Утром праздничного дня 9 Мая газета «Ленинградская правда» вышла со стихами будущего лауреата Ленинской премии, военного корреспондента Александра Прокофьева.

Ленинградский поэт – Герой Социалистического Труда Александр Прокофьев писал:

Сборник «Писатели – фронту. От Великой Отечественной до СВО 1941–2025» рассказывает о трудном пути Победы, распахивает литературные дали прошлого и ярко высвечивает настоящее через лучшие отрывки прозы, стихи и песни, сатиру и публицистику, повествует о ярких именах и зовет прикоснуться к лучшим патриотическим традициям образного слова.

Порой читатели думают, что антология – это нечто всеобъемлющее и хрестоматийное, но это не учебник, не сборник всего лучшего. На самом деле антология (др. – греч. ἀνθολογία, дословно «собрание цветов, цветник») – то есть собрание литературных текстов сравнительно небольшого объёма – стихотворений, рассказов, песен, записок, очерков, созданных как одним, так и несколькими авторами. Эта книга – собрание цветов, опалённых огнём, в каплях не только росы, но и солярки от боевых машин. Но они – живые, пробившиеся сквозь тлен и копоть войны. Все истинные патриоты России, включая литераторов разных возрастов и национальностей, сегодня на передовой не только физически, но и мысленно, творчески с теми, кто прокладывает путь Победе.

Новую национальную премию «Слово» в самой почётной номинации – Гран-при «За вклад в отечественную литературу» получила нестареющая поэтесса, киевлянка по рождению, Юнна Мориц. Недавно наш коллега – член Союза писателей России, военкор Александр Коц – передал от легендарной поэтессы коптер бойцам 1-го батальона 9-го полка. Юнна Петровна отдала немалые деньги Гран-при военкорам «Комсомолки», чтобы те купили дроны для наших бойцов. Военкор вручил боевой подарок замкомандиру полка «Кадету» и бойцу «Туристу», который ответил Юнне Мориц собственными стихами. Характерно, что специальный приз имени Константина Симонова получил старший лейтенант-гвардеец Сергей Лобанов за свое произведение «Голос фронта».

Этот голос внятно и с долгим эхом звучит в новой антологии.

Как известно, 24 февраля 2022 года президент России Владимир Владимирович Путин объявил о начале специальной военной операции на Украине. Союз писателей России – единственный из творческих союзов – сразу же выступил с волевым сообщением о поддержке президента и армии в силовом противостоянии неофашизму. С первых дней СВО наши писатели и творчеством, и волонтёрством, и с оружием в руках на передовой и в тылу участвуют в защите Отечества от его новых и вековых западных врагов.

Недаром первый секретарь Союза писателей России Геннадий Иванов написал задушевное короткое стихотворение:

Геннадий Иванов. Привет с передовой. Фото из архива Г. Иванова

Сам поэт побывал в Тверской области, отметил свой юбилей и написал про презентацию нового сборника поэтов Тверской области в поддержку СВО «Время выбрало нас». Резюмирует: «Война продолжается… И продолжается, к сожалению, нравственный разрыв между большинством народа, которое всей душой с нашими воинами, и влиятельным меньшинством, которое надеется „проскочить“ войну, как бы её не замечая в „развлекухе и барышах“. Поэт не может этого не замечать и молчать».

Ещё летом того же 2022 года журналист Виталий Третьяков – объект насмешек Владимира Соловьёва в эфире – в очередной раз подставился, когда безапелляционно заявил: «Ни один творческий союз до сих пор не поддержал СВО!» Профессор ведь студентов учит – разве трудно зайти в интернет? Там вывалится, что первым был Союз писателей России – сразу в конце февраля 2022 года, потом – Союз композиторов… Евразии. Вот какой есть! Дальше не знаю – не слежу за метаниями коллег по творческим союзам. Некоторые, похоже, и по сегодня не поддерживают.

С самого начала проведения специальной военной операции по инициативе Союза писателей России и при поддержке фонда «Всё для Победы!» столичным издательством «Вече» было подготовлено и выпущено восемь (!) общероссийских коллективных стихотворных сборников о Донбассе и битве за Новороссию тиражом около 200 000 экземпляров. Большая их часть поступила российским воинам, воюющим «за ленточкой» против нацистского киевского режима. Не так давно вышла из печати обобщающая антология патриотической поэзии «За други своя», объединившая более 170 поэтов России, поддерживающих Российскую армию. А издательство «Вече», получившее почётную грамоту от президента Владимира Путина, кроме поэтических сборников выпустило целый ряд прозаических книг о Донбассе и СВО (в том числе коллективный сборник документальной прозы писателей и военкоров «На линии фронта», книги писателя Николая Иванова «Суворовец Воевода» и «Северный ветер», три романа писателя Олега Роя – «Неотправленные письма», «Тени Донбасса» и «Сашка Вагнер»). Эти авторы представлены в данной антологии.

Но хочется сразу подчеркнуть, что всеохватный сборник уже не составить. ВСЯ России, все региональные писательские организации, зачастую при поддержке губернаторов, стали издавать свои сборники, проводить патриотические акции с печатными и видеоматериалами. В последнюю декаду декабря 2024 года в саратовском издательстве «Амирит» вышла в свет новая книга члена Союза писателей России, почётного гражданина города Сасово Рязанской области Владимира Хомякова «Сын встаёт над горестью земной». Издание посвящено короткой судьбе и подвигу сержанта Российской армии, командира стрелкового отделения, добровольца, кавалера ордена Мужества Антона Владимировича Хомякова, погибшего в бою 27 марта 2023 года близ села Оборотновка Сватовского района Луганской Народной Республики. Эта книга – последний поклон поэта-отца памяти своего героического сына. В ней горечь утраты слилась с чувством отцовской гордости за сына, личная трагедия – с ответственностью за судьбу страны. Сасово – малый городок, родина выдающегося композитора и автора любимых народом песен Александра Аверкина, который, ещё служа в Таманской дивизии, ворвался в эфир и на сцены со своей песней «На побывку едет молодой моряк» на стихи Виктора Бокова.

Особые слова благодарности хочется сказать о проекте Псковской писательской организации «Позывной – Россия», который второй год продолжается усилиями Андрея Беньяминова: видеозаписи стихов, песен, подкастов Северо-Запада и всей России. Итог – антология, которую авторы представили на Комсомольском, 13.

В Ярославской областной универсальной научной библиотеке им. Н.А. Некрасова 12 марта прошел литературно-музыкальный вечер «Чтоб к штыку приравняли перо…». Председатель правления ЯОО СПР Мамед Халилов сообщил, что этот вечер открывает серию мероприятий, посвященных Году защитника Отечества и 80-летию Победы в Великой Отечественной войне. И тут – новая книга: член Союза писателей России, священник Сергий Карамышев представил свою книгу «От Брестской унии – к украинскому нацизму», вышедшую в издательстве «Российский писатель». Это научно-популярный труд, в котором прослеживается развитие украинского нацизма с XVI века до наших дней. «Украинский нацизм имеет европейские корни, как само украинство и его исток – униатство. Понимание этих вещей дает возможность эффективно заниматься денацификацией Украйны», – убежден автор.

В далёком Забайкальском крае в издательстве «Экспресс» опубликована книга «Мы с вами, братья!». Это сборник стихотворений авторов Забайкальского края, Донецкой Народной Республики, Луганской Народной Республики, Республики Крым, Запорожской и Херсонской областей, г. Севастополь, посвящённых героизму и мужеству наших воинов – участников СВО. Отдельным разделом представлены стихотворения авторов Старобешевского района ДНР, которому Забайкальский край помогает восстановить экономическую и социальную инфраструктуру. Книги изданы на средства спонсоров – неравнодушных людей. Организатор издания, составитель и редактор книги – член Союза писателей России Валерий Попов.

Книги, сборники, бесчисленные публикации – всего уже просто не охватишь, не вместишь ни в какую антологию. Плоды – налицо. В третий раз Союз писателей России проводит фронтовой призыв в свои ряды. Нашими коллегами становятся участники специальной военной операции, занимающиеся на профессиональной основе литературным творчеством. При подведении итогов 2024 года членские билеты вручены Герою России Рустему Клупову, Константину Былинину из Челябинска, Олегу Прусакову (позывной Дырокол), Андрею Савельеву (Москва), Игорю Ефремову (позывной Кобзарь) из Хакасии. Его подборка представлена в антологии! Андрея Савельева билет будет ждать до его приезда с фронта.

А такие приезды случаются нередко – и по торжественным случаям, и, увы, по ранениям. Так, прозаик и поэт Дмитрий Филиппов приехал получать первую премию «Слово» по номинации «Проза» за книгу «Собиратель тишины» (его стихи и заметки есть в этой книге). В феврале 2025 года секретарь Союза писателей России Михаил Кильдяшов вручил Сергею Колычеву, участнику СВО, яркому краеведу и публицисту, основателю фонда имени Г.Р. Державина членский билет Союза писателей России. А вскоре губернатор Оренбургской области Денис Паслер вручил Сергею Колычеву орден Мужества за отвагу и самоотверженность, проявленные при исполнении воинского долга в добровольческом отряде имени Александра Невского, где он был в должности связиста и получил серьезное ранение.

Накануне Дня защитника Отечества в Большом зале Центрального дома литераторов в Москве прошёл поэтический вечер современных фронтовых поэтов. Без преувеличения – удалось представить лучших певцов и защитников Донбасса, участников СВО. Организатор вечера, известный современный русский писатель Юрий Поляков, лауреат Национальной премии «Слово», который уже много десятилетий занимается фронтовой поэзией. И той Великой войны, и новой ХХI века, которая катится огненным валом по тем же просторам. Перед зрителями выступили герой обороны Славянска и сподвижник Стрелкова Юрий Юрченко, участник чеченской войны и специальной военной операции Иван Привалов; поэт-десантник Сергей Лобанов прямо на сцене был отмечен наградой МО РФ; участник Крымской весны и СВО Кирилл Часовских прочитал стихотворение «Мариуполь». Поэт-доброволец Станислав Ведринцев получил членский билет Союза писателей России из рук председателя СПР Николая Иванова. Казачий бард Константин Шлямов и автор музыки, исполнитель Станислав Коренблит спели свои песни на стихи фронтовых поэтов, в том числе на стихи пропавшего добровольца, отца двух детей, Алексея Полуботы, о котором нет никаких вестей… Заключительным аккордом вечера фронтовой поэзии в ЦДЛ стало выступление военного барда Александра Сергеева. Вёл вечер и представлял своих боевых братьев писатель-доброволец Алексей Шорохов. Это был как бы парадный смотр военно-писательских сил, многие из которых представлены в этой антологии.

Алексей Полубота – одиночный пикет. Фото из архива А. Боброва

Всего не перечислишь, не охватишь, не представишь на страницах компактной книги, которая является неким духовным мостом между поколениями советских и русских писателей, воплощением вековых традиций отечественной литературы, которая всегда славила ратника, воина, защитника и является самой яркой и правдивой летописью народа. Сверхзадача антологии – запечатлеть и всколыхнуть память и даже заглянуть, что будет после Победы. Славный и горький опыт огромен. Поэт Евгений Харитонов из прифронтового Белгорода написал:

Да, немного нам выпадало мирных лет. Тем ценнее духовный опыт во славу Героев и в назидание врагам.

Все издательские проекты, которые были посвящены подвигу народа в Великой Отечественной войне и бесценному духовному вкладу писателей в общую победу, всегда открывались предисловием того или иного председателя Союза писателей России, тем более что все они были заслуженными фронтовиками – Леонид Соболев, Сергей Михалков, Юрий Бондарев. Но сегодня главный творческий отряд находится не просто на марше – на перепутье и на переформировке, как говорят военные.

Суворов: Мы русские. Фото из архива А. Боброва

В конце бесснежного февраля в Москве, в Доме Пашкова – главном книгохранилище страны – прошёл внеочередной XVII съезд Союза писателей России. И самое уместное – открыть эту антологию напутствием президента России Владимира Путина.

Даже по нашему внеочередному съезду мы ощущаем, насколько сконцентрировано время, требующее от нас практически мгновенных реакций. Судя по переполненному залу, сегодня здесь и впрямь зарождается что-то важное, еще не до конца оцененное даже нами. Пусть эта энергетика сработает на созидание. Главный посыл сегодняшнего съезда – мы сплачиваемся не вокруг Иванова, Петрова или Сидорова, а вокруг России и во имя России. Остальное – частности, которые здравомыслящие люди способны и обязаны преодолеть.

Прошло ровно два года с нашего предыдущего съезда, на котором мы с вами обсудили насущные задачи. Внутренний стержень Союза, заложенный писателями-фронтовиками, не дал сбоя и сейчас, когда на повестку дня вышли вопросы и территориальной, и духовной безопасности Отечества. В стране (и мы это явственно ощущаем) идет мобилизация усилий и ресурсов по всем направлениям. Год назад мы поздравили Союз театральных деятелей с их съездом, консолидировавшим театральное сообщество. Сегодня потребовалось единение литературных сил. И именно наша с вами четкая и внятная позиция по всем ключевым вопросам государственной политики, наша бескорыстная самоотверженность и преданность слову, профессиональный подход к делу определили, на чьей основе пойдет сегодняшний разговор. В нас поверили не то что на Старой площади, в министерствах и ведомствах – для общественной организации это вроде бы вторично. Нас, дорогие друзья, проверило само время и поверило в нас. При этом сегодняшний съезд – это работа на опережение, это определение позиций завтрашнего дня. Сегодняшний съезд – это, по выражению Святейшего Патриарха, умение отделять шумы от сигналов и брать на себя ответственность.

Благодаря этому у нас сегодня безусловное творческое единство с Союзом театральных деятелей, союзами художников, кинематографистов, журналистов России. У нас организационное понимание с Министерством обороны и Следственным комитетом. И приветствие съезду от Владимира Владимировича Путина – это именно внимание к консолидации усилий по нашему единению на основе духовно-нравственных ценностей.

Хотя казалось, что мы, как никто другой из творческих союзов, извлеченные из культуры, могли бы обижаться на всех и вся. Проблема нашей «литературной прописки» никуда не исчезла, но уверен – еще на нашем веку писатели перестанут стучаться в окна библиотек к своим же книгам, поскольку мы отнесены к разным ведомствам. Проблема острейшая в первую очередь для регионов, и нет делегата, кто бы не просил об этом сказать. Не развиваю дальше эту тему. Но сегодня я хочу с трибуны съезда поблагодарить руководителей тех регионов, где министерства культуры продолжают сохранять связи с литературным сообществом, понимая, что место сборки культуры должно быть единым.

Для нашего Союза есть две компоненты в работе. Это не просто творчество, а качество творчества и наша организационная работа. Мы не только люди за письменным столом, мы граждане своей страны, своих поступков. И мы всегда там, где бьется сердце России, где идет битва за Россию.

Сегодня правый фланг нашей первой шеренги – это СВО. И совершенно не случайно в ряду приветствий мы услышали слово от наших писателей – участников спецоперации. Мы с вами первые и, к сожалению, единственные из писательских союзов, кто с началом спецоперации выступил с обращением: «Русские писатели никогда не хвалили войну. Русские писатели поклонялись солдату на войне». И на фронт ушли десятки наших коллег. Есть в наших рядах, к сожалению, и погибшие, и умершие от ран, и пропавшие без вести. Три писателя нашего Союза – Герои России. Капитан Максим Бахарев сегодня здесь, и мы услышали его слово. В нашей среде ни один не купил самокат, чтобы сбежать из страны через Рокский перевал. У нас не оказалось ни одного иноагента, увешанного лауреатствами престижных премий. Зато мы трижды провели фронтовой призыв, отыскав и пригласив в свои ряды тех, чей талант писателя открывается на фронте. Это нам доверили формировать литературные десанты в зону СВО. И только официальных выездов к бойцам и по госпиталям у нас более 50. Пока другие ловчили и ловчат до сих пор, как вроде и не отмолчаться, но и не засветиться, на всякий заграничный случай приберечь биографию для зарубежных «партнеров», мы создали с издательством «Вече» и с вами в регионах более 100 книг в поддержку наших бойцов. Формируем гуманитарку. Только что присутствующий на съезде директор Департамента культуры Минобороны Артем Горный сообщил о приказе министра обороны, в котором медалями за помощь и милосердие отмечены наши коллеги: Нина Попова – Москва, Любовь Сердечная – Ленинградская область, Елизавета Хапланова – Макеевка, Светлана Размыслович – Великие Луки, Нина Дьякова – Московская область. Помните, как говорил старшина Васьков в кинофильме «А зори здесь тихие» врагам: «Пять девчат! Пять девочек было всего… и не прошли вы»…

Знаете, у нас не пять – у нас сотни. И в очередной раз поправим императора Александра III, который говорил о двух союзниках России. В народ же ушла его уточненная фраза: «У России не два, а три союзника: армия, флот и Союз писателей России».

И когда спрашивают: а куда пойдет Союз писателей России после съезда? Ответ очевиден: никогда в обратную сторону; никогда против совести и Отечества; никогда не сойдем на обочину нашей истории.

При этом мы отчетливо с вами осознаем, что СВО – это всего лишь часть нашей работы. Только в прошлом году мы побывали практически во всех уголках страны – от Камчатки до Геническа в Херсонской области. Мы с вами организаторы и участники литературных фестивалей – от «Забайкальской осени» в Чите и Аксакова в Башкортостане до Дней славянской культуры и письменности в Мурманске. «Белые журавли» в Дагестане и «Прохоровское поле» в Белгороде. Кто твердит о нашей якобы маргинальности? Сегодня при наших региональных отделениях более 40 отделений Советов молодых литераторов. Кто вещает про угасание Союза? Ярчайшей кометой, по выражению Александра Проханова, прошлый год осветила литературный небосвод премия «Слово». А 6 февраля мы совместно с Российским книжным союзом, нашим ближайшим союзником, подали заявку на второй сезон. Так кто рождает фейки о нашей неспособности к работе с масштабными проектами? А главное – ради чего? Попытаться замолчать нас? Знаете, реки помнят свои берега. Какие бы плотины ни возводились перед ней, при большой воде они сметают все на своем пути и вновь входят в свои русла. Так и отечественнолюбивая литература никогда не покинет своих берегов, своих читателей и своих героев…

Хочу напомнить, что в России больше всего памятников – это писателям и воинам. Кому будем устанавливать постаменты в дне завтрашнем? Восхищаюсь каждым из вас и в вашем лице всеми, кто в таких условиях, десятилетиями повторяющихся, сохранили верность нашему Союзу и нашим идеалам.

Буду откровенен. Чуть больше месяца назад у меня состоялся серьезный разговор, в котором было определено: вход в литературу должен быть один. И он рассматривается через наш Союз, доказавший свою преданность слову, духовным ценностям и Отечеству. Готовы к такому повороту событий? К диалогу со всем литературным сообществом?

Мы с вами взрослые люди и понимаем: наверняка принимающие такое судьбоносное решение дискутировали, кто станет цементирующей силой профессионального сообщества. Предполагаю, что были предложения все начать с чистого листа. Вне сомнения, назывались иные, не наши имена, другие литературные сообщества.

Но в итоге Союз писателей России оказался той несущей конструкцией нашего литературного дома, которая позволит сохранить лучшее из отечественной словесности. Мы все эти десятилетия работали с писателями национальных республик и сохраняли, как огонь в камине, великий символ – «Дружба народов – дружба литератур».

…Мы проводим съезд, как и положено хранителям великого литературного Слова, рядом с Кремлем. И за окном – святой Владимир, Креститель Руси. И сразу за ним – Татарская слобода. А рядом – представительства Чечни и Дагестана. Мы – в центре страны, в ее центральной библиотеке – сокровищнице мысли. Еще вчера такое было возможно? Я усматриваю в этом одно – возвращение идеологии в политику страны. И эта идеология – любовь к Отечеству. Без ерничанья и стыдливости.

О чем еще подумал? Вы знаете, первым знаковым событием после съезда у нас станет вывоз большой группы молодых литераторов в Макеевку, Донецк, на Саур-Могилу, в Ровеньки, Краснодон. Едем туда, где сегодня Россия и ее лучшие сыны. Это ясный сигнал, каким будет Союз писателей России и чем он будет в своей организационной работе заниматься завтра. Вновь не на словах, а на деле покажем стране, Владимиру Крестителю за окнами и башням Кремля, могилам предков, а в первую очередь самим себе – что для нас является основополагающим.

Знаем, что в нашу сторону пытаются усмехаться даже в этом вопросе – Союз писателей якобы живет войной. Мы живем и жили со страной, а не за ее счет и вне ее проблем. Более того, следующая поездка будет уже в Луганск, и там мы совместно со студентами лесотехнического факультета берем под опеку одну из сгоревших лесополос. Они, созданные для снегозадержания и защиты от суховеев, стали во время СВО рубежами обороны и практически все выгорели. Мы высадим новые деревья. Пусть это тоже станет символом – писатели России возвращают освобожденным территориям мирные проблемы. Это тоже посыл стране, которая очень внимательно наблюдает за нашей работой и ждет, с какими помыслами мы выйдем из этого легендарного дома, что провозгласится основополагающим? Но никто не упрекнет нас в том, что мы затоптались на месте, пригнулись, испугались ответственности. В истории страны часто случаются переломные моменты, в итоге становящиеся знаковыми. Но у нее есть имена собственные, которые не требуют дополнительных пояснений: Александр Невский, Дмитрий Донской, Суворов, Жуков. Все они – символы Победы!

Наше имя тоже не требует расшифровки – Союз писателей России!

Выступает Николай Иванов. Фото сайта Союза писателей России.

В доме Пашкова перед делегатами и почётными гостями съезда писателей России выступили два бойца, соединившие в себе литературный дар и героический дух. Их выступления буквально взорвали парадный зал. Сначала капитан Максим Бахарев, писатель, Герой России, которому помогал Сергей Лобанов, сказал о вечной миссии русского писателя: «Такая петля времени, когда очень много из того, что происходило в истории, сейчас происходит в похожем ракурсе. Единственно – технологии другие, одежды другие, но сама душа русского человека остается неизменной, ее проблемы те же, что и были тогда. Патриотизм и история это не пустые слова, это нужно, особенно сейчас и после того, как СВО закончится. Мы должны об этом говорить. Правильно и правду».

А потом и сам Лобанов выступил кратко, компактно, по делу, как положено командиру и поэту:

– Первое – как военный скажу спасибо всем писателям России, кто встал с нами вместе в строй с первых дней СВО и помогал воевать Словом.

Второе – как поэт скажу так:

Русские литераторы, летописцы и лирники, как звали их на Руси, начиная от автора-дружинника «Слова о полку Игореве», которое пелось под гусли, от «Певца во стане русских воинов», написанного придворным поэтом и ополченцем Василием Жуковским, до великих произведений писателей-фронтовиков и нынешних произведений о войне на Украине – замыкают эту петлю времени, заставляют вспомнить опыт предшественников тех, кто прикасается к огневой теме.

Сергей Лобанов выступает в госпитале. Фото Ю. Шурчкова

В этом разделе антологии собраны хрестоматийные и незаслуженно подзабытые произведения о том, как надвигаются страшные испытания, как поднимается страна огромная на борьбу с врагом, как вчерашние мирные пахари и бахари становятся солдатами. По этим немеркнущим страницам и чеканным строкам видно, как наполняются гневом и верой сердца, как поднимается дубина народной войны, по выражению поручика Льва Толстого, как проявляется то, что во всём мире названо «Русский характер».

Егор Исаев принадлежит, если так можно выразиться, к младшему поколению фронтовиков – только в 2026 году исполнится 100 лет со дня его рождения.

В армию Исаев ушел осенью 1943 года. Служил сначала в войсках НКВД – охранял особо важные промышленные объекты, а затем был направлен на Кавказ в помощь пограничникам, заступал в наряд на границе с Турцией. Там же по неосторожности упал в ущелье, шесть месяцев пролежал в госпитале. После выздоровления был направлен в действующую армию. На фронт попал после освобождения Варшавы. Еще дымились ее развалины. Эта жуткая картина станет потом темой для его баллады о польской столице. Участвовал в боях под Котбусом, а затем в составе 13-й гвардейской дивизии освобождал Прагу. Разве мы не знаем, сколько ребят пало в эти самые последние дни войны за неблагодарную сегодня Прагу?

А дальше – пятилетняя служба в составе Центральной группы войск: Чехословакия, Австрия, Венгрия. Первые его стихи и заметки были опубликованы в дивизионке «На разгром врага». Автор был замечен и приказом политуправления переведен в газету бывшего 1-го Украинского фронта «За честь Родины». Там он, корректор и гвардии младший сержант, подружился с капитаном Михаилом Николаевичем Алексеевым, который читал ему первые главы своего романа «Солдаты». В Литинститут ему помог поступить лейтенант Юрий Бондарев, который встретил расстроенного сержантика во дворе нашей альма-матер – тот опоздал подать документы. Уходящее великое поколение было дружным и монолитным…

Признанный мастер поэмы как самой просторной и тяжкой формы – Егор Исаев незадолго до кончины издал в «Молодой гвардии» книгу коротких и ёмких стихотворений «И век, и миг». Ещё на переломе, названном перестройкой (без всякого строительства), он, поэт широкого дыхания, объёмных поэм, вдруг уловил веяние времени и перешёл к малой форме:

Так хотелось, чтобы сами они дольше горели и светили…

Дилогия «Суд памяти» и «Даль памяти» была удостоена Ленинской премии. Потом Исаев получил звание Героя Социалистического Труда, заведовал редакцией поэзии в издательстве «Советский писатель». Именно Исаев заметил, отстоял, выпустил в светкнижкимножества поэтов, в том числе обе московские книги Николая Рубцова – «Звезду полей» и «Сосен шум», с которых началась Колина всероссийская слава.

Егор Исаев беседует с Юрием Бондаревым и Владимиром Бондаренко. Фото А. Боброва.

Как секретарь Союза писателей СССР отвечал за Всесоюзное бюро пропаганды литературы, за поэтические праздники и общение с читателем. Сам много ездил по стране, выступал охотно и с невероятным успехом. Часто читал вот этот отрывок из «Дали памяти», посвященной началу Великой Отечественной.

Мать с ним попрощалась на околице; дальше Степан Трофимов пошел один. Там, при выходе из деревни, у края проселочной дороги, которая, зачавшись во ржи, уходила отсюда на весь свет, – там росло одинокое старое дерево, покрытое синими листьями, влажными и блестящими от молодой своей силы. Старые люди на деревне давно прозвали это дерево «божьим», потому что оно было не похоже на другие деревья, растущие в русской равнине, потому что его не однажды на его стариковском веку убивала молния с неба, но дерево, занемогши немного, потом опять оживало и еще гуще прежнего одевалось листьями, и потому еще, что это дерево любили птицы, они пели там и жили, и дерево это в летнюю сушь не сбрасывало на землю своих детей – лишние увядшие листья, а замирало все целиком, ничем не жертвуя, ни с кем не расставаясь, что выросло на нем и было живым.

Запомни, внучек. Фото из архива А. Боброва

Степан сорвал один лист с этого божьего дерева, положил за пазуху и пошел на войну. Лист был мал и влажен, но на теле человека он отогрелся, прижался и стал неощутимым, и Степан Трофимов вскоре забыл про него.

Отойдя немного, Степан оглянулся на родную деревню. Мать еще стояла у ворот и глядела сыну вослед; она прощалась с ним в своем сердце, но ни слез не утирала с лица и не махала рукой, она стояла неподвижно. Степан тоже постоял неподвижно на дороге, в последний раз и надолго запоминая мать, какая она есть – маленькая, старая, усохшая, любящая его больше всего на свете; пусть хотя бы пройдет целый век, она все равно будет его ждать и не поверит в его смерть, если он погибнет.

«Потерпи немного, – произнес ей сын в своей мысли, – я скоро вернусь, тогда мы не будем расставаться».

Старая мать осталась одна вдалеке – у ворот избы, за рожью, чтобы ждать сына обратно домой и томиться по нем, а сын ушел. Издали он еще раз обернулся, но увидел только рожь, которая клонилась и покорялась под ветром, избы же деревни и маленькая мать скрылись за далью земли, и грустно стало в мире без них.

Степан Трофимов был обученный, запасной красноармеец. Два года тому назад он отслужил свой срок в армии и еще не забыл, как нужно стрелять из винтовки. Поэтому он недолго побыл в районном городе и с очередным воинским эшелоном был отправлен воевать с врагом на фронт.

На фронте было пустое поле, истоптанное до последней былинки, и тишина. Трофимов и его соседние товарищи отрыли себе ямки в земле и легли в них, а винтовки незаметно, чуть-чуть высунули наружу, ожидая навстречу неприятеля. Позади пустого поля рос мелкий лес, с листвою, опаленной огнем пожара и стрельбы. Там, наверно, таился враг и молча глядел оттуда в сторону Трофимова. У Трофимова стало томиться сердце; он хотел поскорее увидеть своего врага – того тайного человека, который пришел сюда, в эту тихую землю, чтобы убить сначала его, потом его мать и пройти дальше, до конца света, чтобы всюду стало пусто и враг остался один на земле.

«Кто это, человек или другое что? – думал Степан Трофимов о своем неприятеле. – Сейчас увижу его!» И красноармеец глядел в серое поле, далекое от его дома, но знакомое, как родное, и похожее на всю землю, где живут и пашут хлеб крестьяне. А теперь эта земля была пуста и безродна, что жило на ней, то умерло под железом и солдатским сапогом и более не поднялось расти.

«Полежи и отдохни, – говорил пустой земле красноармеец Трофимов, после войны я сюда по обету приду, я тебя запомню, и всю тебя сызнова вспашу, и ты опять рожать начнешь; не скучай, ты не мертвая».

Из темного, горелого мелколесья, на той стороне поля, вспыхнул краткий свет выстрела. «Не стерпел, – сказал Трофимов о стрелявшем враге, – лучше бы ты сейчас потерпел стрелять, а то потом терпеть тебе долго придется – помрешь от нас и соскучишься».

Командир еще загодя сказал красноармейцам, чтобы они не стреляли, пока он им не прикажет, и Трофимов лежал молча.

Немцы постреляли еще, но вскоре умолкли, и снова стало тихо, как в мирное время. В поле свечерело. Делать было нечего, и Трофимов заскучал. Он жалел, что время на войне проходит зря, – надо было бы либо убивать врагов, либо работать дома в колхозе, а лежать без дела – это напрасная трата народных харчей. «Вот и ночь скоро, – размышлял Трофимов, – а что толку? Я еще ни одного немца не победил!»

Когда совсем стемнело, командир велел красноармейцам подняться и без выстрела, безмолвно, идти в атаку на врага. Трофимов оживился, повеселел и побежал вперед за командиром. Он понимал, что чем скорее он будет бежать вперед, на врага, тем раньше возвратится назад в деревню, к матери.

В лесу было неудобно бежать и не видно, что делать. Но Трофимов терпеливо сокрушал сапогами слабые деревья и ветки и мчался вперед с яростным сердцем, с винтовкой наперевес.

Чужой штык вдруг показался из-за голых ветвей, и оттуда засветилось бледное незнакомое лицо со странным взглядом, испугавшим Трофимова, потому что это лицо было немного похоже на лицо самого Трофимова и глядело на него с робостью страха. Трофимов с ходу вонзил свой штык вперед, в туловище неприятеля, долгим, затяжным ударом, чтобы враг не очнулся более, и приостановился на месте, давая время своему оружию совершить смерть. Потом он бросился дальше во тьму, чтобы сейчас же встретить другого врага в упор и ударить его штыком насмерть. Командира теперь не было – он, наверно, ушел далеко вперед. Трофимов побежал еще быстрее, желая нагнать командира и не заблудиться одному среди неприятеля. Сбоку, из чащи кустарника, начал бить автомат и перестал. Трофимов повернул в ту сторону, перепрыгнул через пень и тут же свалился на мягкое тело человека, притаившееся за пнем. Винтовка вырвалась из рук красноармейца, но Трофимову она сейчас не требовалась, потому что он схватил врага вручную; он обнял и молча начал сжимать его тело вокруг груди, чтобы у фашиста сдвинулись кости с места и пресеклось дыхание. Фашист сначала молчал и только старался понемногу дышать, стесняемый красноармейскими руками. «Ишь ты, еще дышит, – сдавливая врага, думал Трофимов. – Врешь, долго не протерпишь – я на гречишной каше вырос и сеяный хлеб всю жизнь ел!»

Слабое тепло шло изо рта врага; замирая, он все еще дышал и старался даже пошевельнуться.

– Еще чего! – прикрикнул Трофимов, выдавливая из немца душу наружу. Кончайся скорее, нам некогда!

Враг неслышно прошептал что-то.

– Ну? – спросил его Трофимов и чуть ослабил свои руки, чтобы выслушать погибающего.

– Русс… Русс, прости!

Трофимов отказал:

– Нельзя, вы вредные.

– Русс, пощади! – прошептал немец.

– Теперь уж не смогу прощать тебя, – ответил Трофимов врагу. – Теперь уж не сумею… У меня мать есть, а ты ее сгонишь с земли.

Он заметил свою винтовку, она лежала близко на земле; он дотянулся рукой до нее, взял к себе и ударил врага кованым прикладом насмерть по голове.

– Не томись, – сказал Трофимов.

Он поднялся и пошел по перелеску, щупая штыком всюду во тьме, где что-нибудь нечаянно шевелилось. Но всюду было безлюдно и тихо. Немцы, должно быть, ушли отсюда, а может быть, они еще тут, но затаились. Трофимов решил пройти по перелеску дальше, чтобы встретить своего командира и узнать у него, что нужно делать дальше, если враг отошел отсюда. Он прислушался. Лишь вдалеке изредка била наша большая пушка, точно вздыхала и опять замирала в своей глубине спящая земля, а помимо пушечных выстрелов все было тихо. Но в другой стороне, откуда пришел Трофимов, за полями и реками, стояла среди ржи одна деревня; туда не доходила стрельба из пушек и тревога войны, – там спала сейчас в покое мать Степана Трофимова и у последней избы росло одинокое божье дерево…

Ложка 1942 года. Фото из архива А. Боброва

Фронтовая дружба поэтов оставила нам замечательные строки, которые позволяли творцам проникновенно сказать о самом горьком и самом возвышенном проникновенными словами в дружеском послании.

Вот хрестоматийный пример: в самые тяжелые дни отступления Константин Симонов пишет своё знаменитое, опубликованное бесчисленно количество раз стихотворение, посвящённое Алексею Суркову. Приведем фрагмент из него:

Их поэтическая дружба укрепилась в трудные дни отступления 1941 года. Алексей Сурков был старше Константина Симонова на 16 лет, и эта война была для него уже четвертой. Симонов с благодарностью пишет о своем старшем надежном товарище в своих потрясающе искренних дневниках. Именно Суркову посвящает он одно из самых пронзительных стихотворений, написанных в тяжелые дни отступления 1941 года, «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…». Это стихотворение стало широко известным, но мало кто знает, что Алексей Сурков ответил своему другу стихотворным посланием. Было это в 1942 году подо Ржевом. Приведем его фрагмент:

Дружба поэтов-фронтовиков продолжалась всю жизнь. Так случилось, что Суркову было суждено пережить своего друга на 4 года. В одном из своих стихотворений он потрясающе точно сказал о себе и о своем поколении:

Но истинная дружба помогала взваливать и нести эту тяжесть!

По обе стороны большака, тут и там, в ложбинах, в кустах, на обратных скатах бугорков и просто у обочины пути высятся штабеля снарядов, горки винтовочных патронов в картонной упаковке. Поодаль, на огневых позициях, видны орудия. В нескошенной ржи, в дубовых кустарниках, в окопах валяются винтовки, автоматы, пулеметы. И по тому, как все это брошено, оставлено, рассеяно, нетрудно понять, какая здесь была паника, в каком животном страхе, забыв обо всем, кроме собственной шкуры, удирали отсюда хваленые дивизии Гитлера.

Да и как им было не удирать! Обратите внимание: позиции противника все в воронках от разрывов наших снарядов.

Все места, где был враг, исклеваны огнем нашей артиллерии. Овраги, канавы, долины у деревень – вернее, у пепелищ населенных пунктов, уничтоженных фашистами, – завалены трупами насильников, топтавших нашу священную землю.

Деревенька за деревенькой. У дворов – колхозники. Радостные возгласы слышны в вечернем воздухе. И тут же – сдавленное рыдание женщин, плач детей над пожарищами.

Все это – и сожженные деревни, и истоптанные вражескими, кованными в двадцать шесть гвоздей сапогами, поля и перелески, – все это свидетельствует о гнусном облике фашизма, все это вопиет о священном возмездии заклятым врагам.

Позади остались высотки. Впереди в котловине расположен город Ельня. Здесь, в Ельнинском районе, свирепствовали гитлеровские банды. Какими словами выразить, какими словами поведать о неслыханных преступлениях фашистских злодеев?! Город Ельня выжжен. По улицам, полным пепла, гари и смрада, ходят бездомные жители.

Красноармейцы собирают трофеи, закапывают вражеские трупы, восстанавливают взорванные мосты. Гром артиллерийской канонады доносится с запада за добрых два десятка километров. Там доблестные части наши продолжают громить врага. Здесь, в освобожденном от гитлеровских бандитов районе, началась новая, полная напряженных трудов и усилий страница жизни. Более полусотни сел и деревень отбито у врага. А Ельня, вся ельнинская округа вошли отныне в историю Великой Отечественной войны как места, где были ожесточенные бои и где наголову разбита крупная армейская группировка противника.

Ельня… Сюда после Смоленска ринулись фашистские орды. Здесь, в этом старинном русском городке, сходились многие пути. Отсюда шли большаки на север, на северо-восток, на восток и юго-восток. Отсюда, из этого узла дорог, гитлеровцы думали развивать наступление – двигаться на Москву и на юг.

Немецкое командование учитывало особый рельеф Ельнинского района. Окруженный высотами, покрытый лесными массивами, изрезанный оврагами, Ельнинский район казался противнику особенно удобным для сосредоточения крупных сил.

Не останавливаясь перед потерями, устлав пути к Ельне трупами и залив кровью своих солдат, фашистское командование добилось захвата Ельнинского района. Это было в июле. С тех пор противник не прошел дальше ни шагу. Советское командование разгадало его замыслы. Оно в полной мере оценило все значение Ельни и ее района, поставив задачу: разгромить здесь врага.

После вдумчивой подготовки и выработки плана действий наши войска перешли в наступление. Удар был рассчитан методично и точно. Нанесен он был неотразимо. В первые же дни оказались разгромленными части 10-й танковой дивизии врага. Наши воины под командованием энергичного и веселого украинца полковника Утвенко растрепали и уничтожили полки 15-й дивизии противника, захватив при этом тяжелые орудия, боеприпасы и пленных. К слову сказать, эти орудия были обращены в сторону врага.

Умело и доблестно действовали части полковника Миронова, командиров Некрасова и Батракова.

Гитлеровцы перешли к обороне. На командных высотах они создали крупные узлы сопротивления, построили окопы, дзоты, проволочные заграждения. В их блиндажах были не только бревенчатые перекрытия, накаты и полутораметровые настилы земли, но и рельсовые перекрытия. Несмотря на все это, враг нес огромные потери от нашего артиллерийского огня.

Я говорил с пленными. Они рассказывали, что советский артиллерийский огонь подавляет их морально, уничтожает в их убежищах и укрытиях.

Однако в эти дни вражеская группировка полностью еще не была разгромлена. Главное командование фашистской армии, придававшее большое значение району Ельни как выгоднейшей позиции для дальнейшего наступления, стремилось любой ценой удержать в своих руках этот район. Оно подтягивало сюда все новые дивизии.

После короткой передышки наши части с новыми силами ринулись на врага. Пехота, артиллерия, танки и авиация действовали согласованно. В первых числах сентября этот натиск особенно усилился. И вражеские дивизии дрогнули под нашими могучими ударами.

В ночь на 5 сентября под покровом темноты, оставив обреченных на смерть автоматчиков и минометчиков для прикрытия, открыв яростный артиллерийский и минометный огонь по нашим частям, захватчики в беспорядке и панике отступили.

В боях под Ельней беззаветную преданность Родине проявили бойцы, командиры и политработники. Воодушевленные высоким чувством советского патриотизма, священной ненавистью к фашизму, они нанесли гитлеровским ордам могучий удар.

Зеленый остров. Старые деревья с размытыми корневищами. Редкие кусты терновника и свербиуса. Просмоленные днища баркасов. Белые и синие киоски на пляжном песке. Каменистый шлях с телеграфными столбами. И Дон – прославленная в песнях река.

Ранней весной, когда пахнет влажной землей и корнями, сюда приходят мужчины и женщины с лопатами, мотыгами, вилами. Протянув между двумя колышками туго натянутый шпагат, они старательно выравнивают линии будущих грядок и начинают работать: и вскоре прибитая буйными дождями земля покрывается черными квадратами огородов.

Весенними зорями сидят заядлые рыболовы с тростниковыми удилищами. А когда горячее степное солнце прогреет желтые донские пески, сюда устремляются шумные ватаги ребятишек; загорелые, горластые, озорные, они носятся по берегу, плещутся в воде, поют…

Никто из ростовчан не мог предполагать, что в ноябре 1941 года здесь, на Зеленом острове, разыграются события, которые во многом будут решать судьбу Ростова.

Как известно, в первых числах ноября семь немецких дивизий, в составе которых были три танковых и одна эсэсовская, прорвали фронт и ринулись на Ростов с севера и с запада. Долго держались наши полки, отражая атаки фашистов, но силы врага прибывали.

Пасмурным холодным вечером полки Красной Армии получили приказ отойти на левый берег Дона. И тогда перед командованием встал вопрос о Зеленом острове. Это место нужно было защищать во что бы то ни стало. Захватив остров, немцы получили бы возможность фланкировать огнем все важнейшие переправы через Дон в зоне Ростова и подготовить отсюда бросок на Батайск. Кроме того, Зеленый остров был самым удобным местом, наиболее близким к правому берегу: отсюда можно было начать наступление на занятый немцами Ростов.

И когда немцы приблизились к городским предместьям, командование армии решило отстоять Зеленый остров. Сюда нужно было направить одну из самых крепких и выдержанных частей. Выбор командования пал на полк войск НКВД.

Этот полк вырос в Ростове. Двадцать два года назад, когда молодая Советская Республика боролась с врагами, в Ростове была создана небольшая команда верных революции воинов, вооруженных берданками, старыми винтовками, револьверами. Эта команда положила начало истории славного чекистского полка. С тех пор прошло много времени. В борьбе с махновцами, с террористами-кулаками и разной бандитской нечистью окрепла и закалилась часть, позже превращенная в полк войск НКВД.

Вот этому-то полку, воспитанному в суровых боевых традициях, и суждено было защищать Зеленый остров, прикрыть отход наших частей и обеспечить плацдарм для наступления на Ростов.

Двадцать первого ноября после боевых операций у аэродрома (в поселке Фрунзе) и у завода «Красный Аксай» полк получил приказ отойти на Зеленый остров и занять оборону по левому берегу Дона.

Наступил вечер. Спустившись по Двадцать девятой линии, полк начал переправляться на Зеленый остров. Люди шли медленно, молчаливые, нахмуренные. Вверху, за спиной, оставался родной Ростов.

У переправы, там, где высился элеватор и темнели корпуса мельницы, стояла небольшая группа: командир полка подполковник Демин, комиссар полка батальонный комиссар Школьников, начальник штаба капитан Исаев и несколько адъютантов. Шумел ветер. Слева виднелись мрачные громады домов, внизу светлой полосой тянулся Дон. По узкому, деревянному настилу проходили бойцы – один за другим.

Вдруг совсем близко, где-то между кирпичными стенами мельничных корпусов, взвилась ослепительно яркая белая ракета, сразу выхватив из темноты вереницу телег, лошадей, серые шинели бойцов, группу командиров у элеватора. И вслед за этим загремели выстрелы и засверкал огненный дождь трассирующих пуль.

– Ускорить переправу, – приказал командир полка.

Застучали конские копыта, заскрипели телеги. Люди пошли торопливым шагом, по-прежнему молчаливые, хмурые. Одна из рот залегла у проходящей вдоль берега железнодорожной линии и стала отстреливаться.

Вот уже проходят последние отделения. Полк на Зеленом острове. Ростов оставлен. И у каждого в сердце: «Ненадолго!»

Переправа закончена. Остается взорвать мост. Откуда-то из темноты выходят саперы. Но неожиданно в трескотню автоматов и частую дробь пулеметов врывается оглушительный грохот танков. По крутому спуску Двадцать девятой линии прямо к переправе несутся немецкие танки. Громыхают пушки, скрежещут по торцам гусеницы, высекая из камней снопы искр.

Подполковник Демин и комиссар Школьников, миновав рощу и пропустив бойцов, останавливаются.

– Неужели саперы опоздают? – сквозь зубы говорит подполковник.

– Черт его знает, – пожимает плечами комиссар, – надо следить.

Стоя плечо к плечу, они вглядываются в темноту и прислушиваются – не раздастся ли взрыв? Но гремят выстрелы пушек, трещат автоматы, трассирующие пули вычерчивают тонкие светящиеся линии, а взрыва нет. Грохотание танков слышится внизу, у самой переправы.

Подполковник нетерпеливо подергивает наплечный ремень.

– Если через минуту саперы не взорвут переправу, на остров ворвутся танки.

– Да.

И хотя темнота полна шума и грохота, кажется, что стоит гробовая тишина. Взрыва нет. По деревянному настилу моста, глухо урча, ползут танки. Саперы не успели взорвать переправу.

Подполковник резко поворачивается к связному:

– Передайте по батальонам: немедленно залечь в окопах.

В роще шумит ветер. Тяжело охает земля. Полк залегает в окопах.

Двенадцать немецких танков врываются на Зеленый остров.

Появление немецких танков на острове поставило полк в тяжелое положение. Контролируя уцелевшую переправу, вражеские танкисты обеспечивали подход своей пехоты, что неизбежно вело к падению острова. В полку не было ни артиллерии, ни противотанковых ружей, ни бутылок с горючим. Оставалась последняя надежда на гранаты. Но и гранат было очень мало.

Подполковник Демин и комиссар Школьников решили отвести часть полка на левый берег Дона, а часть оставить на острове для наблюдения за переправой.

– Если у переправы появятся автоматчики – уничтожить их, – приказал подполковник, – одни танки еще не беда.

– Связаться бы с артиллерией, – сказал комиссар.

Однако с артиллерией связаться было очень трудно. Так как происходил отход из Ростова, наши батареи меняли позиции и снялись с места. Исход борьбы с танками решался теперь хладнокровием и бесстрашием бойцов, засевших на острове. Нужно продержаться до утра – к рассвету артиллерия обнаружит вражеских танкистов и начнет их расстреливать.

Между тем, пока часть полка отходила на левый берег, а часть залегла в подготовленные уже окопы, вражеские танки рыскали по острову, стреляя из пулеметов и пушек. Темная ночь мешала немцам. Танки подвигались медленно. Слышно было, как под их гусеницами ломались деревья и трещал неокрепший лед. По движению танков можно было понять, что немцы на ходу щупают расположение окопов, чтоб развернуться вдоль и расстрелять бойцов.

Комиссар Школьников, спокойный, хладнокровный человек, продвигаясь на ощупь, спустился в один из блиндажей, где сидели красноармейцы. В блиндаже темно. Неподалеку, у дороги, остановился один из танков. Сейчас он ринется на блиндаж – очевидно, обнаружил.

– Гранаты есть? – кинул комиссар в темноту.

– Есть, товарищ комиссар.

– Сколько?

– Девять.

– Вот возьмите еще, сделайте две связки.

Передавая гранаты, комиссар оставил одну и сунул ее за борт шинели.

Танк, стоящий у дороги, не пошел к блиндажу. По скрежету его гусениц бойцы поняли, что он двинулся к переправе. К блиндажу подполз связной.

– Товарищ комиссар, на правом берегу, в элеваторе, засели немецкие автоматчики. И внизу собираются. Как видно, думают пробираться на остров.

Передайте пулеметчикам, чтоб обстреляли элеватор и подступы к переправе.

– Есть, – коротко ответил связной и исчез так же бесшумно, как и появился.

Застрекотали пулеметы – один, другой. На правом берегу тихо. Идут томительные минуты. Слышно, как стреляют танки. Скорее бы наша артиллерия обнаружила их. Подполковник послал людей разыскать штаб дивизии и сообщить о танках.

На рассвете наши батареи начали обстрел Зеленого острова. После первых же выстрелов вражеские танки ринулись к переправе и, оставив остров, ушли в город. На остров прибыло подразделение с противотанковыми ружьями. Теперь надо было разместить командный пункт полка. Подполковник и комиссар, оглядев в предрассветной мгле неясные очертания местности, остановили выбор на домах в южной окраине острова.

Это был маленький заводик скобяных и металлических изделий – единственное более или менее крепкое сооружение. Когда-то раньше завод вырабатывал несгораемые кассы. Тяжелые, неуклюжие, они попадались здесь на каждом шагу.

– Ого, – засмеялся подполковник, – да мы этими кассами можем забронироваться вовсю.

– Правильно, – поддержал комиссар.

Красноармейцы втащили несколько несгораемых касс на второй этаж и ловко забаррикадировали ими одно из окон, оставив длинные смотровые щели. Отсюда, из этого бронированного гнезда, весь правый берег виден, как на ладони. Здесь командир полка устроил свой наблюдательный пункт.

В течение короткого времени бойцы принесли в контору солому, втащили железные койки (тоже продукция завода), установили маленькую железную печь. В небольшом помещении пожарного депо, стоящем посреди заводского двора, подготовили санитарный пункт для приема раненых. Правда, с полком не оказалось врачей, но нашлись люди, которые охотно стали оказывать раненым первую помощь. Это были две женщины. Одна из них – Лидия Николаевна Кушнарева – раньше работала на этом же заводе; вторая – Александра Филипповна Крюкова, муж и сын которой были в армии, решила не покидать бойцов Зеленого острова.

К утру командир первого батальона старший лейтенант Галушко занял со своими людьми передний край обороны острова, расположившись в окопах, вырытых в роще. На комбата Галушко можно было положиться. Этот кубанский казак, бесстрашный и крепкий, всегда дорожил честью полка. Люди шли за ним в огонь и в воду.

Итак, Зеленый остров после бегства немецких танков был в руках чекистского полка. Утром подполковник Демин вызвал к себе младшего лейтенанта Денисенко.

– Приказываю вашему взводу к ночи переправиться в город и разведать, где расположены огневые точки немцев.

Маленький белокурый Денисенко четко ответил:

– Слушаю, товарищ подполковник.

Стали ждать вечера. На острове рвались мины. Срезанные минометным огнем, падали вниз ветви деревьев. Батальон старшего лейтенанта Галушко вел стрельбу по правому берегу. По извилистым ходам сообщения выносили раненых. А когда стемнело, Денисенко повел свой взвод к берегу, туда где чуть светлели столбы проволочного заграждения.

Взводу предстояло под огнем пробраться в тыл к немцам.

Июль 1941 года

Я познакомлю вас с Петровым в первые дни войны. Все, что было в его жизни до этого, вы узнаете из коротких отступлений в прошлое, которые я буду делать по мере надобности.

Хочу в самом же начале обратить внимание читателей на то, что во все периоды боевой деятельности и мирной жизни Ивана Ефимовича Петрова его окружали очень многие достойные люди, происходили важные события, полные не меньшего драматизма, чем те, в которых участвовал Иван Ефимович. Я порой опускаю очень напряженные схватки на соседних участках обороны или не описываю подвиги теперь широко известных героев. Поступаю так не потому, что мне об этом неведомо, и не потому, что намереваюсь заслонить Петровым других. Нет и нет! Постоянное присутствие Петрова на первом плане объясняется только тем, что книга эта – о нем, в поле моего зрения – события, в которых участвовал он. Я не пишу о всей героической эпопее обороны Одессы, Севастополя, Кавказа, задача моя гораздо скромнее и уже, а именно – воссоздать те эпизоды больших сражений, в которых участвовал и проявлял себя как личность генерал Петров.

Итак, ранним июльским утром пассажирский поезд приближался к Одессе. Светило солнце, навстречу поезду в голубом небе летели легкие белые облака. И совсем некстати для этого теплого солнечного утра гремел впереди какой-то непонятный гром. Бывает, конечно, грибной дождь, который идет и при солнышке, но это слышались не раскаты летней грозы – впереди бомбили Одессу. Поезд приближался к станции медленно, будто крадучись: железнодорожные пути могли быть разрушены.

Пассажиры, высовываясь из окон, вглядывались вперед. Когда стали видны поднимающиеся к небу шлейфы черного дыма и слышен гул самолетов, поезд остановился; самолетам, бомбившим город, ничего не стоило сделать вираж и сбросить свой смертоносный груз и на поезд.

В этом поезде среди других пассажиров ехал генерал-майор Иван Ефимович Петров. Некоторое время назад, еще до начала войны, его вызвали в Москву из Среднеазиатского военного округа, и он получил назначение в Одесский военный округ.

Петров носил на гимнастерке редкие для тех дней три ордена Красного Знамени (один общесоюзный, два других – Туркменской и Бухарской республик) и медаль «20 лет РККА». В дни назначения в Одессу ему сорок пять лет. Был он худощавый, среднего роста, загорелый, мягкие, чуть рыжеватые волосы расчесаны на пробор, портупеи через оба плеча, на кавалерийский манер, и при такой типичной командирской внешности – какой-то не строгий, а очень добрый, докторский взгляд из-за стеклышек пенсне.

Бомбежка утихла. Поезд медленно подошел к платформе вокзала. На перроне не было ни души. Еще дымилось несколько пробоин в здании вокзала, валялись обломки стен, кирпича, штукатурки, битое стекло. Никто не вышел навстречу поезду. Пассажиры быстро выбрались из вагонов, опасаясь, что бомбардировщики могут вернуться и продолжить бомбежку. Нагруженные чемоданами и узлами, люди торопливо расходились по улицам города.

Генерал Петров в сопровождении двух военных, с которыми он познакомился в дороге, остановился на перроне и стал оглядывать повреждения, причиненные зданию.

– Где же дежурный? Где обслуживающий персонал вокзала? – спросил он, обращаясь к своим спутникам. – Не может быть, чтобы все они погибли.

Разыскали дежурного. Он был растерян, красную фуражку почему-то держал в руке, на расспросы генерала отвечал невпопад. Петров попросил найти начальника вокзала и, когда тот пришел, сказал ему:

– Бомбежка кончилась, жизнь продолжается. Именно в такое напряженное время должен работать телеграф, должно работать справочное бюро, надо объявить по радио людям, меняется ли расписание отправления и прибытия поездов, сказать, что делать, успокоить их. В общем, ваш персонал именно в таких трудных и сложных обстоятельствах должен быть на месте, а не разбегаться.

Это был не начальственный разнос, а простой человеческий разговор. Иван Ефимович, сам никогда не терявшийся в сложной обстановке, как бы делился своей выдержкой, своей способностью думать и действовать спокойно.

Петров оставался еще некоторое время на перроне и, только убедившись, что работники вокзала начали выполнять его советы и все теперь сделают и без него, вышел в город.

Жители высыпали на улицы. Отовсюду слышался громкий говор – обсуждали бомбежку. Одесситы вообще народ энергичный, подвижный, они возбужденно говорили о происшедшем, бурно жестикулируя, рассказывали о том, кто что видел, с радостью сообщали, как несколько фашистских бомбардировщиков задымились, загорелись и упали где-то на окраине Одессы. Оказалось, что разрушений причинено не так уж много. Особенно сильно бомбили вокзал и железнодорожные пути.

Воспоминания. Годы 1939–1940

Начиная с сентября 1939 года я видел Петрова почти ежедневно, так как учился в Ташкентском военном пехотном училище имени В.И. Ленина, начальником которого был он, комдив, а после введения генеральских званий – генерал-майор Петров.

Ивана Ефимовича мы видели начиная с утренней зарядки. Нет, он не участвовал в ней и не приходил понаблюдать, как мы ее делали, этим занимались физрук училища и дежурные командиры. Генерал Петров к тому времени, когда мы покидали теплые постели и выбегали на стадион, уже возвращался с конной верховой прогулки. Жена его, Зоя Павловна, заканчивала к возвращению мужа уборку, мыла ступени небольшого крыльца в особнячке, который стоял в тени деревьев у самой проходной в училище. Она была болезненно чистоплотна, порой даже изнуряла этой своей чистоплотностью не только домочадцев, но и всех, кто приходил в дом. Школьником, забегая иногда с Юрой в дом по каким-то нашим мальчишеским делам, я тут же попадал под строгий взгляд Зои Павловны. Так она встречала всех, кто приходил, причем смотрела она не в лицо человека, а на его ноги, на следы, которые он мог оставить на сверкающих чистотой крашеных досках пола.

Иван Ефимович относился к мальчишкам по-доброму, школе нашей всячески помогал. Однажды, когда мы подросли и были в девятом классе (я уже боксом занимался), Иван Ефимович похлопал меня по спине и сказал:

– Крепкий ты, Володя, парень, из тебя может хороший командир получиться. Не думал об этом? А ты подумай.

Я не только думал – мечтал стать курсантом. Тогда очень многие юноши стремились в училища, была не то что мода, а всеобщий порыв влюбленности в военные профессии. Мечтой мальчишек было стать лейтенантом – артиллеристом, танкистом, а особенно летчиком: эти небожители были тогда популярны не меньше, чем в наши дни космонавты.

Военные в те годы пользовались огромным уважением, может быть, народ предчувствовал то лихолетье, в котором людям в военной форме предстояло выполнить труднейшую миссию по защите Родины.

Вспоминается эпизод, вроде бы пустяковый, но теперь, через много лет, я понимаю, что в нем отражались именно любовь и уважение народа к армии. Я ехал в трамвае. И вдруг суматоха в вагоне – поймали воришку и подняли шум! Кричали, что залез в карман. Трамвай мчался, парнишке не выпрыгнуть, не убежать. Распалившиеся дядьки уже поднимали кулаки. Парень кричал, что он не вор, что произошла ошибка! Но его не слушали и, держа в крепких руках, мотали из стороны в сторону. Вдруг он увидел меня: «Дяденьки, вот спросите военного, военный врать не будет!» И все затихли, устремив на меня взгляды, ожидая, что я скажу. Я был рядовой, курсант, всего несколько месяцев как надел военную форму. Впервые в жизни мне предстояло вершить суд, которого с доверием ожидали окружающие. И я, ощущая значительность и право, которыми наделяет меня форма, уверенно сказал: «Отпустите его, он не вор. Не станет вор так переживать, смотрите, он уже весь в слезах. Да к тому же при нем нет и украденного, вы же обыскали его». Парня отпустили. Он потом еще целый квартал шел за мной, благодарил и уверял, что я не ошибся. Я тогда по молодости не придал значения случившемуся, а теперь вот думаю – как велики были авторитет и уважение к человеку в военной форме. Я сам был ненамного старше того парнишки, но люди послушали меня, никто не возражал. Слова: «Военный врать не будет!» – не вызывали ни у кого сомнений.

Петров был начальником училища с января 1933 года до июня 1940 года. Его любили курсанты и командиры, он пользовался широкой известностью и уважением у народов республик Средней Азии: фамилию «Петров» знали в самых далеких горных или степных кишлаках Туркестана. Эта слава сложилась еще в годы боев, когда он не только ликвидировал всем ненавистных, измучивших грабежами басмачей, но и оказывал всяческую поддержку местным жителям, помогая наладить разоренную войной жизнь. Это запомнилось надолго.

Июль 1941 года

В штабе генерал Петров доложил о прибытии командующему Приморской армией генерал-лейтенанту Никандру Евлампиевичу Чибисову. Командарм, широкий в груди, начинающий полнеть, с черными густыми усами, закрученными вверх, занятый делами частей, ведущих бой на границе, долго не задерживал Петрова, коротко сказал:

– Здесь, в Одессе, формируется кавалерийская дивизия. Принимайте командование и заканчивайте ее формирование. Прошу вас как можно быстрее укомплектовать полки людьми, оружием и конским составом. Очень скоро вы понадобитесь в боях. С обстановкой ознакомьтесь в оперативном отделе. Да она сейчас вам в деталях пока и не нужна.

Еще в поезде Иван Ефимович много думал о первых неудачных боях на западной границе. Он, как и другие военачальники, был убежден, что Красная Армия будет вести активные действия, что она проучит агрессора боями на его территории, что ни одного вершка своей земли не уступит и достигнет победы малой кровью. И вот происходившее теперь на фронте было полной противоположностью этому. Как-то все это не укладывалось в голове, не верилось, что доктрина, в духе которой и сам он воспитывался, и подчиненных своих учил, вдруг оказалась несостоятельной.

Петров понимал, что гитлеровцы располагают отмобилизованной армией, создали ударные группировки, что на первых порах у нас могут быть и отходы под ударами превосходящих, сосредоточившихся на отдельных направлениях войск противника. Могут быть и глубокие вклинения его на нашу территорию. Но уже пора бить под основание этих клиньев, отрезать их, окружать и уничтожать вторгшегося врага. Однако, судя по сводкам, которые передавались по радио и публиковались в газетах, этот период еще не наступил. Конечно же необходимо некоторое время на то, чтобы отмобилизовать армию, подготовить и выдвинуть к фронту части. И Петров ждал, что вот-вот произойдет перелом. Но вести, которые доходили до него от друзей и сослуживцев, а не только из информационных сводок, очень настораживали.

Начальник оперативного отдела генерал-майор В.Ф. Воробьев, уставший и измотанный, все же старался быть приветливым, попытался даже улыбнуться. Он коротко рассказал про обстановку на фронте:

– Пока, слава богу, удерживаем позиции на государственной границе. В некоторых местах даже переходили в контратаки, но небольшие, местного значения.

– Ну хоть у вас дела неплохи, – вздохнув, сказал Петров. – А то ведь там, севернее, очень и очень неважно.

– Не хочу вас огорчать и выглядеть пессимистом, но долго мы на границе не продержимся: у противника большое превосходство и наши части понесли уже значительные потери. Мне кажется, предстоят неприятности и у нас. Мы бы удержали линию границы, но войска, которые севернее нас, постепенно отходят. И наш правый фланг, таким образом, уже обтекает противник…

Вот с такой ориентировкой, понимая, что дивизия, которую ему поручено формировать, может понадобиться в ближайшие дни, Петров приступил к работе. Дивизия комплектовалась призывниками из Одессы и Одесской области. Они были разных возрастов: парни, которым только пришло время служить, стояли в строю рядом с пожилыми мужчинами, много лет уже числившимися в запасе.

Пришли даже ветераны. Некоторые из них надели буденовки, сохраненные с гражданской войны.

Под стать бывалым конникам и сам командир дивизии, генерал Петров: по старой кавалерийской традиции он ходил с ремнями через оба плеча, подтянутый, стройный, гибкий, каким и полагается быть кавалеристу.

Вот что писал в одной из статей Иван Ефимович Петров о людях, которые прибывали тогда на формирование дивизии:

«Некоторые считали, что одесситы – это особенный народ, легко поддающийся панике. В действительности это мнение оказалось ошибочным. Слов нет, в Одессе, вероятно, больше, чем в каком-либо другом городе Советского Союза, было нетрудового элемента, немало людей неопределенных, а порой и весьма сомнительных профессий. Вот эти-то группки населения и создавали впечатление об Одессе как об „особенном“ городе. На самом деле нетрудовой элемент Одессы по отношению ко всему населению составлял весьма небольшой процент. Как только положение Одессы осложнилось, вся эта „накипь“ смылась, а основная, здоровая масса трудящихся, проявляя величайший патриотизм и любовь к родному городу, проделала огромную работу по оказанию помощи войскам в укреплении его обороны».

