© Матвеев А. А., 2025

© Арсеньев Е. Б., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», оформление, 2025

Смоленское сражение стало критическим моментом для вермахта. Два месяца войны, а наступать по всему фронту от Балтики до Чёрного моря Гитлер уже не мог: сил и средств не хватало. Ещё генерал «Грязь» и генерал «Мороз» не вступили в свои права, а дивизии вермахта топтались на месте. Сражение за ворота Москвы – Смоленск – продолжалось. Только после его завершения можно продолжить наступление на русскую столицу. И вдруг оказалось, что войскам группы «Центр» нужна передышка. Гудериан и Гот в один голос твердили, что необходимо 7—10 дней на отдых и доукомплектование. Острия танковых клиньев притупились. Нужен новый разгон, нужно пополнение. Нужны танки, моторы и, главное, – бензин. План «Барбаросса» не предусматривал ни замедления темпов, ни передышки. Возможности Германии не безграничны. Экономика страны самой мощной армии задыхалась и трещала по швам. А расходы с каждым днём росли и росли. Война – дорогое удовольствие. Бросить все силы на Москву, а Ленинград и Киев ударят во фланги группы «Центр», и кто знает, как будут развиваться события. Русские не разбиты, они отступили. За Москву они будут драться ожесточённее, чем раньше. Нет, танковые клинья не принесли желаемого результата. Гитлер ждал от них большего. И все эти победные реляции о большом количестве пленных и трофеев не радовали. Каждый «котёл» нужно ещё взять. А дивизии русских в котлах не просто обороняются, а ожесточённо наступают, круша всё и вся на своём пути. Русские солдаты не падали даже тогда, когда в них попадали пуля или осколок снаряда: казалось, что сила инерции всё равно толкает их вперёд.

Для уничтожения больших и малых котлов требуется пехота. Не одна, не две, а десятки дивизий. А лишних дивизий нет. Всё, всё брошено на восточный фронт. Но генералы требуют и требуют солдат. Полевые запасные батальоны пехотных и танковых дивизий давно превратились в прах. Раненых и убитых столько, что 300 тысяч резерва, обученного для пополнения всех фронтов, уже нет. А что будет завтра, послезавтра, через месяц? Где взять солдат? Ведь выбывают из боевых частей. Кто будет воевать? Тыловики? Тыловики в атаку не ходят. Опять перетрясти промышленность. Кто тогда будет работать?

Нет, больше не нужны глубокие прорывы. Теперь нужна другая тактика: не продвигаться слишком глубоко, а применять тактику небольших «мешков». В первую очередь стремиться охватить и уничтожить, избегать боёв в населённых пунктах и лесах, продвигаться вперёд и ударять с тыла. Ни в коем случае не уничтожать дома: зима не за горами. Зима, зима. Зима нависала страшной угрозой. В плане войны зима не значилась, а следовательно, зимнее обмундирование на всю армию не готовили. Успеть закончить хотя бы до конца ноября, до настоящих морозов. О капитуляции России, о которой ещё вчера судачили на каждом углу, в каждой газете и в Европе, и за океаном, которую ждали со дня на день, напрочь забыли.

Украина ничего не даст Германии в 41-м году. Просто без Украины у русских будет меньше угля и стали. А это скажется на её экономике, это скажется на её боевом потенциале. Когда ещё Англия и США смогут ей помочь танками и самолётами. Пока они соберутся, а собираются они неспешно, вермахт многое должен успеть. Украина – вот приоритетная задача.

4 августа 1941 года в Борисове Гитлер собрал совещание с командующими армий группы «Центр». Он ещё не решил для себя вопрос – Украина или Ленинград. Но одно он знал точно, что наступления на Москву не будет. Генералы не стали возражать. Они надеялись, что это просто слова. Гитлер всегда много говорил, но проходило время, и он соглашался с их доводами. Они приняли его речь спокойно. Украина, Ленинград… Пройдёт неделя-другая, и он забудет. Генералы надеялись, что, собравшись с силами, дивизии снова двинутся на Москву… Они не понимали в экономике. Они разбирались только в наступлении.

В тот же день, 4 августа, начальник Генерального штаба Гальдер с сожалением запишет в своём дневнике: «Положение с горючим (бензином) в данный момент не позволяет использовать моторизованные части для наступления в южном направлении. Для пополнения и отдыха танковых частей потребуется 14 дней».

Через неделю, после совещания в Борисове, Гальдер отметит:

«Верховное командование очень ограничено в ресурсах… израсходованы наши последние силы…»

Война началась 22 июня. День был пасмурный. Митька узнал об этом от матери, вернувшейся с базара в слезах.

Он даже подумал, что кто-нибудь умер. Последний раз мама сильно плакала, когда умерла бабушка, её мама.

Людка, старшая сестра, услышав всхлипывания матери, выглянув из-за занавески, спросила:

– Ма, что случилось?

Мать, не разуваясь, что было странно, прошла на кухню, села на табурет, облокотившись рукой о стол, не выпуская сетку из руки, спросила сквозь слёзы:

– Отец-то где?

Людка, больше возмущённая, чем удивлённая таким вопросом, резко произнесла:

– Ма, ты что, он же на работе!

Мать заплакала ещё сильней, Митька не выдержал, подошёл сзади и стал гладить мать по спине. Она повернулась, притянув к себе, уткнувшись в его грудь, молчала. Он чувствовал, что она продолжает плакать.

Людка, порывистым движением колыхнув занавеску, нависла над ней и повторила строго, словно перед ней Митька, а не мать:

– Ма, что случилось?

Мать, оторвав голову от Митькиной груди, посмотрела на неё глазами, полными слёз, выдавила из себя:

– Война.

– Что война? – глядя то на мать, то на Митьку, спросила Людка.

– Война, – качая вверх-вниз головой, повторила мать.

– Что война, что война? – тряся ладонями, не унималась Людка.

Митька хотел заступиться за мать, но та, сильнее прижимая его к себе, глядя на Людку, сказала:

– Война, война началась.

Людкино лицо от удивления вытянулось, но она спокойным голосом спросила:

– С кем война? С кем?

– Немец напал, сегодня на базаре по радио сказали. Молотов сказал.

Людка замерла, как статуя, мать опять заплакала. А Митька ничего не понимал. Он даже хотел сказать, что у нас с Германией мирный договор, но не сказал.

Мать, успокоившись и перестав плакать, подняла голову, вытерла тыльной стороной ладони слёзы и недовольно проворчала:

– Отец всё на заводе пропадает. И дома у него нет…

Хотела ещё что-то сказать, но только махнула рукой, потом подала Людке сетку и сказала:

– На, разбери.

Собралась встать, но охнула и села. Людка взяла сетку и пошла к шкафу возле печки. Сетка была набита спичками, мылом, солью и сахаром. Людка, дёрнув плечами, подумала раздражённо: «Зачем столько?»

Но вслух не сказала, распихивая по буфету принесённое.

А Митька, поддерживая мать, помог ей подняться. Она встала, одной рукой прижала его к себе, а другой гладила по голове. Потом сказала то ли Людке, то ли ему:

– Пойду полежу. Сил моих нет. Сердце стучит.

Пошла за перегородку и, не разуваясь, рухнула на кровать. Пока Митька осторожно снимал с неё туфли, она заснула.

У входной двери, куда Митька принёс туфли, стояла Людка и, кивнув, тихо спросила:

– Что там?

– Заснула, – прошептал Митька.

Людка ушла за занавеску, где была её кровать, а он, постояв и подумав, решил, что стоит сходить к своему другу Мишке, рассказать ему новость, если вдруг тот ещё не знает.

В другой раз он ушёл бы не спрашиваясь, но сейчас, проходя мимо занавески, кинул на ходу:

– Я к Мишке.

– Иди, – буркнула Людка в ответ.

Мишка был дома. Лето, каникулы, вот и сидит сиднем и читает. В школьной и городской библиотеках он – уважаемый человек. И Ирина Степановна – школьная, и Вера Павловна – городская библиотекарши радовались его приходу, как старому знакомому и почётному гостю. А Митька такого внимания не заслужил.

Новость Мишка не знал и очень удивился. Потом посмотрел на Митьку и важно, словно радуясь предстоящему событию, сказал:

– Вот Ворошилов и Будённый покажут Гитлеру кузькину мать, будут драпать его солдатики до самого Берлина.

Митька порадовался таким словам, он и сам так думал. Но только Мишка мог выразить его мысли вслух. Они ещё долго болтали, пытаясь понять, как долго продлится война и когда в Германии грянет революция. Успеет ли Красная армия дойти до Берлина, или рабочие возьмут власть в стране и прогонят Гитлера к своим буржуям в Англию или в Америку? Решили остановиться на последнем. На самом верном, как им казалось.

Домой Митька пришёл воодушевлённым. Хотел поделиться ожидаемой радостью с Людкой, но, посмотрев, как она хлопочет у плиты и подкидывает дрова в топку, а доставка дров из сарая к печке – его святая обязанность, забытая сегодня по причине текущих событий, ничего говорить ей не стал, а тихо прошёл в комнату. Но всё равно получил в спину слова, сказанные недовольной Людкой:

– Явился!

Огрызаться не стал, Людка запросто может устроить взбучку, а ещё отцу нажалуется. А последнего Митька совсем не хотел.

И чтоб как-то сгладить возникшую напряжённость, вошёл и спросил:

– Мама спит?

– Спит, – тихо, но раздражённо сказала она.

Ждать плохого продолжения Митька не стал и удалился в большую комнату, сел на диван и не знал, чем себя занять. Можно пойти куда-нибудь, хоть опять к Мишке, но проходить мимо раздражённой сестры – подумал и не решился.

День после обеда тянулся медленно. Сестра, заглянув в комнату, сказала сердито:

– Иди ешь. Щи на плите.

Митька покорно встал и пошёл на кухню. Людка нырнула за занавеску и затихла. Так что переругиваться с сестрой не пришлось.

Он положил щей и взялся за ложку. Соли было маловато, но высказывать Людке, чтобы ещё сильней сгущать тучи, не стал.

Долго тёр под рукомойником тарелку, вытер полотенцем и поставил на место. Заглянул в комнату, мать спала.

Успокоенный, лёг на диван и заснул. Разбудила мать. Он долго не мог понять, чего она хочет, а она, стоя над ним, спросила:

– Поел?

А он, глядя на её бледное лицо, поинтересовался:

– Тебе легче?

– Легче. Иди поешь.

– Я поел.

Мать ушла на кухню, стало слышно, как под ней скрипнула табуретка. А потом её голос позвал:

– Митя, дров принеси.

Митька смотрел в потолок. Вставать не хотелось, а лежать надоело.

Быстро вскочил, выбежал во двор и вернулся с охапкой дров. Высыпав под дверцей печки, посмотрел на мать и вернулся на диван. Хотелось, чтоб отец поскорей пришёл с работы и дома бы опять стало тихо и уютно.

