведомству «О разграничении переписки на “совершенно секретную” и “секретную” и о порядке ведения их», в котором давалось определение и разграничение по грифам и видам секретности на «совершенно секретную» и секретную». 10 ноября 1922 года наркомом почт и телеграфов была утверждена ведомственная «Инструкция по ведению, хранению, пересылке и доставке секретной корреспонденции», в которой в общей части также давалось разграничение по трем видам корреспонденции: «совершенно секретной», секретной» и «не подлежащей оглашению». Вторая часть инструкции – «Порядок заготовления, регистрации, пересылки и хранения секретной корреспонденции» – в общем, повторяла с определенной конкретизацией принятую и утвержденную ЦК ВКП(б) «Инструкцию о порядке хранения и движения секретных документов». В 1923 году были утверждены «Перечень постановлений Президиума Госплана, не подлежащих опубликованию», а также «Разработка вопросов о порядке опубликования сведений какого-либо ведомства, способах осуществления ими контроля над подобного рода сообщениями в печати», «Инструкция о разработке вопросов в порядке опубликования сведений, не подлежащих оглашению в печати», «Секретный бюллетень Главлита», «О цензуре информации с военных заводов» и другие.

В марте 1925 года по поручению ЦК ВКП(б) Спецотдел ОГПУ и Главлит разработали и определили терминологию расшифровки ограничительных грифов выпускаемых ведомственных изданий. Были определены два типа сведений: несекретные, к которым относились грифы «на правах рукописи» и «не подлежит оглашению», и секретные – «секретно» и «совершенно секретно». Было также раскрыто содержание грифов (что они обозначали) и определены места печати секретных изданий. Причем грифы «секретно» и «совершенно секретно» были представлены как материал, трактующий в целом вопросы, предусмотренные издаваемой Спецотделом ОГПУ номенклатурой секретной переписки. 1 сентября 1925 года ЦИК утвердил постановление «О шпионаже, а равно о собирании и передаче экономических сведений, не подлежащих оглашению». ЦИК и СНК определили, что является шпионажем. Впервые давалось определение государственной тайны: это «сведения, перечисленные в особом перечне, утверждаемом СНК СССР и опубликовываемом во всеобщее сведение». Кроме того, декларировалось наличие не военных, но экономических сведений, «не подлежащих оглашению по прямому запрещению закона или по распоряжению руководителей ведомств, учреждений и предприятий». 15 августа 1926 года ЦК ВКП(б) своим постановлением окончательно решил вопрос о порядке оглашения в печати сведений, касающихся заводов военной промышленности. 19 сентября 1933 года по постановлению Оргбюро ЦК «О военной цензуре» военная цензура выделяется в самостоятельный орган – Аппарат уполномоченного СНК СССР по охране военной тайны в печати, непосредственно подчиненный правительству СССР. Группу Главлита РСФСР по военной цензуре выделили в самостоятельный отдел при уполномоченном СНК СССР. В союзных республиках при начальниках Главлита создавались отделы по военной цензуре, которые также подчинялись уполномоченному СНК СССР. 23 сентября 1933 года постановление СНК СССР «Об усилении охраны государственных тайн» продублировало решение Политбюро о создании института уполномоченного СНК СССР по охране военных тайн. Тем же постановлением создан Отдел военной цензуры. 4 ноября 1933 года вышло постановление СНК СССР № 2430-573/с об уполномоченном СНК СССР по охране военной и государственной тайны. Уполномоченным был утвержден Б. М. Волин, он же начальник Главлита РСФСР. СНК СССР было утверждено «Положение об уполномоченном СНК ССР по охране государственных тайн и об отделах военной цензуры». Последним перед Великой Отечественной войной мероприятием партии и государства по охране партийно-государственной тайны была разработка правил по охране государственной (военной и экономической) тайны в печати. Комиссии под председательством А. А. Жданова поручалось к 10 июня 1941 года представить проект правил в Секретариат ЦК ВКП(б) на утверждение.

Основополагающими для практической оперативной работы были перечни сведений, не подлежащих разглашению и опубликованию в печати. Первый перечень был создан еще в период Гражданской войны. До Великой Отечественной войны они разрабатывались и вводились в действие для работы органов цензуры в 1918, 1919, 1923, 1926, 1927, 1931, 1933, 1936, 1940 годах. Также Главлитом, совместно с заинтересованными ведомствами и ЦК ВКП(б), разрабатывались и другие перечни и, что особенно важно, «Дополнения к перечню сведений, составляющих военную и государственную тайну на военное время», который должен был вводиться в действие при объявлении Президиумом Верховного Совета СССР частичной или общей мобилизации. В предвоенные годы такой дополнительный перечень был утвержден уполномоченным СНК СССР 9 июля 1939 года. 23 июля 1939 года был также утвержден «Перечень сведений, составляющих экономическую тайну» (Экономический перечень). Важно было не только контролировать соблюдение перечня, но и постоянно анализировать сведения и перерабатывать их, внося соответствующие изменения, дополнения, исключения или соответствующие интерпретации параграфов. Так, с 14 сентября 1939-го по 6 мая 1941 года Главлитом было издано 30 циркуляров, касающихся экономического перечня, а со 2 февраля 1940-го по 29 апреля 1941 года – 46 циркуляров, касающихся перечня сведений, составляющих военную тайну, изданных уже после утверждения этих перечней. 20 января 1940 года приказом уполномоченного СНК СССР по охране военной и государственной тайны в печати № 1/с вводится в действие «Перечень сведений, составляющих военную тайну». 10 июля 1940 года утверждены «Дополнения и изменения к “Перечню сведений, не подлежащих оглашению в открытой печати в целях охраны политических и экономических интересов СССР”, введенные в действие приказом № 20/с от 25.07.1939 г.». Приказом уполномоченного СНК СССР по охране военной и государственной тайны в печати и начальника Главлита РСФСР Н. Г. Садчикова от 8 марта 1941 года № 14/716с п. 5б был введен в действие «Перечень сведений, являющихся по своему содержанию государственной и военной тайной»[299] в новой редакции¸ которым руководствовались вплоть до начала Великой Отечественной войны. При объявлении Президиумом Верховного Совета СССР мобилизации приказом Главлита от 9 октября 1941 года № 36/2010/с были введены в действие «Дополнения к перечню сведений, составляющих военную и государственную тайну (на военное время)».

Особую озабоченность и самое пристальное внимание вызывала охрана сведений по научным разработкам и изобретениям. Была принята общегосударственная ориентировка… В своей деятельности в этом направлении необходимо руководствоваться тем, что каждое сколько-нибудь выдающееся научное достижение имеет и военное значение. Такая прямая связь в научных работах и изобретениях затрудняет нахождение грани между той частью работы, которую можно опубликовать, и той частью, которая раскрывает ее военную суть. В этой связи ориентировку цензорам могут дать следующие определения: а) имеет ли научная работа или изобретение специально военное применение; б) выходит ли за пределы обычных усовершенствований и поэтому имеет такие способы производства, что в итоге резко влияет на экономическую или военную мощь страны; в) не содержит ли научных открытий, остающихся новыми (следует иметь в виду крупные открытия, проблемы, которые широко известны), несмотря на то что аналогичные открытия уже сделаны в других странах, но их суть этими странами не раскрывается[300]. В 1942 году ужесточаются меры за разглашение государственной и военной тайны. Указом Президиума Верховного Совета СССР «Об ответственности за разглашение государственной тайны и за утрату документов, содержащих государственную тайну» были приняты изменения в Уголовный кодекс по сравнению с ред. 1926 г. Согласно принятым на 01.06.1942 года изменениям полагалось: «1. …срок до 5 лет, если действия по своему характеру не влекут за собой по закону более тяжкого наказания… тяжелые последствия… караются лишением свободы сроком до 10 лет. 2. Разглашение частными лицами сведений… срок до 3 лет… (без тяжких последствий). 3. Дела о преступлениях, предусмотренных настоящим указом, подсудны военным трибуналам»[301]. Приказом уполномоченного СНК СССР от 8 мая 1944 года № 10/457с вводится в действие дополненный «Перечень, составляющий военную и государственную тайну на военное время», который вобрал весь предшествующий военный опыт. По указанию СНК СССР Комитетом по делам геологии при СНК СССР и уполномоченным пересмотрен и уточнен «Перечень сведений, не подлежащих опубликованию по полезным ископаемым», а также порядок помещения в печати и передачи по радио материалов по этому вопросу, инициированные письмом уполномоченного СНК СССР по охране государственной и военной тайны в печати Н. Г. Садчиковым и председателем Комитета по геологии при СНК СССР к заместителю председателя СНК СССР А. И. Микояну.

Почти вся информация и литература (кроме уже общеизвестной на тот период), прямо или косвенно относящаяся к атомной тематике, должна была цензурироваться и контролироваться. Данные вопросы курировал лично Л. П. Берия. К этому были привлечены основные цензурные органы страны – структуры Главлита и уполномоченного СНК СССР по охране военной и государственной тайны в печати. Следует отметить, что Главлит фактически являлся аппаратом уполномоченного по охране военной и государственной тайны в печати. Впервые мы встречаем в документах Главлита информацию, относящуюся к атомной проблеме, в 1944 году. В начальный период, когда работа по данной тематике только налаживалась, в Советском Союзе, несмотря на принимаемые меры, были случаи, когда информация по атому все же проникала в прессу. Так, 11 августа 1944 года нарком химической промышленности М. Г. Первухин направляет В. М. Молотову и начальнику Советского информационного бюро А. С. Щербакову письмо о недопустимости публикаций по вопросам, связанным с урановой проблемой. В письме М. Г. Первухин привел пример о публикациях в газете «Известия» за 23 июня 1944 года о состоянии циклотрона Радиевого института Академии наук СССР, в газете «Московский большевик» за 10 августа и радиопередаче 9 августа, где сообщалось об окончании сборки циклотрона Физико-технического института Академии наук СССР. В «Известиях» была помещена заметка об организации геолого-разведывательной партии по поиску урана в Казахской ССР. М. Г. Первухин отмечал, что сведения о состоянии циклотронов и их работе не должны оглашаться. По имеющимся сведениям, циклотронные установки за границей используются для решения урановой проблемы, и их работа строго засекречена, работы по урану также являются совершенно секретными. Он просил дать указание органам печати и радиовещания о запрещении освещения в печати и по радио вопросов о циклотронах и работах по урану. Показательна резолюция на письме: «Безусловно запретить печатание и сообщения по радио о циклотронах и работах по урану. В. Молотов 12.VIII.1944 г.»[302]. После этого циркулярным письмом всем органам цензуры 15 августа 1944 года № 15/834с были запрещены публикации материалов по урану. В письме отмечалось: «В газетах и радиопередачах появляются сообщения о циклотронных устройствах, имеющихся в СССР. В газете “Известия” за 23 июня 1944 г. …о состоянии циклотрона Радиевого института Академии наук СССР, в газете “Московский большевик” за 10 августа и радиопередаче 9 августа сообщалось об окончании сборки циклотрона Физико-технического института Академии наук СССР. В “Известиях” была помещена заметка об организации геолого-разведывательной партии по поиску урана в Казахской ССР. Впредь запрещается опубликовывать в печати и передачах по радио всякого рода сведения о состоянии циклотронов и их работе, а также работах по урану»[303].

Можно утверждать, что данным актом и с этого момента была введена в действие программа защиты атомных секретов по линии цензуры по отслеживанию и запрещению публикаций и материалов по урану, т. е. программа защиты информации по «Проблеме № 1». Далее Перечень сведений, составляющих военную и государственную тайну, параграфом 224 запрещал опубликование материалов по изысканию и добыче урана и сведений по торию[304]. Как известно, контрразведывательную деятельность по всему комплексу атомной программы осуществляло Управление «К» Министерства государственной безопасности СССР, и оно тесно взаимодействовало в данном направлении с цезурными органами. Данное управление осуществляло не только контроль информации, но и деятельность организаций по защите атомной информации. Так, 27 июня 1946 года Управление «К» Министерства государственной безопасности СССР направило письмо уполномоченному СМ СССР по охране военной и государственной тайны в печати К. К. Омельченко, в котором указывалось, что цензором С. 20 февраля 1944 года пропущен сборник рефератов НИИ за 1944 год геолого-географического отделения АН СССР. Отмечалось, что в реферате указаны среднеазиатские месторождения урановых руд, информация о которых нигде ранее не опубликовывалась. Указывалось, что данные об урановых рудах являются секретными, тем самым были нарушены параграф 224 Перечня от 6 октября 1944 года и совершенно секретные директивы самого же уполномоченного СМ СССР по охране военной и государственной тайны в печати за № 15/859сс от 15 августа 1944 года. Также отмечалось, что 300 экземпляров данного издания были распространены по научным учреждениям, а 400 экземпляров – для продажи за границу. Управление «К» предлагало Главлиту принять соответствующие меры[305].

После окончания войны, в 1945 году, вышел новый «Перечень сведений, составляющих военную и государственную тайну на мирное время», в который были внесены, наряду с экономическими, промышленными, и определенные сведения по геологии, металлам, редким элементам и полезным ископаемым. В июле 1946 года по просьбе начальника Центрального управления радиосвязи и радиовещания Минсвязи СССР, ввиду того что радиосвязь не обеспечена средствами защиты от прослушивания и для руководства в работе, заместитель уполномоченного при Совете Министров СССР по охране военной и государственной тайны в печати П. А. Обухов направляет на согласование в 5-е управление МГБ СССР «Перечень важнейших сведений, не подлежащих передаче по радиотелефону и радиотелеграфу»[306], составленный Минсвязью, по которому от МГБ СССР не получено возражений. Приказом уполномоченного при Совете Министров СССР по охране военной и государственной тайны в печати от 6 июля 1946 года № 36/1219с подтверждается запрещение опубликования всяких сведений о месторождениях и мероприятиях по изысканию и добыче тория[307]. Всего же в 1946 году в Главлите на рассмотрении и экспертизе находились вопросы [из] 11 работ по атомной энергии[308].

Сверхсекретная атомная программа требовала особого организационного и контрразведывательного сопровождения и обеспечения секретности. Данные вопросы курировал Л. П. Берия, и по определенным вопросам министерства и ведомства, прямо или косвенно причастные к «атомной проблеме», обращались лично к нему. Так, 17 июня 1946 года министр геологии И. И. Малышев вышел с вопросом по изданию методического пособия для специальных геологоразведывательных работ непосредственно к Л. П. Берии[309]. 13 сентября 1946 года С. И. Вавилов направляет заместителю председателя Совета Министров СССР Л. П. Берии письмо с представлением списка научно-исследовательских тем по разным областям естествознания и техники, имеющим существенное (прямое или косвенное) значение для проблемы энергии атомного ядра и ее использования. Основные разделы и темы: математика (разработка методов и организация вычислительных и машинно-вычислительных работ по вопросам атомной энергии), астрономия (проблема источников звездной энергии в связи с ядерными реакциями в условиях высоких давлений и температур), физика и техника (использование урановых котлов для генерации электрической энергии), химия (радиохимические исследования), геология и геофизика (дальнейшая разработка радиоактивных, сейсмических и термических методов разведки урана), биология (влияние на растения радиоактивных веществ, попадающих в почву и воду), медицина (расширение работы по диагностическому использованию искусственных радиоактивных веществ как методу изучения заболеваний, вызываемых радиоактивностью) и др. В июле 1946 года в Совет Министров СССР Главлитом были направлены выпущенная Академией наук СССР книга Я. И. Френкеля «Освобождение внутриатомной энергии» и книга Э. В. Штольского «Атомная энергия» со своими заключениями и с просьбой сообщить, не встречаются ли у Совета Министров возражения против выпуска этих изданий в свет[310]. Как видно, Главлит, ввиду того, что не имеется специалистов по данным вопросам, сам решения не принимает и просит мнения Совета Министров. И, думается, поэтому 10 сентября 1946 года уполномоченный Совета Министров СССР по охране военной и государственной тайны в печати К. К. Омельченко направляет заместителю председателя Совмина СССР Л. П. Берии совершенно секретное письмо № 1732/сс, в котором отмечал: «Главлитом за последнее время было временно задержано несколько книг, журналов и статей по вопросам атомной энергии. В них содержится информация, выходящая за пределы официальных иностранных сообщений, изложенных в известной книге Смита. Мы вынуждены были потребовать внесения соответствующих изменений в книгах Я. И. Френкеля – “Освобождение внутриатомной энергии” (издательство Академии наук СССР), В. Л. Гинзбурга – “Атомное ядро и ее энергия” (Гостехиздат), Э. В. Шпольского “Атомная энергия” (Гостехиздат), И. А. Соколова “Атом и его энергия” (Гостехиздат) и других работ советских авторов. Специфический характер материалов по вопросам ядерной теории и практического применения атомной энергии вызван необходимостью особо тщательной цензуры всех идущих в открытой печати как теоретических, так и популяризаторских работ в данной области. В Англии и США существует строжайшая цензура всех печатных работ по вопросам атомной энергии и к этому привлечены виднейшие специалисты. У нас же пока дело поставлено кустарно и при существующем порядке нет уверенности в том, что важные сведения не будут раскрыты каким-либо словоохотливым автором. В целях предотвращения возможных случаев проникновения в печать материалов, связанных с работой советских ученых над расщеплением атомного ядра, а также сведений, прямо или косвенно дающих возможность установить уровень, на котором находятся эти работы, и практическое применение их, необходимо установить особый порядок контроля всех печатных работ в этой области. Далее предлагается, что для этой цели целесообразно создать при уполномоченном Совета Министров СССР по охране военной и государственной тайны в печати специальное засекреченное бюро, к работе которого должна быть привлечена в качестве цензоров-консультантов группа высококвалифицированных специалистов. Все печатные произведения по вопросам атомной энергии, выходящие в Москве и на периферии, должны подвергаться цензорскому контролю этого бюро и поступать в печать лишь с его разрешения. Это бюро должно работать в теснейшем контакте с соответствующим управлением при Совете Министров СССР»[311]. Не позднее 27 ноября 1946 года Главлитом в Совет Министров СССР было направлено письмо с предложением о создании в Главлите Особого цензорского бюро по надзору за сведениями по атомной тематике. К письму прилагались проект распоряжения Совета Министров СССР и Положение об Особом цензорском бюро. Далее вопрос «О создании Особого цензорского бюро» рассматривался на заседании Специального комитета при Совете Министров СССР 27 ноября. На заседании было приято решение отклонить проект постановления, представленный К. К. Омельченко (Главлит), Б. Л. Ванниковым, М. Г. Первухиным, С. И. Вавиловым, И. В. Курчатовым. Было отмечено, что со стороны уполномоченного Совета Министров СССР по охране военной и государственной тайны в печати не организован надлежащий цензорский контроль издающихся в открытой печати материалов, связанных с работой советских ученых и инженеров над вопросами атомной энергии, благодаря чему имели место случаи опубликования данных, не подлежащих оглашению. Государственным издательством геологической литературы Министерства геологии СССР в 1945 году с ведома и разрешения органов цензуры издана и пущена в продажу книга О. Шубниковой «Минералы редких элементов и их диагностика», в которой разглашены данные о расположении месторождений в СССР тория и урана и сведения, характеризующие анализы руд этих месторождений. Главлит обязали в недельный срок принять необходимые меры, обеспечивающие организацию надлежащего цензорского контроля за опубликованием материалов, связанных с вопросами атомной энергии, и о принятых мерах доложить Совету Министров СССР. Принято решение считать представленные министром геологии СССР И. И. Малышевым объяснения по поводу издания книги О. Шубниковой «Минералы редких элементов и их диагностика» неудовлетворительными, так как оно оправдывает безответственность, допущенную Госгеологоиздатом, и обязать И. И. Малышева навести в издательской деятельности Министерства порядок, обеспечивающий соблюдение государственной тайны. Получив негативную оценку свой деятельности в этом направлении и во исполнение решения Спецкомитета при Совете Министров СССР, 30 ноября 1946 года уполномоченный Совета Министров СССР по охране военной и государственной тайны в печати издает секретный приказ № 52/2490сс. Этим приказом запрещалось всем органам цензуры без ведома Главлита (Москва): «а) выпускать в свет книги, брошюры, а также статьи и информации в журналах, сборниках, газетах о каких-либо работах советских ученых в области расщепления атомного ядра; б) публиковать сведения, прямо или косвенно дающие возможность установить уровень, на котором находятся СССР, работы в области атомной энергии и практическое применение их; в) публиковать сведения о месторождениях, запасах, изысканиях и добыче радиоактивных элементов урана, тория, радия, ниобия, бериллия и других на территории СССР; г) передавать по радио указанные сведения; д) перепечатывать из иностранной печати статьи и другие материалы об атомной энергии и атомной бомбе. Примечание: Настоящий приказ не распространяется на официальные материалы, передаваемые ТАССом»[312]. Неизвестно, была ли оказана со стороны Спецкомитета и Совета Министров СССР помощь Главлиту кадрами и материалами, или он обошелся, что называется, своими силами.

Так как проблема специальной экспертизы информации оставалась, Главлит стал более тщательно проверять материалы, относящиеся к атомной тематике. Так, в ноябре 1946 года Главлитом было дано заключение по сборнику «Труды Радиевого института АН СССР», в котором были помещены статьи, имеющие отношение к проблемам атомной энергии и работам в области урана и тория. В частности, Главлит указывал, что в статье Мурашова было указано месторасположение [Кольский полуостров и Карелия] и дана характеристика радиоактивных руд в этих районах. Статья Старика являлась частью его труда «Методы определения радиоактивности природных образований», на которые министр геологии И. И. Малышев просил наложить гриф «секретно». В итоге Главлит делает заключение, что выпуск в свет «Трудов Радиевого института» возможен только с грифом «секретно»[313]. Государственным геологическим издательством с грифом «дсп» была выпущена книга «Методы определения радиоактивности природных образований», авторами выступали профессор И. Е. Старик и доцент Е. С. Щепотьева. Главлит просил Министерство геологии СССР дать заключение о возможности их использования для служебного пользования. Главлит, со своей стороны, учитывая, что в книге имеются материалы, не подлежащие широкому распространению, считал возможным выпускать данную книгу с грифом «секретно»[314]. 2 декабря 1946 года вышел приказ Главлита № 54/2511сс об изъятии книги Шубниковой «Минералы редких элементов и их диагностика. 10 декабря 1946 года в письме Главлита в Молотовский обллит № 2570/с по поводу работы Ю. М. Абрамовича «О химическом составе титанита из гранитного пегматита» указывалось, что сообщение об обнаружении в Токовском месторождении радиоактивного титана в пегматите и его анализ в печати опубликовывать не разрешается. Также не подлежат разглашению сведения о содержании радиоактивных элементов в природных образованиях СССР, поэтому опубликовывать работу открытым порядком было запрещено[315].

Советом Министров СССР все же было рассмотрено предложение о создании в Главлите подразделения по надзору за сведениями по атомной тематике. Как уже указывалось, что это предложение было отклонено Спецкомитетом при Совете Министров СССР и вместо цензорского бюро в 4-м отделе Главлита создавалась специальная группа. 11 декабря 1946 года вышел секретный приказ уполномоченного СМ СССР по охране военной и государственной тайны в печати № 63/258Зсс. Параграф 1 приказа гласил: создать в 4-м отделе специальную цензорскую группу в составе 4 человек по контролю материалов, издающихся в открытой печати по вопросам атомной энергии и геологии редких элементов. Параграф 2 обязывал начальника 4-го отдела Б. Я. Каминского организовать просмотр всей вышедшей литературы по атомной энергии и сырьевым запасам редких элементов за 1945–1946 годы и представить заключение о возможности обращения выпущенных книг[316]. В декабре 1946 года приказами Главлита были изъяты из библиотек и торговой сети книги О. М. Шубниковой «Минералы редких элементов и их диагностика» (Госгеолиздат, 1945 год)[317] и И. Е. Клименко «Атом и его энергия» (Сталинград, 1946 год)[318]. При этом предписывалось изъятые книги немедленно уничтожить, а акты прислать в Главлит. В отчете Главлита за 1946 год констатировалось увеличение количества изданий после войны. Указывалось, что Главлитом в первую очередь просматривалась вышедшая и выходящая литература по «Проблеме № 1», атомной энергии, физике, химии и геологии[319]. По данной тематике были проработаны вопросы изъятия информации по урановой проблеме, изданы административно-управленческие документы: Перечневые указания по редким металлам, урану, циклотрону; приказ № 22/503 от 28.03.1946 г. (материалы по Ухтинскому (Коми АССР) нефтяному месторождению); приказ № 36/1219с от 16.07.1946 г. (все сведения о месторождениях и изысканиях тория); приказ № 54/2511сс от 02.12.1946 г. (об изъятии книги Шубниковой «Минералы редких элементов и их диагностика»); приказ № 52/2490сс от 30.11.1946 г. (запрещение публиковать без разрешения Главлита материалы по вопросам расщепления атомного ядра, атомной энергии)[320]. Как видно, в 1946 году вначале наблюдались негативные моменты в связи с незнанием темы и проблемами предыдущих лет, но постепенно были приняты меры организационного характера, хотя бюро создать не удалось, но создавалась специальная группа, видимо, организованы обучение и доступ к данным сведениям, изданы руководящие ведомственные документы для служебного пользования, облегчающие работу сотрудников цензурных органов по атомной тематике. Так, в Главлите для контроля публикаций имелся список (с грифом «совершенно секретно») радиоактивных минералов, список мест, где находятся месторождения, а также список минералов, найденных в СССР и содержащих радиоактивные материалы: урана, радия, тория, ниобия, бериллия[321]. В 1947 году работа по данному направлению продолжилась. Так, 3 января приказом уполномоченного СМ СССР по охране военной и государственной тайны в печати № 2 запрещен выпуск в свет карты Госгеологиздата «Полезные ископаемые Урала», и отпечатанные тиражи в количестве 3500 экз. подлежали уничтожению[322]. 13 января 1947 года министру геологии СССР И. И. Малышеву было направлено письмо заместителя уполномоченного Совета Министров СССР по охране военной и государственной тайны в печати П. А. Обухова № 008/сс, а вместе с ним – брошюры профессора Баранова и профессора Овчинникова «Методическое руководство по исследованию радиоактивности подземных вод» и Звенигородской «Определение малых количеств урана». Главлит просил дать заключение о возможности выхода брошюры Баранова и Овчинникова в открытой печати и брошюры Звенигородской – для служебного пользования. Главлит, со своей стороны, считал, что на обе работы следует наложить гриф «секретно», поскольку в них имеются материалы, предназначенные для узкого круга лиц. Но далее из Министерства геологии в Главлит поступили заключения заместителя министра геологии СССР С. В. Горюнова, в которых все же указывалось, что брошюру Баранова и Овчинникова необходимо разрешить к открытой печати, а брошюру Звенигородской – оставить «дсп»[323]. 20 января 1947 года уполномоченному Совета Министров СССР по охране военной и государственной тайны в печати П. А. Обухова направлено письмо Мособллита № 8с, где сообщается, что по результатам работы комиссии с представителями Мособллита и министерства на книгу профессора И. Е. Старика и доцента Е. С. Щепотьевой «Методы определения радиоактивных образований» с грифом «дсп» наложен гриф «секретно». Весь тираж книги в количестве 5035 экземпляров, за исключением 10 сигнальных экземпляров, согласно прилагаемой копии акта из типографии, сдан в Секретный отдел министерства для наложения грифа «секретно»[324]. 23 января 1947 года приказом уполномоченного СМ СССР по охране военной и государственной тайны в печати № 10/0019сс наложен гриф «секретно» на работы, содержащие секретные сведения: 1. Труды Радиевого института. Т. V, вып. II, издательства АН СССР, 1946 г. 2. Объяснительная записка к листу К-41 (Ургенч) геологической карты СССР, масштаба 1: 1000000, Госгеоиздата, 1946 г.[325] 28 января 1947 г. министру геологии СССР И. И. Малышеву направлено письмо заместителя уполномоченного Совета Министров СССР по охране военной и государственной тайны в печати П. А. Обухова № 136с, в котором отмечалось, что Госгеология издает в 1947 году книгу «Поисковые признаки осадочных месторождений урана и ванадия в Средней Азии» В. И. Попова с грифом «дсп». Главлит рекомендовал сдать Секретному отделу министерства все экземпляры книжки Попова и наложить на них гриф «секретно». Об исполнении просили поставить Главлит в известность, но заместитель министра геологии СССР С. В. Горюнов дает заключение на книгу: «Гриф “дсп” оставить без изменений»[326]. 1 февраля 1947 года заместителем уполномоченного Совета Министров СССР по охране военной и государственной тайны в печати направлен ответ на письмо Архангельского обллита о разрешении к опубликованию в печати статьи Ведринского «Атомная энергия и ее использование», в котором указано, что распоряжением Главлита не рекомендовано помещать материалы местных авторов по атому[327].