Петров подбирал таких командиров частей, которые знали старые кавалерийские традиции и могли поддержать их. Командиром 5-го кавалерийского полка, который комплектовался в Котовских казармах, был назначен капитан Федор Сергеевич Блинов. Звание «капитан» для командира полка, конечно, было маловато. Но Иван Ефимович учитывал большой опыт Блинова: начинал службу в 1918 году красноармейцем в отряде С.М. Буденного, водил в атаки эскадрон на врангелевском фронте, окончил трехгодичную кавшколу.

Петров не ошибся в Блинове. Федор Сергеевич храбро бил фашистов под Одессой, был тяжело ранен, его считали погибшим, но судьба позднее вновь свела Блинова с Иваном Ефимовичем. Бывалый офицер написал после войны интересные мемуары, они еще не опубликованы. Недавно мне прислал рукопись журналист Е. Ташма, помогавший ему в литобработке. Процитирую несколько эпизодов из этой рукописи, связанных с Петровым. Вот как описывает Блинов свою первую встречу с Иваном Ефимовичем:

«Меня направили в кавалерийскую дивизию на должность пом. начальника штаба полка. Дивизия формировалась в Котовских казармах на 2-й станции Б. Фонтана.

В начале июля в дивизию прибыл комдив, генерал-майор И.Е. Петров. Сразу же по прибытии генерал начал знакомиться с командным составом. Вызвали к генералу и меня.

– Помощник начальника штаба полка? – спросил комдив. – А раньше где служили, товарищ капитан?

Я коротко рассказал. Комдив с интересом посмотрел на меня:

– Буденновец? Кстати, очень кстати! – Комдив помолчал и добавил: – Не хватает у нас командных кадров. Придется вам пока „похозяйничать“ в полку…

Я смутился: по званию я тогда был только капитаном. И.Е. Петров как будто прочитал мои мысли. Внимательно посмотрел на мои петлицы и добавил:

– Ничего, это дело поправимое, звание командиру полка легче дать, чем командиру найти полк».

При выступлении из Одессы, когда полк был сформирован, на первом же марше Федор Сергеевич порадовал еще и таким поступком. Полк шел маршем по Одессе, наполнив улицу клацанием подков. Прохожие махали красноармейцам, старушки крестили бойцов, а те, кто помоложе, кричали: «Бейте фашистских гадов!» Вот в этот момент, проходя мимо дома, где жил когда-то Пушкин, Блинов дал команду: «Смирно! Равнение на дом Пушкина!» Конечно же подобная почесть не предусматривалась ни уставом, ни каким-либо распоряжением, но старый буденновец этой командой подчеркнул патриотизм и гуманизм Красной Армии, которая ведет сейчас борьбу с фашистами.

Вот что писал в своей рукописи после войны Блинов об этих минутах:

«Растянулся полк – 1300 человек – километра на полтора.

Хвост колонны еще вытягивался из Котовских казарм, а голова уже поравнялась с вокзалом. Мы свернули на Пушкинскую – чистую, прямую, красивую. Солнце окунулось в море, спадал июльский зной, даже каштаны как будто посвежели.

В предвечернем воздухе пели звонкоголосые бойцы, щемяще брала за сердце старая буденновская песня:

Ты, конек вороной, / Передай, дорогой, / Что я честно погиб за рабочих!..

По булыжникам цокали копыта наших коней. Мы ехали в живом коридоре. На тротуарах, в окнах, на балконах – всюду были люди, люди, люди. Они кричали:

– Не сдавайте Одессу!

– Смерть фашистам!

И если у одесситов вид нашего полка рождал уверенность, что город есть кому оборонять, то и для нас такие проводы, от сердца идущая любовь к Красной Армии имели огромное моральное значение. Каждый боец давал себе клятву – умереть, но не пустить в город врага.

Еще один перекресток – филармония. И вот полк поравнялся с двухэтажным особняком, где жил Пушкин. Многие из бойцов знали этот дом. И я как-то непроизвольно скомандовал: „Смирно! Равнение на дом Пушкина!“ Подумал: „Вот гордость нашей культуры, которую хотят уничтожить фашисты!“

И весь полк провожал глазами святыню, дорогую сердцу каждого советского человека…»

Полк вышел из Одессы и направился в Лузановку, в которой и расположился. Здесь, под прикрытием деревьев, можно было спрятать коней, замаскировать артиллерию и обозы полка.

Кавалеристы с первых дней полюбили комдива Петрова. Он был не только опытный боевой командир, но – самое главное для них – бывалый конник, «лошадник», знающий все тонкости кавалерийского дела.

Наверное, во всех армиях мира существуют кроме официальных личных дел на каждого офицера и генерала еще и своеобразные устные, «фольклорные», досье. Приезжает командир или начальник к новому месту службы, официальная папка с аттестациями и характеристиками еще идет где-то по почте, а в гарнизоне уже знают, кто приехал, что это за человек, каковы его повадки, особенности, недостатки. Разумеется, такие вести приходят об офицере немолодом, который уже встречался с кем-то из попавших в эти места раньше него. Вот так и идет слава – дурная или хорошая, это кто чего заслужил, но идет она впереди офицера.

До назначения в Одессу Иван Ефимович прослужил в армии немало лет, занимал много разных должностей. Но, поскольку слухи и пересуды, пусть даже офицерские, содержат сведения не очень надежные в смысле достоверности, познакомимся с его биографией из более точных – документальных – источников.

…Формируя полки своей дивизии, Петров находился в городе. Однажды ранним вечером, выбрав свободный час, он отправился в порт. Давно его тянуло сюда, к морю, к кораблям, постоянно ощущал он их близость, но дела не отпускали. И вот вырвался.

Он сошел на причал к плещущим волнам. Запах смолы, моря, канатов и рыбы опьянил его, даже голова закружилась. Закрыв глаза, постоял так минуту, еще не понимая, почему чувствует себя счастливым. Понял это, когда в сознании его родилась такая же яркая, как эта вот окружающая явь, другая картина. Там тоже пахло тогда смолой, рыбой, канатами…

Эти строчки Константина Симонова «С лейкой и блокнотом, а то и с пулемётом первыми врывались в города» – порой вызывали ироничные высказывание: мол, куда бы армия без военных журналистов девалась? – и города бы не смогла брать. Но военкор Симонов, встречавший войну в Белоруссии в 1941 году, отступавший с армией по Смоленщине, знал, что журналистский азарт, поэтическое лихачество толкало порой в самое пекло. Ведь недаром только у наших кинооператоров есть кадры штыковой атаки, снятые спиной к врагу и лицом к наступающим с криком «Ура!». И это – кинохроника, а не постановочные кадры!

Известно, что поэт-фронтовик Алексей Фатьянов ворвался на первом танке в венгерский город Секешфехервар, был ранен и получил орден. В этой книге много фронтовых очерков и стихов с передовой, литературных свидетельств неутомимой работы писателей, ставших военными корреспондентами.

Вообще «Фронтовая журналистика» — всеохватное название литературной составляющей. Для меня оно звучит как термин «фронтовая поэзия». Ведь этот феномен литературы и пропаганды в битве орудий и идей создавали не только поэты на передовой. Мой учитель – старший сержант Николай Старшинов сочинял первые стихи на марше, чтоб не заснуть на ходу. В 1943 году в бою под Спас-Деменском он был тяжело ранен и потом, хромой, поступил в Литинститут. Впервые имя гвардии лейтенанта Сергея Орлова, дважды горевшего в танке, появилось в газете в том же 1943 году. Они вынесли строки из огня. Но на фронт ушли многие состоявшиеся писатели и журналисты. Константин Симонов был собственным корреспондентом газет «Красная звезда», «Правда», «Комсомольская правда», в 1942 году Симонову было присвоено звание старшего батальонного комиссара. Самая высокая должность, на мой взгляд, была у подполковника Александра Твардовского – поэт редакции газеты 3-го Белорусского фронта «Красноармейская правда».

Но ведь и Анна Ахматова внесла неоценимую лепту: находясь в эвакуации в городе Ташкенте, поэтесса в 1942 году создаёт свой поэтический манифест под говорящим названием «Мужество» – «Мы знаем, что ныне лежит на весах». А уж про сотрудницу радио в блокадном Ленинграде Ольгу Берггольц и распространяться нет надобности – ей посвящена в пособии отдельная глава. А затем фронтовую лирику продолжали творить вернувшиеся с войны, потом их дети и внуки, подхватившие эстафету. И вплоть до наших дней творится фронтовая поэзия.

Так и фронтовая журналистика создаётся военкорами на передовой, пропагандистами «за ленточкой», публицистами, телевизионщиками, писателями в тылу. Теперь все мы, пишущие и снимающие, – на линии фронта. Информационная война – пылающий фронт, невидимый фронт, фронт без флангов – любое определение подходит. Молодым авторам в этом огнедышащем поле предстоит жить и работать. Поэтому надо знать традиции и черпать в истории неоценимый опыт гражданственности и мастерства. Вот уникальная страница.

Во время Великой Отечественной войны, приумножая и развивая традиции Отечественной войны 1812 года, советские журналисты и писатели, которые сплошь стали военкорами, ковали информационно-духовное оружие, выступая певцами во стане воинов, на огневой передовой и в тылу. Но особая страница этой эпопеи – журналистика и поэзия блокадного Ленинграда. «В годы войны газета – личное письмо, от которого зависит судьба каждого», – так написал Илья Эренбург – выдающийся публицист и военный журналист про самый массовый источник информации в то суровое время.

Так, «Ленправда» только раз не смогла напечатать тираж за время войны. Это случилось 25 января 1942 года – номер уже был сверстан, но в городе целый день не было электричества. Кстати, именно эта газета была основным печатным органом Ленинграда. Ее тираж превышал 200 тысяч экземпляров, а выпуск по важности был приравнен к выпуску боеприпасов и выпечке хлеба. Особая статья – писатель и газета, писатель и радио.

Ленинградские писатели-военкоры. Фото из архива А. Боброва.

О значении газет в отрезанном городе еще во время войны в «Правде» написал поэт Николай Тихонов: «Никогда не забуду, как в окопах на Неве, на батареях Пулково, у разведчиков, на аэродромах, в блиндажах и землянках читали бойцы и командиры свою боевую газету. Ждали ее, как искали в ней описание подвигов, новое в овладении всеми видами оружия, статьи своих старших начальников, ответы на письма, песни и стихи, как жадно их читали в перерывах между боями».

Сотни журналистов, опираясь на опыт тех же физиологических опытов своих предшественников-классиков, отринули сухой и парадный стиль, стали писать материалы живым языком, отходя от штампов. Охотно описывали подвиги «маленького» человека – того или иного простого жителя Ленинграда. Даже в заметках самого страшного периода – конца 1941 – начала 1942 года – сквозил оптимизм, такой нужный читателям. Кроме репортажей с фронта на страницах изданий можно было найти много советов и пособий: как себя вести при воздушной атаке, при чрезвычайных обстоятельствах, даже об основных навыках штыкового ближнего боя.

Настоящими героями стали военные корреспонденты, которые выезжали к передовой, постоянно рискуя жизнью. Ежедневные подвиги совершали не только журналисты, но и наборщики. Зимой им приходилось особенно тяжело: в неотапливаемых помещениях типографий до -15, руки примерзают к металлу, а верстать – надо. Широко известен типографский пример самоотверженности.

«Пошел умирать», – такую записку оставил мастер-стереотипер И. Бартеньев своему сменщику. Еле добравшись до дома, Бартеньев надел заранее приготовленную чистую рубаху и лег. Но пришли его товарищи из типографии, такие же опухшие от голода и едва передвигающие ноги. Они сказали, что его сменщик не пришел и не придет: «Стереотип отливать некому. Газета не выйдет». Мастер через силу поднялся. Ему помогли надеть ватник и дойти до работы. Бартеньев сделал отливку и, когда раздался шум запущенных ротационных машин – газетные полосы пошли в жизнь, – умер.

В годы блокады в Ленинграде работали порядка пятидесяти фотокорреспондентов, которые имели специальное разрешение на съемку. Большинство из них снимали рабочих на заводах, солдат, уходящих на фронт, лица людей, преисполненных отваги и ненависти к врагу, руины города. Многие из них осознавали – зачем снимать эпизоды трагической действительности, если они никогда не будут опубликованы на страницах газет? И лишь некоторые пытались показать фрагменты суровой реальной жизни.

И конечно, не смолкало Ленинградское радио. С сентября 1941 года город начал транслировать передачи на весь Советский Союз. В октябре появилась «Красноармейская газета по радио», дважды в неделю она рассказывала о боевых действиях воинов Ленфронта. В июле 1942 года в эфире зазвучали передачи для партизан и населения оккупированных районов. Вообще партизанская пресса – тоже особая страница в истории отечественной журналистики.

Прямые репортажи по проводам с передовой линии фронта, из окопов, с борта крейсера, ведущего арт-дуэль с вражеской дальнобойной батареей, с подводной лодки, с зенитной батареи, по радиоэфиру – с борта самолета-разведчика, корректировщика стрельбы, бомбардировщика, – все это стало привычным рядовым событием фронтовых репортеров.

Выдающийся вклад в моральное состояние воюющей армии, всего сплотившегося общества внесли советские писатели, ленинградские литераторы – в частности. Горячая публицистика, впечатляющие фотографии и видеоленты, запоминающиеся очерки, духоподъёмные стихи и великие фронтовые песни – без этого никогда бы не было пути к Победе. Когда я писал книгу «Сталинские соколы, на взлёт!» – об асах – защитниках ленинградского неба, то приехал в Волхов и в Старую Ладогу по следам Героя Советского Союза Александра Лукьянова. Много великих песен пронеслось над могучими излуками Волхова, начиная с былин гусляров на кургане, который почитается как могила Вещего Олега, до фронтовых стоянок на болотистых берегах, где родилась в 1943 году знаменитая «Волховская застольная» Павла Шубина:

Всем врезается в память этот грубый и дерзкий оборот: «горло ломая врагу». Образ глубже прямого прочтения – рукопашной богатырской схватки, когда подминается и душится противник. Он напоминает и о том, что в военно-стратегическом смысле под Ленинградом образовалось на линии фронта узкое место, так называемое «горло», которое наши войска должны были ликвидировать, перекрыть воздух, чтобы потом взять в котел вражескую войсковую группировку. Сегодняшняя тактика боев в Донбассе!

В сборнике «Жестокая правда войны», подготовленном работниками Волховской районной библиотеки, Юрий Сяков, покойный уже газетчик, краевед, писатель, разместил перевод другой «Волховской песни» – стона оккупантов, немецких солдат, припёршихся в наши северные просторы. В ней неизвестный автор проклинает все российские «прелести»: болота, комаров, разбитые дороги. Для оккупантов горло Поволховья оказалось мукой, грубо говоря – глубокой задницей. Это не по Европам маршировать без сопротивления!

Каждый куплет песни – ступенька в ад, причём последняя строка, весьма характерная, рефреном проходит через всю песню, замыкая очередной куплет. Две песни – два мировоззрения и подхода к долгу солдата. Кстати, в Старой Ладоге, в древней нашей столице на Волхове, на памятниках и даже вывесках царит символ – священный знак Рюрика: падающий, пикирующий на добычу сокол. Ререг по-старорусски и значит сокол! Именно он послужил основой украинского герба, который примитизировал древнее героическое изображение почти до бытовой вилки.

Теперь в стране, ведущей военную операцию, стало особенно понятно не из книг и фильмов, а из реальных репортажей и скорбных списков с посмертными наградами, что самым важным фактором победы советского народа в Великой Отечественной войне стал массовый героизм. Это касается и сталинских соколов – около 500 советских летчиков применили в воздушном бою таран! Десятки экипажей, как и капитан Николай Гастелло, как и экипаж моего старшего брата, направили свои горящие самолеты на скопления боевой силы противника. Первые три летчика, получившие звание Героя буквально в самом начале войны (приказ от 8 июля), награждены за воздушные тараны. Это были летчики-истребители: Михаил Жуков, Сергей Здоровцев и Петр Харитонов. Совершив тараны немецких бомбардировщиков 28–29 июня, все они остались живы. Лауреат Сталинской премии, военный корреспондент Александр Твардовский написал стихи, посвящённые им – тогда поэты не гнушались впрямую славить героев, – в достоинствах самих стихов разберётся время:

Не все из них дожили до Победы. Степан Здоровцев вскоре не вернулся с боевого задания, а Михаил Жуков погиб 12 января 1943 года, когда прозвучала «Волховская застольная». Политработники ставили троицу в пример, выпускали листовки со стихами Твардовского. Вскоре их подвиг повторили многие советские летчики. Одним из них стал уроженец села Михайловское Плавского района Тульской области Александр Лукьянов. 4 июля 1941 года Лукьянов совершил свой боевой подвиг – таранил самолёт врага – первый таран в 159-м полку. Звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» (№ 541) младшему лейтенанту Лукьянову Александру Михайловичу присвоено 22 июля 1941 года. Замечательный поэт с Ладоги Александр Прокофьев тут же посвятил Герою стихотворение:

В последующих боях А.М. Лукьянов сбил и вбил в землю еще четыре вражеских самолета лично и пять в группе. Он часто дежурил над знаменитой Дорогой жизни, сопровождая тяжёлые транспортные самолёты, доставлявшие боеприпасы и продовольствие блокадному Ленинграду. Сталинский сокол погиб 28 января 1942 года, в районе Волхова. Надо заметить, что до лета 1943 года фашисты имели преимущество в воздухе. Только в воздушных боях на Кубани советские летчики «под крылом» И.А. Покрышкина впервые достигли превосходства и с того времени не уступали его.

Особая страница из истории военной радиожурналистики и фронтовой поэзии – творческий подвиг Ольги Берггольц. Все 872 дня тяжелейшей блокады Ленинграда рядом с измученными горожанами был выразительный и задушевный голос поэтессы Ольги Берггольц. Ее выступлений по радио ждали, не отходя от репродукторов, тысячи человек. Голос Берггольц давал им надежду, веру и силу жить дальше: она в эфире – город не пал, борьба продолжается.

Отсюда передачи шли на город.

Ольга Берггольц. Фото из архива А. Боброва.

Ольга Фёдоровна, хотя писала стихи с детства и печаталась с 14 лет, была профессиональной журналисткой. Дитя рабочей Нарвской заставы окончила филфак Ленинградского университета, но отправилась в Казахстан корреспондентом газеты «Советская степь». Спустя год она вернулась в родной город, где вскоре вышла замуж за своего бывшего однокурсника Николая Молчанова. Жизнь казалась прекрасной: Ольга много писала, печаталась в журнале «Чиж», издала свою первую детскую книгу – «Зима – лето – попугай». В 1932 родила еще одну дочь. Беда накатила внезапно. В 1933 году умерла годовалая Майя. А еще спустя три года, от осложнений на сердце после перенесенной ангины, – старшая дочь Ирина. Как вспоминали близкие Берггольц, она так переживала потерю детей, что буквально находилась на грани жизни и смерти, опускаясь на дно страшной депрессии.

И тут наступил 1937 год, бывшего мужа – замечательного поэта Бориса Корнилова – арестовали по подозрению в участии в антисоветской организации и расстреляли в феврале 1938-го. Вскоре пришли и за Берггольц. Ее задержали в ночь с 13 на 14 декабря того же года как «участницу троцкистско-зиновьевской организации» и доставили в Шпалерку – тюрьму Большого дома. В постановлении об аресте говорилось, что Ольга Берггольц входила в группу, готовившую террористические акты против руководителей ВКП(б) и советского правительства (Жданова и Ворошилова). Против Ольги под угрозами и побоями дал показания ее давний друг Леонид Дьяконов, с которым она работала в «Советской степи» в Казахстане. Она провела в тюрьме 171 день, в тюрьме она потеряла ребенка: выкидыш случился на шестом месяце беременности.

В июле 1939 года Берггольц освободили за недоказанностью преступления. Она не признала свою вину и никого не оклеветала. Ольга была полностью реабилитирована. Выйти из тюрьмы ей помог тогдашний руководитель Союза писателей СССР Александр Фадеев, который и сам вскоре стал военным корреспондентом, попавшим после освобождения в Донбасс, в Краснодон, где узнал о подвиге «Молодой гвардии». И вернувшаяся к жизни Берггольц все перемогла, простила все обиды.

Вера Кетлинская, руководившая в 1941 году ленинградским отделением Союза писателей СССР, вспоминала, как в первые дни войны к ней пришла Ольга – «обаятельный сплав женственности и размашистости, острого ума и ребячьей наивности». Непривычно серьезная и собранная, она спросила Кетлинскую, чем может быть полезна. Та направила Берггольц в распоряжение литературно-драматической редакции Ленинградского радио. Ольга Берггольц в одночасье стала поэтом, олицетворяющим стойкость блокадного города. В Доме радио она почти ежедневно вела передачи, которые позднее вошли в ее книгу «Говорит Ленинград».

«Внимание! Говорит Ленинград! Слушай нас, родная страна. У микрофона поэтесса Ольга Берггольц…» Ленинградцы ждали эти слова каждый день, они внушали веру в жизнь и в Победу.

«Я никогда героем не была, не жаждала ни славы, ни награды. / Дыша одним дыханьем с Ленинградом, я не геройствовала, а жила», – напишет она самой страшной зимой 1942-го.

Блокадники вспоминали, что задушевный голос поэтессы, звучащий по радио в осажденном городе, стал им родным. Не было тепла, света, еды и только этот голос три с половиной года поддерживал в ленинградцах надежду. Реальность была настолько жестокой, что казалось: людям не до стихов. Но Берггольц писала так, что они становились точкой опоры для каждого, кто их слышал.

Поразительные выступления, стихи Берггольц имели такую силу, что немцы внесли ее в список лиц, которые должны быть немедленно расстреляны сразу после взятия Ленинграда. «Сто двадцать пять блокадных грамм с огнем и кровью пополам» – эти строчки из «Ленинградской поэмы» Берггольц, написанной летом 1942-го, моментально ушли в народ. Эта поэма – не просто стихи, а прямое попадание в нерв блокадного города.

Страшные по силе и честности строки. Успех поэмы был оглушительным – Ольга Федоровна писала в дневнике, что он превзошел все ее ожидания. Исследователи творчества Берггольц отмечают, что для этого было несколько причин. Сегодня трудно представить, как много значило радио для жителей осажденного города. Одним из худших дней блокады, по воспоминаниям многих блокадников, был декабрьский день, когда по техническим причинам радио не работало три часа. Даже метронома не было слышно. Стояла абсолютная, полная тишина. Измученные ленинградцы находились в полной неизвестности, не зная, захвачен ли город или просто произошел сбой на линии. Голос Ольги Берггольц спас не одну жизнь – так говорили многие блокадники. А однажды он спас и ее саму. Вера Казимировна Кетлинская как-то позвала Ольгу на «шикарный» ужин. Писательница разжилась бутылочкой рыбьего жира и пожарила лепешки из непонятной смеси, основу которой составила кофейная гуща. От Дома радио до дома Кетлинской нужно было пройти всего два квартала. Но идти пришлось в кромешной тьме – никакого освещения улиц не было.

У филармонии Ольга Федоровна споткнулась и упала на занесенное снегом тело человека. Подняться никак не могла. Вдруг из громкоговорителя зазвучал голос… Ольги Берггольц. Она подумала на секунду, что сошла с ума. Но потом вспомнила: в это время должна была начаться запись передачи с ее участием. Силы вернулись. Берггольц поднялась и пошла от репродуктора к репродуктору – радиоточки находились на каждом перекрестке. Так ленинградцы передвигались по городу: от звука к звуку… Ужин у Веры Кетлинской состоялся.

В блокаду в квартирах радио не выключалось никогда. Часто дежурные, совершавшие обход домов, наблюдали жуткую картину: в комнате – несколько окоченевших тел, а «тарелка» работает. Как будто жизнь продолжается. Живых ленинградцев радиоголос связывал с внешним миром, когда они уже не могли подняться с кровати. И часто этим голосом был проникновенный голос Ольги Берггольц. Блокадники не забыли его и после долгожданной Победы – неслучайно гранитные плиты Пискаревского мемориального кладбища «говорят» с жителями и гостями города монументальными по духу словами поэтессы, из которых все знают только последнюю крылатую строчку:

В памяти поколений Ольга Федоровна Берггольц осталась мужественной и несгибаемой Музой блокадного города, символом твердости и бесстрашия духа, настоящей советской поэтессой, как ни шельмовали это слово в года либерального господства в идеологии.

В Петербурге, всё более забывающем про своё название в войну, ещё заранее утвердили бледную эмблему 80-летия полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады. Символику юбилея представил городской комитет по печати и взаимодействию со СМИ – то есть это не полёт скудной фантазии художника, а целенаправленная политика. Маловыразительная картинка представляет собой цифру «80» на фоне двух перекрещивающихся лучей прожекторов. Эти лучи часто видели в небе жители блокадного Ленинграда, пояснили в Смольном. А кто их не видел в бескрайних фронтовых зонах и городах, даже над Москвой? Но главное, по задумке, ни единого символа Ленинграда и советской Победы! Так – во всём…

Слово, даже мусорное, – великая сила. Например, пренебрежительное словцо «Совдепия» было образовано от привычного новояза «совдеп» – «совет депутатов». Слово это появилось в 1920-е в эмигрантской среде как пренебрежительное обозначение Советской России – что-то вроде теперешней «Рашки». В перестройку оно снова всплыло уже как обозначение ненавидимого Советского государства и помогало исподволь подтачивать его. Ещё больший вред нанесло уничижительное словцо – «совок».

На авторство слова «совок» претендуют сразу несколько человек. Один из них – Михаил Эпштейн. Какой из Эпштейнов? Не критик ли, который придумал термин для придуманных поэтов – метаметафористы? Тот Михаил отвалил в США и даже бросил свой участок в нашем товариществе «Московский литератор» (вот как евреев «преследовали» – бесплатно сотки выделяли!). Или тот, что называет себя писателем-фантастом и философом? Он кричит на каждом перекрёстке: «Самым востребованным из моих придуманных слов оказалось то, которым сам я предпочитаю не пользоваться, и в этом состоит коварно-поучительный смысл выражения „слова имеют свою судьбу“». Недавно мне попалась заметка в «Аргументах и фактах»: «Вот уже много лет модно называть жителей бывшего СССР „совками“. Сообщите, кто придумал это малоприятное слово и обозвал им сотни миллионов честных людей?» Н. Варич, Брест.

Газета ответила: «По данным доктора филологических наук Раисы Розиной (Институт русского языка РАН), на авторство этого слова претендуют сразу несколько человек. Первый в очереди – известный музыкант Александр Градский. Он с друзьями как-то выпивал в песочнице. Рюмками друзьям служили забытые детьми пластмассовые формочки, а самому Градскому достался совочек.

Писатель и философ Михаил Эпштейн в подтверждение авторства ссылается на свою книгу „Великая Совь“ (название образовано по аналогии со словом „Русь“), героев которой он нарек „совками“ и „совщицами“. В 1989 г. автор читал ее по Би-би-си, откуда обидное прозвище могло просочиться в СССР. Наконец, у „совков“ есть и коллективный автор – культурологи Александр Генис и Петр Вайль. Они утверждали, что придумали это слово для обозначения советских туристов, выезжающих в социалистические страны».

А вот как оправдывает распространение этой клички, унижающей советских людей или тех, кто не плюёт в своё советское прошлое, один либеральный сайт: «Ни один неологизм не способен прижиться в народе, если он точно, ёмко и правильно не определяет суть того или иного явления или предмета, а в нашем случае – страны. За что же Советский Союз заслуживает презрительного отношения в обществе? Перечислим самые важные достижения Страны Советов и причины их переосмыслить (обязательно „переосмыслить“?! – А. Б.):

Победитель во Второй мировой войне. Если бы СССР не помогал Германии поставками миллионов тонн сырья и продовольствия, то войны и огромных человеческих потерь могло бы не быть. Последний эшелон с хлебом был отправлен в Третий рейх в 2 часа ночи 22 июня 1941 года;

Покоритель космоса. Пока советские летательные аппараты бороздили бескрайние просторы, женщины не имели таких элементарных средств интимной гигиены, как прокладки и тампоны, их не существовало в природе, точнее, в пределах космической сверхдержавы. А всё производимое в Стране Советов для простых граждан было весьма сомнительного качества;

Основоположник мирного атома. Крупнейшая в истории человечества авария на атомной электростанции произошла на территории СССР. Чернобыльскую катастрофу некоторые учёные считают началом конца Советского Союза;

Создатель лучшей в мире системы образования. Об истинном уровне образования говорит тот факт, что бешеной популярностью пользовались шарлатаны, заряжавшие воду прямо с экранов телевизоров.

Существует ещё много нелицеприятных фактов из истории СССР, из-за которых термин „совок“ может показаться слишком мягким и ласкательным».

Ну, прямо инструкция, как надо обгадить великую державу. Нет только любимого аргумента Николая Сванидзе: «Что там говорить? – даже туалетная бумага в СССР была дефицитом!»

Но я спешу разочаровать и Градского, и Эпштейна и даже бросить тень на память о Генисе – Вайле: в рамках т. н. «народной этимологии» существует версия о происхождении слова «совок» от аббревиатуры – «советский оккупант» (предположительно, в Прибалтике, в среде националистического подполья и «лесных братьев»). Вот уже ближе к истине! Похоже на то, что родилось позже в условиях других войн: «духи» – душманы или «чехи» – вояки-чеченцы, когда надо было как можно короче обозначить противника в бою. Но, работая над книгой, я нашёл ещё более раннее употребление слова «совок». Баир Иринчеев в своей книге «Прорыв Карельского вала» приводит много подлинных документов и пишет об одном дне боёв на участке Ваккила – Ихантала, где финнам активно помогали немецкие войска.

2 июля 1944 года

В этот день командование 13-й Воздушной армии (в неё входил бомбардировочный полк моего брата) решило, наконец, нанести удар по финским и немецким оппонентам. В 19:58 на аэродроме Иммола была объявлена воздушная тревога и буквально через минуту на аэродром посыпались первые бомбы. Выйти на старт успела одна четверка немецких истребителей: лейтенант Тюбен (черная «восьмерка»), обер-лейтенант Радтке (черная «двойка»), лейтенант Арнеке (черная «десятка») и унтер-офицер Ассман (белая «девятка»). Арнеке и Ассман взлететь не успели. Первый получил осколок бомбы в ногу, и самолет загорелся. Ассман уже поднял «фоккер» в воздух, когда взорвавшаяся рядом бомба оторвала от него двигатель.

Хайнц Мюллер:

«Погожий денек был 2 июля 1944 года. Совки нас тогда неплохо пожгли массированным налетом на аэродром Иммола…» Стоп! – значит, уже у фашистских вояк было в обиходе это обозначение врага, коль воздушный ас заносит его спокойно в свой дневник по горячим следам. Читайте дальше, в какой ситуации оно всплыло!

«…Налет начался так внезапно и мощно с трех сторон, что голова пошла кругом. Мы только вернулись с боевого вылета. Лишь небольшая часть машин была заправлена и заряжена. Был прекрасный вечер, и мы в палатке как раз собирались поужинать бутербродами. Мы как раз обсуждали недавний боевой вылет, как в 19: 59 разверзлись глубины ада. Загрохотали бомбы, затрещали очереди, мы все бросились из палатки к машинам. Я видел, как стартовали дежурные двойки, среди них был лейтенант Арнеке, которого я знал еще со времен летной школы. Мой механик бежал мне навстречу и жестами показывал, что машина не готова. Что дальше? Можно было только прибавить ходу и бежать под защиту ближайшего леса.

Илы совков гонялись за нами, как за зайцами. Пришлось побегать с языком на плече и попадать на землю. За 50 метров до опушки я укрылся в неглубокой траншее и увидел, как от Ил-2 в пике отделилась бомба. Она летела прямо на меня. Вот и конец, промелькнуло в мозгу. Слава богу, что взрыватель не сработал. Из-за пологой траектории бомба упала плашмя в пяти метрах передо мной, срикошетировала, перелетела меня и взорвалась в 10–15 метрах за мной.

Я добрался до леса, но и там было небезопасно. Снаряды рвались в ветках и кустах. Я бежал со всех ног, пока не добежал до большого валуна, который был хоть каким-то укрытием. Там уже были два солдата, один немец, второй финн. Последний был тяжело ранен. У него снарядом оторвало руку, мы его перевязали. Мы кружились вокруг камня, ориентируясь на шум моторов. Казалось, это длилось вечность…»

Вражеский ас готов стрелять в совков. Фото из архива А. Боброва.

Вот какой ад устроили совки! Но, кстати, Хайнц Мюллер о советских лётчиках говорит куда более уважительно, чем дальнейшие последователи фашистов и враги всего советского, унижавшего тех, кто желал блага своему государству. Как полезно иногда читать документальную литературу – правда всплывает, даже в деталях!

Дом-музей поэта В.Ф. Бокова, который был создан ещё при жизни выдающегося автора стихов и песен – лучшее сельское учреждение культуры Московской области. В Министерстве культуры и туризма Московской области подвели итоги конкурса на получение денежного поощрения лучшими сельскими учреждениями культуры и лучшими работниками сельских учреждений культуры Московской области в 2025 году.

А вот премию имени Виктора Бокова – единственного коренного уроженца Подмосковья (ведь даже Михаил Пришвин, его учитель, – елецкий) – правительство Московской области никак не утвердит!

К годовщине войны 22 июня 1942 года газета «Правда» опубликовала рассказ классика советской литературы Михаила Шолохова «Наука ненависти». В многих семьях до сих пор хранится как раритет карманная книжечка, которая была тут же отпечатана в 1942 году тиражом 1 000 000 экземпляров. В ней и напечатан рассказ М. Шолохова «Наука ненависти» В основу рассказа легла история лейтенанта Герасимова, который осенью 1941 года на фронте получает серьезное ранение и без сознания попадает в плен. В рассказе подробно описаны зверства фашистов, не человеческое содержание военнопленных в концлагере, убийства. Лейтенанту удается бежать. Герасимов попадает к партизанам, а от них уже в расположение советских войск. Потом госпиталь, отпуск и снова на фронт.

Современный автор «Литературной газеты», сын фронтовика, побывавшего в плену, Вадим Куличенко написал: «Я, конечно, ещё в школе читал рассказ Шолохова, но восприятие этой трагедии рождения великой ненависти из великой любви к родине, дому, родной земле, культуре было тогда иным, чем сегодня. Жизненный опыт многое значит… Мы можем как угодно относиться к личности Сталина, но его приказы в годы Великой Отечественной войны были документами эпохи, ставшими памятниками нашей победоносной военной истории. И лейтмотивом „Науки ненависти“, скорее всего, послужил приказ № 130 от 1 мая 1942 года народного комиссара обороны СССР И.В. Сталина, в частности такие слова из него: „Исчезли благодушие и беспечность в отношении врага, которые имели место среди бойцов в первые месяцы Отечественной войны. Зверства, грабежи и насилия, чинимые немецко-фашистскими захватчиками над мирным населением и советскими военнопленными, излечили наших бойцов от этой болезни. Бойцы стали злее и беспощаднее. Они научились по-настоящему ненавидеть немецко-фашистских захватчиков. Они поняли, что нельзя победить врага, не научившись ненавидеть его всеми силами души“.

С этими словами приказа перекликаются заключительные слова монолога героя рассказа Шолохова: „И воевать научились по-настоящему, и ненавидеть, и любить. На таком оселке, как война, все чувства отлично оттачиваются. Казалось бы, любовь и ненависть нельзя поставить рядышком; знаете, как это говорится: „В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань“, – а вот у нас они впряжены и здорово тянут! Тяжко я ненавижу фашистов за всё, что они причинили моей Родине и мне лично, и в то же время всем сердцем люблю свой народ и не хочу, чтобы ему пришлось страдать под фашистским игом… И если любовь к Родине хранится у нас в сердцах и будет храниться до тех пор, пока эти сердца бьются, то ненависть всегда мы носим на кончиках штыков“».

Обложка книжки «Наука ненависти». Фото из архива А. Боброва.

По свидетельству главного редактора газеты «Красная звезда» Давида Ортенберга, газетная, журналистская работа Михаила Шолохова, которой Шолохов в целом тяготился, не считая себя журналистом, была инициирована именно им, Ортенбергом:

– Михаил Александрович, как вы отнесётесь к такому предложению: ездить по фронтам и писать только то, что вам будет по душе?

Он посмотрел на меня своими синими, лучистыми глазами, кивнул головой. И отправился моложавый полковой комиссар по фронтам, как бы сейчас сказали, в автономное плавание, к героям своих будущих произведений, сражавшихся за Родину.

Нам, конечно, хотелось, чтобы об увиденном Шолохов рассказывал сразу, но всё же мы не торопили писателя. Пришло время, и вот сегодня опубликована его «Наука ненависти» …Однако впервые рассказ, написанный Шолоховым в июне 1942 года в Камышине, был опубликован в газете «Правда» и только на следующий день, 23 июня 1942 года – в «Красной звезде».

На войне деревья, как и люди, имеют каждое свою судьбу. Я видел огромный участок леса, срезанного огнем нашей артиллерии. В этом лесу недавно укреплялись немцы, выбитые из села С., здесь они думали задержаться, но смерть скосила их вместе с деревьями. Под поверженными стволами сосен лежали мертвые немецкие солдаты, в зеленом папоротнике гнили их изорванные в клочья тела, и смолистый аромат расщепленных снарядами сосен не мог заглушить удушливо-приторной, острой вони разлагающихся трупов. Казалось, что даже земля с бурыми, опаленными и жесткими краями воронок источает могильный запах.

Смерть величественно и безмолвно властвовала на этой поляне, созданной и взрытой нашими снарядами, и только в самом центре поляны стояла одна чудом сохранившаяся березка, и ветер раскачивал ее израненные осколками ветви и шумел в молодых, глянцевито-клейких листках.

Мы проходили через поляну. Шедший впереди меня связной красноармеец слегка коснулся рукой ствола березы, спросил с искренним и ласковым удивлением:

– Как же ты тут уцелела, милая?..

Но если сосна гибнет от снаряда, падая, как скошенная, и на месте среза остается лишь иглистая, истекающая смолой макушка, то по-иному встречается со смертью дуб.

На провесне немецкий снаряд попал в ствол старого дуба, росшего на берегу безыменной речушки. Рваная, зияющая пробоина иссушила полдерева, но вторая половина, пригнутая разрывом к воде, весною дивно ожила и покрылась свежей листвой. И до сегодняшнего дня, наверное, нижние ветви искалеченного дуба купаются в текучей воде, а верхние все еще жадно протягивают к солнцу точеные, тугие листья…

Высокий, немного сутулый, с приподнятыми, как у коршуна, широкими плечами, лейтенант Герасимов сидел у входа в блиндаж и обстоятельно рассказывал о сегодняшнем бое, о танковой атаке противника, успешно отбитой батальоном.

Худое лицо лейтенанта было спокойно, почти бесстрастно, воспаленные глаза устало прищурены. Он говорил надтреснутым баском, изредка скрещивая крупные узловатые пальцы рук, и странно не вязался с его сильной фигурой, с энергическим, мужественным лицом этот жест, так красноречиво передающий безмолвное горе или глубокое и тягостное раздумье.

Но вдруг он умолк, и лицо его мгновенно преобразилось: смуглые щеки побледнели, под скулами, перекатываясь, заходили желваки, а пристально устремленные вперед глаза вспыхнули такой неугасимой, лютой ненавистью, что я невольно повернулся в сторону его взгляда и увидел шедших по лесу от переднего края нашей обороны трех пленных немцев и сзади – конвоировавшего их красноармейца в выгоревшей, почти белой от солнца, летней гимнастерке и сдвинутой на затылок пилотке.

Красноармеец шел медленно. Мерно раскачивалась в его руках винтовка, посверкивая на солнце жалом штыка. И так же медленно брели пленные немцы, нехотя переставляя ноги, обутые в короткие, измазанные желтой глиной сапоги.

Шагавший впереди немец – пожилой, со впалыми щеками, густо заросшими каштановой щетиной, – поравнялся с блиндажом, кинул в нашу сторону исподлобный, волчий взгляд, отвернулся, на ходу поправляя привешенную к поясу каску. И тогда лейтенант Герасимов порывисто вскочил, крикнул красноармейцу резким, лающим голосом:

– Ты что, на прогулке с ними? Прибавить шагу! Веди быстрей, говорят тебе!..

Он, видимо, хотел еще что-то крикнуть, но задохнулся от волнения и, круто повернувшись, быстро сбежал по ступенькам в блиндаж. Присутствовавший при разговоре политрук, отвечая на мой удивленный взгляд, вполголоса сказал:

– Ничего не поделаешь – нервы. Он в плену у немцев был, разве вы не знаете? Вы поговорите с ним как-нибудь. Он очень много пережил там и после этого живых гитлеровцев не может видеть, именно живых! На мертвых смотрит ничего, я бы сказал – даже с удовольствием, а вот пленных увидит и либо закроет глаза и сидит бледный и потный, либо повернется и уйдет. – Политрук придвинулся ко мне, перешел на шепот: – Мне с ним пришлось два раза ходить в атаку: силища у него лошадиная, и вы бы посмотрели, что он делает… Всякие виды мне приходилось видывать, но как он орудует штыком и прикладом, знаете ли, – это страшно!

Ночью немецкая тяжелая артиллерия вела тревожащий огонь. Методически, через ровные промежутки времени, издалека доносился орудийный выстрел, спустя несколько секунд над нашими головами, высоко в звездном небе, слышался железный клекот снаряда, воющий звук нарастал и удалялся, а затем где-то позади нас, в направлении дороги, по которой днем густо шли машины, подвозившие к линии фронта боеприпасы, желтой зарницей вспыхивало пламя и громово звучал разрыв.

В промежутках между выстрелами, когда в лесу устанавливалась тишина, слышно было, как тонко пели комары и несмело перекликались в соседнем болотце потревоженные стрельбой лягушки.

Мы лежали под кустом орешника, и лейтенант Герасимов, отмахиваясь от комаров сломленной веткой, неторопливо рассказывал о себе. Я передаю этот рассказ так, как мне удалось его запомнить.

– До войны работал я механиком на одном из заводов Западной Сибири. В армию призван девятого июля прошлого года. Семья у меня – жена, двое ребят, отец-инвалид. Ну, на проводах, как полагается, жена и поплакала и напутствие сказала: «Защищай родину и нас крепко. Если понадобится – жизнь отдай, а чтобы победа была нашей». Помню, засмеялся я тогда и говорю ей: «Кто ты мне есть, жена или семейный агитатор? Я сам большой, а что касается победы, так мы ее у фашистов вместе с горлом вынем, не беспокойся!»

Отец, тот, конечно, покрепче, но без наказа и тут не обошлось: «Смотри, – говорит, – Виктор, фамилия Герасимовых – это не простая фамилия. Ты – потомственный рабочий; прадед твой еще у Строганова работал; наша фамилия сотни лет железо для родины делала, и чтобы ты на этой войне был железным. Власть-то – твоя, она тебя командиром запаса до войны держала, и должен ты врага бить крепко».

«Будет сделано, отец».

По пути на вокзал забежал в райком партии. Секретарь у нас был какой-то очень сухой, рассудочный человек… Ну, думаю, уж если жена с отцом меня на дорогу агитировали, то этот вовсе спуску не даст, двинет какую-нибудь речугу на полчаса, обязательно двинет! А получилось все наоборот: «Садись, Герасимов, – говорит мой секретарь, – перед дорогой посидим минутку по старому обычаю».

Посидели мы с ним немного, помолчали, потом он встал, и вижу – очки у него будто бы отпотели… Вот, думаю, чудеса какие нынче происходят! А секретарь и говорит: «Все ясно и понятно, товарищ Герасимов. Помню я тебя еще вот таким, лопоухим, когда ты пионерский галстук носил, помню затем комсомольцем, знаю и как коммуниста на протяжении десяти лет. Иди, бей гадов беспощадно! Парторганизация на тебя надеется». Первый раз в жизни расцеловался я со своим секретарем, и, черт его знает, показался он тогда мне вовсе не таким уж сухарем, как раньше…

И до того мне тепло стало от этой его душевности, что вышел я из райкома радостный и взволнованный.

А тут еще жена развеселила. Сами понимаете, что провожать мужа на фронт никакой жене невесело; ну, и моя жена, конечно, тоже растерялась немного от горя, все хотела что-то важное сказать, а в голове у нее сквозняк получился, все мысли вылетели. И вот уже поезд тронулся, а она идет рядом с моим вагоном, руку мою из своей не выпускает и быстро так говорит:

«Смотри, Витя, береги себя, не простудись там, на фронте». – «Что ты, – говорю ей, – Надя, что ты! Ни за что не простужусь. Там климат отличный и очень даже умеренный». И горько мне было расставаться, и веселее стало от милых и глупеньких слов жены, и такое зло взяло на немцев. Ну, думаю, тронули нас, вероломные соседи, – теперь держитесь! Вколем мы вам по первое число!

Герасимов помолчал несколько минут, прислушиваясь к вспыхнувшей на переднем крае пулеметной перестрелке, потом, когда стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась, продолжал:

– До войны на завод к нам поступали машины из Германии. При сборке, бывало, раз по пять ощупаю каждую деталь, осмотрю ее со всех сторон. Ничего не скажешь – умные руки эти машины делали. Книги немецких писателей читал и любил и как-то привык с уважением относиться к немецкому народу. Правда, иной раз обидно становилось за то, что такой трудолюбивый и талантливый народ терпит у себя самый паскудный гитлеровский режим, но это было в конце концов их дело. Потом началась война в Западной Европе…

И вот еду я на фронт и думаю: техника у немцев сильная, армия – тоже ничего себе. Черт возьми, с таким противником даже интересно подраться и наломать ему бока. Мы-то тоже к сорок первому году были не лыком шиты. Признаться, особой честности я от этого противника не ждал, какая уж там честность, когда имеешь дело с фашизмом, но никогда не думал, что придется воевать с такой бессовестной сволочью, какой оказалась армия Гитлера. Ну, да об этом после…

В конце июля наша часть прибыла на фронт. В бой вступили двадцать седьмого рано утром. Сначала, в новинку-то, было страшновато малость. Минометами сильно они нас одолевали, но к вечеру освоились мы немного и дали им по зубам, выбили из одной деревушки. В этом же бою захватили мы группу, человек в пятнадцать, пленных. Помню, как сейчас; привели их, испуганных, бледных; бойцы мои к этому времени остыли от боя, и вот каждый из них тащит пленным все, что может: кто – котелок щей, кто – табаку или папирос, кто – чаем угощает. По спинам их похлопывают, «камрадами» называют: за что, мол, воюете, камрады?..

А один боец-кадровик смотрел-смотрел на эту трогательную картину и говорит: «Слюни вы распустили с этими „друзьями“. Здесь они все камрады, а вы бы посмотрели, что эти камрады делают там, за линией фронта, и как они с нашими ранеными и с мирным населением обращаются». Сказал, словно ушат холодной воды на нас вылил, и ушел.

Вскоре перешли мы в наступление и тут действительно насмотрелись… Сожженные дотла деревни, сотни расстрелянных женщин, детей, стариков, изуродованные трупы попавших в плен красноармейцев, изнасилованные и зверски убитые женщины, девушки и девочки-подростки…

Особенно одна осталась у меня в памяти: ей было лет одиннадцать, она, как видно, шла в школу; немцы поймали ее, затащили на огород, изнасиловали и убили. Она лежала в помятой картофельной ботве, маленькая девочка, почти ребенок, а кругом валялись залитые кровью ученические тетради и учебники… Лицо ее было страшно изрублено тесаком, в руке она сжимала раскрытую школьную сумку. Мы накрыли тело плащ-палаткой и стояли молча. Потом бойцы так же молча разошлись, а я стоял и, помню, как исступленный, шептал: «Барков, Половинкин. Физическая география. Учебник для неполной средней и средней школы». Это я прочитал на одном из учебников, валявшихся там же, в траве, а учебник этот мне знаком. Моя дочь тоже училась в пятом классе.

Это было неподалеку от Ружина. А около Сквиры в овраге мы наткнулись на место казни, где мучили захваченных в плен красноармейцев. Приходилось вам бывать в мясных лавках? Ну, вот так примерно выглядело это место… На ветвях деревьев, росших по оврагу, висели окровавленные туловища, без рук, без ног, со снятой до половины кожей… Отдельной кучей было свалено на дне оврага восемь человек убитых. Там нельзя было понять, кому из замученных что принадлежит, лежала просто куча крупно нарубленного мяса, а сверху – стопкой, как надвинутые одна на другую тарелки, – восемь красноармейских пилоток…

Вы думаете, можно рассказать словами обо всем, что пришлось видеть? Нельзя! Нет таких слов. Это надо видеть самому. И вообще хватит об этом! – Лейтенант Герасимов надолго умолк.

– Можно здесь закурить? – спросил я его.

– Можно. Курите в руку, – охрипшим голосом ответил он.

И, закурив, продолжал:

– Вы понимаете, что мы озверели, насмотревшись на все, что творили фашисты, да иначе и не могло быть. Все мы поняли, что имеем дело не с людьми, а с какими-то осатаневшими от крови собачьими выродками. Оказалось, что они с такой же тщательностью, с какой когда-то делали станки и машины, теперь убивают, насилуют и казнят наших людей. Потом мы снова отступали, но дрались как черти!

В моей роте почти все бойцы были сибиряки. Однако украинскую землю мы защищали прямо-таки отчаянно. Много моих земляков погибло на Украине, а фашистов мы положили там еще больше. Что ж, мы отходили, но духу им давали неплохо.

С жадностью затягиваясь папиросой, лейтенант Герасимов сказал уже несколько иным, смягченным тоном:

– Хорошая земля на Украине, и природа там чудесная! Каждое село и деревушка казались нам родными, может быть, потому, что, не скупясь, проливали мы там свою кровь, а кровь ведь, как говорят, роднит… И вот оставляешь какое-нибудь село, а сердце щемит и щемит, как проклятое. Жалко было, просто до боли жалко! Уходим и в глаза друг другу не глядим.

…Не думал я тогда, что придется побывать у фашистов в плену, однако пришлось. В сентябре я был первый раз ранен, но остался в строю. А двадцать первого в бою под Денисовкой, Полтавской области, я был ранен вторично и взят в плен… (…)

Не помню, сколько я пролежал без сознания, но очнулся от топота чьих-то ног. Приподнял голову и увидел, что лежу не на том месте, где упал. Гимнастерки на мне нет, а плечо наспех кем-то перевязано. Нет и каски на голове. Голова тоже кем-то перевязана, но бинт не закреплен, кончик его висит у меня на груди. Мгновенно я подумал, что мои бойцы тащили меня и на ходу перевязали, и я надеялся увидеть своих, когда с трудом поднял голову. Но ко мне бежали не свои, а немцы. Это топот их ног вернул мне сознание. Я увидел их очень отчетливо, как в хорошем кино. Я пошарил вокруг руками. Около меня не было оружия: ни нагана, ни винтовки, даже гранаты не было. Планшетку и оружие кто-то из наших снял с меня.

«Вот и смерть», – подумал я. О чем я еще думал в этот момент? Если вам это для будущего романа, так напишите что-нибудь от себя, а я тогда ничего не успел подумать. Немцы были уже очень близко, и мне не захотелось умирать лежа. Просто я не хотел, не мог умереть лежа, понятно? Я собрал все силы и встал на колени, касаясь руками земли. Когда они подбежали ко мне, я уже стоял на ногах. Стоял, и качался, и ужасно боялся, что вот сейчас опять упаду и они меня заколют лежачего. Ни одного лица я не помню. Они стояли вокруг меня, что-то говорили и смеялись. Я сказал: «Ну, убивайте, сволочи! Убивайте, а то сейчас упаду». Один из них ударил меня прикладом по шее, я упал, но тотчас снова встал. Они засмеялись, и один из них махнул рукой – иди, мол, вперед. Я пошел. Все лицо у меня было в засохшей крови, из раны на голове все еще бежала кровь, очень теплая и липкая, плечо болело, и я не мог поднять правую руку. Помню, что мне очень хотелось лечь и никуда не идти, но я все же шел…

Нет, я вовсе не хотел умирать и тем более – оставаться в плену. С великим трудом преодолевая головокружение и тошноту, я шел, – значит, я был жив и мог еще действовать. Ох, как меня томила жажда! Во рту у меня спеклось, и все время, пока мои ноги шли, перед глазами колыхалась какая-то черная штора. Я был почти без сознания, но шел и думал: «Как только напьюсь и чуточку отдохну – убегу!»

На опушке рощи нас всех, попавших в плен, собрали и построили. Все это были бойцы соседней части. Из нашего полка я угадал только двух красноармейцев третьей роты. Большинство пленных было ранено. Немецкий лейтенант на плохом русском языке спросил, есть ли среди нас комиссары и командиры. Все молчали. Тогда он еще раз спросил: «Комиссары и офицеры идут два шага вперед». Никто из строя не вышел.

Лейтенант медленно прошел перед строем и отобрал человек шестнадцать, по виду похожих на евреев. У каждого он спрашивал: «Юде?» – и, не дожидаясь ответа, приказывал выходить из строя. Среди отобранных им были и евреи, и армяне, и просто русские, но смуглые лицом и черноволосые. Всех их отвели немного в сторону и расстреляли на наших глазах из автоматов. Потом нас наспех обыскали и отобрали бумажники и все, что было из личных вещей. Я никогда не носил партбилета в бумажнике, боялся потерять; он был у меня во внутреннем кармане брюк, и его при обыске не нашли. Все же человек – удивительное создание: я твердо знал, что жизнь моя – на волоске, что если меня не убьют при попытке к бегству, то все равно убьют по дороге, так как от сильной потери крови я едва ли мог бы идти наравне с остальными, но когда обыск кончился и партбилет остался при мне, – я так обрадовался, что даже про жажду забыл!

Нас построили в походную колонну и погнали на запад. По сторонам дороги шел довольно сильный конвой и ехало человек десять немецких мотоциклистов. Гнали нас быстрым шагом, и силы мои приходили к концу. Два раза я падал, вставал и шел потому, что знал, что, если пролежу лишнюю минуту и колонна пройдет, – меня пристрелят там же, на дороге. Так произошло с шедшим впереди меня сержантом. Он был ранен в ногу и с трудом шел, стоная, иногда даже вскрикивая от боли. Прошли с километр, и тут он громко сказал:

– Нет, не могу. Прощайте, товарищи! – и сел среди дороги.

Его пытались на ходу поднять, поставить на ноги, но он снова опускался на землю. Как во сне, помню его очень бледное молодое лицо, нахмуренные брови и мокрые от слез глаза… Колонна прошла. Он остался позади. Я оглянулся и увидел, как мотоциклист подъехал к нему вплотную, не слезая с седла, вынул из кобуры пистолет, приставил к уху сержанта и выстрелил. Пока дошли до речки, фашисты пристрелили еще нескольких отстававших красноармейцев.

И вот уже вижу речку, разрушенный мост и грузовую машину, застрявшую сбоку переезда, и тут падаю вниз лицом. Потерял ли я сознание? Нет, не потерял. Я лежал, протянувшись во весь рост, во рту у меня было полно пыли, я скрипел от ярости зубами, и песок хрустел у меня на зубах, но подняться я не мог. Мимо меня шагали мои товарищи. Один из них тихо сказал: «Вставай же, а то убьют!» Я стал пальцами раздирать себе рот, давить глаза, чтобы боль помогла мне подняться…

А колонна уже прошла, и я слышал, как шуршат колеса подъезжающего ко мне мотоцикла. И все-таки я встал! Не оглядываясь на мотоциклиста, качаясь как пьяный, я заставил себя догнать колонну и пристроился к задним рядам. Проходившие через речку немецкие танки и автомашины взмутили воду, но мы пили ее, эту коричневую теплую жижу, и она казалась нам слаще самой хорошей ключевой воды. Я намочил голову и плечо. Это меня очень освежило, и ко мне вернулись силы. Теперь-то я мог идти, в надежде, что не упаду и не останусь лежать на дороге…

Только отошли от речки, как по пути нам встретилась колонна средних немецких танков. Они двигались нам навстречу. Водитель головного танка, рассмотрев, что мы – пленные, дал полный газ и на всем ходу врезался в нашу колонну. Передние ряды были смяты и раздавлены гусеницами. Пешие конвойные и мотоциклисты с хохотом наблюдали эту картину, что-то орали высунувшимся из люков танкистам и размахивали руками. Потом снова построили нас и погнали сбоку дороги. Веселые люди, ничего не скажешь… (…)

Пришла зима. Мы разгребали снег, спали на мерзлой земле. Все меньше становилось нас в лагере… Наконец было объявлено, что через несколько дней нас отправят на работу. Все ожили. У каждого проснулась надежда, хоть слабенькая, но надежда, что, может быть, удастся бежать.

В эту ночь было тихо, но морозно. Перед рассветом мы услышали орудийный гул. Все вокруг меня зашевелилось. А когда гул повторился, вдруг кто-то громко сказал:

– Товарищи, наши наступают!

И тут произошло что-то невообразимое: весь лагерь поднялся на ноги, как по команде! Встали даже те, которые не поднимались по нескольку дней. Вокруг слышался горячий шепот и подавленные рыдания… Кто-то плакал рядом со мной по-женски, навзрыд… Я тоже… я тоже… – прерывающимся голосом быстро проговорил лейтенант Герасимов и умолк на минуту, но затем, овладев собой, продолжал уже спокойнее: – У меня тоже катились по щекам слезы и замерзали на ветру… Кто-то слабым голосом запел «Интернационал», мы подхватили тонкими, скрипучими голосами. Часовые открыли стрельбу по нас из пулеметов и автоматов, раздалась команда: «Лежать!» Я лежал, вдавив тело в снег, и плакал, как ребенок. Но это были слезы не только радости, но и гордости за наш народ. Фашисты могли убить нас, безоружных и обессилевших от голода, могли замучить, но сломить наш дух не могли, и никогда не сломят! Не на тех напали, это я прямо скажу.

Мне не удалось в эту ночь дослушать рассказ лейтенанта Герасимова. Его срочно вызвали в штаб части. Но через несколько дней мы снова встретились. В землянке пахло плесенью и сосновой смолью. Лейтенант сидел на скамье, согнувшись, положив на колени огромные кисти рук со скрещенными пальцами. Глядя на него, невольно я подумал, что это там, в лагере для военнопленных, он привык сидеть вот так, скрестив пальцы, часами молчать и тягостно, бесплодно думать…

– Вы спрашиваете, как мне удалось бежать? Сейчас расскажу. Вскоре после того, как услышали мы ночью орудийный гул, нас отправили на работу по строительству укреплений. Морозы сменились оттепелью. Шли дожди. Нас гнали на север от лагеря. Снова было то же, что и вначале: истощенные люди падали, их пристреливали и бросали на дороге…

Впрочем, одного унтер застрелил за то, что он на ходу взял с земли мерзлую картофелину. Мы шли через картофельное поле. Старшина, по фамилии Гончар, украинец по национальности, поднял эту проклятую картофелину и хотел спрятать ее. Унтер заметил. Ни слова не говоря, он подошел к Гончару и выстрелил ему в затылок. Колонну остановили, построили. «Все это – собственность германского государства, – сказал унтер, широко поводя вокруг рукой. – Всякий из вас, кто самовольно что-либо возьмет, будет убит».

В деревне, через которую мы проходили, женщины, увидев нас, стали бросать нам куски хлеба, печеный картофель. Кое-кто из наших успел поднять, остальным не удалось: конвой открыл стрельбу по окнам, а нам приказано было идти быстрее. Но ребятишки – бесстрашный народ, они выбегали за несколько кварталов вперед, прямо на дорогу клали хлеб, и мы подбирали его. Мне досталась большая вареная картофелина. Разделили ее пополам с соседом, съели с кожурой. В жизни я не ел более вкусного картофеля!

Укрепления строились в лесу. Немцы значительно усилили охрану, выдали нам лопаты. Нет, не строить им укрепления, а разрушать я хотел!

В этот же день перед вечером я решился: вылез из ямы, которую мы рыли, взял лопату в левую руку, подошел к охраннику… До этого я приметил, что остальные немцы находятся у рва и, кроме этого, какой наблюдал за нашей группой, поблизости никого из охраны не было.

– У меня сломалась лопата… вот посмотрите, – бормотал я, приближаясь к солдату. На какой-то миг мелькнула у меня мысль, что если не хватит сил и я не свалю его с первого удара, – я погиб. Часовой, видимо, что-то заметил в выражении моего лица. Он сделал движение плечом, снимая ремень автомата, и тогда я нанес удар лопатой ему по лицу. Я не мог ударить его по голове, на нем была каска. Силы у меня все же хватило, немец без крика запрокинулся навзничь.

В руках у меня автомат и три обоймы. Бегу! И тут-то оказалось, что бегать я не могу. Нет сил, и баста! Остановился, перевел дух и снова еле-еле потрусил рысцой. За оврагом лес был гуще, и я стремился туда. Уже не помню, сколько раз падал, вставал, снова падал… Но с каждой минутой уходил все дальше. Всхлипывая и задыхаясь от усталости, пробирался я по чаще на той стороне холма, когда далеко сзади застучали очереди автоматов и послышался крик. Теперь поймать меня было нелегко.

Приближались сумерки. Но если бы немцы сумели напасть на мой след и приблизиться, – только последний патрон я приберег бы для себя. Эта мысль меня ободрила, я пошел тише и осторожнее.

Ночевал в лесу. Какая-то деревня была от меня в полукилометре, но я побоялся идти туда, опасаясь нарваться на немцев.

На другой день меня подобрали партизаны. Недели две я отлеживался у них в землянке, окреп и набрался сил. Вначале они относились ко мне с некоторым подозрением, несмотря на то, что я достал из-под подкладки шинели кое-как зашитый мною в лагере партбилет и показал им. Потом, когда я стал принимать участие в их операциях, отношение ко мне сразу изменилось. Еще там открыл я счет убитым мною фашистам, тщательно веду его до сих пор, и цифра помаленьку подвигается к сотне.

В январе партизаны провели меня через линию фронта. Около месяца пролежал в госпитале. Удалили из плеча осколок мины, а добытый в лагерях ревматизм и все остальные недуги буду залечивать после войны. Из госпиталя отпустили меня домой на поправку. Пожил дома неделю, а больше не мог. Затосковал, и все тут! Как там ни говори, а мое место здесь до конца.

Прощались мы у входа в землянку. Задумчиво глядя на залитую ярким солнечным светом просеку, лейтенант Герасимов говорил:

– …И воевать научились по-настоящему, и ненавидеть, и любить. На таком оселке, как война, все чувства отлично оттачиваются. Казалось бы, любовь и ненависть никак нельзя поставить рядышком; знаете, как это говорится: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань», – а вот у нас они впряжены и здорово тянут! Тяжко я ненавижу фашистов за все, что они причинили моей Родине и мне лично, и в то же время всем сердцем люблю свой народ и не хочу, чтобы ему пришлось страдать под фашистским игом. Вот это-то и заставляет меня, да и всех нас, драться с таким ожесточением, именно эти два чувства, воплощенные в действие, и приведут к нам победу. И если любовь к Родине хранится у нас в сердцах и будет храниться до тех пор, пока эти сердца бьются, то ненависть всегда мы носим на кончиках штыков. Извините, если это замысловато сказано, но я так думаю, – закончил лейтенант Герасимов и впервые за время нашего знакомства улыбнулся простой и милой, ребяческой улыбкой.

А я впервые заметил, что у этого тридцатидвухлетнего лейтенанта, надломленного пережитыми лишениями, но все еще сильного и крепкого, как дуб, ослепительно белые от седины виски. И так чиста была эта добытая большими страданиями седина, что белая нитка паутины, прилипшая к пилотке лейтенанта, исчезала, коснувшись виска, и рассмотреть ее было невозможно, как я ни старался.