Отец наверняка знает: может, немцев разбили и наши наступают.

Когда он пришёл и сел рядом с Митькой на диван, тот спросил:

– Пап, а наши скоро победят?

Отец дёрнул плечами и, глядя куда-то в окно, помолчал и сказал грустным голосом:

– Не знаю.

Но Митьке было мало такого неопределённого ответа. Он заёрзал, хотелось ещё спросить, но вошла мать и тихо сказала:

– Не приставай к отцу. Не видишь, он устал.

Людка, хлопнув занавесками, вошла и села с другой стороны от Митьки. Мать примостилась с краю, взглянув на всех, спросила:

– Ужинать будешь?

– Ужинать…

Слово отца повисло в воздухе. Все замерли, ожидая, что он ещё скажет.

Но он встал и пошёл на кухню. Мать поспешила за ним. Людка с Митькой переглянулись и тоже пошли к столу. Ели молча, говорить было нечего. Едва отец закончил, отдавая пустую тарелку стоявшей рядом жене, раздался стук в дверь, а после знакомый голос спросил:

– Можно к вам?

Отец, вставая и улыбаясь, сказал:

– Заходи.

Стуча подковами сапог, вошёл участковый, снял фуражку, повесил на вешалку, пригладил волосы и со словами:

– Как поживаешь, Степан Евсеич? – протянул отцу руку.

Отец, показывая на стол, пригласил:

– Щец горячих, Людкиной стряпни не желаешь, Виктор?

Дочь после слов отца покраснела, подскочила, как ужаленная, и умчалась к себе за занавеску.

Митька затих, надеясь, что отец забудет про его существование и он послушает, о чём поговорят взрослые.

Но пока участковый садился, пока мать ставила перед ним полную тарелку, отец, взглянув на сына, кивая на дверь, тихо сказал:

– Митя, диван ждёт.

Он всё понял и, слегка обиженный, ушёл в комнату. Долго ему пришлось ждать. Участковый не торопился, наслаждаясь каждой ложкой, не переставая при этом нахваливать:

– Хороши щи, молодец девка.

– Вся в мать, – сказал отец, кивая на жену.

Та смутилась и слегка возразила:

– Скажешь тоже.

А участковый, облизав ложку и положив её в пустую тарелку, тихо произнёс:

– Ну и денёк, ношусь как угорелый. Присесть некогда, не то что поесть. Кто плачет, кто радуется. Думают, что война не сегодня завтра закончится.

Отец почесал щёку и таинственно спросил:

– Сам-то как думаешь, Виктор?

Участковый нагнулся, посмотрел в пол, на носки своих сапог, распрямился и, глядя отцу в глаза, словно выдавил из себя:

– По правде сказать, и сам не знаю.

А отец не унимался:

– Франция вон какая махина – и то не устояла.

Участковый вдруг ни с того ни с сего стукнул кулаком по столу и громко сказал:

– Кишка тонка у твоей Франции, мы им не по зубам.

Лицо отца вдруг сникло, словно он ждал, что участковый скажет такое, чего он не знает, а тот не сказал.

Больше говорить было не о чём. И участковый, рассыпавшись в благодарностях, пошёл на выход. Отец, вставший при его уходе, долго смотрел на закрывшуюся за ним дверь и молчал. Постоял и пошёл в спальню. Мать, убравшая со стола, вошла следом и спросила:

– Я так и не поняла, о чём вы говорили.

– Я и сам не понял. Давай спать, завтра понедельник.

Митька, всё это время стоявший за дверью, тоже пытался понять, о чём они говорили. Но ничего ясного в голове не возникало. И он решил сходить утром к Мишке, чтобы тот растолковал ему этот непонятный разговор. С тем, немного поворочавшись, заснул.

И дом, и улица, и город погрузились в темноту. Только изредка тишину нарушал собачий лай. И опять становилось тихо. Могло показаться, что город или вымер, или все уехали.

И слово, и сама война были далеко-далеко. Все думали одно, а что было на самом деле, никто не знал. Радио и газеты молчали. Незнание угнетало. Каждый задавался вопросом:

– Что там, на границе?

За теми словами, что печатались в «Правде», с первого до последнего листа не было никакой ясности.

Из сообщений Советского информационного бюро было понятно только одно: на границе от Балтики до Чёрного моря идут бои.

То время, пока страна пребывала в неведении, она жила спокойно, и там, далеко-далеко, если что-то и происходит, её ещё не коснулось, и когда коснётся, если вообще это произойдёт, неизвестно.

Но напряжение росло с каждым днём. Все ждали, что скажет Сталин.

Он должен сказать людям правду. Все ждут. Вся страна ждёт.

Митькин отец, угнувшись за столом перед разложенной газетой, молчал. Митька ёрзал на диване. Желание спросить, что происходит, разрывало его. Но не спрашивал, отец может хлопнуть ладонью по столу и сказать:

– Не задавай глупых вопросов.

И не то плохо, что отец скажет, а то, что потом Людка, презрительно глядя на брата, будет повторять слова отца:

– Не задавай глупых вопросов.

А после, стуча себе кулаком по голове, будет показывать язык и смеяться над ним.

Вечером отец, вернувшись с работы и не сняв пальто, завернув в скатерть приёмник, вместе с Митькой пошёл его сдавать. Вышло постановление Совнаркома СССР «О сдаче населением радиоприёмных и передающих устройств».

Митьке было жаль приёмника, который стоял на этажерке в комнате. Теперь это место будет пустовать. Отцу тоже не нравилось расставаться с привычной вещью, и он шёл как в воду опущенный.

Долго стояли в очереди. Все молчали. Приёмщик подождал, пока отец развяжет узел скатерти, быстро выписал квитанцию, сунул отцу в руку, поставил небрежно, как показалось Митьке, их приёмник в общую кучу и стал заниматься другим, часто вздыхавшим дядькой.

Они ещё чуть-чуть постояли, глядя, как очередь медленно движется, и пошли невесёлые домой.

Мать ждала с ужином. Сели. Отец смотрел перед собой и молчал. И вдруг его прорвало:

– Что пишут, что пишут…

Постучав пальцем по лежащей рядом с тарелкой газете, отвернулся к окну.

– А что? – удивилась его словам мать.

– А то. Пишут так, словно там, – отец махнул рукой в направлении двери, – народ травку сеет, цветы поливает…

Вдруг дверь скрипнула, жена и он обернулись на скрип, вошёл участковый. Повесив фуражку, проходя к столу, сел и сказал:

– Воюете? Аж на улице слышно.

Муж сначала отвернулся к окну и, повернувшись, резко сказал:

– Ты мне объясни, старому дураку. Минское направление из газет исчезло, зато новгородское и великолукское появилось. Это как понимать?

И он постучал пальцем по лежащей на столе газете.

– Да откуда ж мне знать? Да и не моё это дело, Степан, – отнекался участковый.

– А ты на карту, на карту-то посмотри. Вот Минск. – Степан ткнул пальцем в центр стола. – А вот Новгород. – Палец застучал по краю стола.

Участковый сник, опустил голову и выдавил из себя:

– Моё дело – служить, а не в географии разбираться.

Жена отошла к буфету, скрипнула дверцей и поставила на стол неполную бутылку водки, помолчала и сказала примиряюще:

– Вот, лучше выпейте. А потом…

Не договорив, махнула рукой. Водка приковала к себе взгляды. Муж улыбнулся и, подмигнув участковому, сказал:

– Ты на меня не обижайся, день сегодня такой. Приёмник сдал!

– Приёмник – это правильно.

После третьей участковый засобирался, спешить надо, служба не ждёт. Муж, не вставая, сидел тихо, словно заснул.

Жена, убирая со стола, сказала ему:

– Иди. Поспи.

Водка расслабила. Опираясь о стол, встал и пошёл в комнату.

Митька вернулся. Мать посадила его ужинать. Он спросил:

– Людка где?

– Гуляет.

– А отец?

– Спит. Пришёл, устал. А ты-то где был?

Не переставая жевать, Митька ответил:

– У Мишки.

– А что делали-то?

– Что-что, болтали.

Хотел Митька напомнить матери, что лето и уроки учить не надо, но не стал.

Мать, покивав головой, застыла, думая о том, что идёт война. А на войне люди убивают людей. Их матери ревмя ревут и рвут волосы, но сыновей не вернёшь. И эта мысль обожгла её.

Ещё она подумала, что люди не правды боятся, а страшатся сказать её другому. И этот страх заставляет их лгать. Но ложь рано или поздно откроется. И как лжецы смогут смотреть людям в глаза? Или у них совести ни на грош? Всплакнула, успокоилась и сказала про себя:

– Где ж Людка шлындит?

Постояла, надеясь, что дочь с минуты на минуту вернётся, но та не вернулась.

Пошла, легла рядом с мужем и не засыпала до тех пор, пока не услышала осторожные шаги дочери. С пониманием того, что все наконец-то дома, успокоенная, заснула.

Тула с приближением фронта с каждым днём менялась. Все стёкла крест-накрест проклеены бумагой. Коммунарку перегородили баррикады, оставив в них только узкие проходы. Окна первых этажей заложили мешками с песком. А на перекрёстке Коммунаров и Советской солдаты, долго мучившись, ломами изломали асфальт, издолбили слежавшуюся щебёнку и вырыли окоп. Бронебойщик, устроившись в окопе, целился то вдоль улицы Коммунаров, то вдоль Советской.

На окраинах вырыли километры противотанковых рвов и окопов, на дорогах установили противотанковые ежи.

И люди торопливо, словно боясь опоздать туда, где их ждут неотложные дела, двигались, опустив головы.

Дни шли, а новости становились всё тревожней и тревожней. И отец возвращался с работы сам не свой. И Митька, и Людка ходили тише воды ниже травы. Мать раньше по делу – не по делу суетилась: то в магазин, то убраться, то обед приготовить; теперь часто садилась на стул и замирала, словно спала.

Митька дневал и ночевал у Мишки, каждый раз ожидая, что тот скажет какую-то новость, неизвестную не только ему, но и отцу.

Но Мишка знал не больше Митьки, поэтому говорить было особо не о чём, и домой возвращался ещё более расстроенный, чем уходил.

Правда, и у него появилась новость. Он шёл от Мишки и нос к носу столкнулся с Людкой. Она была не одна, а шла рядом с парнем. Шла, как говорится, впритирку. Увидев брата, шарахнулась в сторону и быстро пошла вперёд. Парень посмотрел на Митьку сверху вниз и поспешил за Людкой.

У Митьки возникло непреодолимое желание рассказать всё отцу и матери про парня и Людку и этим отомстить сестре. Он поспешил домой, даже не поспешил, а помчался.

Разорвавшаяся у Филипповского магазина бомба не сильно напугала Митьку, грохотом ударила по ушам, спрессованным воздухом стебанула по лицу. А лошадь, стоявшая у магазина, рванулась вперёд. Но осколок попал ей в шею. Она замерла, дёрнулась, словно хотела убежать от нестерпимой боли, качнулась, упала, придавив оглоблю, несколько раз проскребла подковами по булыжникам мостовой и затихла. Кровь из раны стекала по её шее, собиралась в ложбинках между камнями, как будто это не кровь, а вода после дождя.