В это время возникает вопрос: как поступать с довоенной литературой по атомной проблеме, которая уже известна? 29 января 1947 года уполномоченному Совета Министров СССР по охране военной и государственной тайны в печати направлена докладная записка одного из начальников отдела Главлита по поводу вопроса, как поступить с довоенной литературой по атому и месторождениям, содержащим радиоактивные элементы (например, информация по Ухте была открыта, а в настоящее время закрыта). В докладной отмечалось, что, исходя из этого положения, можно до известной степени считать, что вся довоенная литература о радиоактивных минералах и редких землях, независимо от секретности сведений, в ней опубликованных, может быть оставлена для общего пользования в читальных залах библиотек. Но, поскольку все же свободное ознакомление с этими материалами является одной из возможностей раскрытия военной и государственной тайны, желательно было бы обратиться за разрешением этого вопроса в Совмин СССР, предварительно выявив точку зрения Академии наук СССР, Министерства геологии и Министерства высшей школы[328].

6 февраля 1947 года вышло два приказа уполномоченного Совета Министров СССР по охране военной и государственной тайн в печати в связи с проверкой работы Леноблгорлита. Так, приказом уполномоченного Совета Министров СССР по охране военной и государственной тайн в печати № 15/15 «О работе Леноблгорлита» начальнику обллита А. Г. Чахиреву предписывалось в 2-месячный срок организовать просмотр всей литературы, выпущенной ленинградскими издательствами в 1945 и 1946 годах по сырьевым запасам редких металлов и элементов, представив заключение о возможности открытого обращения этой литературы. О выполнении приказа Леноблгорлит должен был к 1 апреля 1947 года представить в Главлит докладную записку и довести ее содержание до каждого цензора[329]. Приказ уполномоченного Совета Министров СССР по охране военной и государственной тайн в печати № 18/204 обязал начальника Ленинградского управления по делам литературы и издательств А. Г. Чахирева наложить гриф «секретно» на книгу Е. В. Копченовой «Определение минералов тантала и ниобия в рудах, шлихах и горных породах» (Госгеолиздат, 1946 г.), разрешенную к открытому опубликованию цензором Леноблгорлита Алексеевой М. В. 5 ноября 1946 года тираж этой книги предлагалось сократить с 1000 до 500 экземпляров, а цензору Алексеевой было вынесено строгое взыскание[330]. В феврале 1947 года цензорами Леноблгорлита из текста радиопередач были сняты сведения о получении академиком В. Г. Хлопиным и его сотрудниками препаратов радия из советского сырья и создании на этой основе советской радиевой промышленности. Из книги «Физическая география СССР» были сняты сведения об абсолютных запасах цветных металлов и графита по месторождениям СССР. Из текста передачи «Наша Родина» были сняты сведения о наличии в Киргизии крупнейшего месторождения радия и открытии в Башкирии месторождений урана. Запрещена к распространению книга «Труды Радиевого института» (т. V, вып. 2), содержащая сведения о местонахождении запасов радиоактивных минералов в Советском Союзе. Наложен гриф «секретно» на книгу «Баланс запасов полезных ископаемых», в котором показывались более 20 военных заводов. Органом цензуры Узбекской ССР сняты материалы о наличии бериллия в долине Чирчика[331].

8 февраля 1947 года вышло распоряжение уполномоченного Совета Министров СССР по охране военной и государственной тайн в печати № 224/с, которое дублировало прежние сведения и дополняло новыми сведениями и формулировками. По данному распоряжению запрещались сведения по вопросам атомной энергии, месторождениям, добыче и запасам радиоактивных элементов: «а) запретить опубликование без моего ведома все сведения о каких-либо работах советских ученых в области расщепления атомного ядра; б) публиковать сведения, прямо или косвенно дающие возможность установить уровень, на котором находятся в СССР работы в области атомной энергии, и практическое применение их; в) опубликовывать сведения о месторождениях, запасах, изыскании и добыче радиоактивных элементов – урана, тория, радия, ниобия, бериллия и др. на территории СССР; г) передавать статьи и другие материалы об атомной энергии и атомной бомбе»[332].

Не все издания запрещались Главлитом. Имелись отзывы цензоров о книгах по атомной тематике как не содержащих секретных сведений или уже известных. К примеру, имеются заключения цензора Главлита И. В. Лукинского на книгу О. С. Давыдова «Атомная энергия» на украинском языке (Киев, Львов, 1946), где были фамилии уже известных ученых (Алиханов, Верлерский, Алиханян, Флеров, Петржак) или опубликованные статьи устарели[333]. 25 ноября 1947 года было дано заключение того же цензора на книгу В. Я. Рогова «В недрах атома» (Воронеж, 1946), что в книге нет каких-либо новых, не опубликованных данных об атомной энергии, а также сведений, дающих возможность судить в какой-либо степени о состоянии и уровне СССР по этому вопросу[334]. В феврале 1947 года Главлитом закончено разбирательство с Министерством геологии по книге Шубниковой «Минералы редких элементов и их радиоактивность» и получено заключение заместителя министра геологии СССР С. В. Горюнова: «Книгу не более 2-х экземпляров передавать в библиотеках в “особый фонд”». Это означает, что на книгу должен быть наложен гриф «секретно». По поводу изданий «Трудов Радиевого института АН СССР» 23 апреля 1947 года заместитель уполномоченного Совета Министров СССР по охране военной и государственной тайн в печати П. А. Обухов направляет письмо № 1059с президенту Академии наук СССР С. И. Вавилову, в котором отмечает: «Труды Радиевого института» содержат в себе, как правило, материалы не для открытой печати. Считаем поэтому целесообразным издавать сборник с грифом “для служебного пользования”. Материалы же, подобные статье Алхазова Д. Г. “Применение тлеющего разряда в качестве источника ионов в циклотроне” (См. VI том), могут быть допущены к опубликованию с грифом “секретно”…»[335]

14 марта 1947 года вышло знаковое постановление Совета Министров СССР № 525, по которому на министерства и ведомства была возложена ответственность за охрану государственной тайны по сведениям об осуществляемых преобразованиях и новых открытиях на подведомственных предприятиях и в учреждениях. Органы цензуры обязывались принимать на проверку литературу только в тех случаях, когда издатель предъявляет письменное разрешение министерства[336]. Таким образом, с Главлита снималась часть ответственности, и она переходит к ведомствам – авторам книг и документов.

К 1947 году, ввиду важности координации действий, общности подхода заинтересованных ведомств и Академии наук, конкретизации сведений по «атомным вопросам», возникает необходимость разработки согласованного общего документа «О порядке опубликования в открытой печати материалов по вопросам атомной энергии и полезных ископаемых». Так, 26 мая 1947 года уполномоченным Совета Министров СССР по охране военной и государственной тайн в печати направлено письмо № 00113/сс заместителю председателя Совета Министров СССР Л. П. Берии. В письме сообщается, что Главлитом разработан проект указаний о порядке опубликования в открытой печати материалов по вопросам атомной энергии и полезных ископаемых, согласованный с президентом Академии наук СССР С. И. Вавиловым и министром геологии И. И. Малышевым. В связи с тем что настоящие указания устанавливают новые ограничения, которыми должны руководствоваться все учреждения и ведомства Советского Союза, Главлит просил разрешения о введении их в действие. Л. П. Берии был направлен проект указаний[337], а 30 мая 1947 года – министру государственной безопасности СССР В. С. Абакумову. Главлит просил сообщить, не имеется ли со стороны МГБ возражений или дополнений[338]. Документ состоял из разделов. I раздел – по атомной энергии. II раздел – полезные ископаемые (45 наименований металлов), месторождения других полезных ископаемых (34 наименования). Радиоактивных металлов: уран, торий, радий, актиний, полоний, протактиний. Редкоземельные (14 наименований). Также металлов – тантал, ниобий, бериллий; о производственном получении плутония и нептуния и др. трансурановых элементов. К тексту прилагались: Приложение № 1:1. Минералы, содержащие уран (27 наименований). 2. Минералы, содержащие уран и торий (22 наименования). Приложение № 2:3. Минералы, содержащие бериллий (7 наименований). 4. Минералы, содержащие ниобий (колумбий) (8 наименований). Ввиду важности публикуем текст документа:

«Указания о порядке опубликования в открытой печати материалов по вопросам атомной энергии и полезным ископаемым

Раздел первый

При опубликовании материалов по вопросам атомной энергии руководствоваться следующим:

Запрещается публиковать

1

Все сведения, дающие возможность прямо или косвенно установить уровень, на котором находится в СССР работы в области исследования энергии атомного ядра.

Примечание: Работы по исследованию атомного ядра, не связанные непосредственно с проблемой использования атомной энергии, могут публиковаться только в журналах, издаваемых АН СССР, при наличии в каждом отдельном случае письменного разрешения директора соответствующего института и с санкции Главлита СССР.

2

Все сведения о наличии и конструкции как действующих, так и строящихся в СССР циклотронов и других установках по расщеплению атомного ядра. Все сведения о наличии и деятельности НИИ и других специальных учреждений, занимающихся проблемами атомной энергии, а также упоминания и сведения о каких-либо лицах в СССР с указанием, что они занимаются изучением атомного ядра и проблемами его расщепления.

3

Какие-либо энергетические и технико-экономические подсчеты, касающиеся атомной энергии, выходящие за пределы книги Смита “Атомная энергия”.

Примечание: Перепечатка из иностранной литературы научно-технических материалов об атомной энергии разрешается, но без комментариев и с обязательным указанием источника.

Раздел второй

1

а) Сведения о размерах запасов в недрах СССР в целом, республик, краев, областей, месторождений, рудников и приисков, а также об абсолютном и процентном содержании в рудах и россыпях месторождений (а для золота, платины, серебра и драгоценных камней – в отвалах) следующих цветных, редких и благородных металлов, рассеянных элементов пьезо-оптического сырья и драгоценных камней: 1. Алмаз, 2. Бокситы, 3. Ванадий, 4. Висмут, 5. Вольфрам, 6. Галлий, 7. Гафний, 8. Гелий, 9. Германий, 10. Золото, 11. Индий, 12. Иридий, 13. Исландский шпат (оптический кальцит), 14. Кадмий 15. Кобальт, 16. Литий, 17. Медь, 18. Молибден, 19. Мышьяк, 20. Никель, 21. Олово, 22. Осмий, 23. Палладий, 24. Платина, 25. Пьезокварц, 26. Пьезотурмалин, 27. Сапфир, 28. Свинец, 29. Рений, 30. Родий, 31. Ртуть, 32. Рубидий, 33. Рубин, 34. Рутений, 35. Селен, 36. Серебро, 37. Скандий, 38. Стронций, 39. Сурьма, 40. Таллий, 41. Теллур, 42. Флюорит, 43. Цезий, 44. Цинк, 45. Цирконий.

б) Сведения о количестве добываемой руды, концентратов, полуфабрикатов и получаемых их них конечных продуктов (перечисленных в подпункте “а”) как в целом по СССР, так и по рудникам, предприятиям и трестам, а также процентное содержание этих металлов в концентратах, шламах и других полуфабрикатах.

в) Сведения и материалы научно-исследовательского характера по вопросам, вносящим коренные изменения в технологию производства, конечных продуктов, перечисленных в подпункте “а” настоящего раздела.

2

а) Количественные сведения о запасах в недрах СССР в целом, республик, краев, областей, крупным промышленным союзного значения месторождениям: 1. Алунита, 2. Андалузита, 3. Апатитов, 4. Асбеста, 5. Барита и Витерита, 6. Бора, 7. Брома, 8. Вермикулита, 9. Газов горючих, 10. Графита, 11. Диаспора, 12. Дьюмортерита, 13. Железных руд, 14. Йода, 15. Калийных солей, 16. Кианита, 17. Корунда, 18. Магниевых солей, 19. Магнитного колчедана (пирротина), 20. Марганца, 21. Мусковита, 22. Нефти, 23. Озокерита, 24. Плавикового шпата, 25. Селитры, 26. Серы, 27. Серного колчедана (пирита), 28. Силлиманита, 29. Сланцевых горючих, 30. Титановых руд, 31. Угля, 32. Флоголита, 33. Фосфоритов, 34. Хрома.

б) Сведения в абсолютных цифрах о планах и выполнении планов по добыче перечисленных в подпункте “а” полезных ископаемых.

Примечание: Опубликование данных в процентах о добыче перечисленных выше полезных ископаемых допускается в соответствии с распоряжением Совета Министров СССР от 5 декабря 1946 г. за №№ 1, 3, 4, 8, 9.

Все сведения:

а) о месторождениях, их дислокации, запасах, изысканиях и добыче радиоактивных элементов на территории СССР: Урана, Тория, Радия, Актиния, Полония, Протактиния.

Примечание: Таблица минералов, содержащих некоторые радиоактивные элементы, на которых распространяется действие подпункта “а”, – прилагается (См. приложение № 1).

б) О месторождениях, их дислокации, запасах, изысканиях и добыче редкоземельных элементов на территории СССР: Лантана, Церия, Праутодилия, Неодима, Самария, Европия, Гадолиния, Тербия, Диспрозия, Гольмия, Эрбия, Тулия, Иттербия, Кассиопия (Лютеция).

в) О месторождениях, их дислокации, запасах, изысканиях и добыче металлов: Тантала, Ниобия, Бериллия.

Примечание: Таблица минералов, содержащих ниобий и бериллий, на которые распространяются действия подпункта «в», См. таблицу № 2.

г) О производственном получении плутония и нептуния и других трансурановых элементов.

д) Данные и материалы научно-исследовательского характера по вопросам, вносящим изменения в известную уже технологию извлечения из руды или производства радиоактивных элементов»[339].

В обязанности цензурных органов (Главлита и обллитов на местах) входили проверки организаций и ведомств на предмет соблюдения правил секретности и пользования секретной информацией и литературой, правил ее хранения. Так, были обнаружены нарушения в Северо-Кавказском геологическом управлении (г. Ессентуки). Об этом уполномоченный Совета Министров по охране военной и государственной тайн в печати К. К. Омельченко сообщает 26 июня 1947 г. в V Управление МГБ СССР по поводу книги О. М. Шубниковой «Минералы редких элементов и их диагностика», изъятой из библиотек для служебной цели в декабре 1946 года. В письме отмечается, что в феврале 1947 года на книгу был наложен гриф «секретно». Режимно-секретный орган Северо-Кавказского геологического управления принял книгу из общей библиотеки, но не наложил штамп «секретно», не пронумеровал поэкземплярно (было 14 экземпляров), не занес в журнал секретных документов, не установил круг допущенных лиц и не принял меры к возвращению книги инженером И. Полетаевым… Уполномоченный просил принять необходимые меры. Несмотря на контроль, в некоторых газетах все-таки имели место публикации закрытых сведений по военно-учебной тематике. В связи с этим Главлит 19 июня 1947 года циркулярным письмом всем органам цензуры запрещает опубликовывать в открытой печати материалы о наличии военных факультетов, факультетов (отделений) радиолокации и радиоактивной техники в гражданских учебных заведениях (вузах, техникумах), а также каких-либо данных о программе, сроках обучения и профиля гражданских вузов, готовящих специалистов для вооруженных сил и оборонной промышленности[340].

8 июня 1947 года выходит постановление Совета Министров СССР № 2009 «Об установлении перечня сведений, составляющих государственную тайну, разглашение которых карается по закону». Перечень был разделен на 4 раздела, которые включали 14 пунктов: 1) Сведения военного характера; 2) Сведения экономического характера; 3) Сведения об открытиях, изобретениях и усовершенствованиях невоенного характера; 4) Сведения «иного характера», которые включали, как и раньше, данные о внешней политике и торговле, шифрах и секретной переписке. Из перечня был исключен пункт о мерах борьбы с контрреволюцией и шпионажем, но добавлен пункт 14, который обосновывал субъективность применения норм Перечня. Впервые Перечень получил расширительное толкование: в него могли входить «другие сведения», которые будут признаны Советом Министров СССР не подлежащими разглашению». В соответствии с постановлением Совета Министров СССР от 8 июня 1947 года также подготавливается «Перечень сведений, составляющих государственную тайну в области науки и техники», по разделам, разработанным Академией наук СССР. Исходя из этого, 29 октября 1947 года выходит приказ уполномоченного Совета Министров СССР по охране военной и государственной тайн в печати № 85/3676/с «О цензорском контроле над литературой, содержащей сведения экономического характера и сведения по вопросам науки и техники». В облглавлиты направляются указания, касающиеся атомной тематики. Так, 5 августа 1947 года вышли и Главлитом направлялись в облглавлиты на места «Сводные указания по цензуре № 2 (5)»: «Раздел Первый. При опубликовании в открытой печати материалов по вопросам атомной энергии руководствоваться следующим: Запрещается публиковать: 1. Все сведения, дающие возможность прямо или косвенно установить уровень, на котором находятся в СССР работы в области исследования и использования энергии атомного ядра. 2. Все сведения о действующих или строящихся в СССР циклотронах и других установках по расщеплению атомного ядра. Все сведения о наличии и деятельности научных учреждений и других специальных учреждений, занимающихся проблемами атомной энергии, а также упоминание и сведения о каких-либо лицах, в СССР, с указанием, что они занимаются изучением атомного ядра и проблемами его расщепления. 3. Какие-либо энергетические или технико-экономические подсчеты, касающиеся атомной энергии. 4. Опубликование каких-либо материалов по вопросам атомной энергии допускается только с разрешения в каждом отдельном случае Главлита СССР. Местным органам цензуры запрещается выдавать разрешения на печатание каких-либо книг, брошюр, статей и информации по вопросам атомной энергии. 5. В связи с изложением в п. 1–4 настоящего раздела считать утратившим силу приказ № 52/2490сс от 30.11.46 г. Уполномоченного… и пар. 258 “Перечня… на мирное время” (изд. 1945 г.)».

Во втором разделе говорилось о сведениях по радиолокации, по полезным ископаемым, также имелся список радиоактивных, редкоземельных металлов[341]. Фактически он повторял указания о порядке опубликования в открытой печати материалов по вопросам атомной энергии и полезных ископаемых. 22 декабря 1947 года Главлитом разослан проект циркуляра по вопросам ограничений и порядка опубликования в печати сведений по атомной энергии, полезным ископаемым и радиолокации для руководства в работе[342]. Главлитом подготовлено и разослано начальникам Главкрайобллитов и для руководства райуполномоченным циркулярное письмо № 45/2464с: «Раздел I. Главлит СССР подтверждает данные указания о том, что всем местным органам цензуры строго запрещается выдавать разрешения на опубликование во всех видах печати и по радио каких-либо материалов по вопросам атомной энергии (книги, информационные записки, монографии, статьи, извещения и отчеты о заседаниях о ходе и итогах научных работ, отчеты о лекциях, стенограммы, рецензии на книги, объявления, пригласительные билеты, афиши и т. п.) [. Они] могут публиковаться в печати и передаваться по радио в каждом отдельном случае только с письменного разрешения Главлита. На перепечатку указанных материалов из других изданий также требуется письменное разрешение Главлита СССР… Раздел II. Радиолокация… Раздел III. По полезным ископаемым (45 наименований) и т. д.»[343] Работа по цензуре атомной информации продолжалась, и 1 декабря 1947 года уполномоченным Совета Министров СССР по охране военной и государственной тайн К. К. Омельченко было направлено письмо заместителю директора Радиевого института АН СССР И. Е. Старику, в котором делалось заключение, что статью Н. А. Перфилова «О возможности деления урана на три осколка» опубликовывать в открытой печати нельзя[344]. В 1947 году «…Цензором Жегалло, Горинштейн и Карваниди неоднократно снимались заметки о работах ученых Скобельцына и Алиханова по расщеплению атомного ядра и установке для этой цели мощного циклотрона на горе Алагез. Цензором Шустерманом было снято сообщение о том, что на Кольском полуострове находятся месторождения руд, содержащих радиоактивные вещества. Цензором Назаровым в газете “Гудок” снята статья “Радиолокация на железных дорогах”, содержавшая описание экспериментальных работ»[345]. Для работы Главлита необходимо было обновлять сведения по радиоактивным материалам и месторождениям. Так, 8 декабря 1947 года уполномоченный Совета Министров СССР по охране военной и государственной тайн К. К. Омельченко направил письмо заместителю министра геологии С. В. Егорову, в котором, согласно договоренности, просил сообщить Главлиту список материалов, содержащих радиоактивные элементы, а также сведения о тантале, ниобии и бериллии, месторождения, запасы, изыскания и добыча которых на территории СССР не подлежат опубликованию в открытой печати[346]. В итоге, исходя из постановления Совета Министров СССР от 8 июня 1947 года, в 1947 году Главлитом были сделаны важные вмешательства в печать. Были предотвращены утечки секретных сведений: о запасах и месторождениях полезных ископаемых; сведения о новом строительстве промышленных объектов; сведения о незавершенных научно-исследовательских работах; сведения о изобретениях, а также о результатах научных разработок, которые в той международной обстановке было признано нецелесообразным публиковать открыто. Также процензурировано 54 000 листов, сделано 1369 вмешательств. Предотвращено опубликование 916 запрещенных сведений о мощности действующих и строящихся предприятий, шахт и электростанций, о дислокации гарнизонов, воинских частей, соединений, а также военных заводов, о строительстве новых железных дорог, об изобретениях и технических усовершенствованиях, о работе советских ученых по расщеплению атомного ядра[347] (выделено КГА).

1 марта 1948 года Совет Министров СССР принял постановление № 535-204сс «Об утверждении Перечня главнейших сведений, составляющих государственную тайну, и инструкции по обеспечению сохранения государственной тайны в учреждениях и на предприятиях СССР». В разработке таких документов и их использованию непосредственное участие принимает Главлит. Всего в перечне было 8 разделов, объединяющих 124 статьи: «1) мобилизационные вопросы и сведения о резервах, 2) сведения военного характера, 3) сведения экономического характера (промышленность, полезные ископаемые, сельское хозяйство, транспорт и связь), 4) финансы, 5) внешняя политика и внешняя торговля, 6) вопросы науки и техники (сведения по вопросам атомной энергии, об отечественной радиолокационной и реактивной технике, об открытиях и изобретениях, по картографии, геологии, метеорологии и гидрологии), 7) сведения об Арктике, 8) разные сведения (аварии, шифры, преступность, спецпоселения, смертность и рождаемость). Впервые было определено, что к “государственной тайне” относятся как сами сведения, ее составляющие, так и связанные с этими сведениями материалы (переписка, документы и пр.)». В 1948 году (и до 1991 г.) сведения, составляющие государственную тайну, были наделены тремя степенями секретности: «С» (секретно), «СС» (совершенно секретно) и «ОВ» (особой важности»). Исходя из постановления Совета Министров СССР от 1 марта 1948 года все министерства и центральные учреждения СССР обязывались составлять свои ведомственные перечни сведений, составляющих государственную тайну.

На заседании Специального комитета 6 марта 1948 года рассматривалось предложение И. В. Курчатова и М. Г. Первухина об издании сборников «О влиянии радиации на организм», «Трансурановые элементы», «Ядерная физика и химия», переводных статей из иностранной прессы и сокращенного перевода книги Рандерса «Атомная энергия». Было принято предложение издать сборники и книгу и определить тираж изданий и список организаций, кому должны быть пересланы издания для сотрудников и библиотек. Организацию издания и материальное обеспечение возложили на Первое главное управление, при этом подлинные фамилии редакторов книг предписывалось не публиковать[348].

В 1949 году выходит новый «Перечень сведений, составляющих государственную тайну». Также приказом уполномоченного Совета Министров СССР по охране военной и государственной тайн от 31 января 1949 года № 12/368с вводятся в действие «Перечень сведений, запрещенных к опубликованию в открытой печати и по радио» и «Обязательные правила цензуры для районной печати и радиовещания». Главлит подготовил инструктивное письмо, направленное в местные Главлиты, с разъяснениями по ведению «Перечня сведений, составляющих государственную тайну», 1949 года, где было в частности указано, что нельзя и что можно опубликовывать в районных газетах. В письме было указано, что запрещается печатать сведения по атомной энергии. Вопрос опубликования должен решаться в каждом отдельном случае по разрешению Главлита[349]. 10 марта 1949 года циркулярным письмом Главлита была произведена редакция Перечня 1949 года. В перечне подчеркивалось: «Запретить опубликовывать сведения по ионосферным наблюдениям, магнитным данным и наблюдениям магнитного поля, космическим лучам и радиоизлучения солнца…»[350] Учитывая особую важность сохранения государственной тайны при производстве работ по атомной тематике и атомным объектам, разработка таких документов в немалой степени была обусловлена решением атомной проблемы.

В начале 1950-х годов происходит некоторое общее смягчение режимности, переход от чрезвычайных мер к системной работе. Это сказывается и на цензурной составляющей работы по атомному проекту. Постепенно происходит передача ответственности за научные публикации от Главлита к авторам изданий и более компетентным в этом вопросе соответствующим ведомствам и Академии наук. Так, 1 декабря 1951 года Главлитом направлен циркуляр (№ 14с) начальникам крайобллитов, которым впредь до особого распоряжения запрещалось принимать на контроль научно-исследовательские работы и другие материалы, содержащие сведения о применении радиоактивных и стабильных изотопов без письменного разрешения в каждом отдельном случае руководителя соответствующего министерства (ведомства) Союза ССР и АН СССР[351]. 11 марта 1952 года Циркулярным письмом Главлита (№ бсс) к публикации запрещаются сведения по стабильным и радиоактивным изотопам. В каждом отдельном случае вопрос о публикации решается только по письмам-подтверждениям научно-исследовательских институтов, АН СССР, Минздрава[352]. 31 декабря 1952 года в Главлите выходят сводные указания № 2 по цензуре. В примечаниях к подразделу «Сведения по вопросу атомной энергии» указывалось: «1. Публикация каких-либо материалов по вопросам изучения атомного ядра, проблем его расщепления и атомной энергии допускается только с письменного разрешения Главлита СССР в каждом отдельном случае. 2. Публикация какого-либо материала о научно-исследовательских работах в области атомной физики, а также о работах, связанных с применением радиоактивных и стабильных изотопов, проводимых по несекретному плану научно-исследовательских институтов, предприятий и других организаций, в случае предъявления этих работ на контроль допускается только при наличии: а) по материалам в области физики, биологии, химии и техники – письменного подтверждения Президента Академии наук СССР о том, что данная работа в установленном порядке рассмотрена и утверждена к открытой публикации; б) по материалам в области медицины – письменного подтверждения министра здравоохранения СССР о том, что данная работа в установленном порядке рассмотрена и утверждена к открытой публикации; в) по темам, упомянутым в пунктах «а» и «б» работам, которые проводятся по заданиям других министерств и ведомств и относятся к их ведению, кроме того, получения письменного отзыва и согласия руководителя соответствующего министерства и ведомства на открытое издание этой работы; г) письменной санкции Главлита СССР во всех указанных случаях. 3. Переводные статьи или обзорные материалы по иностранным источникам по вопросам атомной энергии могут опубликовываться только с письменного разрешения Главлита СССР в каждом отдельном случае»[353]. Как видно, постепенно происходит переход ответственности за публикации сведений по атомной тематике от Главлита к соответствующим ведомствам.

Одной из функций Главлита была проверка наличия секретных изданий в библиотеках и торговой сети. Были случаи, когда издания, в основном имеющие отношения к радиоактивным полезным ископаемым, по каким-либо причинам обнаруживались в открытом доступе и при обнаружении из торговой сети изымались, а в библиотеках переводились в спецфонд (на секретное хранение). Так, к примеру, 10 марта 1949 года циркулярным письмом Главлита предлагалось изъять из библиотек космические данные, обзор за 1947 год; прогнозы оптимальных рабочих частот за 1947–1948 годы. 17 мая 1949 года вышел приказ Главлита № 40, в котором предлагалось наложить гриф «секретно», изъять из библиотек общественного пользования и торговой сети и передать в спецфонды геоморфологическую карту горных областей Юго-Восточного Казахстана, масштаба 1: 1 000 000, изданную в 1946 году[354], приказом Главлита № 41 от того же числа предлагалось наложить гриф «секретно», изъять из библиотек общественного пользования и торговой сети и передать в спецфонды книгу С. Н. Иванова «Опыт изучения геологии и минералогии колчеданных месторождений», изданную в Свердловске в 1947 году[355]. 6 июля 1949 года приказом Главлита № 59 предлагалось изъять из библиотек общественного пользования и торговой сети книгу Д. И. Щербакова «Месторождения радиоактивных руд и минералов Ферганы и задачи их дальнейшего исследования» (Ленинград, 1924 г.)[356]. В этом сложном деле не обходилось без ошибок в работе цензоров Главлита. К примеру, 22 февраля 1950 года вышел приказ уполномоченного Совета Министров по охране военной и государственной тайн в печати № 12 о том, что старший цензор 9-го отдела Главлита совершил грубую ошибку – допустил к выпуску книгу А. А. Воробьева «Ускорители заряженных частиц» (Госэнергоиздат, 1949 г.). Цензору был объявлен выговор и он предупрежден, что в случае повторения будет снят с должности и привлечен к более строгой ответственности[357].