Ещё один хрестоматийный фронтовой рассказ принадлежит перу классика русской и советской литературы, «красного графа» и депутата Верховного Совета Алексея Толстого. Он тоже переиздавался бесчисленное количество раз, входил в школьные программы и инсценировки. Но в последние годы нового широкого обращения к патриотическому наследию в условиях военных действий и присоединения бывших украинских территорий, где требуются новые учебные программы, где библиотеки забиты националистической и псевдонаучной литературой, с особой силой вспыхнула битва вокруг гуманистического наследия, лучших образцов военной литературы. Вот ярчайший пример.

Русский характер! – для небольшого рассказа название слишком многозначительное. Что поделаешь, – мне именно и хочется поговорить с вами о русском характере.

Русский характер! Поди-ка опиши его… Рассказывать ли о героических подвигах? Но их столько, что растеряешься, который предпочесть. Вот меня и выручил один мой приятель небольшой историей из личной жизни. Как он бил немцев – я рассказывать не стану, хотя он и носит золотую звездочку и половина груди в орденах. Человек он простой, тихий, обыкновенный, – колхозник из приволжского села Саратовской области. Но среди других заметен сильным и соразмерным сложением и красотой. Бывало, заглядишься, когда он вылезает из башни танка, – бог войны! Спрыгивает с брони на землю, стаскивает шлем с влажных кудрей, вытирает ветошью чумазое лицо и непременно улыбнется от душевной приязни.

На войне, вертясь постоянно около смерти, люди делаются лучше, всякая чепуха с них слезает, как нездоровая кожа после солнечного ожога, и остается в человеке – ядро. Разумеется, – у одного оно покрепче, у другого послабже, но и те, у кого ядро с изъяном, тянутся, каждому хочется быть хорошим и верным товарищем. Но приятель мой, Егор Дремов, и до войны был строгого поведения, чрезвычайно уважал и любил мать, Марью Поликарповну, и отца своего, Егора Егоровича. «Отец мой – человек степенный, первое – он себя уважает. Ты, говорит, сынок, многое увидишь на свете, и за границей побываешь, но русским званием – гордись…»

У него была невеста из того же села на Волге. Про невест и про жен у нас говорят много, особенно если на фронте затишье, стужа, в землянке коптит огонек, трещит печурка и люди поужинали. Тут наплетут такое – уши развесишь. Начнут, например: «Что такое любовь?» Один скажет: «Любовь возникает на базе уважения…» Другой: «Ничего подобного, любовь – это привычка, человек любит не только жену, но отца с матерью и даже животных…» – «Тьфу, бестолковый! – скажет третий. – Любовь – это когда в тебе все кипит, человек ходит вроде как пьяный…» И так философствуют и час и другой, покуда старшина, вмешавшись, повелительным голосом не определит самую суть… Егор Дремов, должно быть стесняясь этих разговоров, только вскользь помянул мне о невесте, – очень, мол, хорошая девушка, и уже если сказала, что будет ждать, – дождется, хотя бы он вернулся на одной ноге…

Про военные подвиги он тоже не любил разглагольствовать: «О таких делах вспоминать неохота!» Нахмурится и закурит. Про боевые дела его танка мы узнавали со слов экипажа, в особенности удивлял слушателей водитель Чувилев:

– …Понимаешь, только мы развернулись, гляжу, из-за горушки вылезает… Кричу: «Товарищ лейтенант, тигра!» – «Вперед, – кричит, – полный газ!..» Я и давай по ельничку маскироваться – вправо, влево… Тигра стволом-то водит, как слепой, ударил – мимо… А товарищ лейтенант как даст ему в бок, – брызги! Как даст еще в башню, – он и хобот задрал… Как даст в третий, – у тигра изо всех щелей повалил дым, – пламя как рванется из него на сто метров вверх… Экипаж и полез через запасной люк… Ванька Лапшин из пулемета повел, – они и лежат, ногами дрыгаются… Нам, понимаешь, путь расчищен. Через пять минут влетаем в деревню. Тут я прямо обезживотел… Фашисты кто куда… А – грязно, понимаешь, – другой выскочит из сапогов и в одних носках – порск. Бегут все к сараю. Товарищ лейтенант дает мне команду: «А ну – двинь по сараю». Пушку мы отвернули, на полном газу я на сарай и наехал… Батюшки! По броне балки загрохотали, доски, кирпичи, фашисты, которые сидели под крышей… А я еще – и проутюжил, – остальные руки вверх – и Гитлер капут…

Так воевал лейтенант Егор Дремов, покуда не случилось с ним несчастье. Во время Курского побоища, когда немцы уже истекали кровью и дрогнули, его танк – на бугре, на пшеничном поле – был подбит снарядом, двое из экипажа тут же убиты, от второго снаряда танк загорелся. Водитель Чувилев, выскочивший через передний люк, опять взобрался на броню и успел вытащить лейтенанта, – он был без сознания, комбинезон на нем горел. Едва Чувилев оттащил лейтенанта, танк взорвался с такой силой, что башню отшвырнуло метров на пятьдесят. Чувилев кидал пригоршнями рыхлую землю на лицо лейтенанта, на голову, на одежду, чтобы сбить огонь. Потом пополз с ним от воронки к воронке на перевязочный пункт… «Я почему его тогда поволок? – рассказывал Чувилев. – Слышу, у него сердце стучит…»

Егор Дремов выжил и даже не потерял зрение, хотя лицо его было так обуглено, что местами виднелись кости. Восемь месяцев он пролежал в госпитале, ему делали одну за другой пластические операции, восстановили и нос, и губы, и веки, и уши. Через восемь месяцев, когда были сняты повязки, он взглянул на свое и теперь не на свое лицо. Медсестра, подавшая ему маленькое зеркальце, отвернулась и заплакала. Он тотчас ей вернул зеркальце.

– Бывает хуже, – сказал он, – с этим жить можно.

Но больше он не просил зеркальце у медсестры, только часто щупал свое лицо, будто привыкал к нему. Комиссия нашла его годным к нестроевой службе. Тогда он пошел к генералу и сказал: «Прошу вашего разрешения вернуться в полк». – «Но вы же инвалид», – сказал генерал. «Никак нет, я урод, но это делу не помешает, боеспособность восстановлю полностью». (То, что генерал во время разговора старался не глядеть на него, Егор Дремов отметил и только усмехнулся лиловыми, прямыми, как щель, губами.) Он получил двадцатидневный отпуск для полного восстановления здоровья и поехал домой к отцу с матерью. Это было как раз в марте этого года.

На станции он думал взять подводу, но пришлось идти пешком восемнадцать верст. Кругом еще лежали снега, было сыро, пустынно, студеный ветер отдувал полы его шинели, одинокой тоской насвистывал в ушах. В село он пришел, когда уже были сумерки. Вот и колодезь, высокий журавель покачивался и скрипел. Отсюда шестая изба – родительская. Он вдруг остановился, засунув руки в карманы. Покачал головой. Свернул наискосок к дому. Увязнув по колено в снегу, нагнувшись к окошечку, увидел мать, – при тусклом свете привернутой лампы, над столом, она собирала ужинать. Все в том же темном платке, тихая, неторопливая, добрая. Постарела, торчали худые плечи… «Ох, знать бы, – каждый бы день ей надо было писать о себе хоть два словечка…» Собрала на стол нехитрое – чашку с молоком, кусок хлеба, две ложки, солонку и задумалась, стоя перед столом, сложив худые руки под грудью… Егор Дремов, глядя в окошечко на мать, понял, что невозможно ее испугать, нельзя, чтобы у нее отчаянно задрожало старенькое лицо.

Ну, ладно! Он отворил калитку, вошел во дворик и на крыльце постучался. Мать откликнулась за дверью: «Кто там?» Он ответил: «Лейтенант, Герой Советского Союза Громов».

У него так заколотилось сердце – привалился плечом к притолоке. Нет, мать не узнала его голоса. Он и сам, будто в первый раз, услышал свой голос, изменившийся после всех операций, – хриплый, глухой, неясный.

– Батюшка, а чего тебе надо-то? – спросила она.

– Марье Поликарповне привез поклон от сына, старшего лейтенанта Дремова.

Тогда она отворила дверь и кинулась к нему, схватила за руки:

– Жив Егор-то мой? Здоров? Батюшка, да ты зайди в избу.

Егор Дремов сел на лавку у стола, на то самое место, где сидел, когда еще у него ноги не доставали до полу и мать, бывало, погладив его по кудрявой головке, говаривала: «Кушай, касатик». Он стал рассказывать про ее сына, про самого себя, – подробно, как он ест, пьет, не терпит нужды ни в чем, всегда здоров, весел, и – кратко о сражениях, где он участвовал со своим танком.

– Ты скажи – страшно на войне-то? – перебивала она, глядя ему в лицо темными, его не видящими глазами.

– Да, конечно, страшно, мамаша, однако – привычка.

Пришел отец, Егор Егорович, тоже сдавший за эти годы, – бородку у него как мукой осыпало. Поглядывая на гостя, потопал на пороге разбитыми валенками, не спеша размотал шарф, снял полушубок, подошел к столу, поздоровался за руку, – ах, знакомая была, широкая, справедливая родительская рука! Ничего не спрашивая, потому что и без того было понятно – зачем здесь гость в орденах, сел и тоже начал слушать, полуприкрыв глаза.

Чем дольше лейтенант Дремов сидел неузнаваемый и рассказывал о себе и не о себе, тем невозможнее было ему открыться, – встать, сказать: да признайте же вы меня, урода, мать, отец!.. Ему было и хорошо за родительским столом и обидно.

– Ну что ж, давайте ужинать, мать, собери чего-нибудь для гостя. – Егор Егорович открыл дверцу старенького шкапчика, где в уголку налево лежали рыболовные крючки в спичечной коробке, – они там и лежали, – и стоял чайник с отбитым носиком, он там и стоял, где пахло хлебными крошками и луковой шелухой. Егор Егорович достал склянку с вином, – всего на два стаканчика, вздохнул, что больше не достать.

Сели ужинать, как в прежние годы. И только за ужином старший лейтенант Дремов заметил, что мать особенно пристально следит за его рукой с ложкой. Он усмехнулся, мать подняла глаза, лицо ее болезненно задрожало.

Поговорили о том и о сем, какова будет весна и справится ли народ с севом, и о том, что этим летом надо ждать конца войны.

– Почему вы думаете, Егор Егорович, что этим летом надо ждать конца войны?

– Народ осерчал, – ответил Егор Егорович, – через смерть перешли, теперь его не остановишь, немцу капут.

Марья Поликарповна спросила:

– Вы не рассказали, когда ему дадут отпуск, – к нам съездить на побывку. Три года его не видали, чай взрослый стал, с усами ходит… Эдак – каждый день – около смерти, чай и голос у него стал грубый?

– Да вот приедет – может, и не узнаете, – сказал лейтенант.

Спать ему отвели на печке, где он помнил каждый кирпич, каждую щель в бревенчатой стене, каждый сучок в потолке. Пахло овчиной, хлебом – тем родным уютом, что не забывается и в смертный час. Мартовский ветер посвистывал над крышей. За перегородкой похрапывал отец. Мать ворочалась, вздыхала, не спала. Лейтенант лежал ничком, лицо в ладони: «Неужто так и не признала, – думал, – неужто не признала? Мама, мама…»

Наутро он проснулся от потрескивания дров, мать осторожно возилась у печи; на протянутой веревке висели его выстиранные портянки, у двери стояли вымытые сапоги.

– Ты блинки пшенные ешь? – спросила она.

Он не сразу ответил, слез с печи, надел гимнастерку, затянул пояс и – босой – сел на лавку.

– Скажите, у вас в селе проживает Катя Малышева, Андрея Степановича Малышева дочь?

– Она в прошлом году курсы окончила, у нас учительницей. А тебе ее повидать надо?

– Сынок ваш просил непременно ей передать поклон.

Мать послала за ней соседскую девочку. Лейтенант не успел и обуться, как прибежала Катя Малышева. Широкие серые глаза ее блестели, брови изумленно взлетали, на щеках радостный румянец. Когда откинула с головы на широкие плечи вязаный платок, лейтенант даже застонал про себя – поцеловать бы эти теплые светлые волосы!.. Только такой представлялась ему подруга, – свежа, нежна, весела, добра, красива так, что вот вошла, и вся изба стала золотая…

– Вы привезли поклон от Егора? (Он стоял спиной к свету и только нагнул голову, потому что говорить не мог.) А уж я его жду и день и ночь, так ему и скажите…

Она подошла близко к нему. Взглянула, и будто ее слегка ударили в грудь, откинулась, испугалась. Тогда он твердо решил уйти – сегодня же.

Мать напекла пшенных блинов с топленым молоком. Он опять рассказывал о лейтенанте Дремове, на этот раз о его воинских подвигах, – рассказывал жестоко и не поднимал глаз на Катю, чтобы не видеть на ее милом лице отражения своего уродства. Егор Егорович захлопотал было, чтобы достать колхозную лошадь, – но он ушел на станцию пешком, как пришел. Он был очень угнетен всем происшедшим, даже, останавливаясь, ударял ладонями себе в лицо, повторял сиплым голосом: «Как же быть-то теперь?»

Он вернулся в свой полк, стоявший в глубоком тылу на пополнении. Боевые товарищи встретили его такой искренней радостью, что у него отвалилось от души то, что не давало ни спать, ни есть, ни дышать. Решил так, – пускай мать подольше не знает о его несчастье. Что же касается Кати, – эту занозу он из сердца вырвет.

…Недели через две пришло от матери письмо:

«Здравствуй, сынок мой ненаглядный. Боюсь тебе и писать, не знаю, что и думать. Был у нас один человек от тебя, – человек очень хороший, только лицом дурной. Хотел пожить, да сразу собрался и уехал. С тех пор, сынок, не сплю ночи, – кажется мне, что приезжал ты. Егор Егорович бранит меня за это, – совсем, говорит, ты, старуха, свихнулась с ума: был бы он наш сын – разве бы он не открылся… Чего ему скрываться, если это был бы он, – таким лицом, как у этого, кто к нам приезжал, гордиться нужно. Уговорит меня Егор Егорович, а материнское сердце – все свое: он это, он был у нас!.. Человек этот спал на печи, я шинель его вынесла на двор – почистить, да припаду к ней, да заплачу, – он это, его это!.. Егорушка, напиши мне, Христа ради, надоумь ты меня, – что было? Или уж вправду – с ума я свихнулась…»

Егор Дремов показал это письмо мне, Ивану Судареву, и, рассказывая свою историю, вытер глаза рукавом. Я ему: «Вот, говорю, характеры столкнулись! Дурень ты, дурень, пиши скорее матери, проси у нее прощенья, не своди ее с ума… Очень ей нужен твой образ! Таким-то она тебя еще больше станет любить».

Он в тот же день написал письмо: «Дорогие мои родители, Марья Поликарповна и Егор Егорович, простите меня за невежество, действительно у вас был я, сын ваш…» И так далее, и так далее – на четырех страницах мелким почерком, он бы и на двадцати страницах написал – было бы можно.

Спустя некоторое время стоим мы с ним на полигоне, – прибегает солдат и – Егору Дремову: «Товарищ капитан, вас спрашивают…» Выражение у солдата такое, хотя он стоит по всей форме, будто человек собирается выпить. Мы пошли в поселок, подходим к избе, где мы с Дремовым жили. Вижу – он не в себе, – все покашливает… Думаю: «Танкист, танкист, а – нервы». Входим в избу, он – впереди меня, и я слышу:

«Мама, здравствуй, это я!..» И вижу – маленькая старушка припала к нему на грудь. Оглядываюсь, тут, оказывается, и другая женщина. Даю честное слово, есть где-нибудь еще красавицы, не одна же она такая, но лично я – не видал.

Он оторвал от себя мать, подходит к этой девушке, – а я уже поминал, что всем богатырским сложением это был бог войны, «Катя! – говорит он, – Катя, зачем вы приехали? Вы того обещали ждать, а не этого…»

Красивая Катя ему отвечает, – а я хотя ушел в сени, но слышу: «Егор, я с вами собралась жить навек. Я вас буду любить верно, очень буду любить… Не отсылайте меня…»

Да, вот они, русские характеры! Кажется, прост человек, а придет суровая беда, в большом или в малом, и поднимается в нем великая сила – человеческая красота.

К хрестоматийным произведениям советской литературы мы не могли публиковать объясняющие врезы или послесловия: никакого объема антологии не хватит. Но здесь тот случай, когда следует сделать исключение и показать, в какое литературно-информационное поле попадают проверенные временем произведения, как включаются они в идейную схватку, какие толкования и искажения претерпевают!

Есть такая поговорка: мол, природа отдыхает на отпрысках талантливых предков. Перестройка и постсоветская реальность породила целую плеяду внуков и внучек, которые не то что не обладают талантом предка, но впитали, удесятерили всё худшее по семейной линии и скатились до прямой подлости предательства.

Пропагандистская украинская программа «Фридом» на русском языке широко использует программы родственного «Радио Свобода», финансируемого до недавнего времени правительством США. Ночью я наткнулся на передачу, ведущая которой страшно озаботилась возвращением в школьную программу произведений советской классической литературы от «Молодой гвардии» Александра Фадеева до «Русского характера» Алексея Толстого. Показали и того ветерана в Сталинграде, который обратился к президенту Владимиру Путину с такой просьбой, и бумажечку в его руках с перечнем произведений. Поиздевались вообще, но решили накинуться конкретно на особо ненавистный рассказ – «Русский характер».

Вылез под видом чуть ли не действующего учителя бородатый проверенный специалист по советской и постсоветской литературе и культуре, по соцреализму Евгений Добренко – профессор сначала Шеффилдского университета (Великобритания), а теперь – кафедры русистики Венецианского университета – Ка Фоскари. Покорял Запад таким востребованным экспортным продуктом, как курсы по советской и постсоветской культуре. Недавно даже прилетал в Красноярск с кратким лекционным курсом, названным «Эстетика сталинизма», по приглашению фонда Прохорова, пока тот не отвалил в Израиль. Начал бубнить, экая, про пропагандистскую суть рассказа: «Вся литература во время войны – пропаганда. Знаете, как есть журналистика, а есть Владимир Соловьёв», – и прочую банальную муть.

Развели вокруг короткого рассказал целую полемику, хотя сам Толстой с этого начинает: «Русский характер! – для небольшого рассказа название слишком многозначительное. Что поделаешь, – мне именно и хочется поговорить с вами о русском характере». Ну и рассказывает трагическую историю про изуродованного солдата, не признавшегося дома даже матери и невесте, что это сын на побывку приехал… Прочтите, что дальше, кто не знает. А ведущая идёт на крайний приём: «Рассказ кончается, но писатель ещё концовку даёт, мораль: „Да, вот они, русские характеры! Кажется, прост человек, а придет суровая беда, в большом или в малом, и поднимается в нем великая сила – человеческая красота“».

И лепечет дальше: «Вот зададут школьникам сочинение, а чего тут анализировать? – автор всё объяснил». Да, объяснил, а школьник должен поверить авторскому посылу: «На войне, вертясь постоянно около смерти, люди делаются лучше, всякая чепуха с них слезает, как нездоровая кожа после солнечного ожога, и остается в человеке – ядро». И может быть, сумеет привести пример нынешнего проявления человеческого ядра и нравственной красоты хоть в мирной жизни, хоть на СВО.

Но ведущая не унимается, даёт несколько прочтений концовки – от пафосного голоса Николая Мордвинова до неумелого чтения неизвестным школьником, – и так пытается показать всю прямолинейность этого рассказа. Последний приговор – за родным внучком. И подключившийся Иван Толстой не подвёл: «Меня чуть не стошнило от этой фальши».

Внук исхлестал деда – Алексея Толстого.

А чего тут фальшивого? Можно сотни концовок или зачинов найти, которые, если их повторить несколько раз разными голосами, покажутся несуразными или банальными. Чего ж внук так охотно повёлся на приём ведущей? Да потому что сам такой, сам – типичный кадр «Радио Свобода». Родился внук писателя по отцу – Иван Никитич – в Ленинграде, окончил ЛГУ, работал экскурсоводом в Пушкинском заповеднике, учителем русского языка и литературы в ленинградской средней школе № 67, преподавал уже в СПбГУ, работал редактором в ставшем либеральным журнале «Звезда», а потом – всего лишь корректором, но зато в еженедельнике «Русская мысль» (Париж, 1990–1993), ну а потом внештатным сотрудником на «Радио Свобода». И конечно, тут же был пригрет российским ТВ, вёл, например, цикл «Исторические путешествия Ивана Толстого», телеканал «Культура» (автор и ведущий). Недавно издал книгу «Химеры и трагедия: Пять эссе об Алексее Толстом». СПб., 2021. Так что заработал на славном дедушке. Но решил и тут ударить «по химерам деда»: раз пять повторил, что рассказ придуманный, заказной, фальшивый и что вообще дед писал «от пуза», был описателем, а не мыслителем.

Снова ждут освободителей. Фото из архива А. Боброва.

Что это? Жажда славы любой ценой – засветиться хоть здесь, корысть (наверное, продолжают платить доллары Госдепа) или искаженная до безобразия родовая черта? Необъяснимо.

Но внушает оптимизм одно – сами тексты, которые продолжают жить и питать новые поколения историческими знаниями и энергией патриотизма.

В этот раздел включены хрестоматийные произведения как Великой Отечественной войны, так и совсем новые, горячие, посвящённые многострадальной земле Украины, снова терзаемой нацистами и Западом.

Поразительным откровением поделился либеральный литературовед, доцент НИУ ВШЭ, как положено, Кирилл Зубков: «Пропаганда не делает из людей идиотов – она изначально на них рассчитана (приписывается Бернарду Шоу). Ни одна пропаганда не в состоянии „убедить“ или „переубедить“ людей в чём-либо, если они сами этого не хотят. Печальный опыт советского агитпропа должен был чему-то научить: казалось бы, круглые сутки, из каждого утюга пропагандировали Павку Корчагина, а получилось в 1991 году… ну, то, что получилось.

И вот поэтому все разговоры о том, что „с украинцами недостаточно работали“ – разрешите считать художественным свистом в пользу бедных. Точнее, в пользу совсем небедных граждан, взыскующих дополнительных бюджетов на „работу“ (то есть на ту же самую пропаганду, если выражаться честнее). Если бы украинцы (в том числе этнически русские украинцы, с правильными черепами и фамилиями на – ов и – ин) сами не хотели бы резать москалей, никакая „работа“ бы их не переубедила».

Но почему-то бандеровские и штатовские пропагандисты за 5 млрд долларов на НКО и печеньки Виктории Нуланд многих убедили и переубедили. Штатовцы деньги впустую не тратят – это Россия дарила миллиарды долларов Украине за дешёвые газ и нефть с тупым девизом: «Куда они от трубы денутся?» Делись! Работала как раз пропаганда в форме исторических бредней, культурно-языкового насилия, гуманитарной агрессии. А насчёт Павки Корчагина – так как раз его-то в перестройку и при победе буржуазного строя и начали изгонять из школьных программ. А вот в Китае книга «Как закалялась сталь», переведённая и переизданная больше 80 раз, продолжает звать к созиданию и самоотверженности.

Да и на Украине его образ при советской власти плодотворно работал – пусть Зубков спросит у спикера Совета Федерации, бывшего комсомольского вожака Валентины Ивановны Матвиенко, которая училась как раз в Шепетовке, там, где вкалывал и сражался Павка Корчагин. Местные жители долго не давали разорить музей Николая Островского и его героя. Про годы войны и оккупации – что говорить…

Кстати, вместе с «Как закалялась сталь» были изгнаны из школьных программ «Повесть о настоящем человеке» (долго держалась) Бориса Полевого и, конечно, «Молодая гвардия» Александра Фадеева. Её и прежде за сталинизм и другие ошибки прессовали, но подвиг-то юных комсомольцев был безусловен и беспримерен! В этом ещё раз убеждаются все, приезжающие в Краснодон. Какую главу романа больше всего критиковали и ненавидели перестройщики и либералы, пришедшие к политической и гуманитарной власти? Безусловно, 47-ю, которая показывает, как верили в реальности комсомольским идеалам и лично товарищу Сталину молодогвардейцы, – это же писатель не из пальца высасывал для «пропаганды», а находил в дневниках, в документах (в том числе фашистских палачей), в бесхитростных воспоминаниях жителей по горячим следам.

Так что читайте – горит, плачет, сражается и поёт о лучшем будущем Украина.

Товарищ!

Очень хочется жить.

Жить, дышать, ходить по земле, видеть небо над головой.

Но не всякой жизнью хочу я жить, не на всякую жизнь согласен.

Вчера приполз к нам в окоп человек «с того берега» – ушел от немцев. Приполз на распухших ногах, на изодранных в кровь локтях. Увидев нас, своих, заплакал. Все жал руки, все обнять хотел. И лицо его прыгало, и губы прыгали тоже…

Мы отдали ему свой хлеб, свое сало и свой табак. И когда человек насытился и успокоился, он рассказал нам о фашистах: о насилиях, пытках, грабежах. И кровь закипала у бойцов, слушавших его, и жарко стучало сердце.

А я глядел на спину этого человека. Только на спину. Глядел не отрываясь. Страшнее всяких рассказов была эта спина.

Всего полтора месяца прожил этот человек под властью врага, а спина его согнулась. Словно хребет ему переломали. Словно все полтора месяца ходил он кланяясь, извиваясь, вздрагивая всей спиной в ожидании удара. Это была спина подневольного человека. Это была спина раба.

– Выпрямься! – хотелось закричать ему. – Эй, разверни плечи, товарищ! Ты среди своих.

Вот когда увидел я, с последней ясностью увидел, что несет мне фашизм: жизнь с переломленной, покоренной спиной.

Товарищ! Пять часов осталось до рассвета. Через пять часов я пойду в бой. Не за этот серенький холм, что впереди, буду я драться с врагом. Из-за большего идет драка. Решается: кто будет хозяином моей судьбы – я или он.

До сих пор и я, и ты, каждый был сам хозяином своей судьбы, Мы избрали себе труд по призванию, профессию по душе, подругу по сердцу. Свободные люди на свободной земле, мы смело глядели в завтра. Вся страна была нашей Родиной, в каждом доме товарищи. Любая профессия была почетна, труд был делом доблести и славы. Ты знал: каждая новая тонна угля, добытая тобой в шахте, принесет тебе славу, почет, награду. Каждый центнер хлеба, добытый тобой на колхозном поле, умножит твое богатство, богатство твоей семьи.

Но вот придет враг. Он станет хозяином твоей судьбы. Он растопчет твое сегодня и украдет твое завтра. Он будет властвовать над твоей жизнью, над твоим домом, над твоей семьей. Он может лишить тебя дома – и ты уйдешь, сгорбив спину, в дождь, в непогодь, из родного дома. Он может лишить тебя жизни – и ты, пристреленный где-нибудь у забора, так и застынешь в грязи, никем не похороненный. Он может и сохранить тебе жизнь, ему рабочий скот нужен, – и он сделает тебя рабом с переломанным, покорным хребтом. Ты добудешь центнер хлеба – он заберет его, тебя оставит голодным.

Ты вырубишь тонну угля – он заберет ее да еще обругает: «Русская свинья, ты работаешь плохо!» Ты всегда останешься для него русским Иваном, низшим существом, быдлом. Он заставит тебя забыть язык твоих отцов, язык, которым ты мыслил, мечтал, на котором признавался в любви невесте. Он заставит тебя выучиться немецкой речи и будет смеяться, слушая, как ты коверкаешь чужой язык.

Все мечты твои он растопчет, все надежды оплюет. Ты мечтал, что сынишка твой, выросши, станет ученым, инженером, славным человеком на земле, – но фашисту не нужны русские ученые, он своих сгноил в собачьих лагерях. Ему нужен тупой рабочий скот – и он погонит твоего сына в ярмо, разом лишив его и детства, и юности, и будущего.

Ты берег, лелеял свою красавицу дочку. Сколько раз, бывало, склонялся ты вместе с женой над беленькой кроваткой Маринки и мечтал о ее счастье. Но фашисту не нужны чистые русские девушки. В публичный дом, на потеху разнузданной солдатне, швырнет он твою гордость – Маринку, отличницу, красавицу…

Ты гордился своей женой. Первой девушкой была у нас на руднике Оксана! Тебе завидовали все. Но в рабстве люди не хорошеют, не молодеют. Быстро станет старухой твоя Оксана. Старухой с согбенной спиной.

Ты чтил своих дорогих стариков – отца и мать – они тебя выкормили. Страна помогла тебе устроить им почетную старость. Но фашисту не нужны старые русские люди. Они не имеют цены рабочего скота – и он не даст тебе для твоих стариков ни грамма из центнеров хлеба, добытых твоей же рукой…

Может быть, ты все это вынесешь, может, не сдохнешь, отупев, смиришься, будешь влачить слепую, голодную, безотрадную жизнь?

Я такой жизни не хочу! Нет, не хочу! Нет, лучше смерть, чем такая жизнь! Нет, лучше штык в глотку, чем ярмо на шею! Нет, лучше умереть героем, чем жить рабом!

Товарищ! Три часа осталось до рассвета. Судьба моя в моих руках. На острие штыка моя судьба, а с нею и судьба моей семьи, моей страны, моего народа.

Илья Эренбург начинал как поэт-символист и романтик. Вот отрывок из его стихотворения о Гражданской войне, написанного в Киеве в марте 1919 года. Даже не верится, что в том кошмаре можно разглядеть столько поэтичного…

Но внукам выпали ещё более страшные испытания, и сам поэт и прозаик Эренбург стал яростным, беспощадным публицистом, которого Гитлер объявил личным врагом.

На войне нужно уметь переносить горе. Горе питает сердце, как горючее – мотор. Горе разжигает ненависть. Гнусные чужеземцы захватили Киев. Это – горе каждого из нас. Это – горе всего советского народа.

Его звали «матерью русских городов». Он был колыбелью нашей культуры. Когда предки гитлеровцев еще бродили в лесах, кутаясь в звериные шкуры, по всему миру гремела слава Киева. В Киеве родились понятия права и справедливости. В Киеве расцвело изумительное искусство, славянская Эллада. Берлинские выскочки, самозванцы топчут сейчас древние камни. По городу Ярослава Мудрого шатаются пьяные эсэсовцы. В школах Киева стоят жеребцы-ефрейторы. В музеях Киева бесчинствуют погромщики Гитлера.

Киев был светлым и пышным – он издавна манил к себе голодных дикарей. Его много раз разоряли. Его жгли. Он воскресал из пепла. Давно забыты имена его случайных поработителей, но бессмертно имя Киева.

Здесь кровью были скреплены судьба России и судьба Украины: истоки одной реки, корни одного леса. И теперь горе украинского народа – горе всех советских людей. В избах Сибири и в саклях Кавказа женщины с тоской думают о городе-красавце.

Мы помним героев Киевского арсенала – это были первые бои за свободу. Бури революции освежили Киев. Я был там этой весной. Я не узнал родного города. На окраинах выросли новые кварталы. Липки стали одним цветущим садом. В университете дети пастухов сжимали циркуль и колбу – перед ними раскрывался мир, как раскрываются поля, когда смотришь вниз с крутого берега Днепра.

Немцы заняли Киев. Фото из архива А. Боброва.

Настанет день, и мы узнаем изумительную эпопею защитников Киева. Каждый камень будет памятником героям. Ополченцы сражались рядом с красноармейцами, и до последней минуты в немецкие танки летели гранаты, бутылки с горючим. Подступы города залиты вражеской кровью. В самом сердце Киева, на углу Крещатика и улицы Шевченко, гранаты впились в немецкую колонну. Настанет день, и мы узнаем, как много сделали для защиты родины защитники Киева. Мы скажем тогда: они потеряли сражение, но они помогли народу выиграть войну.

«Война и дети» – рассказ Аркадия Гайдара, о том, как мальчик Яков помогал лейтенанту Мартынову и Красной армии в борьбе с немцами-фашистами. В рассказе звучат русская и украинская речь, а мальчишка уже разбирается во вражеских самолётах и вооружении родной страны. После Победы в народной памяти останется не только подвиг взрослых красноармейцев, но и детей и подростков. Их вклад в борьбу с нацизмом тоже очень важен.

Тыловая железнодорожная станция на пути к фронту. Водонапорная башня. Два прямых старых тополя. Низкий кирпичный вокзал, опоясанный густыми акациями.

Воинский эшелон останавливается. К вагону с кошелками в руках подбегают двое поселковых ребятишек.

Лейтенант Мартынов спрашивает:

– Почем смородина?

Старший отвечает:

– С вас денег не берем, товарищ командир.

Мальчишка добросовестно наполняет стакан верхом, так что смородина сыплется на горячую пыль между шпал. Он опрокидывает стакан в подставленный котелок, задирает голову и, прислушиваясь к далекому гулу, объявляет:

– «Хенкель» гудит… Ух! Ух! Задохнулся. Вы не бойтесь, товарищ лейтенант, вон они наши пошли истребители. Здесь немцам по небу прохода нет.

Он подхватывает кошелку и мчится дальше. У вагона остается его белобрысый, босоногий братишка лет семи от роду. Он сосредоточенно прислушивается к далекому гуду зениток и серьезно объясняет:

– Ось! Там вона бухает…

Лейтенанта Мартынова это сообщение заинтересовывает. Он садится на пол у дверей и, свесив ноги наружу, поедая смородину, спрашивает:

– Гм! А что же, хлопец, на той войне люди делают?

– Стрыляют, – объясняет мальчишка, – берут ружье или пушку, наводют… и бах! И готово.

– Что готово?

– Вот чего! – с досадой восклицает мальчишка. – Наведут курок, нажмут, вот и смерть будет.

– Кому смерть – мне? – И Мартынов невозмутимо тычет пальцем себе в грудь.

– Да ни! – огорченно вскрикивает удивленный непонятливостью командира мальчишка. – Пришел якийсь-то злыдень, бомбы на хаты швыряет, на сараи. Вот там бабку убили, двух коров разорвало. О то чего, – насмешливо пристыдил он лейтенанта, – наган нацепил, а как воевать, не знает.

Лейтенант Мартынов сконфужен. Окружающие его командиры хохочут.

Паровоз дает гудок.

Мальчишка, тот, что разносил смородину, берет рассерженного братишку за руку и, шагая к тронувшимся вагонам, протяжно и снисходительно ему объясняет:

– Они знают! Они шутят! Это такой народ едет… веселый, отчаянный! Мне один командир за стакан смородины бумажку трехрублевую на ходу подал. Ну, я за вагоном бежал, бежал. Но все-таки бумажку в вагон сунул.

– Вот… – одобрительно кивает головой мальчишка. – Тебе что! А он там на войне пусть квасу или ситра купит.

– Вот дурной! – ускоряя шаг и держась вровень с вагоном, снисходительно говорит старший. – Разве на войне это пьют? Да не жмись ты мне к боку! Не крути головой! Это наш «И-16» – истребитель, а немецкий гудит тяжко, с передыхом. Война идет на второй месяц, а ты своих самолетов не знаешь.

Фронтовая полоса. Пропуская гурты колхозного скота, который уходит к спокойным пастбищам на восток, к перекрестку села, машина останавливается.

На ступеньку вскакивает хлопчик лет пятнадцати. Он чего-то просит. Скотина мычит, в клубах пыли щелкает длинный бич.

Тарахтит мотор, шофер отчаянно сигналит, отгоняя бестолковую скотину, которая не свернет до тех пор, пока не стукнется лбом о радиатор. Что мальчишке надо? Нам непонятно. Денег? Хлеба?

Потом вдруг оказывается:

– Дяденька, дайте два патрона.

– На что тебе патроны?

– А так… на память.

– На память патронов не дают.

Сую ему решетчатую оболочку от ручной гранаты и стреляную блестящую гильзу.

Губы мальчишки презрительно кривятся:

– Ну вот! Что с них толку?

– Ах, дорогой! Так тебе нужна такая память, с которой можно взять толку? Может быть, тебе дать вот эту зеленую бутылку или эту черную, яйцом, гранату? Может быть, тебе отцепить от тягача вот ту небольшую противотанковую пушку? Лезь в машину, не ври и говори все прямо.

И вот начинается рассказ, полный тайных недомолвок, уверток, хотя в общем нам уже все давно ясно.

Сурово сомкнулся вокруг густой лес, легли поперек дороги глубокие овраги, распластались по берегам реки топкие камышовые болота. Уходят отцы, дяди и старшие братья в партизаны. А он еще молод, но ловок, смел. Он знает все лощинки, последние тропинки на сорок километров в округе.

Боясь, что ему не поверят, он вытягивает из-за пазухи завернутый в клеенку комсомольский билет. И не будучи вправе рассказать что-либо больше, облизывая потрескавшиеся, запыленные губы, он ждет жадно и нетерпеливо.

Я смотрю ему в глаза. Я кладу ему в горячую руку обойму. Это – обойма от моей винтовки. Она записана на мне.

Я беру на себя ответ за то, что каждая выпущенная из этих пяти патронов пуля полетит точно в ту, куда надо, сторону.

– Как тебя зовут?

– Яков.

– Послушай, Яков, ну зачем тебе патроны, если у тебя нет винтовки? Что же ты, из пустой крынки стрелять будешь?

Грузовик трогается. Яков спрыгивает с подножки, он подскакивает и весело кричит что-то несуразное, бестолковое. Он смеется и загадочно грозит мне вдогонку пальцем. Потом, двинув кулаком по морде вертевшуюся около корову, он исчезает в клубах пыли.

Ой, нет! Этот паренек заложит обойму не в пустую крынку.

Дети! На десятки тысяч из них война обрушилась точно так же, как и на взрослых, уже хотя бы потому, что сброшенные над мирными городами фашистские бомбы имеют для всех одинаковую силу.

Остро, чаще острее, чем взрослые, подростки – мальчуганы, девочки – переживают события Великой Отечественной войны.

Они жадно, до последней точки, слушают сообщения Информбюро, запоминают все детали героических поступков, выписывают имена героев, их звания, их фамилии.

Они с беспредельным уважением провожают уходящие на фронт эшелоны, с безграничной любовью встречают прибывающих с фронта раненых.

Я видел наших детей в глубоком тылу, в тревожной прифронтовой полосе и даже на линии самого фронта. И повсюду я видел у них огромную жажду дела, работы и даже подвига.

Перед боем на берегу одной речки встретил я недавно парнишку.

Разыскивая пропавшую корову, чтобы сократить путь, он переплыл реку и неожиданно очутился в расположении немцев.

Спрятавшись в кустах, он сидел в трех шагах от фашистских командиров, которые долго разговаривали о чем-то, держа перед собой карту.

Он вернулся к нам и рассказал о том, что видел.

Я у него спросил:

– Погоди! Но ведь ты слышал, что говорили их начальники, это же для нас очень важно.

Паренек удивился:

– Так они же, товарищ командир, говорили по-немецки!

– Знаю, что не по-турецки. Ты сколько окончил классов? Девять? Так ты же должен был хоть что-нибудь понять из их разговора?

Он уныло и огорченно развел руками:

– Эх, товарищ командир! Кабы я про эту встречу знал раньше…

Пройдут годы. Вы станете взрослыми. И тогда в хороший час отдыха после большой и мирной работы вы будете с радостью вспоминать о том, что когда-то, в грозные дни для Родины, вы не болтались под ногами, не сидели сложа руки, а чем могли помогали своей стране в ее тяжелой и очень важной борьбе с человеко-ненавистным фашизмом.

Так и не мог составитель понять – кто переводчик? Сам Максим Рыльский, прекрасно владевший русским языком? Ведь и на украинском это стихотворение было напечатано…

После объяснения Олега с матерью ничто уже не противостояло его деятельности: весь дом был вовлечен в нее, родные были его помощниками, и мать была первой среди них. Никто не мог бы сказать, в каком тигле сердца сплавилось у этого шестнадцатилетнего юноши, что-то из самого ценного опыта старших поколений, незаметно почерпнутое из книг, из рассказов отчима, а особенно внушаемое ему теперь его непосредственным руководителем, Филиппом Петровичем Лютиковым, – как сплавилось это в его сердце с испытанным им и его товарищами собственным опытом первых поражений и первых осуществленных замыслов. Но по мере развертывания деятельности «Молодой гвардии» Олег обретал все большее влияние на своих товарищей и сам все больше сознавал это. Он был настолько общителен, жизнелюбив, непосредствен, что не только мысль о господстве над товарищами, но даже простое невнимание к ним, к их мнению и опыту были противны его душе. Но он все более сознавал, что успех или неуспех их деятельности во многом зависит от того, насколько он, Олег, среди всех своих друзей сможет все предусмотреть или ошибется. Он был всегда возбужденно-деятелен, всегда весел и в то же время аккуратен, расчетлив, требователен. Там, где дело касалось его одного, в нем еще сказывался мальчишка, – ему хотелось самому расклеивать листовки, жечь скирды, красть оружие и бить немцев из-за угла. Но он уже понимал выпавшую на его долю ответственность за все и за всех и смирял себя.

Он был связан дружбой с девушкой старше его, девушкой необыкновенной простоты, бесстрашной, молчаливой и романтичной, с этими тяжелыми темными завитками волос, спускавшимися на ее круглые сильные плечи, с красивыми, смуглыми до черноты руками и с этим выражением вызова, страсти, полета в раскрылии бровей над карими широкими глазами. Нина Иванцова угадывала каждый его взгляд, движение и – беспрекословно, бесстрашно, точно – выполняла любое его поручение.

Всегда занятые то листовками, то временными комсомольскими билетами, то планом какой-нибудь местности, они могли часами молчать друг возле друга не скучая. А если уж они говорили, они летели высоко над землей: все созданное величием человеческого духа и доступное детскому взору проносилось перед их воображением. А иногда им было так беспричинно весело вдвоем, что они только смеялись – Олег безудержно, по-мальчишески, потирая кончики пальцев, просто до слез, а она с девической, тихой, доверчивой веселостью, а то вдруг женственно, немного даже загадочно, будто таила что-то от него.

Однажды, сильно смущенный, он попросил у Нины разрешения прочесть ей стихи.

– Чьи, твои? – спросила она удивленно.

– Нет. Ты послушай… Он начал, еще больше заикаясь, но после первых строк вдруг овладел собой:

– Здесь я еще не все доделал, – сказал Олег, снова засмущавшись. – Здесь должно быть, как мы пойдем в армию вместе… Ты хотела бы?

– Это ты мне посвятил? Мне, да?.. – сказала она, обдавая его светом своих сияющих глаз. – Я сразу поняла, что это твои. Почему ты раньше не говорил, что пишешь?

– Я стеснялся, – сказал он с широкой улыбкой, довольный тем, что стихи ей понравились. – Я давно пишу. Но я никому не показываю. Я больше всего Вани стесняюсь. Ведь он, знаешь, как пишет! А я что… У меня, я чувствую, размер не выдержан, да и рифму я с трудом подбираю, – говорил он, счастливый признанием его стихов Ниной.

Да, так случилось, что в этот самый тяжелый период жизни Олег вошел в самую счастливую пору расцвета всех своих юношеских сил.

Шестого ноября, в канун Октябрьского праздника, днем, штаб «Молодой гвардии» собрался в полном составе на квартире Кошевого с участием связных – Вали Борц, Нины и Оли Иванцовых. Олег решил ознаменовать этот день торжественным принятием в комсомол Радика Юркина.

Радик Юркин уже не был тем мальчиком с тихими, кроткими глазами, который сказал Жоре Арутюнянцу: «Ведь я привык рано ложиться». После своего участия в казни Фомина Радик Юркин был включен в боевую группу Тюленина и участвовал в ночных нападениях на немецкие грузовые машины. Он довольно уверенно сидел на стуле у двери и прямо, не мигая, смотрел в окно напротив, через комнату, пока Олег произносил вступительную речь, а потом Тюленин давал характеристику ему, Радику. Иногда в нем пробуждалось любопытство, что же это за люди вершат его судьбу. И он переводил свой спокойный взгляд из-под длинных серых ресниц на членов штаба, сидевших вокруг большого обеденного стола, накрытого, как на званом обеде. Но две девушки – одна светлая, другая черная – сейчас же начинали так ласково улыбаться ему, и обе они были так хороши собой, что Радик вдруг чувствовал прилив необыкновенного смущения и отводил взгляд.

– Б-будут вопросы к товарищу Радику Юркину? – спросил Олег. Все молчали.

– Пусть биографию расскажет, – сказал Ваня Туркенич.

– Расскажи б-биографию.

Радик Юркин встал и, глядя в окно, звонким голосом, каким он отвечал урок в классе, сказал:

– Я родился в городе Краснодоне в тысяча девятьсот двадцать восьмом году. Учился в школе имени Горького… – На этом и кончалась биография Радика Юркина, но он сам чувствовал, что этого мало, и менее уверенно добавил: – А как немцы пришли, теперь уже не учусь…

Все опять помолчали.

– Общественных обязанностей не нес? – спросил Ваня Земнухов.

– Не нес, – с глубоким мальчишеским вздохом сказал Радик Юркин.

– Задачи комсомола знаешь? – снова спросил Ваня, уставившись в стол сквозь свои роговые очки.

– Задача комсомола – бить немецко-фашистских захватчиков, пока не останется ни одного, – очень четко сказал Радик Юркин.

– Что ж, я считаю, парень вполне политически грамотный, – сказал Туркенич.

– Конечно, принять! – сказала Любка, всем сердцем болевшая за то, чтобы все вышло хорошо у Радика Юркина.

– Принять, принять!.. – сказали и другие члены штаба.

– Кто за то, чтобы принять в члены комсомола товарища Радика Юркина? – с широкой улыбкой спросил Олег и сам поднял руку.

Все подняли руки.

– Ед-диногласно, – сказал Олег и встал. – Подойди сюда…

Радик слегка побледнел и подошел к столу меж раздвинувшимися, чтобы дать ему место, и серьезно смотревшими на него Туркеничем и Улей Громовой.

– Радик! – торжественно сказал Олег. – По поручению штаба вручаю тебе временный комсомольский билет. Храни его, как собственную честь. Членские взносы будешь уплачивать в своей пятерке. А когда вернется Красная Армия, райком комсомола обменяет тебе этот временный билет на постоянный…

Радик протянул тонкую загорелую руку и взял билет. Билет был того же размера, что и взаправдашный, сделан из плотной бумаги, на какой чертят планы и карты, сложен вдвое. На лицевой стороне вверху маленькими скачущими типографскими буквами было напечатано: «Смерть немецким оккупантам!» Немного ниже: «Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодежи». Еще ниже, немного покрупнее: «Временный комсомольский билет». На развороте билета слева написаны были фамилия, имя и отчество Радика, год его рождения; ниже – время вступления в комсомол: «6 ноября 1942 года», еще ниже – «Выдан комсомольской организацией „Молодая гвардия“ в г. Краснодоне. Секретарь: Кашук». На правой стороне билета были расчерчены графы для уплаты членских взносов.

– Я зашью его в курточку и буду всегда носить с собой, – сказал Радик чуть слышно и спрятал билет во внутренний карман курточки.

– Можешь идти, – сказал Олег.

Все поздравили Радика Юркина и пожали ему руку.

Радик вышел на Садовую. Дождя не было, но было очень ветрено и холодно. Близились сумерки. Этой ночью Радик должен был возглавить группу из трех ребят для проведения большого праздничного задания. Чувствуя у себя на груди билет, Радик с суровым и счастливым выражением лица пошел по улице домой. На спуске ко второму переезду, у здания районного исполкома, где помещалась теперь сельскохозяйственная комендатура, Радик, чуть подобрав нижнюю челюсть, раздвинул губы и издал пронзительный свист – просто так, чтобы немцы знали, что он существует на свете.

Этой ночью не только Радик Юркин, а почти вся организация участвовала в большом праздничном задании.

– Не забудьте: кто освободится, прямо ко мне! – говорил Олег. – Кроме первомайцев!

Первомайцы устраивали на квартире сестер Иванихиных октябрьскую вечеринку.

В комнате остались Олег, Туркенич, Ваня Земнухов и связные – Нина и Оля. Лицо Олега вдруг выразило волнение.

– Д-девушки, м-милые, п-пора, – сказал он, сильно заикаясь. Он подошел к двери в комнату Николая Николаевича и постучал. – Тетя Марина! П-пора…

Марина в пальто, повязывая на ходу платок, вышла из комнаты, за ней дядя Коля. Бабушка Вера и Елена Николаевна тоже вышли из своей комнаты. Марина, Оля и Нина, одевшись, вышли из дома – они должны были обеспечить охрану ближайших улиц.

Опасная это была дерзость: пойти на это в такой час, когда в домах не спали и люди еще ходили по улицам, но разве можно было упустить это?!

Сумерки сгустились. Бабушка Вера опустила затемнение и зажгла коптилку. Олег вышел во двор к Марине. Она отделилась от стены дома.

– Нема никого.

Дядя Коля высунулся из форточки и, оглядевшись, протянул Олегу конец провода. Олег прицепил его к шесту и повесил шест на провод возле самого столба, так, что и шест и столб слились в темноте.

Олег, Туркенич и Ваня Земнухов сидели в комнате дяди Коли, у письменного стола, держа наготове карандаши. Бабушка Вера, прямая, с непроницаемым выражением, и Елена Николаевна, подавшись вперед, с наивным и немного испуганным выражением лица, сидели поодаль на кровати, обратив глаза к аппарату.

Только дядя Коля с его спокойными, точными руками мог так сразу, бесшумно включиться в нужную волну.

Они включились прямо в овации. Разряды в воздухе не давали расслышать голос, который говорил:

– Товарищи! Сегодня мы празднуем двадцатипятилетие победы Советской революции в нашей стране. Прошло двадцать пять лет с того времени, как установился у нас Советский строй. Мы стоим на пороге следующего, двадцать шестого года существования Советского строя…

Туркенич с лицом спокойным и серьезным и Ваня, приблизив очки почти к самой тетрадке, быстро записывали. Записывать не трудно было: Сталин говорил не торопясь. Иногда он смолкал на некоторое время, и слышно было, как он наливает в стакан воду, ставит стакан на место. Все же первое время все их душевные силы уходили на то, чтобы ничего не упустить. Потом они приспособились к ритму речи, и тогда сознание необыкновенности, почти невозможности того, в чем они участвуют, овладело каждым из них.

Тот, кто не сидел при свете коптилки в нетопленой комнатке или в блиндаже, когда не только бушует на дворе осенняя стужа, – когда человек унижен, растоптан, нищ, – кто не ловил окоченевшей рукой у потайного радио свободную волну своей родины, тот никогда не поймет, с каким чувством слушали они эту речь из самой Москвы.

– …людоед Гитлер говорит: «Мы уничтожим Россию, чтобы она больше никогда не смогла подняться». Кажется, ясно, хотя и глуповато.

Смех в большом зале, донесшийся сюда, мгновенно вызвал улыбки на их лицах, бабушка Вера даже прикрыла рот рукою.

– У нас нет такой задачи, чтобы уничтожить Германию, ибо невозможно уничтожить Германию, как невозможно уничтожить Россию. Но уничтожить гитлеровское государство – можно и должно… Наша первая задача в том именно и состоит, чтобы уничтожить гитлеровское государство и его вдохновителей.

Буря аплодисментов вызвала потребность выразить и себя в шумном движении, но они не могли этого сделать и только переглядывались. Все, что неосознанно жило в патриотическом чувстве этих людей, от шестнадцатилетнего мальчика до старой женщины, – все это возвращалось к ним теперь, облеченное в простую, прямую правду фактов и цифр.

Это они, простые люди, на долю которых выпали такие немыслимые страдания и мучения, говорили сейчас всему миру:

– Гитлеровские мерзавцы… насилуют и убивают гражданское население оккупированных территорий нашей страны, мужчин и женщин, детей и стариков, наших братьев и сестер… Только низкие люди и подлецы, лишенные чести и павшие до состояния животных, могут позволить себе такие безобразия в отношении невинных, безоружных людей… Мы знаем виновников этих безобразий, строителей «нового порядка в Европе», всех этих новоиспеченных генерал-губернаторов и просто губернаторов, комендантов и подкомендантов. Их имена известны десяткам тысяч замученных людей. Пусть знают эти палачи, что им не уйти от ответственности за свои преступления и не миновать карающей руки замученных народов…

Это говорила их надежда и месть…

Дыхание огромного мира, окружающего их маленький городок, затоптанный в грязи сапогами вражеских солдат, мощное содрогание родной земли, биение ночной Москвы врывались в комнату и наполняли их сердца счастьем сознания своей принадлежности к этому миру…

Шум оваций покрывал каждую здравицу речи.

– Нашим партизанам и партизанкам – слава!

– Вы слышали!.. – воскликнул Олег, глядя на всех блестящими, счастливыми глазами.

Дядя Коля выключил радио, и вдруг наступила страшная тишина. Только что это было, и вот уже нет ничего… Позванивает форточка. Осенний ветер свистит за окном. Они сидят одни в полутемной комнатке, и сотни километров горя отделяют их от мира, который только что прошумел…

В центре Краснодона, который при изучении романа Фадеева «Молодая гвардия» в школе и после просмотра повторяемого к любой годовщине классического фильма Сергея Герасимова, был известен каждому гражданину Советского Союза, рядом с музеем красуется ныне гордый стенд: «Краснодон – колыбель патриотизма».

Думаю, слоган не совсем точный – и малая родина, и любое поле ратной славы – колыбель святого чувства. Но город «Молодой гвардии» можно смело назвать незыблемым оплотом патриотизма, над которым оказалось не властным ни крах державы, ни смутное время, ни мрачное господство бандеровской Украины, ни то, что сегодня зачастую изливается в информационно-культурном пространстве, включая, кстати, многосерийный фильм Сергея Урсуляка, который женщины выдающегося музея героев-краснодонцев смотреть не могут от возмущения. Ещё они удивляются, что режиссёр с группой в музее, где экспозиция просто потрясает, так и не побывал, не посмотрел на фото и вещи героев, чтобы хрупкий Сергей Тюленин не выглядел лысым громилой, например.

Именно в этом центре Памяти делегация Союза писателей России дала старт молодёжному проекту президентского гранта «Проводники культуры». Как подчеркнул глава СП Николай Иванов: «Это первый грант подобной серии, который целенаправленно указывает новые территории и презентация которого проходит на освобожденных просторах. И тут мы – снова первые из творческих союзов в таком патриотическом начинании. Хорошо, что делает это именно молодое поколение»…

Будем надеяться, что первые проблески внимания со стороны власти принесут плоды!

Дорога, история и суровая действительность разрешают пустые домыслы и споры. После моей статьи в «Российском писателе» «О русскости и родном» разгорелась целая дискуссия, переходящая порой в свару, где литераторы путали понятия «этнос, народность, нация, русская цивилизация», а некоторые обвиняли меня в том, что я в многонациональной стране лишаю кого-то права считать себя сыном другого народа. И всё из-за вполне понятной фразы: «По-моему, русский – тот, кто ощущает себя родным России. Да, прежде всего через язык, общую историю и личную судьбу». Один постоянный автор комментариев начал пенять: «И как относятся к вашим речам национальные литераторы, входящие в Союз писателей страны? Конечно, недоумевают и обижаются… У вас ведь русскими, пусть и в каком-то странном вашем „контексте“, становятся все, даже воевавшие за страну другие народы. И только потому, что так сказал во время войны командир, назвавший из своих начальнических побуждений всех воевавших за СССР – русскими. Красиво, но неправда».

Нет, доскональная правда! Именно её мы ощутили и головой, и сердцем, и всем телом на ветру луганских просторов, где взрастал в семье лекаря-датчанина и матери с немецкими корнями (знала шесть языков) Владимир Даль, который владел двенадцатью языками, но в совершенстве – живым великорусским. Он вообще считал, что кровь ничего не решает: «Кто на каком языке думает…» Я сегодня не столь категоричен, напротив, считаю, что кровь и гены имеют огромное значение (убедился даже в столице – на примере некоторых украинцев – вроде бы благополучных москвичей), но вернёмся к теме – к войне, к командирам.

После границы за Новошахтинском трасса повела до поворота на Дьяково. У развилки продавали с прицепа аккуратные арбузы и дыни-«ромашки». Спросил: «Местные?» – «А как же! – вон с хутора Бобриково». Хотели подарить однофамильцу, но разбитая дорога повела нас дальше. Сопровождающая сказала: «Здесь покрытие не было рассчитано на такую военную технику, которая с 22-го года пошла». Многое чего не было рассчитано, даже в государственном устройстве!

Да, за Дьяково линия фронта через 80 лет проходила по той же самой господствующей высоте, где стоял насмерть политрук, снайпер и поэт Хусен Андрухаев. Этот офицер, талантливый поэт и журналист, родился в крестьянской адыгейской семье – в райцентре Хакуринохабль Большинство коренного населения составляли абадзехи, говорящие на особом наречии адыгейского языка. То есть Хусен был сыном самобытнейшего народа, но при этом рос на русской литературе, учился в советской школе. Первое стихотворение опубликовал в 14 лет о речке детства. Кстати, именно в его родном Хакуринохабле была провозглашена советская власть в Адыгее, и из этого культурного центра даже хотели сделать столицу республики.

После школы Андрухаев поступил в педтехникум, который потом оканчивал и старейшина адыгейской литературы – Исхак Машбаш, выпускал рукописный журнал «Первый шаг», где публиковались начинающие авторы. И тогда денег на книжки молодых не хватало. Но поэты проводили литературные вечера в адыгейских аулах, собирали жемчужины устного народного творчества. Кстати, они записали в аулах 20 песен о Ленине, обработали их и в 1937 году выпустили в Адыгейском книжном издательстве сборник адыгейских песен об Ильиче.

В 1935 году Андрухаев в 15 лет принял участие в совещании молодых писателей в Ростове-на-Дону. Вон ещё когда начали о смене заботиться! Он вслух восторгался: «Это же очень здорово! Мы, адыги, имеем своих писателей, свою литературу! А давно ли, всего лишь двадцать лет назад, адыгейский народ не имел своей письменности, а грамотных было только 4 % населения. Не зря в Адыгее говорят, что до Советской власти жизнь адыгейского народа была подобна дню без солнца и реке без воды». В июне 1939 года как одному из лучших выпускников училища, имевшему литературные наклонности, обком партии доверил должность литературного сотрудника газеты «Социалистическая Адыгея», выходящей на адыгейском языке.

Понимаете, он стоял у истоков родной литературы и журналистики, но рос советским и русским патриотом, что и сыграло решающую роль в судьбе и подвиге этого великого поколения. Свой порыв выразил в стихотворении «Иду в Армию», опубликованном незадолго до поступления в Сталинградское военно-политическое училище. Окончив полный курс и получив офицерское звание, он был назначен на должность младшего политрука роты 733-го стрелкового полка 136-й стрелковой дивизии. В первом сражении Андрухаев отличился как снайпер, поразив из винтовки свыше 20 фрицев, и стал героем листовки, чтобы в 20 лет передавать опыт.

В ноябре 1941 года возле села Дьяково стрелковый полк Андрухаева принял на себя основной удар танковой дивизии Клейста – противник бросил на наши позиции свыше сотни танков, сопровождаемых мотопехотой. В том жестоком сражении был убит командир роты, и политрук взял командование на себя. Андрухаев повел бойцов в контратаку, был ранен в щеку, но решил прикрывать отход своих солдат. Немцы наседали, зная, что офицер остался один, кричали: «Рус, сдавайся!», на что раненый Хусен Андрухаев, отстреливаясь, отвечал: «Русские не сдаются!» Когда кончились патроны, политрук взял противотанковые гранаты и подорвал себя вместе с фашистами. Об этом рассказал потрясённый пленный немец, участвовавший в бою за высоту. Боевые товарищи, посмотрев документы погибшего Андрухаева, очень удивились, что фразу о несдающихся русских произнес адыгеец. Родилась легенда (или быль?), что, когда шла подготовка документов о присвоении посмертно Хусену Андрухаеву звания Героя Советского Союза, Сталину рассказали о последних словах отважного политрука. Верховный главнокомандующий, который одну из речей начал к удивлению собравшихся так: «Мы, славяне…», эту фразу оценил и приказал политработникам чаще использовать её в понятных сплачивающих целях.

Любая публикация этой истории в СМИ и Сети вызывает яростные и пустые споры: мол, лозунг «Русские не сдаются» появился гораздо раньше, при той же героической обороне крепости Осовец (она же «Атака мертвецов») во время Первой мировой войны. А кто-то вспоминает Крымскую войну и даже более ранние примеры: дескать, фразу «Русская гвардия не сдается!» выкрикнул на Сенатской площади прибывшему к восставшим парламентеру штабс-капитан князь Щепин-Ростовский, когда Милорадович предложил сдаться на милость императора Николая… Странный пример: им же не врагу предлагали сдаться, а царю-батюшке, которому они присягали.

Но об Андрухаеве твёрдо сказал Верховный, и героический поступок с крылатой фразой описала газета «Правда» на всю страну. Так ведь на огромной войне и бывает: фокусируется внимание не на каждом подвиге: Вражескую амбразуру первым закрыл не Саша Матросов в феврале 1943 года в бою у деревни Чернушки Псковской области. Просто в это время в подразделении, где служил Матросов, находился корреспондент газеты «Красная звезда». Он-то и написал по горячим следам ставший широко известным очерк об этом подвиге, о пробитом пулей комсомольском билете. Сталин, прочитав очерк, произнёс свою историческую фразу: «Вот как надо воевать! Равнение на Александра Матросова!» С тех пор весь мир и знает о Матросове, хотя до него уже 106 человек совершили аналогичный подвиг. И не всем погибшим присвоили Героя.

Герой Советского Союза Хусен Андрухаев. Фото Е. Михно.

А вот Андрухаеву присвоили высокое звание в 21 год, как и моему старшему брату Николаю Боброву. Они, адыг и русский, как сказал я под мёртвым деревом у памятного знака, принадлежали к одному великому поколению, которое внесло огромный вклад в Победу, которое пронзительнее всего и написало про войну – в прозе, стихах и песнях! Потому-то так уместно прозвучала над зарастающими украинскими траншеями песня на стихи луганчанина Михаила Матусовского, спетая под гитару прозаиком Юрием Луниным и всеми писателями, – «На безымянной высоте».

Кстати, местный ополченец под песню рассказал мне, что, когда была взята высота, они удивились, что мемориал в самом центре обороны с окапыванием и контратаками был украми не повреждён.

А потом делегация поехала на могилу Хусена, чтобы высыпать под памятник по горсточке земли из-под крыльца родного дома Героя. Мы обнялись с единомышленниками из Адыгеи, которых привёз недавно избранный председатель Совета старейшин Аскарбий Аджигириев. Жалко, что поэтов не было, что не прозвучали стихи на адыгейском языке! Мы передали книги библиотеке в скромном ДК, где висит стенд, посвящённый погибшим односельчанам станицы, которая была на самой передовой. Повреждённый снарядами храм уже отреставрирован и сияет куполами – время браться за объективы культуры, чтобы нести Память, Слово и Песню дальше сквозь время и ветер многострадальной Русской равнины.

Вот и ответ на пустые споры…

Когда уезжаешь в Донбасс, близкие волнуются, а то и отговаривают ехать: «Опасно же!», когда возвращаешься – прежде всего спрашивают: «Стреляют, прилетает?» Да, про поражённый автобус в Лисичанске с жертвами все СМИ сообщили, а вот перед нашим приездом было выпущено двенадцать ракет по заводу за автовокзалом Луганска, четыре только сбили, а восемь ударили по частному сектору. Слава богу, обошлось без жертв – ну, и трубить особенно нечего. Спрашивал у местных: «А сколько от вас до линии фронта?» В ответ: «А кто её сегодня определит, линию фронта? – она до Курской области и Сейма дошла».

Трагизм ещё усиливается, как ни парадоксально, самой внешне мирной обстановкой: прямая улица Оборонная, новые здания, гостиница, кафе, магазин «Шпар» – всё, как в других миллионниках (Луганск стремительно разрастается), но вдруг прямо в комфорт мегаполиса бьёт американский «Хаймерс», как в модерновый ТЦ Донецка, и всё возвращается на круги ада. Дичайший контраст и проклятье судьбы, которое не возможно развеять, отодвинуть хотя бы, как огненную линию соприкосновения.