Не погибшая лошадь, не взрыв, а кровь напугала Митьку. И он примчался домой белей полотна, и первое, что смог сказать встревоженной его видом матери:

– Там лошадь бомбой убило.

Мать прижала его к себе и, поглаживая голову, подумала, что это первая смерть, с которой он столкнулся. И сколько ещё такого насмотрится. Поэтому, подталкивая его в комнату, сказала:

– Иди полежи, легче будет.

Митька лёг и не заметил, как заснул. А она села на табурет, подперев голову рукой, провалилась в небытие и там, в этом неведомом, словно сбросила налипшие на неё переживания, очнулась, встала и пошла за дровами. Но мысль о том, что бомбой убило лошадь, пугала её, а ведь могут попасть и в дом, в неё, в детей, и от этого стало не по себе.

Первая бомбардировка Тулы случилась ещё в августе 1941 года. Её целью были подъездные пути Московского вокзала, но зенитчики отпугнули немцев. Те покружились, покружились и улетели несолоно хлебавши. С того дня налёты случались часто, но заводы почему-то не бомбили. Видно, у немцев на них были свои, особенные, планы.

По городу ввели светомаскировку. И всю ночь милицейские патрули смотрели в темноту окон и, убедившись, что всё в порядке, шли дальше.

27 октября немцы были совсем близко от Тулы. Людку мать послала за хлебом в Филипповский магазин. Очередь, прижимаясь к домам, тянулась змеёй от магазина по улице вниз. Людка встала в хвост и с сожалением подумала, что стоять придётся до самого вечера, а то и до ночи, отпускали медленно. Хлеб кончился, магазин закрыли. Люди, стоя в недоумении, переговаривались между собой, не зная, то ли уходить, то ли подождать, может, подвезут, кто знает, время такое – военное.

Людка осталась ждать, думая, что, если вернётся домой без хлеба, а его вдруг подвезут, мать узнает, обязательно узнает, ворчать будет неделю, а то и две, непрерывно повторяя:

– Избаловалась, лишней минутки постоять тяжело.

И, помолчав, добавит, обязательно добавит:

– Барыня!

Но Людка зря простояла, хлеб так и не подвезли. А хорошо было бы отломить кусочек тёплой, влажноватой, вкусно пахнущей корочки и по дороге домой жевать и наслаждаться. Но не получилось. Очередь разошлась. Людка, оглядев опустевшую улицу, тоже пошла домой.

Мать посмотрела на дочь и спросила:

– Что так долго?

– Ждала, ждала, а хлеб не привезли, – словно извиняясь, сокрушённо сказала Людка.

Мать махнула рукой, успокаивая дочь, решила:

– Ладно. Мука есть, утром оладушек испеку.

Людка разулась и нырнула за занавеску.

Митька, тоже большой любитель тёплой ржаной корочки, ждал, когда Людка вернётся и, пока мать крутится у плиты, он успеет отщипнуть ещё тёплую корочку и на диване в темноте насладиться, откусывая маленькие кусочки. Он ещё не понимал, что две или три недели назад отсутствие хлеба показалось бы странным, а в последние дни это случалось часто.

Отец вернулся поздно, поковырял вилкой ужин, есть почти не стал. Жена молчала, понимая, что все эти переживания и бесконечная работа высасывают и душевные, и физические силы до последней капли. Хотелось успокоить, посочувствовать ему. Но он человек такой – больно, а терпит. Всё в себе, всё в себе. И себя не жалеет, и от других жалости не ждёт.

Утром, после ухода отца, прибежала соседка и запыхавшимся голосом сообщила новость.

– Всем… – Замолчала, и, отдышавшись, продолжила: – всем сказано идти в соседний колхоз и набрать картошки, моркови, лука. И всё бесплатно. Кто сколько хочет.

Собрались мигом. Втроём, впереди чуть ли не бегом Митька с тележкой с лежащими кучей мешками, мать с Людкой торопились за ним.

На полях копошился народ. Все спешили, словно боясь, что придёт какой-нибудь начальник и запретит. Долго набирали и втроём, тужась, погрузили мешки. Мужиков рядом не было, а то бы помогли. Только женщины и дети.

Обратно не торопились. Мешок лука, мешок моркови и три мешка капусты. С этим уже не побегаешь. И как ни старался Митька, как ни упирались Людка и мать, тележка, постукивая железными ободами о булыжники мостовой, ползла медленно.

Дома отдышались, перебрали, спустили всё в подвал и сели пить чай. Мать, подперев кулаком щёку, улыбалась, нежданный прибыток поднял настроение. Даже если будет всё плохо, зиму переживут, а там видно будет.

Долго от дома к дому ходил участковый и, заглядывая людям в глаза и видя в них горечь, говорил, опуская голову:

– Если есть куда, уезжайте.

Мать покивала головой, как бы соглашаясь с ним. Стоявший рядом Митька смотрел то на участкового, то на мать, хотел что-то спросить, но участковый, не прощаясь, пошёл к следующему дому. Ему бы и самому поговорить по-человечески с людьми и хоть на немного за разговором ослабить ту боль, которая давно, без перерыва, уже много недель точила его сердце.

Жители, не захотевшие уехать, в страшном напряжении сидели по домам. Ждали и боялись, что бомбы могут упасть и на них. Едва начинало грохотать, выбегали из домов и прятались в щели[1].

Вот и сегодня завыла сирена, выскочили на улицу и бросились к спасительному окопу. Первой прыгнула туда Людка, за ней Митька, последней спустилась мать.

Бомба рванула рядом с домом, и земля в спасительном окопе вздрогнула. И Митькино сердце тоже вздрогнуло. Со страхом посмотрел на Людку, та сидела зажмурившись. Мать, глядя на него и на Людку, не переставая, крестилась, скороговоркой повторяя:

– Спаси господи! Спаси господи!

В другой раз Митька бы посмеялся над этим, но не сейчас.

Самолёты улетели. Митька вылез, побежал посмотреть, куда упала бомба, чтобы потом рассказать Мишке. Воронка, больше похожая на вырытую кем-то яму, поблёскивая свежей красноватой глиной, ещё дымилась, как жерло потухшего вулкана. Ничего в ней не было интересного, чтобы рассказать Мишке.

Отец вернулся с завода смурной. Митьке не терпелось рассказать ему про бомбёжку и воронку. Но только он начал, отец отмахнулся, поскрёб ногтями шею и сказал, казалось, самому себе:

– Живы, и слава богу.

Сын хотел ещё что-то сказать, но долго не решался. Пока поужинали, пока Митька нехотя пошёл в комнату, а Людка за занавеску, отец молчал. Долго собирался с мыслями, боясь, что жена сейчас запричитает и дети подскочат и будет кавардак и тарарам.

Поднялся и сказал, погладив жену по голове и глядя ей в глаза:

– Ухожу в ополчение.

Она замерла и, приложив ладонь ко лбу, тихо заплакала. Отец обнял, прижал к себе и прошептал:

– Ну, хватит, хватит, а то дети расстроятся.

Мать отошла, села, взяла со стола тарелку и, не переставая плакать, стала зачем-то её вытирать. Хотелось, чтобы муж подошёл, обнял, сказал ещё что-нибудь и этим успокоил её. Но он постоял, словно раздумывая о чём-то, и пошёл спать.

Всю ночь не спала, прислушиваясь к дыханию мужа. Ей стало казаться, что утром он не проснётся. И от этих мыслей было страшно. Тихо, чтобы не разбудить мужа, заплакала. Успокоилась под утро, но так и не заснула.

Встала и пошла собирать мужу с собой. Картошка в мундире, пара луковиц, солёный огурчик, хлеб, соль в спичечном коробке. Отсыпала чайной заварки в кулёчек и туда же положила кусочек сахара. Всё, перепаковав газетой, сложила в рюкзак. Взвесила в руке, решила, что не тяжело, поставила у входной двери. Села у печки и стала ждать, когда все проснутся.

Долго думала, что бы ещё ему с собой положить, но голова после бессонной ночи как чугунная.

Первым проснулся Митька, протирая глаза кулаками, вышел на кухню и, увидев мать, спросил:

– Отец ушёл?

– Спит ещё.

Но она ошиблась. Скрипнула дверь, отец подошёл к умывальнику и долго полоскал лицо, разгоняя сон.

Попили чаю и стали одеваться. Митька хотел пойти в фуражке, но мать сказала:

– Не лето, хватит форсить.

Пришлось надеть зимнюю шапку. Одно успокаивало, что и отец в шапке.

Шарф брать отец не хотел, но мать настояла, сказав:

– Надень, надень, а то горло простудишь. Это не в цеху, на улице целый день.

Он мог и отмахнуться, но сегодня спорить не стал и послушно обмотал шею шарфом.

Митьке сначала показалось, что народ собрался и идёт на ноябрьскую демонстрацию. Только винтовки за плечами и телогрейки вместо пальто, говорили о другом.

Шёл рядом с отцом, заглядывая за спину, рассматривая винтовку, «мосинку» и СВТ узнал бы сразу. А эта, не похожая ни на ту ни на другую, вызывала жгучий интерес. Можно спросить у отца, но за чрезмерное любопытство можно и по затылку схлопотать.

Отец, то и дело поправляя ремень винтовки, смотрел вперёд. Митька шёл и молчал, хотелось, чтобы отец посмотрел на него, погладил по голове и сказал что-нибудь весёлое. Но тот шагал строем, словно забыл о его существовании.

Мать шла следом за сыном. Ей хотелось подержать мужа за руку, погладить его по спине, но что-то мешало ей. Только изредка смахивала слёзы и, приопуская голову, смотрела на истёртую шапку сына, продолжая идти.

Митька оглянулся и увидел Людку. Та шла со своим парнем и не улыбалась. Митька дёрнул мать за рукав и показал пальцем. Мать оглянулась и, дотронувшись до плеча мужа, кивнула в сторону Людки. Отец посмотрел на дочь, на жену, а Митьке строго сказал:

– Не на гулянку же провожает, на войну.

И Митька после этих слов понял свою неправоту по отношению к сестре, хотел бежать к ней, но мать, взяв его за руку, крепко держала. Он ещё, оглядываясь, сделал несколько шагов и забыл про Людку.

Навстречу чуть ли не бегом спешил их участковый. Вдруг остановился, вытянулся и, приложив пальцы к виску, улыбнулся. Ополченцы, проходя мимо, в ответ улыбались, а отец помахал приветственно рукой. Участковый, пропустив колонну, щёлкнул каблуками, повернулся и заспешил по своим делам.

Дошли быстро. Рогожинский посёлок, считай, рядом. Остановились. Лицо отца разгладилось, обнял мать, погладил по голове Митьку и, отстранившись, сказал, махнув рукой:

– Ступайте, нечего вам тут делать.