В начале 1950-х годов особое внимание обращается к защите информации по радиоактивным изотопам. В 1950 году в CCCР принята целая серия постановлений о производстве трития, дейтерида лития, строительстве реактора по наработке трития и т. д. К этому времени советская водородная бомба РДС-6с приобрела реальные очертания. В 1951 году была принята «Инструкция о порядке подготовки и издания министерствами и ведомствами открытых печатных изданий», по которой разрешалось публиковать только открытые сведения или с разрешения соответствующих ведомств. Запрещения производились исходя из Перечня[358]. 5 мая 1951 года Советом Министров СССР было принято постановление № 1464-73Зсс «О планах научно-исследовательских работ с применением препаратов «Р» в области медицины, науки и техники на 1951 год». Р – условное наименование радиоактивных изотопов. В постановлении отмечалось: «4. …в) составлять сборники и руководства по применению препаратов “Р” в медицине в секретном порядке и по согласованию с уполномоченным Совета Министров СССР по охране военных и государственных тайн в печати. 5. Обязать Министерство здравоохранения СССР (т. Смирнова) и уполномоченного Совета Министров СССР по охране военных и государственных тайн в печати (т. Омельченко) представлять сигнальные экземпляры предназначенных к выпуску сборников и руководств по применению препаратов «Р» на рассмотрение в Совет Министров СССР»[359]. 27 июля 1951 года в письме заместителю председателя Совета Министров СССР по поводу решения вопросов публикаций сведений по стабильным радиоактивным изотопам Главлит полагал, что при принятии решения вопрос в каждом отдельном случае необходимо согласовывать с АН СССР[360]. Летом 1953 года Главлитом были запрещены к опубликованию сведения о цирконе[361]. 31 декабря 1952 года в Главлите вышли сводные указания по цензуре № 2. В примечаниях к подразделу «Сведения по вопросу атомной энергии» было указано: «1. Публикация каких-либо материалов по вопросам изучения атомного ядра, проблем его расщепления и атомной энергии допускается только с письменного разрешения Главлита СССР в каждом отдельном случае. 2. Публикация какого-либо материала о научно-исследовательских работах в области атомной физики, а также о работах, связанных с применением радиоактивных и стабильных изотопов, проводимых по несекретному плану научно-исследовательских институтов, предприятий и других организаций, в случае предъявления этих работ на контроль допускается только при наличии: а) по материалам в области физики, биологии, химии и техники – письменного подтверждения Президента Академии наук СССР о том, что данная работа в установленном порядке рассмотрена и утверждена к открытой публикации; б) по материалам в области медицины – письменного подтверждения министра здравоохранения СССР о том, что данная работа в установленном порядке рассмотрена и утверждена к открытой публикации; в) по темам, упомянутым в пунктах “а” и “б”, которые проводятся по заданиям других министерств и ведомств и относятся к их ведению, кроме того, получения письменного отзыва и согласия руководителя соответствующего министерства и ведомства на открытое издание этой работы; г) письменной санкции Главлита СССР во всех указанных случаях. 3. Переводные статьи или обзорные материалы по иностранным источникам по вопросам атомной энергии могут опубликовываться только с письменного разрешения Главлита СССР в каждом отдельном случае»[362]. В 1953 году началась разработка нового «Перечня сведений, составляющих государственную тайну». 7 сентября 1953 года 5-е управление МВД СССР направило секретное письмо № 5/6/1-5924 (Литер А) в Главлит, в котором сообщало, что управление разработало проект «Перечня сведений, составляющих государственную тайну» на 16 листах и просит рассмотреть и не позднее 19 сентября сообщить замечания и предложения[363].

Таким образом, цензурная политика в советском атомном проекте осуществлялась как одна из функций и деятельность государства по ограничению распространения государственной секретной информации о создании Советским Союзом атомной бомбы и как элемент контрразведывательной деятельности. Работа защиты государственной тайны посредством цензурирования проводилась Советским государством с самого начала своего существования и получила воплощение и в обеспечении секретности советского атомного проекта. Контроль за распространением в средствах массовой информации, литературе и в переписке атомных сведений осуществлялся как противодействие иностранным разведкам. Это важно, так как, к примеру, «правительство США начало собирать разведывательные данные о советских ядерных исследованиях еще весной 1945 года, но не могло получить ясной картины прогресса в этой области, посему он постоянно недооценивался». Обеспечение режима секретности и охрана государственной тайны атомного проекта достигли такой высокой степени, что ни одна из могущественных разведок мира не знала реального положения дел в СССР в этом вопросе. В этом есть заслуга и аппарата уполномоченного Совета Министров СССР по защите военной и государственной тайн в печати и Главлита.

Важной составляющей советского атомного проекта были сбор (во время войны и после ее окончания) и использование информации и проведение мероприятий по поиску урановых и других радиоактивных месторождений, оборудования и материалов, ученых, специалистов и сведений по немецкому урановому проекту в Германии и других странах Восточной Европы.

Главной проблемой было почти полное отсутствие в СССР запасов металлического урана и недостаточное количество разведанных природных месторождений урана (к тому времени сырьевой базы урана еще не существовало), т. е. стояла проблема дефицита урана и поиска месторождений. Имелись сведения о нахождении урана в Средней Азии, но геологоразведка отмечала бедность ее урановых руд. Для реализации тематических и практических работ по урановой проблеме требовались усилия в масштабе всего государства и огромные затраты, т. е. проблему следовало выводить на государственный уровень с участием руководителей страны. О создании сырьевой базы и централизации урановых исследований активно хлопотали перед Совнаркомом СССР и АН СССР крупные ученые, академики В. И. Вернадский, В. Г. Хлопин и А. Е. Ферсман. Почти не было геологов по урану. В Комитете по делам геологии при СНК СССР не было ни одного специалиста по урану. Оборудование поисковых групп составляло ограниченное количество приборов для определения радиоактивности горных пород. В поисковых работах радиоактивных элементов от физических институтов участвовала только группа из РИАНа. Но все же в теоретическом плане в предвоенный период и 1940-е годы советская ядерная физика находилась на мировом уровне. К этому времени Я. Б. Зельдович и Ю. Б. Харитон первыми развили теорию и дали расчет цепной реакции деления урана-235. Ими были выполнены три ключевые теоретические работы по ядерному процессу в делящемся изотопе урана. Учеными ЛФТИ было показано, что цепная реакция деления не может идти в природном изотопе урана-238, содержащем лишь 0, 71 % изотопа урана-235 в общей массе природного урана. Причиной является то, что ядра изотопа урана-238 не делятся в виде цепной реакции медленными (тепловыми) нейтронами из-за их недостаточной для этого процесса энергии.

Было введено понятие критической массы изотопа урана, и был дан ее расчет. На основании расчета цепной реакции деления медленными нейтронами ядер урана Я. Б. Зельдович, Ю. Б. Харитон установили, что для ее неуправляемого взрывного протекания и получения в результате ядерного взрыва в активной зоне указанного урана необходимо: во-первых, чтобы содержание делящегося изотопа урана в ядерной бомбе было не менее 90 %; во-вторых, чтобы масса ядерной взрывчатки превышала некоторое критическое значение (порядка десятка килограмм); в-третьих, чтобы эта надкритическая масса ядерной взрывчатки удерживалась не менее 0,5 мск в сжатом состоянии для протекания в ней не менее 70–80 цепных звеньев ядерного деления. До начала Великой Отечественной войны проблема урана в СССР не была выведена на должный государственный уровень. Отчасти это объяснялось тем, что многие крупные ученые все же считали создание атомного оружия делом отдаленного – не менее ближайших 15–20 лет – будущего. Тормозило развитие работ по атомной энергии и практическое отсутствие в стране препаратов урана. Сырьевые ресурсы оставались невыясненными. До 1940 года не было получено ни одной тонны отечественного урана, в то время как, например, только в Канаде производилось в год свыше 400 т урановых соединений. В предвоенные годы заниматься какими-то теоретическими проблемами было не принято. На повестке дня стояли другие, более приоритетные, оперативные и практические задачи укрепления обороноспособности нашей страны. В Германии же в конце 1940 года над ядерной программой работали три независимые организации: группа ученых под руководством доктора К. Дибнера, куда входили Берке, Джулиус, Герман, Гартвиг и Камин – все сотрудники лаборатории управления вооружений в Готтове; ученые лаборатории фон Арденне и сотрудники группы научных учреждений имени кайзера Вильгельма. 28 сентября 1943 года И. В. Курчатов пишет наркому химической промышленности М. Г. Первухину записку о содержании публикаций немецких физиков за 1942 год и направлениях их работы. В записке он отмечает, что в Германии к работам по урану привлечены крупные ученые. Работа развивается по линии разделения изотопов методом термодиффузии, разрабатываются вопросы создания котла «уран – тяжелая вода», «уран – графит». Большинство констант совпадают с измерениями в Англии и Америке. В заключение он приводит список ученых-физиков, занимающихся ураном в Германии: В. Гейзенберг, В. Боте, Кирхнер, П. Хартек, Р. Допель, Ф. Г. Хоутерманс, М. Арденне. Он пишет о возможности получения разведывательными органами сведений о них и ходе урановых работ в Германии[364]. С этого момента, можно сказать, начался сбор информации по Германии и ее урановому проекту.

По мере приближения окончания войны в Советском Союзе начали предпринимать первые шаги по геологическому поиску урановой руды в Европе. Уже при освобождении европейских стран поступала информация с освобожденных территорий об обнаружении объектов и радиоактивных месторождений. В Болгарии обнаружилось первое из урановых месторождений. По распоряжению Совета Народных Комиссаров СССР 21 ноября 1944 года в Болгарию для проверки геологических данных по месторождению «Готен» командируется группа советских специалистов в составе В. Кравченко, А. С. Александрова, М. Русакова и Е. И. Орлова. В феврале 1945 года разведкой получена информация и захвачены немецкие документы о высококачественных запасах урана в районе Бухово – в Родопских горах. По данному поводу обратились к Г. Димитрову, в то время уже главе болгарского правительства, и болгарские власти оказали содействие. Было создано советско-болгарское горное общество по разработке месторождений урана, которое возглавил И. А. Щорс – сотрудник советской разведки, горный инженер по образованию. Также принимаются меры по режиму. Советским руководством было принято решение обеспечить охрану этого района (Бухово) внутренними войсками НКВД. Имеются сведения, что вскоре через агентуру стало известно, что американские спецслужбы готовят диверсионные акты. Руководство внешней разведки направило Наума Эйтингона в Болгарию с целью срыва диверсионных планов. Однако к тому времени были обнаружены более крупные месторождения урановой руды. Чтобы скрыть от американцев этот факт, Эйтингон провел в Болгарии широкие дезинформационные мероприятия, направленные на создание у них впечатления, будто Советскому Союзу кране необходим болгарский уран. Есть мнение, что эти действия отвлекли силы и средства американской разведки от советского ядерного проекта.

25 февраля 1945 года постановлением ГКО СССР № 7590сс был создан Особый комитет при ГКО СССР[365] под председательством Г. М. Маленкова, отвечавший за вывоз репарационного оборудования, и 24 марта 1945 года Л. П. Берия направляет письмо Г. М. Маленкову о необходимости командировки в Германию для отбора и учета оборудования лабораторий немецких НИИ и учебных заведений по физике, химии и горному делу для Лаборатории № 2 и Института спецматериалов НКВД СССР[366]. Оно положило начало командировкам и выездам советских специалистов в Германию. Сроком на 1 месяц была откомандирована большая группа физиков и других специалистов. В их числе для сбора информации о состоянии ядерных работ и поисков урана были А. И. Алиханов, Л. А. Арцимович, И. К. Кикоин, Ю. Б. Харитон, Г. Я. Щепкин, Г. Н. Флеров, Я. Б. Зельдович, В. С. Фурсов, И. И. Гуревич и др.

Советскому руководству также было известно и о запасах урановой руды в Чехословакии. Урановые шахты в Яхимове (Йоахимстале), вблизи границы с Саксонией, в начале столетия были главным мировым источником урана. Перед Второй мировой войной они давали около 20 тонн оксида урана в год. В конце марта 1945 года чехословацкое правительство в изгнании, возглавляемое Эдвардом Бенешем, возвращаясь в Прагу, переезжало из Лондона через Москву. Во время его пребывания в Москве было подписано секретное соглашение, дававшее Советскому Союзу право добычи урановой руды в Чехословакии. Правительство Бенеша согласилось поставить в СССР весь ее запас, имеющийся в Чехословакии, и в будущем поставлять добываемую урановую руду только в Советский Союз. В Судетских горах в Чехословакии урановая руда оказалась более низкого качества, чем в Бухове (Болгария), но тоже использовалась. Для координации разведывательных и контрразведывательных мероприятий в Чехословакию был направлен опытный работник разведки, бывший резидент в Италии Г. И. Рогатнев. Поиски урановой руды продолжались, и 8 апреля 1945 года заместитель члена Государственного Комитета Обороны В. А. Махнев направляет Л. П. Берии записку о необходимости откомандировать специалистов в Германию и Австрию, в район Верхней Силезии, в 45 км от г. Лигниц, где находилось месторождение Шмидеберг. Он просит откомандировать на 2-й Украинский фронт несколько геологов и специалистов по переработке урановых руд для выяснения характеристики месторождения и уранового предприятия; на 3-й Украинский фронт для ознакомлени с Радиевым институтом в Вене, который был использован немцами для работ по урану; на 3-й Украинский фронт откомандировать физиков Г. Н. Флерова, И. Н. Головина (от Лаборатории № 2); на 2-й Украинский фронт – геолога, профессора М. П. Русакова, геолога Ф. М. Малиновского. В. А. Махнев отмечает, что группы было бы целесообразно возглавить сотрудникам НКВД и Спецметуправления НКВД[367]. О необходимости розыска урана на территории Германии 11 апреля 1945 года нарком НКГБ СССР В. Н. Меркулов сообщает письмом Л. П. Берии. Он отмечает, что имеющиеся в наличии во Франции и Бельгии запасы урана и его соединений были вывезены немцами в Силезию. В. Н. Меркулов также отмечает, что необходимо ориентировать организации, которые будут заниматься вопросами военно-промышленного контроля над Германией, о возможном наличии в Силезии и других восточных районах Германии запасов урана и необходимости его поиска[368].

В Германии к маю 1945 года нацистским ученым удалось достичь определенных успехов в разработке атомного оружия. Над ядерной программой работали сразу две независимые группы физиков – «армейская», во главе с доктором Куртом Дибнером, и гражданская, во главе с Вернером Гейзенбергом. Исследованиями, имеющими отношение к атомной проблеме, занималась лаборатория Манфреда фон Ардене. Она производила опыты с получением искусственных радиоактивных элементов, анализом изотопов, магнитным разделением изотопов и электронной сверхмикроскопией. Строилась циклотронная лаборатория концерна «Сименс», но к концу войны не была введена в строй. Физический институт Общества Кайзера Вильгельма, кроме ядерной физики и проблемы урана, занимался изучением низких температур. Опытная установка концерна «Дегусса» в Цехлине, работавшая в институте Ауэра по технологии производства урана, занималась переплавкой в вакууме порошкообразного урана в слитки и розливом их в формы. Немецкие ученые самостоятельно открыли плутоний и теоретически обосновали, что по своим свойствам он будет таким же делящимся веществом, как и уран-235. Исследовались различные методы получения урана-235, были созданы опытные образцы ультрацентрифуг. В Германии ученые осуществили многие теоретические и экспериментальные исследования атомных реакторов. Промышленность начала осваивать технологию производства металлического урана необходимой чистоты. Создан «ядерный котел», он производил неконтролируемую ядерную реакцию, при которой «котел» сильно нагревался, но, по всей видимости, немецкие физики не смогли определить критической массы и не создали (не получили) уровень самоподдерживающей реакции, что не приводило к атомному взрыву. Немцы также не смогли построить промышленный реактор.

5 мая 1945 года в Берлине советскими специалистами было обнаружено имущество Физического института Общества Кайзера Вильгельма. Далее события развиваются стремительно. В этот же день заместитель наркома внутренних дел СССР В. В. Чернышев сообщает Л. П. Берии, что по информации начальника Главного военно-химического управления Аборенкова на 1-м Украинском фронте, в районе Берлина (возможно, в Институте теоретической физики, который вел работы по радию и урану) обнаружены 50 кг металлического урана, 50 кг в порошке и 1800 кг окиси урана и радий в специальном хранилище. Также задержан профессор Юлиус (Джулиус), который работал над проблемой урана. В. В. Чернышев предлагает поручить уполномоченному НКВД по 1-му Украинскому фронту П. Я. Мешику принять под охрану хранилище радия и ученого, забрать весь уран и окись урана, установить других специалистов-немцев, работавших по урану, и задержать их, а также командировать на место для розыска, изъятия и вывоза радия начальника 3-го Спецотдела В. Н. Владимирова совместно с работниками отдела, со специалистами и аппаратурой по обнаружению радия. Для обнаружения и изъятия урана, специального оборудования по урану и осмотра лабораторий и мест, где происходили опыты с ураном, командируются В. А. Махнев с группой специалистов и представитель НКВД СССР начальник 5-го Спецотдела полковник госбезопасности П. М. Сиденко[369]. Одновременно И. В. Курчатов направляет Л. П. Берии записку о необходимости срочной поездки в Берлин группы научных работников Лаборатории № 2 АН СССР во главе с В. А. Махневым для выяснения на месте результатов научной работы, вывоза урана, тяжелой воды и др. материалов, а также опроса ученых Германии, занимавшихся ураном[370]. Далее, опять же 5 мая 1945 года, начальник тыла Красной армии генерал армии А. В. Хрулев дает указание начальникам тыла 1-го и 2-го Белорусских, 1-го Украинского фронтов обеспечить полное выполнение правительственной комиссией, под руководством заместителя члена ГКО В. А. Махнева, в количестве 15 человек, направленных в Берлин, Франкфурт-на-Одере и другие города, возложенных на нее задач по выявлению и вывозу в СССР особо ценного оборудования, документов, архивных материалов научных учреждений и лабораторий, а также вывозу редких металлов. А. В. Хрулевым дано указание выделить в распоряжение комиссии 5 легковых автомашин с проверенным шоферским составом, охраной и необходимое количество грузовых автомашин и рабочей силы, обеспечить состав комиссии питанием, размещением, охраной[371]. Через два дня, 7 мая, В. А. Махнев с группой работников НКВД и сотрудников Лаборатории № 2 АН СССР вылетел в Куммерсдорф (Германия), где была обнаружена, как предполагалось, установка по получению энергии атомного ядра из урана. А на следующий день заместитель председателя Госплана СССР А. В. Купцов направляет в Особый комитет при ГКО, Г. М. Маленкову, письмо об обнаружении в городе Куммерсдорфе технической установки по получению энергии атомного ядра из урана, внесении предложения и проекта постановления ГКО СССР о немедленном вывозе установки, сырья и материалов в г. Москву для Лаборатории № 2 АН СССР, назначении В. А. Махнева специальным уполномоченным Особого комитета по вывозке установки. Он предлагает охрану и вывоз установки возложить на химические войска Красной армии[372]. В этот же день, 8 мая, И. В. Курчатов направляет Л. П. Берии записку о необходимости опроса 35 немецких ученых, которые могли быть причастны к работам по урану[373]. Не мешкая, даже в День Победы, 9 мая, в Германию отправляется группа советских специалистов во главе с А. П. Завенягиным. В задачу комиссии входили изъятие и отправка в СССР всего добытого урана (позднее А. П. Завенягин докладывал Л. П. Берии, что в СССР были направлены обнаруженные дополнительно 250–300 тонн урановых соединений и около 7 тонн металлического урана), оборудования, документов, а также специалистов научных учреждений и лабораторий. В состав группы входили Ю. Б. Харитон, И. К. Кикоин, В. А. Махнев и др. А уже 10 мая ГКО СССР принимает постановление о направлении имущества Берлинского Физического института из Германии в Москву, в адрес Лаборатории № 2. В тот же день В. А. Махнев докладывает Л. П. Берии о результатах работы группы на территории Германии. Он сообщил, что в Берлинском Физическом институте Общества кайзера Вильгельма обнаружены вывезенные немцами из Бельгии и Норвегии и нами изъяты 250 кг металлического урана, 3 тонны окиси урана, 20 литров тяжелой воды и 1,5 грамма радия. В Куммерсдорфе, в лаборатории доктора Джулиуса (Юлиус) по расщеплению урана, найдено 3,5 тонны окиси урана. В Институте Общества кайзера Вильгельма было обнаружено ценное оборудование: высоковольтная установка на полтора миллиона вольт, механическая мастерская и лаборатория низких температур для получения жидкого азота, водорода и гелия. В том же районе находился целиком сохранившийся частный институт барона фон Арденне, лаборатория которого являлась ведущей в области электронной микроскопии во всем мире. Среди оборудования имелись электронные микроскопы с силой увеличения в 300 000 раз (единственный в мире экземпляр), циклотрон с весом электромагнита 60 тонн, принадлежащий Министерству почт, высоковольтная установка на 1 миллион вольт, прибор для передачи стереоскопических картин на большой экран и другое оборудование. В. А. Махнев сообщил, что фон Арденне передал заявление на имя Совнаркома СССР о том, что он хочет работать только с русскими физиками и предоставляет институт и самого себя в распоряжение советского правительства. В. А. Махнев пишет, что желательно срочно принять решение о вывозе оборудования из этого института и его сотрудников для работы в СССР[374]. Через 5 дней, 15 мая, принимается постановление ГКО № 8568сс о вывозе из Германии оборудования и об использовании соответствующих немецких специалистов в СССР[375]. Во исполнение данного постановления демонтировалось и вывозилось в Советский Союз для Лаборатории № 2 АН СССР и Спецметуправления НКВД СССР оборудование и другое имущество лаборатории фон Арденне, специальные металлы и материалы, обнаруженные в Берлине. Л. П. Берии предписывалось организовать демонтаж и вывоз оборудования и материалов, разрешив командировать в Германию необходимое количество специалистов Спецметуправления НКВД, Лаборатории № 2 АН СССР, Наркомэлектропрома и внести предложение по использованию немецких специалистов на работе в Советском Союзе. Во исполнение решений правительства и ГКО в советской оккупационной зоне активно шел розыск немецких ученых и инженеров, работавших в области атомной энергии и урановой проблемы. Были выявлены, по некоторым данным, полторы тысячи специалистов, имевших отношение к ядерным исследованиям.

16 мая 1945 года во исполнение постановлений ГКО СССР выходит приказ НКВД СССР № 00539сс «О вывозе специального оборудования и материалов из Германии для Лаборатории № 2 АН СССР и Спецуправления НКВД СССР». Приказ предписывал перечисленным организациям и учреждениям демонтировать и вывести оборудование и материалы для Лаборатории № 2 АН СССР и Спецуправления НКВД СССР. Организация работ возлагалась на А. П. Завенягина и В. А. Махнева. Также для непосредственного руководства демонтажем в Берлин были командированы начальник Спецметуправления НКВД СССР комиссар госбезопасности C. Е. Егоров, директор Инспецмета НКВД СССР инженер-полковник Б. В. Шевченко и майор инженерно-технической службы [А.К.] Кнорре. Приказ требовал обеспечить полную сохранность и строгий учет оборудования. Заместителя наркома НКВД СССР И. А. Серова обязали оказывать полное содействие в выполнении задания и обеспечить строгую охрану. А. П. Завенягину и В. А. Махневу приписывалось регулярно докладывать по данному вопросу в НКВД СССР[376].

С середины 1945 года спецслужбы США, Великобритании стали проявлять интерес к сведениям, степени осведомленности и информированности СССР по атомному оружию и атомным вопросам в целом. Американская разведка стала вести наблюдение за переездом в СССР немецких ученых, вывозом оборудования и материалов. В Советском Союзе участие немецких специалистов было строго засекречено, в т. ч. при подготовке документов на самом высшем уровне. Уже к июню 1945 года в СССР из Германии направлены 39 немецких ученых, инженеров, мастеров и, кроме них, 61 человек – членов их семей, всего 99 немцев. Прибывших немецких ученых разместили в санатории под Москвой, а затем – на вилле «Озера», бывшей даче Ягоды. В целях освобождения ведущих ученых и специалистов от «рутинной» работы по поискам сырья и оборудования решением заместителя наркома НКВД А. П. Завенягина 13 августа 1945 года в Германии образуется специальная группа НКВД СССР во главе с подполковником П. М. Сиденко (начальник 5-го спецотдела НКВД). Он подписывает «Задание группе, командированной в советскую зону оккупации Германии». В задании указывалось, что необходимо выявить, изъять и отправить в СССР запасы урана во всех видах; изъять и отправить в СССР оборудование специальных институтов и заводов, которые были связаны с работами над урановой проблемой, изучить возможность приглашения в СССР ученых, работавших над проблемой урана, и представить по этому вопросу предложение; изыскать и отправить в СССР специальные материалы (фарфор, специальная сантехника и др.) согласно ориентировочным спецификациям; выяснить возможности поставки нового оборудования германскими фирмами и мастерскими. 26 августа 1945 года Специальная группа со списком оборудования и сырья в Германии вылетела из Москвы в Берлин. За период с 1 сентября по 10 декабря 1945 года группой было подготовлено и отправлено в СССР 219 вагонов различного оборудования.

В Советском Союзе решали, как использовать и в какой степени привлекать к работе немецких ученых и специалистов и при этом учесть и определить их меру осведомленности и участия в советском атомном проекте. В итоге для ведущих немецких ученых решили создать отдельные закрытые лаборатории. 30 августа 1945 года было принято постановление ГКО СССР № 9944сс/оп «Об обеспечении строительства объектов «А» и «Г» и о возложении на уполномоченного Особого комитета М. З. Сабурова ответственности за выявление и вывоз в СССР оборудования научно-исследовательских лабораторий М. фон Арденне и Г. Герца»[377]. Лабораторию «А» разместили в здании санатория «Синоп» в г. Сухуми, а Лабораторию «Г» – в санатории «Агудзеры» под Сухуми. 8 сентября 1945 года состоялось заседание Специального комитета при СНК СССР. На нем, наряду с другими, рассматривался вопрос «О специальных лабораториях (с участием немецких ученых: группы проф. Арденне, проф. Герца, доктора Риля, проф. Допеля)». Техническому совету поручалось в месячный срок разработать и согласовать с руководителями специальных лабораторий конкретные планы научно-исследовательских и экспериментальных работ на полгода и прикрепить к каждой лаборатории члена Технического совета, уточнив, для каких целей конкретно. Поручалось определить состав молодых советских физиков и химиков для командирования в эти лаборатории. Также было признано целесообразным информировать руководителей этих лабораторий (немецких ученых) об известном уровне исследовательских работ советских ученых в этой области, определив объем и форму информации для каждой лаборатории, для утверждения ее Л. П. Берией. На этом заседании Спецкомитета также рассматривался вопрос и об Иохимстальском ураново-радиевом месторождении в Австрии (Чехии). Было решено одобрить внесенные НКВД СССР предложения об использовании его для нужд СССР и представить для утверждения И. В. Сталину[378].

Тем временем в августе – сентябре 1945 года в Чехословакию для сбора материалов по Яхимовскому ураново-радиевому предприятию была откомандирована группа советских специалистов в составе П. Я. Мешика (руководитель), С. П. Александрова, Е. И. Орлова, В. В. Назаренко, И. В. Костычева. 14 сентября группой, руководимой П. Я. Мешиком, в Специальный комитет представлен отчет, в котором запасы радия в Яхимовском месторождении были определены в количестве не менее 90—100 граммов, а запасы урана, в пересчете на металл, – не менее 300 тонн. По результатам рассмотрения отчетных материалов Спецкомитетом принято решение об организации в системе НКВД Саксонской ураново-поисковой партии. Руководителем работ поисковой партии назначен С. П. Александров. В состав партии направлены: А. И. Ярошенко (начальник партии), П. Э. Григорьев (заместитель), Г. С. Лизавин (геолог), Б. П. Колманов (геофизик), Е. Г. Грачева (старший радиолог), П. Т. Писаренко (горный инженер), В. В. Назаренко (инженер-технолог), В. С. Червина (инспектор), М. С. Александров (переводчик). В итоге 23 ноября 1945 года по соглашению между СССР и Чехословакией было создано предприятие по разведке и добыче радиоактивных руд «Яхимовские рудники» во главе с начальником Н. В. Волоховым. 17 октября 1945 года в Софии уполномоченными представителями сторон подписано соглашение о создании смешанного Болгарско-советского акционерного общества «для производства поисков, разведки и добычи урановых руд на урановом месторождении “Готен” и в его районах, а также производства геологического изучения других известных или могущих быть открытыми в Болгарии месторождений урановых руд и минералов». Председателем правления СБГО был утвержден Ф. Я. Гуков, главным инженером – В. Г. Вишняков.

28 сентября 1945 года на заседании Специального комитета при СНК СССР, наряду с другими, рассматривались вопросы о прикреплении к специальным лабораториям, где руководителями были немцы, членов Технического совета в порядке наблюдения за научной работой указанных учреждений. А. И. Алиханов был прикреплен к лаборатории Герца, А. П. Завенягин – к лаборатории Риля. Также был утвержден порядок наблюдения за работой специальных лабораторий, осуществляемого членами Технического совета, прикрепленными к специальным лабораториям[379]. На заседании Специального комитета при СНК СССР 10 октября 1945 года рассматривались вопросы о командировании в специальные лаборатории группы специалистов для постоянной работы в этих лабораториях и о поездке А. И. Алиханова и А. Ф. Иоффе в лаборатории Арденне и Герца[380]. На заседании Специального комитета при СНК СССР 26 октября снова рассматривался вопрос об использовании немецких специалистов, изъявивших желание работать в специальных лабораториях[381], а 30 ноября – о мерах помощи по строительству объектов «А» и «Г». Было предложено доработать проект постановления по этому вопросу и внести его на рассмотрение очередного заседания Оперативного бюро СНК СССР[382].