А вообще, конечно, перемены разительные. Главное, русские люди этих земель бывшего Войска Донского, а потом советского Шахтёрского края вернулись в Русский мир, как ни стараются некоторые сегодня, включая литераторов, выдать казаков чуть ли не за особый народ. Спрашиваю Елену Викторовну – потрясающего экскурсовода музея «Молодой гвардии»:

– А что же сегодня делают учителя украинского языка и литературы?

– Прошли переподготовку, преподают русский язык и литературу. И прекрасно себя чувствуют.

– А какие ещё перемены?

– Радуемся в отличие от вас, москвичей, каждой траншее и строительной яме: значит, канализацию меняют – ведь со времен советской власти Украина ничего не делала, всё прогнило. Ещё страшно подорожали квартиры даже в маленьком Краснодоне: кто воюет – много получает. Ещё появились пробки и аварии на новеньких дорогах: и скорости выросли, и очень много женщин за рулём – мужики-то воюют, жёнам авто покупают…

Но, конечно, и на новые проблемы жалуются: появились, например, мигранты: «Вы их прижали – к нам перебрались». Выросли цены – сравнялись с московскими, по моим беглым наблюдениям. Но не в том состояла цель нашей стремительной и нелёгкой поездки, чтобы вникать только в благие или пугающие перемены. На встрече с луганскими писателями в Молодёжной библиотеке её обозначил руководитель – Николай Иванов: дать старт молодёжному проекту «Проводники культуры», который должен найти и запечатлеть героев нашего времени, ну и конечно – встретиться с коллегами, сверить пульс нашего сообщества в трагический период истории. Как ни удивительно, многое во властных структурах, а значит, и повсеместно поражает замшелостью и полным несоответствием вызовам времени.

Вспомнили про новую Национальную премию «Слово», которая должна расширить горизонты литературы, потеснить засилье одних и тех же авторов и лауреатов от «Большой книги» до «Ясной поляны», из числа которых аж одиннадцать награждённых оказались иноагентами и релокантами-эмигрантами. При этих словах прошелестел вздох по рядам. Трудно литераторам, верящим в матушку-Россию, воспринимать подобное. Рядом со мной сидели две Светланы – поэтесса и бард Каневская написала повесть по бесхитростным воспоминаниям очевидцев страшных событий с парадоксальным названием «Полюбить войну», а прозаик и драматург Светлана Тишкина и вовсе недавно ездила на опознание сыночка, который числился пропавшим без вести, но был откопан в блиндаже. И она через боль написала: «Дорогие друзья, мой сын Сергий (позывные Охотник и Птица) отныне не без вести пропавший. Его нашли в окопах, в блиндаже на своем боевом посту через 5 месяцев после смерти…» Ленинградская поэтесса Любовь Сердечная – автор поэмы «Молодая гвардия», которая приехала поддержать подругу, выдохнула:

Душа Сергия-Птицы до сих пор парит над родными просторами, над Северским Донцом, над прибрежным заминированным лесом, куда нельзя ходить за грибами, и восстановленным памятником князю Игорю, над бывшей линией разграничения, где остались укреплённые позиции вагнеровцев у взорванного моста (помните кадры телерепортажей с лестницами, по которым карабкаются пенсионеры за своей пенсией на украинской стороне?). Все эти люди, включая литераторов, делали что могли каждый на своем боевом рубеже, им просто трудно сегодня поверить, что все патриотические издательские проекты надо готовить и выпускать на свои деньги, когда столько разворовывается, когда в Минцифре РФ есть пресловутый департамент книгоиздания с весомой сметой и непонятной деятельностью В. Григорьева. Ау!

Вот и в Краснодоне на встрече в музее выступили члены СП России Людмила Гонтарева и Александр Сигида, они рассказали о работе литературного фестиваля «Муза Новороссии» и о только что напечатанной на свои средства книге «Очевидцы и участники», которая в сентябре будет презентована в Шолоховском зале нашего союза. Сборник украсили стихи Александра Сигиды-младшего, который пошёл по литературным стопам отца, но сейчас присылает свои творения с передовой. Отец с гордостью, но и горечью говорит: «Вы представляете, полгода с пенсии откладывал, чтобы издать стихи воюющего сына?» Трудно представить! Ну, неужели под все речи о патриотизме с высоких трибун мы не можем создать федеральную издательскую программу с конкурсным отбором лучших произведений тех же присоединённых территорий? Ведь президент Путин перед своим избранием твёрдо пообещал избирательному штабу такую действенную поддержку. Правительство и министр Максуд Шадаев, которому зачем-то поручили курировать литературу, это слышали?

В составе нашей делегации был луганчанин, редактор журнала «Северский Донец» Владимир Казмин-Прокопенко, который мог и маршрут рациональный построить, и рассказать, что было в Краснодоне и Ровеньках до развала Союза, до воцарения бандеровской идеологии, до войны и освобождения в ходе СВО. Признаюсь, ЧТО больше всего потрясает с высоты прожитых писательских лет и сердечного опыта деда: юных несгибаемых патриотов выдали, предали и зверски пытали – «свои»! Да, фашистские оккупанты тоже были жестоки и по-европейски неумолимы – отдали, например, приказ закопать живьём (!) в парке 32 коммунистов и сопротивленцев, включая женщин, но самую подлую и кровавую работу выполняли земляки.

Вдумайтесь: перед войной в Краснодоне проживало всего 23 тысячи жителей, при приближении фронта многие эвакуировались. И вот из двадцати тысяч советского населения с ничтожной долей ребят комсомольского возраста нашлось 120 человек несгибаемых борцов, из которых 71 человек принял мученическую смерть, но не дрогнул под пытками, хотя самому младшему было всего 14 лет. Но как раз стали полицаями и палачами примерно те же 120 человек, а 70 из них были кончеными негодяями и нелюдями, которые выжигали звезды, выкалывали глаза, сбрасывали живыми в шурф. К чему эти, казалось бы, голые сопоставимые цифры? К тому, что в одном рабочем городе, в одно время, трудное и созидательное, жили и действовали люди разного мировоззрения, склада характера и жизненного наследия.

Уж казалось бы, такая идеологическая работа проводилась, такое поколение взрастили, ставшее стержнем Победы, а сколько гадов и затаившихся врагов было рядом? Целых 23 года прошло от легендарного сраженья с войсками Деникина на Оборонной в Луганске, с безоговорочной победы красных, поддержанных народом, а после освобождения Краснодона 14 февраля 1943 года, опрашивая жителей, следователи установили, что в допросах принимали участие около 70 человек местных предателей. То есть часть этих людей знала ребят с самого детства. Тот же сотрудник Краснодонской шахты Иван Мельников сам пришёл в полицию. Стал надзирателем тюрьмы, где содержали ребят. Принимал активное участие в допросах и нечеловеческих истязаниях молодогвардейцев, многих из которых знал лично. Потом бежал, его выручили заранее подготовленные документы. Он попал в расположение Красной армии уже советским солдатом, военнопленным. Его зачислили в ряды армии, с которой он победоносно дошел до Берлина. Более того, был награжден медалью «За отвагу». Представляясь заслуженным ветераном, он осел в Одесской области, работал в колхозе. Тоже ходил по школам и рассказывал детям о своих подвигах. Жительница Краснодона опознала его на рынке в Одессе, он сначала получил просто срок, потом на повторном суде был приговорен к высшей мере. Во время следствия и суда прикидывался темным человеком, который вообще не понимал, дескать, что к чему, и просто выполнял приказы. Знакомая песня и сегодня – полно таких в жизни и в социальных сетях.

Краснодон. Шахта № 5. Фото А. Боброва.

Наконец главный палач – Василий Соликовский. В годы Гражданской войны он служил у Петлюры. Скрыв сей факт, сумел пробиться на мелкие руководящие должности. С началом войны подался сразу к немцам, которые позже назначили его начальником Краснодонской полиции. Соликовский был человеком, которого местные жители боялись больше всех. Только официально удалось доказать его причастность к исчезновению 394 жителей Краснодона. Более того, с разрешения немцев он забирал себе большую часть имущества мирного населения. Бежал вместе с фашистами и добрался аж до Италии. После войны переехал в Австрию, сменил фамилию и поселился в американской зоне оккупации. В 1967 году перебрался в США, оттуда в Бразилию, где и доживал остаток дней. Американцы, зная о прошлом Соликовского, так и не выдали его СССР.

Немцы именно ему поручили при приближении Красной армии убрать истерзанных молодогвардейцев. Он нашёл шахту, заброшенную аж с 1916 года, рядом обнаружил шахтную баню, из которой сделал каземат, и ещё четыре дня издевался над обессиленными героями. Когда молодогвардейцев стали подводить к шурфу 50-метровой шахты, Владимир Жданов схватил Соликовского и с криком: «Хоть один паразит пойдет с нами!» стал тащить его к краю бездны. «Еще несколько секунд, и они оба упали бы в колодец. Но подоспел Захаров и выстрелил в голову этому парню», – свидетельствовал на судебном заседании еще один палач Давиденко. Чтобы ускорить расправу, связанных юношей сбивали с ног, у девушек поднимали и закручивали над головой платья, по одному подтаскивали к стволу, стреляли в затылок и сбрасывали в шурф. Кого-то сталкивали живыми, вслед бросали арматуру и вагонетки…

Эта гигантская братская могила – святое место для краснодонцев. Во время войны тут высадился украинский десант – господствующий холм над городом. Ополченцы шестерых пленили и спросили: «Вы знали хоть, куда вы выбросились и приземлились?» Оказалось, нет! – уже выросло поколение незалежной, лишённое всяких общих корней. «Ну, пошли вниз, к тёмному памятнику с пилонами – будем рассказывать». Кто выжил – рассказ запомнил.

Но разве когда убирали «Молодую гвардию» из школьной программы, не хотели вырастить поколение, в чём-то подобное украинским десантникам? Здесь, у памятника молодогвардейцам, я вдруг убедился, что один молодой писатель не знал, что роман Александра Фадеева документальный. В этом-то была его и убедительная сила, и уязвимость, потому что не все страницы ещё были открыты, не все факты перепроверены. А теперь – полная картина, но как её донести до новых поколений?

После этой краткой поездки ещё раз кожей и всей натурой ощутил, сколько провалов в нынешней идеологической работе, культурно-информационной политике, нравственном воспитании молодого поколения. Спросил у директора Натальи Николаенко, бывали ли в музее Краснодона члены «Молодой гвардии Единой России», она без энтузиазма ответила: «Вроде заглядывали…» Зато эмоционально рассказывает, что даже школьники ДНР, которые учились по украинским учебникам, о Великой Отечественной войне ничего не знают. Там написано было, что война началась по вине Советского Союза (это мы и в либеральных СМИ читали, и по «Эху Москвы» слышали) и что закончилась она в июне 1944 года – «дошли до границы Украины, освободили Украину и всё». Оригинально! А российские-то школьники больше знают?

Да, всё это – запущенное за тридцать лет, не паханное, а порой и не разминированное поле, которое ещё надо обрабатывать. И великую русскую литературу, как и современное слово писателя, тут невозможно отодвинуть, закопать. Они тоже – оплот патриотизма. Потому и не стихают споры и стенания.

Как точно в яблочко попало возвращение книг советских классиков в школьную программу – доказывает и проклятье прямых врагов, и грязь предателей (я написал про внука Алексея Толстого, который облил деда дерьмом за рассказ «Русский характер»), и причитание либералов.

Ужас – в 80-летнюю годовщину освобождения Краснодона роман Александра Фадеева вернули в школьную программу по литературе! В связи с этим образовательное интернет-издание публикует интервью с Михаилом Павловцом. Он – кандидат филологических наук, член авторских коллективов шести (!) учебников для школы и вузов по литературе, доцент, заместитель председателя экспертной комиссии по проверке сочинений, заместитель руководителя Школы филологии НИУ ВШЭ – ностальгически вспоминает времена, когда «наиболее одиозные, идеологизированные тексты, например „Как закалялась сталь“ Островского или „Молодая гвардия“ Фадеева, мягко извлекались из программы. На их место вставали шедевры мировой классики: „Мастер и Маргарита“ Булгакова, „Котлован“ Платонова, „Один день Ивана Денисовича“ Солженицына».

Какой школьник поймёт «Котлован»? – вопрос особый. Но вот характеристика Павловца: «„Молодая гвардия“ написана очень примитивным языком – то излишне суконным, газетным, то, напротив, цветастым, сентиментальным; сюжетная линия ее бесхитростна, характеры довольно прямолинейны: враги – сущие животные, все комсомольцы – положительные, они хороши собой, как в голливудских фильмах, очень порядочны, честны и готовы к самопожертвованию. Это идеологическая поделка. Изучать по ней реальные факты краснодонского подполья бессмысленно, потому что эти факты там значительно искажены… Как ни говори, Бабель, Булгаков, Набоков и другие как художники слова на голову выше, чем Фадеев, которому просто достался очень сильный жизненный материал».

Что значит – достался? Он нашёл чью-то рукопись, нанял литрабов или всё-таки сам поехал в освобождённый Краснодон, убедился, ужаснулся казни молодогвардейцев и написал сильное произведение? Но гуманитарий и лучший преподаватель ВШЭ 2022 года гнёт своё: «Любой нормальный честный человек читал Толстого, Достоевского, а потом открывал Фадеева и говорил: „Боже мой, что это за ластик я жую?“ И складывалось впечатление, что история русской культуры – это история ее деградации. Если вы хотите рассказать, что русская культура деградировала, дайте после Толстого читать Фадеева, его эпигона, а не Булгакова».

Зачем сталкивать и стравливать?

Павловец волнуется, за счёт чего же вставят Бондарева и Фадеева? Неужели уберут боготворимого Солженицына, тот же «Архипелаг ГУЛАГ» – самый труднопрожёвываемый ластик для школьника – лживое, непроверенное и просто вредное произведение. И если уж «Молодая гвардия» – прямолинейное произведение, то что говорить про «Один день…» или про «Архипелаг…»?

Многих взволновало заявление депутата Дмитрия Вяткина, что «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына должен быть исключен из школьной программы. И это – требование многих учителей и родителей. Зачем школьникам апология той же власовщины и бандеровщины в главном произведении писателя?

Перечитайте Солженицына: «А украинцы? Мы давно не говорим – „украинские националисты“, мы говорим только „бендеровцы“ (у него – через Е почему-то. – А.Б.), и это слово стало у нас настолько ругательным, что никто и не думает разбираться в сути… Едва только пали немцы перед Антантой (что не могло иметь влияния на принципы нашего отношения к Украине!), за ними пал и гетман, а наших силёнок оказалось побольше, чем у Петлюры (вот еще ругательство: „петлюровцы“. А это были украинские горожане и крестьяне, которые хотели устроиться жить без нас) – мы сейчас же перешли признанную нами границу и навязали единокровным братьям свою власть. Правда, еще 15–20 лет потом мы усиленно и даже с нажимом играли на украинской мове и внушали братьям, что они совершенно независимы и могут от нас отделиться, когда угодно. Но как только они захотели это сделать в конце войны, мы объявили их „бендеровцами“, стали ловить, пытать, казнить и отправлять в лагеря. (А „бендеровцы“, как и „петлюровцы“, это всё те же украинцы, которые не хотят чужой власти. Узнав, что Гитлер не несёт им обещанной свободы, они и против Гитлера воевали всю войну, но мы об этом молчим, это так же невыгодно нам, как Варшавское восстание 1944 г.)».

Всё перемешано и передёрнуто. Мы не молчим, а опровергаем историческую ложь. Назовите битвы бандеровцев с Гитлером или примеры замалчивания провокационного Варшавского восстания! Более неуместного и вредного сегодня текста – трудно представить. «Почему нас так раздражает украинский национализм, желание наших братьев говорить и детей воспитывать, и вывески писать на своей мове? Даже Михаил Булгаков (в „Белой гвардии“) поддался здесь неверному чувству».

А у Солженицына, выходит, верное, в отличие от коренного, самого узнаваемого в мире киевлянина – Булгакова, который должен был стать гордостью Украины, а сделался её врагом. Потому что бандеровцы – «…те же украинцы, которые не хотят чужой власти»? А что, на лоскутной Украине, включая подаренный Крым и Донбасс, одни самостийники-украинцы живут? И ещё вопрос: как устроиться и как без нас – убивая женщин и детей в утробе?

Ну, и очень злободневный, но какой-то глуповатый вопрос: «… Почему нас так раздражает их желание отделиться? Нам жалко одесских пляжей? черкасских фруктов?» (см. Солженицын Александр. Архипелаг ГУЛаг. Том 3. Часть пятая «Каторга». Гл. 2 «Ветерок революции»).

Нам жалко русских на Украине и самих вменяемых украинцев, Солженицын и Павловец!

22 сентября 1939 года в Бресте состоялось совместное прохождение немецких частей под командованием генерала Г. Гудериана и частей Красной армии, которыми командовал комбриг Семён Кривошеин, впоследствии генерал-лейтенант, Герой Советского Союза. «Парад» был посвящен передаче города советской стороне.

В годы войны на территории Беларуси фашисты создали 14 лагерей, в которых полностью забирали кровь у детей, переливая её своим раненым. Тела детишек сжигали.

Его позывной – Кобзарь. Доброволец, до ухода на фронт – заместитель руководителя аппарата главы Хакасии.

Около двух месяцев военврачи лечили раненую руку Георгию Яценко в армейском полевом госпитале, расположившемся в здании школы той самой Акимовки, за которую и сражалась его дивизия. Пробитые сухожилия никак не хотели обретать прежнюю подвижность. Но молодой организм всё-таки взял верх над травмой. Дополнительным стимулом к быстрому выздоровлению стало известие о присвоении ему лейтенантского звания.

Эх, дороги… Фото А. Боброва.

В Акимовке Георгий стал свидетелем перехода на нашу сторону словацкой пехотной дивизии в полном составе. Славяне не хотели воевать против своих братьев. В новом обмундировании, с оружием в руках, с командирами во главе они прошли парадным строем перед зданием школы, приветствуя раненых бойцов и офицеров Красной Армии. Это вызвало большой духовный подъём у выздоравливающих, в том числе и у лейтенанта Яценко, встретившего в госпитале своё 19-летие. Он сразу же запросился на фронт. В конце декабря 1943 года был выписан из госпиталя и направлен в 28-ю армию, увязнувшую с ноября в жёстких позиционных боях на Никопольском плацдарме и понёсшую значительные потери личного состава.

В штабе армии получил назначение в 309-й стрелковый полк 109-й гвардейской стрелковой дивизии (комдив полковник И.В. Балдынов) 10-го гвардейского стрелкового корпуса под командованием генерал-майора И.А. Рубанюка, чему очень обрадовался. Он слышал добрые отзывы о Рубанюке на Кавказе в августе 1942 года, тогда Иван Андреевич был ещё командиром 176-й стрелковой дивизии, которая сдерживала гитлеровцев в Сальских степях, на Кубани, а потом и под Моздоком, являясь соседом курсантской сводной бригады. За участие в Моздок-Малгобекской и Нальчикско-Орджоникидзевской оборонительных операциях дивизия была награждена орденом Красного Знамени. А теперь прославленный военачальник будет и его командиром.

В полку лейтенанта ждала ещё одна приятная неожиданность – начальником артиллерии оказался бывший командир соседней курсантской роты Краснодарского пулемётно-миномётного училища, который узнал Георгия, обнял его, как старого знакомца, поинтересовался, где воевал до ранения, и назначил старшим офицером тяжёлой миномётной батареи полка.

Георгий ещё не успел войти в курс дел, а только получил зимнее обмундирование, как в офицерскую землянку прибежал посыльный и передал требование командира полка, чтобы все вновь прибывшие офицеры явились на командный пункт. Лейтенант Яценко и несколько других офицеров прибыли в штабной блиндаж, представились командиру полка – майору Пенькову в лихо заломленной набок «кубанке» и начальнику штаба майору Кошицу. Командир довёл до офицеров боевую обстановку на направлении действий полка, сказал о задачах, которые необходимо выполнить по приказу вышестоящего командования. Начальник штаба коротко резюмировал:

– Предстоит генеральное наступление войск 4-го Украинского фронта. 3-й Украинский уже атаковал позиции противника. Мы утром поддержим его благие начинания. Вы являетесь резервом командира полка. Размещайтесь в блиндаже и будьте готовы в любой момент принять командование подразделениями вместо убитых или раненых офицеров.

Переночевали, сидя, в блиндаже. Перекусили солдатской кашей с запахом тушёнки. А на рассвете 11 января заговорил «бог войны» – артиллерия. Началась очередная попытка по прорыву Никопольского плацдарма гитлеровцев на Днепре.

Георгий вслед за начальником штаба полка вышел из блиндажа в ход сообщения. Январское утро было непривычно туманным, и эту белую пелену огненными змеями-горынычами прожигали залпы наших «Катюш».

«Серьёзная каша заваривается, – подумал молодой офицер, – если такая артподготовка началась!»

Вскоре первый эшелон пехоты и артиллерии пошли вперёд. Через какое-то время начальник штаба объявил, что первая линия обороны противника взята, в бой вводится второй эшелон, и позвал:

– Яценко!

Георгий коротко ответил: «я» – и подошёл к майору Кошицу.

Тот испытующе взглянул в его молодое безусое лицо, словно взвешивал – стоит ли доверять этому юнцу столь важное дело? Немного помолчав, заговорил спокойным, но твёрдым голосом:

– Ранен и захвачен немцами командир 5-й роты 2-го батальона, принимайте командование, – указал в сторону кургана «высота 1,5»: – Там наступала Ваша рота и должна закрепиться. Задачу уточните у командира батальона майора Аверина. Видите самоходную установку ИСУ? Под ней – его командный пункт. Удачи!

Георгий вскинул правую руку к шапке-ушанке, выбрался из траншеи и побежал в указанном направлении. Последнюю сотню метров до самоходки пришлось ползти – слишком назойливо роились вокруг свинцовые мухи.

Командир батальона уже был в курсе назначения нового ротного, распорядился без лишних слов:

– Главная задача – организовать оборону и не допустить прорыва противника! Остальное – по телефону, исходя из обстановки.

Лейтенант пополз к цепи своих бойцов. По пути встретил связиста с катушкой телефонного кабеля, спросил его:

– Куда направляетесь?

– К командиру 5-й роты.

– Я и есть её новый командир. А где рота?

– Да вот она – в воронках от разрывов залегла.

Вместе доползли до бойцов. Комроты насчитал 78 человек вместо 120, пошедших в атаку, и всего одного офицера – командира взвода. Назначил сержантов исполнять обязанности взводных командиров, поставил задачу оперативно копать окопы и обустраивать огневые точки.

Через полтора часа, едва только что-то более-менее похожее на окопы выдолбили сапёрными лопатками в подтаявшем сверху, но всё ещё мёрзлом грунте, начался налёт немецкой штурмовой авиации. Звенья «Хеншелей» сбрасывали 50-килограммовые бомбы, обстреливали роты, залегшие в заснеженном поле, из бортовых пушек и пулемётов. Потом в контратаку пошёл немецкий офицерский штрафной батальон, это были смертники в буквальном смысле, отчаянные и озлобленные. Они лезли напролом, невзирая на плотный ответный огонь. Но всё-таки вынуждены были залечь, когда их цепи изрядно поредели. Ещё четыре раза они пытались атаковать позицию 5-й роты и её соседей, но были отбиты.

Вечером лейтенант Яценко получил новую задачу – выйти на правый фланг своей дивизии и обеспечить стык с соседней дивизией. Пришлось бросать вырытые окопы и перемещаться в новом направлении в голом поле. Комроты нашёл соседей, договорился об огневой поддержке, взял их связиста, приказал измученным бойцам вновь окапываться. Часам к двум ночи что-то выкопали.

Вдруг в слабом свете от периодически выстреливаемых осветительных ракет Георгий увидел перед левым флангом роты бегущие фигуры людей. По прямым брюкам определил – немцы. Скомандовал:

– Противник слева, огонь!

Не успели отбить атаку гитлеровской пехоты, как послышался рокот танковых моторов и на позицию роты устремились новые немецкие танки «Пантеры», более мощные, чем «Панцер-4», с такими монстрами ротным бронебойщикам тяжело будет справиться. Комроты запросил по телефону артиллерийской поддержки у командира батальона соседней дивизии – ему были приданы расчёты 57-миллиметровых орудий.

Артиллеристы сработали оперативно – подбили 3 танка. И эта атака захлебнулась.

Пользуясь временным затишьем, на позицию 5-й роты пришёл старший лейтенант, заместитель командира 2-го батальона.

Лейтенант Яценко доложил ему обстановку и попросил:

– Необходимо срочно пополнить боеприпасы, эвакуировать раненых и накормить людей.

Старший лейтенант кивнул в знак согласия, потом, не глядя ротному в глаза, проговорил:

– Я пришёл, чтобы поставить роте новую задачу, – показал рукой в направлении высоты 0,2, находившейся метрах в восьмистах впереди, – командир полка приказал вам взять эту высоту. Начало атаки в 4:00.

В голове ротного мелькнула мысль: «Это – верная гибель», но сказал о другом:

– Кто будет прикрывать стык дивизий? Разрыв-то немалый.

– Уже договорились, это сделает батальон соседней дивизии, что поддержал вас огнём во время танковой атаки.

– Тогда атаковать придётся не перебежками, а ползком, иначе погубим людей не за понюх табаку.

– Согласен с Вашим предложением, – резюмировал старший лейтенант. – Более того, я тоже останусь в роте и буду вместе вами выполнять боевую задачу.

За оставшееся до атаки время личный состав накормили, пополнили боекомплект, эвакуировали раненых. Ротный поставил задачу бойцам – доползти до первой траншеи опорного пункта противника на высоте 0,2, забросать гранатами и атаковать в ближнем бою.

В 4:00 начали выдвижение к высоте. Приблизились до расстояния броска гранаты, по взмаху руки ротного метнули «лимонки» и после серии разрывов рванулись к окопам. Дежуривших гитлеровцев уничтожили, остальные, оставив тёплые блиндажи, побежали к окопам других подразделений и в сторону 2-й линии обороны. Кого-то догнали пулемётные и автоматные очереди, кто-то спасся под покровом ночи. В одном из блиндажей захватили перепуганного насмерть майора – знатный «язык» для комполка и начальника разведки. На позиции были оставлены несколько ручных пулемётов и огнемётов. Командир полка, узнав о достигнутом успехе, усилил роту 3 расчётами 57-миллиметровых пушек во главе с командиром противотанковой роты старшим лейтенантом Кожемякиным.

На рассвете личный состав роты лейтенанта Яценко получил нежданный ценный подарок от немцев – на позицию прибыла батальонная полевая кухня на конной повозке, управляемой пожилым интендантом, с роскошным для советских солдат завтраком. В ней были термосы с горячими макаронами и мясом, салат из свежей капусты, кофе, банки консервов, плавленые сырки, галеты, шоколад, хорошее французское вино для офицеров. Позавтракали бойцы и командиры с большим удовольствием. Накормили и незадачливого возницу, а потом отправили в сопровождении нашего автоматчика вместе с трофеями к комбату.

Оставшиеся без завтрака немецкие подразделения, между которых оказалась 5-я рота, не на шутку обиделись и начали мстить советским воинам миномётным огнём по блиндажу. Георгий Яценко и заместитель командира батальона успели выскочить в траншею, а старший лейтенант Кожемякин был убит осколком в висок.

Артиллерия 309-го полка быстро успокоила обиженных, и они на какое-то время присмирели, придумывая, как выкурить из первой траншеи своего опорного пункта непрошеных гостей.

Думал и штаб 109-й гвардейской стрелковой дивизии, как развить успех, но сил для решительного прорыва не хватало ни в этом соединении, ни у соседей. На время ограничились локальными мерами – подбросили в роту Яценко подкрепление из 80 бойцов, чтобы периодически тревожили противника огнём и не давали ему возможности перейти в контратаку.

За несколько дней боёв войска 3-го и 4-го Украинских фронтов продвинулись на несколько километров, но достичь более серьёзных результатов не смогли из-за недостатка личного состава и боеприпасов, малого количества танков и самоходных орудий. Было принято решение остановить наступление и более тщательно подготовить операцию.

Только в конце января 1944 года 109-я гвардейская стрелковая дивизия вместе с другими соединениями и частями фронта возобновила активные боевые действия и в ходе 7-дневных ожесточённых боёв прорвала оборону противника и овладела опорным пунктом противника в районном центре Большая Лепетиха на левом берегу Днепра. Разбитые германские подразделения пытались спастись бегством по наведённому понтонному мосту, но его разбомбили самолёты нашей штурмовой авиации. Пехотинцы довершили уничтожение оккупантов. Но и потери наступавших советских частей были немалыми. За освобождение Большой Лепетихи погибло около четырёх тысяч советских воинов, в том числе из стрелковой роты Г. Яценко.

Этот посёлок запомнился Георгию и другими трагическими моментами. Прочёсывая улицы и местность вокруг, бойцы дивизии нашли тело захваченного гитлеровцами ранее в плен раненого сержанта И.А. Полторакина. Не добившись от него необходимых сведений, гитлеровцы облили советского воина бензином и сожгли заживо.

В одном из полуподвальных помещений солдаты обнаружили около ста полуживых детей, вывезенных фашистами осенью 1943 года из Таганрогского детского дома и использовавшихся как доноры для переливания крови своим раненым. Детей, доведённых до дистрофии, должны были уничтожить перед отступлением из данного района, но стремительные действия гвардейцев 109-й стрелковой дивизии помешали этим злодейским планам.

Увиденное ещё больше укрепило чувство праведного гнева к оккупантам в душах воинов, побуждая их к полному освобождению своей страны от фашистской нечисти.

Ещё месяц потребовался 10-му гвардейскому стрелковому корпусу и входящим в него дивизиям на подготовку и успешное проведение операции по форсированию Днепра. 9 марта части корпуса, преодолевая упорное сопротивление гитлеровцев, освободили сёла Софиевка, Дубчаны, Качкаровка, Червоный Маяк.

Возле села Дубчаны наступление 309-го стрелкового полка было остановлено огнём из вражеского дзота на кургане. Задачу на его уничтожение получил пулемётный взвод гвардии лейтенанта Миннигали Губайдуллина. Огневая дуэль желаемого результата не дала, поразить противника в бетонном укрытии очень сложно. Тогда несколько человек во главе с командиром взвода поползли по-пластунски к дзоту, чтобы забросать его гранатами. Тяжело раненный неподалёку от гитлеровской огневой точки лейтенант Губайдуллин последним рывком достиг дзота и закрыл его амбразуру своим телом, позволив однополчанам успешно продолжить наступление, взять господствующую высоту и разорвать огневую связь с другим опорным пунктом в районе села Рядовое. За этот подвиг уроженец Башкирии был посмертно удостоен звания Героя Советского Союза.

11 марта 28-я армия, в состав которой входил 10-й гвардейский стрелковый корпус, овладела ещё 23 населёнными пунктами на правобережье Днепра, в том числе городом Берислав. При его освобождении вновь отличилась 109-я дивизия и была удостоена почётного наименования «Бериславская».

13 марта враг был выбит двумя дивизиями 28-й армии из города Херсона. Командиром одной из дивизий (49-й гвардейской) был будущий командующий Воздушно-десантными войсками полковник В.Ф. Маргелов, ставший Героем Советского Союза за освобождение Херсона. 10-й стрелковый корпус поддерживал наступление маргеловцев на правом фланге в направлении Загоряновки, перерезая гитлеровцам путь отступления по шоссе Херсон – Николаев.

Вечером 13 марта, когда на западных окраинах Херсона ещё добивали засевших в домах гитлеровцев, Верховный главнокомандующий Маршал Советского Союза И.В. Сталин объявил благодарность всем войскам 3-го Украинского фронта, участвовавшим в освобождении городов Херсона и Берислава. В их честь Москва салютовала 20-ю залпами из 240 орудий.

Добрую славу снискал себе и Георгий Яценко, за умелое командование стрелковой ротой и проявленные мужество и стойкость в боях на Никопольском плацдарме он был награждён орденом «Отечественной войны» I степени.

«Дорогие друзья, мой сын Сергий (позывные Охотник и Птица) отныне не без вести пропавший. Его нашли в окопах, в блиндаже на своем боевом посту через 5 месяцев после смерти. Мне вручили орден сына „За мужество“ посмертно. Такова была прижизненная воля Сергия-воина: он похоронен на Аллее славы на Кировке, рядом с его любимым дедом подполковником Клочко Эдвигом Михайловичем – одним из первых ракетчиков СССР, участником Карибского кризиса».

В московском Дворце на Яузе прошло грандиозное событие – награждали победителей и лауреатов Национальной литературной премии «Слово». И первой на сцену была приглашена та, что давно про себя сказала: «я – чистая лирика Сопротивления», и ни разу не дала повода в своих словах усомниться – поэт Юнна Мориц. Человек-легенда, чье слово с годами ничуть не потускнело, не утонуло в мутных волнах интернета, а по-прежнему завораживает и бьет наотмашь, что и доказали автобиографические стихи, прочитанные актрисой Еленой Захаровой. Они про то, что поэт никуда не уехала «в годы косые», а осталась в России «наглядеться на русское чудо / На его самоедскую бесь». Советник президента РФ и председатель Попечительского совета «Слова» Елена Ямпольская вручила Мориц Гран-при «За вклад в отечественную литературу».

Перед тем как передать награду, Ямпольская встала перед Мориц на колено и сказала: «Она нравственный камертон современной литературы, мы читали ее, когда мы были молодыми, и мы счастливы, что она остается с нами и продолжает писать», – сказала Ямпольская.

Зал стоя несколько минут аплодировал первому лауреату премии «Слово» Юнне Мориц. «Я сердечно благодарна вам, – обратилась поэт к залу, – а что касается премии, то обещаю часть ее отправить на фронт нашим воинам, которые сейчас сражаются с русофобией».

В финале короткой речи Юнна Мориц сказала то, что, пожалуй, больше всего ждали от нее находящиеся в зале писатели, солдаты, офицеры, журналисты: «Мы обязательно победим!»

А ещё Юнна Петровна – в ответном слове – прочитала свои стихи.

Николай Иванов:

Вчера долго говорили с Юнной Петровной Мориц. Еще раз поблагодарил великого поэта за участие в Национальной премии «Слово», в рамках которой ей был вручён Гран-при. Она вспоминала Исаковского, Твардовского, Слуцкого, Симонова, Заболоцкого, поведала о взаимоотношениях с современниками. Поблагодарила всех, кто тепло принял её выступление на вручении премии. «Я продолжаю работать, как окопная свеча на фронте», – подчеркнула она. Юнна Петровна с благодарностью приняла предложение стать членом Союза писателей России. «Я вступила в Союз писателей СССР в 1962 году, когда мне было 24 года. Если я буду в списках и рядах Союза писателей России, это будет правильно. Благодарю за доверие», – подчеркнула Юнна Петровна. На ближайшем секретариате это решение было утверждено…

А. Коц вручает бойцам подарок Ю. Мориц. Фото из архива Союза писателей России.

Денежную часть премии «Слово» Юнна Петровна передала военкорам «Комсомолки» на приобретение необходимого оборудования для наших бойцов. Известный корреспондент – член Союза писателей России Александр Коц вручил этот огневой подарок ребятам на передовой.

Этот раздел мы начинаем с хрестоматийных строк Анны Ахматовой, которые многое объясняют в глубинной сути минувшей войны и грохочущей ныне в полях Украины и в медийном поле. Да, конечно, политическая причина – страдания восставшего Донбасса, продвижение НАТО и вопросы внешней безопасности, но в основе всего этого – наглая атака на русское Слово.

Характерно, что на Западе, особенно в просвещённой Европе делают вид, что не понимают первопричин: твердят о какой-то вековой агрессии России, которая только оборонялась от европейских захватчиков, об имперских замашках, о каких-то правах незалежной на «украинский Крым» и богатства Донбасса. А истинные причины просто отметают!

Вот, например, есть в Италии такая немецкая автономия – Южный Тироль. Опыт этого острова немецкого языка и культуры на севере Италии – очень важен сегодня, особенно в связи с Украиной – её недавним диким прошлым и близким будущим, которое пока в пороховом дыму и нацистском угаре, но унитарная Украина обречена. Она могла сохраниться только как федеративное государство, а уж Донбасс, Крым и Новороссия, как и Одесса с Николаевым, просто обречены вернуться в Россию. Украинцам давали шанс, но они оголтело гнули своё. Другое дело, что и Россия профукала, мягко выражаясь, бездарную политику на украинском направлении. Такие фигуры, как Зурабов и Сурков, напрочь загубили её. Верховная власть заигрывала с тезисом «Украина – це не Россия», надеясь на могучую ось – нефтяную да газовую трубу: «Куда они денутся? – привязаны!» А вот под влиянием зелёных бумажек и дешёвых печенек Нуланд – «делись», отвязались. И чёрт бы с ними, но НАТО начало осваивать эту сбрендившую территорию и – полилась рекой славянская кровь.

«Минск-2» давал какой-то шанс избежать СВО, оттянуть хотя бы, но весь Запад этого преступно не хотел. Джеффри Сакс, выступая перед Европарламентом, напомнил, что Минские соглашения были списаны с документов по автономии Южного Тироля. Но там автономию все признали, даже воинственная премьер Мелони, неумно грозя России, заявила, что автономию надо укреплять, но те же политики почему-то не оставляли населению исконно русских земель малейшего права на родной язык и свою родовую память! Почему? Вот объяви самой Мелони в белом костюме, что она завтра должна надеть альпийскую жилетку и заговорить на баварско-тирольском наречии – она ведь глаза выпучит: с чего это вдруг? А с чего русский шахтёр или луганский преподаватель с родины Даля должен балакать на придуманной мове с галицийским акцентом, сеньора Джорджа? Правда, Мелони – легче. У неё сейчас нет семьи, хотя осталась внебрачная дочка, то есть у неё не слишком болит сердце за будущее своего рода, который должен почему-то жить, например, по бандеровским законам. Ей были всегда близки такие настроения, и, вступив в должность премьер-министра, Мелони не стала менять свои взгляды относительно Украины. В мае 2023 года она встретилась с президентом Зеленским, заявив ему, еврею, о «близости итальянского народа к украинцам». Что имелось в виду? – непонятно.

Но снова вспоминается песня актёра и поэта, члена Союза писателей России Михаила Ножкина: «Четвёртый год нам нет житья от этих фрицев! / Четвёртый год солёный пот и кровь рекой…» Но сквозь кровь и слёзы, сквозь превратности судьбы и туманную завесу политиканства писатели торят дороги и ищут истину, едут на передовую, общаются с бойцами, вспоминают свою Украину и пытаются представить не только будущую Победу, но и завтрашний день братской недавно страны.

К специальной военной операции шли долго. Ещё в 1989 году на Мальте тогдашний генеральный секретарь ЦК КПСС М. Горбачёв сказал американскому президенту Дж. Бушу: «Я уберу наши войска из ГДР, но Вы должны обещать мне, что НАТО ни на сантиметр не подвинется на восток». Как же, ждите!

Однако вышколенные, отмобилизованные и вооружённые лучше всех в Советской армии части Группы советских войск в ГДР (ГСВГ) были выведены в заснеженные пределы России и размещены в палатках посреди стылой зимы.

Никто на Западе и не собирался выполнять устные обещания США не продвигать границы НАТО на восток. К 2022 году киевские власти с готовностью приняли на себя роль натовских правофланговых и вели дело к открытому военному противостоянию с Россией. Первой целью украинской агрессии стал Донбасс, чьи жители не захотели подчиняться националистическому диктату Киева. Людям запретили учить своих детей на русском языке, преподавать его в школах, обрывали всякие связи с Россией и с пеной у рта лепили из Москвы образ врага. Лишили всех прав и уничтожили Русскую православную церковь, которая векам крепила на Украине основы русской государственности.

Шеврон Союза писателей России. Фото Союза писателей России.

Годами Россия терпела на своих западных границах разгул оголтелого «украинизма», надеясь, что улягутся страсти, что остановится скатывание части единого народа к открытой вражде и даже военному противостоянию с Москвой.

Начало СВО в феврале 2022 года было справедливым, хотя и запоздалым ответом на превращение Украины в самого воинственного придатка НАТО.

Российские поэты и писатели оказались в первых рядах той части творческой интеллигенции страны, которая восприняла начало СВО как своё кровное дело. «Для развала не было основы, – писал в газете „Слово“ поэт Валентин Сорокин, – Боль от катастрофы горяча».

«…Если Кремль проиграет последнюю битву за Восточную Европу и целостность православной цивилизации, можно будет поставить крест на возрождении великой державы», – цитировал в том же издании широко известный поэт Александр Бобров слова обозревателя ИА REGNUM.

«Мы упредили правильно, как бы ни пытались обвинить Россию в „первоагрессии“, – отмечал в Росписателе. ру генеральный директор СП России Василий Дворцов. – Честно отвечая на всё нарастающие вызовы и провокации, отодвигая беду от границ Отечества. Прецеденты – от выхода на Калку, и до начала российского наступления против Румынии и Австрии в Первой мировой, и освобождение Китая в окончании Второй».

С самого начала специальной военной операции деятельность Союза писателей России, самого многочисленного в стране, была направлена на расширение многогранных связей наших писателей и поэтов с теми, кто находится в боевых порядках на линии соприкосновения. Десятки писательских десантов «за ленточку», посещение военных госпиталей и здравниц, где поправляют здоровье участники боевых действий, встречи с читателями в библиотеках, семинары и конференции, раздача книг, доставка гуманитарной помощи, плетение масксетей – всё способствовало укреплению боевого духа воюющих, донесению правды о СВО.

«Писатели России никогда не хвалили войну, – отмечал председатель правления СП России Николай Иванов. – Писатели России поклонялись солдату на войне. …Мы были честны перед собой и перед нашими предшественниками – писателями-фронтовиками. Мы не прятались, не юлили, не выжидали».

Ожесточённые боевые действия на линии фронта отчётливо показывали, что по обе стороны конфликта находились люди с русскими и украинскими фамилиями, выходцы из общего исторического прошлого. Это объясняет особое упорство сражений. Воевали люди одной крови. Одного народа. Но особую оголтелость СВУ придавала разнузданная бандеровская пропаганда.

По существу, мы имеем дело с гражданской войной в своих границах, войной всегда особо непримиримой и кровопролитной. Шрамы её будут заживать долго, если вспомнить хотя бы то, что вооружённых бандеровцев удалось выкурить из их схронов на Украине только в середине 50-х годов.

За месяцы и годы братоубийственной войны появились новые произведения, новые авторы из числа участников СВО. А возможно, и новая литература. По нашему мнению, многообещающая поросль в литературных рядах уже воздействует на новые настроения в обществе и на молодое поколение, обещая ему быстрое взросление и столь необходимую для нынешних времён мужественность.

Вечер «Голос фронта», Юрий Поляков и Алексей Шорохов. Фото Ю. Шурчкова.

Совсем недавно страна узнала историю подвига капитана Максима Бахарева. При обороне одного из населенных пунктов он уничтожил два танка противника, четыре вражеских БМП. Несмотря на полученные ранения, продолжал руководить боем.

Золотую звезду Героя России в Центральном военном клиническом госпитале ему вручил министр обороны Андрей Белоусов.

Максим Бахарев – автор 9 книг прозы и поэзии. Пишет он в разных жанрах. Принят в члены Союза писателей России.

Специальная военная операция стала серьёзным экзаменом для общества, для Вооружённых сил России и для руководства страны. Несмотря на бегство части либеральствующей публики из России, россияне с честью выдержали его. Экономика не только перенесла удар тысяч обрушившихся на страну санкций, но и обеспечила устойчивый рост ВВП. Страна смогла сочетать уверенное продвижение наших войск на Запад и обеспечение всех сфер своей жизнедеятельности.

Николай Старшинов и Юлия Друнина. Фото из архива А. Боброва.

Вообще на информационном поле сложилась странная картина, о которой упомянул писатель Николай Иванов: мы видим события в основном глазами телевизионных военкоров и судим о них по поверхностным всё же репортажам: выстрелы, взрывы, перебежки для картинки, короткие интервью героических бойцов и потом – комментарии в комфортной студии. Мало глубоких аналитических и портретных очерков или присутствуют на экране зарисовки с передовой – в духе Владимира Соловьёва: «Мужики – красавцы! Опытные, убеждённые. Всё у них схвачено, бойцы всем обеспечены, готовы выполнить любое задание».

Смотреть это для кого-то вдохновляюще, а для кого-то малоинтересно. Лично я куда с большим интересом и пользой для понимания обстановки прочитал бесхитростные и честные заметки поэта Геннадия Иванова: «Что я увидел на фронте. Наши воины разные» в писательской газете «День литературы»: «В состав нашей Луганской агитбригады на фронт под Кременную входили вокальная группа Центрального военного округа из Екатеринбурга, рок-группа „Демарш“ из Москвы, бард Станислав Бартенёв, лектор из Военно-исторического общества и мы с Виктором Кирюшиным. Наше дело было читать стихи в поддержку СВО. Ну, это так формально звучит, мы же видели свою задачу не только в чтении стихов, но и в беседах с воинами, дарили им книги, общались, сами хотели понять, что тут и как…»

Моральный дух у наших – нормальный. Нет ни глупого гонора и нет никакого пессимизма. Чувствуется понимание, что война – это тяжёлая работа и надо её выполнить. И добиться победы. Конечно, всё не так просто. Некоторые подразделения понесли ощутимые потери. Несколько месяцев уже на войне, Отпусков пока не было. Мы выступали в подразделении, где за пять месяцев мы первые приехали – до этого никаких агитбригад не было. А бойцам очень нужна и разрядка, и какое-то духовное наполнение, чтобы можно было отвлечься, о чём-то подумать, заполнить чем-то внутреннюю опустошённость, которая здесь в окопах и блиндажах порой мучает бойцов. Нужны и книги, и газеты… И общение с людьми, приехавшими поддержать воинов. Мобильники это не заменят.

Один командир взвода сказал мне: «Побольше и поубедительнее надо бойцам говорить, за что они воюют. А то порой можно и такое услышать: „Моя Сибирь не оккупирована. Что я здесь делаю?“ Для этих целей в агитбригадах есть лекторы общества „Знание“ или Военно-исторического общества, но и мы старались своими стихами и размышлениями помочь таким бойцам правильно определиться».

…У меня после этой поездки осталось ощущение. что я побывал среди тех родных людей, которые воевали на всех войнах России. Я увидел и лермонтовского Максима Максимовича, такого же пожилого, спокойного, мудрого, не любящего «метафизических разговоров». Он сейчас замполитом в мотострелковом полку. Увидел и толстовского Каратаева, и яркого весельчака Тёркина, и солдат, и офицеров из книг Бондарева и Курочкина… Вечная Русь или вечная Россия… И это я не надумываю. Именно на фронте, на войне, видимо, национальные характеры кристаллизуются, принимают свои законченные содержание и форму.

Было несколько любопытных знакомств. Один парень объяснил нам, почему он не носит казённые берцы (такие высокие ботинки), а купил себе кроссовки. Оказывается, если наступишь на мину в берцах, то потеряешь ногу, а в кроссовках – только ступню… Он же рассказал, почему выучился на гранатомётчика. Его мучала мысль, что он убьёт человека из автомата, видя этого человека… Ему было жутко это представить. Я подумал, что это момент религиозный: может, он старовер… Нет, он, оказывается, твёрдый атеист. Из гранатомёта, говорит, я буду технику подбивать… Такое вот самоутешение.

Пообщались с первым заместителем мэра Нижнего Новгорода, который пошёл добровольцем. Фамилия у него литературная – Штокман. Сейчас начальник политотдела полка. Много можно что ещё рассказать…

Таких агитбригад, несомненно, должно быть больше. Гораздо больше. Это там на фронте понятно всем. Это все говорят. Воины тянутся и к слову, и к песне. Да, надо по государственному думать и о возрождении нашей литературы и культуры в целом. Общение поэтов, музыкантов и художников с воинами в такой исторический момент, как сейчас, бесценно вообще для подъёма национальной культуры.

Закончу я такими строчками, которые на обратной дороге написались.

Кстати, упомянутый бывший высокий чиновник из Нижнего Новгорода был приглашен в Кремль на встречу с президентом Владимиром Путиным, который сделал самый правильный вывод: «Именно таким людям и надо во всём помогать!»

Геннадий Иванов и поэт и журналист Виктор Кирюшин опубликовали циклы стихов о своей поездке к бойцам, о встречах на фронтовых дорогах, о чувствах, обуревавших «за ленточкой», а потом выпустили совместный сборник «Нашим», который ушёл в госпитали и на передовую. Самое пронзительное стихотворение в книжке, на мой взгляд, – «Разговор» Кирюшина.

И чтобы закончить разговор о стихах и образном слове на передовой и на информационном поле, обращусь к парадоксу вокруг одного потрясающего фронтового случая. Российский солдат Алексей Волков с позывным Волк, который читал собственные стихи на камеру после получения боевого ранения и тем стал известен на всю Россию, выжил и находится в госпитале. Об этом сообщили 28 августа 2023 года, на день Успения Богородицы, многие СМИ. Кадры с бойцом Волковым, который читал стихи о победе России, едва находясь в сознании, ранее разошлись по Сети и были показаны по всем телеканалам. Сослуживцы Алексея рассказали, что после тяжёлого боя он помогал спасать раненых. Украинские боевики стали с помощью дронов сбрасывать на российских санитаров гранаты, осколки одной из них перебили Волку ноги. Только Волков был в бронежилете и поэтому прикрыл собой раненых от другой гранаты. Единственный жгут он наложил себе сам на более повреждённую ногу. Спустя чуть ли не одиннадцать часов раненого, потерявшего много крови, нашёл медик.

Санинструктор ввёл Волку обезболивающие препараты и попросил говорить с ним, чтобы оставаться в сознании. Пока медик бинтовал раненого, ВОЛК читал ему стихи собственного сочинения: «Мы не умрём! Ведь мы никогда не умираем! / В сердце праведный огонь, мы его раздуем в пламя!» Понятно, что звук при записи на телефон плохой, поэтому в соцсетях ролик воспроизводили целиком, а по трёп-шоу ограничивались фрагментом. Потом шли комментарии ведущих и гостей программы. Всезнающий Сергей Марков, не приводя ни строки, безапелляционно заявил: «Эти стихи разойдутся на лозунги и слоганы». Тогда я принялся искать полный текст, да не сразу нашёл – везде был только тот самый, оказывается, довольно давний видеоролик. Это было похоже на чат школьников, где одни картинки и видосики. Наконец, нашёл полную версию и понял, что вопреки желанию того же Маркова ничего не разойдётся, поскольку стихотворение – мужественное, убеждённое, но слишком советское и патриотическое – такие стихи на нашем ТВ не звучат!

К примеру, Алексея нашли в госпитале, он записал новый ролик, в котором отложил костыли и отжался на газоне 35 раз, ещё раз подчеркнув: русский солдат никогда не сдаётся и не сдастся, в этом никто не должен сомневаться! А почему в нормальных условиях не записать эти и другие стихи на камеру? Да потому, что любопытен для пропагандистов и блогеров сам факт, а сама поэзия сегодня никому не нужна. Ролик прокомментировал, конечно, и Захар Прилепин: «Тяжелораненый русский солдат читает свои стихи, скорей даже рэп-текст – пусть не слишком мастеровитый, но такая сила духа за этим слышна, такая мощь и вера…» – написал он в своем Телеграм-канале.

Видео раненого и читающего стихи солдата продолжают повторяться в сотнях копий по всем соцсетям и электронным версиям СМИ, но стихи по-прежнему цитируют обрывочно. Пример несгибаемости духа и мужества впечатляет, но стихи, если их читать глазами, вдумчиво, а не на слух ловить в плохой видеозаписи – многим, уверен, не по душе, даже цитирующим. Обрывки с готовностью приводят, а вот целиком на второй день, повторяю, еле нашёл. Кому что в них не нравится: кому обращение к Богу и русский победительный дух:

Кому-то претит настойчиво подчёркиваемый красный цвет и Красное знамя, которое Волков собирается поднимать на крышу:

Кто-то в СМИ и в новых медиа на дух не переносит Ленина и Сталина, а кого-то не устраивает сам ряд: Ленин, Сталин… Путин. Даже самому Путину, по-моему, не понравится такое лестное перечисление. Вернее, он в этом вслух никогда не признается!

Да, вот это четверостишие по законченности и афористичности могло бы, как пытался предсказать Марков, стать крылатым рифмованным лозунгом, да слишком многие, особенно в СМИ, даже государственных не разделяют позицию Волка. И оно не станет.

Но какие точные отклики появились под пабликом!

Как тонко подмечено и по сути: ведь стало общим местом утверждать, что никто во время войны в атаке «За Родину! За Сталина!» не кричал: это, мол, политруки и пропагандисты в газетах придумали. А здесь, как в подтверждение, даже не в атаке, а валяясь на земле с раной, посеревший человек произносит заветные имена! Значит – правда торжествует.

Ратные стихи. Книга Сергея Дмитриева

Чётко, точно и только по делу!

Я не думаю, что об этом надо разглагольствовать и спорить, рассуждать и сомневаться, долго запрягать и собираться. Это нужно делать, а потом докладывать обстановку: коротко, чётко и только по делу.

…Летели в неизвестную известность. Знали точно, что там будет, кто станет главными слушателями, но не знали, будет ли так, как задумано, как спланировано, «как слово наше отзовётся». Поэтому пытались навести порядок в мыслях и подбодрить друг друга перед КПП, возвращали картинки былой обыденности, найдя кофейный аппарат и принимая привычный утренний кофе за символ постоянства, шли в самолёт, как будто раньше – для полёта в отпуск или же на фестиваль, иногда стараясь даже шутить.

Одно только обстоятельство всё время отрезвляло и постоянно напоминало о необычности ситуации – вокруг были люди в военной форме. Руководили военные, летели с нами военные, и самолёт был военный. И как показал первый опыт общения с ними – времени на чувства или переживания у них просто нет. Они живут прямо, без вступлений и заключений, отдают указания чётко, по делу, без «воды», без задержек и промедлений, главное – без сомнений. И в конце любого распоряжения: «Вопросы есть?» «Никак нет!» – всё время хотелось ответить нам, хотя в душе их гнездилось столько, что хватило бы на добротную речь или поэму.

И уже тогда стало понятно, что эти люди – особая, новая для нас, гражданских, категория слушателей и собеседников. Что не так-то просто будет читать им поэтические строки, да и свои чувства передать не получится привычным образом. И тогда внутри прокручивалась фраза, которую мы же адресовали им, уходящим в свой нынешний тяжелейший освободительный поход: «Работайте, братья!» Теперь это должны сделать мы, те, за кого они там… Не сидя на диване и читая хроники похода, не участвуя в постоянных обсуждениях, а подчас и ругательствах в адрес руководства, а глядя им в глаза!

А под нами тем временем лежала разноцветными заплатами, собранными в одно огромное лоскутное одеяло, земля. И я всё силилась понять – как соединены границы лоскутков, что это такое светло-зелёное, а то – кирпично-красное, а это – глиняно-коричневое. Откуда берут начало переплетения тонюсеньких причудливо-изогнутых линий, которые, едва запутавшись замысловатым узором, тут же исчезают, тают под крылом, укрытые плотной занавесью облаков.

Как будто в этом был какой-то смысл, как будто подо мной лежала разгадка и цель, как будто в этих четырехугольниках, кругах и зигзагах был ответ – что говорить, как читать, какими словами выразить поддержку этому святому воинству – всем одновременно и каждому – в отдельности.

И вдруг – при снижении, как озарение – разглядела – ленточкой, изгибом, тончайшей гранью через все геометрические фигуры, разделяя их на берега, но соединяя их в берега – свои, текла река! Река! Вот в чём смысл, вот что такое – цель. Это доброе слово, шумящее без перерыва, это наше единство, выраженное в том, что они идут за нас, а мы переживаем и бьёмся за них, это наша речь, русская речь, речь веры в Победу, берущая начало с улыбки, уходящая руслом в стихи и песни, в объятия, в понимание и принятие всех обстоятельств этого сложного освободительного похода.

А вы поэзию любите?

Итак, сегодня состоялся вылет второй делегации творческого десанта, в котором довелось участвовать и членам Союза писателей России, совместно с артистами, общественными и государственными деятелями, в рамках цикла мероприятий Минобороны РФ и других ведомств. Агитбригады – уж очень нравится нам это слово – были направлены военным бортом в приграничные российские города.

Ростов встретил нас жарой. Я осталась здесь, а Михаил Душин в составе дугой агитбригады полетел дальше, в Крым. После чётко организованного размещения в гостиницах поступила команда: «Сбор через час!»

…И сначала был военный госпиталь Ростова. И надо было держаться. И надо было смотреть прямо, не отводя глаз. И надо было собраться и выстоять. Не ради себя, ради них.

На территории госпиталя есть храм Луки Крымского, открытый ещё в январе 1995 года. В штате госпиталя есть священник и сёстры милосердия. Есть также молельные комнаты разных конфессий, где проходящие лечение военнослужащие могут осуществить молитву в зависимости от вероисповедания.

В палатах – чистота и порядок. И взгляды на нас, входящих в их временное затишье и раздумье. Взгляды разные, от безразличных до немного заинтересованных. И мы находим слова, вручаем подарки, книги, детские письма и к концу встречи уже обмениваемся шутками. При этом непоколебимая никакими трудностями, ранениями вера в Победу – сквозь все разговоры, сквозь все «выздоравливайте» и «держитесь», сквозь их боль и наши не отведённые глаза.

Вот она, та река, которую я видела! Вот он – тот твёрдо скрепляющий наши заплаты и границы, видимые лишь с высоты, шов – вера в Победу! Нашла смысл, увидела цель!

Завтра снова выезд. Уже с концертом.

Знаете, почему в русском языке глагол «победить» нельзя поставить в единственное число? «Я победю» или «я побежду» – сказать нельзя. Потому что победить можно только вместе!

Мы победим!

Боец, потерявший ногу, но уже идущий на поправку, открыто и радушно улыбается мне с больничной койки: «Да всё нормально!», как бы приглашая не пугаться и присесть к нему. Ненадолго отвернувшись, делая вид, что закашлялась, поворачиваюсь и выдаю с ходу первое, что пришло в голову: «А вы поэзию любите?» Задумался, видимо, чтобы меня не обидеть, почти по-отечески: «Ну, давай, что ли». Дарю ему сборник стихов, от волнения забывая спросить даже имя.

Александр, офицер ВДВ, поступил совсем недавно, осколочное ранение ноги 24.06.2022. Часть обстреляна из американских орудий в момент нахождения там инспектирующего войска. Рассказал, что снаряд неслышно летит, потом резко спускается по наведению и поражает цель.

Сын его, 3 лет от роду, звонит ему, каждый раз с вопросом:

– Пап, как ты? Нациков бьёшь?

– Бью, сынок! – отвечает Александр и говорит, что ранение у него ерундовое и он скоро снова отправится в бой…

Уходя из госпитального отделения, прохожу мимо той палаты, где лежит мой безымянный боец, и… Подогнув в колене здоровую ногу, подперев голову забинтованной ручищей, раскрыв книгу, очевидно – наугад, он читал подаренные стихи! На выходе из госпиталя слёз сдерживать я не стала.

Мы победим!

…Книги расхватали сразу, очень пожалела, что захватила мало, мне казалось – ну какой человек после того, как посмотрел смерти в лицо, будет читать поэзию. Всё, что было, – просили подписать, почитать, сыграть…

Один паренёк скромно-тихо так сказал: «Я тоже иногда пишу…» Поворачиваюсь резко: «Покажи!» «Всё в телефоне, – говорит, – его разбило…» Дала задание – не лежать без дела, снова записывать, вспоминать и присылать мне, обменялись контактами и договорились общаться.

– А вот об этом всём можно? – спросил он нерешительно.

– Нужно, – почти крикнула я. – Именно вам и именно об этом!

В следующей палате ошарашили, взяв книгу: «А у меня – стихи только с матом! Не примите ж…» Говорю: «Покажите!» Дал посмотреть фото стихотворения в телефоне, удивительно покраснел и… сказал: я попробую заменить… Вот оно – необыкновенная широта души русской, стойкости и добра: солдат, прошедший ужасы войны, думает о том, как улучшить стихотворение!

Заканчивая уже обход палат, встретили солдата Евгения, который поднял очень серьёзную проблему: информационное освещение нашего освободительного похода оставляет желать лучшего. Речь не о сухих информационных сводках о положении дел на определенную дату. Речь о том, что нашему руководству необходимо разъяснять обществу – и чем доступнее, тем лучше, почему предпринят тот или иной шаг, чтобы общество доверяло именно нашему руководству, а не тем многочисленным сайтам и лентам, среди которых множество фейковых. Чтобы простые обыватели не теряли веры, поддаваясь на провокации, чтобы знали правду.

К нашему восторгу в этом госпитале оказалась в наличии клубная комната. Мы спросили их – хотите послушать? И через пять минут все-все стали стягиваться туда, в небольшое пространство со сценой, заполнив всё его полностью, стоя у дверей, у стен. Медперсонал собрался тоже, и в отделениях на какие-то полчаса воцарилась тишина.

А у нас было… напряжённо, но ярко! Мы читали стихи, перемежая их музыкой и юмором, мы отдали им всё, что было в душе, – и горечь, и надежду, и любовь! Глаза их были так близко, что от этого невероятного напряжения – боялись, искренни ли мы, по-настоящему ли чувствуем и думаем, – мы с Машей после своего выступления совершенно без сил опустились на стулья. Хорошо, что Евгений Ваганович Петросян как настоящий профессионал своим искромётным юмором снова разрядил атмосферу. И это несмотря на то, что он не взял с собой ни сценического костюма, ни папки со своими миниатюрами.

После концерта благодарили, обнимали, дарили нежные розы, сорванные тут же, с госпитальных клумб! Отпускать не хотели, но путь назад был долог. Ехали обратно в полной тишине, пока вдруг…

Сопровождающий

…не разговорились с нашим сопровождающим. Очень хочу рассказать о человеке, сопровождавшем нас на протяжении всей нашей командировки.

Это – Лютов Дмитрий Иванович, подполковник, преподаватель академии РВСН г. Москвы (Ракетных войск стратегического назначения), кандидат исторических наук. С первых же минут встречи в аэропорту поразил своим радушием и почти что отеческим – заботливым – отношением. Руководил передвижениями чётко, без суеты и волнений, интересуясь всем, что беспокоит нас, отвечал на наши (быть может, и глупые подчас) вопросы. Вся наша «летопись в кадрах и видео», за которую мы переживали каждый раз перед началом выступления, – дело его рук, стремительных в перемещении по залу ног и его личного фотоаппарата, который даже начал давать сбои к концу поездки. Это Дмитрий при нашем обсуждении «надо снимать так и вот так, и со спины, и как мы говорим», остановил нас: «Работайте и не думайте, я всё сделаю как надо!»

Он успевал сфотографировать там и записывать видео тут, развернуться с фотоаппаратом на одного и тут же переместиться к другому. При этом акцент и фокус его взгляда всегда был сосредоточен на наших словах и, что гораздо важнее, на ответной реакции наших слушателей, на том, удалось ли нам выполнить главную задачу – выразить бойцам свою поддержку.

Это именно он каждый раз отмечал: «Как вы читали! Как вы играли! Как же нужны им и слова, и музыка, как же вы умеете!»

После каждой встречи – вечером каждого же дня – он скидывал нам всем альбом с фото и видео.

И совершенно разрушен был тот образ военного человека, сформировавшийся вначале, – сухого, бесчувственного, действующего только по приказу. Наш, русский солдат тем и отличается – он умеет чувствовать гораздо больше, чем позволяет себе показать, он бережёт окружающих не только на поле боя, но и в повседневной жизни – бережёт своим спокойствием и уверенностью, деловитостью и стремительностью, ответственностью и умением решить любой вопрос без промедлений. Именно поэтому он – непобедим!