Митьке хотелось ещё побыть, погулять между ополченцами и, если дадут, подержать винтовку и прицелиться.

Но мать, взяв его за руку, дёрнула и повела за собой.

Людка была дома, глаза красные, лицо поникшее. Мать ничего не сказала, а Митька хитро улыбнулся. В другой бы раз сестра взъелась на него, но сейчас промолчала. Ушла за занавеску и затихла.

Ночью со стороны Косой горы загрохотало. Митька подскочил и, отодвинув одеяло, висевшее для светомаскировки, прильнул к окну.

Опрокинув в темноте табуретку, вошла мать. Оттащив от окна Митьку, хотела сказать: «Спать ложись», – но подумала: «Какой сейчас сон…» А вслух сказала:

– Ложись.

Митька послушно лёг и даже закрыл глаза, но не спалось. Осторожно, чтобы не наткнуться на табуретки, Людка тоже вошла в комнату и, разглядев мать в проёме окна, спросила:

– Что так грохочет?

– Не знаю. На Косой горе бабахает. – Помолчала и добавила: – На Рогожке тихо.

И сказанное дочери порадовало её. Значит, муж отдыхает или бодрствует, но живой.

Это понимание, что всего того, чего боялась все эти дни, ещё не случилось, успокоило её. С Косой горы грохотало долго, в обед всё затихло.

Спокойствие длилось недолго: ведь от Косой горы до Рогожки совсем близко.

Но пока сердце, успокоенное тишиной, не заболело от ожидания плохих вестей, поставила на примус кастрюлю, села рядом и стала ждать, когда щи согреются. Долго ждать не пришлось, подумала и потихоньку разбудила Митьку. Ему не хотелось вставать, тем более в школу не надо. Но она тихо, чтоб не растормошить Людку, шепнула ему:

– Я щец согрела. Иди отнеси отцу.

Уговаривать Митьку не надо. Он уже представил, что пока отец будет есть, даст ему подержать винтовку, а может, и пострелять из неё в немцев. Поэтому подскочил и быстро оделся и, нетерпеливо переступая с ноги на ногу у двери, весь истомился, ожидая, пока мать наполнит бидон и отдаст ему.

Но она, словно нарочно, не торопилась. Пока наливала, пока резала хлеб, пока заворачивала в газету, кажется, что прошёл час. Митька уже думал, что эти сборы никогда не кончатся.

Взяв бидон и свёрток, уже собрался уходить, но мать, удержав его за рукав, сказала:

– Под ноги смотри. Не разлей.

И правда, на улице нога соскользнула с мокрого после дождя булыжника и он чуть не растянулся. Поэтому всю оставшуюся дорогу шёл медленно, надеясь, что отец его похвалит за принесённый обед.

Поднявшийся ветер хлопал ставнями покинутых после эвакуации осиротевших домов. Уже стало светать, и вороны Всесвятского кладбища раскаркались на всю округу. Напрямки путь короче. Но идти между могильных крестов под карканье ворон хоть и при тусклом свете, а страшновато, поэтому вдоль кирпичной кладбищенской ограды стал обходить. Над кладбищем возвышалась колокольня. Вспомнились слова отца:

– Всесвятская колокольня на метр выше, чем колокольня Ивана Великого в Кремле.

Тогда этой новостью Митька с гордостью поспешил поделиться с Мишкой. Но тот это знал и не удивился.

Только сейчас Митька заметил, что идёт дождь и всё, в чём он был, пропиталось влагой. Встал и стал ладонью стряхивать с пальто не успевшие впитаться капли дождя.

Вдруг рядом с ним остановилась старушка с холщовой сумкой и сказала, заглядывая ему в лицо:

– Стоишь, касатик?

Митька дёрнул плечом, удивлённо посмотрел на старушку. Она, показывая пальцем на Митькин бидон и свёрток, вымолвила:

– Отцу небось обед несёшь?

Митька кивнул, не отвечая, а она, подняв вверх сумку, сказала с улыбкой:

– А я внучку блинчиков напекла. Пусть домашнему порадуется.

Голос у неё был такой, словно внук где-нибудь отдыхает и прохлаждается, а не сидит в окопе в ожидании немцев.

Дождь не кончился, а грохот с Косой горы прекратился.

И она сказала ему, кивая на посёлок:

– Пошли, чего зря мокнуть.

Вздохнула и пошла. Митька поспешил за ней. Обогнал, и она крикнула ему вслед:

– Прибежишь, спроси Петра Венёва, пусть выйдет, скажи, что бабушка пришла.

Отца нашёл быстро, но не сразу узнал. Перед ним стоял старик в полупальто, весь перепачканный глиной и грязью. Только голос вернул Митьку в привычное состояние:

– Что, отца родного не признал?

И Митька, совсем не думая, что может испачкаться, бросился и прижался к нему. Отольнул и, поднимая бидон вверх к лицу отца, сказал радостно:

– Вот, поесть принёс.

Лицо отца растянулось в улыбке, и, взяв бидон, сказал с гордостью, так чтобы другие услышали и порадовались вместе с ним, что сын не побоялся и принёс ему поесть:

– Молодец!

Митька зарделся, радуясь заслуженной похвале. Потом вспомнил, спохватился и сказал:

– Старушка Петру Венёву, внуку, поесть принесла.

Отец оглянулся и крикнул:

– Венёв, встречай, бабуля пришла.

К ним подбежал молодой парень, тоже весь перепачканный, и спросил:

– Где?

– Вон идёт, – Митька махнул в сторону, откуда пришёл сам.

Парень помчался к бабушке, а Митька долго смотрел ему вслед.

– Что, знакомый? – поинтересовался отец.

Митька не хотел, но с языка сорвалось:

– Людкин…

Прикусил язык, но отец сказал, глядя в глаза сыну:

– Хороший парень, боевой. Не зря Людка такого выбрала.

Парень, постояв с бабушкой, быстро вернулся и, пробегая мимо Митьки и отца, на секунду остановился и спросил:

– Блинчиков не желаете?

Отец на секунду задумался и, махнув рукой, радостно воскликнул:

– Давай!

Руки и отца, и у парня были грязные, в луже ополоснули, о траву вытерли – и хватит, ругать за такое не будут, не за столом. Поели блинов, потом супа.

Митька сразу узнал парня. Это он был с Людкой.

Начатый бидон пошёл по рукам и мгновенно опустел и вернулся. Отец доел, облизал ложку и, махнув ею в направлении города, произнёс, улыбаясь:

– Матери спасибо скажи. И скажи, всё у нас нормально. Нормально.

Митька хотел ещё побыть, походить по окопам, посмотреть в сторону немцев. Но отец строго произнёс:

– Всё, домой.

Митька встал, и парень, взяв винтовку, поднимаясь следом за ним, сказал:

– Сестре привет передай.

Отец поддержал:

– Передай, передай.

С этим Митька, уходя, несколько раз оглянувшись, поспешил домой.

Мать, сидя за столом, увидев входящего Митьку, подскочила и засыпала вопросами.

Он повторил слова отца. Она успокоилась, села, но ладонь скользила по столешнице влево и вправо, словно разглаживала что-то.

Митька, заглянув за занавеску, тихо сказал:

– Тебе привет.

Сестра села и полусонно спросила:

– От кого?

Митька, хотел поёрничать, но передумал и серьёзно сказал:

– От друга.

Людка подалась вперёд и уже открыла рот, чтобы обрушиться на брата с вопросами, но Митька, приложив палец к губам, выскочил за занавеску.

Он собрался доспать, тем более глаза слипались. Но Людка, выскочив из-за занавески, потащила во двор. Рассказывать особо было нечего, только про блины, про привет, про воду в окопе.

Людка осталась стоять, а Митька, сбросив дома наконец-то влажное пальто, упал на диван и забылся.

Мать долго щупала промокшее Митькино пальто и качала головой. Повесив на спинку стула, прислонила к тёплой печке.

Митька проснулся от грохота и выскочил на кухню. Мать с испуганным лицом стояла с мокрыми глазами, а Митьке негромко сказала:

– С Косой опять грохочет.

Села на табурет и сникла. Митька прижался к ней и стал гладить по спине.

Потом всё стихло. Мать словно опомнилась и вымолвила:

– Чтой-то я, вас кормить надо.

И слова, сказанные себе, вырвали из оцепенения, заставили подняться. И мысли были не о том, что что-то происходит на Косой, а о том, что надо готовить обед и кормить детей.

И грохот, доносившийся с окраин, казалось, стал обыденным, как дождь, снег или гроза. Но всё это не так сильно волновало её. Ни газеты, которых она почти не читала, ни чёрная тарелка репродуктора, сообщавшая то или иное событие войны, не трогали её сердце, а простые, политые слезами рассказы беженцев, наполнивших город, заставляли содрогаться и с ужасом думать: «Неужели и с нами так будет?»

И боялась она не за себя, а за Людку с Митькой и за мужа.

Конца её мучениям, как и войне, не было видно. Но больше всего её взволновала фраза одной из беженок:

– Немец всё наступает. И удержу нет.

И она стала страшиться той неотвратимости, с которой на неё и на всех надвигалась всеобщая беда.

Весть об эвакуации не укладывалась в сознании, она, как гром среди ясного неба, заставила первого секретаря обкома Жаворонкова вздрогнуть. Но возразить и мысли не было, он должен выполнить приказ. Одно понимал, что тяжело, ох как тяжело будет оторвать людей от насиженных мест и везти их через полстраны.

Были бы холостяки, и голову не пришлось бы ломать, а то все семьями, все с детьми. Это не просто сел и поехал, а в другой город, где неизвестно где и как жить.

Ещё до сдачи Орла был почти месяц, но 8 сентября в Туле было получено распоряжение об эвакуации оружейных заводов.

Подавляющее большинство рабочих было переведено на казарменное положение, и в течение нескольких суток они не выходили с завода. В результате самоотверженной работы эвакуация прошла быстро и организованно. 27 октября она была закончена.

Жаворонков долго читал распоряжение, пока, наконец, не понял, что заводы придётся отправить в эвакуацию.

Надо дать распоряжение и проверить, как оно будет выполнено.

Ручка дрожала в руке. Он представил, как тысячи людей будут ломать то, что недавно строили, и что они будут при этом чувствовать. Ничего, кроме боли и разочарования. И он, проводивший митинги на открытии новых цехов, радуясь вместе с людьми, строившими эти цеха, теперь, как после свадьбы, должен идти на похороны. Как неприятно и им, и ему, но людям надо сказать, что это не их вина и не его, а так сложились обстоятельства. И он, и они бессильны что-либо изменить. Идёт война, армии нужны патроны и винтовки. А если немцы разбомбят заводы, как они смогут помочь фронту?