На заседании Специального комитета при СНК СССР 14 декабря 1945 года при рассмотрении вопроса о научно-технических работах институтов «А» и «Г» было решено поручить Техническому совету Спецкомитета на ближайшем заседании обсудить тематику научно-исследовательских работ институтов «А» и «Г», рассмотреть вопрос о необходимости и сроках установки в институтах «А» и «Г» циклотронов, обсудить предложение проф. Фольмера о получении «продукта 180» методом дистилляции аммиака. Приступили к конкретным организационным вопросам: о штатах, ставках, сметах и нормах снабжения институтов «А» и «Г». Был принят проект постановления «О штатах, окладах, сметах, нормах питания и продовольственного снабжения институтов «А» и «Г» – объектов «Синоп» и «Агудзеры». Было предложено в двухдневный срок пересмотреть ставки обслуживающего персонала, дополнительно подготовить предложения о размерах премий для руководителей и специалистов институтов и лабораторий 9-го Управления НКВД СССР и отредактировать проект постановления, поручить Техническому комитету в 2-недельный срок разработать и внести на утверждение Спецкомитета предложения по вопросу об авторских правах и изобретениях в области использования внутрипромышленных ресурсов. Было решено рассмотреть на очередном заседании Оперативного бюро СНК СССР предложения по строительству объектов «А» и «Г»[383].

19 декабря 1945 года было принято постановление СНК СССР № 3117-937сс «О 9-м управлении НКВД СССР». Этим постановлением создается 9-е Управление НКВД СССР (затем – Управление специальных институтов). Были утверждены руководители и структура 9-го Управления. Начальником Управления назначен А. П. Завенягин, его заместителем – генерал-майор В. А. Кравченко, одновременно возглавлявший 4-й спецотдел НКВД СССР. НКВД СССР разрешено в составе 9-го управления организовать Лабораторию «В» (Физико-энергетический институт, г. Обнинск (Малоярославец-10), первый директор – Л. С. Буянов). Основными задачами лаборатории были разработка немецкими специалистами (физиками руководил проф. Х. Позе) теории и методов расчета реакторов на быстрых нейтронах, ядерных реакторов с обогащенным ураном, реактора на тепловых нейтронах с замедлителем из окиси бериллия и др.

Для разработки вопросов защиты от радиоактивных излучений и изучения их поражающего действия образован институт «Б» НКВД СССР (Лаборатория «Б» МВД СССР). Лаборатория «Б» была создана на базе санатория «Сунгуль» около г. Касли Челябинской обл. Директором лаборатории стал А. К. Уралец. Радиобиологический отдел возглавил Н. В. Тимофеев-Ресовский, химический отдел – проф. С. А. Вознесенский. В институте работали немецкие ученые Н. Риль, К. Циммер, Г. Бори, А. Кач и др.

В «Лаборатории «В» и «Институте Б» и работали в основном немецкие специалисты. На добровольных началах к работе привлекались специалисты из немецких военнопленных. Также «для осуществления конструкций, разрабатываемых специальными институтами и лабораториями», создан экспериментальный завод. Кроме институтов и лабораторий, отдельные группы немецких специалистов работали на заводе № 12 – Н. Риль, а также прежний директор Института физической химии Общества кайзера Вильгельма в Далеме П. Тиссен, в НИИ-9 – известный физикохимик М. Фольмер, ядерный физик Р. Доппель; в ЛИПАНе – И. Штильмейстер. К примеру, Н. Риль с 1945 по 1947 год возглавил научно-исследовательскую лабораторию на заводе № 12 в Электростали. Под его руководством разработана и внедрена технология производства металлического урана. В Лаборатории «Б» в Сунгуле он проводил исследование воздействия ядерного облучения на живую природу и способов ее защиты, и на радиохимическом направлении. После 1955 года Риль выехал в ГДР, там он отказался от предложений работы в Академии наук и Университете Гумбольта. В июне 1955 года он выехал через Западный Берлин в Мюнхен. С участием Н. Риля в Гархинге, недалеко от Мюнхена, был создан первый немецкий исследовательский реактор. Затем союзники запретили немцам работы, связанные с ядерной энергией.

31 мая 1946 года был подписан приказ о приеме на работу первых сотрудников Лаборатории «В». В Лабораторию «В» прибыла группа немецких физиков во главе с профессором Х. Позе (27 человек), который стал ее первым научным руководителем (в 1952 г. подавляющее большинство немецких специалистов покинули Обнинск). Этот день считается днем рождения предприятия. С этого момента фактически началась история Государственного научного центра Российской Федерации – Физико-энергетического института. 5 июля 1946 года на заседании Специального комитета при СМ СССР рассматривался вопрос об использовании немецких специалистов группы проф. Позе и Германского физико-технического института[384]. 8 августа 1947 года распоряжением Совета Министров СССР № 10612-рс в 100 км к юго-западу от Москвы, в Калужской области, вблизи ст. Обнинской, для Лаборатории «В» был отведен земельный участок.

В сентябре 1946 года лаборатории «А» и «Г» стали институтами. 30 сентября 1946 года постановлением Совета Министров СССР № 2215-908сс определены задачи, возложенные на Институт «А» (вначале – Лаборатория «А» Первого главного управления при СНК (СМ) СССР, затем объект «А») – специальный институт в системе 9-го управления НКВД СССР в г. Сухуми (в помещении санатория «Синоп»). Директором института снова назначен профессор М. Арденне. Этим же постановлением определены задачи, возложенные на Институт «Г» (вначале – Лаборатория «Г» Первого главного управления при СНК (СМ) СССР, затем – Объект «Г») – специальный институт в системе 9-го управления НКВД СССР вблизи г. Сухуми (в помещении санатория «Агудзеры»). Директором института вновь становится лауреат Нобелевской премии Г. Герц.

В Советском Союзе тогда еще не было атомной промышленности, не было специального оборудования и точных приборов, а для создания атомного оружия требовалось сложное и точное оборудование, которое могло быть в Германии, Австрии, Чехословакии. Так, на заседаниях Специального комитета при СНК СССР 26 октября 1945 года[385], 29 января[386] и 14 февраля 1946 года[387] рассматривались вопросы о закупке и вывозе из Германии специального оборудования, аппаратуры и материалов, а также о закупке в Германии, Австрии, Чехословакии оборудования и приборов для научно-исследовательских организаций и предприятий специального назначения и поставке из Германии горно-геологического оборудования, аппаратуры и приборов, а также о размещении на предприятиях г. Вены заказов на измерительные приборы и аппаратуру и приборов для научно-исследовательских институтов Академии наук СССР и Первого главного управления при СНК СССР. Было решено командировать в Германию В. А. Кравченко, проф. А. И. Лейпунского, проф. А. П. Александрова; в Австрию – П. Я. Мешика, проф. И. Л. Корсунского; в Чехословакию – П. М. Зернова, М. М. Бредова. Им поручалось выявить оборудование, приборы, материалы, необходимые для оснащения специальных научных учреждений и предприятий СССР, а также выявить предприятия, которые могут выполнять заказы специальных научных учреждений и предприятий СССР на изготовление и поставку им приборов, оборудования и материалов. Также им поручалось организовать закупку, заказ и вывоз в СССР необходимых приборов, оборудования и материалов. В. А. Кравченко поручалось одновременно выявить на территории Германии квалифицированных научных и инженерно-технических работников для использования их в работе в СССР в научных учреждениях и предприятиях специального назначения, а также научные учреждения и предприятия, которые были связаны со специальными исследованиями и могут быть использованы в СССР. Наркомвнешторг обязали производить закупки и заказы выявленного оборудования, приборов и материалов. НКО поручалось оказывать всемерную помощь. 7 мая 1946 года было решено вывезти из Германии для Института «Б» оборудования лабораторий фирм «Лоренц», «Опта – Радио», «Телефункен», а также немецких специалистов указанных лабораторий, использовать для лаборатории «В» оборудование и специалистов Германского Имперского физико-технического института (мер и весов) и передать часть оборудования заводов «И. Г. Фарбениндустри» Первому главному управлению при Совете Министров СССР[388].

В 1946 году начали разворачиваться работы по добыче урана в Восточной Европе для нужд Советского Союза. 19 февраля, 8 марта и 27 ноября 1946 года[389] на заседании Специального комитета при СНК СССР рассматривался вопрос о добыче руды А-9 (уран) в Болгарии и Чехословакии. Было решено в недельный срок разработать и представить на рассмотрение Специального комитета план добычи в 1946 году А-9 в Болгарии и не позднее 1 марта – план добычи в 1946 году в Чехословакии, исходя из необходимости увеличения добычи в 1946 году до 35–40 тонн суммарно, также об организации геолого-разведочных работ в Южной Саксонии, о выделении пяти миллионов чехословацких крон для оплаты расходов Чехословацко-Советской постоянной комиссии и об организации геологоразведочных работ по А-9 на Шмидебергском руднике в Силезии (Польша). 21 августа 1947 года вышло распоряжение Совета Министров СССР о посылке группы геологов на урановые рудники, разрабатываемые силами СССР в Чехословакии, Германии и Польше, для обобщения опыта по поискам и разведке богатых урановых руд и использования собранных материалов при поиске и разведке этих руд на территории Советского Союза. Был утвержден состав геологов в количестве 10 человек под руководством академика С. С. Смирнова[390]. 12 апреля 1948 года на заседании Специального комитета при Совете Министров СССР рассматривались 2 вопроса, требующие срочного разрешения, касающиеся заграничных рудников. Это были вопросы о мероприятиях по увеличению добычи урана на Яхимовских рудниках и о завозе из СССР продуктов для горнорабочих и военнопленных, работающих на Яхимовских рудниках. И второй – о мерах обеспечения рабочей силой Советского акционерного общества «Висмут» в Германии. Причем для АО «Висмут» решался вопрос о наборе рабочих из Германии и проведении необходимых мероприятий по расширению механизированных способов добычи и улучшению организации труда[391]. В отличие от совместных (советско-болгарского, советско-чехословацкого), акционерное общество «Висмут» было советским государственным акционерным обществом. Урановые месторождения в Саксонии перешли в собственность СССР в качестве репараций. Формально находясь в ведении Главного управления советского имущества за границей при Совете Министров СССР, оно фактически управлялось Первым главным управлением при Совете Министров СССР. Вся производственная деятельность шла по планам ПГУ и Спецкомитета. В конце 1947 года почти 32 тыс., т. е. 80 % рабочих акционерного общества «Висмут», занимавшегося добычей и первичным обогащением урановой руды, составляли военнопленные и депортированные лица немецкой национальности[392]. Но, как видно из постановления, в дальнейшем набор рабочей силы должен был происходить уже из вольнонаемных. Эти территории были закрытыми от других районов Восточной Германии – по типу советских закрытых территорий на Урале и в Сибири. Там была организована система обеспечения секретности, режима, охраны и контрразведывательной деятельности, вплоть до создания специального военного трибунала, который имел право рассматривать дела о шпионаже и подрывной деятельности. Со временем в «Висмуте» происходит переориентация в подборе местной рабочей силы от военнопленных и депортированных на вольнонаемных. Немецкому вольнонаемному персоналу выплачивалась зарплата по повышенной тарифной сетке за вредность, шла выслуга лет. За перевыполнение плана, кроме денег, немцы также получали продукты. Работающим в «Висмуте» немцам предоставлялись социальные гарантии и улучшенное снабжение. За счет советской стороны велось строительство жилья. В АО «Висмут» создавалась система обеспечения соцкультбыта.

15 августа 1948 года было принято постановление СМ СССР № 3091-1248cc/оп «О передаче Первому главному управлению при Совете Министров СССР из Министерства внутренних дел СССР 9-го управления, институтов «А» и «Г», лабораторий «Б» и «В» и объектов «Синоп», «Агудзеры», «Озера»[393]. 9-е управление НКВД (МВД) СССР до 1939 года входило в состав Главного управления лагерей горно-металлургических предприятий. Начальником 9-го Управления был А. П. Завенягин. Оно курировало весь комплекс работ, от добычи урана до получения высокообогащенного урана-235 и плутония, вопросы радиационной биологии, ядерной физики, получения радиоактивных изотопов. 9-е Управление контролировало и координировало работу лабораторий «Б» и «В», институтов «А» и «Г», в которых работали немецкие специалисты, а также ряда институтов и предприятий других ведомств. Всего в 9-м Управлении МВД СССР и Первом главном управлении при Совете Министров работали 257 немецких специалистов, из них 64 научных сотрудников, 48 инженеров, 53 научно-вспомогательного персонала и 92 квалифицированных мастеров и рабочих. Из числа немцев были приглашены из Германии 122 и отобраны из лагерей для военнопленных 135 человек. Немецкие специалисты работали в Институте «А» (директор – Арденне) в Сухуми – 106 специалистов, в т. ч. 51 научный работник и инженер; в Институте «Г» (директор – профессор Герц) в Сухуми – 96 специалистов, в т. ч. 26 научных работников и инженеров; в Лаборатории «В» (научный руководитель – Позе) в 110 км от Москвы, по Варшавскому шоссе – 30 специалистов, в т. ч. 13 научных работников и инженеров; в Научно-исследовательском институте № 9 Первого главного управления при Совете Министров – 5 научных работников. 9-е Управление было включено в состав Управления научно-исследовательских учреждений ПГУ Спецкомитета СМ СССР. Генералов и офицеров 9-го Управления и находящихся в его ведении институтов, лабораторий и объектов зачислили в действующий резерв МВД. За ними сохранили установленную для генералов и офицеров МВД заработную плату, надбавки за воинское звание и выслугу лет, пайковое и вещевое довольствие, порядок присвоения очередных воинских званий и другие льготы и преимущества.

Работа с немецким учеными и специалистами требовала проведения определенных мероприятий и принятия мер от утечки и разглашения информации как по секретности, так и их охране с соблюдением соответствующего режима, установленного для немецких специалистов, приглашенных на работу в СССР. Так, на заседании Социального комитета при Совете Министров СССР 18 февраля 1949 года для немецких специалистов, занятых выполнением заданий Первого главного управления, было установлено разработать отдельные отличные от советских условные термины при выдаче заданий[394]. Во время работы в советских учреждениях немецкие специалисты находились под контролем, а в бытовой жизни – под охраной сотрудников государственной безопасности, которые были обязаны их сопровождать. Как одну из мер материального стимулирования можно привести то, что в атомном проекте немецким специалистам устанавливалась, как и советским специалистам, надбавка за секретность в размере от 25–50 % от основного оклада в зависимости от важности сведений и степени осведомленности. 6 марта 1948 года на Специальном комитете при Совете Министров СССР был поставлен вопрос о заключении трудовых соглашений с иноспециалистами[395]. Ряд исследователей, в том числе и историк Н. В. Мельникова, отмечают и привилегированное положение немецких специалистов по сравнению с советскими: «Зарплата зарубежных специалистов, работающих в СССР, была выше по сравнению с оплатой труда советских научных работников, имеющих с ними равное служебное положение, и наполовину выплачивалась в валюте государств, подданными которых они являлись. До 75 % получаемой ими заработной платы, а также премиальных сумм они имели право переводить в Германию (по представлению через Министерство финансов СССР). Бывшие военнопленные во время работы по “атомным” делам получали такую же зарплату, как и приехавшие добровольно из Германии. Например, в 1950 г. занимающие должность инженера немцы имели оклад, в полтора раза превышающий “атомный” инженерный оклад советского работника. Разница между окладами старших научных сотрудников, докторов наук была до 1,7 раза в пользу немецких специалистов, между руководителями групп, докторам наук – до 1,4 раза. В некоторых случаях разница между окладами крупных ученых могла доходить до трехкратного превышения… Немецкие специалисты обеспечивались также своеобразным “социальным пакетом”, в который входил отпуск (без выезда из СССР до 36 рабочих дней с выплатой месячного оклада), санаторно-курортное лечение, пенсии по потере трудоспособности и после возвращения в Германию, пенсия и единовременное пособие родным в случае смерти во время работы в СССР. Крупным ученым – “аккордные” премии после завершения работ, особняки, квартиры в Германии, мебель, автомобили»[396].

По мере приближения момента испытания советской атомной бомбы и наработки опыта советскими учеными, специалистами и рабочими отпадала необходимость в использовании немецких. Так, 28 июня 1949 года на заседании Специального комитета при Совете Министров СССР был рассмотрен вопрос «О дальнейшем использовании немецких специалистов». В одном из пунктов решения предлагалось уточнить вопрос о передаче 81 немецкого специалиста в другие отрасли промышленности, при необходимости использования их на одном из предприятий с соблюдением соответствующего режима, установленного для немецких специалистов, приглашенных на работу в СССР[397]. А уже после испытания советского атомного заряда в Семипалатинске, когда вопрос разработки и наличия атомной бомбы перестал быть секретом, 18 ноября 1949 года состоялось заседание Специального комитета при Совете Министров СССР, на котором был рассмотрен вопрос «О режиме для немецких специалистов». Было поручено в пятидневный срок разработать предложения о внесении необходимых изменений в действующий режим для немецких специалистов[398]. С ними заключались договоры, и они переводились на 3–5 лет на работы, не связанные с секретностью. Кстати будет сказано, что на данном заседании Спецкомитета рассматривался также вопрос уже о серийном производстве атомной бомбы РДС-1 и об изыскании возможностей для использования атомной энергии в мирных целях.

К концу 1949 года назрела необходимость в реорганизации и оптимизации Первого главного управления. Согласно постановлению Совета Министров СССР № 5468-2082сс от 1 декабря 1949 года «О ПГУ при СМ СССР»: «В целях наиболее успешного выполнения задач, стоящих перед Первым главным управлением при Совете Министров СССР, и учитывая, что опыт его работы за истекшее время указывает на необходимость внесения ряда изменений в действующую структуру указанного управления», реорганизовывалась старая и создавалась новая структура. Для обеспечения большей четкости, оперативности и устранения параллелизма в работе были внесены изменения в утвержденную ранее постановлениями Совета Министров СССР от 9 апреля 1946 года № 803-325сс и от 29 ноября 1947 года № 3910-1328сс организационную структуру Первого главного управления при Совете Министров СССР. Наряду с другими изменениями, Управление № 3 (научных учреждений) было объединено с Управлением № 9 (институтов «А» и «Г» и лабораторий «Б» и «В»), где работали немецкие ученые и специалисты[399].

1 июля 1950 года было принято постановление Совета Министров СССР № 2857-1145сс/оп «О работе научно-исследовательских институтов «А» и «Г» и лабораторий «Б» и «В» Первого главного управления при Совете Министров СССР»[400]. Оно непосредственно касалось данных структур. Так, на базе институтов «А» и «Г» в Первом главном управлении при Совете Министров СССР создавался институт № 5 (Сухумский физико-технический институт, исполняющий обязанности директора – А. И. Коглашвили, заместитель директора НИИ-5 по научной части – к. ф.-м. н. И. Ф. Кварцхава). Директором Отдела «А» назначался М. Арденне, директором Отдела «Г» – профессор Г. Герц. Директором Лаборатории «В» назначался доктор физико-математических наук Д. И. Блохинцев, директором Лаборатории «Б» – полковник А. К. Уралец, научным руководителем Лаборатории «Б» – доктор Н. В. Риль. Как видно, ведущие немецкие ученые оставались на постах на уровне не ниже руководителей структурных подразделений. Первое главное управление при Совете Министров СССР обязали оставить в НИИ-5, Лаборатории «В», Лаборатории «Б» и НИИ-9 для дальнейшей работы 73 немецких специалиста, в том числе 10 военнопленных, и освободить от работы в указанных выше научных учреждениях 134 немецких специалиста, в том числе 28 военнопленных, по спискам, утверждаемым Первым главным управлением. С немецкими специалистами заключались договоры об их дальнейшей работе в СССР. В договорах обуславливался срок возвращения немецких специалистов в Германию временем, необходимым для завершения порученной работы (включая освоение в заводских условиях), и последующей двухлетней работой по несекретной тематике.

К каждому из ведущих немецких ученых (М. Арденне, Г. Герцу, М. Фольмеру, Н. Рилю, П. Тиссену, М. Стенбеку, Х. Позе) прикреплялись по два сопровождающих лица для охраны. Сопровождающие тщательно проинструктировались об их обязанностях и правилах поведения при исполнении службы. Увеличивался штат сопровождающих: НИИ-5 – до 30 чел., Лаборатории «В» – до 10 чел., в Лаборатории «Б» – до 6 чел., НИИ-9 – до 6 чел. Сопровождающим (охранникам) ежегодно бесплатно выдавалось по комплекту штатской одежды. Директорам НИИ-5, лабораторий «Б» и «В» и НИИ-9 разрешалось предоставлять, по согласованию с уполномоченным Совета Министров СССР, немецким специалистам право посещать (с охраной) зрелищные мероприятия, музеи, лекции и выезжать на экскурсии в пределах района проживания, а также, совместно с Министерством просвещения РСФСР и Министерством высшего образования СССР, организовывать обучение детей немецких специалистов в местных начальных и средних школах и, по согласованию с МГБ СССР, в высших учебных заведениях СССР. Немецким специалистам разрешалось, по согласованию с МГБ СССР, выезжать (с охраной) для проведения отпуска в непромышленные районы СССР, а в случае необходимости лечения – на соответствующие курорты. На объекте «Синоп» организовывался дом отдыха для немецких специалистов, работающих в системе Первого главного управления, выделив для этого изолированные от института помещения. Для отдыхающих немецких специалистов устанавливался такой же режим, как и для немецких специалистов, постоянно проживающих на объекте. Министерство внутренних дел СССР обязали направить освобождаемых из НИИ-5 и лабораторий «Б» и «В» немецких специалистов из числа военнопленных в специальный, изолированный лагерь. Репатриацию немецких специалистов из числа военнопленных, освобожденных ранее из НИИ-5 и лабораторий «Б» и «В» и направленных в лагеря военнопленных, предполагалось произвести через 2–3 года после освобождения их от исследовательских работ. Освобождаемые от работы в НИИ-5, лабораториях «Б» и «В» 106 немецких специалистов направлялись на строительство одного из комбинатов, № 16 или № 18 МВД СССР, для использования на монтаже вывезенного из Германии оборудования, сохранив для них режим, установленный для немецких специалистов, работающих в системе Первого главного управления при Совете Министров СССР. Министерству государственной безопасности СССР и Первому главному управлению при Совете Министров СССР поручалось в 20-дневный срок рассмотреть и представить Специальному комитету при Совете Министров СССР предложения о выдаче документов на жительство немецким специалистам, заключившим трудовые договоры для работы в системе Первого главного управления при Совете Министров СССР. Кроме того, немецким специалистам разрешили защищать диссертации на соискание ученых степеней в порядке, установленном постановлением Совета Министров СССР от 14 февраля 1950 года № 595–240 для научных работников, работающих по заданиям Первого главного управления при Совете Министров СССР[401]. Как видно, для немецких специалистов постепенно снижались режимные ограничения, многое уже разрешалось, но под контролем и охраной. В целях сохранения государственной тайны организовывался временный карантин, как по работе с оперативными секретными сведениями, так и с нахождением на секретных объектах, в том числе и для военнопленных. В 1950–1953 годах было принято много решений на уровне Спецкомитета и Правительства СССР по заграничным объектам, на которых работали иностранные граждане. Так, 4 февраля 1950 года состоялось заседание Специального комитета при Совете Министров СССР, на котором рассмотрен вопрос о мероприятиях по обеспечению работ а/о «Висмут» в Германии[402]. 14 февраля 1950 года принято постановление Совета Министров СССР № 596-241сс «О мероприятиях по обеспечению работ государственного акционерного общества “Висмут” в Германии в 1950 году»[403]. 13 апреля 1950 года постановлением Совета Министров СССР № 1478-565сс «Вопросы а/о “Висмут”», Главному управлению советским имуществом за границей при Совете Министров СССР разрешалось передавать правительственным органам ГДР для включения в пятилетний план этой страны данные по АО «Висмут». Это были сведения по объему выпускаемой продукции по годам в денежном выражении, по объему капитальных затрат по годам, но без разбивки по направлениям и объектам строительства, потребность на пятилетие по годам в сырье, материалах, оборудовании, топливе, электроэнергии и рабочей силе, стоимость части продукции «Висмута» по годам, которая будет поставляться в СССР в счет репараций. Отмечалось, что эти данные будут включены в общие показатели советских предприятий в ГДР в целом. Заявки на сырье, материалы, оборудование, топливо, электроэнергию и рабочую силу и сведения по другим вопросам, связанным обеспечением успешной деятельности предприятий «Висмута», разрешалось подавать в рабочем порядке правительству ГДР[404]. Таким образом, власти ГДР в определенной степени информировались о деятельности «Висмута» и включались в его работу. В начале 1950-х годов советские зарубежные предприятия на 80 % обеспечивали потребности атомного проекта в ураносодержащем сырье, причем на долю ГДР приходилось до двух третей всех поставок[405]. 17 мая 1950 года состоялось заседание Специального комитета при Совете Министров СССР, на котором было принято решение поручить комиссии в составе А. П. Завенягина (председатель), С. И. Огольцова, П. Я. Антропова и В. Н. Меркулова с участием М. А. Суслова срочно проверить обстоятельства, связанные с исчезновением 16 мая 1950 года в Берлине заместителя директора АО «Висмут» по снабжению Г. В. Салиманова[406]. Решением Специального комитета при Совете Министров СССР 10 июня 1950 года была увеличена численность войск Министерства государственной безопасности СССР для охраны новых объектов советского акционерного общества «Висмут» в Германии[407]. 8 июля 1950 года решением Специального комитета при Совете Министров СССР Акционерное общество «Висмут» передается в подчинение ГУСИМа (Главное управление советским имуществом за границей при СМ СССР)[408]. 2 октября 1950 года Спецкомитетом были утверждены отпускные цены на продукцию а/о «Висмут»[409]. 23 мая 1951 года вышло распоряжение Совета Министров СССР № 8025-рс/оп об увеличении плана акционерного общества «Висмут» по добыче урана[410], а 29 декабря 1951-го принято постановление Совета Министров СССР № 5378-2338сс «О плане добычи и поставке в Советский Союз продукции Отделения советского государственного акционерного общества “Висмут” в Германии на 1952 год»[411]. 30 июня 1952 года Специальным комитетом при Совете Министров СССР рассматривался вопрос о дальнейшем использовании немецких специалистов, работающих в научно-исследовательских учреждениях Первого главного управления при Совете Министров СССР[412], в результате чего 8 июля 1952 года было принято постановление Совета Министров СССР № 3089-120Зсс/оп «Об использовании немецких специалистов, работающих в научно-исследовательских учреждениях Первого главного управления при Совете Министров СССР». По данному постановлению намечался комплекс мероприятий по дальнейшему использованию немецких специалистов, их трудоустройству, бытовому и социальному обеспечению. Главным было то, что немецкие специалисты переводились из организаций Первого главного управления в организации других ведомств, в том числе в НИИ-5 Отдела общефизических исследований переводились 74 человека, в СКБ – 49 человек, в Минздрав СССР – 7 человек, на механический завод Главпромстроя МВД СССР города Щербакова – 32 человека. Где было необходимо, им оставлялись доплаты за секретность, но в общем смягчался режим. МГБ СССР и Первому главному управлению при Совете Министров СССР поручалось пересмотреть существующие инструкции по режиму немецких специалистов с учетом изменений содержания их работы. Первое главное управление при Совете Министров СССР обязали уточнить план работ немецких специалистов на 1952–1953 годы с учетом этого постановления и в трехмесячный срок представить его на утверждение Совета Министров СССР[413]. В 1953 году немецкие специалисты продолжали работать в СССР, но уже в новых условиях. 9 февраля на заседании Тройки по руководству специальным работами рассматривались вопросы о мерах обеспечения работ а/о «Висмут» в 1953 году[414].

В общем контексте атомного проекта Советским Союзом, как указывалось выше, шел активный поиск урана на территории дружественных стран, с их согласия, по всей Восточной Европе. Следует отметить некоторые из мероприятий. Так, 22 декабря 1951 года принято постановление Совета Министров СССР № 5281-2287сс/оп «О организации разведки и добычи молибденовых руд на территории Румынской Народной Республики»[415]. 28 июня 1952 года вышло распоряжение Совета Министров СССР № 16434-рс по поиску и разведке месторождений свинцовых руд на территории Польской Народной Республики. Здесь речь идет об урановых рудах. Второе главное управление при Совете Министров СССР обязали провести в 1952–1953 годах широкие поиски руд в геологически благоприятных районах, в первую очередь в Свентокшижских горах, Домбровском каменноугольном бассейне, Ченстоховском железорудном бассейне, районе Высоких Татр и во внешней зоне Карпат и дать перспективную оценку по этим районам к 1 января 1954 года. Намечалось закончить геологоразведочные и ревизионные работы в Нижней Силезии, разведку и отработку месторождений по другим польским месторождениям в 1952 году[416]. 8 января 1953 года вышло распоряжение Совета Министров СССР № 479-рс/оп об организации в 1953 году ревизионно-поисковых работ на уран в Венгерской Народной Республике. Распоряжением поручалось: «1. Обязать Главное управление советским имуществом за границей при Совете Министров СССР (т. Сергеева): организовать в 1953 г. ревизионно-поисковые работы на бокситы (условное наименование урана) в геологически благоприятных районах Венгерской Народной Республики; направить в установленном порядке до 1 мая 1953 г. в Венгерскую Народную Республику для выполнения указанных работ геологическую экспедицию в составе 15 чел. Экспедицию именовать “Бокситовая экспедиция”… 3. Обязать Министерство финансов СССР (т. Зверева) выдать в 1953 г. Главному управлению советским имуществом за границей при Совете Министров СССР 1,5 млн. руб. на проведение работ “Бокситовой экспедиции” и приобретение специальной аппаратуры, материалов и оборудования за счет резерва, предусмотренного по II разделу специальных работ, из них иностранной валюты – 1,0 млн. руб. в венгерских форинтах, сверх валютного плана по неторговым операциям».