Уже подъезжая к Ростову, мы вновь разговорились о проблемах сегодняшнего дня, конечно – и о ситуации на Украине. Вывод Дмитрия таков: «Вы знаете, примерно каждые сто лет в нашей истории кто-то (а в последние столетия это – Европа) регулярно собирает орды и пытается идти войной на Россию. Проигрывает, а потом лезет опять. А всё почему? Потому что приблизительно по прошествии ста лет умирают все ветераны предыдущей войны, уходят все её очевидцы, свидетели преступлений, летописцы. И все они на этом историю забывают или, что ещё страшнее, переписывают на свой лад! И только мы в России – всё помним, пытаемся собрать воедино исторические факты, не трогаем памятники, к какой бы исторической эпохе они ни относились: памятник стоит – захочешь узнать историю, с ним связанную. Нет памятника – нет истории, учебники переписаны, на этом всё – внушай новому поколению всё, что захочешь, любую интерпретацию… Хранить надо историческую память, беречь её, иначе вот такие нелюди, как там, – недвусмысленно показал рукой в сторону границы, – так и будут всё время пытаться… Но мы победим», – сказал он напоследок!

И не смог проехать мимо красот цветущей благодатной земли, остановив автобус, забыв на минуту об увиденном-услышанном, и сфотографировал нас среди полей!

Дмитрий, спасибо огромное за всю Вашу помощь в нашем таком лёгком, но таком непростом деле! Я очень надеюсь, что удастся увидеться ещё раз в Москве ли, в Ростове ли… И стихотворение у вас – классное!

И в заключение – сегодня вечером вылетаем домой… Но долго ещё будут стоять перед глазами лица бойцов – таких молодых подчас, но таких умудрённых опытом войны, борьбы за Русский мир, за человечность, за нас. Таких простых, но таких великих в своём освободительном деле. Таких скромных, но таких стойких!

Хочется, чтобы наша миссия продолжалась, чтобы не прекращались поездки к ним, ведь все мы понимаем, насколько долгой, сложной и упорной стала наша борьба, хоть всем нам хочется скорейшей победы! И если наше слово хотя бы на шаг, на миг, на благодарную улыбку сможет её приблизить – мы будем это делать!

Делай, что должно, и – случится, чему суждено!

Вечерняя встреча

Божий промысел – он во всём!

Вчера вечером после долгого дня вышла из гостиницы, чтобы прогуляться и остыть немного – мыслями, напряжением, жаром сегодняшнего последнего июньского дня.

У входа в гостиницу, также как и я оглядываясь по сторонам, стояла средних лет женщина, в яркой розовой блузке, модной юбке, с уложенной в аккуратную причёску копной чернявых волос.

– Не знаете, есть здесь продуктовый магазин? – повернулась ко мне.

– Так вот же, через дорогу! Пойдёмте, я с вами пройдусь, я всё равно гуляю.

– Ой, шо вы, как хорошо! – я мгновенно всё сопоставила и выпалила, не задумываясь о правильности использованного предлога:

– Вы с Украины?

– Ну да, с етого ш, Мелового! С нас Украина начинается, у нас солнышко встаёт!

Сколько было энергии, радости, доброжелательности в этой женщине! Дружелюбие и гостеприимство всегда отличало жителей Украины, радушие, шутливость и добрая болтливость – то, что в нашем сознании навсегда – о них.

В общем, проболтали мы целый вечер, прогулявшись и найдя кофе и скамеечку в парке возле гостиницы.

– Жили мы, ни с кем не ссорились, никого не трогали, учительница я начальных классов. Школа у нас украинская, гимназия даже! На украинском преподавание шло, ну часа два в неделю – русский. Так они же ш в 2014 году вообще выкинули из программы русский язык! Но дети же ни при чём, они ж на русском – лучше, чем на украинском, у нас же ш Россия – за мостом вон!

– Ну я вела уроки втихаря на двух языках, выкинут меня – а, думаю, и ладно, всё одно их зарплаты тока шо за газ заплатить и хватает. Так мои же ш ученики технику чтения вот сейчас сдали лучше на русском, чем на украинском, трудно им было. Когда началось это всё – нам сказали: а не бойтесь, это просто учения российские, щас закончатся. Но мост наш зачем-то сразу взорвали, танки пустили в село, карты банковские позакрывали, не платили ничего два месяца. Так и сидели, даже хлеба негде взять и не на что! Хорошо, армяне наши местные пекли и раздавали.

Армяне наши местные – это переселенцы к ним после спитакского землетрясения, ставшие уже своими.

– А девочка у них – тут и выросла она ж, спрашивает у бабушки своей: «Бабушка, а за кого мне замуж выходить, за русского, украинца или армянина?» Бабушка её, статная такая, строгая, ну, знаешь, вся в тёмном, прямая такая, и говорит: «Внученька, а на каком языке ты сны видишь?» «На русском», – отвечает девушка. «Вот за русского и выходи…»

– А знаешь, как они поликлинику нашу отобрали у нас? Зачем, говорят, вам тут поликлиника, вас тут мало совсем. Отремонтировали, закрыли и стали туда новое всякое оборудование завозить, пробирки всякие. Потом уж мы разузнали, что ету, как их там, лабораторию открывают. Не, ну а чего ж проще – наши местные комары, они же – щас в Россию, щас обратно, вот те и разноси шо хошь. Ну мы стали кричать на них – болеть никому не хочется, но сбежали они тока вот в феврале, когда у нас тут началось…

Много чего рассказывала Ольга, на любой вопрос выходил целый рассказ, прерывающийся только глотками кофе. Старательно избегала она слова, обозначающее все события, происходящие сейчас на территории Украины, или просто не знала, как это назвать, – я не знаю:

– А директор наш сбежал на Украину, когда началось. Школа работать не могла – ни документов, ни печатей не было.

– А, так ты – поэт? – И вдруг радостно: – А у меня брат стихи пишет и песни сочиняет! Об этом вот пишет, о нас пишет! Ой, а можно…

– Нужно! Обязательно передайте ему мои координаты, пусть высылает всё, что есть!

Радостная весь вечер, она вдруг загрустила, узнав, что я уезжаю завтра. Чтобы как-то порадовать снова, подарила оставшуюся единственную книгу, обменялись телефонами, обнялись и пожелали друг другу добра и скорейшего мира! Одно забыли – фотографию сделать на память, подполковника Дмитрия рядом не было просто…

Приехали они сюда (учителя из ЛНР) на курсы повышения квалификации, потому что в системе образования России запланированы перемены. Радуюсь как ребёнок – встрече и такой новости! И до самого утра мне снилось, что я гощу у Ольги в Меловом, что мы с её братом читаем стихи и поём песни. Разговаривали мы все во сне на русском…

Практически сразу после напряжённых недель подготовки и проведения XVII съезда Союз писателей России снова присоединился к работе фронтовых агитбригад в зоне СВО по линии Главного военно-политического управления ВС России. На этот раз мы полетели в Херсонскую область в распоряжении группировки «Днепр». Каждый из нас, кто был в таких творческих десантах, уже писал о поистине фронтовом братстве, которое рождается в агитбригадах. Ведь мы зачастую попадаем в достаточно трудные условия и опасные ситуации, поэтому приходится стоять, действительно, спина к спине.

Госпиталь добровольцев. Выступают Александр Бобров и Нина Попова. Фото С. Размыслович.

Многократность таких поездок дарит возможность встреч со старыми агитбригадными «побратимами» и на новых маршрутах. Вот и на этот раз я снова была вместе с испытанным другом нашего Союза, всегда готовой поддержать любое творческое начинание, – солисткой Государственного камерного оркестра «Виртуозы Москвы», скрипачкой Рипсимэ Айрапетянц. Замечательно проявили себя в коллективе аккордеонист Никита Власов, лектор из Новосибирска Виктор Зеленцов. И всегда мы чувствовали надёжную опору в лице сопровождающего подполковника Дмитрия Гребенского. Спасибо, ребята!

Юная весна рождала удивительное, какое-то праздничное чувство, значительно притупляя ощущение опасности, которая была совсем близко. Но нам так хотелось сохранить, не расплескать это радостное чувство и донести его до наших ребят – подлинных героев. Подарить им немного отдыха, мирной радости, частичку дома, поднять их боевой дух – это ведь и есть первостепенная задача таких агитбригад. Встреч было много, дорога в военные подразделения из административного центра Геническа, в котором мы дислоцировались, всегда была очень далёкой, но она ведь вела к бойцам, поэтому мы были готовы ехать сутками, чтобы хоть немного побыть рядом с ними. Потрясло многое: неизбывное внимание воинов к слову и музыке, к общению, но особенно – это будничное, спокойно-рабочее принятие самых жестоких мгновений войны. Слова одного из штурмов, молодого красивого парня, на полигоне «Черноморец», накануне вернувшегося из смертельно опасного рейда: «Мы думали, что в один конец, а вот вернулись…» – просто высеклись на сердце.

Нас попросили на праздник 8 Марта выступить в фонде «Защитники Отечества» перед матерями и жёнами погибших и воюющих ребят из этого региона, такое тоже не забывается. Со слезами на глазах мы едва-едва расстались… По дороге к бойцам родились такие строки, видимо, от этой встречи с их мамами, жёнами, вдовами – солдатками России:

И с бойцами расставались трудно, всё казалось, что надо ещё что-то досказать, донести, дочувствовать вместе. Оставили везде патриотические сборники СП России, а с ними – нашу общую благодарность, нашу общую неизбывную веру в воинов Отечества, которые шаг за шагом приближают такую неизмеримо трудную и долгожданную победу!

«Ты идёшь, Победа!»

– Что такое атака, спрашиваешь? А ты послушай. Вот перед нами шоссе Москва – Воронеж, а мы за шоссе на Студенческой улице окопались. Атаковать надо было так: броском через шоссе перескочить, ложбину перебежать, взобраться на гору, а на горе врытые немецкие самоходки и танки в упор бьют по шоссе. Ну а за горкой кирпичный завод, который взять приказано. Там крепенько немцы сидят, кинжальным огнем шоссе простреливают, не то что головы, палец не высунешь – рубит насмерть. Но комбату одно: взять завод – и точка, никаких рассуждений.

Молоденького младшего лейтенанта нашего, москвича, как помню, в первую минуту убило, когда по сигналу атаки шоссе начали перебегать, и по этому случаю роту я на себя принял – больше некому. А атака в полный день была – все вокруг почище, чем в бинокль видно. Как только мы через шоссе перескочили, самоходки в упор такой огонь стали бешеный давать, что день в ночь превратился – дым, разрывы, стоны, крики раненых. Понял: в лоб завод не возьмем, на самоходки дуроломом попрешь – всем братская могила. Самоходки дыбят землю огнем, а я кричу: «За мной, братва, так-перетак! Влево давай! По ложбине, по оврагу, в обход горы, иначе всем похоронки!» И – как угадал в этом соображении. Судьба улыбнулась. Вывел остаток роты в овраг слева от завода, а в овраге железный хлам какой-то, железный мусор, хрен знает что. Рвемся, без голосу орем, бежим по железному хламу, как сквозь колючую проволоку, того и гляди глаза к дьяволам повыколем. А завод – вот он, на горе виден, метров сто пятьдесят. Уже как черти в аду хрипим, в гору почти на карачках лезем, обмундирование на нас о проволоку, об железо в клочья вкось и поперек разодрано, – и все-таки ворвались в завод с тылу, можно сказать. Помню: пылища в каком-то цехе, спереди немцы из пулеметов по атакующим нашим ребятам режут.

Разом ударили мы по ним, вбежали в эту пылищу. Бегу, точно бы вконец обезумелый, строчу из автомата, вижу вспышки в пыли, кричу что-то вроде «вперед» и вроде трехэтажного мата, сам не соображаю что. И тут накрыло меня, будто на голову крыша обвалилась… Очнулся в медсанбате, лежу и чувствую: никак живой, тело, руки, ноги при мне, на глазах – повязка. Хочу сдернуть ее, а мне говорят: погоди, мол, контузило тебя и глаза песком засыпало после снарядного разрыва, мол, не волнуйся.

Волнуйся не волнуйся, месячишко поремонтировался – и опять «вперед»…

Юрий Бондарев. Фото из архива А. Боброва

В самые тяжёлые и трагические дни 1941 года казалось, что до края пропасти и краха России, Советского Союза остались считанные дни. Наверное, ноябрь 41-го был самым драматическим из военных месяцев. До Москвы десятки километров, правительство частично переместилось в Куйбышев, немцы, скрежеща гусеницами, продирались к столице, захвачены Белоруссия и Украина, защёлкнулось блокадное кольцо Ленинграда…

Последние дни России? – Да.

Но свершилось невиданное-негаданное, невозможное…

В хмурое заснеженное утро 7 ноября на Красной площади военный парад.

В Москву пришли резервы, которые так ждали измождённые войска. Откуда-то с Востока, с границы шли эшелоны, на станциях разгружались в белых полушубках сибиряки. Кто же ещё?

Но это чуть позднее. С трибуны Мавзолея прозвучали в высшей степени магические и волшебные слова: «Пусть вдохновляет вас образ великих предков…» – вот тот резерв, который с небес спускался для спасения России: Александр Невский, Дмитрий Донской, Кузьма Минин, Дмитрий Пожарский, Александр Суворов, Михаил Кутузов…

Вот он, небесный мистический спасительный резерв, который призвал Верховный главнокомандующий. Только этот резерв оказался у Ставки. Нет, не у командующих, а у страны. Сопровождаемые этим резервом, уходили с заснеженной Красной площади 7 ноября красноармейцы в бой, чтобы через 70 лет превратиться в Бессмертный полк.

К этому небесному резерву спустились к нам тогда и великие адмиралы – Фёдор Ушаков и Павел Нахимов, чьи силуэты стали на одноимённых орденах в годы Великой Отечественной войны. Так я и написал в письме патриарху Алексию II, что адмирал Фёдор Ушаков явился к нам, нашему народу три раза. Первый раз – в его земной жизни, представляя особую победоносную суть нашего народа в битвах с врагами России, в создании Русского Черноморского флота, строительстве Севастополя, освобождении от воинственных безбожников-якобинцев Ионических островов, крепости Корфу в Греции, создании там одной из самых демократических республик в XVIII веке, восстановлении там православной епархии, учреждении Конституции. Россия уже тогда несла Греции мир и согласие. А затем – окончание жизни в провинции, на Тамбовщине, где он оказывал помощь больным, бедным и убогим, жёнам погибших, строил госпитали инвалидам и отставникам, молился в кельях Санаксарского монастыря, где после его смерти в 1817 году написали в газетах: «Вы его знали как великого флотоводца, а мы его знаем как великого милосердца». Вот в этом обличье – флотоводец, стратег, дипломат и молитвенник – он и закончил свою жизнь, и был похоронен рядом со своим дядей, монахом Санаксарского монастыря, ныне тоже святым РПЦ.

Когда началась Великая Отечественная война, всем духом России он был зван на рать, понадобился как воин, спаситель, защитник России. И тут-то и появился победоносный воин-спаситель адмирал Фёдор Ушаков. Был учреждён его орден для героев. В третий раз он появился в трагическую минуту у нас в Отечестве в 90-е годы XX столетия. Исчезла великая морская держава – Советский Союз. Россия потеряла почти всю Балтику (Эстонию, Латвию, Литву). Черноморский флот разделён. Уже и в Севастополе он только арендатор. Проходило списание на металлолом многих лучших военных кораблей. Мистическая драма погибшего «Курска». Гибли флоты, корабли, уходили из Морфлота моряки. Морская слава державы прекращалась? Но, нет, оставалась Россия, которая столетиями дружила с морской стихией.

Россия в конце 90-х и начале 2000-х набухала высоким смыслом и духом спасения своей морской сущности. Начали оживать судостроительные предприятия, появились новые боевые корабли, флот вздохнул, как бы проснулся после спячки или усыпления. Нужен был спасительный знак, образ, символ. И он явился как образ великого предка. Русская православная церковь тогда удивила и поразила всё общество и граждан страны, прославив в чине святых две тысячи новомучеников церкви, что стояли в годы лихолетья за Веру. Духовные силы собирались, и вот в 2000 году в ноябре месяце Священный синод принимает решение прославить в лике святого адмирала Фёдора Ушакова. Для кого-то это было неожиданно, для кого-то непонятно. Но РПЦ, её священники этот вопрос тщательно изучили и почувствовали необходимость этого шага.

Да, адмирал Ушаков был известен обществу как признанный морской начальник и державный постпред в Греции. Но не за это его провозглашали святым.

Работая над биографией и историей жизни и деятельности флотоводца более тридцати лет, я постепенно обнаруживал черты святого праведного поведения в его жизни. Они всё яснее проступали в его поступках. Он не выпячивал их, не упивался ими – он так жил.

Порождённый ярославской землёй, землёй Сергия Радонежского, Александра Невского, Иринарха, благословившего Дмитрия Пожарского и Кузьму Минина на освобождение Москвы в 1612 году, и сонма ростовских святых, он не мог с детства не почувствовать эту атмосферу святости. Его морское служение дало ему не один повод укрепиться духом и проявить высшие человеческие достоинства, дорогу к святости.

Первый его подвиг по спасению десятков близких людей проявился в 1783 году, когда он ценой невероятных усилий и забот вывел свой, набранный для службы экипаж моряков в поле, за город Херсон, в котором свирепствовала смертельная чума XVIII века, косившая людей десятками и сотнями. Окопав лагерь, сделав защитные дымовые костры, выставив бочки с уксусом для ежедневного протирания тела, организовав изоляторы для больных, проверяя состояние моряков, он спас экипаж от эпидемии и смерти. Это было настолько показательно и удивительно, что сама императрица, Адмиралтейств-коллегия приняли указ о его награждении орденом. Адмиралтейств-коллегия сообщила, что «приписывает своё удовольствие капитану Ушакову, отличившемуся неусыпными трудами попечения за то, что успел отвратить опасную болезнь, так что оная больше не показывалась». Вот так, первый орден, первый высокий знак судьбы не за бои и битвы, а за спасение обречённых на смерть. Это ли не подвиг святого? Тем более что это был орден святого равноапостольного Владимира IV степени.

Далее пошла его героическая и созидательная служба на Чёрном море и в Севастополе. Мы можем считать его одним из главных создателей Русского Черноморского флота (именно русского, а другого, кроме турецкого, там и не было). Там он побеждал, бил врагов Отечества в битвах при Феодосии, Керчи, Тендри, Калиакрии.

Святость его проявлялась в те годы, когда он был командующим флотом и одним из создателей, благоукрашателей города Севастополя, колыбели русского христианства в Херсонесе. И в каждом из его поступков высвечивалась его святость, праведность, которая выльется в конце жизни в единый образ святого праведного.

Ну а затем – знаковая признательность России, Греции (Византии) за христианство, пришедшее оттуда. Годы затуманивали эту миссию Ушакова, признавая только его военные, дипломатические и стратегические победы. А ведь он, освободив Ионические острова, Корфу, вернул туда православие, вытесненное католицизмом, помог избрать православного митрополита, остановить смертельную схватку между сословиями на островах, между богатыми и бедными.

На острове Кефалония один церковный староста спросил нас: «Знаете ли вы, кто такой Ушаков и что он сделал для греков на островах? Он сумел соединить останки (кости) всех наших святых на островах, выброшенные безбожниками-якобинцами из рак». На островах действительно много святых всеправославного признания (Спиридон, Феодора, Герасим, Дионисий, Игнатий). Не знаю, сколь точно убеждение церковного старосты, но именно Ушаков нёс мощи святого Спиридона в крестный ход на Пасху 1799 года. Митрополит Керкирский, прибывший в Россию и в первый раз сопровождающий мощи святого Спиридона, впервые покинувшие Грецию, сказал: «Святой Спиридон протянул руку святому адмиралу Ушакову».

Копаясь в архивах Корфу, я обнаружил немало благодарностей Ушакову, его морякам. Так, один купец писал своему другу в Венецию: «Какое счастье и радость видеть, что нас освободил Ушаков, как ведут себя его моряки и солдаты, которые заполнили все шесть церквей, освобождённые ими, если бы все греки так усердно молились».

Память обо всём этом пытались стереть и у нас, и в Греции. В том архиве в Корфу в 1989 году мне принесли папки за 1798–1799 гг., где было написано: «русско-турецкая оккупация». Я вскричал в лицо архивисту: «Вам не стыдно! Он вас освободил, дал Конституцию, возвратил православие!» Грек покраснел: «Знаете, у нас с 1819 по 1970 г. был протекторат Англии, и они дали нам такую хронологию». Ну, молодцы (или стервецы) англичане, где они – там демократия и свобода, где русские – там оккупанты.

Если проводить параллели, то поход-экспедиция Ушакова в Грецию был глубоко православным христианским, освободительным походом, закончившимся освобождением части Греции и помилованием пленных врагов. Состоявшиеся за триста лет европейские крестовые походы в Иерусалим проложили свой путь через греческую Византию, её столицу Константинополь, разграбили её, осквернили, убили немалое количество её жителей, высокомерно заявив, что те – «неверные» христиане, присвоив себе право себя считать «истинными». Цивилизованная Европа не возражала. Православный поход и деятельность Ушакова отмечены в житии св. Фёдора как праведное деяние.

Ну, и ещё одно выдающееся, как бы спустившееся с небес качество: Ушаков подарил стране, флоту океанское мышление, которое тогда было только у Испании, Португалии, Англии, Голландии, Италии, чьи корабли ходили по океанам, открывая дальние миры и страны. Ушаков, не раз огибая Европу, выходя в Атлантический океан, приучил и научил русский флот преодолевать морские просторы, открывать новые земли и страны. Его ученики ходили до Аляски и Сан-Франциско, открывали Антарктиду и другие земли.

Одним из самых знаменательных и счастливых дней в моей жизни был 5 августа 2001 года, когда произошло прославление Фёдора Ушакова в лике святого. Оно было проведено в присутствии тысяч людей, епархиальных владык митрополитом (тогда) Кириллом во дворе Санаксарского монастыря в Мордовии (ранее Тамбовская губерния). Звучали хоры, песнопения, молитвы и слова будущего патриарха Московского и всея Руси. Это было знаменательно. С тех пор святой адмирал Фёдор Ушаков шествовал по стране, всему православному миру.

Николай Иванов у стенда издательства «Вече». Фото А. Боброва

Только что в петербургском издательстве «Аврора-дизайн» фонд «Морская слава» выпустил книгу-альбом с панорамой жизни, деяний великого адмирала, о его авторитете в наши дни. Поражает панорамный рост храмов, церквей, часовен имени святого Фёдора от Москвы, С.-Петербурга до Северного Кавказа, Тихого океана. Воздвигаются памятники адмиралу. Казалось, страна давно ждала такого понятного, близкого людям святого для поддержки и укрепления духа в непростые времена. Его иконы со словами, которые он произнёс в 1812 году, обращаясь к тем, кто шёл на битву с войсками Наполеона: «Не отчаивайтесь, если грозные бури обратятся к славе России», – звучат и сегодня как живительный и ободряющий призыв.

В супермаркете возле кассы суетился человек, лет сорока, сорока пяти. Своей банковской картой он оплатил авоськи с продуктами уже двум покупателям. Подошёл он и ко мне с такой удивительной доброй целью. Я сказал ему, что пока платить за свои продукты могу сам. Но он всё-таки настоял.

– Что за праздник? – спрашиваю его, выходя из магазина.

– Какой там праздник? Завтра на войну, под Курск возвращаюсь…

Война идёт уже не первый год. Начало её было воспринято мной с недоумением – братья вроде… Но братья продались с потрохами Америке. А от этого заморского крокодила всюду слёзы и смерть.

Это была моя вторая поездка на Донбасс.

Из аэропорта Чкаловский мы вылетели с опозданием. На борту не молодого, но бодрого Ту-134 – офицеры. Им дорога в самое пекло СВО, ну а нам с поэтессой Любовью Берзиной и историком-просветителем Дмитрием Винником – к раненым воинам в ростовский госпиталь.

Выступали прямо на улице, где в тени тополей и каштанов курили и беседовали с родственниками наши солдаты. Сначала – песни, затем слова о значимости и правильности нашего дела, затем стихи Любови Берзиной и в завершении снова песня. Солдаты, мне это хорошо известно, любят лирику или что-нибудь весёлое, озорное. О войне они всё знают, желают от войны отвлечься. И всё же эту огненную тему обойти нельзя. Пусть ведают, родимые, что о них переживают, слагают стихи и песни, молитвенно зажигают свечи…

Получилось по-домашнему, без пафоса. После выступления подошли бойцы из Крыма и Якутии, искренне благодарили. «Нам очень нужна такая поддержка…»

– Ну как там? Если по-честному? – спрашиваю я служивого с перебинтованной рукой.

– Жить можно. Я по контракту. Мне ведь 67 лет. Но есть люди старше в подразделении. Одному, например, 73. Живём в подвалах Соледара. Выходим на свет божий обычно по ночам – воздухом подышать. А днём над нами – стаи дронов.

– Потери?

– Мне кажется, что у них, что у нас – потери одинаковые. Техника ведь их и наша мало чем отличается. Недавно у нас в роте награждение проводили: больше половины – посмертно.

– Мы вам книги от писателей привезли. Есть время читать?

– Только в госпитале. Может, на других фронтах поспокойнее. У нас, если честно, не до книг. Но поддержка ваша нужна. Я ведь тоже когда-то баловался стишками. Здесь – как отрубило. Вот прозу надо писать, да времени нет.

– А быт каков?

– Первые два месяца спал не раздеваясь. Ночами мыши одолевают. Шныряют повсюду. Главное животное на фронте – кошка. Кошек заказываем у начальства, в очередь на них становимся. У нас полуторамесячный котёнок по десятку мышей за ночь ловит. Приходится ограничивать – и так откормился…

– Контракт закончится – домой?

– Продлю на полгода. Мне нравится такая жизнь. Ребята здесь замечательные, драйву много – особенно когда на машине в полной темноте уходим от мин и снарядов. Водку вообще не пьём. Здоровый образ жизни, да ещё хорошая стабильная зарплата…

Другой воин оказался танкистом. Он был помоложе лет на двадцать, воевал под Сватово.

– Вообще-то я даже в армии не служил, зато занимался парашютным спортом. У меня более трёхсот прыжков. Тоже подписал контракт на один год. Оказался в танковой бригаде. Но одним годом здесь не обойдётся. Даже если контракт закончится, нас домой не отпустят. Будем служить до «талого» конца, как у нас говорят. Вернуться домой можно и пораньше, но либо «двухсотым», либо «трёхсотым»…

– А если бы вдруг возможность предоставилась?

– Я бы не смог. Как я брошу своих! Они мне как братья.

– Когда врага добьём?

– Трудно сказать. Много вопросов, на которых нет ответов. Когда я уходил на СВО, почти на полмиллиона пришлось купить одного обмундирования. Столько же пришлось заплатить за РЭБ, которую я установил на своём танке. Почему происходит такое? Нам платят деньги – мы их расходуем для того, чтобы не погибнуть в первом бою.

На каталке из здания госпиталя вывезли на улицу молоденького офицера без ноги и левой руки. Скоро его эвакуируют в зелёный автобус с красными крестами, которых немало на улицах Ростова, и отправят сначала в Москву, потом…

– Из Владивостока я…

– Семья-то есть? – спрашивают его подошедшие офицеры.

– Девушка. Обещала в Москве встретить.

В уцелевшей руке лейтенанта дымится сигарета. Внешне он очень спокоен.

– В Лисичанске с напарником получили мину, когда из подвала выходили. У него тоже ногу оторвало.

– Ну, теперь вам на двоих одну пару сапог можно покупать, – сурово пошутил кто-то из звёздных начальников.

На следующий день – выезд в воинскую часть специального назначения. Актовый зал мгновенно заполнился серьёзными и крепкими бойцами. Речь нашего лектора – доступна и информативна, стихи Любови Берзиной – не по-женски крепки и в тему. Читает уверенно, вдохновенно.

В зале много девушек в военной форме. Их присутствие, и это замечено, в боевых условиях повышает дисциплину, порядок, ответственность. Одним своим видом они делают бойцов подтянутыми и бесстрашными. Если женщина готова заглянуть в лицо смерти, то воину-мужчине тем более это дано. Как не подарить там красавицам нежную песню!

Вертолётные части Зерногорска и Таганрога ждали нас в гости на другой день. Около 400 километров намотали за сутки. Высокое небо над чёрной землею, цветущие станицы, величавый Дон… И летящие на юго-запад боевые «стрекозы», колонны нашей техники, движущейся к Мариуполю…

Да, в этот раз мы не были «за ленточкой». Не видели, как в прошлый приезд, чужих ракет в небе за Перевальском, не слышали спасительных хлопков над гостиницей Луганска и городским рынком в Красном Луче, что говорит о качественной работе нашей ПВО. Но мы общались, знакомились, узнавали. И ещё больше проникались высокою верой в нашу Победу.

После таких встреч и поездок родились стихи, посвящённые вертолётчикам. Наших «стрекоз» особенно боятся нацисты. Или «немцы», как их здесь нарекли.

После Медового Спаса ночное небо всё чаще роняет звёзды. За моею спиной, окрасив нежной охрой макушки деревьев, вставала луна. Нужно переходить, пока она не осветила реку и не выявила меня, идущего вброд к чёрному враждебному берегу. Одному мне известными тропами просачиваюсь «за ленту» к Нижнему хутору. Там, в небольшом флигельке, живёт на своей даче «Пенсионер». На вид он младше меня, выправка выдаёт в нём былого солдата. О нём я практически ничего не знаю, кроме того, что он всё ещё кем-то работает в оккупированной украинскими нациками Станице, и это даёт ему возможность беспрепятственно передвигаться по району. Меня встречает насторожено и не очень дружественно. А может, он просто проверяет меня своими провокационными вопросами.

– Зачем ходишь? – спрашивает он.

– Кому-то надо ходить…

– Твоему «Майору» надо, пусть он и ходит…

– Ему нельзя…

– А тебе можно? – усмехается он. – Ты ему звёзды на погоны зарабатываешь, и не факт, что вернёшься…

– Какая разница, кому звёзды, кому кресты – лишь бы поскорей всё закончилось.

– Не для того это всё затевалось, чтоб быстро закончилось, – вновь усмехается «Пенсионер». – Прошлый раз на тебя ставили растяжки. Знаешь?

– Знаю. Я два раза не хожу одной дорогой…

Однажды я, по глупости, поинтересовался, как его звать.

– Тебе важно, как я назовусь? – кривятся его губы. – Ну, скажем: Александр Сергеевич Пушкин. Звучит? Условности… Зови «Пенсионер», и я не обижусь. И тебе представляться не стоит. Мне достаточно знать, что ты Атаман, от кого и зачем пришёл…

– Хорошо знаешь карту? – спрашивает он.

– Знаю… – отвечаю я.

– Поворот на Пшеничное – первый блокпост. Постоянно два БМП. Бывает и Т-72, но не постоянно… К Югановке и Камышному передвижные блокпосты, бывают здесь, здесь и здесь… Сопровождение – БТРы. А вот перекрёсток на Тёплое, с правой стороны уже построены крестообразные бетонные укрепления. В каждой секции вкопано по «Булату»… Здесь постоянно человек тридцать…

– Это здесь… – ткнув карандашом в карту и показывая свою осведомлённость, говорю я.

– Да, здесь… – клацнув от досады зубами, «Пенсионер» комкает карту и, бросив её в камин, тут же сжигает.

– Мне не нужна карта, – поняв свой «косяк», говорю ему. – Я хорошо знаю местность…

– Ладно, проехали… – примиряющеговорит он.

Следующий раз, рассказывая о дислокации украинских войск, он подкрепляет свои слова нарисованными от руки на чистых листах схемами.

– Зрительная память крепче, – поясняет он мне, прежде чем сжечь их. – И передай своим, что знакомый им человек устроился в администрацию, но, по понятным причинам, на связь выходить не будет. Всё через меня…

Вернувшись домой, набираю номер «Майора».

– Есть новости… – говорю я всего лишь два слова, как и условлено.

– Сейчас буду… – отвечает он тоже двумя словами.

И пока он едет ко мне, я на листе бумаги восстанавливаю по памяти все схемы, которые час назад чертил для меня «Пенсионер».

Зима в 2014 году пришла рано. Уже во второй половине ноября с верховьев Деркула дунул студёный ветер, когда он стихал, небо прояснивало, звёзды становились ярче и зримей, и первый мороз прочно сковывал зябь. По реке двинулись нескончаемые караваны шуги. Где-то в камышовых заводях по ночам жалобно вскрикивал одинокий лебедь.

«Что же ты, дуралей, остался? – в сердцах думал я. – Скоро скуёт реку и гибель…»

К декабрю Деркул стал, лишь на перекатах ещё бурлила вода. Переходить стало легче. Одна беда – выпал снег.

– Сейчас они читают твои следы, – говорит мне «Пенсионер».

– Я тоже читаю их следы, – отвечаю ему. – Если вижу их тропу – иду по ней «против шерсти». Наверняка никого не будет…

– До поры, пока не оставят на ней кого-то… Они уже знают твой «почерк»…

– Пока не оставляли… – говорю я, но на заметку предупреждение «Пенсионера» принимаю.

– А это что у тебя? – кивает на висящую на плече сумку.

– Сменная обувь… После перехода, прежде чем заходить к тебе, переобуваюсь. Чтоб спутать следы…

– Маскарад… – насмешливо хмыкает «Пенсионер», но вижу: мой «маскарад» ему нравится.

– Как там наша казачья Станица? – бодрым голосом спрашиваю я.

– Какая там Станица… – ухмыляется он. – Це зараз украинске село, и размовляты там требо лишь на державной мове.

– Справляешься?

– А то як же! Я колы захочу, – краснише хохлов размовляю.

– Станишанам туго придётся…

– Да там уже и станишан не осталось. «Освободители» как пришли – грабежи и изнасилования що дня. Обычное дело… Народ побежал кто куда. Процентов десять осталось, – в основном старики, которым и деться некуда.

– И что ж на это новая «влада»?

– Молчаливо поощряет. Видимо, есть установка: очистить район от населения. Вечером нос со двора не кажи, – забьют до смерти – никто и не заметит.

– Ничего, скоро народ вернётся…

– Возвращаться уж некуда, – грустно усмехается «Пенсионер». – Ты знаешь, сколько домов в Станице осталось?

– Там больших боёв вроде не было, а наши по Станице не бьют…

– Не бьют, – согласился «Пенсионер». – Но этим позарез нужно, чтоб били! Поставят в жилом дворе миномёты, обстреляют позиции у «Князя Игоря» – и ходу. Ждут, чтоб ответка прилетела, а ответка не прилетает. Кто ж по своим домам стрелять будет… Вот «освободители» и взялись освобождать оставленные дома. Всё начисто выгребут, потом двери-окна вынут, крышу снимут, до стен доберутся… Глядь, а от дома и фундамента не осталось. Сейчас уже добрая половина станишанских домов до Львива переихала… При немцах такого беспредела не было…

– Как быстро всё поменялось, – с горечью говорю я. – Давно ли в одном строю ходили? И народ на всех был один, и армия одна…

– Эх, армия… Сейчас не армия всё решает… Зайдёт к командиру полка какая-то сопля зелёная, которая и срочную не служила, и кажет: «Будешь робыты, як я сказав». И полковник тянется перед ним, потому что сопля эта из «Правого сектора», и как она скажет, так и будет. А если не будет, то и полковника этого завтра не будет здесь. Сейчас офицерьё спешно меняют, – с западной примороженных присылают. Звёздочки на погоны дорисовали – и вперёд!..

Вечер был промозглый и тихий. На западе ещё теплился призрачный свет былого заката, а с востока уже наползала тьма. Вдали на горе, едва различимые, уныло дремали курганы. Тени на снегу наливались густой синевой, и в холодном сумраке едва угадывались привычные ориентиры.

«За лентой» я не увидел свежих следов украинского патруля, и это меня взволновало. Обычно они натаптывают их ещё по светлому. Если до сих пор не прошли, то могут выйти навстречу или, затаившись, ждать где-нибудь на подходе к хутору. Самое надёжное – пройти звериной тропой. Это долго и утомительно, зато безопасно – зверь близь человека не ходит. Когда-то по такой тропе мы с Жекой гнали на Кубанцá кабанов. «Теперь сам, как кабан, продираюсь этим путём», – с усмешкой думаю я.

В Нижний хутор вошёл уже в полной тьме. Когда-то с весёлой ватагой мы ходили здесь со своими колядками из двора в двор, поэтому мне знаком тут каждый проулок, каждый светящийся окнами дом. Сейчас тут непривычно тихо, даже молчат собаки. Так бывает, когда в хутор заходит волчья стая. И не мудрено, с приходом киевских «освободителей» многие дома опустели.

В чёрной тьме стоит высокий, с вытянувшейся во всю длину открытой казачьей верандой, родительский дом Носача. Николай Павлович умер давно, лет двадцать назад, Анну Дмитриевну похоронили в позапрошлую зиму. С началом войны Носач заколотил досками ставни и больше не показывался здесь. Угрюмо и пусто на широком дворе. На какой-то миг мне вспомнился свадебный шатёр, важно вышагивающий меж рядами столов Кудин, огромный Бармалей, покорно роняющий на плечо Людки свою, тогда ещё кудрявую, голову, Павел Николаевич, лихо распахивающий меха гармони, с посвистом скачущий на присядках и далеко выбрасывающий свои полуметровые лапы Жека… Вспомнился Носач, растерянно улыбающийся гостям, и невеста Маша, слегка запрокинув голову, восторженно глядящая на своего суженого… Тру щёки, протираю глаза; мне становится тоскливо и грустно, и я ускоряю шаг.

На твёрдой уезженной дороге, чтоб спутать свои следы, переобуваюсь и иду к знакомому дому «Пенсионера». Скоро у жаркой печурки я отогреюсь, «Пенсионер» напоит меня горячим чаем, и пока я, обжигая губы, буду отхлёбывать его мелкими глотками, он расскажет прифронтовые новости, исчертит большой белый лист своими схемами. «Запомнил?» – спросит меня и, не дожидаясь ответа, скомкает и бросит его в огонь.

Вот и известный домик. Я схожу с дороги и тут замечаю, что стёжка во двор не чищена, снег, выпавший пару дней назад, не натоптан. С трудом приоткрыв калитку, протискиваюсь во двор. Вслушиваясь в тишину, несколько минут стою без движения. Дверь в дом приоткрыта, но на заметённых ступеньках ни одного следа. Недобро смотрят на меня чёрные окна. Тихо скрипнула дверь. Я понимаю: это лёгкий ветерок сдвинул её с места, но у меня привычно немеют виски. Жуть начинает владеть моим сознанием, и мне уже видится, что из каждого чёрного окна, неотрывно, следят за мною чьи-то жадные глаза. Сдерживая дыхание, всё ещё раздумывая, переступаю с ноги на ногу. Зловеще громко пищит под ногами схваченный морозом снег. Осматриваюсь вокруг себя и делаю шаг к калитке. Снова вслушиваюсь. В морозной тишине, где-то в чёрном непроглядном саду, враждебно потрескивают на холоде деревья.

Наверное, мне нужно было переступить через свой страх и войти в дом, но чей-то голос внутри меня говорил:

«Что ты увидишь в этом распахнутом мёртвом доме? Пустоту?»

«Быть может, мёртвое тело…» – отчаянно спорю я.

«Мало ты видел мёртвых тел?»

«Но…» – ищу и не нахожу возражений.

«Если там пустота, то к чему тебе тревожить её, – резонно говорил голос. – А если там мёртвое тело, то чем ты ему поможешь?..»

Выйдя со двора, по-воровски озираясь, бреду по пустой улице. У меня здесь много знакомых, и я бы мог узнать у них о произошедшем, но сейчас я никому не доверяю, поэтому не хочу никого видеть, и не хочу, чтоб здесь видели меня. Если «Пенсионер» ещё жив, это может ему навредить.

Неожиданно, ослепив меня, в глаза ударили светом фары, взревел мотор, и машина двинулась мне навстречу.

«Засада!..» – прокричало внутри меня.

Я влетаю в первый попавшийся двор, бегу мимо дома в чей-то тёмный заснеженный сад, перескакиваю через изгородь другого двора, спотыкаясь и падая, пробиваюсь через сугробы туда, где виднеется поросшее лесом старое русло Деркула. Я слышу, что машина проехала мимо, что где-то уже далеко, очнувшись от зимней дрёмы, отчаянно лает мне вслед какая-то собачонка. Можно бы остановиться, перевести дух, обдумать дальнейший путь, но чей-то безумный голос продолжает гнать меня своим криком:

«Бежать, бежать, бежать!..»

Потеряв дорогу, бегу наугад, и молодые ветки деревьев больно хлещут меня по лицу.

Скорей, скорей, скорей!.. К спасительной реке, по которой начертана незримая граница. Возможно, где-то на этом пути ждёт меня засада… Наверняка ждёт. И я, сам того не ведая, бегу на неё…

Всё так похоже на старую детскую игру, когда на песке проводили длинную черту, и, перешагнув её, мы прорывались к чужому знамени. Противная сторона хватает тебя, швыряет на землю, бьёт, но у тебя лишь одна задача: вырваться, увернуться, убежать за свою черту. И едва ты её переступишь, никто уже не смеет к тебе прикоснуться, и ты можешь смело показать язык своим некогда грозным, но теперь уже беспомощным противникам.

Где этот противник, где спасительная черта, где я?.. Замедляю шаги, наконец, останавливаюсь среди ночной непроглядной сини, вслушиваюсь в неё, – до меня отчётливо доносится стук шагов, и я слышу рядом с собой чужое дыхание… Нет, это не чужие шаги, это, заглушая все земные звуки, стучит моё сердце, глухо гудит в висках кровь, и моё хриплое дыхание заполняет собой тишину. Осматриваюсь. Вон там вдали чёрная стена тополей и прибрежных верб. А за ними спасительная черта. Нужно только дойти до неё… Меня смущает только то, что при переходе я не видел чужих следов. Возможно, эти чужие люди греются сейчас водкой в каком-нибудь пустующем доме, но неведение всегда страшит.

«А если они пришли позже и теперь ждут меня?.. Где ждут? Где они могут ждать меня?.. По логике там, где я переходил…»

Я делаю крюк, удаляясь от места своего перехода. Задержав дыхание, вслушиваюсь в звенящую бездну и, уже обречённо, иду в тёмную чащу потрескивающих на морозе тополей. Спасительная черта уже рядом, но как громко скрипит снег под моими ногами! Когда-то в далёком детстве мне было так же страшно входить в пугающий своими скрипами и вздохами ночной лес, – всюду мне мерещились демоны и неведомая лесная нечисть. Но тогда, наученный своей бабушкой, я знал: стоит лишь мне осенить себя крестным знаменем и прошептать: «Господи, спаси и помилуй», как все эти бесы превращались в сказочные безобидные персонажи и утрачивали способность нанести какой-нибудь вред. Нынешняя нечисть, сторожащая меня у черты, много страшней – крестом и молитвой её не возьмёшь. С каждым шагом я жду чужого окрика, и это ожидание самое мучительное на моём пути. Вот он и склон, внизу лёд, река. Теперь меня никому уже не взять! Даже мёртвый я успею достигнуть своей черты!

Больно ударяясь, скатываюсь на выступающий у берега козырёк осевшего и обломившегося льда, качусь на спине к своей незримой черте. Вот она, где-то здесь! Сейчас сделаю шаг, переступлю её, и уже никакие демоны не посмеют ко мне прикоснуться. Только сейчас, приходя в сознание и начиная осознавать себя, ощущаю сильную боль в своей искалеченной ноге и удивляюсь: «Как я с этой болью сумел проделать свой путь?»

Теперь, уже в полной безопасности, я осматриваюсь и пытаюсь понять, где нахожусь. В мирной тишине даже не слышен стук моего сердца, и лишь с протяжным постреливающим хрустом, катящимся вдоль берегов, привычно оседает лёд. А как радостно и безмятежно сияют здесь звёзды! Ярко горит жемчужная россыпь Млечного Пути, Большая Медведица, задрав свой ковш, смотрит на неподвижную Полярную звезду. Из-за яра сонно выкатилась запоздалая луна, – замигали под ногами золотистые искорки снега. Я начинаю угадывать это место, – исстари зовётся оно Малашкиной ямой. Вон под яром чернеет промоина, – она здесь всегда. Когда-то, играя на этом месте в хоккей, мы, запарившись, поочерёдно подползали к ней и пили из неё деркульскую воду. Знакомая верба свесила к реке свою могучую ветвь. На ней располагались наши болельщики. Мне почудилось, что даже сейчас я слышу их крики: «Ку-дин-Ку-дин! Же-ка-Же-ка! Са-ня!..»

Засмеявшись от счастья и необъяснимой радости, припадая на ногу, я иду к своему берегу. Вот и мой дом. Мне кажется, что я не был здесь целую вечность, но Виктория вдруг сказала, что сегодня я пришёл наудивление рано.

– Это было последний раз… – говорю я.

– Да?! – радуется она.

– Наверное…

Беру телефон, набираю знакомый номер.

«Может, завтра? Что толку?.. Нет, он просил сегодня…»

Идёт вызов.

– Да, – спокойно произносит «Майор».

– Новостей больше нет, – говорю в трубку.

На другом конце затянувшееся молчание.

– Я понял… – наконец произносит он.

Незадолго до Рождества вновь позвонил «Майор».

– Ты на месте?.. Сейчас буду… Есть разговор… – бодро произнёс он.

Мне нравится стиль его работы, я давно изучил его. Если ему что-то нужно, он никогда не попросит и тем более не скатится до пафосной чуши, типа: «Родине надо…» После непринуждённого разговора, как бы между прочим, произнесёт: «Было бы здорово, если б кто-то смог пойти на ту сторону…»

Что ж, дорога мне известна. И лёд на реке всё ещё крепок… И жена у меня умница, не станет отговаривать, не скажет банальной глупости: «Будь осторожен». Лишь молча перекрестит в дорогу.

Любовь Сердечная. Фото Н. Поповой

Избитого Анатолия бросили в камеру. Анатолий, не обращая внимания на боль, поднялся с пола и прислонился к стене. Камера не освещалась, и ничего не было видно, но судя по спёртому воздуху и стонам, была забита людьми до отказа.

– Кто ты? – спросили из темноты, и Анатолий по голосу узнал спрашивающего – Сергей Тюленин.

– Это я, Анатолий Ковалёв.

– Анатолий, ты же ушёл из города, зачем ты вернулся?

– Как зачем? Мы же клятву давали – помогать друг другу. Я хотел собрать ребят, напасть на полицейский участок и отбить всех арестованных.

– Помог? Ты нарушил приказ уходить из города. Приказ!!! И теперь ты погибнешь вместе с нами. Кто за нас отомстит врагам? Эх, ты…

Анатолий и сам понимал, что всё сделал не так, как надо. Не надо было идти домой. Кто-то из соседей донёс в полицию, и вот теперь он вместе с ребятами в тюрьме и разделит их участь. А участь у всех одна – пытки и смерть.

– Я им ничего не сказал.

– Они и так всё знают. Кто-то нас предал и всё им рассказал. Всё. А пытают они нас ради удовольствия и чтоб сломить наш дух. Не дождутся!!!

Анатолий присел на пол и, облокотившись на стену, попытался заснуть – надо сохранить силы. Били его впятером во главе с начальником полиции Соликовским. Потом душили, пока Анатолий не потерял сознание. Пришёл в себя – опять били и опять душили. Били, пока сами не устали бить. Мечтают его сломать – не дождутся. Так просто они его не убьют – хоть одного, но он придушит. Надо лишь выбрать момент, а он будет. Обязательно будет. Знает он этих полицейских. Дисциплина показная – когда немцы или начальство рядом. Сам был полицаем. По заданию организации Анатолий устроился в полицию, чтоб предупреждать ребят о готовящихся против подпольщиков операциях. Предупредил о Бирже труда – там собирали списки молодёжи Краснодона для отправки их на работы в Германию. Сожгли они тогда биржу вместе со всеми списками. Предупреждал об облавах. Правда, «служил» Анатолий недолго – выгнали за нерадивость. Эх, если бы не арестовали, нашёл бы он двух или трёх ребят с оружием, да зная полицейские порядки – отбил бы он всех арестованных, а если бы и не отбил, то отомстил так, чтоб враги Краснодон надолго запомнили.

Утром, когда лучи солнца проникли в камеру через маленькое зарешёченное оконце, Анатолий понял, что его план освобождения молодогвардейцев был неосуществим. Изуродованные пытками ребята передвигались по камере с трудом, и, чтобы их спасти, нужен был транспорт. Два или три грузовика. Почти все подпольщики были арестованы и сидели в тюрьме. Не нашёл бы он себе ребят с оружием. Не нашёл…

День, ночь и ещё один день пролетели страшным кошмаром – ребят выволакивали из камеры, пытали и бросали бесчувственные тела обратно. Несмотря на то что его избили при аресте и последующем допросе, Анатолий чувствовал в себе силы к сопротивлению – тренированные мышцы как корсет защищали кости. Долгие годы тренировок закалили его тело. К ночи второго дня ареста дверь камеры открылась, и полицейские по списку стали вызывать заключённых: «Вас переводят в Ровеньки». Все понимали – их ведут на казнь. Но никто не стал просить палачей о пощаде. Сергей Тюленин, попавший в расстрельный список, выходя из камеры, крикнул на прощание товарищам: «Наши близко. Они освободят город и отомстят за нас». На крик заглянул помощник начальника полиции Захаров. Увидев знакомое лицо – Анатолий «служил» до увольнения под его началом, – он приказал, указывая на Анатолия: «И этого добавьте, будет у меня восьмидесятым». Семьдесят девять человек он расстрелял собственноручно, а Анатолию «оказал честь» стать восьмидесятым. В расстрельный список молодогвардейцев попало восемь человек. Семь парней и одна девушка. Ребята были избиты так сильно, что до места казни сами бы не дошли, поэтому были выделены две телеги. Каждому смертнику связали телефонным проводом за спиной руки и бросили в телегу. Анатолию повезло – его вязал не местный полицейский, который ничего не знал о нём и о его силовых представлениях на сцене. Когда его вязали, Анатолий напряг мышцы рук и расслабил их лишь на телеге. Провод уже не впивался в кожу, и Анатолий попытался его разорвать. Холодно на улице – зима, мороз; на ногах тряпичные чуни, а из одежды трусы, рубашка да вязаная кофта, штаны у Анатолия забрали, чтоб унизить – без штанов побег не совершишь, но по лицу Анатолия скатывались крупные капли пота, от напряжения. Провод поддался, и Анатолий освободил кисти рук. Незаметно для конвоиров он шепнул Мише Григорьеву, который лежал рядом с ним: «Миша, давай бежать. Я сейчас развяжу тебя. У нас получится». Но Миша прошептал в ответ: «Беги сам. Я не могу. Еле хожу. Отомсти за нас. Отомсти…»

Телеги остановились. Конечная остановка – шурф шахты № 5. На фонарном столбе висела лампочка, освещая место казни. Здесь их казнят, а тела сбросят вниз. Полицейские начали стаскивать обречённых с первой телеги и ставить на краю шурфа. Сергей Тюленин, Аня Сопова, Виктор Лукьянченко и четвертый молодогвардеец, имя которого Анатолий не знал, были взяты первыми на казнь. Прежде чем их скинуть в шурф, полицейские с явным удовольствием стали их избивать.

Полицейский, охранявший телегу, на которой приехал Анатолий, отвернулся от охраняемых и стал смотреть на избиение. Анатолий понял – надо бежать. Резким ударом, вложив в него всю свою силу и ненависть, Анатолий сбил полицейского с ног и кинулся в темноту. Он выиграл несколько секунд, и это был его шанс на спасение. Анатолий слышал хлопки выстрелов и свист пуль. Те, что свистят, не его – они мимо.

Только не в ногу. Только не в ногу… молил он. Кого? Бога, маму, любимую? Анатолий не знал. Он бежал так быстро, как никогда до этого не бегал. Кофта мешала бежать, и он скинул её на землю. Тряпичные чуни слетели с ног, и дальше он бежал босиком. Одна из пуль ударила его в правую руку чуть выше локтя, и он почувствовал, как кровь тёплой струйкой побежала по руке. Только не в ногу!!! Выстрелы прекратились, и Анатолий понял – враги его уже не видят. Никто его не преследовал – побоялись оставить своих жертв без присмотра. Анатолий повернулся лицом к шурфу. Там в темноте одиноко светилась электрическая лампа, и там были его товарищи, которых эти нелюди казнят. «Я отомщу!!!» – крикнул Анатолий и побежал в сторону города. Первые дома он пропустил, понимая, что будет облава и его будут искать именно в них. Чем дальше он убежит – тем лучше. Когда он бежал от смерти – сердце вылетало из груди и пот струился по всему телу. Но сейчас Анатолий стал замерзать. Если он не найдёт убежища, то погибнет – замёрзнет насмерть. Анатолий постучал в окно ближайшего дома. На стук отозвался хозяин дома:

– Чего тебе?

– Пустите товарищ, а то замёрзну.

Хозяина аж передёрнуло:

– Какой я тебе товарищ, иди отсюда Христа ради.

В следующем доме на стук даже не ответили, и только в третьем домишке ему открыли дверь. Хозяева покормили и согрели Анатолия, а утром дали ему одежду. Женскую. Одел её Анатолий. Повязал голову платком, скрючился. Бабка бабкой. Мама родная не узнает. Куда идти? Конечно, к Тоне, к своей любимой. Как радовалась Тоня, когда он пришёл.

– Нам сказали, что вас всех убили. Но я знала, что тебя не убьют, что ты придёшь ко мне. К себе домой тебе идти нельзя. Там будут искать в первую очередь.

На следующий день отец Анатолия пришёл к Тоне домой. Обнял он сына и заплакал от радости:

– Три раза полиция приходила. Тебя искали. Здесь тебе тоже отсиживаться нельзя. Надо идти к моим друзьям в деревню. Спрячешься там и дождёшься прихода наших.

Фронт приближался. Немцы стали злее. Не сегодня-завтра начнётся их отступление, а значит, будут угонять трудоспособное население с собой. В Германию Анатолий не хотел. Из деревни надо уходить, пока не поздно. Схорониться. Дожидаться прихода наших. Место у него было такое – заранее подготовил. В балке, прямо на склоне он вырубил пещерку и от непогоды прикрытие, и костёр развести в ней можно – никто и не заметит. А наши скоро придут. Слышно, как пушки бьют, – значит наши уже рядом. Анатолий шёл по степи и уже приближался к своему схрону, как услышал за спиной крик: «Стой, стой падла». Анатолий обернулся и увидел вооружённых всадников с белыми повязками на правой руке. Полицаи! Попался! От коней не убежишь. Был бы пистолет или хотя бы граната – никуда бы Анатолий не побежал, а встретил бы смерть лицом к лицу. А так… Он побежал. Бежал, не чувствуя под собой ног. Храп лошадей приближался – ещё минута и поймают, но вдруг перед ногами Анатолия оказался карьер. Небольшой, старый, с копанкой. Копанка ещё дореволюционная – деревянные стойки на входе покосились – вот-вот рухнут. Рискуя сломать ноги, Анатолий прыгнул вниз. Повезло – цел. Ещё несколько секунд, и он влетел в копанку и в это последнее мгновение он почувствовал сильный удар в спину. Попали, гады…

Ноги сразу же стали ватными, но он продолжал идти вперёд, уже ни на что не надеясь. Пройдя ещё несколько шагов, опёрся на шахтную стойку и сполз на землю. В метрах пятидесяти светился вход и раздавались голоса:

– Я, кажись, в него попал.

– Точно, попал, гляди – кровь на снегу…

– Нужно добить комуняку. Николай, добей его.

– Нет я не пойду. А вдруг у него пистолет или граната? Сам иди и добей.

– Да ладно, не спорьте, братцы. Всё равно он сдохнет: в спину попали. А ещё кинем пару гранат. Там ему и будет смерть…

Что-то влетело в выработку и рвануло. Рвануло так, что Анатолий потерял сознание…

Очнулся он оттого, что услышал стук. Такой стук ни с чем не спутаешь: кирка шахтёрская бьёт по угольку. Значит, в шахте он не один. Анатолий пополз на этот звук, не понимая – слышит ли он его или это предсмертная галлюцинация.

Проснулся Анатолий на сбитой из необструганных досок лежанке. Ничего не болело. Ни голова, ни спина. Как и не было контузии и ранения в спину. На нём вместо одеяла лежала заячья шубейка. Небольшая комната была зашита досками, а посреди неё из красных кирпичей, обмазанных глиной, была сложена печка, в которой весело трещал огонь. На печке что-то варилось в чугунном котелке. Пахло чем-то очень вкусным, как в детстве. «Кулеш», – догадался Анатолий.

Рядом с печкой сидел старичок с лохматой бородёнкой. Сидел не без дела: то уголь подбросит, то варево помешает.

– Проснулся? – спросил он, не оборачиваясь к Анатолию. – Давно я этого ждал. Долго же ты лечился. Чуть не умер… и всё в бреду говорил, что тебе надо то ребят спасти, то за них отомстить. Кого спасти? Кому отомстить? Рассказывай, не бойся. Меня все зовут Шубиным, и живу я в шахте…

И сам того не ожидая, Анатолий рассказал старичку о ребятах, о том, как они боролись с фашистами и как попались по глупости, а может и по предательству. Как дан был приказ всем членам организации уходить из города, а он его не выполнил: хотел спасти ребят – организовать побег из тюрьмы. Как зашёл домой, а кто-то из соседей донёс на него, и немцы его арестовали. Как пытали его и друзей в тюрьме и как убивали друзей у шахты № 5, а он убежал. Как прятался у знакомых в деревне, дожидаясь наших. И как бежал по степи от полицаев. И чудом спрятался в копанке. Старик слушал, не перебивая, а когда Анатолий закончил, спросил:

– А кто же вас так мучил и убивал? Немцы?

– Если бы немцы, дедушка, свои. Я с некоторыми учился, а другие соседи, знакомые.

– Никакие они не свои. Предатели не могут быть своими.

– Да, не могут, – согласился Анатолий.

– Значит, не зря я тебя от смерти спас и лечил. Я чувствовал, что человек ты хороший.

– Дедушка, а немцы уже ушли?

– Ушли, давно ушли.

– И наши в городе?

– Наши в городе, только опять наступают на город фашисты. Предатели и полицаи.

– Значит, мне в город нужно. Помогать нашим. Только как я пойду? Одежда моя где?

Одежды на Анатолии действительно было мало: трусы семейные и майка.

– Одежда, говоришь, где твоя? Нет её. Посекло осколками гранаты. Не одежда, а ветошь. Но ты не расстраивайся. Есть у меня шахтёрская роба и кирзачи. Тебе будет в самый раз. Много их бесхозных осталось после закрытия шахт.

Полез дед в скрыню и достал обещанное. И действительно, всё подошло Анатолию, будто ему на складе по его размерам выдавали. А дедушка его и спрашивает:

– Мечта есть у тебя, Толя?

– Была у меня мечта – ребят освободить и спасти, но не смог. Убили их всех. Теперь я мечтаю за них отомстить.

Дедушка полез в карман своих штанов и достал бутылочку из темно-зелёного стекла. Старинная бутылочка.

– Ну, тогда выпей со мной на прощание моей настойки. На всех донбасских травах настаивал. Даже на той, что и ботаники не знают. Я её в честь себя Шубинкой назвал. Сила в ней огромная. Воля к жизни. Динозавры вымерли, а она живёт. Если сердце честное и доброе, то все желания настойка исполнит. Всё сбудется.

Глотнул Анатолий из бутылочки. Ох и хороша настойка! Глоточек маленький, а ощущение – будто идёт он по степи, пряный запах полевых цветов и трав, и сила во всём теле, кажется, и гору свернуть готов. Повёл его дедушка Шубин по выработкам и штольням. Долго шли, да и вышли как раз там, где спрятался Анатолий от полицаев. А вокруг лето. Бежал зимой, а вышел летом.

– Сколько же я болел?

– Долго, очень долго. Зато вовремя проснулся. Как раз тогда, когда ты Родине нужен.

Попрощался с дедушкой Шубиным Анатолий и зашагал по степи. Где идёт, а где и пробежит. Сила так и прёт из Анатолия. А возле лесополосы на повороте на Краснодон его остановили парни, одетые по гражданке с винтовками в руках. На одном была пилотка со звёздочкой. Значит, свои. Хозяин пилотки и был командиром в группе. Посмотрел он на Анатолия и спрашивает:

– Откуда идёшь, парень?

– Из шахты, – ответил Анатолий.

– А я думал, что на танцах был, – пошутил командир.

И все ребята засмеялись шутке. Какие танцы в робе и кирзачах?

– Куда идёшь? – продолжил командир.

– Нашим помогать с фашистами драться.

– А сколько тебе лет?

– Двадцать один, – соврал Анатолий, прибавив себе два года.

– Врёшь ты, парень. Тебе лет девятнадцать. Не больше. Ну, да ладно. Если в шахте работаешь, то и воевать можешь. Правда, оружие у нас дедовское, но ничего – добудем себе новое.

Так Анатолий стал бойцом краснодонского ополченческого батальона. Шло лето 2014 года.

Как он попал из 1943 года в 2014 год, Анатолий старался не задумываться. Читал он когда-то рассказ про Рипа Ван Винкля, который тоже заснул и проснулся через сто лет. И он лёг и заснул на семьдесят с хвостиком лет. Зато как вовремя проснулся – время бить фашистов. А может, его просто контузило, и он забыл своё настоящее имя, взяв себе имя героя молодогвардейца? Но если это так, то он как минимум доктор наук, специализирующийся на «Молодой гвардии». Молодой, никому не известный доктор наук. Или после контузии он впал в кому, а когда человек в коме, то он не стареет.

А дедушка Шубин? Да кто же не знает Шубина? Шахтный домовой. Плохих людей наказывает, хорошим помогает. Хотя, если разобраться, никакой здесь мистики и нет. И Шубин не домовой, а старый шахтёр, оставшийся на старости лет без собственного дома и близких. Живёт он в шахте? Так там же тепло и платить за жильё не надо. Уголька мешок нарубит. Отнесёт в посёлок. И есть деньги на хлеб и кашу.

Воюет Анатолий с июня 2014 года. Хорошо воюет – родителям за него не было бы стыдно. Жаль они не дожили до его возвращения. И девушка его не дожила. Шутка ли столько лет прошло. Говорят, долго его ждала. Надеялась, что он вернётся…

А сегодня утром он получил осколочное ранение в правую ногу. Дотащили его братья до временного санитарного пункта. Здесь и оказали ему первую медицинскую помощь.

Ногу, в которую вколола обезболивающее медсестричка Ниночка, он уже не чувствовал. Хотя понимал – если её не ампутируют, то он всё равно останется на всю жизнь калекой. Хотя нет. Не останется. Ведь жить ему не больше пяти минут. Ему, медсестре и всем раненым, лежавшим вокруг него. Временный санитарный пункт находился в низине, прикрытый с трёх сторон от врагов холмами. А вот с четвёртой стороны к ним пришла смерть в виде новенького вэсэушного танка. Танк стоял выжидая. Видно, ещё не верил в своё счастье – раненые ополченцы без прикрытия… Наконец решились – танк заревел мотором и поехал на них. Пули бережёт. Давить будет. Танк не каждое оружие остановит. Эх, сюда бы ручной противотанковый гранатомёт. Ручная граната не спасёт. Хотя нет. Если сделать связку из нескольких гранат и рвануть их под траком танка, то он остановится. А гранаты у него есть. Анатолий рванул из сумки три гранаты. Сорвал с себя бинт и, не обращая внимания на то, что из раны струйкой побежала кровь, связал бинтом гранаты – сделал связку. Сделал и пополз навстречу своей смерти…

– Тут такое дело, товарищ командир. Танк вэсэушный на наш лазарет наскочил, а он без прикрытия. Медсестра и семьдесят раненых. Танк по ним даже и не стрелял. Решил давить «вату». А один раненный в ногу боец лёг с гранатами под танк. Взорвал танку гусеницу. Сам погиб, но танк остановил. А тут наши подоспели. Сожгли танк вместе с экипажем. Таких в плен не берут.