Люди, для которых завод – всё в жизни, что чувствовали, когда вытаскивали прикипевшие к фундаментам станки на улицу… Белая цементная пыль висела в воздухе и оседала на те места, где недавно стояли станки и кипела работа. Идя по заводу, Жаворонков узнавал и не узнавал его. Через пролом в стене вошёл в один из цехов. Тихо, пусто, фундаменты для станков сиротливо серели обнажённым бетоном.

– Вот, Петрович, дожил, – сказал рабочий в засаленной спецовке. – Своими руками сердце у Тулы вырываю. Вот этими. – Он протянул две заскорузлые ладони, словно он, Жаворонков, был в этом виноват.

Жаворонков отвёл глаза. Хотелось сказать: «А разве мне не больно, разве я не переживаю это вместе с тобой и такими же, как ты? Разве я хоть одну минуточку за последний месяц жил спокойно? Разве моё сердце, как и твоё, не плачет и не рвётся на части?»

Хотел сказать, но промолчал и согнулся, словно на плечи легла неимоверная тяжесть, которая вот-вот раздавит его.

Как не хотел, а надо ехать на заводы, надо смотреть людям в потухшие глаза, надо выслушивать их нарекания. И главное – не сорваться, не повышать голос, а, как это ни было бы больно, терпеть.

Цех был наполнен пылью и непривычной даже ему, редкому здесь гостю, тишиной.

И рабочий, вдруг оторвавшись от станка, встал, выпрямился и, повернувшись к Жаворонкову, сказал:

– Как ленточки перерезать и цеха открывать, все мы мастера, а как город оборонять…

Тут рабочий отвернулся, махнул рукой, склонился над станком и стал откручивать гайки.

Директор завода, двинувшись было вперёд, хотел накричать и сказать: «Как ты с первым секретарём обкома разговариваешь».

Но тот удержал его, понимая, что если все рабочие поднимутся, то ему нечего будет сказать им. И он поспешил к выходу из цеха, сознавая, что люди всё сделают без его присутствия. Директор шёл рядом, опустив голову, словно в сказанных словах его вина, его недосмотр. И чтобы как-то сгладить в глазах Жаворонкова то, как он считал, недоразумение, сказал тихо:

– Народ нервничает.

Жаворонков остановился, потёр пальцами лоб, словно не осознавая произошедшего, и, наклонившись к директору, произнёс:

– Нервничают не нервничают, а делать надо. Надо.

Помолчал, словно собираясь с мыслями, и повторил:

– Надо.

Опять махнул рукой и, резко дёрнув дверь, вышел из цеха. Директор, проводив гостя, подумал, что его суетливые нервные движения по цеху не ускорят работу, и пошёл к себе.

В кабинете сел за стол и, не зная, что делать, стал смотреть в окно. За стеной прошли тяжелогружёные платформы, и казалось, и здание, и кабинет вместе с ним качнулись и вздрогнули. Зазвонил телефон. Долго не решался поднять трубку, думая, что сейчас какой-нибудь обкомовец будет выговаривать за произошедшее в цеху. Поднял, приложил к уху. Треск и щелчки посыпались оттуда, а потом сдавленный голос сказал:

– Вот и Тула тронулась в дорогу.

Он наконец узнал голос второго секретаря и сказал, словно ожидая сочувствия:

– Всем несладко.

Но того не интересовали сантименты, ему было важно знать, как идут дела. Он так и спросил:

– Как дела по эвакуации?

В другой бы раз директор всё рассказал обстоятельно, по цехам, по людям, а сейчас только произнёс:

– Работаем.

– Успеете?

– Должны.

– Постарайтесь.

Отвечать не хотелось. В телефоне послышались гудки, он положил трубку и стал смотреть в окно.

Прибежал начальник цеха и с порога сказал:

– Степан всех агитирует в рабочий полк.

Хотелось встать и бежать в цех, но понимал, что людям надо хоть немного успокоиться, а потом только сказать то, что и должен сказать. А сказать надо, что без оружия немца не разобьем. И ещё надо сказать, что Красной армии нужны пулемёты, винтовки и патроны. А кто, как не оружейники, должен это дать?

Приложив ладони ко лбу, опустив голову вниз, стал смотреть на стол, а потом, словно выдавив из себя, сказал:

– Иди, я скоро приду.

И, оторвав одну ладонь ото лба, махнул, как отмахивался от чего-то надоевшего. Начальник цеха вышел, сознавая, что надо человеку побыть одному. Нельзя всё время быть в напряжении, и вторые бессонные сутки давали о себе знать. Голова раскалывалась. Даже чай, а скорее чифирь, не давал бодрости. Не заметил, как голова склонилась на стол и он заснул. Но даже во сне тревоги не оставили его, и пальцы, лежащие на столе, вздрагивали, и слова сами собой вырывались наружу:

– Успеем, должны успеть.

Открыл глаза, когда стемнело, и, испугавшись, что в цехах что-нибудь не доделают, а спросят с него, вскочил и, забыв про пальто и шапку, побежал в цех. Начальник цеха поспешил навстречу и по-военному доложил:

– Всё идёт по графику. Даже опережаем.

Слова успокоили, и, махнув рукой, пошёл к себе, понимая, что люди всё сделают без него. И от какого-нибудь бригадира, который, подумав, скажет, как лучше сделать, зависит больше, чем от их бестолковой суеты, которая не помогала работе, а только раздражала и без того раздражённых людей.

Утром к Митьке прибежал Мишка и с порога, едва отдышавшись, выпалил:

– Нас эвакуируют!

– Куда?

– Не знаю.

– Во дела, – удивился и расстроился Митька.

Эвакуация его не страшила, а пугало то, что он останется без Мишки, а что делать одному, не знал, поэтому сильно огорчился.

А Мишка, постояв на пороге, невесело произнёс:

– Завтра утром подводу дадут, заходи.

Повернулся и ушёл.

Митька готов был расплакаться, но, прижавшись к матери, шмыгая носом, поднял голову и спросил с надеждой, что они с Мишкой окажутся в одном эшелоне:

– А мы тоже уедем?

Мать, погладив его по голове, посмотрела в окно и вымолвила, как выдавила из себя:

– Откуда ж я знаю. Отец придёт, скажет.

После всех треволнений Митька пошёл, лёг на диван и заснул.

Разбудил громкий голос отца:

– И не думай. Я в рабочий полк записался. Здесь останусь. А ты, если хочешь, бери детей и уезжай. Уезжай.

Матери хоть и было страшно, но не хотелось срываться с места, покидать родной дом, в котором каждая досочка, каждый гвоздик согревали больше, чем сказочные богатства.

Уедешь и к чему вернёшься – всё поломают, всё покорёжат. И она стала отгонять напугавшую её мысль. Но не меньше пугало, что, если немцы войдут в Тулу, как жить.

Митька, протирая кулаками ещё сонные глаза, вошёл на кухню и выпалил:

– Мишка уезжает!

Отец, стукнув ложкой по столу, гаркнул:

– Знаю.

Положил ложку рядом с тарелкой и, опустив глаза, раздражённо произнёс:

– Скатертью дорога.

Тяжело поднявшись, пошёл в комнату. Кровать скрипнула и затихла.

Митька стоял как побитый, мать прижала его к себе и тихо шепнула на ухо:

– Ничего, ничего. Из-за эвакуации отец нервничает. Не приставай к нему. А то он сам не свой.

Утром Митька подскочил, глотнув чая, собрался уходить. Мать, возившаяся у плиты, спросила не оборачиваясь:

– Куда ты в такую рань?

– Мишку провожать.

– Ну, ступай.

Митька выскочил за дверь. А мать села на стул и стала думать, что, может, и им придётся ехать вместе со всеми. Эти мысли вызвали слёзы. Она долго не могла успокоиться и про себя ругала мужа: «Пришёл бы, успокоил. Всё завод, всё завод. Как будто семьи у него нет».

Лошадь, понурив голову, безучастно смотрела на происходящее. Подвода стояла посреди Мишкиного двора. На ней лежали узлы с постельным бельём, матрасами и подушками; мешки, швейная машина и Мишкин велосипед громоздились сверху обитого железными полосами синего бабушкиного сундука. Остальное, что не получалось взять с собой, Мишкина мать, повздыхав, раздала соседям на хранение. Поплакала и пошла рядом с телегой. Мишка, шагая рядом с ней, оглянувшись, быстро сказал:

– Я напишу.

Митька, как в воду опущенный, остался стоять. Домой вернулся в слезах. Мать, желая посочувствовать ему, спросила:

– Что случилось?

– Мишка уехал!

– Ну не навсегда же.

– А как же школа?

– И там тоже должна быть школа.

И всё равно Митька, расстроенный, лёг на диван и стал смотреть в потолок. Что делать и с кем дружить из класса, он не знал.

Отец встал, умылся, сел, ударил кулаком по столу и сказал:

– Всё до последней гайки грузят. Пораженцы.

Мать молчала, думая, что, если скажет хоть полслова, отец взорвётся.

Но ему надо было выговориться, вылить накипевшее в нём. И он, сидя за столом, размахивая пальцем над головой, выплеснул стоявшей жене:

– Всё увозят, всё увозят, хоть не живи…

Хотел ещё что-то сказать, но только махнул рукой. Понимая, что, сколько бы он ни говорил, не выскажет и половины той боли, что у него на сердце. Нельзя объяснить, пусть даже и близкому человеку, что ломать и корёжить всё, что с такой любовью и гордостью создавал, не хватит никаких душевных сил. А приходить домой с опустошённым сердцем и слышать слова утешения жены, которые не утешали, а только доставляли боль, не хотелось. Поэтому быстро встал, на ходу надел пиджак и, махнув ладонью в сторону выхода, сказал:

– Я на завод.

– А поесть? – заикнулась мать.

– Там покормят.

– Вернёшься когда?

– Не знаю.

Отец ушёл, жена стояла и беззвучно плакала. Ей было жаль его. До войны после работы он приходил домой радостный и с гордостью рассказывал ей, какой новый станок установили и как тот здорово работает.

Она ничего не понимала, что станок делает и зачем нужен, но радовалась вместе с ним.

Теперь этого нет, война переломала всё. С каждым днём на сердце было всё тревожней. И она поймала себя на мысли, что боится не за себя, а за Митьку, Людку и мужа. И этот страх терзал с каждым днём всё сильней.

Оставшись одна, потихоньку плакала, но легче не становилось. Всё валилось из рук, и каждое движение доставляло боль. Она не понимала, что болит: сердце, на которое она постоянно жаловалась, или душа. За Людку, уехавшую с классом убирать овощи и жившую где-то там, почему-то не волновалась, словно та была хорошо устроена и живёт беззаботно. Одно чуть-чуть волновало, что от дочери не было вестей.

Неожиданно утром Людка вернулась злая, села за стол и раздражённо выпалила:

– С поля возвращаемся, а в столовой в общежитии пусто. Есть нечего. Хоть шаром покати. Хорошо, военные подвезли до Тулы, а то бы пришлось топать и топать. Одно слово – сволочи, бросили нас, как глупых котят.