Главное управление советским имуществом за границей при СМ СССР обязывалось договориться с правительством Венгерской Народной Республики об охране спецаппаратуры и секретной документации Бокситной экспедиции органами госбезопасности ВНР. Главное управление советским имуществом за границей при Совете Министров СССР обязывалось докладывать Совету Министров СССР 1 раз в квартал о результатах работ экспедиции[417]. 9 февраля 1953 года на заседании Тройки по руководству специальным работами рассматривались вопрос о мерах обеспечения работ Советско-Румынского горного общества «Кварцит»[418]. 21 апреля 1953 года было принято постановление Совета Министров СССР № 1100-452сс «О руководстве работами по добыче свинца (урана) в Чехословакии, Болгарии и Польше». По данному постановлению руководство всеми работами по обеспечению разведки, добычи и переработки урана, ведущимися по линии Советско-Чехословацкой постоянной комиссии, Советско-Болгарского горного общества и Советско-Польской постоянной комиссии, а также подбор необходимых для этого кадров советских специалистов возложены на Министерство внутренней и внешней торговли СССР. Знаковым являлось то, что Первое главное управление при Совете Министров СССР было освобождено от этих задач, на него возлагался контроль над выполнением Министерством внутренней и внешней торговли СССР заданий Правительства СССР по добыче урана, геолого-разведочным работам и капитальному строительству за границей[419].

С образованием нового министерства 29 июля 1953 года принято постановление Совета Министров СССР № 2006-822сс «О задачах и правах Министерства среднего машиностроения». Данным постановлением определены задачи и права министерства. Совет Министров Союза ССР постановил: «1. Для обеспечения передового положения советской науки и техники в области атомной энергии, управляемых ракет, самолетов-снарядов и ракет дальнего действия возложить на Министерство среднего машиностроения выполнение основных задач», в числе которых также было зафиксировано: «…в) дальнейшее развертывание геологоразведочных работ и расширение сырьевой базы по добыче урановых и ториевых руд в СССР до полного обеспечения потребности в них, а также ускорение темпов использования урановых месторождений за пределами СССР (в Румынии, ГДР, Болгарии, Чехословакии и других странах)…»[420]

В итоге 20 августа 1953 года в советской печати было опубликовано сообщение Советского правительства об испытательном взрыве в СССР одного из видов водородной бомбы, в котором говорилось: «На днях в Советском Союзе в испытательных целях был произведен взрыв одного из видов водородной бомбы». В сообщении вновь решительно подчеркнута необходимость запретить применение атомного и других видов оружия массового уничтожения[421]. А 18 сентября 1953 года в советской печати опубликовано сообщение ТАСС об испытании новых типов атомных бомб в Советском Союзе. В заключение отмечалось: «Наряду с этим в Советском Союзе ведутся работы по использованию атомной энергии для промышленных целей. Советский Союз считает своей важнейшей задачей добиться того, чтобы атомная энергия была поставлена на службу делу мирного прогресса»[422].

Таким образом, органами НКВД – МГБ, ГРУ и другими структурами в рассматриваемый период была проведена важнейшая операции по поиску и обнаружению атомного сырья, месторождений, компонентов, оборудования, ученых и других специалистов, прежде всего в Германии и других странах Восточной Европы. В короткие сроки был проведен целый комплекс оперативных мероприятий. Это сыграло важную роль в ускоренном создании советской атомной бомбы и атомной промышленности. Сложность состояла в том, что для создания атомной бомбы у нас в начальный период, кроме выдающихся ученых и организаторов, мало что было. Треть страны находилась в разрушенном состоянии в буквальном смысле этого слова, и были огромные людские потери. А бомбу необходимо было создавать, так как бывшие союзники показали, на что они способны, в августе 1945 года в Японии. Сначала в решении проблемы в какой-то степени помогли репарации. И. В. Сталин заявил: «…надо… всемерно использовать Германию, в которой есть и люди, и оборудование, и опыт, и заводы»[423]. Из Германии было вывезено более миллиона немецких патентов. Атомного сырья в Советском Союзе почти не было, всего 7 тонн. После войны в Германии было обнаружено и вывезено в СССР около 250–300 тонн урановых соединений и около 7 тонн металлического урана. Вывезено 7 эшелонов (380 вагонов) оборудования. Однако атомной промышленности, способной освоить данный материал и производить ядерное оружие, еще не существовало. Атомный проект нужно было еще теоретически разработать, обосновывать и практически реализовать. Помогло в решении этой задачи и то, что 1945 году приняли предложение о работе в СССР часть немецких ученых и специалистов – такие как изобретатель, известный электронщик, профессор М. Арденне, создатель прототипа устройства для электромагнитного разделения изотопов; нобелевский лауреат Г. Герц, который разрабатывал газодиффузионный метод разделения изотопов; доктора В. Штуце, Н. Риль и другие. Первая партия немцев отправилась в июне 1945 года. В СССР поехали 39 германских специалистов и 61 человек – члены их семей. В 1945 году вместе с членами семей в СССР прибыли около 300 немцев, среди них 33 доктора, 77 инженеров и около 80 ассистентов и лаборантов. По другим данным, всего в атомном проекте СССР принимали участие 300 немецких специалистов, из которых около 50 человек – доктора наук, впоследствии 50 человек были награждены советскими орденами и премиями. Министерством внутренних дел, как отмечает историк Н. В. Мельникова в своей работе, в лагерях для военнопленных было выявлено 1600 высококвалифицированных специалистов. Среди них 111 докторов физико-математических, химических и технических наук и более 1300 инженеров различных специальностей. Из них Первым главным управлением были выбраны 190 человек. Вместе с отобранными ранее 89 военнопленными специалистами их планировалось направить для работы в подчиненные учреждения ПГУ (в институты «А», «Г», в лаборатории «Б», «В» и др.). По факту к концу 1946 года в советском атомном проекте работали 257 немецких специалистов – 122 приглашенных из Германии и 135 военнопленных, найденных в лагерях. Территориально большая часть (78,5 %) были сосредоточены в Сухуми в институтах «А» и «Г». В общей сложности в группе немецких специалистов большинство составляли квалифицированные мастера и рабочие (35 %), научных работников было 25 %, инженеров – 19 %, научно-вспомогательного персонала – 21 %[424]. Под руководством и с участием немцев работали Лаборатории «А» и «Г», переданные в Управление специальных институтов и переименованные в «Институт А» и «Институт Г». Институт «А» возглавил профессор М. Арденне. В задачу института входила разработка ионного (магнитного) способа разделения изотопов урана, методов изготовления диффузионных перегородок, молекулярных методов разделения изотопов урана. Руководителем института «Г» стал лауреат Нобелевской премии Г. Герц. Институт «Г» занимался разработкой диффузионного метода разделения изотопов в потоке инертного газа, разработкой конденсационного насоса, созданием теории устойчивости и регулирования диффузионного каскада, конструированием масс-спектрометра для определения изотопного состава урана, разработкой бескаркасных (керамических) диффузионных перегородок фильтров.

Второй составляющей иностранного участия советского атомного проекта была организация советских и совместных предприятий и акционерных обществ, работающих на атомный проект. Наиболее известное – советское акционерное общество «Висмут». Первыми рабочими и служащими были более 2,5 тыс. советских солдат и офицеров инженерно-технических и трофейных батальонов. Затем их сменили немецкие военнопленные и депортированные немецкой национальности. В 1946–1947 годах также происходил набор через германское Управление труда и социального обеспечения и мобилизации как выполнение трудовой повинности. В начале 1950-х годов доля военнопленных и депортированных заметно уменьшилась: большинство персонала, численность которого превысила 150 тыс. человек, составили добровольцы. Похожим образом решалась кадровая проблема в Чехословакии. Вначале на урановых рудниках работали немецкие военнопленные. Затем их заменили вольнонаемные и осужденные по политическим мотивам, но последние все же составляли меньшую часть рабочей силы уранодобывающих предприятий[425]. К 1948 году мобилизованные горные рабочие составляли 60 % (оставшиеся были добровольцами, за год соотношение поменялось – уже 60 % были добровольцами, а с 1949 года начался переход на полностью добровольную рабочую силу. На конец 1950 года численность работающих в «Висмуте» достигла 195,9 тыс. человек (из них немцев – 189 тыс., в конце 1953-го – 101 тыс., из них немцев – 92,2 тыс.[426]

Все объекты были «закрытыми», и на них распространялись все требования по обеспечению секретности, режиму и охране, а также особые требования к работе с иностранными специалистами. Так, к примеру, немецких рабочих запрещалось допускать на работы «на складах готовой продукции, в цехах опробования, лабораториях, складах взрывчатых материалов, заводе и мастерских радиометрической аппаратуры, на коммутаторах узлов связи, на полевой и шахтной геофизике, а также на автоперевозках взрывчатых материалов и добываемой продукции. Специалисты на инженерные должности и руководители среднего звена из местного населения сначала привлекались ограниченно, вследствие все той же режимности и секретности[427]. На объектах была создана своя производственная и социально-культурная структура. Н. В. Мельникова в своей работе отмечает, что, опираясь на доступные на сегодняшний день документы, можно сказать, что наибольшее число немецких специалистов насчитывалось в советском атомном проекте летом 1948 года – 324 человека (в 1949 г. – 283 человека, в 1962 г. – 169). По качественному составу только около 3 % от общего количества имели ученое звание профессора или степень доктора наук… в качестве рабочей силы на строительстве и на рудниках …только за 1946–1948 гг. по открытым документам прослеживается более 15 тыс. человек из числа немецких военнопленных, направленных на Актюзское месторождение Наркомцветмета, на строительство объектов Министерства машиностроения и приборостроения, Горловского азотно-тукового и Богословского алюминиевого заводов, завода № 299 Министерства электропромышленности и на Яхимовские рудники. Однако более подробной информацией о качественном составе данной группы мы не располагаем[428]. К этому времени (март 1951 г. – КГА) 190 тыс. работали на урановых рудниках и обогатительных фабриках в ГДР, Чехословакии, Польше, Болгарии[429]. Н. В. Мельникова в своей работе отмечает, что работники в статусе военнопленных и заключенных не трудились в «Висмуте», но в то же время она пишет, что военнопленным горных профессий в случае согласия работать по своей специальности предлагалось немедленное освобождение и возвращение на родину[430]. С середины 1940-х годов происходит сокращение численности немецких специалистов. К концу 1948 года, как отмечается, немцы, работающие в СССР по атомному проекту, «перестали быть интересными советским министерствам и ведомствам». В 1949 году шесть научно-исследовательских учреждений реорганизовывались в три. К началу 1950-х немецкие военнопленные начали возвращаться в Германию, кто же работал в организациях и на производствах, связанных с атомным проектом, ждали возвращения на родину дольше. Так, с 1952 по 1955 год длился научный карантин немецких ученых на Кавказе. Из ПГУ немцы сначала переводились в лагерь в г. Караганде. Потом их ждала работа по выбору по открытой тематике и репатриация – только спустя 2–3 года после окончания исследовательских работ в проекте, в котором они принимали участие. Основная часть немцев, те, кто работал в ПГУ, покинули СССР в 1955 году. В конце концов все немцы вернулись в Германию, и, хотя они подписывали разные документы о сохранении секретов и тайн, рассказывали о своей работе. Но к этому времени Советский Союз уже выполнил основную задачу создания атомного оружия и в оперативном научном и стратегическом плане продвинулся намного дальше.

XIX – начало XX века ознаменовались величайшими открытиями в различных областях науки и техники. Они помогали человечеству решать многие проблемы. Но параллельно шел процесс, когда государства из-за выгоды экономического, военного и политического характера были озабочены проблемой сокрытия от посторонних глаз научных и технологических открытий и изобретений. А кое-кто грезил и о мировом господстве. Создавались определенные государственные и негосударственные структуры как для защиты, так и поиска и раскрытия информации. В результате объективного процесса научно-технического развития цивилизации в XX веке человек добрался до секретов микромира, до атомного строения. Ученые сначала догадывались, а потом и осознали, какую силу при определенных условиях несет энергия атома. Естественно, наука не могла не зависеть от политических событий. Начало и середина XX века ознаменовались обострением международных противоречий. Итогом этого стали Первая и Вторая мировые войны. В международных отношениях процесс обострения противоречий усугубился с образованием, реальным существованием и соперничеством двух противоположных социальных и политических систем. Образовался Советский Союз, а затем и страны народной демократии.

В данной работе мы исследуем процесс защиты государственной тайны (секретной информации) в период взаимного соперничества государств в атомной гонке. Поистине, на кон было поставлено дальнейшее существование и мироустройство планеты. Кто первый создаст, кто и как использует ядерное оружие! Действительно, вопрос стоял о жизни и смерти миллионов людей и сотни стран. Большая часть работы посвящена исследованию системы защиты государственной тайны в советском атомном проекте. Относительно темы нашего исследования в пользу Советского Союза сыграло то, что ученые сумели творчески применить открытия мировой ядерной физики, а государственные деятели к данному времени были способны осмыслить и организовать решение атомной проблемы. Правда, многого не хватало. В отличие, к примеру, от США, советским ученым и производственникам не хватало уранового сырья, мощной технико-экспериментальной базы исследований и помощи ученого мира. В идеале, в непротиворечивых условиях для получения результатов самостоятельных исследований, возможно, понадобились бы не годы, а десятилетия. Но никто их Советскому Союзу не дал. А в итоге только в относительно мирных (территориально) США в 1945 году научные эксперименты ученых, технические решения инженеров и организационные мероприятия администраторов и военных завершились успехом. Был осуществлен ядерный взрыв первого экспериментального устройства, воплотившегося потом в первую атомную бомбу. Это событие продемонстрировало поразительное высвобождение огромных запасов энергии, заключенных в микромире вещества. Как ни странно, но это оружие массового уничтожения парадоксальным образом является результатом предшествующего ему мирового развития науки и техники. Для реализации атомного проекта именно в США создались благоприятные условия. Особенно важными из них были отсутствие военных действий на их территории, наличие финансовых и материальных ресурсов и хорошо подготовленная команда ученых-физиков. Так, к примеру, в Центре атомных исследований в Лос-Аламосе работали двенадцать нобелевских лауреатов. Задача решалась в том числе и за счет эмигрантов, сбежавших из нацистской Германии, фашистской Италии, захваченных Австрии, Франции.

В СССР после американских бомбардировок японских городов Хиросимы и Нагасаки «атомный проект» становится программой и «проблемой № 1» для советского правительства. Из научной проблемы проект превратился в государственный и политический заказ, который предстояло выполнить в кратчайшие сроки, любой ценой и в полной секретности для окружающего мира. Для выполнения данной задачи в Советском Союзе создается специальный орган – Спецкомитет при ГКО СССР. Как отмечает Е. Т. Артемов, и с ним можно вполне согласиться, что атомный проект необходимо рассматривать как приоритетную государственную программу по овладению ядерной энергией и созданию материально-технической базы, способной обеспечить устойчивое воспроизводство ядерного оружия. Такой подход оборачивается расширением хронологических рамок атомного проекта, что влечет за собой проблему их определения…

Разумеется, в историческом процессе нечасто встречаются четко датируемые рубежи, поскольку качественные изменения не происходят одномоментно. Поэтому любая периодизация носит условный характер. Тем не менее запуск атомного проекта можно определить точно. Оно связано с выходом 28 сентября 1942 года распоряжения «об организации работ по урану» Государственного Комитета Обороны… Именно тогда овладение атомной энергией получило статус общенациональной задачи. Сегодня эту дату отмечают в России как День работника атомной промышленности. Верхняя граница советского атомного проекта более размыта: есть много событий, которые можно назвать рубежными… В конце 1950-х были выполнены задачи по созданию ядерно-оружейного комплекса… Именно тогда страна обрела возможность для расширенного воспроизводства ядерного и термоядерного оружия, обеспечила их средствами доставки и боевого управления, сформировала развитую инфраструктуру для поддержания «изделий» в высокой степени боевой готовности[431].

С точки зрения науки, техники и производства освоение атомной энергии также происходило не на пустом месте. К тому времени определился будущий основной костяк как ученых, так и руководителей и организаторов атомного проекта: Л. П. Берия, И. В. Курчатов, Ю. Б. Харитон, А. И. Алиханов, Л. А. Арцимович, И. К. Кикоин, Г. Я. Щепкин, Н. А. Доллежаль, Г. Н. Флеров, Я. Б. Зельдович, П. Я. Антропов, Б. Л. Ванников, А. П. Завенягин, В. А. Малышев, М. Г. Первухин и другие. Ученые разработали методики получения чистого графита и технические условия на изготовление блочков из металлического урана – главных составляющих «активной зоны» будущего реактора. Это позволило приступить в конце 1945 – начале 1946 года к промышленному выпуску графитовых блоков высокой чистоты на Московском электродном заводе и металлического урана на заводе № 12 в Электростали. Благодаря настойчивости разведывательных органов и ученых руководство СССР окончательно пришло к выводу о необходимости создания ядерного оружия, обладание которым в новых реалиях и условиях холодной войны имело решающее значение. Поэтому государство оказало всемерную поддержку проводимым фундаментальным и экспериментальным исследованиям. Подключение к проблеме заместителя председателя СНК СССР Л. П. Берии, НКВД и других ведомств позволило решить важнейшие вопросы добычи и переработки уранового сырья в СССР.

Особое место в атомном проекте занимали спецвопросы – обеспечение секретности, режима. Данная деятельность является составной частью системы защиты государственной тайны. Мировой и отечественный опыт диктовал необходимость создания целостной системы защиты государственной тайны, увязывающей оперативные, оперативно-технические и организационные меры защиты. В рассматриваемый период в Советском Союзе данная система уже была создана и функционировала. Для достижения результата она должна была постоянно совершенствоваться, что осуществлялось посредством проведения определенной политики и мероприятий. Система защиты государственной тайны должна быть направлена на постоянное совершенствование методов и систем защиты. Это был комплекс мер от законодательного и до практического применения административного уровней. Административный уровень в данный период был наиболее применим и развит в нашей стране. Он включал физическую защиту, работу с кадрами, контроль и реагирование на нарушение секретности и режима, осуществление контрразведывательных и восстановительных мероприятий в случае утечки секретной информации. Он предполагал анализ рисков – процесс определения угроз, уязвимостей, возможного ущерба, а также контрмер. Такой анализ, к примеру, проводили на атомных объектах уполномоченные Совета Министров СССР, отсюда порой их излишняя (по мнению некоторых исследователей) требовательность. Обеспечиваемый уровень секретности и режима определялся условиями, в которых органы госбезопасности, уполномоченные Совета Министров и режимно-секретные подразделения структур Спецкомитета способны были противостоять множеству угроз. Защита государственной тайны атомного проекта проводилась путем осуществления организационных мероприятий, которые связывали в единое целое все составляющие безопасности, что повышало надежность и эффективность защиты и должно было снижать затраты. А затраты в общем по проекту были огромными. Атомный проект в 1946–1950 годах поглощал 3 % капитальных вложений в народное хозяйство. В 1951–1955 годах это 6 млрд руб. ежегодно, что составляло 4 % капитальных вложений в народное хозяйство. Затраты по сравнению с США были примерно одинаковые, но национальный доход США в четыре-пять раз превышал национальный доход СССР. Значит, во столько больше была и нагрузка на экономику. Поэтому, чтобы добиться желаемого результата, Советскому Союзу пришлось экономить практически на всем. В 1946 году были образованы Спецкомитет № 2 и Спецкомитет № 3. Это работы по радиоэлектронике и ракетной технике. Но они не были наделены такими правами по мобилизации ресурсов и организации работы и не имели надведомственной структуры, как ПГУ, в конечном итоге были упразднены в 1949 году и перешли в ведение Спецкомитета[432].

Для эффективной защиты государственной тайны в атомном проекте нужно было выявлять существующие и потенциальные каналы утечки информации. Организация защиты информации осуществлялась комплексно. Нельзя было защищаться по одному каналу, пренебрегая другими. Для этого также необходимо было иметь юридическую и нормативную совокупность документов, регулирующих вопросы, касающихся правовых, административных и некоторых других направлений деятельности, обеспечивающих проведение режимно-секретных мероприятий. Помимо обозначенных мер, в рамках советского атомного проекта были проведены определенные секретные акции, такие как мероприятия по поиску составляющих немецкого уранового проекта и обеспечению секретности, режима и мер безопасности при использовании немецких (иностранных) ученых, специалистов и объектов и другие мероприятия.

Первой проблемой в деле обеспечения секретности и режима стал выбор площадки для строительств основных объектов. Следует заметить, что решение о региональном размещении в стране производства, например, металлического урана, графита, делящихся ядерных материалов и боеприпасов определялось многими факторами. Главные из них – геополитический и географический. Возможно, поэтому неслучайно все десять закрытых городов ядерной индустрии находятся исключительно на территории России. Немаловажным был и военно-географический фактор. В условиях отсутствия в послевоенное время у вероятного противника стратегических ракет с дальним радиусом действия для обеспечения безопасности ядерных объектов считалось достаточным разместить их в центре страны, вдалеке от границ. Это уральские города Свердловской и Челябинской областей, где находились четыре первых предприятия и один НИИ атомной промышленности: комбинат № 813 по производству оружейного урана (г. Новоуральск Свердловской обл.), комбинат № 817 по производству плутония (г. Озерск Челябинской обл.), завод № 418 по серийному производству ядерных боеприпасов (г. Лесной Свердловской области), завод № 933 по серийному производству ядерных боеприпасов (г. Трехгорный Челябинской обл.), НИИ № 1011 по конструированию ядерных боеприпасов (г. Снежинск Челябинской обл.); в Сибири – Северск Томской области, гг. Железногорск и Зеленогорск Красноярского края; в центральной, европейской части России, кроме столиц, – г. Саров Нижегородской области, г. Зареченск Пензенской области. В бывших союзных республиках размещались только предприятия уранодобывающей и приборостроительной отраслей. Важнейшим фактором выбора места для развития ядерного промышленного комплекса служило наличие крупных строительных организаций, имевших опыт возведения индустриальных гигантов и обладавших для этого необходимыми материальными и людскими ресурсами, а также наличие в регионе крупных промышленных предприятий. На Урале, к примеру, это Кирово-Чепецкий завод в Глазове (Удмуртия), ОКБ № 700 на Челябинском тракторном заводе, Челябинский электродный завод, Свердловский завод «Уралхиммаш» и т. д. Всего более 50 предприятий Урала поставляли свою продукцию, чтобы обеспечить производство ядерного оружия. На Урале также в 1945 году имелись две крупные строительные организации – «Челябметаллургстрой» и «Тагилстрой», насчитывавшие по 30 тыс. строителей каждая. Кроме местных, основной контингент составляли направленные ведомствами и организациями СССР сотрудники различных специальностей, проходившие также по набору через партийные органы. Все они проходили проверку органов государственной безопасности. На строительных работах главным негражданским людским ресурсом для сооружения предприятий атомной промышленности являлись военно-строительные батальоны. На неквалифицированных работах использовался ручной труд заключенных, при этом осужденные по политическим статьям УК РСФСР на стройки атомных объектов, после достижения определенного этапа строительства, не допускались. В предпусковой период на стройплощадках концентрировалось 40–45 тысяч строителей и монтажников, из которых заключенные составляли не более 20 процентов. Особо следует отметить вклад уральских и сибирских предприятий и научных центров в атомный проект Советского Союза. Так, на уральских атомных предприятиях впервые в стране были получены оружейный плутоний, металлический уран и его сплавы, сооружены первые ядерные промышленные реакторы, создано мощное радиохимическое производство для выделения плутония из продуктов облучения урана, разработаны методы переработки и длительного хранения радиоактивных веществ, производство плутония высокой чистоты, обогащенного урана и работы по разделению изотопов электромагнитным способом, без которых невозможно создать термоядерное оружие. В Сибири действовали 8 атомных реакторов по производству оружейного плутония из 13 имевшихся в стране. Там был создан основной производственный центр по выработке плутония и урана-235. Были построены хорошо обустроенные города с населением 50—100 тыс. человек. Атомные объекты со временем стали притягивать к себе большие массы мигрантов из близлежащих районов, которых не останавливало даже то обстоятельство, что они будут жить и работать в закрытых зонах, в условиях изолированности номерных городов, обнесенных колючей проволокой, в условиях соблюдения строжайшей секретности. У жителей закрытых городов (они же, в основном, сотрудники атомных объектов) сформировался не только своеобразный быт и уклад жизни, но и соответствующее понимание и государственное мышление. Также важен вопрос о влиянии фактора секретности, отгороженности от внешнего мира, на население закрытых городов. Этот феномен еще требует своего полного исследования и изучения социологами, демографами, историками и экономистами.

Особо стоит отметить роль и значение обеспечения безопасности советского атомного проекта: контрразведывательной работы по обеспечению секретности в атомной промышленности. Для решения данной задачи 15 ноября 1945 года был создан и функционировал до 30 марта 1947 года Отдел «K» (контрразведывательного обеспечения атомной промышленности) МГБ СССР, под руководством П. А. Судоплатова. Затем данные функции были возложены на 1-й отдел 5-го управления МВД, а с 17 сентября 1953 года – на 10-й специальный отдел МВД СССР. Затем эти функции перешли снова к органам госбезопасности. Был организован 1-й специальный отдел КГБ, который был ликвидирован в 1959 году. Проблемы безопасности, установления и сохранения режима секретности фактически до последнего времени являлись малоизвестной страницей истории советского атомного проекта и во многом остаются таковыми в силу ряда причин. В настоящее время на основе архивных и других источников появились работы, где анализируются общие главные направления и мероприятия обеспечения секретности, в основном, в первоначальный период создания атомной отрасли. Также имеются и публикации, освещающие проблемы обеспечения режима секретности и безопасности на предприятиях ядерного комплекса в закрытых городах Советского Союза.