– Откуда солдат? Надо родным сообщить.

– В том-то и дело. Никто не знает, кто он и откуда. Прибился он к ополченцам летом 2014 года под Краснодоном. Бился за Новосветловку и Хрящеватое, на Иловайском направлении. Хорошо бился – за спины товарищей не прятался. Говорил всем, что он из Краснодона, молодогвардеец и зовут его Анатолий Ковалёв. Смотрел по соцсетям в интернете – нет такого. Вернее, есть такой молодогвардеец. Бежал с места казни в 1943 году и пропал без вести. И фотография есть в виртуальном музее. Правда, эта фотография не его, а его двоюродного брата. Но те, кто знал Анатолия, говорили, что они были похожи. Да и наш Анатолий очень похож на музейное фото. Так что мы не знаем, где его родственники живут и кто они.

– Не мог он, видимо, назвать своё настоящее имя. Наверное, его близкие под нациками – боялся их подвести. Говорил, что он молодогвардеец? Все мы здесь молодогвардейцы. И ты, и я. Будет Победа – узнаем имя героя, и будет его имя золотыми буквами сиять на обелиске. И его, и других… Герой себя не пожалел, а товарищей спас. Погиб за други своя…

Дмитрий Филиппов – лауреат премии «Слово». Фото Е. Михно.

Березки при первом же порыве ветра из девиц-скромниц – очи долу, юбки в пол, – охотно растрепали зелёные космы, задрали подолы выше колен. Жди дождя для дураков – мелкого, никчемного, но, если не принять во внимание и не укрыться, через полчаса промокнешь до самой малой косточки.

– Где мухобойка? – стуча ладонью по штакетнику, а может, просто опираясь на ограду палисадника, торопилась и спрятаться от непогоды, и проучить внучку баба Клава. В молодости дородная, к шестому десятку ей надоело удерживать размеры и теперь расплачивалась тем, что приехавшая из Москвы Оксанка увёртывалась от неё, даже не отбегая дальше вытянутой руки. – Я спрашиваю, где мухобойка?

– Ну-у-у, бабуля…

– Еще раз накрасишь губы, прихлопну, как муху.

Мухобойка, сотворённая ещё мужем из куска резины и палки от сломавшейся швабры, дожидалась хозяйку на крыльце. Там же вязала на спицах мать самой Клавдии, наверняка в своё время столь же бдительно берегущая собственную дочку. Бабка за мамку, мамка за внучку… Сказка про репку, пусть и на иной лад, но не кончается в семьях, где растут девочки.

– Так военные, – попыталась оправдаться Оксана, укрывшись за спиной у прабабки, монотонно тащившей спицами нить из коричневого клубка в миске. Для идиллии не хватало только котёнка, играющего с клубком.

– А ты думаешь, от них потом не живые, а оловянные солдатики получаются? – Баба Клава наконец сумела замахнуться. Внучка стояла далеко, и чтобы не пропадал даром замах, похлопала себя круглой резинкой по спине. – Возьми тряпку, подотри пол, – указала на разбившиеся вдребезги белые звёздочки под ласточкиным гнездом, прилепившимся к потолку. – Каждый день одно и то же.

– Так надо сбить, и не будут гадить, – подучила Оксана отставшую от жизни бабулю.

– Цыц. Делай, что говорят. Вон инструмент на ограде, – кивнула на мешковину, которую пытался сбросить на землю со штакетника ветер. Но, видать, слабо отжали тряпку после стирки, плотно обвисла она на остроконечных деревянных штырях. Да и июньские ветра – они без дальних запасов, сил хватает только слегка размять себя. Даже дождик не спешил следовать народным приметам, хотя где-то за селом уже погромыхивало. – Гнёзда сбивают, когда птенцы не вывелись. Где раньше была?

– В Москве.

– Путина видела?

– Не.

– Тогда и не балаболь. За тряпку и работать!

– Соня… – попросила Оксана поддержку у прабабки. Зваться по имени в свои восемьдесят лет та заслужила именно с появлением на свет правнучки. – Скажи ей…

– Будете казаковать, на пару отправлю рвать траву для Зорьки.

Корову продали соседке Ирочке уже года три как, но Соня держала в памяти былые времена и с их добротными кисельными берегами, и с непрерывными деревенскими хлопотами. Зорька ведь тоже долгое время сворачивала с пастбища прямиком к родным воротам и недоумённо мычала, когда набрасывали на рога верёвку и уводили в соседний хлев.

– Партизаны заглянут, а молока кот наплакал. Не угостить, – объяснила Соня свою суровость.

Размяла плечи после долгого сидения, но так и замерла, словно прострелило спину: к дому подходили не партизаны, но два солдатика, о которых, скорее всего, и твердила внучка. Сняла очки – это вблизи на ощупь жила, но вдаль получалось глядеть ещё соколом. К дому точно шли военные. С оружием. Идущий первым издалека отдал честь, подмигнул Оксане и словно одарил её конфеткой – зарделась, счастливая от внимания и одновременно стыдясь тряпки в руках.

– Добрый день добрым людям, – только что не расшаркался в поклоне старший, заранее выгадывая дружелюбием личную выгоду. Уважительно представился: – Сержант Алексей Рябинин.

Повторяя внучку с тряпкой, Клава тоже убрала за спину руку с мухобойкой. Ох, не женщины вьют верёвки из мужиков, всё ровно наоборот. Вне зависимости от возраста.

Не хуже внучки Клава выпятила и губы. Оксанка хихикнула, демонстративно подняла отброшенную мухобойку и принялась постукивать ею по ладони, ожидая, за что можно будет наказать бабулю. Но красиво та подбила пальчиком прядку волос над бровями. Надо научиться тоже, у них в классе точно никто так не умеет. Машка Соболева первая с ума сойдёт. Надо будет дождаться, когда она с Сергеем из девятого «б» устроятся у своего любимого окна напротив раздевалки, и, проходя мимо, смахнёт чёлку. Надо будет за лето лишь отрастить её подлиннее, чтобы вот так, пальчиком…

– Ищем бабу Клаву, – перебил мстительные мечтания встрявший в разговор второй посетитель. Ни высокий, ни низкий. Ни худой, ни толстый. Что есть – что нету. Как дождь для дураков. Лишь форма топорщится, как на огородном пугале у Ирочки – что нашлось, в то и обрядили.

– Сейчас тоже получишь. Баба… Клавдия я, – спустилась с крыльца хозяйка, заставив провинившихся отступить от греха подальше. – Это вы, что ль, про баньку у людей спрашивали?

– Мы. Будем благодарны от лица всей армии, – вернул к себе внимание сержант, несмотря на угрозу быть смятым.

Клавдия усмехнулась и, прикрываясь от внучки, вполголоса поучила солдатика жизни:

– От всей армии женщине ни холодно, ни жарко. Ей нужен кто-то один, но реальный. Хоть ефрейтор, хоть генерал.

Не сказать за Оксанку, но слепая-глухая Соня прекрасно расслышала нравоучения и сама пожурила дочь, не отвлекаясь от набрасывания петель:

– Оставь его. Когда кот охотится на мышей, ему не до кошек.

Клавдия устало, но не без жеманства, закатила для сержанта глаза – вот так и живу среди тирании:

– Ещё один начальник Генерального штаба выискался. Вяжи уж.

– Вяжу, если вы никуда не годны. А солдату без кисета и носков до Берлина не дойти.

При словах матери дочь торопливо вернула одну ногу на ступеньку, спрятав её под юбку. Зорька никогда вроде не дурковала, а вчера сдернула с ограды и сжевала носки. И нет бы одинаковую пару, так ухитрилась с разных покупок. Может, мстит, что продали? Так сил нет заготавливать сено на зиму. Её же и пожалели, а бывшей хозяйке теперь ходи в разноцветных носках на смех людям.

Отвлекая внимание от собственной неряшливости, оправдалась за мать:

– У нее в голове две войны перемешались. Телевизор пересмотрела. Ну что, не передумал про баню-то?

– Я могу показать, – выпорхнули – Оксана с крыльца, ласточка из гнезда.

Бабуля остепенила, даже не оглянувшись:

– Цыц! У каждой живности своё место. Таракану за печкой, пауку под застрехой, внучке – за бабкой, – распределила места каждому существу на земле. И вновь ласково-ласково, будто телу двадцать лет, а не шестидесятый размер: – Эй, служивый, ты здесь или повис на ограде?

Сержант с сожалением отвёл глаза от забора, за которым то передом, то задом, то вкривь, то вкось мелькала Ирочка. Вот потребовалось ей именно сейчас заделывать щели в ограде, а не когда по весне куры шастали по грядкам и даже мата на них не хватало, не то что угроз хозяйке повыдёргивать у них все перья и отправить в кастрюлю. Но с Ирочки станется, готова перетащить в свой двор всё, что глаза увидят. Даже чужих мужиков. Только Бог не даёт бодливой корове рога, хозяина так и не привела в дом. Зорьку получила почти задарма – вот и убирайся за ней, а то она, небось, в хлеву к потолку приросла от неубранного навоза. Тут за ласточками пол подтирается по три раза на день, а уж кормилицу обиходить – первостатейное дело для хозяйки.

– Так что? – приготовилась дать отлуп и косоглазому гостю, и соседке Клавдия. Спокойнее будет житься без любовных брожений за её счёт.

Сержант торопливо вернул себя вместе с глазами и улыбкой на причитающееся просителю место и сообщил о главном:

– Забыл сказать: мы не даром просимся, деньги платить будем.

– Копейка не помешает, – при упоминании о доходе Клавдия тут же забыла о намерении оставить соседку без внимания сержанта. Пусть втыкает штыри хоть от муравьёв. А раз позолотят ручку… Она Оксанке платье купит под девятый класс. Съездят вместе в район, там на ярмарках выбор богатый и всё дешевле, чем в Москве. Около аптеки белорусский магазинчик хороший…

– Условия какие-то от вас есть? – по-военному раскладывал всё по полочкам в будущем уговоре сержант.

– Воду носить самим, дрова колоть тоже. Сегодня какой день? Вот и будет вам каждую неделю чистый четверг. Заходи в калитку. Оксанка! – остановила внучку, спиной почувствовав её желание увязаться следом. – Твоё дело прежнее – за гнездом смотреть!

Повела гостей через палисадник на огороды, где в углу, на пригорочке, и стояла банька. Хоть и имела Клавдия в последние годы всего два-три праздника в год, когда хозяин не пил, а всё же баню успел тот поставить удачную. Всё же рукастым был её Пётр, грех в этом плане обижаться. Беда, что на стакане сидел, а тут хоть криком кричи – рятуйте, люди добрые, хоть молись – батюшки-святы, а рано или поздно, но увлекут водочка с самогоночкой своего любителя под крутую горку. А он, дурачок, улыбался, не верил, что кто-то осилит его. Норовил даже на старости лет похлопать по заду, нравилось ему это дело – женские округлости. Потому и спокойна была за женскую одинокость соседки-штакетины, на которой только мозоли можно набить.

– Не ругайся, – успокаивал Пётр. – Я вот выпил – и небо голубей. И ты по-прежнему красавица. Давай, давай, до половины полненького налей, – держал в уме какую-то свою норму.

Может, и сама тоже виновата, что подливала – лишь бы не позорился, не бродил по селу в поисках, у кого бы колтануть в долг под будущую пенсию. Раньше колхозы держали мужиков в узде, у председателя не забалуешь, да и работа с утра до ночи не давала разогнаться на выпивку. А как забыла власть людей, так мужики ещё первее на себя махнули. В итоге полсела безмужичек…

– А это внучка? – поинтересовался второй солдатик, которого и не было вроде сзади в своей мешковатой форме.

– Из самой Москвы. Сынова доча. В певчий кружок приняли. На самих Воробьёвых горах, – уточнила место, потому что выше записаться в её представлении уже было некуда.

– А что за гнездо заставили её смотреть? – не отставал любопытный. Правда, тут же пояснил: – У меня тоже дочка дома осталась. Почти такого же возраста.

Баба Клава оглянулась: разве из ничего появляется что-то? Наверное, на такого даже Ирка бы не позарилась: как говорится, мамка не хотела, а папка тем более не старался. Вот и родился сам по себе и для самого себя. Хотя нет, по дочке скучает. Должен быть добрым.

Не отмахнулась, поведала местную примету:

– Ласточки под крышей успели гнездо склепать, пока на грядках возилась. А поверье такое есть – увидишь первого птенца, вылетающего из гнезда, год будешь счастливым.

– Пусть будет счастливой, – при этом руки не к небу вознёс, а возложил на болтающийся на груди автомат, словно знал какой-то иной расклад на удачу, кроме божественного.

Банька просителей удовлетворила, да иного всё равно во всей округе не найти. В районе два села с названием Новосёлки, только одно – Лесные, а второе – Полевые. Это в Лесных даже без наряда в лесхозе можно потихоньку нарубить лишних брёвнышек, а у них в Полевых каждая щепка шла в первую очередь на обустройства дома или хлева для скотины, так что баньки поневоле если не баловством, то излишком считались. Помыться летом в озере можно, зимой в корыте – делов-то! Чай, не бояре!

Но вот Пётр захотел именно баньку и выстрадал её. Только потом в ней же и пристрастился окончательно к выпивке, когда повадились в духмяный закуток после парилки дружки опрокинуть рюмку-другую. Тут заранее не узнаешь, что найдёшь, что потеряешь…

– Ну что, как банька? – поторопила Клавдия, слюнявя локоть, которым обожглась от вымахавшей не по возрасту крапивы. Вот что значит в затишке и на солнышке расти. Ядрёная, слюни не спасут, теперь только терпеть. Надо будет заодно попросить солдатиков помахать косой вокруг баньки, не пропадать же даром мужским обязанностям. – Определишься сам или ещё окончательный командир какой имеется?

– Командиров у солдата как репейника на собаке, – на радость хозяйке сержант вытащил портмоне, пухлое от денег. Прислушался к погромыхиванию в стороне лагеря: на самом деле гром перед дождём или всё же противник к дискотеке готовится? Тогда тем более надо быстрее возвращаться. – Мы и навоюемся, и напаримся вволю, прежде чем нашего пришлют.

Эти пронзительные строки из заключительной части триптиха «В мае 1945-го» личного врага Гитлера – публициста и поэта Ильи Эренбурга сжато, до спазма в горле выразили, какой ценой достаётся Победа, которая приходит в цветах и флагах, но идёт по дорогам войны в линялой гимнастёрке, неся матерям и любимым порой страшную весть.

Да и выжившим нелегко идти по земле… По Сети разошлось видео с российским бойцом, который на костылях возлагает цветы и преклоняет колено перед Вечным огнем у Кремлевской стены в Москве. На кадрах военный на костылях поднимается по ступенькам к Вечному огню в Александровском саду. Караульный из Президентского полка с почтением пропускает его. В руках мужчины букет роз. Боец с трудом опускается на одно колено, чтобы возложить цветы. В какой-то момент он теряет равновесие, и солдат из почетного караула помогает ему подняться, после этого боец кланяется Могиле Неизвестного Солдата…

Это был бугурусланец с позывным Сега, который проходит лечение в Москве.

Пост № 1 у Вечного огня на Могиле Неизвестного Солдата у стен Московского Кремля считается главным караульным постом в России. Караульную службу здесь несут военнослужащие Президентского полка. В современной России Пост № 1 располагается в Александровском саду с 1997 года. Мемориал был открыт в 1966 году. В Могиле Неизвестного Солдата захоронены останки советских воинов, обнаруженные на 41-м километре шоссе Москва – Ленинград под Зеленоградом.

Это – тоже напоминание о том, чем заканчиваются войны.

Цена и радость Победы – в стихах, прозе и заметках этого раздела. В поэтических строчках – эхе как той, великой, так и нынешней (пока без эпитета) войны.

Борис Пастернак родился в Москве, и по праву москвичи считают его земляком. Но настоящие одесситы, которые ещё остались в городе, никогда не забывали и гордились его одесскими корнями.

Его дедушка, Осип Кивович, был владельцем постоялого двора на окраине старой Слободки в Одессе, где останавливались обычно крестьяне из окрестных сёл, приехавшие торговать на Слободском рынке. Сыну своему, Леониду, он, увидев его склонность с детских лет к рисованию и оценив его одарённость, сумел дать хорошее образование. После гимназии Леонид окончил Одесскую рисовальную школу и начал изучать медицину в Москве. Но вскоре перевёлся на юридический факультет Одесского университета и уже с дипломом правоведа оканчивал Мюнхенскую королевскую академию изобразительного искусства. Потом жил и много работал в Москве, где открыл свою рисовальную школу. Среди его друзей и почитателей были Лев Толстой, Шаляпин, Верхарн, Скрябин, а его картина «Вести с родины» была приобретена Третьяковым.

Мама, Розалия Исидоровна, была одарённой пианисткой и в 22 года, будучи уже профессором, вела музыкальные классы в Одесском отделении Императорского русского музыкального общества.

Поженились родители в Москве, но потом вернулись в Одессу, где жили в доме № 31 по Мещанской улице. В ожидании первенца, с наступлением тёплой погоды они переехали в курортный пансион посёлка Шабо, недалеко от Одессы.

Родился Борис в Москве, но каждое лето 12 лет подряд его привозили в Одессу, подышать тёплым черноморским бризом. Лишь после 1903 года, когда Борис неудачно упал с лошади и сломал ногу, поездки в Одессу пришлось прекратить, так как кость плохо срасталась и срослась неправильно, одна нога оказалась короче другой на 3 см, и Борис остался на всю жизнь хромым.

В поэтическом наследии Бориса Пастернака есть лишь одно стихотворение, посвящённое Одессе и написанное 12 апреля 1944 года.

Посвящено оно, понятно, освобождению Одессы от фашистских захватчиков.

Освобожденная Одесса 1944 г. Фото из архива А. Боброва

Сегодня любой такой памятник в Одессе был бы снесён бандеровцами!

Но перед победными маршами он чувствовал кожей освободительный ветер низовий и жадно ждал. Верил: «Слово за флотом!» Оно и при новом освобождении Одессы останется самым весомым:

Ждём этого самого решающего слова, предсказанного поэтом!

Владимир Хомяков. Книга с посвящением сыну. Фото из архива А. Боброва.

Сержант Иван Фролов сидел на броне своей боевой машины и чистил мандарин. Один мандарин в руке, еще два – в кармане. Угощение привезли волонтеры. Они регулярно доставляли на фронт посылки, которые для бойцов СВО собирала вся страна, – тут были и фрукты, и носки, и балаклавы, и детские рисунки, письма и много чего еще, такого важного на фронте, а один мальчик из Севастополя даже передал нашим ребятам конфеты из своего новогоднего подарка.

К БМП направлялся пацан. Обычный такой мальчишка лет десяти, не старше. Только очень грязный, будто долго топал через раскисшую земля, и это было странно – вокруг-то уже все просохло. Одет паренёк был небогато – турецкая курточка с капюшоном, откинутым назад, видавшие виды джинсы и ботинки такого древнего фасона, какой сам Ваня уже по возрасту не застал. Мальчик пристально смотрел на бойца.

Ваня засунул руку в карман куртки:

– Хочешь мандаринку?

Не дожидаясь ответа, бросил мальчугану фрукт. Тот поймал мандаринку на лету и спрятал в карман. А потом подал наконец голос:

– Спасибо. Я сестричке отнесу.

– Тогда держи ещё одну, – улыбнулся Ваня, спрыгивая с брони.

Тот отрицательно мотнул головой, но потом всё-таки взял гостинец. И снова заговорил:

– Дядя, а это у вас танк?

– БРМ-1К, – поправил сержант. И пояснил: – Боевая разведывательная машина. Танки – они побольше будут, и пушка у них солиднее.

– Я знаю, – кивнул паренёк. – Танки через нашу деревню проходили. Вражеские. С крестами.

– Давно? – насторожился Ваня.

– Недели две назад, – ответил паренёк. – Говорят, их здесь, под Крюковкой, наша арта накрыла.

– А ты сам не местный, что ли? – высунулся из люка командир разведгруппы Володя Спицын. Вообще-то в экипаже БРМ – шесть человек, но у них в наличии было пятеро: командира машины на днях ранило, и Володя временно совмещал – был и комгруппы, и командиром самой БРМ.

– Не, – покачал головой паренёк. – Из Авдеевки я. Как услышал, что наши выбили из Крюковки бандер, так и прибежал. Интересно!

– Из Авдеевки? – задумчиво нахмурился Володя. – Мы как раз к вам выдвигаемся. Нам сказали, село пустое, брошенное.

– Ну, не пустое, – возразил мальчуган. – Там мы живём с сестрой и бабушкой, а ещё Черныши, дед с бабкой, и Цыганчуки… – Внезапно он тоже нахмурился. – Только вам в село нельзя!

– Это почему? – удивился Володя.

Мальчишка сделал знак, чтобы боец наклонился, приподнялся на цыпочках и зашептал на ухо, словно их мог услышать кто-то посторонний:

– У села старая ферма есть. Бывшая племенная станция. При ней общежитие. Ну, как общежитие – развалины, ни окон, ни дверей. Там бандеры засели. Дэ-эр-ге…

– Много? – уточнил Володя.

– С дюжину, – ответил парень. – У них ещё трубы с собой, здоровые такие, в них, говорят, ракеты.

– ПТУР, – догадался Ваня.

– Странно, – засомневался командир. – Наша «птичка» никого не заметила.

– Так они там сидят тихо-тихо – что мыши в подполе, – ответил мальчуган. – Но я смелый, я близко подходил. Сам слыхал, они русские танки жечь будут. Ну я и метнулся сюда, поглядеть, есть ли здесь танки.

– Идти надо, – решил Володя.

– На ракеты? – переспросил Иван. – У них же ПТУРы.

– Сразу не шмальнут, – прикинул командир. – Смысл себя обнаруживать на маленькой группе, если они танки ждут? Нет, они одну машину пропустят. А вот как наши следом пойдут – ударят.

– А если подойти поближе и по ним – из пушки? – предложил мехвод Александр Борисович, выбравшийся из люка, чтобы присоединиться к товарищам.

– Тогда они нас подобьют, – сказал Володя. – Сам знаешь, мы-то – не танк, на нас «джавелина» даже не надо, из РПГ можно загасить.

– Точно! – воскликнул парнишка. – Они и про «жавелин» этот говорили, и ещё про «амбрус» какой-то…

– «Армбруст», – машинально поправил его Володя. – Значит, у них и ПТУР, и РПГ… Задачка…

– Вот с тылу бы зайти… – пробормотал Ваня.

Володя тут же достал планшет, включил, поколдовал и протянул мальчишке:

– Где, говоришь, это общежитие?

Паренёк с восхищением уставился на экран планшета:

– Ух ты, это ж наша Авдеевка! Вот это да! Прямо всё как по-настоящему! Ну, техника!.. Вот это наш дом, а здесь – Чернышей. – Мальчик ткнул пальцем в карту: – Да вот оно, общежитие, у дороги как раз.

– Удобное место для засады, – согласился Володя, присев на корточки и глядя туда, куда указывал мальчуган. – И не обойдёшь…

– Почему ж не обойдёшь? Еще как обойдешь, главное – не напрямки, – удивился тот и по-взрослому прибавил: – Места знать надо! Тут на полях и мины есть, так что прямо никак не выйдет. Дядя, а вправо эту карту мотнуть можно?

Володя сдвинул изображение.

– Глядите, – опять ткнул в экран мальчуган. – Здесь, за селом, – балка глубокая, по ней по весне талая вода идёт. Грязюки там, конечно, по колено, но вы пройдёте.

– Почему думаешь? – заинтересовался мехвод.

– Дядя Гриша из Крюковки на бульдозере гонял, так и вы пройдёте. У вас же – вон какие гусеницы, – пояснил малец. – Дойдёте до лесополосы, это вот здесь, осторожно спуститесь в балку и прямиком до крайних хат. С фермы вас видно не будет. Потом здесь развернуться, где скирда стояла, – он опять указал место на экране, – и прямо до общежития.

– Ну что, Володь, попробуем? – спросил Александр Борисович. Командир кивнул. – Малой, дорогу покажешь?

– То вы меня на танке покатаете? – обрадовался паренек. – Покажу, конечно!

– Это БРМ, – поправил Володя с улыбкой. И посерьезнел. – Покатаем, но учти, это может быть небезопасно.

– Ой, а что в наше время безопасно? – опять по-взрослому отмахнулся мальчик. Дети войны – маленькие и большие одновременно. – Зато на танке прокачусь!.. Ну, то есть на БРМ! – быстро поправился он и опять наклонился к уху Володи: – Бандеры тут шли танковой колонной, приглашали с ними проехать. Но я не стал, убежал. Кто их знает, что у них там на уме?

– Вот и правильно, – похвалил Володя. И велел: – Полезай тогда на броню. Вань, помоги парню.

– Тебя как зовут-то, герой?

– Андрей.

Когда БРМ, осторожно пробираясь по балке, выползла в тылу тёмного села, где не горел ни один огонёк, сумерки уже вступили в свои права. Но на экране тепловизора виднелись светлые пятна, в том числе в том самом общежитии, о котором говорил мальчик.

– Молодец, Андрюха! – одобрил Иван. – Ценную информацию доставил.

Вероятно, бандеровцы поставили там буржуйку – несмотря на весну, ночи еще стояли холодные. Нет-нет да и иней поутру на траве найдешь.

– Обработаем их отсюда? – спросил Ваня. Рядом примостился Андрей, приникший к окуляру одного из смотровых приборов. – Или поближе подойдём для верности?

– Если завернуть направо… – начал было Володя.

– Направо нельзя, – вполголоса возразил Андрей. – Я же вам говорил – за скирду не заезжайте, там бандеры мины ставили.

– Попробуем подойти поближе, – решил Володя.

– Дядь Ваня, – сказал Андрей, успевший со всеми раззнакомиться, глядя на экран тепловизора, – а вот эти пятна – это у нас что?

– Да мало ли что, – поначалу отмахнулся тот. А потом пригляделся: – А ты глазастый! Володя, глянь, справа и слева от общаги – кажется, у них там расчёты развёрнуты?

– Где? – уточнил тот.

Андрей, поднырнув под пушку, тут же ткнул пальцем на едва заметные пятна на экране тепловизора. Володя сверился с картой:

– Ага, засели в силосных ямах. Умно… – Он повернулся к мальчику: – Вот что, Андрей. Мы сейчас по ним ударим, так что выбирайся из машины и…

И тут мальчик… всхлипнул:

– Дядя Володя, не прогоняйте меня, пожалуйста!

– Мы в бой пойдём! – вздохнул Володя. – Это опасно.

– Так снаружи же тоже опасно! – возразил Андрей. – Тут броня, а там что, кроме лопухов? Пока ещё я до хаты добегу. Да и хата у нас, прямо скажем, не БТР…

– БРМ, – опять поправил Володя. – Ну хорошо. Слезай и иди назад, к Славику-радисту. – Видя, что Андрей готов возразить, быстро добавил: – На моём месте посидишь.

Очевидно, последний аргумент подействовал на парня – тот проворно юркнул в заднюю часть машины. Проконтролировав его уход, Володя включил переговорное устройство:

– Иван, приготовиться открыть огонь. Огонь открываешь без команды. Александр Борисович, по моей команде… вперёд!

Бой был скоротечным. Ракета с термобарическим зарядом вызвала детонацию чего-то в бывшем общежитии. «Подарки» бандеровцев сыграли против них самих. Тем временем Володя и Иван, включив инфракрасный прожектор, открыли огонь по прятавшимся в силосных ямах бойцам. С подсветкой те оказались как на ладони – завалили всех шестерых, ещё столько же трупов нашли в бывшем общежитии. Трофеями команды стали два исправных американских ПТРК «Джавелин», два немецких гранатомёта и пулемёт MG.

Володя доложил в штаб о результатах боя, и к полуночи через Авдеевку прошли танки, вклиниваясь в оборону противника. А до этого экипаж БРМ отвёз Андрея домой, где передал из рук в руки его бабушке.

– Ваш внук – герой, – сообщил начавшей было ругать сорванца старушке Володя. – Если бы не он, было бы нам трудно!

– Тогда – молодец, – сменила гнев на милость бабушка. – Слава Богу, что вы пришли! Слава Богу! Зверюги эти… – Она закатала рукав и показала свежий синяк на предплечье. – На днях брала воду у колодца, а тот меня хрясь кулаком, ведро отобрал, воды напился и в колодезь зашвырнул, насилу достала. Нормальный человек попросил бы: чи ж я не дала б? А этот… и яка его мать родила?

А Андрей деловито подошёл к сестричке Наташе и отдал ей оба мандарина. Девочка попыталась один не взять, но мальчик настоял, чтобы оба.

– Так ты и остался без подарка? – спросил Иван у Андрея перед отъездом, когда разведчики прощались с семьёй, носившей, как оказалось, почти такое же имя, как у села, – Авдеевы.

– Разве ж без подарка? – удивился тот и стал загибать пальцы: – На та… на бээрэме вашей покатался, и в бою побывал, и на командирском месте сидел… – он вздохнул, – расскажи я кому, не поверят!

– Поверят, – заверил его подошедший Володя. – Я рапорт подам о твоём награждении. Адрес я ваш записал, думаю, будешь с медалькой в школу ходить. А пока…

Он стянул с головы шлемофон, отстегнул переговорное устройство – и надел на голову парня:

– На командирском месте ты сидел, а теперь у тебя будет и настоящая командирская шапка. Бывай здоров, Андрей. После Победы свидимся.

Один из многочисленных поклонников Юрия Михайловича Полякова – знаменитого автора увлекательных повестей и романов, пьес и сценариев кинофильмов, напомнил, что начинал участник Всесоюзного совещания молодых писателей как поэт. Интересно что самым плодоносным периодом поэтического творчества (чем-то вроде «Болдинской осени» для Пушкина) для молодого автора стала служба в Группе советских войск в Германии. Оттуда он привёз около ста стихотворений.

С тех пор военная тематика для Юрия Михайловича всегда была важна.

Вот четверостишие тридцатилетнего поэта:

А вот эти пронзительные строки о деде:

Война, начавшаяся в 2022 году, заставила Юрия Михайловича, вновь взяться за струны поэтической лиры.

А вот о судьбе Херсона. Осенью 2022 года пришлось из него отступить. Возникла реальная угроза Севастополю – древнему Херсонесу.

Соловьев и прочие телеболтуны рисовали войну за Украину легкой прогулкой. Поляков чётко зафиксировал это в публикуемом ниже стихотворении. Как и то, что после начала СВО никуда не исчезли расхитители народного добра, и другие неприятные персонажи нашей повседневности.

Минул первый год СВО. Поэт подытожил его так:

Завершим нашу небольшую подборку стихотворением:

Всё было хорошо на словах, когда готовились к штурму этой многоэтажки, а на деле застряли на двое суток. Далее второго этажа не смогли подняться, третий, похоже, стал серой зоной, а сколько выше противника засело – не понятно. Первое впечатление, что человек двадцать – тридцать, хотя на самом деле не более пяти – семи, а может, и того меньше. Активные в первый день, казалось, с неиссякаемым запасом БК, они закидали гранатами, словно у них там был завод. Зато на второй день приутихли, лишь изредка огрызались, и, используя приём с пробитым потолком, они бросали на головы гранаты всем, кто по незнанию появлялся в комнате с секретом. Но его сомовцы быстро раскусили, а когда в одну из комнат на втором этаже гранатомётчик бесстрашно, чуть ли не в упор запустил гранату в отверстие в потолке, не такое уж и большое, и в ответ услышал вопли раненых укров, то они перестали появляться в комнатах с сюрпризом и досаждать.

Ночевали противники на разных этажах. И было ясно, что второй день будет решающим. Ночью взвод Сомова усилили тремя бойцами из второго взвода, взамен выбывших, среди которых два трёхсотых с осколочным ранением ног и шеи, и двухсотый – Саша с позывным «Утёс», надоедавший Прибылому предыдущей ночью. Раненых эвакуировали, а Сашу перенесли в дальнюю комнату на первом этаже с выбитым окном, а оттого особенно прохладным, до окончания штурма. Семёна гибель Саши огорчила, но совсем не удивила: как жил парень нелепо, так и погиб от ранения бедренной артерии – кровью истёк. Только его почему-то было особенно жалко, из всех, кто погиб у них в последние дни.

Сержант Илья Сомов за истекшие сутки состарился, превратился чуть ли не в морщинистого старика, хотя ему шёл двадцать седьмой год. Ему, как понял Прибылой из услышанного разговора, хотели прислать на подмогу офицера, но Сомов отказался, сказав, офицеров надо беречь, а пара-тройка бойцов не помешает, и ему их прислали, нагрузив водой и едой и, конечно, БК. Спал ли Сомов в последние двое суток? Да, спал, Прибылой сам его укладывал, и тот вроде сдавался и оказывался на полюбившемся всем поролоновом матрасе, но спал по полчаса, не более, и просыпался сам, без толчка, и, посмотрев на часы, спрашивал:

– Какая обстановка?!

Ему отвечали, так как с ним постоянно кто-то находился из «стариков», к ним причисляли и Прибылого, учитывая его давний фронтовой опыт, а из прежнего состава – Григорий, Андрей. Григорий, как всегда, немногословен, вставит словечко, и на этом успокоится, но говорил всегда к месту и вовремя. Андрей же был подвижен, не понимал, почему затормозился штурм, почему перекуривают даже те, кто не курил никогда. Да и как не курить, когда вчера в одной из квартир нашли ящик иностранных сигарет – вкусных, ароматических. Сперва курили с опаской, остерегаясь быть отравленными, а потом кто-то сказал, что отравить можно и одной пачкой. И все повеселели от этого «мудрого» высказывания. В общем, никто ничем не занимался, не считая постовой и наблюдательной службы, и все ждали, когда у противников окончательно закончится БК или вода, без чего в их условиях долго не просидишь, даже отгородившись растяжками и время от времени пуская по лестнице гранаты. К ним все давно привыкли, услышав металлический стук по ступеням, успели заскакивать за какой-нибудь угол, граната взрывалась, тем самым приближая либо окончательный штурм, либо сдачу соперников в плен. Правда, об этом никто не говорил, но помнили слова Андрея о загубленном кореше и внутренне готовы были поддержать его.

На рассвете Сомову доложили, что у соседней, занятой украми многоэтажки, началась стрельба из стрелкового оружия и гранатомётов.

– Слышу, слышу – не глухой! – отмахнулся сержант. – Третий взвод запустили. Мы-то сопли жуём!

Но долго жевать не пришлось, когда первая двойка преодолела «границу» и с лестничной площадки между третьим и четвёртым этажами гранатомётчик запустил «морковку» в левую половину. «Морковка» взорвалась этажом выше – дым, чей-то крик, сразу из-за спины гранатомётчика рванулись автоматчики, полосонули по дверным проёмам очередями. Ворвались, послав впереди себя гранаты, в комнаты, но никого не обнаружили ни в одной из квартир. Крикнули вниз, Сомову:

– Этаж наш! Идём дальше!

И когда они сунулись на пятый, сверху началась ответная пальба; не помог ни гранатомётчик, ни упреждающий огонь автоматов.

– Отойти! – приказал Сомов. – Пусть постреляют. Подбросьте им гранат. Свои-то у них, видно, закончились.

Когда сидели на четвёртом, Андрей сказал, ни к кому не обращаясь:

– Как же надоела эта тягомотина!

– Не тебе одному.

– Ну, и чего мы ждём?

– Когда они выдохнутся.

– Да они ещё так два дня будут дрожжи квасить.

– Пусть квасят. Они квасят, а мы ждём. Ты живой вроде и невредимый. Чего в этом плохого.

Андрей Воеводин перестал пререкаться, махнул, мол, поступайте, как хотите. Через какое-то время он всё-таки сказал Сомову:

– Пора продолжать! В случае чего я первым пойду.

– Не суетись. Сделаем так… Два гранатомётчика, улучив момент, поднимаются одновременно и одновременно же шарашат по углам. Следом автоматчики врываются в открытые двери – в общем, всё так же, как делали недавно. Кто оказывает сопротивление, мгновенно уничтожаем.

– Уничтожаем всех, – встрял Андрей, – не хрена церемониться.

– Закрытые двери подрываем, – продолжал говорить Сомов, не обратив внимания на уточнение.

«Говорить-то легко, – подумал Андрей, которому действительно надоела эта игра в кошки-мышки. – Ну, сколько можно: одно и то же, одно и то же. Бомбами забросали бы эти грёбаные девятиэтажки, сровняли с землёй и дело с концом. Или бомб на всё не хватает?»

Когда шарахнули из гранатомётов, полосонули из автоматов и осторожно заглянули в квартиры, Андрей, действительно, первым пошёл. Вот он в квартире, взгляд направо, взгляд налево. В одной комнате чисто, в другой стоит украинец с автоматом, руки не подняты – к ногтю. Короткая очередь. В соседней квартире тоже очередь, вторая. Весь этаж осмотрели – три двухсотых.

– И спросить не у кого, есть кто ещё, – плюнул с досады Андрей.

И тут раздался голос с восьмого этажа:

– Сдаваться не собираюсь. Если есть среди вас мужчины, то предлагаю сразиться на ножах. Если останусь в живых, отпускаете меня, если не останусь – ваша взяла!

– Ты один? – спросил Андрей.

– Один…

– Тогда жди!

Прибылой вцепился в куртку Андрея:

– Ты куда? Не пущу!

– Семён, не трусь – моя тема.

– Я с тобой, подлянку ведь могут устроить.

– Не должны. Серьёзный мужик! – напрягся Андрей, и Семён увидел желваки на его щеках.

– Э, так не годится – заниматься отсебятиной, рыцарские бои устраивать. Отставить! Что, под трибунал оба захотели? – вмешался подошедший Сомов.

– Товарищ сержант, это невозможно. Зачем трибунал. У нас тут свои порядки. Хотите, чтобы нас трусами посчитали?

– Ну, что, братва, отпустим, – замялся сержант и оглянулся на бойцов, – если уж такой случай вышел?

– Напросился, пусть идёт. Вроде не балабол парень, – кто-то сказал в отдалении.

– Ну, тогда с Богом, зямы! – приосанился Андрей и посмотрел на нож в разгрузке, словно проверяя: на месте ли.

– Я с тобой, одного не пущу и не думай, – загородил проход Прибылой.

– А то что?

– В колено выстрелю!

– В своих проще всего стрелять. Ладно, пошли – судьёй будешь. – Он перекрестился, крикнул наверх: – Мы идём. Только давай без шуток.

Пошли. Поднялись на восьмой. Стоит сухой, жилистый мужик, глаза горят, глаза серо-голубые, на щеках поросль русая. Увидел его Прибылой, и сердце сжалось от боли, прожгла мысль: «Что же мы делаем – на своих же смертью идём?!»

– Кто из вас? – спросил украинец без акцента.

– Я, – стукнул себя в грудь Андрей.

– Зачем нам второй?

– Веры вам нет. А вообще-то сказать, в случае чего, чтобы отпустили тебя.

– Пойдём в комнату, здесь тесно…

Они прошли в большую комнату, достаточно просторную.

– Броники снимаем? – спросил Андрей.

– Зачем? Так привычнее.

– Как знаешь. Как тебя зовут, укр?

– Какая тебе разница. Русский я.

– Русские против русских не воюют, и давно ты не русский, а самый настоящий бандеровец с отравленным мозгом.

– Какая тебе разница.

– Заладил. Да, теперь никакой, – отозвался Андрей и сказал Прибылому: – Посторонись. И в случае чего отпустите его.

Семён кивнул, встал в стороне, насколько это можно, и вдруг как сбесился:

– Это невозможно, сейчас обоих положу!

– Заткнись, щенок, и выйди, подержи мой автомат, – рявкнул Андрей. Потом подошёл к столу, где лежал автомат украинца, дёрнул затвор, осмотрел магазин – всё «сухое». – Начинаем?

– Чего тянуть.

Андрей выдернул нож из разгрузки, покрутил его, разогревая пальцы.

– Готов?

Украинец тоже взял нож, крепко сжал.

– Готов! – ответил он и приосанился, перекинул нож из руки в руку.

– Судья, давай команду!

Прибылой заглянул в дверь и, хочешь не хочешь, дрожащим голосом произнёс:

– Начали!

Он думал, что предстоит долгое, изматывающее действо, когда сердцу не уцелеть, а началось и закончилось всё опустошительно быстро, почти мгновенно. Когда бойцы встали в стойки, видимо, желая отвлечь, Андрей топнул, резко крутнулся на месте и с разворота всадил нож противнику в треугольник кадыка… Тот только успел глянуть на противника и, падая навзничь, захрипел, залился кровью. Прибылого трясло. Он и сам не раз видел смерть, участвовал в ней, но от произошедшего у него отнялся язык. Хотел что-то сказать Андрею, но не смог и единого слова вымолвить. Смотрел на него и не понимал, как человек, знакомый человек, способен на такое?! Это какое надо иметь самообладание, мужество, ну и, конечно, мастерство, чтобы не сробеть, принять вызов и выйти победителем.

Андрей нагнулся к поверженному, вытащил нож. Вытер его о куртку украинца и сказал виновато:

– Дурачок ты дурачок. Сдался бы, и никто тебя не тронул.

– Эй, что там у вас? – окликнули снизу.

– Идём, идём, – отозвался Андрей и взглянул на Прибылого: – Верни автомат. Пошли к своим.

Когда ещё раз прошли по квартирам снизу до верха, то пересчитали двухсотых противника. Потом пересчитали своих живых вместе с пополнением из второго взвода – одного не хватает. Что такое! Ещё раз прошли, переворачивая столы, кровати, диваны, и услышали голос на третьем этаже:

– Не ищите, я здесь… – и показалась голова из-под ковра, скомканного на полу.

Обнаружил его Григорий и моментально направил на него автомат:

– Ты кто?

– Полунин из второго взвода.

– Вставай, пошли к командиру, а автомат давай-ка сюда. – Григорий выхватил у тощего Полунина, словно его не кормили десять дней, оружие и готов был растерзать на месте.

Когда Полунин предстал перед Сомовым и он понял, что перед ним пропавший, то спросил:

– Ты кто?

– Алексей Полунин.

– Под ковром прятался, – уточнил Григорий. – Падла! – и плюнул, растоптал плевок.

Подошли парни из второго взвода.

– Ваш? – спросил у них Сомов.

– Вроде наш. Вместе к вам на подмогу пробирались. Он из последнего пополнения, вроде был ранен.

– Что скажешь? – спросил Сомов у Полунина.

Тот молчал.

– Что, сказать нечего? Парни бьются, ночи не спят, в грязи, в холоде, а ты под тёплым ковром яйки греешь?!

– Я после ранения, в госпитале был.

– Это правда? – спросил он у бойцов.

– Вроде того. Мы с ним вместе были на полигоне, а потом он куда-то пропал…

– Меня в первом бою ранило, в бригадный госпиталь отправили, – гундосил Полунин.

– Но тебя отпустили?

– Да. Через два дня.

– Значит, такое ранение. Где твоё оружие?

– У меня оно, – доложил Григорий, – сразу забрал у него от греха подальше, а то он с испуга мало ли что мог натворить.

– Правильно сделал. Ты обнаружил, тебе его и в распологу доставлять. Как стемнеет, возьми ещё одного бойца – и вперёд мелкими перебежками.

– Что со мной будет, товарищ сержант?

– Медовыми пряниками накормят.

«Сколь же глупости, дури и наивность в этом Полунине, – думал о симулянте, а по существу – дезертире, Прибылой. – На хрена тогда напросился воевать? Или решил, что „прокатит“, думал под ковром отлежаться – всех обхитрить. Нет, гадёныш, ты и в госпиталь-то попал не случайно, сам себе – стопроцентно – руку повредил, да только не вышло медицину обмануть. Вышибли назад: мол, иди и воюй». И ещё он подумал, как в людях уживается два разных состояния: геройство, которое сегодня проявил Андрей, и этот трус, прятавшийся под ковром. Ведь после возвращения в зону его сделают посмешищем, и он не отмоется до конца срока, но и после, если доживёт и откинется, то всё равно останется посмешищем в глазах тех, кто его знал, и будут они плеваться при упоминании о нём. И как же он испортил мужественный и благородный поступок Андрея. Вот мужик, так мужик – не испугался, не сдрейфил. Хотя, надо думать, что не просто так: подготовка чувствуется стопудовая. Но ведь мог бы вполне срезать противника очередью, а если принял вызов – здесь всё по договорённости и без обмана. Уважает человек себя. А это великая сила – уважение. Но как он его уделал – страшно вспомнить. Вроде и тот парень не промах, знал свои способности и верил в них, но вот нашёлся кто-то, у кого они оказались круче. Так что вполне на сегодняшнем примере можно учиться тем, кто храбрится без меры, спорит, делает ставки. Если так поступаешь, то будь готовым к тому, что всегда кто-то в данный момент найдётся сильнее и способнее.

Пока Прибылой, находясь в расслабленности от раздумий, лежал на пыльном диване, в соседней комнате Сомов говорил с ротным, но после доклада долго молчал, слушая, что ему, видимо, говорили, изредка вставляя реплики: «Да», «Так точно». Когда он договорил, вышел из комнаты, увидев Прибылого, спросил:

– Подслушиваем?

– Сам же мимо меня прошёл. Разве не видел?

– Не обратил внимания.

– Это потому, что не спишь.

– Потом отосплюсь.

– Когда же?

– Не задавай глупых вопросов.

– Дальше-то что делать? В пункт дислокации выдвигаться?

– Вряд ли. Третий взвод в соседнем здании застопорился.

– Ну, не всё же нам стопориться, если двое суток здесь ошиваемся.

– Ну, и словечки у тебя, Прибылой. А ещё с высшим образованием!

– Огрубел, признаюсь. Привнесённое влияние окружающей среды. На гражданке исправимся. Так что делать-то?

– Дополнительно сообщат. Возможно, на помощь соседям пойдём.

– Чего им мешаться. Тогда уж сразу на следующее здание рванём. Их таких, кажется, ещё парочка стоит, нас дожидается.

– В том-то и дело, что здания стоят, но, похоже, по данным разведки, они пустые. Драпанули укры оттуда.

– Значит, это наша победа. Запугали мы их.

– Как сказать. Есть данные, что кольцо вот-вот сомкнётся, и все, кто остался в этом городишке, окажутся в окружении.

– Тогда вообще зачем было штурмовать и пятиэтажки, и эти здания?

– Семён, всё, что делается, не бывает зря. Если бы мы не штурмовали, то ещё неизвестно, сколько бы враги огрызались на флангах. Мы своё дело сделали. Теперь пусть у других голова болит.

Разговор с сержантом мог быть бесконечным, как понял Прибылой, он находился, что называется, на взводе, мнил себя великим стратегом, но, видимо, не понимал, из-за чего стольких людей положили в этих штурмах. Или это необходимая закономерность: где-то что-то убывает, где-то прибывает. В том числе и в людях. Или по крайней мере сохраняется?! Всё может быть. И теперь рассуждай, не рассуждай – ничего не изменится. И колесо войны катится будто само по себе, подминая людей, перемалывает их судьбы, надежды, их геройство и трусость. И тут тоже ничего не поделаешь. Не повернёшь события вспять, а придётся шагать и шагать вперёд до победного дня.

Чуть позже Сомов собрал бойцов и объявил им текущие задачи.

– Первая, – оглядев всех, сказал он. – Отконвоировать Полунина во временную дислокацию. Исполняют бойцы второго взвода; Григорий остаётся. Им спасибо. Здорово помогли, не считая, конечно, симулянта. Второе. Остальные приходят на помощь соседям. О нашем двухсотом «Утёсе» я доложил. Его эвакуирует при первой возможности. Всем всё ясно? Вопросы есть? Нет. Выполняйте.

– И правильно, – неожиданно отозвался Григорий, – взрывчатку с собой прихватим. К чертям собачьим эту будку разнесём.

С ним никто спорить не стал, доказывая, что для сноса такого здания и ста килограммов гексогена не хватит, но он особенно и не заморачивался, а высказался потому, что сам эти ящики таскал, а оказалось, что зря. Вот теперь их необходимо обязательно в дело определить. Когда уходили, собрали свои вещи, хотя всех их держат при себе, а курильщики растащили коробку с сигаретами, распихали по карманам.

Сомов связался с командиром третьего взвода, сообщил приказ о дружеской помощи. Вскоре сомовцы по одному перебежали в соседнее здание; остерегались, что противник откроет по ним огонь, но всё обошлось. К радости Григория, взрывчатку не стали брать, посчитав, что теперь она не понадобится. Когда перебазировались, узнали от лейтенанта – командира взвода, что помощь их не нужна.

– Мой заместитель пошёл на переговоры с украми. Они решили сдаться. Их всего-то осталось трое. И предварительное условие у них одно: чтобы вывезли на БМП. Своих дронов опасаются.

– Нестеров знает?

– Только что доложил ему.

– Вот и прекрасно. Значит, мы зря суетились.

Чуть позже ротный сам связался с Сомовым и скомандовал:

– Отбой. Возвращайтесь в пункт временной дислокации… Да, а вашего симулянта не довели. На мине подорвался. Всё, вопрос закрыт.

Лауреат первой премии «Слово» за перевод с чеченского языка произведения Адама Ахматукаева «Мои башни».

6 марта 2025 года отмечалось 210-летие со дня рождения поэта, прозаика и драматурга Петра Ершова, автора знаменитой стихотворной сказки «Конёк-Горбунок».

Член Союза писателей России Елена Нестерина стала лауреатом ХIХ Международной литературной премии имени П.П. Ершова (председатель жюри премии – Геннадий Викторович Иванов).

Этой награды она удостоена за повесть «Новый год Колюшки» (книга вышла в Издательстве Московской Патриархии – в самом конце 2024 года). История простая: в мире, где не только твоя страна, но даже твои игрушки могут стать кому-то врагами, остаётся одно – стоять до конца. За своих.

В антологии мы предлагаем современную сказку лауреата, которую она с успехом читала школьникам в библиотеках Луганской Народной Республики.

За широкими долами, за тёмными лесами в большой русской деревне жила-была одна семья: отец с матерью, братья и сёстры. Младшую из сестёр звали Аксёнушка.

Хороша была Аксёнушка: пригожая, трудолюбивая, со всеми приветливая. Только замечали иногда люди: увидит Аксёнушка у подруги новый гребень, похвалит, какой он частый и прочный – и тут же поломается гребень или потеряется.

Расскажет Аксёнушке подруга, что её жених пригож и хорош, что любят они друг друга. Порадуется за них Аксёнушка – и вдруг, словно кошка меж ними пробегает, расстаются жених с невестой. Не могли простить того подруги Аксёнушке.

А то ещё придёт она к соседям народившегося теленочка посмотреть, похвалит, до чего он хорошенький. И глядишь – занемог, захворал телёночек. Горюют соседи, причину беде ищут. Вспоминается им, как Аксёнушка его хвалила – и глаз её нехороший винят.

Начали люди Аксёнушку от себя гнать, говорили: «Иди прочь, не порть наше добро своим сглазом, не накликай беду в наш дом!»

Печалилась тогда Аксёнушка, бежала к ручью, плакала в холодную воду и причитала: «Зачем мне такое несчастье, почему от простых слов людям беды случаются? Нет зла в моих речах, говорю я, что думаю, а оно всё наоборот выходит! Куда же мне деться от этого проклятья?»

И стала Аксёнушка молчать на людях, редко им на глаза показываться, чтобы словом не спугнуть счастье, не сглазить добро чужое. Ходила Аксёнушка, глаз от земли не поднимая, часто у ручья сидела, горькие песни пела.

Жил в тех краях Иван. Услышал он однажды, как Аксёнушка над ручьём распевает. Недоброй славы глаз её он не боялся. И не верил, что злая Аксёнушка. Позвал её в невесты – и таким он был весёлым и добрым, что Аксёнушка сразу и согласилась.

Проводил её Иван до дома родительского.

Вошла она в горницу – вся семья тут увидела, как разлилась по дому радость от Аксёнушки несказанная, такая светлая, какой раньше здесь не видели.

С восходом солнца ушла Аксёнушка на просторные луга, ходила, бродила, не могла своему счастью нарадоваться.

Но как вернулась в деревню – вой и плач отовсюду услышала. Пришла весть, что навалилась на русскую землю беда – налетел Змей поганый, несёт везде смерть и разорение. Найдёт где колодец чистый, окунёт туда голову и пьёт, пока весь не выпьет. А как напьётся, дохнёт пастью огненной – от того злого дыхания бегут по всей земле змеёныши его бескрылые. Всё пожирают на своем пути, на людском горе растут, летать учатся. И уже много их, а становится всё больше и больше.

Собралась отовсюду рать, не тратя времени, и ушла без песен в чистое поле. Смотрели вслед родные, молчали – не всем уходящих домой дождаться. Ушёл вместе с ними и Иван. Не пришлось им даже проститься с Аксёнушкой.

Видели люди Аксёнушку и говорили страшные слова: «Неспроста ты радовалась – накликала нам горе-несчастье!»

Убежала Аксёнушка из деревни в нестерпимой тоске. Встала на вершине высокого холма лицом к солнцу и взмолилась, простирая руки:

– Ой, ты, солнце наше красное, небо наше звёздное и ветер вольный! Ой, вы, горы высокие, долы низкие, леса тёмные, озера синие! Раз уж я, Аксёнушка, перед людьми за слово была виновата, помогите мне делом всё исправить. Дайте мне силу непобедимую, страхом и слабостью неодолимую! Стану я русской рати помощницей, чтоб одолела она Змея поганого и вернулись людям покой и счастье!

Зашумел лес под ветром всплеснувшимся, загудела земля, травы к ней приникли, пролилось небо дождём холодным. Поклонилась Аксёнушка на четыре стороны и ушла вслед за русским войском.

День идёт, другой идёт, понимает, что ведёт её дорога в другую сторону. К концу третьего подошла Аксёнушка к лесной избушке. Вышла из той избушки ей навстречу бабушка, годами долгими к земле согнутая. Поклонилась ей Аксёнушка, а бабушка и спрашивает:

– Куда ты путь держишь, девушка?

Аксёнушка ей ответила:

– Бедой и несчастьем слова мои людям оборачиваются, хоть и нет в том моего злого умысла. Говорю я, что думаю, с радостью и по-доброму. А оно наоборот получается. Хочу искупить я вину злого своего глаза. Пусть жизнь положить, но помочь русской рати Змея одолеть. Да еще Иванушку, счастье своё, хоть в последний раз увидеть. Но, наверное, сбилась я с дороги?

– А может, и правильно ты пришла, – сказала старушка. – Хочешь, я помогу тебе в том, что ты задумала?

– Хочу! – обрадовалась Аксёнушка.

– Тогда запомни, что глаз твой ни в чём не виноват. Просто, не ведая, что в будущем случится, ты предчувствуешь – и от доброты душевной заговорить-обмануть несчастье стараешься. Вот и хвалишь так старательно. А слова… Запоминаются, Аксёнушка, самые жаркие слова. А раз запомнились – за слова порой больше, чем за дела, ответ держать приходится.

– Понимаю… – вздохнула Аксёнушка.

– А за эти свои слова – что Змея поганого хочешь одолеть – ты отвечаешь ли?

– Отвечаю! Ты только скажи, что делать надо!

– Я-то скажу, – ответила Аксёнушке старушка, – да только подумай – справишься ли? Победить Змея может тот, кто за других больше, чем за себя, боится, в ком сердце чистое и мысли некорыстные. Пока не поздно, скажу тебе: если силы в себе такой не чувствуешь – воротись домой и живи спокойно. Может, так оно и лучше будет.

Отказалась Аксёнушка воротиться домой, и сказала ей бабушка:

– Тогда за помощь мою отдай ты мне, старенькой, сто шагов да сто вздохов своих последних.

Удивилась Аксёнушка, что так мало просит бабушка за помощь, но согласилась.

Привела её тогда бабушка в свою избу, посадила ей в правую руку жабку кроткую, а в левую акридку ползучую и сказала:

– Ложись спать, но смотри, чтоб жабка с акридкой живы были. Отнесёшь ты их моей средней сестрице, а та уж тебе дальше дорогу укажет.

Сказала так бабушка, закрыла Аксёнушку в избушке на тяжелый засов и пропала.

Откуда ни возьмись, набежали вдруг злые собаки, бросились на Аксёнушку, рвут-кусают, норовят жабку с акридкой у неё из рук выхватить. Только Аксёнушка не отдаёт их, собой укрывает. А собаки всё злее, всё страшнее становятся. Отбивается она от собак из последних сил, не даёт себя одолеть.

А тут и ночь закончилась. Осветилось небо ясным солнышком, упали его лучи в окошки – вмиг пропали злые собаки, как и не было. Посадила тогда Аксёнушка жабку с акридкой в уголок и упала без сил.

Отворилась дверь, вошла бабушка, наложила Аксёнушке на раны, что злые собаки оставили, мази-повязки из целебных трав и сказала:

– Встань-поднимись, Аксёнушка, бери жабку с акридкой да иди вон в ту сторону. Прямо иди, никуда не сворачивай. Сестрица моя тебя дожидается.

Поднялась Аксёнушка, завязала жабку с акридкой в платок, поклонилась бабушке и пошла в ту сторону, куда та ей указала. День идёт, другой идёт, жабку с акридкой несёт – по болотам топким, по чащобам тёмным, никуда не сворачивает. К ночи третьего дня вышла к избушке. А там средняя бабушкина сестрица сидит, годы её еще ниже к земле пригнули.

Поклонилась ей Аксёнушка, передала, как было велено, жабку с акридкой.

И сказала бабушка:

– Знаю я, куда и зачем ты идёшь. Помогу и я тебе для того, что ты задумала, силу собрать, дальше дорогу покажу. А за помощь отдай ты мне, бабушке-старушке, тысячу шагов да тысячу вздохов своих последних.

Как и в прошлый раз, согласилась Аксёнушка, подивившись странной просьбе.

– Ночь, Аксёнушка, у меня в избушке переночуй, да гляди, чтоб мои десять жабец да десять акридец к утру живы остались. Не справишься с такой малостью – стало быть, нечего и за большое браться.

Сказала так бабушка и пропала. А десять жабец да десять акридец по избушке расползлись.

И чувствует Аксёнушка – холодом стала избушка наполняться, лавки, стены и печка инеем покрываться. Кинулась она жабец да акридец по избушке собирать, чтоб не дать им от холода погибнуть. Всех собрала, посадила за пазуху, сама мёрзнет, а жабец и акридец к себе прижимает, греет. А мороз всё сильнее становится. Чувствует Аксёнушка – холодеют десять жабец и десять акридец, вот-вот совсем замёрзнут. Дышит на них Аксёнушка, не даёт окоченеть. А уж и её ледяной сон одолевает, и руки сами собой разжимаются, друг от дружки расходятся, точно стеклянные. Только не даёт Аксёнушка победить себя холоду, тормошит всех по очереди жабец и акридец, чтобы не смог холод из них жизнь выморозить. Но уж силы её кончаются. Только подумала Аксёнушка: «Неужели замёрзну я, а со мной все бедные десять жабец да десять акридец?» Но тут же себя сказать заставила: «Не бывать этому! Не победит меня холод. Не накликают больше мои слова беды, если я вокруг них мыслью обернуться успею и обратное подумаю. Знаю я теперь, как зло нечаянное в себе одолеть!»

А тут и солнце взошло. Потеплело в избушке, ушёл из неё мороз, десять жабец и десять акридец по полу расползлись, запрыгали. Вошла в избушку бабушка – средняя сестра, увидела, что живы все, вывела Аксёнушку в чистое поле и сказала:

– Иди всё прямо, никуда не сворачивай. А десять жабец да десять акридец донеси до моей старшей сестры, она уж тебя ждёт.

Попрощалась с ней Аксёнушка, да и пошла в ту сторону, куда ей было указано. Идёт полями, идёт лесами, всё прямо, никуда не сворачивает. К вечеру третьего дня подошла к избушке. А там уж её на пороге бабушка дожидается – совсем древняя, видать, столько же на свете прожила, сколько две её младшие сестры вместе.

Поклонилась старушке Аксёнушка, жабец и акридец перед ней посадила.

И сказала ей бабушка:

– Долго я на свете живу. А всё ещё пожить хочется. За ночь, что ты в моей избушке проведёшь, возьму я у тебя, Аксёнушка, десять тысяч шагов да десять тысяч вздохов. Не жалко?

– Не жалко, бабушка, – ответила Аксёнушка. а сама подумала: «Жизнь долгая, сколько впереди шагов и вздохов, счёту не хватит». Подумать-то подумала, да обратно переподумать – забыла.

А тут и бабушка её позвала:

– Раз так, заходи в избушку, ничего не бойся. Там сто жаб да сто акрид тебя дожидаются. Доживёте до утра – там уж дальше видно будет.

Вошла Аксёнушка в избушку, дверь за ней закрылась. И стал вокруг жар собираться, такой, что не вздохнуть. Хотела Аксёнушка окошко открыть, воздух свежий впустить – да только нет окон в избушке. А от стен жаром пышет, пол накаляется, что уж и не ступить по нему. Видит Аксёнушка – маются жабы на полу, рты открыли, горячий воздух ловят, бедные. А акриды по стенам карабкаются, со стуком вниз падают. Но только нет им в калёной избушке никакого спасения.

Бросилась Аксёнушка жаб и акрид в подол собирать, да куда там! Села на лавку – жаркое марево перед глазами плывёт, пересохшим ртом ни вдохнуть, ни выдохнуть. Берёт Аксёнушка жабу в руки – виснет жаба, как мягкая тряпочка, берет акриду – та что стручок сухой. И заплакала Аксёнушка:

– Что же я, глупая, наделала! Не уберегла я жаб и акрид, погибли они из-за меня! Неужто кончились мои силы и не одолеть теперь Змея поганого? Видно, и впрямь от меня одни несчастья!

Плачет Аксёнушка горючими слезами, а жабы те слёзы пьют, акриды зашевелились, по плечам, по шее ползают, к мокрому лицу забираются. А Аксёнушка всё плачет-рыдает. Представляется ей, как русская рать со Змеем бьётся, одолеть его не может. Плачет Аксёнушка по Иванушке, быть может, его и в живых уж нет, плачет по всем, кто в битве со Змеем голову сложил, по всем, кто её помощи не дождётся.

А тут солнце стало подниматься. И жар вдруг в избушке пропал, дверь открылась, прохладой повеяло. Обрадовалась Аксёнушка и ещё громче заплакала. Попадали на остывший пол все жабы и акриды ожившие, из избушки вон бросились.

Вывела бабушка Аксёнушку на высокий берег реки. Видит Аксёнушка: на том берегу в широком поле бьётся наше войско со Змеем поганым. Давно бьётся, а одолеть не может. Силён и хитёр Змей. Сидит он на колодце неупиваемом, воду чистую заглатывает. От той воды ему силы прибывают, любые раны вмиг затягиваются. Крыльями ударит, хвостом взмахнёт, лапой когтистой хлопнет – вокруг него нет числа убитым и раненым. А как голову из колодца вынет, дохнёт пастью огненной – так и заскачут-зазмеятся повсюду его детёныши. Пока не выросли, не разбежались по земле, бьют их без числа наши воины. Только на самого Змея нет погибели. Но не сдаётся наше войско, не отступает, лишь людей в живых всё меньше остаётся.

Взмолилась тогда Аксёнушка:

– Говори скорее, бабушка, что мне надо делать, чтобы нашим помочь! Нет сил моих видеть, как от Змея поганого русские люди гибнут!