Дочь ещё долго возмущалась бы, но мать подошла сзади, погладила сначала по спине, потом по голове. Это успокоило дочь. Ничего не сказав, ушла за занавеску. Мать заглянула туда. Людка, свернувшись калачиком, спала.

Осторожно, чтобы не разбудить детей, села на стул и стала смотреть в окно. Подумала, что надо готовить обед, тихо поднялась, почистила картошку, затопила печь, поставила кастрюлю на загнетку и стала ждать, когда печь разгорится и дрова, потрескивая, подскажут, что огонь занялся. И ещё надо сбегать в погреб и принести квашеной капусты, сдобрить её свеженарезанным лучком и полить подсолнечным маслом.

А когда вернётся сам, сесть за стол и только тогда порадоваться, что все собрались вместе.

А война рано или поздно кончится. Может, после войны они заживут. Надежда о будущей хорошей жизни согревала душу.

Печь загудела, и она поставила картошку на огонь. Закипело быстро, крышка заблюмкала. Осторожно слила воду, поставила на край плиты. Села на табуретку и никак не могла решить, то ли сейчас покормить детей, то ли дождаться самого́ и тогда поужинать всем вместе. Решила, что муж не скоро вернётся, а поэтому тихо позвала:

– Людк, а Людк…

– Что? – послышался недовольный голос дочери.

– Ужинать вставай.

– Щас, – донеслось из-за занавески.

Спорить с дочерью не стала, а пошла будить Митьку. Того тоже сон разобрал. Но мать села и, ласково погладив его по голове, сказала:

– Вставай, вставай, а то отец придёт сам не свой. С этой эвакуацией весь на нервах.

Напоминание об отце заставило подскочить Митьку.

Поели молча, Митька и Людка пошли спать. Мужа всё не было. Одно успокаивало: на заводе покормят. Хотя при этом пожалела, что от столовской еды сыт не будешь, но и голодным не останешься. Эти мысли успокоили её, и она, поставив кастрюлю на стул, накрыла фуфайкой, подумав, что, если сам вернётся, картошка будет ещё тёплой.

А вдруг придёт, сядет за стол, стукнет ладонью по столу и скажет:

– Всё, баста, эвакуируемся.

А у неё ещё ничего не собрано, не приготовлено. А укладывать вещи впопыхах – с ума можно сойти. Что взять, что оставить, и на кого дом оставишь… От таких мыслей голова пошла кругом. Села за стол и, подперев голову рукой, заплакала. Вытирала слёзы кулаком, тёрла лоб, но легче не становилось. Скорей бы пришёл и сказал:

– Собирайся.

Но главное, что её страшило, что придётся оставить дом. Дом, с которым ни на минуточку не расставалась, осиротеет без них. А ещё больше пугало, что могут вернуться к головешкам. Мало ли сейчас озлобленных людей, им что человека убить, что дом поджечь, всё едино, как чихнуть. Такие люди встречались в волне беженцев и окруженцев, прихлынувшей от границы до их города.

А может и немецкая бомба упасть и разнесёт дом по брёвнышку. Как потом возвращаться на пустое место?

Матери даже казалось, что пусть муж с детьми уедет в эвакуацию, а она останется дома и будет потихоньку жить и их дожидаться.

А когда, даст бог, всё закончится и они вернутся, то-то будет радости и веселья! Эти мысли успокоили её изболевшее сердце. И она даже порадовалась такому своему замыслу, но боялась: придёт, стукнет ладонью по столу и скажет:

– Все едем. Все.

И никакие уговоры и слёзы не переломят его решения. И она стала поругивать мужа, что он такой бесчувственный, лишний раз слова доброго не скажет. Как решил, так и сделает. А её доводы и слушать не станет, как будто она дитя малое, а не его жена.

Ведь именно в этих стенах прошла вся их жизнь.

На душе было тревожно, оттого что где-то в Орле что-то происходит, а он ни сном ни духом. Посмотрел на телефон, поднял трубку и сказал:

– Свяжите с Орлом, с Бойцовым.

На другом конце провода сняли трубку, и он громко сказал, словно боялся, что его не услышат:

– Орёл? Как дела, Василий Иванович? Тула беспокоит. Жаворонков на проводе.

В трубке послышалось хрипение, и сдавленный голос произнёс:

– Фашисты уже в Кромах.

– Как в Кромах?

– Так.

В трубке что-то заворчало, и разговор прервался. Звонить второй раз не стал. И так всё ясно. Сейчас не до него.

Орёл оборонять никто не собирался. Всё надеялись, что придёт Красная армия и оборонит. Но пришли немцы, а все, кто должен и кто мог хоть что-то сделать для обороны города, ничего не сделали, а в последний момент все облечённые властью подхватились и помчались в сторону Мценска. И ни с кого за это попустительство не спросили.

А что может он, в Туле армейских частей почти что нет, а верней, их совсем нет. День тянулся томительно, в душе клокотало. И от незнания того, что где-то происходят события и когда и как они коснутся Тулы, было не по себе.

Поднял трубку и с ожиданием плохих новостей сказал:

– Соедините с Орлом, с Бойцовым.

Телефонистка помолчала, а потом произнесла:

– Связи с Орлом нет! Уже несколько часов нет.

«Как нет?» – хотел переспросить он, а потом подумал, что, наверное, немецкие диверсанты нарушили связь. Поэтому сказал телефонистке:

– Как будет связь, соединяйте. Немедленно! Немедленно!

Но с Орлом так и не соединили. И события, происходящие где-то далеко, рвали его сердце и не давали успокоиться.

Поздно ночью из Мценска позвонил начальник Орловского НКВД и сказал:

– Немцы в Орле!

– Как в Орле? – не поверил своим ушам Жаворонков.

– Танки ворвались неожиданно.

Больше говорить не о чём. Фронт прорван.

От Орла до Тулы километров 180. Если немцев не задержать, то они проскочат это расстояние дней за шесть. Жаворонкову стало страшно. Надо что-то делать. Но что? Если так дела пойдут, то скоро немцы будут в Туле.

Подперев голову кулаком, смотрел на стол. Хотелось не плакать от бессилия, а выть.

Встал, походил по кабинету, сел за стол, опять встал. Понимал: надо что-то делать. Позвал помощника и, глядя на стол, сказал:

– Собери всех. Срочно!

Помощник хотел напомнить, что уже поздно, посмотрел на него и быстро вышел.

Народ собирался долго, с заспанными глазами. Рассаживались и ждали, что он скажет. Жаворонков посмотрел на них, почесал лоб и произнёс:

– В Орле немцы.

Тишина стала звенящей, словно все боялись даже дышать.

Все молчали. Посмотрел на поникших и, на секунду задумавшись, потом словно очнувшись, сказал:

– Жду всех в семь.

До семи осталось четыре часа. Все вздохнули и разошлись.

День пролетал за днём, какие-то дела, какие-то бумаги. И не получалось или не удавалось из всего этого вороха дел выделить главное, что он должен сделать, непременно сделать.

А главным стала эвакуация заводов, и ему стало казаться, что он делает всё правильно. И верхнее начальство не пожурит его, не поставит на вид, а промолчит, словно он не сделал ничего особенного, а только то, что должен сделать.

А новости с каждым днём становились всё тревожней. За последние недели он ни разу не улыбнулся. Да и радоваться нечему.

16 октября состоялось собрание городского партийного актива.

«Над Тулой, – говорилось в обращении актива к коммунистам и трудящимся города, – нависла непосредственная угроза нападения. Злобный и коварный враг замышляет захватить город, разрушить наши заводы, наши дома, отнять всё то, что завоёвано нами, залить улицы города кровью невинных жертв, обратить в рабство тысячи людей. Не бывать этому! Тула, красная кузница, город славных оружейников, город металлистов, не будет в грязных лапах немецко-фашистских бандитов».

Все, воодушевлённые этими словами, клялись так, словно сейчас возьмут винтовки и пойдут защищать Тулу. Но собрание кончилось, и все разошлись по своим кабинетам, где, сидя на стуле и поглядывая в окно, вздрагивали от грохота взрыва, от трескотни зениток и воя самолётов за окном.

Весь октябрь они жили в тревоге: вдруг немцы возьмут город, и что будет с ними, и только одна мысль сверлила голову: «Надо бежать. В Серпухов, в Венёв, а всё равно куда, лишь бы из Тулы, которую немцы возьмут, обязательно возьмут».

Ночью становилось ещё тревожней. И страшные сны, что их вешают или расстреливают немцы, заставляли просыпаться в холодном поту. Все ходили понурые, курили молча, хотелось спросить:

«Возьмут Тулу немцы или нет?»

Но спрашивать боялись, а то объявят пораженцем и все будут коситься и указывать в спину пальцем. А дойдёт до первого, и что тогда будет? Вызовет к себе, черней тучи, и, стуча пальцем по столу, будет не кричать, а говорить так, что лучше бы кричал, раздражённым голосом повторять:

– Боитесь, что Тулу сдадут. А надо верить, что выстоим, иначе и правда не победим.

После таких слов выходишь из кабинета как оплёванный, словно ты один так думаешь, а остальные жизнь на защиту Тулы готовы положить.

Встреча с командующим пятидесятой армией не принесла ничего хорошего. Собственно, он и не ждал, надеясь непонятно на что, всё-таки поехал.

Оборонять Тулу генерал Ермаков обещал, даже приказ подписал, где одних номеров дивизий тьма, но вся эта масса, все эти бойцы и командиры до Тулы ещё не добрались, и даже если они доберутся, то в каком состоянии будут: от многих обещанных дивизий остались только номера, ни людей, ни орудий.

Отступая из-под Брянска, пятидесятая армия потеряла всё или почти всё. Вот и сидит ломает голову командующий. Ему бы линию обороны удержать – и то особенно нечем.

Вот и говорит Жаворонкову вроде всё по делу, но слова – не пушки, не танки, не миномёты, а что есть в действительности, никто не знает: ни командующий армией, ни его штаб.

Вот и выходит: Тулу оборонять некем и нечем – ни танков, ни орудий, ни людей.

Выйдя на улицу и садясь в машину, оглянувшись на садовый домик, служивший штабом, раздражённо сказал вслух самому себе:

– Бардак.

С этим горьким чувством и покинул Жаворонков штаб армии. По дороге домой думал, что же у него есть.

Охранный полк НКВД, полк рабочих, батальон городской милиции и полк ПВО. Если разобраться – негусто. Пушек маловато: у энкавэдэшников – семь, у милиции и рабочего полка – ноль, у ПВО – с десяток.

Одна надежда, что противотанковые рвы задержат немецкие танки, а там, глядишь, что-нибудь и наладится. Может, и вправду из окружения подойдут бойцы с пушками и танками. Надежда теплилась, но червячок сомнения никуда не делся.

При въезде в город патруль, держа винтовки наизготове, остановил. Вышел, его узнали, но всё равно потребовали пропуск. Устал, но возражать не стал. Правильно – проверять всех. Всех.