Усложнение решаемых государством задач и буквально борьба за существование объективно приводят к разделению тайн на внешние и внутренние, которые защищают и от иностранных разведок, и от собственных граждан. Особенностью организации системы защиты военной и государственной тайны является то, что фактически эта деятельность связана как с известными предсказуемыми, так и неизвестными факторами и поэтому всегда содержит элементы неопределенности в прогнозировании дальнейших событий и их влияния. Кроме того, существуют и причины неоднозначности, такие, например, как наличие недостаточно полной информация для принятия управленческих решений или социально-психологические факторы. Обеспечение защиты информации на практике происходит в условиях угрозы как определенного предполагаемого, так и случайного воздействия самых разных факторов, то есть некоторые из них заранее неизвестны и способны снизить эффективность или даже обойти предусмотренные меры защиты. Поэтому оценка эффективности защиты информации в целом и государственной тайны в частности должна обязательно учитывать как объективные обстоятельства, так и вероятностные факторы. СССР, проводя в жизнь государственную политику в области защиты информации, обязан был взять на себя формирование продуманного механизма защиты различных видов информации и тайн. Противоречие заключается в том, что, с одной стороны, теоретически эти требования должны исходить из потенциальной потребности развития общества быть более открытым и доступным, а с другой – диктуются теоретической и, самое главное, практической необходимостью обеспечения безопасности и существованием реальных угроз для государства, общества и личности, т. е. в целом для страны. Абсолютную систему защиты информации (то есть идеально надежную) создать нельзя, т. е. принципиально невозможно, но в любом случае защита информации должна быть комплексной и адаптируемой к изменяющимся внешним и внутренним условиям. Защита информации должна быть именно системой, а не простым набором случайных средств и организационных мероприятий. Системный подход к защите информации должен применяться от начала и до конца процесса защиты. Именно такой подход и плюс централизация данной деятельности в масштабах всего государства был принят за основу в Советском Союзе во всех государственных и партийных органах, и именно в этом мы видим элемент целенаправленной государственной политики, давший положительный результат в решении атомной проблемы. Процесс защиты информации предполагает ее ограничение в распространении. В рассматриваемый период организационные меры защиты информации были основными. Организационные меры зашиты – это меры административного и процедурного характера, регламентирующие процессы функционирования, а также порядок взаимодействия структур системы защиты информации, чтобы в наибольшей степени затруднить или исключить возможность реализации угроз безопасности или снизить размер потерь в случае их реализации. Организационные меры также направлены на исполнение существующих нормативных актов, мероприятий. Для эффективного применения организационные меры должны быть поддержаны физическими и техническими средствами. Существовал ряд направлений деятельности в осуществлении организационных мероприятий по защите информации. К ним, к примеру, относились организация секретного делопроизводства и закрытого хранения документов, установление порядка доступа к секретной информации, партийно-государственный контроль за соблюдением конспирации, условий хранения и использованием секретных документов и информации, ограничение распространения и цензурирование информации на предмет выявления сведений, составляющих государственную тайну, организация защиты информации техническими средствами, создание нормативной базы по обеспечению режима секретности и секретному делопроизводству. Основным критерием при определении оправданности, целесообразности и степени секретности являлось, в первую очередь, наличие внешних факторов угроз и элементов воздействия. Именно исходя из этих факторов, уже в первых перечнях сведений, составляющих государственную тайну и не подлежащих опубликованию, основная часть засекреченных сведений были информацией военного, экономического и внешнеполитического характера. Перед Великой Отечественной войной усилилась работа по проверке соблюдения секретности и расследованию фактов разглашения секретных сведений, в первую очередь, по военным делам. Хотя в СССР к 1941 году не было как такового закона о государственной тайне, но на практике к этому времени были выработаны и основные принципы защиты информации в целом и критерии отнесения сведений к государственной тайне. Это такие принципы, как законность, обоснованность и разумная достаточность, своевременность, системность, комплексность, непрерывность и преемственность, персональная ответственность, специализация и разделение функций сотрудников, минимизация полномочий, взаимодействие и координация действий, гибкость в противодействии изменяющимся внешним условиям, техническая реализуемость и совершенствование, обеспечение современного уровня развития науки и техники, обучение кадров, обязательность контроля. Законность – это соответствие сведений, подлежащих засекречиванию существующему на тот момент законодательству. Обоснованность предполагает установление путем экспертной оценки целесообразности засекречивания конкретных сведений, вероятных экономических и иных последствий исходя из интересов государства, общества, личности, а своевременность означает установление ограничений на распространение сведений с момента их получения (разработки) или заблаговременно, предполагает упреждающий характер мер безопасности информации. Системность включает учет всех взаимосвязанных, взаимодействующих и изменяющихся элементов, условий и факторов, значимых для понимания и решения обеспечения защиты информации. При этом должны учитываться все слабые и наиболее уязвимые места, а также характер и потенциально новые угрозы, пути их проникновения. Комплексность означает согласованное применение разнородных сил и средств при построении системы защиты, позволяющей перекрывать все существующие каналы угроз. Непрерывность предполагает не разовое и не простую совокупность мероприятий, а непрерывный и целенаправленный процесс, принятие соответствующих мер на всех этапах защиты. Преемственность и совершенствование означают постоянное совершенствование на основе преемственности мер и кадрового состава, нормативных требований по защите отечественного и зарубежного опыта в этой области. Под персональной ответственностью понимается ответственность каждого сотрудника в пределах его полномочий. В соответствии с этим принципом распределение обязанностей, как при производстве секретных работ, так и по защите информации, должно строиться таким образом, чтобы в случае любого нарушения круг виновников был четко известен или сведен к минимуму. Разделение функций предполагает, что ни один сотрудник не имеет полномочий, позволяющих ему единолично принимать решения по защите информации, разделению операций и ответственности. Минимизация полномочий определяет доступ в соответствии с необходимостью, и только в том случае и объеме, в каком это необходимо для выполнения должностных обязанностей.

Особое значение имели взаимодействие всех заинтересованных ведомств и организаций, координация усилий государственных и партийных органов и обязательность контроля в целях своевременного выявления и пресечения угроз и попыток завладения секретной информацией. Также в практической деятельности определились и основные задачи государственной системы защиты тайны. Все это мы видим в конкретных фактах и проводимых мероприятиях в данной работе. Это и проведение единой политики, организация и координация работ по защите информации, исключение или существенное затруднение добывания информации разведывательными или техническими средствами разведки, предотвращение ее утечки по различным каналам, несанкционированного доступа к ней, предупреждение преднамеренных воздействий, принятие в пределах компетенции, административных и нормативных актов, регулирующих отношения и правила работы в области защиты государственной тайны, общая организация сил и средств защиты и средств контроля партии и государства, эффективности ее защиты, контроль за проведением работ по защите секретной информации и режима в атомном проекте. Меры противодействия угрозам безопасности, применимые к защите государственной тайны, были выработаны с 1918-го по 1940-е годы. К ним относятся правовые, морально-этические, технологические, организационные (административные и процедурные), физические, технические. Фактически страна встретила войну, уже будучи теоретически и практически готовой к схватке с противником в этой области, были отработаны меры противодействия иностранным разведкам, охотящимся за нашими секретами. Все это стало возможно лишь при проведении целенаправленной государственной политики. Создание такой системы для Советского государства было нелегкой, затратной, дорогостоящей, но, как показали дальнейшие события, необходимой мерой. Существует мнение, что защита государственной тайны должна по своим характеристикам быть соразмерной масштабам угроз, и отклонение от этого правила чревато дополнительными затратами. Но думается, что, когда мы говорим о защите государственной тайны, вопросы экономики должны уходить на второй план. Стоимость защиты в этом случае определяется тем уровнем безопасности, который определяет государство. Только государство определяет степень и уровень безопасности по отношению к государственной тайне. Экономически предполагается соответствие уровня затрат на обеспечение безопасности информации величине возможного ущерба от их разглашения, утраты, утечки. Важно правильно выбрать достаточный уровень защиты, при котором риск и размер возможного ущерба были сведены к минимуму. Но есть и политический фактор, который порой невозможно просчитать с экономической точки зрения. Стоит отметить, что следует принимать во внимание и такие специфические факторы, как вероятностный и фактор неопределенности. Понятно, что все известные каналы проникновения и утечки информации должны быть перекрыты с учетом анализа риска, вероятностей реализации угроз и обоснованного уровня затрат на защиту. Наилучшие результаты достигаются при системном подходе и комплексном использовании определенных совокупностей различных мер защиты информации. Обвиняя Советское государство в тоталитаризме и сверхсекретности, либеральные идеологи забывают, сколько в так называемый постсоветский период появилось, кроме государственной, других видов тайн (коммерческая, конфиденциальная и прочая и прочая и прочая…), да и состав различных секретных, коммерческих, конфиденциальных, закрытых и т. д. сведений, например, в фирмах и различных структурах, такой широкий, какой не снился большевикам. В решении вопросов защиты государственной тайны атомного проекта мы видим и политическое решение, и государственное регулирование, и целенаправленное проведение государственной политики со стороны коммунистической партии и государства, что имело особо важное значение. Деятельность по защите информации в Советском Союзе носила постоянный и целенаправленный характер, иначе она не приносила бы результатов. Все это, как и вся контрразведывательная деятельность в целом, явилось одним из факторов нашей победы и в Великой Отечественной войне, и в создании советского атомного оружия и ракетно-ядерного потенциала страны в целом. И в дальнейшем данная деятельность, естественно, продолжалась, претерпевая определенные изменения, обусловленные спецификой и условиями холодной войны. В целом преследовалась одна цель – не дать противнику полезную для него информацию.

В широком смысле организация защиты информации и режима за весь период, начиная с 1940-х годов, протекала в рамках напряженной международной обстановки. Конечно, можно вполне определенно констатировать, что в советское время, особенно в «сталинский период», общество было закрытым. В этом были свои минусы и плюсы. С одной стороны, это не вписывалось в рамки так называемых демократических свобод и давало возможность скрывать негативные моменты, но, с другой, усложняло работу иностранных разведок. В целом работа по обеспечению режима секретности была направлена на обеспечение внешней безопасности страны. Навыки по обеспечению секретности, полученные партийным и государственным аппаратом, пригодились при создании советской атомной бомбы, ракетно-ядерного щита и при организации других мероприятий Советского государства в оборонной и внешнеполитической области.

Предпринятые в то время государством охранительные меры по защите советского атомного проекта можно условно подразделить на несколько уровней: 1. Разработка общегосударственной концепции и выработка направлений, линий и уровней защиты атомных секретов. 2. Создание административной и нормативной базы. Следует обратить внимание, что в рассматриваемый период объективно отсутствовала мировая и советская законодательная база, касающаяся использования атомной энергии, ядерного оружия и обеспечения его безопасности 3. Определение объектов и субъектов защиты. 4. Определение ответственных по всем уровням защиты от общегосударственного до конкретных объектов и местностей. 5. Разграничение потоков секретной информации и организационных мероприятий по защите атомных секретов. 6. Организация охраны атомных секретов на уровне центральных органов власти и управления, в том числе в государственном и партийном аппарате. 7. Создание структур в чрезвычайных органах власти, например при ГКО, Совете Министров, Главлите; Спецкомитете, Первом главном управлении или специально созданных структурах, например Бюро № 2, отдел «К», Второй отдел, институт уполномоченных. 8. Создание закрытых территорий («закрытых городов»). 9. Организация охраны на уровне отдельных объектов: научно-исследовательских учреждений и промышленных предприятий. 8. Организация доступа, через оформление допуска и организация (для определенных лиц и категорий) персональной охраны секретоносителей – крупнейших ученых и организаторов атомного проекта.

В Советском Союзе с самого начала создания атомной отрасли проблемы сохранения секретности и безопасности находились в центре внимания ее руководящих органов: ГКО, Совета Министров СССР, Спецкомитета и Первого главного управления (ПГУ). Так, в ПГУ одним из первоочередных мероприятий, направленных на обеспечение секретности, стало создание особой режимной службы, которая носила название «Второй отдел». Создавали его на основе переданного из НКВД СССР 5-го Спецотдела, ранее занимавшегося контролем над производством противогазов. Работу Второго отдела курировал заместитель начальника ПГУ генерал-лейтенант П. Я. Мешик. Не будет преувеличением сказать, что обеспечение безопасности объектов атомной инфраструктуры в условиях горячей и холодной войн представляло собой приоритетную задачу уполномоченных государственных органов и высшего руководства страны в целом. Первому главному управлению наряду с решением многочисленных и чрезвычайно сложных научных, технических, экономических, кадровых и других вопросов необходимо было решать и задачи по обеспечению строгой секретности проводимых и предстоящих работ по строительству атомных объектов, их дислокации и дальнейшего функционирования. Необходимо было направлять деятельность и осуществлять контроль за предупреждением возможной утечки информации о состоянии научных исследований и полученных результатах. В организационном плане осуществлялись меры по недопущению проникновения агентуры противника и посторонних лиц на объекты ВПК. Именно под эгидой указанных государственных структур и началось создание в нашей стране закрытых городов и территорий, а НКВД – МГБ – КГБ служили средством сохранения абсолютной секретности всех работ и обеспечения неукоснительного выполнения всех нормативных документов как общегосударственного, так и отраслевого и объектового характера. Эти структуры были обязательным элементом в управлении проектом: они отвечали за безопасность, обеспечивали, к примеру, проверку рабочей силы для атомной индустрии и урановых шахт, поддерживали режим секретности. В целом решалась задача по созданию комплексной и многоуровневой системы защиты атомных секретов. Это задача осложнялась тем, что в реализации атомного проекта принимали участие многие отрасли народного хозяйства, к примеру, к работам по атомному проекту было привлечено более 20 крупнейших научных учреждений страны. Предприятия ядерного комплекса относились к особо охраняемым, строго режимным объектам. Основной составляющей защиты были отдельные объекты атомного комплекса и целые закрытые режимные города, специализировавшиеся на производстве атомного оружия и его компонентов. Считается, что П. Я. Мешик был одним из организаторов создания в 1946–1953 годах закрытых городов и поселков для работников атомной промышленности и режима проживания в них.

Закрытые города отличались тщательно отобранным населением. Жизнь в них была подчинена многим ограничениям, связанным с режимом секретности и сохранением государственной тайны. Создание подобных зон началось с США: с Лос-Аламоса, Ок-Риджа, Ханфорда и т. д., а не является изобретением СССР и продолжением, как отмечают некоторые, системы ГУЛАГа или чисто советской государственной практикой. Создание государством специальных зон с особым режимом доступа, со специальной системой допуска, проверкой и отборах персонала, а также граждан, посещающих их, является признанной во всем мире и общепринятой мировой практикой и эффективной мерой создания условий для обеспечения секретности и безопасности ядерных объектов. Данное обстоятельство было вызвано государственной необходимостью и стало превентивной мерой по обеспечению режима секретности и охраны. Руководство страны, учитывая характер задействованного в работах контингента и другие факторы, предполагало, что разведки иностранных государств будут стремиться получить информацию о работах по созданию ядерного оружия в СССР. Поэтому, наряду с решением многочисленных научно-технических, экономических и других вопросов, было необходимо осуществить ряд мер по обеспечению строгой секретности проводимых работ, не допустить проникновения агентуры противника на секретные объекты, предупредить возможную утечку информации о состоянии научных исследований, их результатах и дислокации советских атомных объектов. Основу атомных объектов «закрытых городов» составляли предприятия ядерного комплекса, научно-исследовательские институты и конструкторские бюро, опытные заводы и испытательные полигоны, мощные строительные и монтажные организации. До начала 1990-х годов вся информация о закрытых городах в СССР была засекречена. Для обеспечения секретности проводились широкие административные и режимно-секретные мероприятия. К примеру, Саров именовался в закрытых документах как Горький-130, Арзамас-75, Арзамас-16. Организация работы и охраны объектов начиналась с решения Спецкомитета и затем выхода соответствующего постановления Совета Министров СССР; например, в случае Озерска (Челябинска-40), № 2938-954сс «О мерах обеспечения охраны объекта № 859 Первого главного управления при Совете Министров СССР». В постановлении, как правило, указывалось, что в целях обеспечения сохранности объекта №… секретности его назначения и производимых на объекте работ, данный объект отнесен к особорежимным предприятиям, а район его расположения и окрестности в радиусе, например, 25 км с входящими в него населенными пунктами – к зоне с особым паспортным режимом. Назначались начальник охраны и его заместитель. ПГУ при Совете Министров СССР, МВД СССР и МГБ СССР обязывались установить в зоне строгий режим охраны, исключив всякую возможность проникновения на объект посторонних лиц. МВД СССР обязывалось принять периметр объекта под войсковую охрану: прорубить просеки, установить двухрядное проволочное ограждение, построить вышки и караульные помещения, оборудовать освещение и связь. Для несения службы по охране объекта выделялось соответствующее количество военнослужащих – например, для охраны объекта № 550 (Арзамас-16) выделялись 1400 человек. Закрытые города не показывались на географических картах, сведения отсутствовали в справочниках и энциклопедиях. Статистическая информация (численность населения, социально-экономические показатели, уровень жизни, снабжение, наличие культурных учреждений, учебных заведений и др.) не выделялась, а включалась в общую статистику регионов, на территории которых они были расположены. Сами названия городов, назначения производственных, военных объектов и вся гражданская инфраструктура, расположенная на закрытой территории, легендировались. Так, например, город Озерск сначала назывался База-10, затем – Челябинск-40, Челябинск-65, несмотря на то что от областного Челябинска до него почти 100 километров. Город Снежинск назывался Челябинск-50, Челябинск-70, а г. Трехгорный – Златоуст-20, Златоуст-36. В Свердловской области г. Новоуральск назывался Свердловск-44, а г. Лесной – Свердловск-45. Легенды доводились сотрудниками режимных отделов до работников и жителей закрытых территорий. На территориях вводилась особо режимная зона в радиусе 30 км от предприятий атомной промышленности. Из закрытой зоны подлежали выселению местные жители, чья бытовая и политическая благонадежность вызывала сомнение органов госбезопасности. На территории таких зон также вводился особый паспортный контроль, создавались бюро пропусков и военные комендатуры. Каждый житель закрытого поселения имел постоянный либо временный пропуск. Выезд разрешался только по служебной необходимости или работникам, проживающим в прилегающих к закрытой зоне населенных пунктах. Работники объекта после длительной отлучки обязаны были в письменной форме докладывать о возврате в режимную зону, указывая фамилии тех, с кем они общались в частном порядке, находясь вне закрытого города. Подлежала контролю и частная жизнь горожан. Как отмечают исследователи, прослушивались телефонные разговоры, агентурным путем отслеживались темы и содержание бесед, просматривалась личная корреспонденция. Следует отметить, что это находило понимание и поддержку населения. Подобный контроль осуществлялся в целях предотвращения разглашения государственной тайны и проникновения агентуры иностранных разведок и позволял в значительной степени обеспечить безопасность объектов и ведущих ученых. «Атомные города» создавались в условиях режима строгой секретности как изолированные от внешнего мира поселения: в них со временем был достигнут высокий уровень производственной и социокультурной инфраструктуры. За годы и десятилетия изолированной жизни в каждом из поселений сформировались свой микроклимат и ментальность населения. Жизнедеятельность закрытых городов регулировалась и открытыми документами высших государственных органов общесоюзного или республиканского уровней и секретными документами. Общий контроль за соблюдением проживающими и работающими на закрытых территориях лицами требований по неразглашению информации о режимных объектах осуществлялся органами государственной безопасности. Что касается непосредственно работы ученых, можно, к примеру, привести работу в КБ-11 (Арзамас-16). «Работа ученых в Арзамасе-16 проходила в обстановке строгой секретности и придирчивого контроля со стороны органов государственной безопасности. Площадь 250 кв. км была обнесена колючей проволокой… Физики могли говорить о своей работе только с теми, кто к ней был допущен, не имели права публикаций. Отчеты писались вручную (без участия машинисток). Если тексты печатались, то ключевые слова пропускались и затем вписывались вручную конструкторами. Вместо научных терминов писались кодовые слова. Так, например, нейтроны назывались “нулевыми точками”. При этом информация строго разграничивалась». Так, в своей работе «Секретные академики. Кто сделал СССР сверхдержавой» В. С. Губарев цитирует воспоминания академика Юрия Золотова: «Ведь в те времена секретность была жесточайшая, и очень многие исследования я проводил вслепую, не догадываясь, где именно они будут использоваться. К примеру, знаю, что на комбинате “Маяк”, но там я не был». Академик Ю. Б. Харитон вспоминал: «Поймите, я даже в своем рабочем кабинете в присутствии самых близких сотрудников не произносил этого слова никогда… Десятилетиями мы воспитывались в особом режиме секретности и настолько привыкли к нему, что он стал частью нашей жизни…» Так, к примеру, описывается работа Курчатова с документами: «Тексты документов он должен был писать собственноручно, а сведения, полученные от разведки, рекомендовалось доводить до ближайших своих соратников лишь в устной форме. Все настолько было засекречено, что в самой разведке подлинники агентурных сообщений не доверялись даже переводчикам и машинисткам, они оставались навечно в рукописном виде. Делалось это во имя того, чтобы до минимума свести число посторонних глаз. Даже сотрудники резидентур не знали, что оценку их разведдеятельности и новые задания по атомной проблеме дает Курчатов. Его имя как руководителя проекта было в то время скрыто под фамилией “Бородин”»[433]. И еще один иллюстрирующий отрывок: «Возвращаемые от Курчатова агентурные материалы разведки, представленные в подлинниках, подшивались в дело “Энормоз” (в переводе чудовищный, колоссальный), а если это были вторые или третьи экземпляры, то, по указанию Квасникова, они уничтожались специально созданной комиссией. Благодаря такой вот четко отлаженной системе учета документов и соблюдения норм конспирации в работе с ними ни одна спецслужба Запада не имела представления о том, что в Советском Союзе тоже начали работать над атомной бомбой»[434]. А. Б. Максимов в книге «Атомная бомба Анатолия Яцкова» отмечал: «Даже ближайших сотрудников не решался глава отечественного атомного проекта знакомить со всем объемом развединформации. Не решался и не имел права! И все время “круг допущенных” был крайне ограничен… Юлий Борисович Харитон удивился, когда увидел курчатовский автограф с просьбой допустить к ознакомлению с документацией “проф. Харитона”, кроме… определенных страниц: “Я-то считал, что знаком с информацией в полном объеме. Материалы разведки я читал в Совете Министров, в его Первом главном управлении, ставшем в последствии Минсредмашем… Иногда они поступали на объект”».

Особое внимание для работы на закрытых объектах, конечно, предъявлялось к подбору кадров. Сохранение режима секретности касалось всех – и рядовых работников, и высокопоставленных руководителей, невзирая на их прежние заслуги и должности. Люди проходили проверку на возможность работы с секретными материалами и документами. В советскую атомную отрасль, как и, к примеру, в США, тщательность подбора кадров определялась не только профессиональной пригодностью, но и оценкой их по политическим мотивам. В СССР режимно-секретные органы в обязательном порядке инструктировали о правилах личной переписки, о неразглашении места дислокации города, объекта, лаборатории, предприятия и др., его руководителях, об установленном режиме и секретных данных, с которыми они ознакомятся в процессе работы или при общении с проживающими. При оформлении на работу каждый заполнял подписку о неразглашении государственной тайны. Подписка, например, в 1947 году, содержала предупреждение о возможности привлечения к уголовной ответственности в случае разглашения секретных сведений согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР от 9 июня 1947 года, предусматривающему наказание в виде лишения свободы сроком от 4 до 15 лет. Режимно-секретными органами и командованием войсковых частей, обеспечивавших охрану объектов, предъявлялись чрезвычайно высокие и жесткие требования к организации и соблюдению объектового режима. В свою очередь, кадровый костяк руководителей режимно-секретных подразделений составляли офицеры госбезопасности и МВД. Следует отметить, что одновременно со строительством и запуском в промышленную эксплуатацию объектов шло оснащение их техническими системами физической защиты, контролем и учетом. Более того, в 1945–1953 годах для контроля за обеспечением режима секретности, оперативного решения возникающих режимных вопросов, в том числе и связанных с охраной, выработки по этим вопросам предложений для руководителей Спецкомитета на каждом ядерном предприятии и в каждом научном учреждении создается институт уполномоченных Совета Народных Комиссаров СССР. В основном это были генералы НКВД. Они должны были работать во взаимодействии с директорами учреждений. Также в функции уполномоченных входило сообщать лично Л. П. Берии обо всем происходящем в учреждениях и оказывать помощь в организации работ. Уполномоченные СНК, затем Совета Министров СССР, были наделены большими правами, и фактически они несли ответственность за организацию режима секретности проводимых работ. Советскому Союзу удалось обеспечить секретность своего атомного проекта, и атомный взрыв на советском полигоне 29 августа 1949 года явился поистине психологическим ударом для официальных, а также научных и общественных кругов США и всего мира.

Одним из направлений работы по защите государственной тайны является защита «секретоносителей», т. е. в нашем случае физическая защита ученых и организаторов атомного проекта. Органы госбезопасности осуществляли целый комплекс мер для охраны крупнейших ученых и секретов, которыми они владели. Естественно, данная защита предоставлялась не каждому. Основные выдающиеся ученые – организаторы атомного проекта И. В. Курчатов, Ю. Б. Харитон, А. Д. Сахаров и др. – такую защиту имели. Это было обусловлено тем, что, с точки зрения обеспечения защиты информации и обеспечения секретности, выдающийся ученый представляет собой для государства очень большую ценность. Во-первых, он владеет научными секретами в военно-технической сфере. Во-вторых, ученый должен обладать научным потенциалом, т. е. творческими и организаторскими способностями, возможностями в совершении научных открытий и технологий, которые потенциально могут быть им осуществлены. В-третьих, очевидно, что на обучение и подготовку выдающегося ученого в области ядерной физики и др. государство затрачивает огромные средства, поэтому его ценность может определяться прямыми и косвенными затратами.

Следует отметить и роль организаторов и руководителей системы обеспечения безопасности и обеспечения секретности атомного проекта СССР. Наряду с Л. П. Берией, П. М. Фитиным, упомянем и непосредственного исполнителя – заместителя начальника Главного управления контрразведки «Смерш» Наркомата обороны СССР (в 1943–1945 гг.), заместителя начальника Первого главного управления по режиму, генерала П. Я. Мешика. Как отмечал в своей работе «Исторический аспект создания в России закрытых административно-территориальных образований» Д. Н. Нарыков, его основной задачей являлось обеспечение полной секретности работ, охрана объектов, формирование кадров. Именно П. Я. Мешик является организатором создания закрытых зон, городов и поселков, а также режима проживающих в них работников атомной промышленности и специалистов, привлеченных из других ведомств. Под его руководством строились и укомплектовывались оборудованием и эксплуатационным персоналом все объекты и обеспечивающие службы, возводилась инфраструктура жизнеобеспечения закрытых населенных пунктов, создавались зоны охраны объектов и населенных пунктов, формировались и поддерживались особые режимные меры, осуществлялись кадровые назначения. А. М. Судариков в работе «Обеспечение охраны выдающихся ученых военно-промышленного комплекса СССР (1945–1955 гг.)» отмечал, что генералу П. Я. Мешику удалось добиться высочайшего результата: ни одной серьезной утечки информации с атомных объектов, на которых работали десятки тысяч людей, не было (в отличие от американского Л. Гровса. – КГА). Неизвестны и случаи нанесения ущерба безопасности ведущих ученых.

Следующим направлением работы служб безопасности было обеспечение защиты сведений по работающим в советском атомном проекте иностранцам. Так, в СССР в 1945–1954 годах работали несколько тысяч немецких ученых и специалистов, по большей части со своими семьями. Кроме ученых, также были приглашены на работу специалисты, умевшие общаться с техникой и оборудованием лабораторий и заводов, обнаруженных и перевезенных из Германии. Здесь приходилось решать сразу несколько задач. Кроме основных вопросов обеспечения секретности информации, были и специфические: во-первых, подлежал засекречиванию сам факт работы немцев в советском атомном проекте, кто из них по какому направлению работал. Во-вторых, требовалась физическая защита иностранцев от нежелательных контактов. В Советском Союзе не использовался термин «физическая защита», вместо него существовало понятие «режим и охрана», подразумевавшее защиту секретов и охрану субъектов и объектов защиты от посягательств агентов иностранных спецслужб, диверсионных групп противника. В-третьих, пресечение всех каналов утечки информации со стороны самих немецких специалистов, так как все работы имели чрезвычайно важное стратегическое значение для Советского Союза и проводились на спецобъектах в условиях секретности. В первую очередь, немецкие специалисты работали в тех важных научно-технических областях, где Германия занимала в то время передовое положение. К ним относились, кроме ядерной физики, ракетостроение, авиастроение, радиолокация, военная и техническая оптика. Советской стороной из Германии в СССР были перевезены тысячи железнодорожных вагонов с оборудованием научных институтов, лабораторий, заводов и т. д. Но это не может сравниться с количеством вывезенного американской и английской стороной, которое во много раз больше.