Застонала земля, зашумела трава, ветер с долин вскинулся. Подала старушка Аксёнушке кувшин и сказала:

– Протяни правую руку. Кровью сердца чистого, в испытаниях стойкого, в себя зло не пустившего, только и можно победить того Змея.

Протянула Аксёнушка правую руку, ударила по ней бабушка острым ножом, и полилась в кувшин ручейком алая кровь. Как набежал крови полный кувшин, приложила бабушка к Аксёнушкиной руке неведомую траву, рана вмиг зажила, как и не было.

А бабушка сказала:

– Спеши теперь, Аксёнушка, на тот берег, да смотри, кувшин не расплескай. Вылей эту кровь в самую глубокую рану Змееву, пока она затянуться не успеет. И про шаги и вздохи помни, не теряй понапрасну.

Поблагодарила её Аксёнушка и бросилась быструю реку переплывать. Держит кувшин над головой, чтоб его волной не захлестнуло, не опрокинуло. А как вышла на другой берег, вздохнула, шаг сделала – потемнело светлое небо у Аксёнушки в глазах. Поняла она, что это отсчёт обещанным тысячам шагов да вздохов пошёл. Осталось их всего десять тысяч, тысяча да сто, и те бабушками уже посчитаны.

Кинулась Аксёнушка бежать по чистому полю, туда, где наше войско со Змеем сражается.

А тут оглянулся вдруг среди битвы Иван и увидел, что бежит по полю Аксёнушка в белом платочке, бежит, в руке кувшинчик держит, ладонью его прикрывает. Дрогнуло сердце у Ивана, опустил он меч. И закричала тогда Аксёнушка:

– Руби Змея, Иванушка, руби что есть силы! Вот на него погибель, на поганого!

Поднял меч Иванушка и ударил, что было сил, по чешуйчатой шее Змеевой. Завыл Змей, дохнул пастью огненной – и упал Иван замертво. Подбежала Аксёнушка, выплеснула кувшин на рану Змееву, что уж затягиваться начала. И смешалась чистая кровь сердца Аксёнушкиного с чёрной кровью Змея, разлилась по всем его жилам, жилкам и поджилочкам. Затрясся Змей как осиновый лист, заревел страшным голосом и рухнул на сырую землю. Разорвало его на части бессчётные, разметало по широкому полю.

Вспорхнули тут в небо птицы, поднялись и распрямились все травы, прежде Змеем к земле прибитые, люди вздохнули радостно.

Кинулась Аксёнушка к Ивану, видит – мёртвый он, недвижимый. А из кувшинчика, что Аксёнушка из рук не выпускала, вытекла крови последняя капелька, упала на мёртвое Иваново лицо. И поднялся он с земли живой, невредимый. Видно, добрых людей та кровь к жизни возвращала. Обрадовалась Аксёнушка, обняла Ивана. А оглядела чистое поле – повсюду убитых воинов видимо-невидимо. Схватила Аксёнушка меч, ударила по своей левой руке – снова побежала её кровь в кувшин. Как налился он полный, пошла Аксёнушка по полю – упадёт капля из кувшина на убитого, вмиг тот с сырой земли живым поднимается, упадёт на увечного – тот здоровым встаёт.

Идёт по широкому полю Аксёнушка, ни одного павшего воина не пропускает. Услышала вдруг звон пронзительный, дух перевела – поняла, что десять тысяч шагов и вздохов закончились, обещанной тысяче счёт пошёл.

Долго бродила по полю Аксёнушка, пока вся рать побитая к жизни не вернулась. Наклонилась над последним воином, что на краю поля лежал, вылила на него из кувшинчика всё, что осталось, и оглянулась вокруг. Увидела Аксёнушка русских людей неисчислимое множество – всех их теперь в родных домах живыми и невредимыми дождутся. Заметила среди людей Ивана, который издалека навстречу ей шёл, побежала к нему. Да только пошатнулась, перехватило у неё дыхание – то последней сотенке шагов да вздохов отсчёт наступил.

Спешит Аксёнушка, люди перед ней расступаются. Только Иван не ведает, что Аксёнушкиной жизни срок истекает. А поле широкое, просторное, ветер по нему цветами и травами играет.

Замедляет шаги Аксёнушка, дышит еле-еле. Подломились её ноги, упала она на землю – кончилась шагов последняя сотня. Почуял Иван неладное, подбежал, поднял Аксёнушку на руки. Прошептала Аксёнушка:

– Прощай! – Вздохнула счастливо в последний раз и затихла. Жизнь её на том закончилась.

Загоревало вместе с Иваном всё русское войско.

Схоронили Аксёнушку в чистом поле.

А наутро оказалось – не видать Аксёнушкиной могилки, сровнялась она с землей, как и не было. Да по полю, где Аксёнушка вместе с русской ратью Змея одолела, выросла трава, доселе не виданная. По сырым местам ту траву жабы кроткие берегли, по сухим – акриды ползучие охраняли. Силу та трава имела чудесную. Когда люди уходили из родных краев, брали они с того поля траву, что одолень-травой звалась, чтобы в трудный час помощи у неё попросить. Собирала она силу родной земли, да только тем помогала, кто на людей зла не держит, кто сердцем чист, правдой твёрд, делами смел и слову верен, в чьей душе любовь несказанным светом сияет.

Состоялся долгожданный телефонный разговор Трампа и Путина. Россия и Америка обмениваются заключёнными. Американские военные транспорты прилетают в Москву, и всё шуршит слухами о переговорах. Наши политологи, ещё вчера называвшие Америку исчадием ада, мировым злом, чертогом сатаны, сегодня начинают поговаривать о схожести двух народов, о духовной близости американцев и русских, о новой «встрече на Эльбе». Поразительно это шараханье аналитиков, которых мотает от апокалипсиса до «растворения воздусей». Американо-российские отношения – это пульсар, в котором вражда разрастается до термоядерной угрозы, а восторг приближается к братанию двух народов.

Александр Проханов на трибуне. Фото сайта Союза писателей России.

Как соотносится вектор американской истории с вектором истории русской? Как соотносится американская мечта с Русской Мечтой? Американская мечта – это град на горе, бастион на горе, крепость на горе, откуда Америка наблюдает за всеми остальными народами. И если народы выходят из повиновения, посыпает их крылатыми ракетами. Американская мечта – это стремление к доминированию в мире, к владычеству над всем человечеством. Русская Мечта – это стремление к благодатному, божественно справедливому бытию, в котором исчезает зло, насилие, и всё множество явлений в человечестве и в природе приходит к гармонии. Русский храм касается своими крестами Фаворского света, который изливается из небес на всю русскую жизнь, на все наши гарнизоны, школы, оборонные заводы.

Две эти мечты – американская и русская – находятся в вечном соперничестве. Они несовместимы по сути. Они о двух разных, несовместимых картинах мира. Американский свирепый централизм и русская полифония – это два разных примера для человечества, которое выбирает сегодня свой путь. Американская крепость сражается с русским храмом. На Украине эта война обретает кровавые слёзные формы. В этом соперничестве всё чаще звучит постулат о термоядерной войне, о новейших формах массового уничтожения. Телефонный разговор Трампа и Путина и последующие неизбежные переговоры устраняют эти зловещие интонации, и, кажется, напуганное человечество может сделать свободный вздох.

В сталинские времена в газете «Правда» появлялись сообщения об американских самолётах, нарушавших советскую границу, а потом, после атак наших истребителей, «удалявшихся в сторону моря». И бог знает, сколько самолётов-разведчиков с американской звездой на борту лежит на дне Балтийского и Северного морей. Я помню хрущёвскую оттепель, когда Хрущёв, побывав в Америке, засевал всю страну кукурузой из штата Огайо, и мы грызли эти початки, находя их весьма вкусными. Помню, как при Брежневе в период пресловутых «звёздных войн» мы испытывали всё новые и новые типы дальнобойных ракет, угрожая американцам минированием их берегов, когда подводные взрывы погонят на Америку такую волну, что она смоет все штаты. А потом в горбачёвскую эпоху мы разоружались в одностороннем порядке, уничтожая новейшие системы своих ракет, с упоением называли Раису Максимовну «первой леди».

Затем дурацкая перезагрузка, когда в Женеве Хиллари Клинтон нажимала какую-то пластмассовую штуковину, и все ликовали и радовались новому российско-американскому братству. А потом «Абрамсы», «Хаймерсы», F-16, «Джавелины» на полях Украины, и русские гробы, и русские вдовьи слёзы.

Сегодня после телефонного звонка «Вашингтон – Москва» чуть отлегло от сердца, и слава Богу. Но не станем обольщаться. Американская мечта – по-прежнему мечта об американском превосходстве и несомненном величии. Трамп принёс в мир не оливковую ветвь, а обоюдоострый меч. Его программа – сделать Америку военным гигантом, оснастить её всеми возможными видами вооружений на земле, в море, в космосе, а также тем оружием, что поражает волю противника, его психику, ломает его мировоззрение, вселяет в это мировоззрение панический страх, неприязнь к своему государству и своему правительству.

Так пусть переговоры о мире не замедляют работу оборонных конвейеров. Пусть стая белых голубков, летящих через океан в Россию, не остановит ускоренный выпуск русских боевых дронов.

Посвящён «Году защитников Отечества». Проводится по номинациям: поэзия, проза (малые формы), публицистика, художественный перевод с языков народов Российской Федерации.

Организаторы Конкурса:

Общероссийская общественная организация «Союз писателей России».

Комиссия по межнациональным, межрелигиозным отношениям и миграции Общественной палаты Российской Федерации.

Комиссия Общественной палаты РФ по вопросам социального партнёрства, попечения и развитию инклюзивных практик.

Всероссийский конкурс. Фото из архива А. Боброва.

Общероссийская общественная организация «Родина – Конгресс русских общин».

Общероссийская общественно-государственная организация «Ассамблея народов России».

Централизованная религиозная организация «Духовное собрание мусульман России».

Председатель: Журавлёв Алексей Александрович – председатель Общероссийской общественной организации «Родина – Конгресс русских общин», депутат Государственной думы, первый заместитель председателя комитета ГД по обороне, член президиума Совета при Президенте РФ по межнациональным отношениям.

Работы участников Конкурса принимаются с 12 марта 2025 года по 31 августа 2025 года по адресу электронной почты: annatokarevatg@yandex.ru

Контактный телефон: 8—905–732—14–78 Токарева Анна Петровна.

Александр Трошин. Фото из архива А. Боброва.

Гвардии лейтенант Полина Фотева. Фото из архива А. Боброва.

Ольга Качура. Фото из архива А. Боброва.

Может быть, и прав товарищ, упрекнувший, что не надо было писать об операции под Суджей. Мол, это женщинам не интересно.

Только ведь пишу не для того, чтобы было интересно. Пишу о том, что волнует лично меня. И войну познавал не по ТВ и лежа на диване: 24.02.2022 с товарищами зашел на Харьков. Добровольно, без всяких контрактов. Повидал всякого. Так вот женщина на фронте – это духоподъемно. Это противоестественно, как и сама война, но она очеловечивает. Мужчинам стыдно пасовать и трусить. Стыдно ныть о том, что холодно и голодно, что пить приходится из лужи и зуд по всему немытому неделями телу. Это здесь можно проканать под патриота и героя, вещать с трибуна и учить Родину любить, а там хренушки проскочишь.

Медсанчасть 106-й ВДВ в лесу на Киевском направлении три месяца провела в палатках – сначала в брянских, потом в черниговских лесах. Совсем молодые женщины, чьи-то невесты, жёны, матери. Мороз, ветер, снег – ни помыться, ни просушиться, ни чаем горячим согреться. Ни даже, простите, в туалет сходить – кругом мужики. У всех бронхит, у всех разрывающий кашель, а они выносили и вывозили раненых и погибших, попадали в засады, отстреливались и держали в нагрудном кармане гранату: знали, что ждёт их страшная и мучительная смерть, если попадут в плен.

Вообще-то гуманитарку «вытаскивают» на своем кармане женщины, в т. ч. старушки своими пенсиями. И сети плетут, и носки с варежками вяжут. И зачастую наши женщины мужественнее мужчин. Наверное, к сожалению. Но женщины наши, думаю, сами решат, нужно ли им читать о нынешней войне, о людях на войне, о цене, которую платим. И, судя по всему, ещё платить нам и платить приватизаторам войны.

Последнее время практически не выходил на свою страничку – не всегда имел возможность. Многое изложить бы на писательской странице в ВК и ТГ, но туда доступ закрыт – изменилась парадигма, хотя к этому наш «братский союз» открыто шел два года.

Сейчас дозированно и довольно поверхностно в общественное пространство вбрасывается инфа по операции «Поток». Не всегда точная, продиктованная желанием засветиться, желанием выкрикнуть: «Я! Я знаю! Я тоже там был!» – и в том же духе.

С одним из комбригов мы разговаривали накануне реализации. Многих его бойцов знал лично. Знаком не понаслышке с бойцами еще двух бригад. Писал о них, восхищался, покупали и передавали для них БПЛА, «эфпивишки», тактические перчатки (не понимал, зачем в таком количестве) и проч. Да не в «гумке» дело: после каждой встречи будто силы обретаешь. Напитываешься чистотой: ни гордыни, ни самовозвеличивания, ни тем более зависти и подлости. От общения с этими мужиками состояние души благостное, будто субботнюю службу отстоял с её песнопениями. Душой сливаешься с ними и ищешь предлог остаться, да только гонят обратно: езжай, уже навоевался, пиши теперь. О нас пиши и про нас пиши, о людях на войне, только правду пиши.

Не всегда нужно говорить правду, тем более о войне. Слишком уродлива она во всех ипостасях. А вот о людях на войне готов рассказывать день и ночь. О наших мужиках, взявших в руки оружие. О перенесённом ими и что еще предстоит перенести. Об обманутых и преданных. О самоотверженных. О жертвенности, отваге, мужестве. Генетически несущих дух и память поля Куликова, Бородино, Прохоровки. Дух воина.

Несколько слов об операции «Поток». Всего несколько, потому что о многом говорить нельзя. Как родилась идея и у кого. Как получали разрешения и у кого. Как согласовывали. Как собирали «снарягу» по крошечке, чтобы никого не насторожить – любая утечка была смерти подобна.

Придёт время, и детали «Потока» будут изучать в военных училищах и академиях, потому что технологически она действительно не могла быть реализована: это выше физических возможностей человека. Но сила духа российского солдата оказалась выше силы физической.

По сути, в описании блогерами и военкорами всей этой операции с проходом под землей в газовой трубе, с выходом в тыл фашистов и с яростным напором, смявшим рубеж укроповской обороны, как-то в тени осталась тема психологии штурмовика. В трубу вошли бойцы спецназа «Ахмат», 11-й гвардейской десантно-штурмовой бригады, 30-го мотострелкового полка, бригад «Восток» и «Ветераны». Только добровольцы. Их отбирали не по здоровью или физическим возможностям – по жребию. Кому повезло – именно повезло! Счастливо улыбались, кому нет – огорчались до слёз.

Как объяснят психологи это состояние массовой готовности мужиков на самопожертвование? Они прекрасно понимали, что окажутся не просто в тылу фашистов, а будут сражаться в «полной автономке». Что, по сути, изначально обречены на гибель, если планировавшие операцию допустили просчёт. Но они давно познали вкус войны и верили в себя, в свои силы, в то, что на их стороне – военная удача, хоть она и дама капризная.

Честь и хвала разработавшим этот даже не дерзкий, а просто безумный план. Пройти почти шестнадцать с половиной километров! Не в полный рост, а согнувшись – высота трубы до самой верхней точки – 1,4 м. А теперь попробуйте пройти сто метров, переломившись в пояснице, да еще неся на себе автомат, БК, гранаты, броник и проч. снаряжение весом в два пуда минимум. А еще надо было нести воду, минимум продуктов, медикаменты, кислородные баллоны. Клинит позвоночник ноющей болью – не разогнуться, забиваются икры ног – каждый шаг через силу и боль, тяжело дышать, а они шли.

Стенки трубы покрыты конденсатной плёнкой – чёрной и маслянистой. Надо было резать «окна» сваркой, а это неминуемый пожар из-за кислорода. И он периодически случался, этот проклятый пожар, и горели одежда, руки, лица. Тушили, вытаскивали обгоревших и раненых и снова шли вперед, снова резали стенки трубы – они были просто обречены на выполнение невыполнимого.

С Божьей помощью шли, с молитвой, как и любое благое дело на Руси делается. И по воле Божьей, а иначе мы не можем.

Несколько брянцев в июле 2023-го попали в переплёт: засиделись в траншее и пропустили, когда укры начали атаку. Не киношную, с «ура» и в полный рост, а скрадывали по граммулечке, по-охотничьи тихонечко, без излишнего шума. Не будь «стариков» – положили бы всех. А так чуйка сработала, прежний опыт, и мгновенно без всяких команд «растеклись» по траншее, выбрав сектор стрельбы интуитивно, и не ошиблись. Я выставлял потом видео с малиновым от перегрева стволом пулемёта. Впервые видел раскалённый пулемётный ствол. Да и автоматы у нас тогда раскалились так, что не прикоснуться без неминуемого ожога.

За все три года встречал немало мужиков из прошлой советской эпохи – из Советской армии, афганцев, чеченцев, набравшихся опыта в Африке и на Ближнем Востоке, в Таджикистане и Карабахе, на окраинах Союза.

Мы со Старшиной и Мишаней не раз и не два убеждали комбригов спецназа не гнать нас с ЛБС, говоря, что мы хоть и не столь резвые, как прежде, но зато не отступим при всём желании: здоровье не позволит. Зато полежим на славу что за пулеметом, что со снайперкой. Отступить не сможем: и дыхалка не та, и ноги не далеко не сайгака. Смеялись, шутили, отмахивались, а после той атаки смотрели уже с уважением. Комполка расчувствовался и сказал, что если бы мы были его, то он бы, не задумываясь, написал бы представление на орден. Правда, тайком от нас приказал вытурить нашу «жмур-команду» за блокпосты военной полиции, строго-настрого наказав впредь не пускать. Да не обиделись: он был по-своему прав.

Портрет добровольца, ополченца Донбасса. Художник Алексей Крюков.

Теперь не убеждаю: просто читаю строки Александра Оленичева.

Оленичев по рождению с Вологодчины. Жил и работал в Чагодощенском ДК. Член СП России. Был уверен, что поэт – лекарь души, потому что его стихи лечат душу. Очищают её. Александр ушёл из жизни 1 мая 2023 года. Так Господь распорядился. А вот стихи остались. Остались, чтобы лечить наши души.

Этот запев из песни на стихи Василия Лебедева-Кумача – автора великой «Священной войны» обрёл вторую жизнь и стал расхожим афоризмом благодаря фильму «В бой идут одни старики», где её любил повторять герой-ас в исполнении Леонида Быкова.

Но ведь и другое четверостишие стало крылатым выражением:

И говорит это не балагур Василий Тёркин, а сам серьёзный поэт в предисловии «От автора». Эти традиции вновь ожили на передовой или в непростой обстановке госпиталей, где выступают писатели – члены агитбригад.

И вот что характерно: когда Министерство обороны или администрация президента собирает очередную группу выступающих, в качестве напутствия можно услышать: «Вы там с патриотизмом и суровыми буднями войны не пережимайте – читайте и пойте ребятам что-то полегче, повеселей». Да, вот такой парадокс на первый взгляд, но это требование жизни, проверенное временем, характером народа и всеми прошлыми войнами: французов громил не только журнал «Сын Отечества», но и карикатурный лубок для неграмотного крестьянина, который брал в руки вилы.

Меткое словцо, острая частушка, задорная песня скрашивали для бойца на марше и на привале сам путь к Победе и 80 лет назад, и сегодня.

Председатель Союза писателей России Николай Иванов сказал как о большом достижении в отчётном докладе, что мы создали и сохранили Советы по всем жанрам и направлениям литературы. В частности, мы возродили Совет по песне, который много лет возглавлял выдающийся поэт-песенник Лев Ошанин, председатель Фатьяновского праздника поэзии и песни в Вязниках, где есть школа искусств имени Л.И. Ошанина. Но жизнь показала, что как-то сатира и остроумный куплет, юмор и шуточная песня неразрывно связаны. Например, прошёл уже XV фестиваль «Русский смех» имени Евгения Нефёдова в Кстове. Так, с самого первого фестиваля на сцене ДК «Нефтяник» звучали ироничные строки, пародии, весёлые бардовские песни. А то и московская гостья – заслуженная артистка России Татьяна Ветрова зажжёт на сцене. Поэтому мы попросили секретариат СП называть творческий штаб Советом по песне, сатире и юмору.

Нет у нас никаких финансовых средств и высоких покровителей, но есть творческая энергия и задор, которые позволили, например, провести первый конкурс «Песня, в атаку!», подвести итоги в нашей Литературной гостиной в Шолоховском зале на Комсомольском, 13 и добиться отдельной номинации в литературной премии «Россия», которая вручалась на Куликовом поле. А минувшим летом мы провели с успехом Первый фестиваль литературной пародии в Ейске, посвящённый 135-летию классика жанра – Александра Архангельского. Ну, и понятно, что участники и лауреаты названных фестивалей и конкурсов – самые желанные гости в библиотеках вновь присоединённых территорий, в воинских подразделениях и в госпиталях. Кстати, в Кстове мы не раз выступали в учебном центре инженерных войск имени генерал-лейтенанта Дмитрия Карбышева. Там у памятника начертаны слова Героя: «Думайте о Родине, и мужество вас не покинет!» Эти слова обращены и к писателям, даже если они напевают слова Сергея Есенина: «Я – московский озорной гуляка».

С началом СВО в ежегодном альманахе «Русский смех», который выходит к фестивалю, появился заглавный раздел «Смех – наше оружие». С некоторыми произведениями из него мы тоже познакомим читателя.

Конец недели, пятница. С утра генерал Конашенков привычно и перечислительно сообщает новости с фронта: сколько чего уничтожили и замочили. Потом идут новости о реализации указаний президента для ВПК, о паводке и о том, что на Кубани запустили сайт «Дни героизма и славы», а в конце – вдруг анонс новой программы «Моя Мелодия».

Как будто две разные страны: утренняя, воюющая, спасающая дома и скотину из воды, озабоченная состоянием духа граждан, и вечерняя – погрязшая в развлекухе и безмозглости. Уже в проморолике – апофеоз банальности и пошлости: по картинке, нарядам, составу участников. Закадровый текст – базарный и бездарный: «Программа поражает масштабом декораций и зрелищностью постановок: „тайная мелодия“ каждого героя будет по-своему представлена на сцене и удивит красотой и новаторскими идеями, а студия наполнится живым звуком. Аналогов данного формата нет на российском телевидении». У немцев есть хорошая поговорка: «Табакерка не должна чихать!» То есть не подопечные Олега Добродеева должны себя хвалить, а зрители, посмотрев и восприняв. Пока после анонса сразу пошли другие отклики: «Батюшки! Опять 25. Пир во время чумы! И опять те же. Сколько можно!»; «Как? Опять ведущий Басков?!»; «Губерниев? В музыкальном шоу?»; «На манеже всё те же»; «Очередная кормушка для своей старой мафии! Когда уже увидим свежие лица молодых певцов?»

Апофеоз пошлости просто!

А я бы спросил главное: когда услышим новые, родные ПЕСНИ? Вспоминаю дневниковые записи гениального Георгия Свиридова, находя самые злободневные рассуждения на эту тему: «Неправильно пишут о моем пристрастии к литературе или что я считаю литературу первой в иерархии искусств. Последнее – совсем чепуха. Я же пристрастен к Слову (!!!) как к началу начал, сокровенной сущности жизни и мира. Литература же и ее собственные формы – это совсем иное. Многое мне в этом (в литературе собственно) чуждо. Наиболее действенным из искусств представляется мне синтез Слова и Музыки. Этим я и занимаюсь».

Понимаете, что такое песня, оратория, любая композиция? – синтез Слова и Музыки. А это всё пытаются заменить примитивной смесью из банальной «моей мелодии» и жалких виршей. Потому и произвёл на меня впечатление диск актёра и композитора Владимира Патрушева. Я ему подарил две антологии: «Позывной – Победа» и «Честь имею», и он написал и записал на свои кровные диск «Нам есть чем гордиться», в который вошли 20 (!) песен на стихи настоящих поэтов. Да, не всё в нём ровно ли может быть признано безусловной удачей, но это впечатляющая мозаичная картина трагических и грандиозных событий. На XVI съезде Союза писателей России я подарил диски Фёдору Березину из Донецка, соавторам Патрушева – Елизавете Хаплановой, Сергею Дмитриеву, Владимиру Силкину. И стал думать, кто может дальше поддержать таких авторов, заметить их творческие и гражданские усилия?

Узнал: учреждается новая литературная премия Союза писателей России – «Моя Россия». В положении сказано: «Цель премии – поиск и поощрение произведений художественной прозы, поэзии и публицистики, отражающих переломный период нашей общей истории и сохраняющих для будущих поколений образы и судьбы наших современников, свидетелей и участников рождения новой России». А разве песня не отражает? И вышел с предложением, и решили сделать номинацию по лучшей песне – патриотической, наступательной, отражающей дух защитника Отечества и назвать просто и ясно: «Песня, в атаку!»

Написал про конкурс в СМИ и в социальных сетях. Многие горячо откликнулись, стали присылать тексты, ноты, аудиозаписи, клипы. Жаль, всего не воспроизведёшь в книге, но некоторые тексты дают представление о преобладающей тематике, о широте географии, о верности традициям песенной поэзии.

В наших окололитературных спорах некоторые меркантильные или непонимающие люди спрашивают с вызовом: «А что даёт ваш Союз писателей?» А что вообще-то даёт честное и профессиональное отношение к делу, творческая дружба, ответственность перед людьми и коллегами – ничего, конечно, кроме лишних хлопот и душевных сил. Но под сенью Александра Пушкина в Шолоховском зале я слушал, как Владимир Патрушев, который на свои деньги выпустил диск из двадцати песен на стихи авторов антологии «Позывной – Победа», поёт из него песню на стихи Андрея Бобажена:

Слушал и думал: вот инвалид из дальнего Забайкальского края написал стихи, Виктор Кирюшин отобрал их для антологии, которую выпустил Сергей Дмитриев в издательстве «Вече», мой соавтор Владимир Патрушев сам выбрал именно эти стихи, написал пронзительную песню, записал ауди, я смонтировал ночью клип песни, мы с Ниной Дьяковой пригласили Володю в Литературную гостиную, и никуда не выезжающий Андрей звучит в отзывчивом зале в Москве! Вот это, всё вместе, и есть Союз писателей России, его творческий Совет по песне, который никак не взрослеющий Григорий Шувалов объявил на сайте СП бездействующим. А мы на разных направлениях деятельности такие пласты поднимаем, которые не под силу, оказывается, Министерству культуры с его широчайшими возможностями и огромными окладами.

Вот, например, знаменитые Николай Расторгуев и Игорь Матвиенко несколько месяцев назад громко объявили о проведении конкурса патриотической песни. Я стал ждать. Тем более что многотиражные «Аргументы и факты» уточнили: «Песня должна быть с русской душой, честная, не про шоу-бизнес». Звёзды нагнетали. «Я знаю, что многие наши слушатели занимаются творчеством. Это и лечит, и спасает в трудную минуту. И мы можем сделать так, что ваши самые достойные труды услышат миллионы», – рассказал Расторгуев. Отмечалось, что песни победителей достанутся артистам, которые исполнят их на телевидении или радио. Главное для участников – это душа и любовь к Родине.

Повторяю: жду не дождусь честных песен! Или не появятся?

Тогда решил сам действовать. На съезде писателей России было объявлено о литературном конкурсе «Моя Россия», и я настоял, чтобы организаторы конкурса включили песенную номинацию: «Песня, в атаку!» Взвалил на себя эту ношу, хоть у меня нет и тысячной доли таких возможностей, как у Расторгуева – Матвиенко, но Союз писателей России помогает выступать организатором таких дел, которыми должно Министерство культуры заниматься. Увы…

Накануне Дня памяти и скорби мы выполнили задуманное! – отобрали из множества присланных творений лучшее и провели Литературную гостиную по конкурсу патриотических песен. Кроме смотра поэтических и песенных сил, которые хранят настоящую русскую песню («Это когда поётся с убеждением, что главное в песне – слова», как сказал Лев Толстой), важен был и сам организационный момент: представить не только поющих поэтов, но и тех, кто бескорыстно помогает нам, пропагандирует творчество подлинных стихотворцев – заслуженной артистки и поэта Татьяны Ветровой, певицы и композитора Надежды Колесниковой, актёра и композитора Владимира Патрушева – членов творческого Совета по песне.

Неожиданное подкрепление служители песни получили из Старого Оскола – в лице молодой поэтессы Фаины Ташмановой. Отец семейства специально привёз её на машине за 637 км, чтобы Фаина покорила всех стихотворением: «Нас невозможно отменить». Ну а нас-то, опытных запевал – Александра Ананичева или Анатолия Пшеничного, – тоже не отменить. Жаль, молодой смены нет. Чего-то им ни в Химках, ни на Комсомольском в такое время не поётся…

Прислала обиженный комментарий Олисава Тугова: «Я участвовала в конкурсе, но, видимо, таланта не хватило, чтобы пригласили. Так что молодежь есть, таланта нет». Я тут же ответил: «Олисава, нет, мы заметили Вашу интересную песню. Но, во-первых, приходится искать что-то законченное по исполнению, а, во-вторых, всех ведь всё равно не пригласишь!» Хочу объяснить: мы не обладаем никакими возможностями, чтобы, как прежде, когда я работал на телевидении «Московия» и вёл авторскую программу «Русские струны», чтобы заказать переозвучку, сделать профессиональный клип или пригласить и «дотянуть» автора, а главное – поставить песню в эфир. Этим ведь должны заниматься органы культуры, канал «Культура». Где всё это, когда идёт война?

Пока вообще не совсем понятно, где выкладывать с широким звучанием присланные на конкурс и отмеченные песни? Как издать достойный сборничек с вложенным диском лучших? От Совета по песне главное жюри конкурса «Моя Россия» ждёт лишь трёх кандидатов, премия всего одна будет вручена на Куликовом поле 21 сентября, но не ради же этого одного героя затевался весь песенный фронт – должны быть и другие замечены-отмечены.

А Россия, конечно, продолжает рождать песенные таланты. Вот в доказательство стихи несгибаемой Фаины, которая получила приз от Фонда нашего Леля – Виктора Бокова:

Вспоминая её строку: «Покиньте тот дремучий зал», хочу подчеркнуть, что Шолоховский зал был самым отзывчивым и светлым, поскольку собрались те, кто искренне любит Слово: от ответственного секретаря песенного движения «Ветер Победы» Веры Климкович и поэтесс Нины Поповой и Анны Токаревой до хранителей творчества моего учителя Бокова – Татьяны Новиковой и заслуженной артистки России Галины Власёнок.

Мужиков-поэтов не называю…

Лауреатом премии «Моя Россия» в номинации «Песня, в атаку» стал Анатолий ПШЕНИЧНЫЙ – руководитель клуба песни «Ветер Победы».

Уже после подведения итогов в Шолоховском зале пришло письмо из Карелии: «Здравствуйте! Это опять пишет вам Ольга Гусева из Петрозаводска. Интересно узнать результаты конкурса „Песня, в атаку!“. Кто же стал победителем? На сайте Союза писателей пока нет никакой информации. Будет ли продолжение конкурса в будущем, мы-то, группа „Дар“, к сожалению, опоздали. И какое будущее у песен-победителей, где они будут звучать? Если вас не затруднит, дайте краткую информацию, буду благодарна.

С уважением Гусева О.».

Ответил: «Ольга, был первый тур отбора и публичного представления. Как нет на сайте? – есть про Литературную гостиную 20.06 и названы имена главных претендентов на премию „Моя Россия“.

И в „Российском писателе“ я написал заметки „Честные песни“.

А что касается „звучать“? Смешной вопрос – где удастся! У нас что, есть патриотический канал „Культура“, песенные русские программы на Первом канале Эрнста или мощное радио, каким было вражеское „Эхо Москвы“?

Вчера Путин провёл закрытое совещание с руководителями СМИ. Не думаю, что там были даны указания – нести народу патриотическую поэзию и песню».

Лауреаты конкурса «Песня, в атаку!» в Союзе писателей России. Фото из архива А. Боброва.

И всё-таки: «Песня, в атаку!»

Понятно, что в этой неполной подборке некоторых песен, присланных на конкурс, мы не можем опубликовать всех нот или ссылок на видеоматериалы – только поэтические тексты и имена композиторов. Если автор музыки не указан, значит песня – авторская.

Татьяна Ветрова на Красной площади. Фото из архива А. Боброва.

Клуб авторской военной песни «ВЕТЕР ПОБЕДЫ» при Центральном музее Победы создан 12 октября 2019 года по инициативе поэта, члена Правления Московской городской организации Союза писателей России, лауреата Премии Ленинского комсомола, полковника СВР в отставке Анатолия ПШЕНИЧНОГО – лауреата премии «Моя Россия» в номинации «Песня, в атаку» и группы известных авторов-исполнителей песен военно-патриотической направленности.

Идея создания Клуба была поддержана директором Музея Победы Александром Школьником, предложившим ему «музейную прописку».

Первыми участниками Клуба стали известные в военно-патриотической среде авторы-исполнители: Михаил Калинкин, Сергей Кузнецов, Дмитрий Юрков, Владимир Май, Сергей Пестов, Владимир Вершинин. К участию в мероприятиях Клуба активно подключились Анжелика Полюхович, дуэт «1000 причин» (Людмила Чезганова и Сергей Егоров), Анатолий Беляев, Вера Климкович, известные поэты: Дмитрий Дарин, Алексей Шорохов, Геннадий Иванов, Валерий Хатюшин, поэт – участник ВОВ Иван Иванович Гришанов.

Участники конкурса «Ветер Победы» в Кубинке. Фото В. Климкович.

Постоянные почётные участники клубных мероприятий – известные исполнители (иногда собственных) гражданско-патриотических песен: Михаил Ножкин, Игорь Слуцкий, Александр Маршал, Вера Азикова, Сергей Куприк, Александр Шалунов и многие другие.

Одно из главных условий участия в концертах Клуба – современные военные песни должны быть написаны не на «слова» или «тексты», а на хорошие, настоящие стихи. Поэтому большинство участников Клуба «ВЕТЕР ПОБЕДЫ» являются членами Союза писателей России.

Метроном отстукивает минуту молчания.

Русский смех – 2024. 15 лет. Полёт нормальный!

Уже пятнадцать лет в городе Кстово проходит Всероссийский фестиваль иронической поэзии «Русский смех». В нынешнем году мы решили усилить символизм числа 15, поэтому на XV фестивале «Русский смех» запланировали 15 творческих встреч участников фестиваля с детьми, подростками и молодежью в школах, колледжах, техникумах и библиотеках Кстовского района. 16-й встречей является, как обычно, бесплатный гала-концерт в ДК нефтехимиков города Кстово для всех интересующихся литературным юмором.

Фестиваль давно перешагнул границы Кстовского района и Нижегородской области. Если раньше он был Всероссийским по составу участников, то теперь его можно назвать Всероссийским по географии охвата. Первого апреля 2022 года участники фестиваля представили фестиваль в Центральном доме литераторов, учинив «Русский смех» в Москве. В 2023 году первоапрельский концерт участников фестиваля прошел в Санкт-Петербурге – в библиотеке имени Н. Рубцова. А в 2024 году зачинатели «Русского смеха» приняли участие в проведении Первого фестиваля пародии в городе Ейске Краснодарского края, где 135 лет назад родился советский поэт-пародист Александр Архангельский.

Пользуясь случаем, выражаем благодарность начальнику отдела культуры Татьяне Бибиковой за его безупречную организацию.

И тут нельзя не согласиться с Александром Бобровым, секретарем Союза писателей России: литература и всё, что с ней связано, должно координироваться именно Министерством культуры, но никак ни Минцифрой, как сейчас. Тогда и результат будет. Надеемся, что федеральная власть нас наконец услышит и когда-нибудь все-таки направит литературу в правильное русло.

Идет третий год военной операции, а почти все СМИ и ТВ этого словно не замечают. На Первый канал возвращают релокантов Познера и Урганта, «Комсомолка» из номера в номер публикует жалостливые статьи про «бедную» семью Аллы Пугачевой с мужем-иноагентом, а в клубе «12 стульев» «Литературной газеты» по-прежнему единственными темами остаются бытовые проблемы, а наиболее публикуемыми авторами гражданин Израиля с несмешными пародиями и гражданин США с рифмованными маразмиадами (название говорит само за себя). Поэтому альманах «Русский смех», пожалуй, один из немногих периодических печатных изданий, где читатель встретит рубрику «Смех – наше оружие», посвященную специальной военной операции и современной международной обстановке (естественно, с ироничной точки зрения), в том числе со стихами участника СВО Дмитрия Матюшкина из Рязани.

Бьем врага, куем Победу! Фото из архива А. Боброва.

А. Бобров вручает медаль «Сказитель Руси» Олегу Захарову. Фото О. Рябова.

Совет по песне, думая о будущем конкурса «Песня, в атаку!», выбирая место для праздничного подведения его итогов, всё больше склоняется к литературному городу на карте России – Рыбинску. Там успешно работает Совет молодых литераторов, там помнят о песенных традициях и своем земляке – Льве Ошанине.

Есть песни, которые, кажется, просто выдохнуты творцами и временем как бы сами собой. Но чаще всего это не только зов сердца, но и социальный заказ. Например, знаменитая песня «Дороги» родилась в самом конце войны, её сочинили поэт Лев Ошанин и композитор Анатолий Новиков. Они написали её по заказу популярного Ансамбля НКВД, который специализировался на театрализованных выступлениях, где все номера были объединены единым сюжетом: ведь главным режиссёром ансамбля был киношник Сергей Юткевич. На родине поэта, в Рыбинске, я вспомнил, как Лев Иванович рассказывал: «И вот в 1945 году этот ансамбль обратился к нам с просьбой написать одну или две песни для новой программы. Темы песен заранее были определены, мы получили длинный перечень их, отпечатанный на машинке. Тогда казалось, что все, что можно было написать о войне, уже написано. И мы с Новиковым написали немало военных песен. Может быть, поэтому и увлекла нас тема, которая была сформулирована скупо: „Под стук колес“, а в скобках стояло – „Солдаты едут на фронт“…». И неуёмный путешественник выдохнул строки: «Эх, дороги, пыль да туман…» Песня не умирает, потому что в ней живёт предчувствие новых фронтовых дорог и солдатских смертей. Они и грянули…

Писатель и политик Захар Прилепин написал в блоге: «У нас нет ни одного великого режиссёра, который уже снимает фильм о спецоперации. Нет ни одного поэта, чьи стихи о спецоперации публикует на первой полосе „Российская газета“ и зачитывает диктор в эфире программы „Время“. Нет ни одной военной песни, которая звучала бы из радиоточек, потому что все радиоточки забили на это».

Но ведь это приговор не творческим силам и отдельным авторам-патриотам, а правительственной «Российской газете» и Первому каналу!

Например, Первый канал придумал к 80-летию Победы странную акцию. Как только стал крутиться в эфире лживый анонс Л. Якубовича «Восьмидесятники. История страны глазами ровесников Победы», я сразу написал в «Российском писателе», что это – очередная фальшивая придумка и трата средств. Ну, что это за искусственное выделение? «Вы родились в 1945 году и готовы рассказать о детстве, юности, о судьбоносных решениях и мечтах, о запомнившихся событиях в стране и мире? Расскажите нам свою историю, которая ляжет в основу нового документального проекта „Восьмидесятники“»…

Почему такое ограничение? – только потому, что формально совпало. Родился с Якубовичем в 1945-м – заполняй анкету и вспоминай: «А если сами не можете, – говорит ровесникам Якубович, – пусть внуки запишут». Чего они такого небывалого вспомнят? Сверх того, что запечатлено поколением ровесников Победы в литературе и, конечно, более старшими коллегами, теми же писателями-фронтовиками? Чисто телевизионный, безграмотный подход – мол, картинки, детские фото и песни спасут банальные воспоминания.

Но самое поразительное, что за два месяца анонсов и пыли в глаза – ничего не создали. По идее, проект должен был стартовать 23 февраля, на День защитника Отечества. Как стартовал, например, на «России-24» 12-серийный исторический цикл Александра Проханова «Одоление»… Увы! – по Первому какой-то концерт с неизменными Розенбаумом и Аллегровой, а вечером – началась кровавая восьмисерийная «Территория» – мрачная история о серии убийств в небольшом провинциальном городке. Эрнст не тронулся окончательно? – в праздник, в стране, где идут похоронки! А вот патриотический проект «Новороссия» по поэме ЕленыЗаславской пойдет уже ночью, после убийств…

В России – стране Слова – почти никакой опоры на литературу ни в будни, ни в праздники! На том же канале Эрнста ни словечка, ни приглашения в сторону тех, кто УЖЕ написал, – к писателям! Ведь смешно: неужели тётя Васса из Арзамаса напишет и выразит лучше, чем любой литератор из поколения ровесников Победы?

Я уже писал о том, что Минкульт, СМИ и кураторы их на Старой площади разучились работать в мобилизационном режиме на примере сильной песни «Мы вгрызаемся в Мариуполь», которая ушла в войска, но в самодеятельном исполнении. Надо было сделать малое: подредактировать неудачные стихи в двух куплетах, сделать блестящую аранжировку, найти раскрученных исполнителей и поставить в программу «Время», после репортажей из Мариуполя – песня бы улетела в народ, ещё больше вдохновила воюющих ребят. Этого элементарно сделано не было! Федеральные каналы, где сутками вещают одни и те же аналитики, журналисты и депутаты, которые повторяют азбучные истины вместо того, чтобы работать над насущными законами (например, об ограничении торговых наценок обнаглевших посредников в условиях инфляции!), бездарно тратят эфирное время и средства! И даже Министерство обороны не может надавить на правительство и государственные СМИ.

Правда, на этажах военного ведомства оперативно появились плакаты со стихотворением костромчанина Михаила Душина, первым приславшего стихотворение для антологии, которое называлось «Поzывной Победы – русский», оно и открыло один из сборников оперативной серии «Солдаты России». В день начала АТО и боевых действий против Донбасса 26 мая в Доме Союза писателей России на Комсомольском проспекте,13 прошла презентация сразу четырех поэтических сборников, посвященных освободительному походу русской армии на Украине: «Позывной – Победа», «Стихи из огня», «Порохом пропахшие слова», «Zащитникам Отечества» – эти книги будут передавать военным на фронт, в госпитали, в библиотеки Донбасса, в суворовские училища. Автора запевки Михаила Душина в порядке исключения прямо на мероприятии приняли в Союз писателей России. Присутствующие секретари СПР проголосовали единогласно! Большую работу по подготовке проделало издательство «Вече». Финансовую помощь в издании оказал «Росавтодор».

Председатель Союза писателей России Николай Иванов с гордостью поведал, что по всей России подхватывают инициативу. Например, долго раскачивавшееся Министерство обороны решило наконец-то сделать подарочное издание этих стихотворений, чтобы вручать номерную книжку вместе с боевыми наградами. Я показал собравшимся коллегам макет нового выпуска красивого сборника «Честь имею, Россия!», который мы выпустили в лучшие года вместе с редактором издательства «Советская Россия» Мариной Нестеровой. Потом она стала пресс-секретарём главы Государственного совета безопасности, обросла высокими связями. Но когда загорелась и предложила мне открыть дополненный сборник разделом «Стихи из огня» про СВО и выпустить его хотя бы тиражом 1000 экземпляров, пришлось вкладывать свои деньги (благо корова с курами спасают в доме на Верхней Волге), чтобы сделать приписку на задней сторонке: «Книга издана с благотворительной целью и не предназначена для продажи». Но как бы там ни было – огненный поэтический вал с горячими и сочащимися кровью стихами покатился по России! Жаль, мало молодых сердец от него вспыхивает!

Фестиваль Льва Ошанина «Солнечный круг» собрал на Волжской набережной Рыбинска не только поэтов и исполнителей – от секретаря Союза писателей Нины Поповой до замечательной исполнительницы советских песен Надежды Колесниковой, но и лучших молодых литераторов, которых отбирал на конкурсе имени Ошанина Совет по работе с молодыми Союза писателей России под руководством Андрея Тимофеева. Все мы собрались в Библиотечно-информационном центре «Радуга», чтобы провести круглый стол: «Исторические вызовы времени и отражение их в литературе». На призывы осознать и отразитьпереломную эпоху, где боевые действия на Украине – лишь локальное отражение более серьёзного противостояния, с грустью отозвался заслуженный работник культуры РФ, старейший поэт и наставник молодых Сергей Хомутов: «Ну, отозвался, написал, а где всё это издавать? – ни журнала, ни издательства Ярославского, ни места литературного в текущей политике. Разве нас, особенно молодых, готовили к такому повороту событий? Да и когда они грянули – телевизор смотреть невозможно, люди выключают эту говорильню и думают, как побольше на огородах поработать: жизнь-то дорожает. И потом: Рыбинск был закрытым городом, суда не останавливались. Где эти славные предприятия, почему не возрождаются в полной мере в воюющей стране? Тогда, глядишь, и деньги на культуру появятся в бюджете…»

Запомнилось искреннее выступление молодого писателя из Питера Дмитрия Бобылева: «У меня главная проблема: мне не о чем говорить! Вернее, моим героям. Мне 35 лет, я много путешествую, обдумываю, в семинарах участвую. Я в 2019 году даже на Донбасс ездил, погружался, но мой герой ведь – не писатель. Он о чём должен говорить читателю? Вот главная проблема».

Председательствующий Николай Иванов высказал общее мнение, что как раз такой самокритичный Дмитрий найдёт собственные слова, но вообще, при всех трудностях и провалах в государственной культурной политике, Союз писателей России чувствует, что мастера слова готовы работать, несмотря ни на что, находятся на передовой мировоззренческой битвы и самоотверженно держат свой фланг.

Памятник Льву Ошанину в Рыбинске. Фото А. Боброва.

Нескольким таким правофланговым и была вручена медаль, изготовленная молодым художником Александром Хмелёвым в честь 110-летия Льва Ошанина. Медаль «За сохранение традиций русской литературы» вручили главе. Рыбинска Дмитрию Рудакову, который много сделал для возрождение фестиваля; председателю Ярославского отделения Союза писателей России дагестанскому поэту Мамеду Халилову, пишущему и работающему по-русски; упомянутому наставнику молодых литераторов Рыбинска и давнему знакомому Льва Ивановича Сергею Хомутову; руководителю Рыбинского отделения Совета молодых литераторов Александру Рыжкову, возглавившему в администрации отдел туризма, и автору этих строк, продолжающему по мере сил лучшие песенные и гражданские традиции, завещанные руководителем нашего семинара и старшим другом Львом Ивановичем. В 67 лет признанный поэт-песенник, профессор Литинститута Лев Ошанин закончил стихотворение задорной строфой:

Да, стихи и песни Ошанина дышат такой верой в будущее и влюбленностью в мир, дорогу, песню, что поневоле заражают всякого, кто прикоснется к его творчеству. Теперь к его памятнику на Волжской набережной приходит всё больше молодёжи, фотографируются, поют песни, трогают на удачу нос поэта, а учащиеся знаменитого Речного училища перед экзаменом трут его ботинки. Сегодня у России, у всех нас – трудный экзамен…

Конечно, это объяснимо и несравнимо: священная война 1941–1945 гг. и ограниченная военная операция 2022—202… Выражаясь поэтически: «Вставай страна огромная!» и «А где-то там, в степях Донбасса». Да и время другое – прагматичное, рыночное, несентиментальное. Но, как ни сравнивай и ни оправдывай, у любого государства должна быть официальная культурно-информационная политика, коль есть соответствующие структуры Министерства культуры – театры, которые дотируются государством до 90 % из бюджета, Фонд кино, куда вливаются миллиарды денег налогоплательщиков, могучие телеканалы, которые тоже подпитываются государством, и т. п.

Долго ничего не срабатывало, не оправдывало своего существования и общенародных трат на содержание этой оравы творцов и чиновников от культуры. Сами артисты саботировали тему. Только что ушёл из жизни режиссёр и боец СВО Александр Борисов. Родственники режиссера и воина СВО Александра Борисова сообщили о его внезапной смерти. По имеющимся предварительным сведениям, причиной гибели мог стать тромб. Судьба Александра Борисова была образцовой судьбой творца и патриота своей страны. Работая художественным руководителем театра в городе Чайковском (Пермский край), он пытался организовать постановку спектакля «Смерти нет», который был основан на очерках писателя и военкора Дмитрия Стешина (лауреат премии Союза писателей России «Моя Россия» и книге Захара Прилепина «Всё, что должно разрешиться. Хроника почти бесконечной войны. 2013–2021». Как рассказывал сам режиссёр, актёры труппы саботировали тему СВО и не желали участвовать в спектакле на военную тему. За неделю до премьеры труппа вдруг отказалась играть спектакль, якобы не смогла «поступиться принципами». Слишком патриотическим оказался спектакль. О как! Минкульт бессилен в таких ситуациях? Областное управление культуры, которое призвано вести патриотическое воспитание?

Борисову пришлось уйти из театра. Затем спектакль «Смерти нет» поставили в тульском ТЮЗе и Театре Российской армии. Критики даже специально ездили в Тулу, писали хулительные рецензии, а их охотно публиковали СМИ-иноагенты. Либеральная общественность демонстрировала почти боевую слаженность: А говорят, что у нас идеология по Конституции запрещена – смотря какая…

Но после премьеры Александр не вернулся к привычной работе, а осенью 2023 года театральный режиссер Борисов ушел добровольцем на СВО. За десять месяцев был и ранен, и награжден медалью «За храбрость». Оправился после ранения. А вот сердце испытаний не выдержало…

Вот характерное высказывание упомянутого писателя Захара Прилепина – лауреата многих премий, в том числе и национальной премии «Слово»: «Тут, к примеру, снимали фильм по моей книжке „Ополченский романс“. Про Донбасс.

И только в самом финале съёмок продюсер мне вдруг признался: когда набирали актёров, 70 % отказов было сразу же – едва упоминали тематику, название, автора. Здесь надо пояснить, что фильм восьмисерийный: героев много, героинь тоже. 100 актёров позвали сниматься, и 70 сказали „нет“.

Дать список?

И всё это, учитывая очевидное обстоятельство, что заведомым „нетвойнистам“ не звонили. Звонили тем, кто должен быть в порядке. Кто чёрные аватарки не вешал и пацифистские спичи не задвигал. И 70 % отказов!

Это наше кино.

Это наши актёры.

Это не в Молдавии снимают, не в Грузии, не в Эстонии.

Но завтра, уверен, здесь объявят о съёмках фильма „1812“ или фильма „1945“ – и те же самые артисты в очередь выстроятся, чтоб играть героев, генералов, пушкарей, гренадёров, гусар, зенитчиков, снайперов, партизан, политруков. Форму напялят. Сделают бравое лицо на кастинге… И вперёд. Служить примером новым пионерам».

Правда, и пионеров-то не осталось, несмотря на ведение в школах поголовных воспитательных бесед «Разговоры о важном» и существовании каких-то формальных структур вроде «Движения первых».

Так что сцена и особенно экран не столько в боевом дыму сражений, сколько в кухонном чаду мыльных сериалов и изуродованной классики. Но тут – отдельный публицистический разговор.

В этом разделе – лишь несколько примеров сценического и телевизионного освоения трагической и героической темы. Представлены без полноты картины, конечно, первые попытки художественно, поэтически и драматургически осмыслить происходящее на земле Донбасса и Новороссии, ну и что особенно трудно – те сдвиги, что происходят в общественном сознании. Понятно, что упор сделан на участии писателей в этом сложном творческом и гражданственном процессе. Телеэкран, например, сегодня переполнен репортажами, очерками с линии фронта, передачами о героях СВО, но мы выбрали те, которые ярко прозвучали, потому что были наполнены, скреплены стихами и образным писательским словом.

Погожей осенью минувшего года делегация Союза писателей России побывала в Калужской области – в Свято-Тихоновой пустыни, в музее «Стояние на Угре», а в знаменитом Музее космонавтики имени Циолковского состоялось вручение премии «Моя Россия». Её получила поэтесса из Луганска Елена Заславская. На её поэзии в многом основан репертуар популярной группы «Зверобои» Их коронная композиция на любой сцене – от сельского ДК до Красной площади.

И вот сначала в Луганске, а потом в Санкт-Петербурге состоялась прорывная премьера. драматического действия – «Новороссия».

Слово самой Заславской:

Луганская премьера «Новороссии» прошла. А до премьеры в Санкт-Петербурге остались считанные дни. Первые эмоции улеглись, и я еду в Питер – в северную столицу нашей Родины, чтобы встретиться с самой взыскательной и искушенной публикой. Волнуюсь. Но тот отклик, который мы получили от луганчан, придает сил и уверенности!

Спектакль, как и положено всему живому и настоящему, рождался в муках. Наша «Новороссия» – результат работы огромной команды под художественным руководством актрисы (расположенного в Санкт-Петербурге Большого драматического театра имени Товстоногова) Александры Куликовой.

Александра Куликова – автор проекта, режиссер, исполнительница главной роли, по сути – лирическая героиня моей поэмы.

Что для меня особенно важно: у Александры очень бережное отношение к поэтическому слову. Все спорные моменты обсуждались и согласовывались. Мы работали и дистанционно, и во время очных встреч. Одна из них состоялась в феврале этого года, когда еще не было известно – получит ли наш проект финансирование. А вторая – летом, когда уже были известны даты премьер. У Саши колоссальная самоотдача, невероятный талант и плюс ко всему – высочайший профессионализм. Но чисто по-человечески меня расположили ее искренность, доброта и вовлеченность во все, что происходит с нами, русскими людьми в этот период слома истории, ее желание говорить со сцены о том, о чем и думать иногда больно и страшно! Куликова – человек-ледокол, эта постановка – в первую очередь ее заслуга.

А ведь луганская премьера была под угрозой срыва! Владимир Шахрин, фронтмен группы «ЧайФ», участник нашего проекта, из-за обстоятельств, связанных со здоровьем, не смог приехать в Луганск. Команда приняла решение, что премьеру спектакля в Луганске отыграет другой актер. Но найти такого смельчака оказалось задачей не из легких: за месяц до премьеры нужно было вжиться в несколько ролей и не побояться приехать в Луганск. К счастью, актер театра и кино Олег Чернов подставил товарищеское и профессиональное плечо в трудной ситуации.

Увидеть Чернова вы могли во многих российских сериалах и фильмах: «Улицы разбитых фонарей», «Агентство НЛС», «Убойная сила», «Господа офицеры», «Брежнев», «Катерина», «Морские дьяволы», «Ключ Саламандры», «Инспектор Купер».

Особенно знаковой работой в фильмографии актера стал короткометражный фильм «Дежурство» (2018) с Захаром Прилепиным в главной роли, в котором Олег сыграл командира ополченцев. А еще с весны 2022 года Олег регулярно ездит в Донбасс с выступлениями и помощью бойцам, поэтому он легко вписался в нашу команду.

А Владимир Шахрин продолжит работу над постановкой. Питерская публика увидит его впервые в качестве драматического чтеца. Также Шахрин исполнит авторские музыкальные фрагменты на электрогитаре, сочиненные специально для спектакля «Новороссия».

Донецкий десант – музыкальный спецназ нашего спектакля: музыкальный руководитель проекта, аранжировщик, дирижер – заслуженный деятель искусств ДНР Валерия Путря и прекрасная вокалистка Юлия Колосовская. За время репетиций они буквально сроднились с камерным оркестром Луганской государственной академии культуры и искусств имени Михаила Матусовского «Серенада».

Наш финансовый тыл и в кризисных ситуациях, а таких было немало, авангард этого безумного предприятия – продюсеры Алексей Подопригора и Дарья Малинина.

За визуальное оформление отвечал художник с мировым именем Юрий Купер.

Не могу не поблагодарить Академию Матусовского, Луганский академический русский драматический театр имени Луспекаева, Луганскую академическую филармонию – площадки, которые оказали нам всяческую поддержку в Луганске.

Литературная основа спектакля – моя поэма «Новороссия гроз. Новороссия грез». Прозвучали также стихи участников СВО Дмитрия Филиппова и Арсения Александрова. Поэму я писала шесть лет, начиная с 2014 года. Правда жизни и правда поэзии в ней практически неразделимы. Именно поэтому я пишу в самом начале: «Скрепно. Ватно. Сакрально. Все герои реальны. Все совпадения неслучайны. Все права беззащитны», и завершаю словами: «…и мне сдается: любовь не сдается и не умирает! Ведь так, пацаны?!» Я верю, что это именно так!

Мой отец – доброволец, ополченец первой волны – один из героев поэмы. Позвонил мне спустя несколько дней после премьеры. В нашей семье не принято бурно проявлять чувства, но его волнение и слезы – моя самая лучшая награда. Еще один из героев поэмы – доброволец, воюющий с 2014-го по сегодняшний день, поэт и переводчик Александр Александрович Сигида. Он не попал на премьеру, мы встретились за несколько часов до события, и я отвела его на генеральную репетицию. Мне рассказывали, что он назвал постановку самым сильным творческим высказыванием на тему текущей войны! Еще один герой поэмы Док – офицер медслужбы Владимир Лычаный – до премьеры не дожил.

Благодаря коллективу луганского филиала фонда «Защитники Отечества» премьеру «Новороссии» увидели порядка 200 ветеранов боевых действий и членов их семей. Их слова благодарности после спектакля – живое свидетельство того, что мы делаем важное дело. А ведь в наш адрес звучали обвинения: «Вы хотите нажиться на наших страданиях!» Но для каждого участника нашего проекта Новороссия – не политический проект и возможность хайпануть на горячей теме, а земля жертвы и подвига, образ, за которым стоят конкретные люди, судьбы, события. Это не мертвая история, а история, творимая здесь и сейчас нашими общими усилиями! Пожалуй, именно это так злит уезжантов-убежантов, эксов всех мастей, которые уже поливают грязью Александру Куликову, сидя в израильских норах.

А я еще раз хочу поблагодарить луганскую публику за горячий прием! Холодным ноябрем 2015 года во время активной работы над поэмой я даже и представить себе не могла, как отзовется мое слово в сердцах людей.

Друг меня троллит, чтобы не возгордилась: «боюсь обжечься вашей гениальностью!» А я уже горю новой поэмой – «Соледар. Сверхновая».

И напоминаю, что 20 ноября в 20:00 в большом зале Санкт-Петербургской академической филармонии имени Шостаковича состоится петербургская премьера спектакля «Новороссия». Зритель впервые увидит в качестве драматического чтеца лидера рок-группы «Чайф» Владимира Шахрина. Музыка прозвучит в исполнении камерного состава симфонического оркестра Ленинградской области.

Проект «Новороссия» реализуется при поддержке Президентского фонда культурных инициатив, благотворительного фонда «Сильнее себя», АНО «Арт-содружество „Музыка и слово“» и организатора интеллектуальных событий «INRU».

Философ, литературный критик Нина ИЩЕНКО

Поэма опубликована малым тиражом в Луганске за счет средств автора. Презентация состоялась 11 мая 2020 года в Луганской республиканской универсальной научной библиотеке имени Максима Горького. В 2022 году в Санкт-Петербурге я встречалась с Александрой Куликовой и подарила ей лучшее, что у меня было, – маленькую книжечку Елены Заславской. Через два года, благодаря энергии, вовлеченности и таланту всей команды проекта «Новороссия», появилась театральная постановка, поднявшая события десятилетней давности на рубеже империи до уровня мистериального действа. Огромную роль в этом сыграла музыка, подобранная Валерией Путрей из золотого фонда мировой классики. Музыка позволила вписать события в самый широкий контекст, почувствовать то, о чем на самом деле пишут Гендель, Бах, Корелли, Вивальди, Пахельбель и Григ, в живой жизни. Медиаполотна Юрия Купера воплотили настроение поэмы в живописи.

Равнодушных в зале не было. Зрители аплодировали стоя. Для меня лично премьера стала огромным переживанием, потому что впервые в жизни я увидела воплощенное чудо – весь путь произведения к зрителю, от первых строк до драматического действия на сцене.

Журналист Елена Москаленко

Елене Заславской на премьере ее литературно-музыкального спектакля «Новороссия» рукоплескал зал. Вчера мне подумалось, что, наверное, так принимали седьмую симфонию Шостаковича в блокадном Ленинграде. И поверьте, это вполне уместные параллели. Ведь с 1941 года понятие «блокада» всплыло только в 2014 году в Луганске! Блокада не только губит. Она будит дремлющие силы народа. Ленинградская заставила по-новому взглянуть на Ольгу Берггольц и Анну Ахматову, Луганская – на Елену Заславскую.

Смотрю на нее: такая хрупкая, а какая силища в ее творчестве! Такая необыкновенная в своем поэтическом самовыражении и такая трепетная.

Она входит в современную литературу, может быть, и неожиданно, но навсегда. И мы видим рождение современного классика русской литературы. И аплодируем Елене Заславской. Нашей современнице, луганчанке, поднимающей на своих хрупких плечах силу и славу Луганщины.

Уже не спасает молитва, а только стих, сопряжение рифм и ритма с биением в груди. Так, будто за пазухой у меня соловей. Его не поставить на паузу, он вечно play. Просится в небо, а отпустишь, из лужи пьёт. Я плачу в подушку. Думаю о нём.

Сначала он был пользователем ПК, персонального компьютера, а стал пользователем ПК, пулемёта Калашникова. Жизнь непредсказуема, особенно если ты безбашенный, или, как говорят, прибомбашенный. Сначала зачитываешься «Революцией от кутюр», а потом сам делаешь революцию, только нашу, русскую.

Казалось, промчались годы, а всего лишь прошёл один. Мы были наивны и молоды, жаждали новых вершин. Я готовилась поступать в магистратуру, а он во Французский легион. Он занимался со мной французским под дождём: il est, elleest, noussommes. И только Богу было известно, что будет с нами потом. Как мы будем друг другу сниться, в военный врастая быт.

Капли на щеках были солёными.

Дождь всё лил и лил.

Быстрокрылые голуби приносят добрые вести. Вороны – вести дурные. Я смотрю, как летают они над городом в полном безмолвии, похожие на сны мои.

Милый, что тебе снится? Девушка в белом платье? Дом, в котором взрослел ты? Или товарищи-братья, погибшие при обстрелах?

Ты недавно мне снился, но сон я почти не помню. Волосы мои были белыми, а платье – чёрным.

Имена погибших печатают на листах и вывешивают на стенке Дома профсоюзов. Я помню, как она подошла и как она окаменела. Будто взглянула в лицо её горгона Медуза.

Только криком-рыком утробным зовёт она не ангелов-хранителей, а демонов мщения!

И не вымолить врагам у неё прощения.

Я тоже у этой стены застыла, имя твоё искала. Искала, искала и не находила. И глупо так улыбалась. И улыбка с лица не сходила.

Сколько парней луганских, сколько парней донецких взрослели здесь по соседству, были друзьями, бегали на Донец и на терриконы залезали, орали в подъезде песни Летова и Цоя. А теперь надели кресты нательные и военные медальоны, нашивки с группой крови на рукаве и солдатские шевроны. Романтики и циники, пай-мальчики и гопники стали солдатами на неожиданной этой войне.

Кто он, враг? Вы по Сети играли в Warcraft, он был отличным стратегом, а теперь он по другую сторону баррикад и скоро удобрит пашню мягким и тёплым телом. Как он похож на наших, таких же ребят. Казалось, вчера ещё вы за партой сидели, а теперь всё чаще глядите друг на друга через прицелы.

Док показал мне трофейный телефон. На нём смс от матери «Синочок, ти поранений?» Жалко мне стало мать, слёзы сдавили горло, но я вспомнила наших солдат и эсэмэску стёрла.