До дома не доехал, завернул в обком, там и остался. Пустые тёмные коридоры откликнулись гулом на его шаги. Вошёл в кабинет, проверил затемнение и зажёг свет. Резануло по глазам. Сел и стал перечитывать бумаги. Но бумаги бумагами, а мысли мыслями. А они ох какие горькие. Откинулся на спинку кресла и не заметил, как заснул.

Разбудил помощник, тихо спросил:

– Чаю хотите?

Только сейчас почувствовал, что сосало под ложечкой. Тихонько похлопал ладонью по столу и, взглянув на недочитанные бумаги, попросил:

– Давай. Давай чаю. И хлеба, хлеба.

Надо поспать. Забыл про чай, лёг на диван у окна и не заснул, а провалился в сон.

Вошедший помощник не стал будить второй раз, поставил подстаканник и тарелку с хлебом на стол и, выключив свет, уходя, прикрыл дверь.

Когда Жаворонков открыл глаза, долго не мог понять, что сейчас: день, утро или ночь. Полоска света, пробившаяся через светомаскировку, подсказала, что уже утро.

Вставать не хотелось. Всё-таки поднялся и сел, откинулся на спинку дивана. Заставил себя встать, подойти и сесть за стол. Протёр кулаками глаза и стал пить холодный чай, просматривая бумаги.

Долго не решался, трогал пальцами трубку и отдёргивал руку, словно боялся обжечься. Вспомнил разговор с Ермаковым, поднял трубку и, волнуясь, сказал:

– Лаврентий Павлович, это секретарь Тульского обкома партии Жаворонков.

– Слушаю, – донеслось из трубки.

– Пятидесятая армия мало оказывает помощи в обороне Тулы.

На другом конце провода молчали, и вдруг сухой голос недовольно сказал:

– У вас что, людей нет? Партхозактив у вас есть! Истребительные батальоны у вас есть! Раздайте винтовки! Посадите всех на оборонительные рубежи. У вас всё?

– Так точно, Лаврентий Павлович.

– Работайте!

– Есть!

Короткие гудки напомнили, что разговор окончен.

Ощущение тяжести и страх прошли. И он выдохнул.

Дверь распахнулась, и вошёл майор в пилотке и в потёртом обмундировании, сел напротив и спокойно, словно говорил о чём-то обыденном с равным себе, произнёс:

– Майор Кравченко, назначен начальником южного боевого участка.

Жаворонков привстал и, протягивая через стол руку для рукопожатия, спросил:

– Чаю?

Он не успел договорить, а майор, кивнув, возразил:

– Чаю бы хорошо, но некогда.

Встал и, расправляя гимнастёрку, сказал:

– Надо спешить, а то день короткий, а всё надо самому посмотреть, проверить.

Майор козырнул и вышел.

Жаворонков подумал, что слова «всё надо самому посмотреть» порадовали его, но звание «майор» не принесло радости. Могли бы кого и посолидней из пятидесятой армии прислать, а прислали майора, как отписались. Или бери боже, что нам негоже.

Через час позвонил Кравченко и недовольным голосом сказал:

– Тому, кто планировал противотанковые рвы, голову бы оторвать. Как они не додумались посреди города противотанковый ров вырыть. Под трибунал бы их за такую работу…

Жаворонков, словно оправдываясь и при этом переживая, произнёс:

– А что делать?

Голос на другом конце провода был твёрдый:

– Готовиться к обороне.

Хотел Жаворонков возразить, что он поручил это… А потом подумал, что раз он поручил, то и он отвечает. А Кравченко не унимался:

– Вместо окопов канав накопали, их бы по колено в воду загнать туда и держать, пока не поумнеют…

– Так женщины, – хотел оправдаться Жаворонков.

– Женщины делали, что им приказали, окопы – не огород. Я говорю о том, кто приказал, указал и спланировал.

Разговор прервался, и Жаворонков подумал, что майор прав.

И от этой правоты ему стало не по себе. Ведь майор возмущается не просто, чтобы повозмущаться и пошуметь и этим поднять себе цену, а потому, что люди, отвечавшие и за окопы, и за противотанковые рвы, не сделали того, что должны сделать, а отдуваться придётся ему и майору Кравченко. Эти мысли не прибавили настроения. И за последние дни ни разу ничему не порадовался.

Он был раздражён, но говорил спокойно.

– Людям надо говорить правду. И только правду. Пусть они видят, что мы делаем всё возможное для них. Тогда и не будет недовольных. Неужели они не понимают, что происходит. Всё понимают, и лучше нас. А если видят непорядок, а мы будем отмахиваться от этого отговорками, мол, время такое, война, хотим или не хотим, люди будут недовольны. Работать надо, не спать, не есть, а работать. Надо не просто слушать, а слышать людей.

Оглядев сидящих, подумал, поняли ли они, что он им сказал. Или, покивав головами в знак одобрения, завтра, как заезженные пластинки, будут повторять правильные слова, а делать всё спустя рукава. Даже война, даже враг у ворот не вывели их из оцепенения, а уж он и тем более не сможет.

Поэтому, опустив голову, посмотрел на стол, заваленный бумагами, которые надо прочитать, осмыслить и только после этого подписать, и махнул ладонью, как бы говоря: «Все свободны».

Сидевшие быстро встали и, потолкавшись у двери, торопливо ушли, словно боясь, что он поднимет голову, передумает и оставит их сидеть и решать какое-нибудь неотложное дело.

Командование тульской ПВО не один раз жаловалось в Генеральный штаб Шапошникову на самоуправство секретаря обкома Жаворонкова, приказавшего использовать зенитки против танков.

Начальник ПВО много раз высказывал, что Жаворонков нарушает уставные правила. Шапошников, однако, одобрил такое решение как единственно правильное.

Но начальник ПВО опять притащился в кабинет. Первым желанием Жаворонкова было послать матом ко всем чертям. Но посмотрел на начальника ПВО и без раздражения сказал:

– Если танки прорвутся в город, вы что, зенитки немцам сдадите?

После таких слов генерал стал белей полотна и больше этот вопрос не поднимал и никуда не жаловался.

Хотя в этот же день, в обед, две сброшенные бомбы одна за другой рванули у кремля, изранили трёх человек, сорвали и разметали, словно конфетную фольгу, кровельное железо стоявшего рядом дома.

Вроде бы теперь все козыри были на стороне начальника ПВО, но он нигде не стал поднимать этот вопрос.

27 октября по приказу председателя Тульского городского комитета обороны и начальника Тульского гарнизона 732-й полк ПВО вышел на оборонительные рубежи. В приказе по полку говорилось: «В связи с приближением реальной угрозы городу Тула со стороны наземного противника, и в особенности угрозы внезапного нападения танками, особое значение приобретает противотанковая оборона, организуемая силами и средствами полка».

Гремело и грохотало с Рогожки уже полдня, Жаворонков сидел как на иголках. Поехать бы посмотреть, но без телефона как без рук. Постоянно кто-то звонил, что-то сообщал, что-то докладывал, пытался решить какие-то вопросы, словно постановление «Об улучшении торговли продовольственными товарами» важнее, чем то, что происходило на южной окраине Тулы.

И вдруг кто-то позвонил и испуганным голосом сказал:

– Магазины грабят. Крик стоит на всю ивановскую, что немцы в городе…

Хотел спросить, но говоривший бросил трубку. Пальто надеть не успел. Водитель, стоя у крыльца, курил, поглядывая на сочившееся дождём небо.

Жаворонков запрыгнул в машину и, не посмотрев, что водителя нет, крикнул:

– Вперёд, на Коммунарку!

Водитель наконец сообразил, что его ждут и надо ехать. С сожалением бросив недокуренную папиросу и пригнувшись, словно спасаясь от надоевшего дождя, сел на своё место. Завёл машину и стал ждать команды.

Жаворонков посмотрел на него, махнув рукой, произнёс:

– На Коммунарку.

Машина, разбрызгивая лужи, могла бы ехать и быстрее, но водителю было жаль подвеску, поэтому он и не торопился.

Увидев впереди толпу, осаждавшую двери магазина, Жаворонков кивнул на них и сказал:

– Туда. Быстрей.

Машина, разбивая переполненные лужи, прибавила ход.

Жаворонков на ходу – машина ещё не остановилась – выпрыгнул и подбежал к копошащимся людям. Все замерли, держа в руках кто туфли, кто отрезы, кто платья. Встал перед ними и громко спросил:

– Вы что творите?

Толпа подалась вперёд, и чей-то раздражённый, срывающийся на крик голос сказал:

– Немец же в городе. Что ли ему всё оставить?!

– В городе советская власть, а немцев, – Жаворонков посмотрел налево и направо, – я не вижу.

Люди тоже посмотрели налево и направо, хотели бросить всё и побыстрее уйти. Но он, махнув на распахнутые двери, произнёс:

– Занесите всё в магазин. А если что-нибудь кому-нибудь нужно, платите и забирайте.

Люди послушно входили в магазин, складывали всё на прилавок, выходили и, угнувшись, спешили по домам с неясным чувством тревоги. Одно успокаивало их, что первый секретарь обкома не сбежал, а стоит перед ними и не было ни в его фигуре, ни в его глазах ни капли страха.

Из магазина вышла испуганная, вся в слезах, женщина в халате и, обращаясь к нему, сказала тихо, почти ласково:

– Спасибо.

– Вы кто?

– Продавщица.

– Как же так случилось?

– Ворвались, орут: «Немец в городе, немец!» А потом давай всё подряд хватать. Хотела остановить, а меня чуть не пришибли…

– Много пропало?

– Нет, всё вернули.

– Работайте.

Сел и уехал, продавщица долго смотрела ему вслед, вернулась в магазин, села на стул и, уронив голову на прилавок, заплакала.

Машина, впритирку пролезая в проезды в баррикадах, разгонялась по пустой улице. Всё время торопил водителя:

– Быстрей, быстрей.

Нужно посмотреть, как дела на окраинах. Но остановил патруль и не пропустил дальше.

На южной окраине грохотало. Грохот порадовал: значит, ещё стоят. И эта маленькая радость согрела его.

Примчались к обкому. Бегом поднялся к себе. В кабинете собрались все или почти все, и чей-то голос сообщил:

– Немцы прорвались на стадион «Пищевик». Один танк застрял на выезде.

– Как застрял?

– Проезд узкий, танк широкий…

– И что?

– Стоит, теперь наш трофей.

– А немцы, немцы?

– Отбили, в Рогожке окопались.

– Кравченко звонил?

– Ещё нет.

– Точно нет?

– Нет.

– Свяжите с ним.

Долго говорил с Кравченко, пытаясь по голосу понять его настроение. Ведь слова могут быть бодрыми, а правда окажется совсем другой. К этому привык и часто больше не слушал, а прислушивался.