Можно констатировать, что начиная с 1942 года вопросы по атомной теории и практике, а с 1945 года – конкретно по советскому атомному проекту, были закрыты. Ставилась главная цель: создание атомного оружия. Это было вопросом буквального выживания страны. В первую очередь – в противовес существовавшим реально разработкам сначала немецкого атомного оружия, а затем американского. Как потом заявил И. В. Сталин в Кремле: «Если бы мы опоздали на один-полтора года, то, наверное, испытали бы этот заряд на себе». Так, В. С. Толстиков в работе «Режим секретности на предприятиях ядерного комплекса Урала (1945–1950 гг.)» отмечает, что ряд исследователей не без оснований считают, что, возможно, и планы нанесения ядерных ударов по российским городам (и в первую очередь атомным) не были осуществлены, так как в США слишком поздно узнали об атомных разработках в СССР. В Советском Союзе действительно была создана эффективная многоуровневая система обеспечения безопасности и объектов атомного комплекса, и ядерного оружия. Основу системы составляли организационные методы, особый режим закрытой информации и закрытых объектов, жесткая кадровая политика, вооруженная охрана объектов защиты. Система безопасности достигалась не только за счет тщательного отбора и контроля органов НКВД – МГБ – КГБ, установленными жесткими регламентами и правилами безопасности, но и воспитанием у советских граждан соответствующей «культуры безопасности» на всех уровнях. А в оперативном плане, как отмечал, П. А. Судоплатов, в СССР наша контрразведка обладала гораздо большими возможностями всесторонней проверки всего персонала, как научного, так и вспомогательного, привлеченного к атомным разработкам. Кроме всего прочего, она опиралась на высокоразвитую систему оперативно-учетных материалов. В более широком плане система поддерживалась существовавшим политическим и экономическим режимом, контролем органов госбезопасности и внешней закрытостью страны. С точки зрения выполнения своей основной функции на тот момент все эти условия создавали эффективную систему обеспечения безопасности, позволившую избежать сколь-нибудь значительных инцидентов и утечек секретной информации. Об эффективной защите советского атомного проекта говорят и иностранцы, в том числе и американцы. Так, американские специалисты самого различного уровня неоднократно признавали, что в Советском Союзе меры безопасности в отношении ядерных материалов, оборудования и технической информации были чрезвычайно жесткими. Самые строгие меры принимались даже для охраны гражданского транспорта и оборудования связи, чему на Западе никогда не придавали особого значения. Ряд зарубежных исследований отмечает, что советская система ядерной безопасности базировалась на трех ключевых компонентах: охрана, вооружение и физические заграждения. Американцы также отмечают, что советская система безопасности опиралась на «закрытые границы, закрытые города, контролируемое общество и постоянное наблюдение за персоналом со стороны КГБ». Но, на наш взгляд, иностранными специалистами отражены хотя и существенные, но не все и основные компоненты защиты советского атомного проекта. Более того, с распадом СССР на Западе появилось большое количество негативных выступлений политиков и исследователей. Не соответствуют действительности отмечаемые ими многочисленные и серьезные недостатки в организации обеспечения безопасности объектов ядерного комплекса в странах бывшего СССР, и особенно России. Если и имелись недостатки и нарушения, то они были не настолько критичными и не привели к разглашению тайны советского атомного проекта, в отличие от США. Сегодня 1940—1950-е годы рассматривают весьма критически. У либерально настроенных господ существует и такой подход: мол, не надо было вообще делать атомную бомбу, и с точки зрения тоталитаризма рассматриваются проводившиеся охранные и контрразведывательные мероприятия, а также режимно-секретные меры по обеспечению безопасности атомного проекта. Можно ответить таким господам, что всеобщий контроль и жесткость режима были продиктованы не только сверхзадачей, которая была поставлена руководством страны перед работниками зарождавшейся атомной отрасли, но и диктовалась общей политической и международной ситуацией. Советский атомный проект был историческим феноменом, который шел в рамках определенного исторического времени и процесса и который не следует оценивать с позиции сегодняшних представлений. А «общечеловеческие ценности» в разное время и у разных народов также носят большой субъективный характер и отличия. Справедливо отмечается, что атомная проблема решалась в другой исторической эпохе: сначала – в обстановке всенародной Отечественной войны против немецко-фашистских агрессоров, а затем – в годы противостояния в период холодной войны двух мировых систем. Можно вполне определенно констатировать, что, несмотря на все издержки, режим секретности, заложенный еще на первоначальной стадии реализации атомного проекта, не допустил утечки информации, позволил решить главную стратегическую задачу – создать в СССР атомное, а затем и термоядерное оружие. Обеспечение режима секретности и охрана государственной тайны были организованы до такой степени, что ни одна из могущественных разведок мира не знала реального положения дел в СССР в этом вопросе, и испытание советской бомбы в 1949 году было полной неожиданностью для всего мира и для главного потенциального противника – Соединенных Штатов Америки, которые пребывали в эйфории от собственной монополии на новое оружие. Отечественные спецслужбы выполнили поставленные задачи по обеспечению секретности. Органам контрразведки и структур по защите государственной тайны удалось наладить работу таким образом, что разведка США и других западных стран длительное время не имела достоверной информации не только о масштабах работ по атомной проблематике в СССР, но вообще о ведении какой-либо (кроме теоретической) практической работы в этом направлении. Интерес зарубежных спецслужб проявился к этому в связи с вывозом из Германии в СССР урана, оборудования физических лабораторий, привлечением к работе в СССР немецких специалистов. Они предполагали, что работа в СССР по созданию атомного оружия может быть только в зачаточном состоянии и в разрушенной войной стране она продлится долгие годы. Они считали, что для этого у Советского Союза нет материальных и организационных ресурсов. Об этом говорили и политики, и физики. Этот вывод подтвердила статья Джона Ф. Хогертона и Эллсуорта Рэймонда «Когда Россия будет иметь атомную бомбу?», опубликованная в журнале «Look» 16 марта 1948 года. Авторы предположили, что самым ранним сроком производства достаточного количества плутония для создания атомного оружия будет 1954 год, или через 9 лет после начала работ. То есть авторы ошиблись на 5 лет. Только в октябре 1946 года в адрес Управления МГБ по Свердловской области поступила директива за подписью заместителя министра государственной безопасности А. С. Блинова, в которой сообщалось о стремлении иностранных разведок получить сведения о работах по «Проблеме № 1»[435]. Это объясняется тем, что президент США Ф. Рузвельт во время войны якобы запретил разведывательную деятельность на территории СССР, хотя факты говорят об ином. Скорее можно согласиться с тем, что западные «партнеры» недооценили научно-технический потенциал СССР и его возможности, а также самоуверенностью в собственном научно-техническом превосходстве. Можно констатировать, что вплоть до взрыва 29 августа 1949 года разведывательные органы США считали, что до создания атомного оружия в СССР остается как минимум пять лет и более. Собирать разведывательные данные и осуществлять тайные операции по получению советских секретов в атомной сфере правительство США начало еще до окончания войны. А. Г. Шаваев в работе «Галерея шпионажа», отмечает такие факты: «Первый – миссия Дж. Коннэта, по профессии химика, включенного в состав американской делегации на встрече министров иностранных дел СССР, США и Великобритании в декабре 1945 года в Москве со специальной целью – найти контакт с советскими атомщиками и узнать, насколько далеко они продвинулись в научных исследованиях. Второй – предпринятая в 1940-х годах заброска в СССР нескольких разведгрупп с целью установления наличия запасов урановой руды. Третий – поставка в СССР в рамках ленд-лиза некоторого количества обогащенного урана, специально обработанного таким способом, чтобы вызвать аварию в случае его использования в атомном котле. В последнем случае речь шла не столько о разведывательной, сколько о подрывной деятельности». Но, насколько мы понимаем, правительства и разведки западных стран не могли получить ясной картины в этой области, и поэтому возможности СССР недооценивались. Так, к примеру, заместитель директора ЦРУ Рей Клайн в своей работе «ЦРУ от Рузвельта до Рейгана» отмечал: «СССР взорвал свою первую атомную бомбу в сентябре 1949 года – на несколько лет раньше, чем предсказывала военная разведка». В общем, американские разведывательные органы не имели единства во взглядах о конце срока действия своей атомной монополии. Так, авиаразведка считала, что это произойдет в 1952 году, разведка сухопутных войск – в 1960 году, военно-морская разведка – вообще в 1965 году. Американские ученые полагали, что СССР только к 1954 году сумеет произвести достаточное количество плутония для создания атомных зарядов. Великобритания также интересовалась этим вопросом. Сведения добывались в том числе средствами технической разведки и криптографией. С окончанием Второй мировой войны английские станции перехвата и в Англии, и за ее пределами переключились на советские сообщения. Англичане регулярно посылали в Вашингтон, а также всем трем видам вооруженных сил разведывательные информационные сводки, составленные на основе прочитанной советской переписки[436]. На рубеже 1940—1950-х годов главной целью для Центра правительственной связи (Великобритания) стало добывание информации о советской ядерной программе, а также о разработке химического и бактериологического оружия. Сюда относились сведения не только о самом ядерном оружии, но о средствах его доставки к месту применения – баллистических ракетах и стратегических бомбардировщиках. В 1949 году, когда в Советской России было произведено испытание атомной бомбы, аналитики ЦПС доказывали, что этого не случится вплоть до середины 1953 года. Четырехлетняя ошибка в расчетах была напрямую связана с изменениями, которые в 1948 году в целях повышения стойкости были внесены в советские шифрсистемы и в процедуры их использования. Первым, кто обратил внимание русских на недостаточную стойкость их шифров, стал Уильям Вейсбанд[437] [Завербован советской разведкой еще в 1934 году. – КГА]. Все это свидетельствует о правильности выбора руководством СССР общего курса по защите наиболее важных государственных секретов. По свидетельству Леверкюна [немецкий генерал. – КГА], «Советская Россия еще до начала войны представляла в отношении разведки особо трудную проблему»[438].

Еще во время войны США стали собирать информацию об атомном проекте Германии. Соединенные Штаты предпринимали разведывательные действия, направленные на выяснение, насколько Германия была близка к созданию атомной бомбы. Известна американская «Миссия “Алсос”» по сбору в Европе документов, материалов и поиску немецких ученых, занимавшихся атомным проектом Германии, что нашло отражение и в настоящей работе. В конце концов, проведенные разведывательные акции убедили США, что «Германия была еще далека от завершения =разработки ядерного оружия», но были достигнуты высокие результаты и пути решения атомной проблемы во многом совпадали. Американская контрразведка была опасным и сильным противником. Например, германский разведчик Эрих Гимпель, прибывший на территорию США для срыва работ по американскому атомному проекту, ничего сделать не смог. Он был выявлен контрразведкой, арестован и по решению суда приговорен к смертной казни, но в связи с кончиной американского президента Ф. Рузвельта суровый приговор был заменен на пожизненное тюремное заключение. Американскими спецслужбами постоянно проводились контрразведывательные мероприятия, в том числе и проверочного характера. Лица, которые подозревались в связях с левыми организациями США, под благовидными предлогами лишались допуска к секретной информации и отстранялись от работы. Советская агентура сообщала о строго ограниченном круге лиц, которым было известно назначение проводимых работ, о организации допуска к таким данным правительственных чиновников только по личному разрешению президента США, о создании в рамках проекта собственной контрразведки, полиции и иных служб, об изъятии из библиотек США всех ранее открытых публикаций по исследованиям в области атомной энергии, о замене настоящих фамилий ученых и специалистов, имевших непосредственное отношение к работам в таких атомных центрах, как Лос-Аламос, Ок-Ридж, Ханфорд, псевдонимами, о физической охране ответственных лиц, а также о других подобных мероприятиях.

Советский Союз в течение пяти лет, в 1940–1945 годах, вел научно-техническую разведку специальными подразделениями и отделениями Разведупра Красной армии и 1-го управления НКВД – НКГБ. Советская разведка действительно внимательнейшим образом отслеживала все, что могла, по ядерной тематике и передала в Москву огромное количество важнейших материалов, которые, несомненно, приблизили момент появления отечественной бомбы. Хотя бы уже потому, что позволило нашим ученым на многих направлениях не тратить силы и время на ложный след, по которому до этого уже безуспешно плутали американцы. Объем информации был настолько большой (а поступал он, в силу повышенной секретности, в руки лишь одного Игоря Курчатова – руководителя атомного проекта), что тот был вынужден просить Берию и Сталина разрешить ему подключить к переводу хотя бы парочку проверенных советских ученых. Переводили материалы, конечно, и переводчики НКВД, но что они понимали в сложнейшем научном тексте[439]. Так пишет о деятельности и информации советской разведки Е. Т. Артемов… К этому времени любая информация о ходе овладения ядерной энергией стала секретной: ее нельзя было получить легальным путем. Даже в годы войны союзники по антигитлеровской коалиции не желали делиться сведениями, способствующими росту военно-политической мощи «Советов», а с ее окончанием это вообще было исключено… Эта информация позволяла своевременно корректировать направления научного поиска, предостерегала от тупиковых путей, сокращала сроки разработки технологий и создания соответствующих производств. В целом она сыграла главную роль в определении путей создания первой советской ядерной бомбы, которая в итоге стала копией американского образца, использованного для атомной бомбардировки Нагасаки. Информация… поступала по различным, в том числе вполне легальным, каналам. Многое удалось прояснить в результате знакомства с последними зарубежными научно-техническими публикациями. Все, что появлялось в открытой печати о работах, связанных с овладением атомной энергией, сразу же «ложилось на стол» основных разработчиков[440].

29 декабря 1945 года Л. П. Берия покидает пост наркома внутренних дел СССР. Главной его задачей становится создание ядерного оружия. Он курировал атомную проблему именно в ранге заместителя председателя Совнаркома СССР (с 15 марта 1946 года – Совмина). Большую роль в сохранении наших секретов сыграло контрразведывальное обслуживание атомного проекта и лично участие П. М. Фитина, который неоднократно встречался с И. В. Курчатовым. С начала создания атомной отрасли в СССР было понятно, что разведки иностранных государств, располагая данными об опубликованных довоенных ядерных исследованиях в Советском Союзе, будут стремиться всеми силами получить информацию о работах по созданию ядерного оружия в СССР, поэтому в ноябре 1945 года в системе Наркомата государственной безопасности СССР были организованы Отдел «К» МГБ СССР, 1-й отдел 5-го управления МВД (контрразведка в атомной промышленности). Также необходимо было принятие мер по обеспечению строгой секретности объектов и проводимых и предстоящих работ. Как пример можно привести, что в 1949 году, во время первого визита А. Д. Сахарова в Арзамас-16, Я. Зельдович сказал ему: «Тут кругом все секретно, и чем меньше вы будете знать лишнего, тем спокойно будет для вас»[441]. По поводу работы спецслужб в целом по атомному проекту можно вполне согласиться с тем, что «о масштабах работы спецслужб по защите его секретов судить сложно: прямые документальные свидетельства недоступны исследователям, так что приходится опираться на косвенные данные…» (выделено КГА)[442]. Думается, что по вполне понятным причинам это дело будущего.

Только в октябре 1951 года Советский Союз впервые официально подтвердил проведение им ядерных испытаний. Это сделал И. В. Сталин в своем ответе корреспонденту «Правды», тема которого была сформулирована неожиданно – «насчет атомного оружия». В нем он заявил, что накануне действительно состоялось очередное испытание ядерного оружия и теперь Советский Союз может любого агрессора… встретить во всеоружии. Факт остается фактом, добавлял И. В. Сталин, Соединенные Штаты Америки утратили «неограниченную возможность пугать и шантажировать другие страны». «Ответ товарища И. В. Сталина» и по тону, и по содержанию разительно отличался от сообщения ТАСС, опубликованного после испытания опытного ядерного заряда в августе 1949 года. Опасность превентивного удара со стороны США, на который пока было ответить нечем. В 1951 году ситуация изменилась принципиально. И. В. Сталин заявил, что состоявшиеся испытания «одного из видов атомной бомбы» – только начало и что они будут проводиться «и впредь по плану обороны страны от нападения англо-американского агрессивного блока». По словам. В. А. Махнева, Л. П. Берия не раз говорил: «Атомную бомбу нужно иметь, но это не значит, что мы будем применять ее». В обоснование своей позиции Л. П. Берия ссылался на И. В. Сталина, утверждая, что тот придерживался такого же мнения[443].

В то же время Е. Т. Артемов в своей работе отмечает: «Впрочем, вероятный противник знал об успехах советского атомного проекта. Согласно ныне рассекреченным материалам, американские спецслужбы неплохо ориентировались в ходе его реализации. Им даже удалось сделать достаточно адекватную оценку динамики производства “готовых изделий”. Поэтому советские ядерные испытания 1951 года не стали для них неожиданностью»[444]. Такая постановка вопроса вызывает большие сомнения. Оценки, что американцы знали о создании нами атомного заряда до момента его испытания в августе 1949 года, не отмечает не один исследователь. Возникает вопрос: с какого момента, какие объекты, когда и что узнали? Почему никак не реагировали? О каких рассекреченных материалах идет речь? Думается, что естественно, они узнали только после испытаний в августе 1949 года. Вполне возможно, что после этого события могли и потенциально рассчитать наш арсенал и понимали, что мы будем количественно и качественно продолжать наши атомные работы, и испытания уже 1951 года «не стали для них неожиданностью».

3 ноября 1945 года в Пентагон поступил доклад № 329 по отбору двадцати наиболее важных целей на территории СССР для нанесения по ним атомных ударов. Это были города: Москва, Ленинград, Горький, Куйбышев, Свердловск, Новосибирск, Омск, Саратов, Казань, Баку, Ташкент, Челябинск, Нижний Тагил, Магнитогорск, Пермь, Тбилиси, Новокузнецк, Грозный, Иркутск, Ярославль. Факт представления списка городов СССР как цели для нанесения атомных ударов есть свидетельство созревающего в США уже в 1945 году плана новой войны. По имеющимся оценкам, в 1956 году Советский Союз уступал Соединенным Штатам Америки по выпуску урана-235 в 11–12 раз, а плутония-239 в 6–7 раз. Сказывались более ранний старт США и различия в экономических возможностях стран. Но, несмотря на отставание в масштабах производства делящихся материалов, Советский Союз смог наладить конструирование и изготовление широкой номенклатуры ядерных боезарядов, ничем не уступающих образцам, состоящим на вооружении у «вероятного противника»[445]. В августе 1953 года произошло испытание так называемой сахаровской слойки, в которой была инициирована термоядерная реакция, а в ноябре 1955 года – первого «настоящего», двухстадийного, термоядерного заряда. Их «запустили в серию» уже к концу 1950-х годов. Тогда же завершилось формирование военной составляющей ядерно-оружейного комплекса, отвечающей за испытания и приемку готовых «изделий», их хранение и подготовку к боевому применению Вооруженными силами в случае решения политического руководства[446]. Главным результатом реализации атомного проекта стало качественное усиление военной мощи страны. В 1957 году в советском арсенале находилось уже 660 ядерных боеприпасов, обеспеченных необходимым количеством средств их доставки… Правда, основной «вероятный противник» – США – располагал в то время в несколько раз бóльшими возможностями. Поэтому до паритета с ним было еще далеко. Тем не менее благодаря атомному проекту Советский Союз закрепил за собой статус «сверхдержавы»[447].

Следует снова отметить еще один момент, касающийся «человеческого фактора», который отмечают ряд исследователей, и с чем нельзя не согласиться. Это то, что важнейшим условием обеспечения сохранения государственной тайны на объектах атомной промышленности являлось воспитание патриотизма и бдительности у всего населения закрытых городов. Ограничения в правах и отсутствие свободы передвижения компенсировались государством достаточным снабжением промышленными и продовольственными товарами, улучшенными жилищно-бытовыми условиями, медицинским обслуживанием, организацией отдыха и повышенной материальной заинтересованностью. Режимные ограничения не вызывали устойчивых негативных реакций. Как правило, отрицательные эмоции проявлялись на начальных этапах проживания в режимной зоне, их нельзя назвать длительными и стабильными[448]. Конечно, не все было идеально, были и факты нарушения секретности, разглашения, несоблюдения и нарушения режима, сожительства, к примеру, со спецпереселенцами, которые интересовались секретными данными, дезертирства с объектов, негативного отношения и несогласия, халатности, безответственности, легкомыслия, недопонимания и так далее – с одной стороны и перегибов – с другой стороны, о чем также пишут исследователи, но в общем и целом поставленная задача по соблюдению государственной тайны была выполнена. Но также не следует забывать, как отмечает в своих работах Н. В. Кузнецов, активную работу политических отделов, городских комитетов КПСС и ВЛКСМ, партийных и комсомольских организаций, сознательную дисциплину подавляющего числа руководителей, специалистов и рабочих. Этому способствовали особый отбор и направление на предприятия лучших выпускников вузов, техникумов, ремесленных училищ. Эти люди занимали активную жизненную позицию, обладали сформированным чувством патриотизма и самопожертвования.

В широком смысле организация защиты государственной тайны за весь период 1920—1950-х годов протекала в рамках так называемой догоняющей модели государственного строительства, во взаимосвязи с напряженной международной обстановкой. Как система, защита государственной тайны в Советском Союзе сложилась к концу 1920-х годов. В 1930-е годы наблюдается увеличение тенденции к большей секретности. Именно в этот период в стране устанавливается уголовная ответственность за разглашение государственной тайны, а в партийном аппарате усиливаются партийные санкции вплоть до исключения из партии за разглашение секретных сведений. Организация защиты государственной тайны проходила в своей динамике эволюционный путь в рамках сложившейся партийно-государственной системы, путь постепенного накопления качественной и количественной составляющей. Это отразилось и в защите государственной тайны по советскому атомному проекту. Деятельность по защите атомных секретов имела вид непрерывного процесса, стабилизируясь или активизируясь в тот или иной период. Основными принципами защиты секретной информации в СССР в рассматриваемый период, в том числе и по атомному проекту, были: 1. Принцип обоснованности доступа к секретным сведениям; 2. Принцип персональной ответственности; 3. Принцип материальной и моральной заинтересованности лиц, допущенных к секретным сведениям. 4. Принцип доверия. В послевоенный период менялись не только военные концепции, но и сама природа подготовки и ведения войны, в том числе и разведывательная деятельность, а добывание интересующей информации является основной работой разведок. Противодействие внешним и внутренним угрозам в целом – главная и основная цель защиты государственной тайны. Защита государственной тайны достигается посредством организации специальной системы обеспечения защиты информации, призванной противодействовать существующим угрозам или существенно снизить их опасные последствия. Государства всегда, независимо от общественно-политического строя, соперничали между собой, и поэтому до сих пор остаются актуальными вопросы соблюдения секретности. Человеческая цивилизация не достигла еще такого уровня развития, когда конфликтные вопросы решались бы только мирным путем. Не ушла в прошлое и идея мирового господства. Современный уровень развития государств пока не знает иного пути, чем экономическое и политическое соперничество. Особенно это было актуально в периоды гласного и негласного противостояния различных общественно-экономических систем. Атомный проект в истории нашей страны еще раз доказывает, что основными критериями при определении степени, целесообразности и оправданности секретности являются, в первую очередь, внешние факторы. Работа по обеспечению режима секретности была прежде всего направлена на обеспечение внешней безопасности страны.

Будущее нашей планеты в ближайшем обозримом видении не сулит народам эпоху всеобщего мира, безопасности, благоденствия и спокойной жизни. Существуют геополитические интересы государств, и они различны. Пока есть борьба этих интересов, они существуют объективно. В современном мире борьба ведется даже против союзников, о чем свидетельствуют факты ведения разведывательной деятельности США против своих западноевропейских партнеров, Израиля против США, США против Израиля, Великобритании против Германии, Франции против Германии и Великобритании, и наоборот и т. д. Иностранные государства продолжают модернизировать и разведывательные службы и разведывательно-техническую деятельность. Продолжается разведывательная деятельность и открытая война против Российской Федерации, и в частности, стремление проникнуть в государственные тайны России, создание условий для влияния Запада на внутреннюю и внешнюю политику, превращения России в зависимое от них и бесправное государство, как это произошло на рубеже 1980—1990-х годов. К тому же в начале 1990-х годов под влиянием Запада и его «пятой колонны» пошла волна отрицания так называемого тоталитарного прошлого и расцвета правового и исторического нигилизма, когда практически были разрушены режимные ограничения и возобладал дилетантский подход, что сыграло на руку иностранным разведслужбам, плоды которого мы пожинаем и по сей день. Интерес к нашей стране в свете последних событий на мировой арене как к объекту разведки усиливается, отмечается нарастание угрозы агентурного и оперативно-технического проникновения в Россию иностранных разведок. Опыт разоблачения иностранных разведок показывает, что перечень разведывательных данных практически не изменился со времен холодной войны, а поменялись лишь некоторые приоритеты и расширившиеся их возможности. Многие возможности потеряли мы сами. Но реальностью является то, что разведывательная деятельность и добытая спецслужбами информация и впредь будут иметь большое значение при выработке тех или иных государственных решений и концепций, стратегии противостояния старым и появляющимся новым угрозам и опасностям.

В связи с войной на Украине, открытой помощью нашим противникам, эскалацией конфликта, наращиванием присутствия НАТО у наших западных границ, появляются новые угрозы безопасности страны. Это уже угроза большой реальной войны. Защита государственных тайн, специальные режимы секретности с позиции контрразведки – это не что иное, как элемент противодействия иностранным разведкам, создания максимального затруднения разведдеятельности и одна из важнейших превентивных мер, направленных на обеспечение государственной безопасности. Новые политические, экономические и международные реалии требуют на государственном уровне обоснованного, как политического, так и материального, разрешения и осуществления задач по защите государственной тайны, когда требуется постоянная разработка вопросов и методик применения экономически и политически обоснованных критериев при определении целесообразности засекречивания сведений, составляющих государственную тайну. Изучение системы защиты военной и государственной тайны в прошлом, и конкретно по советскому атомному проекту, естественно связано с современной теорией защиты информации в целом, но и имеет свою специфику, обусловленную состоянием защиты информации и обеспечением, связанным с развитием научно-технического прогресса в тот или иной изучаемый историко-хронологический период.

Таким образом, применение всего комплекса мер по защите государственной тайны, обозначенных в работе, позволил нашей стране поддерживать надлежащий уровень режима, секретности и безопасности советского атомного проекта и выполнить важнейшее государственное задание по укреплению обороноспособности, обеспечить ее безопасность и независимость, и в конечном счете, возможно, ее существование.

I. Источники

Неопубликованные

Государственный архив Российской Федерации

(ГАРФ). Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 21, 201, 206, 305, 400, 403, 413, 498, 503 ч. 2, 504, 508, 511, 512, 513, 514, 516, 518, 519, 521, 604, 606, 607, 608, 612, 732, 733, 757, 781, 785, 786, 807, 836, 837.

Опубликованные

Российский государственный архив

социально-политической истории

Ф. 17. Оп. 3. Д. 945, 1058, 1060, 1087.

Ф. 644. Оп. 1. Д. 373.

Ф. 644. Оп. 2. Д. 533.

Ф. 17. Оп. 136. Д. 275.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 1. Атомная бомба. 1938–1945. Ч. 1. М., 1998.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 1. Атомная бомба. 1938–1945. Ч. 2. М., 2002.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 2. М., 2000.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 3. М., 2002.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 4. М., 2003.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 6. М., 2006.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 3. Водородная бомба. 1945–1956. Кн. 1. М., 2008.

II. Литература

Анимица Е. Г., Власова Н. Ю., Дворянкина Е. Б., Новикова Н. В., Софронов В. Н. Закрытые атомные города России (особенности развития и управления). Екатеринбург, 2002.

Анохин В. А. Особенности советской системы обеспечения безопасности производственных ядерных объектов // Вестник Томского государственного университета. 2010. № 336. С. 72–75.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М.: Политическая энциклопедия, 2017.

Артемов Е. Т. Советский атомный проект: слагаемые успеха // Российская история. 2017. № 6. С. 138–154.

Артемов Е. Т. Органы государственной безопасности в советском атомном проекте: функции и вклад в реализацию // Уральский исторический вестник. 2019. № 1. С. 129–136.

Астафьева Э. А. Пути решения кадрового обеспечения при создании первого отечественного ядерного центра // Вестник Чувашского университета. Гуманитарные науки. 2008. № 1. С. 3–7.

Борков А. В., Васильев И. В. Атомная тематика в деятельности советской разведки в 1941–1950 гг. // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2012. № 3. С. 312–317.

Власова Е. Ю. Исторические предпосылки создания первого советского ядерного центра – Конструкторского бюро-11 // Вестник Чувашского университета. 2010. № 1. С. 9—14.

Волков Ф. Д. Тайное становится явным. Деятельность дипломатии и разведки западных держав в годы Второй Мировой войны. М.: Политиздат, 1989.

Гровс Л. Теперь об этом можно рассказать / Сокращ. пер. с англ. О. П. Бегучева; предисл. и ред. канд. воен. наук В. В. Ларионова. М.: Атомиздат, 1964.

Губарев В. С. Секретные академики. Кто сделал СССР сверхдержавой. М.: Вече, 2015.

Жарков О. Ю. Исторические предпосылки создания первого в СССР комбината промышленного производства плутония // Социум и власть. 2011. № 3. С. 109–113.

Зеленов М. В. Перестройка аппарата ЦК ВКП(б) в 1946 г., в июле 1948 и октябре 1952 г.: структура, кадры и функции (источники для изучения) // Новейшая история России. 2011. № 1. С. 97—116.

Информационная безопасность в геоинформатике / Иванников А. Д., Кулагин В. П., Тихонов А. Н., col1_0: МАКС Пресс, 2004.

Ирвинг Джон. Ядерное оружие Третьего рейха. Немецкие физики на службе гитлеровской Германии / Пер. А. Л. Андреев. М.: Центрполиграф. 2022.

Кашин В. В. Урал в жизни руководителя внешней разведки Советского Союза П. М. Фитина. Исторические чтения на Лубянке. Отечественные спецслужбы в войнах и вооруженных конфликтах XX века (к 75-летию Великой Победы): материалы XXIII междунар. науч. конф. (Москва, 5–6 декабря 2019 г.). С. 369–377.

Кларк Р. У. Рождение бомбы / Сокр. пер. с англ. В. Н. Дурнева. М.: Госатомиздат, 1962.

Кузнецов В. Н. Немцы в советском атомном проекте. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2014.

Кузнецов В. Н. Обеспечение государственной тайны при создании советского ядерного оружия; https: //moskva.bezformata.com/listnews/obespechenie-gosudarstvennoj-tajni/38522896/? ysclid=l99wwcrhrd826907737

Лота В. Тайные операции Второй мировой. Книга о военной разведке. 1944 год. М.: Молодая гвардия, 2006.

Максимов А. Б. Атомная бомба Анатолия Яцкова. М.: Вече, 2017.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект: опыт кадрового обеспечения / Отв. ред. Е. Т. Артемов. М.: Политическая энциклопедия, 2022.

Мельникова Н. В. Закрытый город: население и его менталитет (1950—1960-е гг.). Екатеринбург, 2001. С. 21–30.

Нарыков Д. Н. Исторический аспект создания в России закрытых административно-территориальных образований // Мир науки, культуры, образования. 2012. № 1. С. 246–248.

Новоселов В. Н., Носач Ю. Ф., Ентяков Б. Н. Атомное сердце России. Челябинск: Автограф, 2014.

Первушин А. Атомный проект: История сверхоружия. СПб.: Амфора, 2015.

Романов П. Россия и Запад на качелях истории. От Рейхстага до Берлинской стены. СПб.: Амфора, 2016.

Сазонов Д. Р., Михайлова Т. Л. Манхэттенский и Курчатовский проекты как граница формирования биполярного мира / Вестник НГТУ им. Р. Е. Алексеева. «Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии». 2-16. № 3. С. 28–31.

Самохин А. В. Сталин и атомная угроза // Государственное управление. Электронный вестник. 2013. Вып. № 39. С. 195–205.

Соколов А. К. От военпрома к ВПК: советская военная промышленность. 1917 – июнь 1941 гг. М.: Новый хронограф, 2012.