Милый, где твой ангел-хранитель? Может быть, он тебя оставил? Что он делает? Где он ходит?

На каком задании и в какой засаде? Или пьян лежит в Диком поле?

«Ангел мой, иди со мной, ты впереди, а я за тобой, мимо мин и растяжек незнакомой тропой. Не теряй меня, прошу, не теряй, ангел-хранитель мой.

Я же твой безымянный солдат, говорю невпопад и бреду наугад. Через поле и сад, через смрад, через ад, не щадя живота своего.

Вся надежда моя на тебя, и последний в обойме всегда для себя, и сим-карта моя за щекой. Не теряй меня, прошу, не теряй, ангел-хранитель мой».

Целый месяц не было связи. Казалось, живёшь ты, ни с кем не связан, ни к чему не привязан, никому не обязан, по большому счёту, делай что хочешь, иди с Богом или катись к чёрту. Но что-то держит, не отпускает. Видно, это судьба такая, а может, вера в Победу. Кони мои привередливые мчат по краю, куда не знаю… навстречу ветру!

Владимир Крупин вручает премию Елене Заславской. Фото Е. Михно.

Когда зазвонил телефон, думала это он. Я думала – это милый. Но голос был незнакомый, сиплый.

– Бережёного Бог бережёт, а не бережёного конвой стережёт. Его ангел летал у моего ствола, да крылья обжёг. Хочешь увидеть живым? Не обещаю, что невредимым.

– Говори, что для этого необходимо?

– Десять тысяч евро, и пакет «Ангел-хранитель» вновь активирован: и я в список на обмен внесу твоего любимого…

На этом прервём сюжетную поэму про поиски любимого.

А закончить хочется коротким, неожиданным стихотворением-признанием:

«Литературная газета» откликнулась публицистической статьей: «Новый фильм о Донбассе пронзает своей доверительностью»

Телеканал «Россия-1» выпустил 105-минутный фильм «Донбасс. Зеркало для героев». Его уже стали показывать в школах Донецка – коллективный просмотр, если по-старому, сейчас не част. Оперативно откликнулся МИД России: рекомендовал нашим посольствам обратить внимание на фильм. Инициатором его создания стал председатель ВГТРК Олег Добродеев, прочитав книгу писателя Святослава Рыбаса «Сто великих донбассовцев».

Жаль только, что с руководителями наших ведущих ТВ-каналов это не часто происходит. Танцы ж на льду с героями или пение один в один лучше заходят и денег дают, чтобы ведущие каналы вконец не превратились в кинопрокатчиков рекламных роликов. Всё нужно, но без перебора. Особенно расстраиваешься подчас из-за Первого. Но вернёмся к фильму.

Не буду скрывать, что знаком со Святославом Юрьевичем более сорока лет. Весь его род – донбассовцы, горные инженеры, а у меня на Луганщине жили деды моего отца, дяди работали шахтёрами. Так что тоже не со стороны представляю, что такое «донбассовский характер».

Фильм «Донбасс. Зеркало для героев» (Рыбас как бы позаимствовал название у себя самого, от своей ранней повести, по которой Владимир Хотиненко снял знаменитый фильм «Зеркало для героя») – это в немалой степени личная, семейная история, знак любви и уважения к землякам, родному краю, который породил немало выдающихся личностей и где проживали и проживают поистине удивительные люди, которых миллионы.

Святослав Рыбас напоминает, что Донбасс находится в зоне «пассионарных толчков» и, по Льву Гумилёву, относится к одному из узловых районов развития человечества. Здесь жили киммерийцы, скифы, славяне, сарматы, анты, германские племена готов, гунны, греки, половцы, крымские татары, ногайцы, калмыки… На одной из плит, найденной в донецких степях, – самое древнее изображение колесницы, одного из важнейших изобретений людей.

Совсем не случайно профессию шахтёра называют тяжёлой, даже опасной, но и героической. Донбассовцы таковы, какими их сотворила российская история и помогла найти достойное место. Они многое вобрали в себя за минувшие века и берегут, развивают наследие, улучшают и украшают мир, неслучайно во времена СССР Донецк называли городом «миллиона роз». «Донбасс – это Спарта», – определяет Святослав Рыбас. Тут у людей нет «хутора в голове» в отличие от нынешних обывателей киевских или львовских. Донбасский характер – характер бойца с милосердной душой. Донбасс – это колоссальная городская агломерация.

Не будем забывать и о том, что тут жили Джон Юз, Карл Гаскойн, Густав Гартман, Эдуард Боссе. И отец родившегося здесь Владимира Даля был старшим лекарем на Луганском литейно-пушечном заводе. Имена замечательных инженеров, металлургов, машиностроителей, строивших в Новороссии предприятия, города и посёлки во времена Петра Великого, Екатерины Великой, Александра II, Александра III, Николая II, остались в истории Донецка и Луганска. Между прочим, русские пушки на Бородинском сражении были отлиты в Луганске.

Вспоминаю строки Павла Беспощадного (1942): «И нет земли прекрасней, вдохновенней, / где всё творцом-народом создано. / Донбасс никто не ставил на колени, / И никому поставить не дано».

Донбассу жить!

Фильм берёт за живое своей интонацией, теплотой, искренним восхищением донецкой землёй и её людьми. Чувствуешь, что для Святослава Рыбаса все его герои, далёкие и близкие, – родные. Это вызывает сильнейший эмоциональный отклик. Он, главный рассказчик, и его собеседник, журналист Андрей Медведев, хорошо дополняют друг друга за одним столом. Отличная пара! А вся съёмочная группа телефильма уже представлена к наградам ДНР.

От Рыбаса я узнал, что сразу после премьеры его тепло поздравили несколько наших послов, Землячество донбассовцев Москвы и Сергей Степашин, бывший наш премьер-министр, тоже по родовым корням донбассовец. Могли бы позвонить, будь они живы, и Сергей Тюленин и другие молодогвардейцы, Алексей Стаханов и Александр Засядько, Авраамий Завенягин и Ефим Славский, Борис Щербина и Филипп Бобков, Лариса Шепитько и Леонид Быков, Александр Ханжонков и Сергей Прокофьев, Иосиф Кобзон и Михаил Матусовский, Валерий Брумель и Юрий Власов… И конечно, Александр Захарченко, символический герой и ныне сражающегося Донбасса. Из фильма мы также узнаём, что более 20 союзных министров и руководителей высшего ранга – донбассовцы. Подобного кадрового «имперского отбора» не знал ни один регион СССР.

Мы помним, каким он парнем был… Александр Владимирович Захарченко, первый глава Донецкой Народной Республики, председатель Совета министров ДНР вплоть до своей гибели 31 августа 2018 г.

Для молодого читателя уточню: Завенягин и Славский – «отцы» советского атомпрома, Прокофьев – самый, наверное, известный композитор ХХ века, Щербина – создатель советского нефтегазового комплекса, Засядько – великий угольщик, Шепитько, Быков – великие кинорежиссёры, Валерий Брумель – мировой рекордсмен в прыжках в высоту… И таких людей, бравших невиданные высоты, этот край дал очень много.

В «зеркале правды и добра» отражено, подчас через фрагменты из великих кинофильмов, многое из прошлой и нынешней жизни Донбасса, просматриваются и горизонты будущего. На фоне большого потока узкопропагандистских работ, шумных ток-шоу с ограниченным кругом экспертов (такие вещи тоже нужны, если не перекармливать) новая документальная лента заставляет задуматься и над задачами и проблемами нашего телевизионного хозяйства, от которого, согласно опросам, всё заметнее отворачивается молодёжь. Не пора ли смелее избавляться от зубодробительной пропаганды, добавляя глубину и душевность? Совсем не секрет, что люди оставляют в Сети простые просьбы: поменьше рекламы, всякой натужной веселухи в военное время и звёзд в вызывающих нарядах, пустых киноэкранизаций, но «глас народа» будто и не слышат. Будет хорошо, если наше ТВ взглянет на себя в «зеркало для героев».

Наверное, не грех и поучиться, например, у белорусских коллег, выдающих малым составом высококлассную продукцию. Я постоянно смотрю канал «Беларусь 24» и нахожу для себя в его программах интересные мысли и суждения, размышления о прошлом, настоящем, будущем. При этом никакой истерии, запугивания и всегда безупречный вкус. Но пока хочется поздравить телеканал «Россия 1» с прекрасной премьерой.

Целиком разделяем пафос славицы на страницах ЛГ. Правда, можно добавить, что неудачный президент Украины – Виктор Янукович – тоже дончанин. Он родился в селе Жуковка недалеко от Енакиево Донецкой области. О своем детстве он написал: «Мое детство было трудным и голодным. Я рос без матери, которая умерла, когда мне было два года. Я ходил по улицам босиком. Мне приходилось бороться за себя каждый день».

Янукович – фамилия белорусского происхождения. Его мать была русской медсестрой, а отец, Фёдор Янукович, был польско-белорусским машинистом. Странно, что даже человек без украинской крови стал бандеровцем и незалежником. Долго колебался, проявил полное безволие, был позорно свергнут.

О жизни беглого президента сегодня мало что известно наверняка. По сообщениям СМИ, Виктор Янукович в основном живет в Барвихе под Москвой. Но украинские правоохранители посылают экс-президенту повестки в суд на адрес в Ростове-на-Дону. РБК писал, что экс-президент живет со своей гражданской женой Любовью Полежай в собственном доме в охраняемой природной зоне столичного поселка Серебряный Бор. А телеканал «Дождь» утверждал, что Янукович и Полежай живут в Хостинском районе Сочи. Мол, экс-президент бoльшую часть времени проводит в своем сочинском доме, изредка приезжая в Москву, чтобы проведать сына Александра. У Виктора Януковича есть госохрана, которую ему предоставили по распоряжению Владимира Путина. Об этом официально заявил пресс-секретарь президента России Дмитрий Песков.

Так что Донбасс рождает не только героев и государственников, что не умаляет достоинства телефильма!

Алексей Шорохов – давний мой друг.

Алексей Шорохов – давний мой друг. Когда он, в чине замполита диверсионно-разведывательного отряда «Вихрь» ушел «за ленточку», я почему-то был уверен, что друга моего, искренне верующего в Небеса над Русским миром, при этом наделенного редкой писательской зоркостью, небеса Донбасса сохранят для дальнейшего служения литературе русской. И я не ошибся – через год без малого, изрядно поврежденный натовской бомбардировкой, но духом несломленный друг снова был с нами. И бесценные воинские его впечатления – через «Фронтовые дневники», через бессонные ночи в госпиталях – уже преображались в стихи и рассказы, веющие настоящим, а не выдуманным «адовым огнем», той горькой правдой «с передка» и той вольной солдатской усмешкой, на которые имеет право лишь поживший там – на грани вечного неба и темного небытия, среди растертых по лицу земли людей и их домов.

И так меня заворожили эти «бранные» страницы, что я немедля сел и написал по их мотивам пьесу, употребив свой навык в лепке театральной камерной драматургии. Алексею мгновенно понравилось то, что я сделал, – он кинулся привносить в пьесу специфику тех «крестных путей», которые я знать не мог, подлечивать раненных мною героев… Так и появилась эта «воинская драма», одно из первых сценических произведений об СВО, которые мы и предлагаем сегодня вниманию читателей этого сборника.

Михаил КРУПИН – сценарист и драматург, режиссер театра и кино

АКИМ – доброволец, до подписания контракта с Министерством обороны работал военкором, 35–40 лет.

ДАША – медсестра, родом из Мариуполя, 25–30.

ВИКИНГ – командир добровольческого батальона, профессиональный воин, за спиной Чечня, Сирия, Центральная Африка, 40+.

ЯША – мобилизованный, при подрыве на мине лишился ноги, 30+.

ВОЛК – зэк со стажем, по «тяжёлым» статьям (наркотики), записывается в «Шторм Z», чтобы соскочить со срока, 40+.

СОБОЛЬ – доброволец, разведчик с опытом Афгана и Чечни, русский воин в высшем смысле этого слова, 50+.

ВРАЧ – усталый военмед, доброволец, в Донбассе давно, принимает и спасает раненых с 2014 года, 60.

МАКС – доброволец, в мирной жизни был алтарником, контужен, кратковременная потеря памяти, 30+.

ШРЕК – снайпер, контрактник, 25–30.

МАША – тележурналистка, настойчивая, в меру глупая, 38–40.

БОЙЦЫ, САНИТАРЫ, ЭКСПЕРТЫ, ОФИЦИАНТЫ, РОСГВАРДЕЙЦЫ.

Эвакуационный госпиталь. Госпитальная палата. В койках спят раненые. Под потолком какие-то обломки, кубы, кубики с детскими рисунками…

Молодая медсестра в наушники слушает музыку – российская и зарубежная эстрада… (Музыка – в наушниках, но мы ее слышим. Понимаем, что это звук в ее наушниках, потому что она увеличивает громкость, нажимая на кнопочку, и музыка смолкает, когда сестра снимает наушник, отвечая на звонок телефона.)

Звонок стационарного телефона. Медсестра снимает трубку.

СЕСТРА. Нет, нет, у нас на этаже палаты переполнены… А на второй, в семнадцатую можно.

Кладет трубку, снова надевает наушники. Проводок от наушников тянется к сотовому телефону. Сестра переключает в телефоне композиции… Филипп Киркоров, Стас Михайлов, Земфира… Сестра обрывает одну песенку, вторую… Вдруг начинает звучать «Случайный вальс». Она прислушивается, делает погромче, покачивает головой в такт музыке и словам. Встает, кладет мобильник в нагрудный кармашек халата, приносит и начинает раскладывать таблетки по тумбочкам перед больными, кружится по палате в вальсе… По ходу берет костыль одного из бойцов, кружится с ним. Сначала ее рука – на костыле, как на руке партнера, на отлете, затем прижимает костыль нежно к груди…

АКИМ просыпается, любуется ей. Приподнявшись на локте, выпивает таблетки, любуясь… Сестра, замечая его внимание, танцует грациозней. Улыбаясь, он фотографирует ее на свой телефон. Протягивает руку. Она, взяв его за руку, кружит вокруг его койки…

Входит врач, приостанавливается в дверях, покачивая головой. Сестра виновато ставит костыль на место.

СЕСТРА. Вот Антон Егорович, ночью поступили еще двое. (Кивает на раненых, подает медицинскую карту.)

ВРАЧ. Смотрю, уже танцуют… Скоро в бой? (Читает медкарту.) Акимов Павел Сергеевич, осколочное… Так, сними футболку… (Подсаживается.) Так болит?.. А здесь?

АКИМ отвечает односложно на вопросы врача – да, нет, либо стонет от прикосновений врача.

ВРАЧ. Так, здесь перелом… И здесь. (Записывает.) Шину поставили, правильно… А это что?

АКИМ. Да просто от кирпичей, когда от взрыва привалило.

ВРАЧ (пишет). Множественные ушибы… Не тошнит? Как голова, не кружится?

АКИМ. Есть немного. И гудит, собака.

ВРАЧ. Сюда смотри. (Осматривает глаз.) Ложку видишь?

АКИМ. Ну так, через пятно…

ВРАЧ. А здесь?

АКИМ. Здесь свет.

ВРАЧ. Так. Первая (кладет таблетку), через полчаса – вторая, понял? … (Отходит к другому раненому.)

Доктор переходит к другому больному, АКИМ остается в луче света. Садится, натягивая футболку.

АКИМ. Первое, что понял после взрыва, – свет. Он пробивался сквозь обломки кирпича, которыми завалило. Значит, глаза видят.

АКИМ говорит в пространство, в зал, себе, Богу… С его словами раздается, резко нарастая, звук снарядного прилета и разрыва, обрушения здания. Свет мигает, гаснет и дрожит, пробиваясь тонкими лучами сверху… Кубы и обломки обрушиваются из-под потолка. Разборные стены валятся. Койки переворачиваются… Бетонная балка в падении разламывается пополам. Все в дыму.

Ничто не задевает Акима, он в прежнем темпе продолжает рассказ. (На экране-окне идет хроника – взрывы, разрушения, поддерживая его рассказ и обрушение декорации.)

АКИМ. Рядом раздавался надсадный глухой рёв. Не стон, и не крик. Рёв человеческий. Того, кто ревел, стали откапывать первым…

Выбегая, бойцы и санитары начинают разгребать завалы… Откапывают Макса… Светят фонариками. Свет луча перемещается на него.

АКИМ. Обе мои руки были придавлены. Были ли они на месте или это было «фантомное шевеление» уже не существующих рук, я не знал. Первое, что после взрыва… – верить. Что жив, что свои придут на помощь. Что ещё чуть-чуть, и всё закончится…

Без сил падает с койки в завал.

БОЕЦ 1 (раскапывая Макса, прислушиваясь). Это были уже привычные артиллерийские прилёты. «Натовские» 155 миллиметров. Другие до Кодемы в этот день не добивали. Советский калибр у хохла уже почти иссяк, и то, что летело дальше миномётов, было западного образца.

Макса вытаскивают из-под завалов.

МАКС (тряся головой). Братцы, братцы!.. Нет, нет, не арта это, братцы!

СЕСТРА. «Град»?

МАКС. И не «Град». (Начинает говорить в зал и Богу.) Сквозь потолок прошли светящиеся огненные ручейки и разлетелись в стороны по комнате!.. Потом всё. Тишина… (Внезапно вскидывается.) Где Аким?! Там Аким!!! (Показывает.)

Бойцы и Макс начинают вытаскивать Акима из-под завалов.

МАКС (ревет). Акимка, держись!!!

Голова Акима появилась из-под завалов.

МАКС. Живой, братишка?

Поднимают Акима.

ВРАЧ. Цел? Стоишь? Руками двигать можешь?

АКИМ пробует руки – левая поднимается, пальцы шевелятся, правая висит как плеть. АКИМ с удивлением смотрит на нее.

Врач дергает за руку, АКИМ кричит.

АКИМ (озираясь как помешанный). Хорош! Наши где?! Еще пятеро?! Леха, Злыдень, Сват?!

БОЕЦ-2 (угрюмо). Под балкой все – двухсотые.

АКИМ садится, с бессильным то ли рычанием, то ли стоном на обломки… Одной рукой обхватывая голову…

Вбегает веселый боец. Демонстрирует экран смартфона…

БОЕЦ-3 (восторженно). Акимка, позырь! Хохлы уже выложили! Це була корректируемая планирующая бомба! Натовская! Укропский штурмовик ей по нам отработал! Такой домина, а сложился весь в труху! Бетонные перекрытия як спички сломались! (Восхищенно озирается.)

АКИМ в ярости выхватывает мобильный БОЙЦА-3.

АКИМ. Я говорил тебе все выключать! Мразь тупая! (Швыряет сотовый в обломки, выхватывает автомат.) По тебе навели! (Передергивает затвор.)

Акима останавливают другие бойцы, санитары, отбирают автомат, кто-то быстро уводит бойца-3. Акима укладывают в койку – силой удерживают какое-то время, врач делает укол, Аким, дернувшись несколько раз, затихает.

К этому времени обломки уже убраны, восстановлено госпитальное освещение – и мы снова в госпитальной палате.

Врач сидит возле койки другого раненого. Теперь они – центр внимания, акцентированный светом.

ВРАЧ (осматривая Шрека). И ты оттуда?

ШРЕК (с трудом садясь). Не, ты слепой, что ли? Из ствольной накинули…

ВРАЧ (недоверчиво). Прям по тебе?

ШРЕК. Я же снайпер. Под Бахмутом хохол совсем края потерял, даже за одиночным бойцом «птички» гонялись. А тут целый снайпер!.. И как меня вычислили, не пойму.

Врач в это время осматривает, делает перевязку с помощью сестры.

ШРЕК. Давно присмотрел это местечко – на краю лесополки. Там сосна, с корнем выворочена, над воронкой от «трех топоров». Аккурат между нашими позициями и каналом. За каналом хохол. Я заходил под ту сосну по серому.

ВРАЧ. Это как?

ШРЕК. Ну в сумерках – утром или вечером. Для укров задвухсотить снайпера – большая удача. Поэтому, если тебя засекут, БК не пожалеют. А я снайпер от Бога!

ВРАЧ (осматривая Шрека со спины). Давай-ка Господа не трогать. Нам его помощь еще пригодится.

ШРЕК. Ха! (Отстраняя врача.) Ты как в «Войне». У Балабанова, помнишь? Там англичашка тоже про пацифизм вещал… И как наш ему ответил? «Если будешь тут играть в Достоевского, я ухожу!..» А наш его бабу спасал так-то…

Шрек поднимается, пошатывается, врач и сестра его подхватывают…

ВРАЧ. Здесь не кино, мне же потом вас зашивать. Уж лучше б Достоевского читали!

АКИМ (поднимаясь на кровати, нервно). Да для Достоевского никогда даже вопроса не вставало – правы или нет русские воины на Кавказе, в Средней Азии или защищавшие болгар и сербов на Балканах!

ШРЕК. Ты политрук, что ль? Подкованный…

Шрек, опираясь на врача, снова ложится.

ШРЕК. Сестричка, а Достоевского ты мне принеси, я сам разобраться хочу… Разобраться хочу… Хочу… (Постепенно затихает – укол начинает действовать.)

АКИМ (сестре). Принеси, принеси ему «Дневник писателя»… Тут библиотека, которую накрыли «Ольхой», через дорогу. Наверняка всё есть… Теперь можно и без читательского.

Бухает совсем недалеко, метрах в тридцати. От ветра взрыва колыхнулись занавески…

БОЕЦ-2. Шестьдесят миллиметров, «полька». Выхода, как всегда, не слышно…

АКИМ. Близко подошли, суки? «Полька» далеко не бьёт.

ШРЕК (садясь). Пока арта отрабатывала передок, хохлы с миномётом и подошли!

Врач и сестра его укладывают, он снова садится как ванька-встанька. Врач еще колет.

ШРЕК. Может, и танчик отработал. Потому что выхода не слышал я. Сразу прилёт. А потом уже вообще не слышал ничего. (С усмешкой.) В общем-то легко отделался.

ВРАЧ. Ну как легко? Контузия, осколочное в ногу. Кость цела, разрыв связок в правом колене.

ШРЕК. И чо?

ВРАЧ. То, что встанешь только через операцию. И потом еще время, чтобы срослось.

Врач переходит к третьему бойцу. В это время очнулся Макс.

МАКС. Соболь! Где Аким?! Мне за Акимом надо присмотреть! Я матери его обещал!

Макс пытается встать, его поддерживает Сестра, пытается успокоить.

АКИМ (вскакивая). Лежи, Макс. Я здесь! (Сестре). Я матери его обещал присмотреть за ним! (Начинает падать, и сестра, оставив Макса, кидается к Акиму, успевает его поймать.)

МАКС. Жив, братишка? Стоять можешь? (Сам падает, и сестра бросается к нему.)

МАКС. А Соболь здесь?

АКИМ. Ну хватит уже! Ты же знаешь!..

СЕСТРА (Акиму, подхватывая теперь Макса). Не кричите! У него же кпп.

МАКС (с любопытством). Что?

СЕСТРА. Краткосрочная потеря памяти!

МАКС (тревожась, оседая на койку). Акимка, где Соболь?

АКИМ (садится, держась за кроватную спинку). Нету Соболя…

Сестра укладывает Макса спать.

ШРЕК (Акиму, вполголоса). Двухсотый?

АКИМ ставит в стеклянный шкафчик с ланцетами иконку и начинает молиться. Он молится об упокоении души и Царствии Небесном для раба Божьего Анатолия.

В луче света из дыма выходит Соболь.

АКИМ. Соболь мотал уже третью войну.

СОБОЛЬ (выходя из дыма): Зацепил конец Афгана, потом две Чечни.

Дослужился до капитана, ушел. В Грузию не успел, обошлись без меня.

«Бежали робкие грузины…» А вот на родину, на Донбасс уехал сразу, в 2014-м.

АКИМ. Соболь служил в легендарной «Трёшке», в Третьей Горловской гвардейской бригаде.

СОБОЛЬ. После ранения…

АКИМ. По одному у него было на каждую войну.

СОБОЛЬ. …комиссовался, думал дожить свой век с женой и детьми в Подмосковье.

АКИМ. Да в феврале двадцать второго позвонил ему комбриг «Трёшки», Акелла, и без обиняков сказал:

(Освещается низкий блиндаж в дальнем углу сцены.)

АКЕЛА (из блиндажа, отложив рацию, в сотовый, весело). У нас начинается, разведка!.. Вот только прислали мне студентов и парикмахеров из Горловки, Еначки, мобики, в ШС-43 и с «мосинками». Разведчики и снайпера, мать их… Техники нагнали, ВС РФ, всё по-взрослому. А у меня, блин… эти!

АКИМ. …Соболь всю ночь ворочался. Вставал, курил… (Соболь закуривает в дыму.) Сам донецкий, из Краматорска, оттуда и призывался в восемьдесят шестом. Но – уже пятьдесят пять…

СОБОЛЬ. Вера тоже не спала всю ночь. Так бывает – повезло как первоходу.

А это уже второй брак, и дети маленькие. Но Вера знала, за кого шла. (Уходит в глубь сцены, в дым.)

АКИМ (задумчиво, глянув ему вслед). Потому и шла. Потому и Вера.

АКИМ встает и, чуть пошатываясь, идет на авансцену. Глядя перед собой, все больше набирает темп рассказа.

АКИМ (выходя). Дорогу на Горловку хохол утюжил вдоль и поперёк, в сторону города-героя летело всё – из ствольной, с танчиков и реактивной, в воздухе, как заведённые, ходили «птички», и какая из них наблюдает, какая сбросит мины – хоть убей, не угадаешь!

Из дыма резко выезжает и тормозит посреди сцены «буханка», Соболь за рулем. Вокруг все грохочет, свет мечется, что-то снова падает… Соболь выйдя из кабины… Срывает раненых с коек, кого-то ведет, кого-то несет на руках – забивает «таблетку»… Последним забирает Акима.

АКИМ. Счёт у нас уже не на секунды шел, а ровно на то время, которое нужно обученному расчёту американской гаубицы для перезарядки, доводки и выстрела!

СОБОЛЬ (поправляя). Плюс подлётное время!

Соболь садится в кабину, «дает по газам», крутит руль – машина разворачивается на поворотном круге. Пейзаж на экране поддерживает движение – ландшафт с разрушениями, подбитые танки и т. д.

Развернувшись боком, машина имитирует движение рывками по избитой дороге, экран с пролетающим экраном создает иллюзию быстрого движения «таблетки». Поворотный круг – туда-сюда, поддерживает рывки машины…

МАКС. Семь километров – это десять, девять, восемь, пять, шесть…

«Буханка» вписывается в поворот. Рядом разрывы – и на экране, и пиротехника на сцене.

МАКС. Ребята, есть такой хороший псалом, девяностый! Давайте я его почитаю.

АКИМ (раненым). Макс на гражданке алтарничал!.. Читай, брат, читай!

МАКС. «Живый в помощи Вышняго…» «Живы́й в по́мощи Вы́шняго, в кро́ве Бо́га небе́снаго водвори́тся, рече́т Го́сподеви: засту́пник мой еси́ и прибе́жище мое́, Бог мой, и упова́ю на Него́. Я́ко Той изба́вит тя от се́ти ло́вчи и от словесе́ мяте́жна: плещма́ Свои́ма осени́т тя́, и под криле́ Его́ наде́ешися: ору́жием обы́дет тя и́стина Его. Не убои́шися от страха нощна́го, от стрелы́ летя́щия во дни, от ве́щи во тме преходя́щия, от сря́ща и бе́са полу́деннаго. Паде́т от страны́ твоея́ ты́сяща, и тма́ одесну́ю тебе́, к тебе́ же не прибли́жится…»

Пока Макс читает молитву, разговор в «буханке», перекрикивающий разрывы, молитву:

СОБОЛЬ. Какая по счёту война и ничего же нового!

ШРЕК. «Птичка» над нами!

АКИМ. Она и наводит, к бабке не ходи! А ты говоришь, ничего нового!

БОЕЦ. По раненым, сволочи, бьют! По санитарной команде!

АКИМ. Уходим! Соболь, дорогой ты наш, уходим!

Звук разрывов отдаляется…. Мимо «буханки» пролетают уже более мирные пейзажи.

МАКС. Ребята, есть такой хороший псалом, девяностый! Давайте почитаю.

Шрек смотрит удивленно.

АКИМ (объясняя Шреку). У него краткосрочная потеря памяти. Что было минуту назад, не помнит. А молитвы и сборку-разборку оружия – всё помнит наизусть!

Шрек нервно хохочет.

Макс заново начинает читать псалом…

ШРЕК. Кажется, ушли! Капитан, от лица службы объявляю вам благодарность! Да притормози ты, Соболь, ну куда уже так гонишь, не дрова везешь!

АКИМ. Да хватит, Макс! Арта уже сюда не добивает, отдохни. Соболь, стой!..

Разрывы стихают. Машина катится всё тише, тише. Наконец встает…

АКИМ с Максом, выскочив из салона, бегут к дверце водителя…

АКИМ распахивает дверь. Рука Соболя бессильно падает с руля. Кровь, не мощными толчками, как из перебитой артерии, сочится из Соболя.

АКИМ. Турникет! Бинты! Доктора!..

ШРЕК. Ноги подержи ему, я на ручник поставлю!

Шрек ставит машину на ручник, и АКИМ осторожно снимает ногу Соболя с педалей тормоза и газа.

Боевые друзья выносят Соболя из кабины, сажают, прислонив к колесу.

Соболь улыбается, взглянув на друзей. Опускает голову и застывает… Подбегает врач…

ВРАЧ (нагнувшись, быстро осмотрев его). Селезенка разорвана. И здесь навылет… Всё.

Аким, Макс, Шрек, врач поднимаются, медленно снимают шлемы…

АКИМ. Да он знал это… и спокойно вывозил нас. Пока мог.

ШРЕК. А он молился с нами?

АКИМ. Ты же видишь. (Показывает Шреку окрашенный кровью Соболя тампон, который врач хотел накладывать, но раздумал.) Эта его молитва и спасла нас, и всех мобиков в салоне?

С бинтом и тампоном в двух руках, как с покровом Богородицы, АКИМ идет на авансцену… Другие невольно следуют за ним, на отдалении…

АКИМ (кому-то над залом). Очень немногие могут подняться до такой молитвы. Соболь поднялся… Покойся с миром, брат! До встречи. Спасибо тебе!

Пока это говорит Аким, Соболь в глубине сцены в золотистом луче поднимается по пожарной лестнице, вдоль обугленной стены, на верхнюю площадку сцены. Его там встречают другие павшие воины. Они золотятся, их раны сияют, они обнимают Соболя, уводят куда-то наверх за собой…

Раненые между тем опять расходятся по койкам, с помощью врача и сестры укладываются…

Затемнение.

PS

Надеемся, что пьеса найдёт свой светлый путь на сцену, получит театральное воплощение и встанет в репертуар одного из щедро спонсируемых государством театров…

В ноябре 2024 года Ольга Семёнова написала повесть о событиях на Украине. Она публиковалась в российских и зарубежных изданиях, является обладательницей золотого нагрудного знака «Золотое Перо Руси», лауреатом литературных конкурсов, успешным сценаристом. Летом работала главным редактором на киностудии, где пыталась создать фильм по донбасской повести для юношества. Но как сегодня часто бывает, не смогла найти средств и возможностей и принялась дробить повесть на публикуемые рассказы.

Но надежды на экранизацию повести не оставляет.

На грязном полу лежало окровавленное тело Паши. Перед ним на корточках в майке с фашистским орлом сидел его палач, мужичонка, место которому на картине мирной жизни где-нибудь на шабашке в селе строить курятник.

– А я всё ждал, когда очнёшься. Верил в тебя, – с мнимой поддержкой сообщил палач, сверкая лысой головой. – Верил в твою живучесть. Может, водички из родничка налить? – спросил он как-то по-отечески и подложил под Пашкину голову скомканную тряпку.

Паша посмотрел на посечённое ранами тело, на охваченные дикой болью ноги, из которых выпирало наружу мясо.

– Рассказывай, кто ты? – близко наклонившись, доверительно спросил палач в майке с огромным чёрным орлом. – Как мамку и папку зовут? Чем вам склад помешал?

Паша, с трудом разлепив сухие губы, хотел что-то сказать про деда и фашистов, но вдруг потерял сознание.

В подвал заглянул пропахший тиной второй бритоголовый нацбатовец в рыбацком костюме и с оцинкованным ведром в правой руке.

– Чернов, как рыбалка? – спросил первый.

– Да поймал немного. Послал хлопцев за цибулей и перцем. Ты уху будешь? – поинтересовался рыбак. Поставив на бетонный пол ведро, он осторожно подошёл к Паше, стал с интересом его рассматривать.

– А как же! – ответил палач на приглашение к ухе. – Позовите потом, не забудьте, как в тот раз.

Рыбак впервые видел такое изуродованное тело. Что-то в нём сжалось от жалости.

– Ой, хлопец, повезло тебе! – сказал рыбак приходящему в себя Паше. – К хорошему человеку попал, – характеризуя палача, посмотрел как-то заискивающе на самого палача. – Если противиться не будешь, хлопчик, он тебя отпустит, – перевёл взгляд на Пашу.

– Не мешай, Чернов! Иди рыбу чисти, нацик, – просиял улыбкой палач.

– Хлопец, верь мне, – сказал рыбак в дверную щель и исчез в темном коридоре.

Кто-то теснился на диване, кто-то устроился на полу, на стульях, на принесённых из кухни табуретах. Человек двадцать собралось в двухкомнатной квартире панельного дома.

На журнальном столике разместили портреты ребят, погибших на боевом задании, – неунывающего Пашки, дотошного Генки, неразлучных Вовы и Дани.

– Сегодня, на третий день, узнал, как погибли хлопцы, – начал медленно Влад. – Генка сразу погиб. Пашу расстреляли за селом. Местные утром коров повели пасти, а там, у советской стелы «Славен человек трудом», наш Пашка. Тела Вовки и Дани не нашли.

Вика с полными от слёз глазами. Недавно похоронила отца и мать, а теперь и ребят не стало. Слёзы, будто широкие линзы на зелёных глазах. Вот, не выдержав напряжения, схлынула одна слеза, зазмеилась по розоватой щеке, каплей спрыгнула с подбородка на телефон с видео, на котором Паша и Гена: первое сентября, линейка, оба нарядные, в отглаженных рубашках парни, за спинами смущённые чем-то мамы. Мамы ростом едва дотягивают до их плеч… Кто-то спрашивает, куда после школы пойдут учиться. Ребята отвечают: в архитектурный.

– Надо помянуть хлопцев. Настоящих героев, – предложил Влад.

Все встали. Смотрели на фото с чёрными ленточками. Погибшим было по семнадцать лет.

С улицы доносилась весёлая музыка. Кто-то, приближаясь к дому, жарил на баяне казачью народную песню. Недовольная Вика подошла к окну, хлопнула форточкой, но звук всё равно проникал в квартиру – баянист, будто издеваясь, наяривал уже прямо под окном.

– Не вовремя эта музыка, – как бы извиняясь за музыканта, сказала Вика. – Это Влас играет, одноклассник комбрига. Он до всех этих событий народ развлекал на свадьбах и днюхах. Знаете его?

Лёха пожал худыми плечами.

– Ну как же! Известный артист. Наверное, решил бесплатно выступить. Он так часто делал по праздникам, когда отмечал. Говорил, в квартире тесно и акустика не та. Хороший дядька, первый патриот в нашем дворе. Любит в казачьи костюмы наряжаться и флагами махать на день города. Выше всех прыгает, когда гопак танцует.

– Знаю его! – отозвался Слава. – Он известное военно-политическое училище окончил. Его знания могут помочь ополченцам. Наверное, решил поднять моральный дух и записаться в ополчение.

– Да ну его! Знаем мы то военно-политическое! Что ни выпускник, то брехло! – сказал, что думал, Влад. Успокоившись, продолжил: – Не до песен и плясок сейчас. Ребята погибли – что их родителям сказать для поддержки?

Вика первая вышла из подъезда. Она намеревалась подойти к артисту и объяснить ситуацию, рассказать о гибели друзей. Рассчитывала, что тот поймёт и перенесёт концерт в другой двор.

За Викой вышли все ребята, бывшие в её квартире, – лица у всех хмурые.

На детской площадке пляски и песни, длинный свист раздавался. Пожилые бабульки и дедульки под живую музыку удаль показывали, отрывались на все сто. Вика решила дождаться последнего куплета и подойти к артисту.

Влас играл на баяне, сверкал медальками, скрипел начищенными сапогами. Неожиданно он растянул меха донельзя и стянул обратно, раскланялся. Народ давай аплодировать.

– Все, концерт окончен! До встречи в следующем сезоне! – сообщил Влас, отлепляя длинные чёрные усы, которые, оказалось, носил для антуража.

Он торжественно положил баян в футляр, а футляр передал мужчине средних лет. Мужчина, смущаясь большим количеством свидетелей, передал Власу деньги.

– Сделка с совестью совершена! – скинул казацкую шапку на землю Влас.

Влас, прощаясь, замахал зрителям, подобрав дорожную сумку, элегантно поцеловал руку бабульке – божьему одуванчику.

– Ты куда собрался? – прошамкала бабулька. – Поиграй ещё. Смотри, как взбодрил народ после подвалов!

– Не могу. Уезжаю под Полтаву. А там, как карта ляжет. Возможно, в Польшу – талант нигде не сгинет, как и Украина.

– В Польшу? – растерялась бабулька.

– Не забывайте артиста, виолончелиста и баяниста, одноклассника комбрига! – громко попросил Влас.

По-военному развернувшись, Влас замаршировал со двора, задорно насвистывая «Ще не сгинула Польска».

– Видно, не соврал про сделку, – с грустью сказала бабулька, глядя ему вслед, и с глубокой верой в глазах перекрестилась.

Около семи десятков подростков отряда «Молодогвардейцы самообороны» невесело шли к реке. С лопатами, как с ружьями наполеоновских времён, на неокрепших плечах. Парни и девушки.

Шли молча. Тревожно было на душе – переживали за город, в мыслях осуждали взрослых людей, решивших оставить город без боя. Зачем тогда было затевать ополчение и давать надежду людям?

Когда на уроках истории им рассказывали об оставленных на разграбление городах, они думали, что всё это давно в прошлом – никто никого уже не грабит в цивилизованном мире, а слова «поругание» и «репрессии» остались в прошлом. На уроках ребята всё учили и запоминали, получали оценки, считали историю лёгким предметом, почти сказкой про былые времена. Теперь только стало понятно им, что учить-то учили параграфы, но не понимали. Проходили темы мимо, мимо. Мимо проходили, чтобы сдать и забыть, а не получить урок истории.

За городом никого, только дед с серой козой у тропинки стоял, опершись на самодельную гладкую трость. Седой весь, волосы из ушей, руки в коричневых пятнах, в старческой гречке. Ноги широко расставлены – так стоять удобно. Лет девяносто деду, а выпрямил спину, с уважением посмотрел на ребят.

– Ребятки, никак фортификационные сооружения готовите? – вцепился в руку Влада костлявыми пальцами, не дал пройти мимо. – Совсем как мы в июле сорок первого, – поделился воспоминаниями в ответ на короткий кивок.

– Так точно, товарищ ветеран! – отрапортовал Лёха и остановил движение парней и девушек жестом. – Будем бить внуков и правнуков фашистских недобитков. Прямо здесь.

Дед хитро улыбнулся, полез было в карман за махоркой – курить, да вспомнил, не курит с войны. Зарок дал самому командиру дивизии бросить.

Возле деда столпились ребята. Эко диво! – по годам в прадеды годился дед. Не во всех семьях такие деды были и есть: кто-то в войну погиб, кто-то в мирное время от ран и болезней.

– Вы на высоком берегу окапывайтесь, вниз не идите, – совет дал дед. – Танки и пехота, как на ладони будут. Мы под Москвой осенью сорок первого на Наре так стояли. Ни одного гада не пропустили, а до этого отступали. Стремиловский рубеж – слышали? Там теперь памятник стоит нашей дивизии. Я на его открытие ездил.

– Не слышали, дедушка, про Стремиловский рубеж. Но догадываемся, как тяжело вам было в сорок первом.

– Когда воевать будете, не высовывайтесь зря, с умом воюйте, – похлопал по плечу Леху, будто проверяя его крепость.

– Спасибо, дедушка.

– Воюйте, как мы воевали. Не дайте им нашу землю изгадить фашизмом. И помните истину: в бою первым погибает трус.

Во ВГИКЕ сняли документальный фильм о героях СВО и сразу – в точку!

Документальный фильм «Наши герои», снятый силами студентов и преподавателей ВГИКа, стал лауреатом премии Правительства РФ в области культуры за 2024 год. Это пять новелл о наших современниках, которые защищают Родину. Они не только профессиональные военные, но еще и творческие люди. Вгиковцы, проникнувшись их удивительными судьбами, не просто сняли интервью с героями, но и проиллюстрировали беседы при помощи современных цифровых технологий.

Один из будущих героев фильма, профессиональный военный и поэт Сергей Лобанов, обратился ко вгиковцам с предложением проиллюстрировать его поэтический сборник. Стихи Сергея посвящены судьбе воина и самым горячим событиям на фронте, ведь и сам поэт был на передовой не в одной точке СВО. Во время работы над книгой Сергей рассказал историю о своем друге Александре Луганском, который был на грани жизни и смерти: страшная травма руки, пуля в легком, ранение, в результате которого осколок прошил бронежилет и попал в спину. Он остался один в горящем танке. К счастью, увидели, достали, потушили – спасли!

Из бронежилета достали пулю, которую Александр попросил передать своему родному брату. Товарищ оказал ему первую медицинскую помощь и ушел за подмогой. В ожидании своих герой провел три дня. Но его история обернулась счастливым концом. Сергей Лобанов написал стихотворение об Александре. Позднее музыкант Александр Сергеев положил текст на музыку, получилась песня. Остаться равнодушным к истории Александра Луганского и тому отклику, какой она вызвала в сердцах других бойцов, невозможно. Вгиковцы решили: фильму быть! Вокруг истории с Александром Луганским и строится основное повествование фильма, но «Наши герои» еще и о героизме, настоящей дружбе, о нравственном облике и силе духа наших военных, которые отзываются в стихах и песнях.

Показ фильма «Наши герои» открыл неделю документальных фильмов, посвященных СВО, в Киноконцертном зале Всероссийского государственного университета кинематографии имени С.А. Герасимова (ВГИК).

Стихотворение «Мы не герои», посвящённое бойцам, не вернувшимся с передовой, прочитал поэт-фронтовик из Ставрополя Сергей Лобанов.

«На фронте происходит переоценка ценностей, – рассказывает корреспонденту МК поэт Сергей Лобанов. – Там все просто: обнажаются понятия правды и лжи, в полной мере понимаешь, что такое совесть, честь, что такое отвечать за свои слова и дела. Все просто и в то же время очень сурово, а еще там нет ничего и никого лишнего. К счастью, я воспитывался в правильной семье. Мои прадеды – фронтовики, отец в армии служил, и я тоже в армии. Правильные ценности были уже заложены, а там, на СВО, они окрепли, стали как глыба».

Оба воина настойчиво озвучивают одну мысль – «Мы не герои, а обычные ребята».

– Каково быть героем фильма?

– Уважающий себя мужчина, особенно тот, который присягал на верность своему Отечеству, способный держать оружие в руках… может ли он остаться в стороне, когда Родина требует проявления сыновьей любви? Она может нас накормить хлебом, напоить водой из ручьев, вдохновить своими красотами, но не может себя защитить. И в эти моменты нужны мы, сыны России. Сынам должно мать защищать! Мне говорят: «Вы стали героем фильма». Но я не герой. Я просто тот человек, на которого почему-то обратили внимание вгиковцы, – отвечает Сергей Лобанов.

– В наши обязанности входит защищать свою Родину, свой дом, Отечество, родных и близких, – говорит Александр Сергеев. – Как только пришел приказ, мы пошли это делать. Неожиданно, что мы герои. Мы делаем то, что должны. При этом слово и песня тоже оружие. А творчество на фронте является одной из составляющих боевой готовности наравне с физической и огневой подготовкой. Я убежден, что творчество является одним из способов достижения нашей победы. Речь идет о музыке и песнях, которые поднимают боевой дух солдат, помогают сплотиться творческим коллективам и вдохновляют наших бойцов на совершение подвигов.

«Перед нами тело фронта, грязь, окопы, блиндажи, Опаленною аортой на дороге ров лежит…» – цитирует свои стихи Сергей. Он прекрасно знает то, о чем пишет, чему был свидетелем сам, ведь Лобанов провел на фронте более полутора лет, успел повоевать на трех направлениях. Нам Сергей рассказал, что сейчас пишет роман, тоже посвященный событиям на СВО.

– Александр, а какие у вас творческие планы?

– Продолжать писать песни. 2025-й объявлен Годом защитника Отечества. На фронте рождается много стихов и песен. Через музыку хочется донести патриотический настрой до подрастающего поколения.

– Вы ведь мультиинструменталист?

– Музыкального образования у меня нет. Но да, играю на многих инструментах, за исключением, пожалуй, балалайки и духовых. Могу сделать аранжировку песни, однако хочется все же овладеть игрой на инструментах профессионально.

Над созданием фильма работала огромная команда: режиссер-постановщик Елена Яременко, режиссеры Анастасия Повар, Анастасия Николаева и Валерия Гаврилова, они же занимались монтажом, изготовлением инфографики, художник-постановщик Мария Сотникова, три оператора – Алексей Коробко, Даниил Иванов, Святослав Зарецкий. Продюсером выступил сам ректор ВГИКа Владимир Малышев, который курировал проект, начиная со встречи-знакомства героев фильма со студентами и заканчивая поддержкой и помощью на каждом этапе. Ребята часто обращались к нему за советом и показывали свои наработки.

Два съемочных дня, 15 авторских иллюстраций, 39 хроникальных кадров, обработанных с помощью цифровых технологий, пять героев, многие часы внеучебной работы (подготовка этого фильма не входила в учебный план), бессчетное количество бессонных ночей… Трудились, чтобы рассказать о дружбе, искренней вере и любви к своим родным, которые действительно творят чудеса.

Истории воинов, собранные в фильме «Наши герои», доказывают, что русские воины действительно непобедимы. На войне есть место и музыке, которая, едва заиграв, рождает блеск в глазах фронтовиков, и поэзии, которая звучит прямо в окопах, и смекалке, когда офицеры запутывают противника, заворачивая его в танковую восьмерку, и чуду, когда солдат очевидно должен был погибнуть, но его спасают любовь и желание «только бы сына покрестить успеть». Но просто показать интервью с этими действительно удивительными ребятами недостаточно. Как отразить все нюансы их историй, передать зрителю их чувства?

«Есть внешний пласт событий, а есть внутренний, – продолжает свой рассказ Елена Яременко. – С помощью технологии ожившей графики мы проиллюстрировали их рассказы. Сделали эскизы, нарисовали бойцов и графическими средствами передали все чувства: сомнения, страх, боль, волнения, переживания. Все это сделано с помощью художественных образов. Более того, все истории нужно было подать так, чтобы было интересно широкой аудитории, в том числе молодежи. Танковую историю Додосова, например, сделали с помощью 3D-графики».

На практике Мария Сотникова воплощала замысел так: во-первых, внимательно послушала истории героев, уловила их внешнюю и внутреннюю стороны. Во-вторых, передала все с помощью художественных образов. Часть иллюстраций создавалась «из головы», а некоторые рисовались по фотографиям. Важна была фактическая точность, есть масса нюансов, которые необходимо учесть, вплоть до того, какие часы могут носить бойцы. Подобные детали в данном случае совсем не мелочи. Хрупким юным девушкам, режиссерам и художнице, пришлось вникать в нюансы военных будней.

Процесс производства был непростой. Зрители видят только полчаса готового фильма, а исходного материала было в разы больше. Да и дальнейшая работа требовала внимания к каждой детали и малейшему нюансу. Вгиковцы постоянно держали связь со своими героями, информировали, как продвигается работа, отправляли селфи, чтобы показать, что происходит в данный момент. Вот такой он, режим живой редактуры.

Впрочем, совершенно очевидно, что для создательниц фильма это был важный опыт – как профессиональный, так и человеческий. «Они такие же люди, как и все остальные, они умеют радоваться, они смешные, эмоциональные, – говорит режиссер Валерия Гаврилова. – Герои выполняют свой долг, с одной стороны, а с другой – перед нами и правда самые обычные ребята».

Показ фильма «Наши герои» открыл неделю документальных фильмов, посвященных СВО, в Киноконцертном зале Всероссийского государственного университета кинематографии имени С.А. Герасимова (ВГИК).

Со сцены, как и в фильме, звучали песни Сергеева.

Александр Сергеев. Фото А. Боброва.

Завершил поэтическую часть Сергей ЛОБАНОВ

Живите, наши Герои!

Молодым литераторам сегодня формально уделяется огромное, до какой-то однобокости, внимание – гранты, совещания, программы, смены на Тавриде. Помнится, в распущенной ныне АСПИР носились с каким-то двухступенчатым конкурсом, чуть ли не со школьного возраста и сменами в Артеке. Чем всё кончилось? – спросить некого… Но чиновников и литературных функционеров понять можно: есть всегдашнее указание – растить смену! Кого и для чего? – излишне да и скучно уточнять. Это ж не содержательная сторона, не идейно-творческая, а самая понятная – формально-возрастная.

В данном небольшом разделе, скудно представленном Союзом молодых литераторов, публикуются произведения тех, кто принимал участие в Совещаниях молодых на Левобережной, посылал свои произведения на конкурсы, стал финалистами и лауреатами Национальной премии «Слово» в номинации «Молодые авторы».

Молодые писатели в Донецке. Фото А. Тимофеева.

Молодые писатели на дорогах Луганщины. Фото А. Боброва.

День наконец-то подходил к концу. Самый долгий день в жизни Риммы. Попробуй, просиди в подвале от рассвета до заката, даже декабрьский день в июльский вытянется. Тяжелей всего без воды. Жалели, что не запаслись, не предусмотрели. Кто ж знал? Все так быстро. Поздней ночью по улице шли красноармейцы, уходили к ВОГРЭС, а под утро, едва светать стало, заявились гости. Римма их не видела, но впереди танкового грохота по улице прокатилась весть: «Идут, идут! Прячьте всё и сами хоронитесь!»

Сколоченным коллективом затолкались в подвал, прикрылись крышкой. На улице отчетливей ревели двигатели, прорезалась чужая речь, когда командная, когда беззаботная, вольная, разбавленная смехом. Этот смех никак не увязывался с незваными гостями: разве могут они смеяться? Разве есть у них орган, отвечающий за смех? Ведь внутри у них только черная злоба. Нет там сердца, нет и души, о которой спорят церковники с партийными. В общем, нет у них характера, вот что. Нет совести и нравов. А есть хищная глотка и зверский оскал.

К входу в погреб, громко переговариваясь, подошел кто-то. Топнул по деревянному люку, попытался подцепить его носком сапога. Ляда приподнялась, но, сорвавшись, снова захлопнулась. Человек нагнулся, скрипнула откидная заржавелая ручка. Римма не выдержала этих неторопливых движений, с отчаянием зажмурилась и спрятала лицо в своих коленях. Люк медленно открылся. Римма, высвободив один глаз, украдкой взглянула. В проеме погреба маячило молодое лицо в каске, на нем широкая улыбка с демонстрацией зубов, хотя нет – все-таки оскал.

Лицо в каске, не стерев оскала, что-то приветливо заговорило, плавными, почти ласковыми движениями звало к себе. Детские ручонки вцепились в Римму, сжали платье на спине, ребенок всхлипнул. Терпение у пришельца быстро улетучилось, оскал тоже. В раззявленную утробу погреба полетели ругательства, их всегда можно понять, даже на чужом наречии. Появились новые пришельцы, маячили где-то вверху, в прорезь двери видны были ноги в сапогах, края мундиров, приклады, пряжки, ремни. Загомонили все разом, на ломаном русском требуя еды.

Аниська зашипела на Ольгину мать:

– Вылезь, ради Христа, дай им чего-нибудь. А то пропадем все.

– Да чего я-то сразу? Нашла крайнюю, ишь, квартирантка хренова! Пустила ее, а она под монастырь меня.

– Не ругайся, бабы, я пойду, – из сгрудившейся кучки тел поднялась тетка Надежда. – Я вдовая, терять мне нечего.

Это было не совсем правдой. Тетка Надежда похоронки не получала, пришла бумага с пометкой о пропавшем без вести муже, и до этого дня тетка Надежда, как и все ее товарки по горю, у кого дома лежали такие же бумажки, от вдовьего звания открещивались. Они иногда собирались в цеху во время перерыва, тишком обсуждали повороты судьбы. Кто постарше, вспоминал, как после Первой германской домой вернулся не один похороненный и оплаканный, на самом деле – просто угодивший в плен. Были такие, кто рассказывал байки, рожденные уже на этой войне. Приходили на побывку после ранения соседи или родственники, от них узнавали истории: как зимой, освобождая подмосковные деревни, встречались им у одиноких тамошних баб бывшие пленные и окруженцы. Пленных выдавало на руки бабам подкупленное лагерное начальство, а окруженцы сами сбрасывали форму, разбредались по бабьим дворам. Таких презрительно называли «преминь» – мужик без кола и двора, принятый в хозяйство к бабе на правах бесплатного батрака и чуть ли не постельного раба. Поясняли, что таких «освобожденных» тыловиков потом отправляли по фильтрационным лагерям, а оттуда – кого в Сибирь, кого обратно на фронт.

Еще вдовы с завода говорили тетке Надежде о контуженых, потерявших память, документы и дар речи. Такие тоже возвращались чудом: в госпитале попадался земляк или бывший сослуживец, узнавал инвалида, давал о нем сведения. Тетка Надежда думала дождаться своего хоть таким: клятым, мятым, но живым. Перед войной похоронила она своего болезненного сыночка, не встретившего и трехлетия, была и вправду одинока, терять ей оставалось меньше других, сидевших в этом подвале.

Римма разглядела страх, трясший тетку Надежду. Женщина не с первого раза ухватилась за ступеньку лестницы, как слепая, шарила ногой и все время промахивалась. Лицо в каске опять нацепило свой оскал, любезно предложило ручку, тетка Надежда в испуге отшатнулась, справилась, вылезла сама.

Она вернулась через час, может, меньше. На град вопросов охотно отвечала:

– Много их, тьмуща! Полные дворы. Шастают, яблоки незрелые обрывают, в домах тарарам, все рыщут. Нет, ко мне не лезли… Один только попытался, тот, что из погреба звал, да я в дом убежала, он не пошел следом. Мельком видела: вся улица в ихних танках, шоферы одеяла на землю простелили и под колесами спят, в тенечке. Водой, как и мы, небогаты. Требовали, да откуда мне взять.

Ближе к полудню улица вновь задрожала, затряслась крышка люка, наверху взревели дизельные глотки. Потом наступила тишины. От ВОГРЭС скоро долетели орудийные хлопки, самолетное завывание, взрывы. Стрельба на левом берегу стихла и потянулся бесконечный день в духоте погреба, жажде, детском хныканье, материнских уговорах.

Сумерек едва дождались. Осторожно выползали из подземелья, крались к своим подворьям, пытались найти хоть где-то припрятанную воду – всюду было пусто. Римма молча взяла ведро, придержала скрипнувшую дужку, таясь от матери, выскользнула на улицу.

Кипела по дворам работа: в наступившей темени ухал в землю лом, противно скребла об твердое лопата, за углом долбили кувалдой в стену – готовили гнездо для приземистой пушки, вынимали по кирпичику фундамент – тут будет пулеметная бойница. Охапками вырубалась сирень, заслонявшая сектор обстрела, выставлялись окна, разбиралась черепица на крышах или срывался лист жести.

На перекрестке тесных улочек легла строка окопа, двое солдат нашли что-то, светили спичками, разглядывали, тихо спорили. После дождей Римме тоже попадались вымытые из земли монетки или оловянная пломба с клеймом владельца торгового дома. Все, что осталось от прожитых поколений. Из дня сегодняшнего дожди вымоют пустые патронные гильзы, закоптелые на костре консервные банки, выжатые тюбики от зубной пасты и эрзац-варенья.

До самой реки Римму никто не остановил, не окликнул, будто не замечали. Набережная улица, меж заборов тускло блеснула волна. Река, утомленная за день, растревоженная и истерзанная – уплыла. На место вернулась тихая гладь, зализавшая свои раны или пустившая их вниз по течению, перерожденная.

От крайнего дома долетел негромкий свист. Римма вжала голову в плечи, медленно обернулась. Силуэт в каске коротким кивком спросил: куда? Девушка молча показала пустое ведро. Часовой взмахами объяснил: туда – и назад. Римма осторожно зашла по колено в воду, набрала в ведро немного, тут же стала пить через край. Конечно, туда – и назад. Разве бросишься в реку, когда в спину наставлен ствол? А берег тот манил… Даже теперь, безлюдный и онемевший, может быть, занятый врагом, с потонувшим во мраке ВОГРЭС, огни которого до войны не меркли всю ночь напролет. Угловую башенку во мраке тоже не отыскать, но вон там она: зрительная память рисует красный огонек фонаря, маячивший в былые времена для мирных самолетов.

Римма несла в гору полное ведро. Поначалу старалась не проливать, меняла руку. Потом быстро выдохлась, вода плескала через край. На пути от реки Римму стали замечать. Каждый встречный останавливал, брал из рук ее ношу, прикладывался к краю, потом опускал в ведро свою фляжку. Обтянутая сукном посудина весело бормотала, пуская из горлышка бульбы. Римма возвращалась к реке, наполняла ведро, проходила чуть дальше, чем в прежние разы, опять встречала непоеных солдат и снова спускалась к реке. Руки и ноги устали. Первоначальный страх прошел, тупая апатия заволокла голову. Даже когда чья-то рука во тьме скользнула по поясу, грубо потрогала грудь. Ничего не обнаружив, рука отвесила слабый подзатыльник.

На исходе короткой июльской ночи Римма, обессиленная, добрела до дома. Вода в ведре колыхалась на четверть. Совсем не детские оплеухи посыпались на голову Риммы, когда ее встретила мать.

– Поганка чертова, куда смылась?! Запропала на всю ночь! Пьяная, что ли? – сыпала мать бранью и ударами.

Римма стояла и почти не закрывалась от ударов, безнадега не отпускала. Девушка не знала, как чувствуют себя пьяные, но ее туманило и шатало. Подоспели Аниська с Ольгиной матерью, выхватили из потока затрещин. Мать секунду стояла воспаленная и яростная, потом мелко затряслась, тихо завыла. Аниська выпустила ее, и мать задушила Римму в объятиях, залила плечо горючей слезой.

День назад случился эпизод. Мать подхватила чью-то приставленную к забору винтовку. Рыжий солдат, едва не ровесник Риммы, подскочил к ней, ухватил свое оружие за приклад:

– Бабка, ты чего?

– Вместе с вами пойду воевать, – съязвила мать в ответ.

– Обойдемся покамест, – отобрал ружье зеленый солдат.

Мать стояла с довольным видом, почти радовалась своей злой шутке. Римму обожгло слово «бабка». Разве мать настолько постарела? Тогда Римме казалось, что ей никогда не будет так стыдно за свою родительницу.

Мать отрывисто бормотала в плечо дочери:

– Прости меня… Куда ж ты пропала? Я все на свете передумала: и споили, и снасильничали…

Принесенную воду поначалу не пили, понимая, кто пускал в ведро слюни и почему оно еле наполненное. Аниська быстро оглядела ослабевших от жажды детей:

– Хорош артачиться, бабы, давай хоть ребят напоим.

Взрослым хватило по полглотка, кому-то только губы помочить. Мать рассказала Римме, что всем подвалом они решили уходить, пробираться на левый берег, полночи ждали Римму, не двигались с места. Теперь быстро устроили короткий совет. Тетка Надежа предложила:

– Надо садами выйти за Город, потом по-над речкой – в Шиловский лес, а там и до Шилова. Раз стрельба идет, значит наши деревню не отдали, обороняют.

– На стрельбу идти не резон, – вставила Аниська.

Ольгина мать ее поддержала:

– Правильно, надо из Города выбраться, незаметно главное, и к реке повернуть, а там, глядишь, переправимся.

– Ты-то переправишься, и дочка у тебя взрослая, а я с выводком? – всплеснула руками одна из соседок.

– Ребятишек на руки возьмем, видишь, сколько нас, расхватаем – ни одного не останется, – стояла на своем Ольгина мать.

К рассвету Чижовка поутихла. Немец тоже живой, ему отдых требуется. Крались темными улочками, тащили на руках осоловевших от недосыпа детей. Когда вышли к реке, небо посерело предрассветными сумерками. Заспорили насчет брода.

– Был он тут, точно знаю, – крутила головой Ольгина мать.

– Не мели, выдумываешь все, – не верила тетка Надежда. – Напротив птицефермы есть брод, выше Коровьего пляжа есть, а тут нет и не было никогда. Плыть надо.

Бабы с малыми детьми тихо заголосили. Иная и вовсе еле на воде держаться может, куда ж ей с малюткой. Долго решать не стали: кто мог плыть – поплыл, прочим оставалось вернуться по подвалам.

Тетка Надежда заверяла соседку, что доплывет, усадив себе на загривок ее двухлетнего сына. Та долго не соглашалась, какая ж мать с дитем добровольно расстанется, хоть и везут дитя на свободную землю. Со сдавленным причитанием оторвала она сына от груди, сунула в руки тетке Надежде, сильно пихнула ее от себя, торопливо замахала в сторону левого берега, слов сказать так и не смогла.

Бабы и девушки снимали юбки, обвязывали их вокруг живота, чтоб те не заплетали в воде ног. Не поднимая шума, они зашли в воду, оттолкнули ногами песчаное дно. Ребенок на загривке тетки Надежды поначалу вел себя тихо, потом обернул голову на покинутую мать, заскулил. Тетка Надежда еще пару раз сильно выгребла, потом порывисто всхлипнула, продавила в горле ком, молча повернула к оставленному было берегу. Потом, не останавливаясь, бросила через плечо:

– Меня не ждите, бабы, догонять вас не буду, останусь с детворой.

На левый берег вышли Римма с матерью, Аниська, Ольга и ее мать. Все пятеро обернулись. С другого берега им прощально махали дети, тетка Надежда всматривалась, соседки крестили их счастливый след, утирая слезы.

Сели в кустах отдышаться, выкрутить мокрые одежки. Решили немного уйти от берега и свернуть в сторону Таврова. Солнце еще не показалось из-за горизонта, но кругом совсем разъяснилось. Километра не успели пройти – от прибрежных кустов прилетел крик:

– Стой! Стреляю!

– Куда стрелять? Не видишь – свои! – быстрее других сообразила Аниська.

– Стоять! На месте!

– Заспал гляделки, что ли? – разъярилась Аниська, мигом задрала кофту:

– Взаправдашние бабы, не переодетые.

И еще добавила на матерном.

Спрятанный в кустах часовой показался на божий свет. Командирского тона больше не проявлял, ухмыляясь, подергивал головой, непонятно чем больше впечатленный: завернутым коленцем или тем, что открылось под кофтой.

– Да я вижу, что бабы, вдруг, думаю, диверсантки.

– Из плена бежамши, с неволи, – проходя мимо, уже беззлобно бросила Аниська.

Римма взглянула на ее невозмутимый, немного деловой вид, не удержалась – прыснула. Засмеялись и все остальные. Не поступок Аниськи выбил их смех. За спиной остался Город, родной, приросший к сердцу, но под завязку набитый врагом. Туман в голове рассеялся, и безнадега улетела вслед за канувшей ночью. Невидимые путы с ног, как будто срезал кто.

Книга «Участники и очевидцы» с произведениями молодых авторов. Фото из архива А. Тимофеева.