Соловьев А. Самые знаменитые шпионские истории. М.: Вече, 2015.

Судариков А. М. Обеспечение охраны выдающихся ученых военно-промышленного комплекса СССР (1945–1955 гг.) // Вестник ЛГУ. Серия «История». 2008. № 4. С. 122–129.

Судариков А. М., Фролов М. И. История науки и техники. С. 196–209.

Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы. М.: Олма-пресс, 1998.

Сырков Б. Ю. Прослушка. Предтечи Сноудена. М.: Вече, 2015.

Толстиков В. С. К истории формирования и развития закрытых городов Урала В 40—50-е годы XX века // Вестник ЮУрГУ. 2011. № 30. Серия «Социально-гуманитарные науки». Вып. 17. С. 53–56.

Толстиков В. С. Режим секретности на предприятиях ядерного комплекса Урала (1945–1950 гг.) // Вестник Южно-Уральского государственного университета. Серия «Социально-гуманитарные науки». 2015. Т. 15. № 4. С. 43–46.

Христофоров В. С. История советских органов госбезопасности: 1917–1991 гг.: учеб. пособие / Отв. ред. Е. И. Пивовар. М.: РГГУ, 2017.

Чиков В. М. Нелегалы. Досье КГБ № 13676. В 2 ч. Ч. 1. Операция «Enormous». М.: Олимп; АСТ, 1997.

Широкорад А. Б. Великая контрибуция. Что СССР получил после войны. М.: Вече, 2015.

Альберт Эйнштейн

Атомный взрыв на миллионной доле секунды

Физик Норрис Брэберис рядом со «Штучкой»

Американская атомная бомба

Лесли Гровс и Роберт Оппенгеймер

Р. Оппенгеймер и Л. Гровс после ядерного испытания. Июль 1945 г.

Без комментариев…

Роберт Оппенгеймер

Л. П. Берия

П. М. Фитин

П. А. Судоплатов

П. Я. Мешик

И. В. Курчатов

Комплект ДП-22В (ДП-24)

Портфель для переноски секретных документов

Физики-ядерщики перед Великой Отечественной войной.

На переднем плане – И. В. Курчатов

Атомная бомба РДС-1

Завод № 813 в Озерске

Строительство подземного завода. Красноярск-26

В атомном подземном заводе Красноярск-26

Военные в закрытом городе. Красноярск-26

Строительство Завода 814. Свердловск-45

Завод 814. Свердловск-45

Строительство Завода 817

Завод 817

Ядерный заряд на вышке перед испытанием

Так начиналось КБ-11, потом оно же Арзамас-16

Атомный взрыв

Взрыв водородной бомбы

Подземное ядерное испытание

Ю. Б. Харитон на фоне макета бомбы в музее Арзамаса-16

Атомное оружие в музее Арзамаса-16

Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы. М.: Олма-пресс, 1998.

Борков А. В., Васильев И. В. Атомная тематика в деятельности советской разведки в 1941–1950 гг. / Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского, 2012, № 3 (1). С. 312–317.

Кашин В. В. Урал в жизни руководителя внешней разведки Совестного Союза П. М. Фитина. Исторические чтения на Лубянке. Отечественные спецслужбы в войнах и вооруженных конфликтах XX века (к 75-летию Великой Победы): материалы XXIII Междунар. науч. конф. (Москва, 5–6 декабря 2019 г.). С. 369–377.

Максимов А. Б. Атомная бомба Анатолия Яцкова. М.: Вече, 2017.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект: опыт кадрового обеспечения / Отв. ред. Е. Т. Артемов. М.: Политическая энциклопедия, 2022.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М.: Политическая энциклопедия, 2017.

Анохин В. А. Особенности советской системы обеспечения безопасности производственных ядерных объектов // Вестник Томского государственного университета. № 336. Июль 2010. С. 72–75.

Губарев В. С. Секретные академики. Кто сделал СССР сверхдержавой. М.: Вече, 2015.

Нарыков Д. Н. Исторический аспект создания в России закрытых административно-территориальных образований // Мир науки, культуры, образования. 2012. № 1. С. 246–248.

Судариков А. М. Обеспечение охраны выдающихся ученых военно-промышленного комплекса СССР (1945–1955 гг.) // Вестник ЛГУ. Серия: История: Научный журнал. 2008. № 4. С. 122–129.

Толстиков В. С. Режим секретности на предприятиях ядерного комплекса Урала (1945–1950 гг.). Вестник Южно-Уральского государственного университета. Серия «Социально-гуманитарные науки». Исторические науки. 2015. Т. 15. № 4. С. 43–46; Толстиков В. С. К истории формирования и развития закрытых городов Урала В 40—50-е годы XX века // Вестник ЮУрГУ. 2011. № 30. Серия «Социально-гуманитарные науки». Вып. 17. С. 53–56.

Кузнецов В. Н. Берия Л. П. – главный герой атомного проекта СССР; Кузнецов В. Н. Государственная политика отбора кадров и особенности формирования трудовых коллективов объектов атомной отрасли на Урале; Кузнецов В. Н. К вопросу о начальном этапе реализации советского атомного проекта на Урале; Кузнецов В. Н. Организационные и научные мероприятия по подготовке к начальному этапу реализации советского атомного проекта в годы Великой Отечественной войны; Кузнецов В. Н. Обеспечение государственной тайны при создании советского ядерного оружия: https://moskva.bezformata.com/listnews/obespechenie-gosudarstvennoj-tajni/38522896/?ysclid=l99wwcrhrd826907737; Кузнецов В. Н. Обеспечение режима секретности деятельности завода № 817 и др.

Кузнецов В. Н. Немцы в советском атомном проекте. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2014.

Кузнецов В. Н. Обеспечение государственной тайны при создании советского ядерного оружия: https://moskva.bezformata.com/listnews/obespechenie-gosudarstvennoj-tajni/38522896/?ysclid=l99wwcrhrd826907737.

Гровс Л. Теперь об этом можно рассказать / Сокр. пер. с англ. О. П. Бегучева; предисл. и ред. канд. воен. наук В. В. Ларионова. М.: Атомиздат, 1964.

Ирвинг Джон. Ядерное оружие Третьего рейха. Немецкие физики на службе гитлеровской Германии / Пер. А. Л. Андреева. М.: Центрполиграф, 2022.

Кларк Р. У. Рождение бомбы / Сокр. пер. с англ. В. Н. Дурнева. М.: Госатомиздат, 1962.

Содди Ф. История атомной энергии. Пер. с англ / Под ред. А. Н. Кривомазова, Д. Н. Трифонова. М.: Атомиздат, 1979.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. I. 1938–1945. Ч. 1. М., 1998. С. 77.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. I. 1938–1945. Ч. 1. М., 1998. С. 77.

Романов П. Россия и Запад на качелях истории. От Рейхстага до Берлинской стены. СПб., 2016. С. 113.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 21.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. I. 1938–1945. Ч. 1. М., 1998. С. 132–133.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. I. 1938–1945. Ч. 1. М., 1998. С. 193–198.

Романов П. Россия и Запад на качелях истории. От Рейхстага до Берлинской стены. СПб., 2016. С. 113.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 19–25.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. I. 1938–1945. Ч. 1. М., 1998. С. 223.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. I. 1938–1945. Ч. 1. М., 1998. С. 239–240.

Романов П. Россия и Запад на качелях истории. От Рейхстага до Берлинской стены. СПб., 2016. С. 115.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. I. 1938–1945. Ч. 1. М., 1998. С. 269–271.

Там же. С. 272–274.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. I. 1938–1945. Ч. 1. М., 1998. С. 271–272.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. I. 1938–1945. Ч. 1. М., 1998. С. 276–279.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. I. 1938–1945. Ч. 1. М., 1998. С. 275–276.

Гровс Л. Теперь об этом можно рассказать / Сокращ. пер. с англ. О. П. Бегучева; предисл. и ред. канд. воен. наук В. В. Ларионова. М.: Атомиздат, 1964.

Нарыков Д. Н. Исторический аспект создания в России закрытых административно-территориальных образований // Мир науки, культуры, образования. 2012. № 1. С. 246–247.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. I. 1938–1945. Ч. 1. М., 1998. С. 297–299.

Там же. С. 305.

Там же. С. 321–322.

Сазонов Д. Р., Михайлова Т. Л. Манхэттенский и Курчатовский проекты как граница формирования биполярного мира // Вестник НГТУ им. Р. Е. Алексеева. «Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии». С. 30.

Первушин А. Атомный проект: История сверхоружия. СПб., 2015. С. 368.

Судариков А. М., Фролов М. И. История науки и техники. С. 203.

Жарков О. Ю. Исторические предпосылки создания первого в СССР комбината промышленного производства плутония // Социум и власть. 2001. № 3. С. 111.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. I. 1938–1945. Ч. 1. М., 1998. С. 347–348.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. I. 1938–1945. Ч. 1. М., 1998 С. 354–360.

Там же. С. 359.

Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. М., 1998. С. 293–294; Лота В. Тайные операции Второй мировой. Книга о военной разведке. 1944 год. М., 2006. С. 57–58, 63.

Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. М., 1998. С. 275, 297–298.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. I. 1938–1945. Ч. 2. М., 2002. С. 154–155.

Христофоров В. С. История советских органов госбезопасности: 1917–1991 гг. С. 374; Борков А. В., Васильев И. В. Атомная тематика в деятельности советской разведки в 1941–1950 гг. // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2012. № 3. С. 314.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. I. 1938–1945. Ч. 2. М., 2002. С. 237–238.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. I. 1938–1945. Ч. 2. М., 2002. С. 237.

Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы. М., 1998. С. 317.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. I. 1938–1945. Ч. 2. М., 2002. С. 345.

Гровс Л. Теперь об этом можно рассказать / Сокр. пер. с англ. О. П. Бегучева; предисл. и ред. канд. воен. наук В. В. Ларионова. М.: Атомиздат, 1964.

Широкорад А. Б. Великая контрибуция. Что СССР получил после войны. С. 435.

Российский государственный архив социально-политической истории (далее – РГАСПИ). Ф. 644. Оп. 2. Д. 533. Л. 80–84.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 19–25.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2002. С. 143.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 120.

Там же. С. 120–121, 125.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 78–79.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. I. 1938–1945. Ч. 2. М., 2002. С. 15–17.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 122, 124.

Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. М., 1998. С. 275.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 429–430.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 435.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1058. Л. 3.

Христофоров В. С. История советских органов госбезопасности. 1917–1991 гг. М., 2015. С. 326.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1060. Л. 10.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 98–99.

Зеленов М. В. Перестройка аппарата ЦК ВКП(б) в 1946 г., в июле 1948 и октябре 1952 г.: структура, кадры и функции (источники для изучения) // Новейшая история России. 2011. № 1. С. 106.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 136. Д. 275. Л. 48–90; Д. 408. Л. 3—94; Мельникова Н.В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2002. С. 38.

Самохин А. В. Сталин и атомная угроза // Государственное управление. Электронный вестник. 2013. Вып. № 39. С. 195–205; Цит. по: Сталин И. В. Сочинения. В 18 т. Т. 16. М., 1973; Там же. С. 148–149, 224; Там же. С. 38–39. Там же. С. 43.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 508. Л. 54; Д. 513. Л. 20.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 519. Л. 1.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2002. С. 226–227.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 837. Л. 1.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2002. С. 227–231.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 306–307.

Там же. С. 309.

Там же. С. 310.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 4. М., 2003. С. 151–156.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 340–352.

Там же. С. 352.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2002. С. 291.

Кузнецов В. Н. Обеспечение государственной тайны при создании советского ядерного оружия; https://moskva.bezformata.com/listnews/obespechenie-gosudarstvennoj-tajni/38522896/?ysclid=l99wwcrhrd826907737

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 352–353.

Там же. Кн. 3. М., 2002. С. 642.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 512.

Там же. Кн. 5. М., 2005. С. 602–603.

Там же. Кн. 1. М., 1999. С. 360.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 360.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. II. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 380–381.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 381.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 382–385.

Там же. С. 385–386.

Там же. С. 387–388.

Там же. С. 388–389.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 390.

Там же. С. 639–643.

Там же. С. 644.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. II. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 645.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 401–404.

Там же. С. 409.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 271.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 606–609.

Там же Кн. 5. М., 2005. С. 178–179.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 187–192.

Там же. С. 23.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 38.

Там же. Т. 3. Водородная бомба. 1945–1956. Кн. 1. М., 2008. С. 283–287.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 274–276.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 102–104.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. II. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 78.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1087. Л. 56.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 104–105, 123.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 78.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 96.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 107–108.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 537–538.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 98.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 556–557.

Там же. С. 561–562.

Там же. С. 563.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 564.

Там же. С. 565–566.

Там же. С. 574.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. II. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 576.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 652.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2002. С. 296.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 4. М., 2003. С. 151–156.

Клайн Рей. ЦРУ от Рузвельта до Рейгана. Пер. с англ. Печатается по: Liberty publishing house. New York, 1989. С. 43.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 257–258.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 111, 258–262.

Кузнецов В. Обеспечение государственной тайны при создании советского ядерного оружия: https://moskva.bezformata.com/listnews/obespechenie-gosudarstvennoj-tajni/38522896/?ysclid=l99wwcrhrd826907737.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 72–78.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 945. Л. 3, 61–72.

Соколов А. К. От военпрома к ВПК: советская военная промышленность. 1917 – июнь 1941 г. М.: Новый хронограф, 2012. С. 42.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 1. Атомная бомба. 1938–1945. Ч. 1. М., 1998. С. 321.

Там же. С. 321–322.

Сазонов Д. Р., Михайлова Т. Л. Манхэттенский и Курчатовский проекты как граница формирования биполярного мира. Вестник НГТУ им. Р. Е. Алексеева. «Управление в социальных системах. Коммуникативные технологии». 2016. С. 30.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 1. Атомная бомба. 1938–1945. Ч. 1. М., 1998. С. 379–380.

Там же. Ч. 2. М., 2002. С. 108.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 1. Атомная бомба. 1938–1945. Ч. 2. М., 2002. С. 237.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 1. Атомная бомба. 1938–1945. Ч. 2. М., 2002. С. 237–238.

Там же. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 11–14.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 1. Атомная бомба. 1938–1945. Ч. 2. М., 2002. С. 377–380.

Там же. Примечание. С. 108.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. II. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 46–47.

Там же. Примечание. С. 52.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2002. С. 48.

Артемов Е. Т. Органы государственной безопасности в советском атомном проекте: функции и вклад в реализацию. Уральский исторический вестник. 2019. № 1. С. 133.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 420–421.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 2. М., 2000. С. 430–433.

Там же. Кн. 1. М., 1999. С. 466–467.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. II. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 467–470.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. II. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 500–502.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 100.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 101.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба.1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 54.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 1. Атомная бомба.1938–1945. Ч. 2. М., 2002. С. 416.

Власова Е. Ю. Исторические предпосылки создания первого советского ядерного центра – Конструкторского бюро-11 // Вестник Чувашского университета. 2010. № 1. С. 9—14.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 429–430.

Толстиков В. С. Режим секретности на предприятиях ядерного комплекса Урала (1945–1950 гг.) // Вестник Южно-Уральского государственного университета. Серия «Социально-гуманитарные науки». 2015. Т. 15. № 4. С. 43.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 6. М., 2006. С. 114.

Кузнецов В. Н. Обеспечение государственной тайны при создании советского ядерного оружия: https://moskva.bezformata.com/listnews/obespechenie-gosudarstvennoj-tajni/38522896/?ysclid=l99wwcrhrd826907737.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2022. С. 289.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 2. М., 2000. С. 248.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 125.

Там же. Кн. 2. М., 2000. С. 274–275.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 156.

Там же С. 457–458.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 458–460.

Кузнецов В. Н. Обеспечение государственной тайны при создании советского ядерного оружия: https://moskva.bezformata.com/listnews/obespechenie-gosudarstvennoj-tajni/38522896/?ysclid=l99wwcrhrd826907737

Кузнецов В. Н. Обеспечение государственной тайны при создании советского ядерного оружия: https://moskva.bezformata.com/listnews/obespechenie-gosudarstvennoj-tajni/38522896/?ysclid=l99wwcrhrd826907737

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 189.

Там же. Кн. 3. М., 2002. С. 213–214.

Там же. Кн. 1. М., 1999. С. 206.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 3. М., 2002. С. 293.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 3. М., 2002. С. 316–318.

Там же. Кн. 1. М., 1999. С. 218.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 3. М., 2002. С. 337–338.

Кузнецов В. Н. Обеспечение государственной тайны при создании советского ядерного оружия: https://moskva.bezformata.com/listnews/obespechenie-gosudarstvennoj-tajni/38522896/?ysclid=l99wwcrhrd826907737

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 6. М., 2006. С. 319–322.

Толстиков В. С. Режим секретности на предприятиях ядерного комплекса Урала (1945–1950 гг.) // Вестник Южно-Уральского государственного университета. Серия «Социально-гуманитарные науки». 2015. Т. 15. № 4. С. 44.

Кузнецов В. Н. Обеспечение государственной тайны при создании советского ядерного оружия: https://moskva.bezformata.com/listnews/obespechenie-gosudarstvennoj-tajni/38522896/?ysclid=l99wwcrhrd826907737

Судариков А. М. Обеспечение охраны выдающихся ученых военно-промышленного комплекса СССР (1945–1955 гг.) // Вестник ЛГУ. Серия «История». 2008. № 4. С. 123–124.

Толстиков В. С. Режим секретности на предприятиях ядерного комплекса Урала (1945–1950 гг.) // Вестник Южно-Уральского государственного университета. Серия «Социально-гуманитарные науки». 2015. Т. 15, № 4. С. 44.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 498. Л. 66–76.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 3. М., 2002. С. 370–371.

Новоселов В. Н., Носач Ю. Ф., Ентяков Б. Н. Атомное сердце России. С. 496–497. Цит. по: Кузнецов В. Н. Обеспечение государственной тайны при создании советского ядерного оружия: https://moskva.bezformata.com/listnews/obespechenie-gosudarstvennoj-tajni/38522896/?ysclid=l99wwcrhrd826907737

Кузнецов В. Н. Обеспечение государственной тайны при создании советского ядерного оружия: https://moskva.bezformata.com/listnews/obespechenie-gosudarstvennoj-tajni/38522896/?ysclid=l99wwcrhrd826907737

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 256–257.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 265.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 489–493.

Там же. С. 293.

Там же. С. 325.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 340–352.

Кузнецов В. Н. Обеспечение государственной тайны при создании советского ядерного оружия: https://moskva.bezformata.com/listnews/obespechenie-gosudarstvennoj-tajni/38522896/?ysclid=l99wwcrhrd826907737

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 343–344.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 351–352.

Там же. С. 352–354.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 204.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 6. М., 2006. С. 319–322.

Там же. С. 329–330.

Там же. Кн. 1. М., 1999. С. 292.

Там же. С. 380–382.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 382–385.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 247.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 251–253.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 248–249.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 261–263.

Там же. С. 333.

Там же. С. 368, 373.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 9.

Там же. С. 23.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 338.

Там же. Кн. 6. М., 2006. С. 527–528.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 357–358.

Там же. С. 368.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 194–198.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 399–404.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 6. М., 2006. С. 701–704.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 178–179.

Там же. С. 537–538.

Там же. С. 24–25.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 253–258.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 141–144.

Там же. С. 310.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 331–335.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 220–223.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 204–210, 223–227.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 558–563.

Там же. С. 565–567.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 573–575.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 576.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 579–581.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 600–602.

Кузнецов В. Н. Обеспечение государственной тайны при создании советского ядерного оружия: https://moskva.bezformata.com/listnews/obespechenie-gosudarstvennoj-tajni/38522896/?ysclid=l99wwcrhrd826907737

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 209–210.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 237–241.

Кузнецов В. Н. Обеспечение государственной тайны при создании советского ядерного оружия: https://moskva.bezformata.com/listnews/obespechenie-gosudarstvennoj-tajni/38522896/?ysclid=l99wwcrhrd826907737

Кузнецов В. Н. Обеспечение государственной тайны при создании советского ядерного оружия: https://moskva.bezformata.com/listnews/obespechenie-gosudarstvennoj-tajni/38522896/?ysclid=l99wwcrhrd826907737

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. С. 282–283.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. С. 289.

Кузнецов В. Н. Обеспечение государственной тайны при создании советского ядерного оружия: https://moskva.bezformata.com/listnews/obespechenie-gosudarstvennoj-tajni/38522896/?ysclid=l99wwcrhrd826907737

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2002. С. 292.

Клайн Рей. ЦРУ от Рузвельта до Рейгана. Пер. с англ. Liberty publishing house. New York, 1989. С. 233.

Соколов А. К. От военпрома к ВПК: советская военная промышленность. 1917 – июнь 1941 гг. М., 2012. С. 413–414.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 163.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 159.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2022. С. 316–317.

Там же. С. 226–227.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 2. М., 2000. С. 192–196.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 2. М., 2000. С. 202–207.

Астафьева Э. А. Пути решения кадрового обеспечения при создании первого отечественного ядерного центра. Вестник Чувашского университета. Гуманитарные науки. 2008. № 1. С. 3–7.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 84.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 3. М., 2002. С. 398–399.

Там же. Кн. 1. М., 1999. С. 189.

Там же. С. 478–480.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 3. М., 2002. С. 316–318.

Там же. Кн. 6. М., 2006. С. 319–322.

Там же. Кн. 1. М., 1999. С. 245.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 370.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 3. М., 2002. С. 316–318.

Там же. Кн. 1. М., 1999. С. 218.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 3. М., 2002. С. 337–338.

Новоселов В. Н., Носач Ю. Ф., Ентяков Б. Н. Атомное сердце России. Челябинск, 2014. С. 496.

Кузнецов В. Н. Обеспечение государственной тайны при создании советского ядерного оружия: https://moskva.bezformata.com/listnews/obespechenie-gosudarstvennoj-tajni/38522896/?ysclid=l99wwcrhrd826907737

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 176.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 368–369.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 175–179.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 327.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 369.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2022. С. 267–268, 276.

Анимица Е. Г., Власова Н. Ю., Дворянкина Е. Б., Новикова Н. В., Софронов В. Н. Закрытые атомные города России (особенности развития и управления). Екатеринбург, 2002. С. 45.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 141–144.

Кузнецов В. Н. Обеспечение государственной тайны при создании советского ядерного оружия: https://moskva.bezformata.com/listnews/obespechenie-gosudarstvennoj-tajni/38522896/?ysclid=l99wwcrhrd826907737; Новоселов В. Н., Носач Ю. Ф., Ентяков Б. Н. Атомное сердце России. С. 496–497.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 331–335.

Анимица Е. Г., Власова Н. Ю., Дворянкина Е. Б., Новикова Н. В., Софронов В. Н. Закрытые атомные города России (особенности развития и управления). С. 46.

Мельникова Н. В. Закрытый город: население и его менталитет (1950—1960-е гг.). Екатеринбург, 2001. С. 21–30.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2022. С. 287–288.

Там же. С. 91.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2022. С. 187.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2022. С. 199.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2022. С. 208–209.

Там же. С. 216.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2022. С. 219.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2022. С. 138–139.

Там же. С. 314.

Астафьева Э. А. Пути решения кадрового обеспечения при создании первого отечественного ядерного центра // Вестник Чувашского университета. Гуманитарные науки. 2008. № 1. С. 3–7.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2022. С. 285–286.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2022. С. 301.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2022. С. 301, 304–305.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2022. С. 87.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения. М., 2022. С. 314.

Соловьев А. Самые знаменитые шпионские истории. М.: Вече, 2015. С. 135.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 21. Л. 55.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 504. Л. 222–226.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 305. Л. 136.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 201. Л. 53.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 206. Л. 31.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 403. Л. 93.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 498. Л. 57.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 498. Л. 66. Д. 503. Ч. 2. Л. 423.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 403. Л. 93.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 606. Л. 11.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 606. Л. 11.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 400. Л. 17–18.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 400. Л. 30–31.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 403. Л. 121.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 612. Л. 17.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 503. Ч. 2. Л. 416.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 504. Л. 188.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 403. Л. 146.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 403. Л. 129.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 403. Л. 167.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 413. Л. 20–21.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 413. Л. 1–2.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 521. Л. 32.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 511. Л. 2.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 612. Л. 10, 47–54.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 612. Л. 11.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 511. Л. 11.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 612. Л. 21.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 612. Л. 23.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 521. Л. 57.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 511. Л. 24, 26.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 511. Л. 17.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 516. Л. 8.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 514. Л. 6–8.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 521. Л. 76.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 521. Л. 77.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 608. Л. 107.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 513. Л. 20.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 508. Л. 31.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 604. Л. 52.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 508. Л. 32–38; Д. 512. Л. 231–232; Д. 606. Л. 4–9.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 513. Л. 39.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 512. Л. 180–182.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 512. Л. 230.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 513. Л. 74–75.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 612. Л. 68.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 518. Л. 4.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 608. Л. 208.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 516. Л. 4–5; 6–8.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 259.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 607.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 733. Л. 3–4.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 781 Л. 40.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 807 Л. 21–22.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 837. Л. 66–77.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 732. Л. 56.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 732. Л. 57.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 732. Л. 79.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. См. Д. 757. Л. 17.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 785. Л. 251–260.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 318–320.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 786. Л. 19.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 836. Л. 74.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 837. Л. 70.

ГАРФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Д. 837. Л. 128.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 1. Атомная бомба. 1938–1945. Ч. 1. М., 1998. С. 395.

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 373. Л. 48–49.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 1. Атомная бомба. 1938–1945. Ч. 2. М., 2002. С. 249.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 1. Атомная бомба. 1938–1945. Ч. 2. М., 2002. С. 267.

Там же. С. 267–268.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 1. Атомная бомба. 1938–1945. Ч. 2. М., 2002. С. 282–283.

Там же. С. 282.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 1. Атомная бомба. 1938–1945. Ч. 2. М., 2002. С. 284.

Там же. С. 286.

Там же. С. 284–286.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 1. Атомная бомба. 1938–1945. Ч. 2. М., 2002. С. 287.

Там же. С. 292.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 1. Атомная бомба. 1938–1945. Ч. 2. М., 2002. С. 309–310.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 2. М., 2000. С. 12–14.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 20–23.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 28.

Там же. С. 38.

Там же. С. 41.

Там же. С. 49.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 54–55.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 117.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 40.

Там же. С. 64.

Там же. С. 66.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 96–98.

Там же. С. 69, 76, 146–147.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 3. М., 2002. С. 295.

Там же. Кн. 1. М., 1999. С. 273–274.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 173.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 4. М., 2003. С. 140–142.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 342.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 259.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект: опыт кадрового обеспечения. М., 2022. С. 249–250.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 377.

Там же. С. 404.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 1. М., 1999. С. 606–609.

Там же. Кн. 5. М., 2005. С. 228–241.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 182–184.

Там же. С. 13.

Там же. С.184–187.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 208–209.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 93–94.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 34.

Там же. С. 36.

Там же. С. 44.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 66.

Там же. С. 343.

Там же. С. 390–394.

Там же. С. 111.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 458–466.

Там же. С. 127.

Там же. С. 384.

Там же. С. 443–444.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 501–502.

Там же. С. 127.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 2. Атомная бомба. 1945–1954. Кн. 5. М., 2005. С. 547–548.

Там же. С. 573–575.

Атомный проект СССР. Документы и материалы. Т. 3. Водородная бомба. 1945–1956. Кн. 2. М., 2009. С. 69–70.

Там же. Кн. 7. М., 2007. С. 588.

Цит. по Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 72.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект: опыт кадрового обеспечения. М., 2022. С. 115–116.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 174.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект: опыт кадрового обеспечения. М., 2022. С. 127–130.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект: опыт кадрового обеспечения. М., 2022. С. 130.

Там же. С. 118–119.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 98.

Мельникова Н. В. Советский атомный проект: опыт кадрового обеспечения. М., 2022. С. 130.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 7–8.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 262–268.

Чиков В. М. Нелегалы. Досье КГБ № 13676. Ч. 1. С. 118.

Там же. С. 314.

Кузнецов В. Обеспечение государственной тайны при создании советского ядерного оружия: https://moskva.bezformata.com/listnews/obespechenie-gosudarstvennoj-tajni/38522896/?ysclid=l99wwcrhrd826907737

Сырков Б. Ю. Прослушка. Предтечи Сноудена. М., 2015. С. 46.

Сырков Б. Ю. Прослушка. Предтечи Сноудена. М., 2015. С. 51.

Волков Ф. Д. Тайное становится явным. Деятельность дипломатии и разведки западных держав в годы Второй мировой войны. М., 1989. С. 120.

Романов П. Россия и Запад на качелях истории. От Рейхстага до Берлинской стены. СПб., 2016. С. 109.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 70–71.

Первушин А. Атомный проект. История сверхоружия. СПб., 2015. С. 424.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 101.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 249–250, 258.

Там же. С. 250.

Артемов Е. Т. Атомный проект в координатах сталинской экономики. М., 2017. С. 210.

Там же. С. 65.

Артемов Е. Т. Советский атомный проект: слагаемые успеха // Российская история. 2017, № 6. С. 154.

Мельникова Н. В. Закрытый город: население и его менталитет (1950—1960-е гг.). С. 7.