– Танки отбили. – Майор помолчал и продолжил, ожидая, что сейчас будет крик стоять, как говорится, на всю ивановскую: – Один прорвался к стадиону. Что с ним, не знаю…

Майор ждал крика и брызганья слюной. Но Жаворонков вздохнул, как после окончания тяжёлой работы, минуту молчал, словно о чём-то раздумывая, и сказал:

– Танк людей взбудоражил, насилу угомонили. Уже народ решил: немцы прорвались и давай магазины крушить. Думал, я сам с ума сойду. Задал он нам перцу. Ладно, всё улеглось. А танк-то этот во входных воротах стадиона застрял и торчит, как говно в сортире…

Жаворонков ещё что-то говорил, словно хотел вылить накипевшее на сердце за этот день хоть какому-нибудь, хоть постороннему человеку. Но майор не слушал, у него с души отлегло.

Помощник, приоткрыв дверь и просунув голову, сказал:

– Там из рабочего полка партбилеты погибших коммунистов принесли. Что делать?

Не отрываясь от бумаг, произнёс:

– В горком, в райком… Сдать.

– Так там нет никого.

– Как нет?

– Когда паника началась, всё погрузили и отправили в Венёв.

Жаворонков, упёршись локтём в стол и приложив ладонь ко лбу, посмотрел на секретаря, тихо ругнулся, а громко сказал:

– Положи в свой сейф. Я потом со всем этим разберусь.

Секретарь исчез. Жаворонков стукнул кулаком по столу. Хотелось всех приспособленцев раздавить. Как только жареным запахло, бегом шкуры спасать. А спросишь: «Почему так вышло?» – скажут, не сознавая своей вины, трусости и паникёрства: «Архив партии надо было спасать».

И не подкопаешься к ним: правы со всех сторон. А после отступления немцев таких людей куда-нибудь назначат, и будут они кричать на каждом углу:

– Мы Тулу защищали. Мы…

Но тратить на это силы не хотелось. Встал и быстро, сбежав по лестнице, вышел на улицу.

В последний день сентября колонна военных строителей, отступавших от границы, подошла к Орлу. Их удивило, что вокруг города не было ни противотанковых рвов, ни оборонительных сооружений. Казалось, что война далеко-далеко и никогда немцы и близко не подойдут к Орлу. По-хорошему, надо оставить строителей в Орле и заняться обороной. Но приказ комфронта: не останавливаясь идти к Брянску – никто нарушить не посмел. Если бы вокруг Орла был создан оборонительный рубеж, может быть, события развивались бы по-другому. Но увы, увы.

Комфронта решил, что Брянск важнее.

В этот же день, 30 сентября, начальнику штаба Орловского округа позвонили из штаба Ерёменко:

– Немцы прорвали оборону фронта на левом крыле, направились на Орёл, на Карачев. Вам всё ясно?

– Так точно, обстановка ясна. Оборону организуем. Начальник гарнизона генерал-лейтенант Тюрин в данный момент в войсках.

В городе находились четыре противотанковых полка и гаубичный полк, имелась и пехота. На складах десять тысяч бутылок с зажигательной смесью. Ерёменко понадеялся, что Тюрин в Орле задержит танки Гудериана и он сможет выправить ситуацию. Орёл – не простой орешек, его так просто не возьмёшь.

Вечером 2 октября отряд чекистов выехал в Кромы для ликвидации немецкого десанта, но, как оказалось потом, это был не десант, а регулярные немецкие войска. В отряде чекистов – семьсот бойцов.

Приняв чекистов за регулярные войска Красной армии, немцы не пошли по тракту, а переправились на правый берег Оки. На рассвете чекисты уже окапывались по берегу реки Цон.

Атаку немцы начали утром 3 октября небольшим отрядом пехоты и лёгких танков. Чекисты встретили их дружным огнём и на протяжении нескольких часов не давали перейти Цон. В полдень немецкие танки стали обходить их со стороны деревни Гати. Чекисты отступили.

3 октября генерал Тюрин находился в штабе, когда вбежал офицер связи и сообщил, что с запада в город ворвались вражеские танки. Начальник штаба Орловского гарнизона дозвонился до начальника штаба Брянского фронта и прокричал:

– В Орёл ворвались немецкие танки! Части гарнизона занять позиции у юго-западной окраины города не успели. Тюрин выехал на позиции и пока не вернулся. Штаб покидает город.

Быстро погрузившись на машины, командующий Орловским военным округом вместе со своим штабом помчался в Мценск. Ни он, ни его штабисты не знали, что происходит в Орле.

На юго-западной окраине Орла под командой капитана Лобачёва вступил в бой 146-й конвойный батальон. Потеряв пять танков подбитыми, немцы смяли батальон. В это время зенитчики и батальон НКВД вступили в бой, подбили пять немецких танков, но силы были неравны, и бойцов разметали.

3 октября, в 10 часов утра, в клубе собрался партхозактив города и области. Но где-то загрохотало, все настороженно посмотрели на окна, потом на сидящих в президиуме и, не ожидая команды, гремя стульями, стали выбираться на улицу. По проезжей части, утомлённые, пропитанные пылью, какой-то разрозненной толпой шли солдаты.

Раздвигая вооружённую толпу, одна за одной спешили из города машины, забитые до отказа ответственными работниками и их роднёй с вещами.

Но едва перестало грохотать с запада, как на орловский аэродром высадились десантники и сразу вступили в схватку на окраине Орла. Аэродром был под обстрелом. Горели ангары, склады. Но самолёты приземлились, доставив батальон 201-й воздушно-десантной бригады, посланный для обороны Орла. Пятьсот бойцов поспешили на помощь к бившимся на северо-западе. И 3 и 4 октября они продолжали сражаться. К 12 часам дня 4 сентября стрельба прекратилась. Немцы полностью заняли город. После боя от Орла в сторону Мценска отступили 654 десантника. Остальные погибли.

Генерал Тюрин доложил в Москву об обстановке в Орле из Мценска:

– Докладываю: противник, сосредоточив превосходящие силы (до одной мотодивизии и танкового полка), в 10 часов 3.10.41 года перешёл в решительное наступление на Орёл, обходом с запада и востока к 18 часам окружил Орёл, применил сильную бомбардировку города фугасными и зажигательными бомбами. Город горит.

3 октября вечером разведка 4-й танковой дивизии из четырёх немецких танков со стороны Кром вкатилась в Орёл. Танкисты, въезжая в город, ожидали подвоха, готовые к любым неожиданностям. Но что их больше всего удивило – это люди, спешившие по своим делам, сначала словно не замечали их. И вдруг одна женщина, подняв голову, испуганно закричала:

– Немцы!

И бегом побежала от них. Люди, всполошённые её криком, засуетились, забегали, спеша спрятаться.

Это рассмешило танкистов: открыв верхние люки, высунулись и стали смотреть по сторонам. Улицы опустели. Только в окна выглядывали любопытные и тут же прятались за занавесками.

Танкисты по рации доложили, что они в городе. Им не поверили, но, когда подошла вся дивизия, это оказалось правдой.

Танки, машины ползли по городу бесконечной вереницей. Мостовая дрожала от танков, а по улицам Орла разъезжали немецкие мотоциклисты.

Местные жители, осознавая, что одна власть кончилась, а новая ещё не наступила, бросились грабить склады, магазины и брошенные впопыхах вагоны на станции с мануфактурой и мешками с крупой, макаронами, сахаром, солью.

Немцы прекратили грабежи, показательно расстреляв нескольких мародёров. А за окнами испуганные жители, не успевшие эвакуироваться, смотрели и думали, что будет дальше. Все в страшном напряжении ждали чего-то страшного. Никто не решался выходить из дома.

За первую неделю оккупации немцы очистили город от кур и свиней. И теперь по утрам петухи, почившие в кастрюлях и на сковородках новых хозяев, не голосили. Только проезжавшие машины и мотоциклы нарушали утреннюю тишину.

Всю неделю непрерывно с утра до вечера в сторону фронта к востоку по улицам ползли крытые брезентом автомашины, измочаленные лошади натужно тянули артиллерию, мотоциклисты и велосипедисты обгоняли их. Не привыкшие к большим переходам измождённые солдаты спрашивали у молчаливых женщин, стоявших за изгородями палисадников:

– Далеко ли до Москвы?

Те в ответ покачивали головами. Только мальчишки, как воробьи, сидя на заборах, смеясь над этими вояками, кричали вслед:

– Топайте, топайте, через час будете в Москве.

Немцы, как заклинание, отвечали им:

– Москау капут, Шталин капут. Скоро этот война – конец.

Не было ни одной дороги, не занятой ими, ни одного селения, через которое они бы не прошли. Всё казалось страшным сном.

Люди смотрели на бесчисленные немецкие войска и не верили, что наступил конец. Шёпотом подбадривали себя, сообщая последнюю новость, будто под Мценском на большаке вот-вот разобьют немцев и погонят обратно. Надежда не умирала.

Нечастые автоматно-пулемётные очереди, оружейная стрельба и редкие разрывы орудийных снарядов постепенно стихли.

Если бы Орёл хоть немного постоял, если бы кровью немецких солдат пропиталась орловская земля, Туле было бы легче. Но этого не случилось. И Калуга могла бы пообороняться, но и этого не произошло. Ни в одном ни в другом городе не нашлось человека, который бы встал и сказал:

– Готовимся к обороне.

А сколько до этого напыщенных слов было сказано государственными людьми, которые в итоге ничего не сделали для обороны, но кричали на каждом углу:

– Всё для фронта! Всё для победы! Жизни не пощадим для победы над врагом.

На каждом митинге, на каждом собрании их голоса звучали громче всех. Это они призывали всех и каждого:

– Отдадим жизни для победы над врагом.

Но как только немцы подошли, высокие гражданские и военные чины, похватав пожитки и домочадцев, не думая ни о чём, только бы спастись, без оглядки бросились бежать. И никто ни тогда, ни потом – не спросил с них, почему это произошло. И кто виноват? Кто?

Если кто и виноват, то уж точно не они. Не они.

Начальник Орловского НКВД Фирсанов, когда немцы вошли в город, решил держать круговую оборону в здании управления. Из оружия у сотрудников НКВД были автоматы, наганы и ручные гранаты. Пока все осматривали оружие и прикидывали, как будут вести бой, он не отходил от телефона. Голос из Москвы бодро уверял: войска подойдут с минуты на минуту. С окраины загрохотало, потом затихло, потом опять загрохотало. С надеждой поднял трубку, связи не было. Недолго думая, приказал всем уходить в Мценск.

Все словно ждали его приказа, встали и гурьбой выскочили на улицу. Дворами и огородами пробрались к окраине, остановили полуторку и умчались в Мценск. Секретарь Орловского обкома Бойцов тоже решил, что безопаснее его персоне быть в Мценске.

Вернувшегося после освобождения Калуги первого секретаря Калужского горкома партии Суркова на митинге в честь освобождения города горожане стали обвинять в том, что он сбежал, не организовав самообороны Калуги. Он стоял, потупив глаза и опустив голову.

Жаворонков, приехавший вместе с ним, вступаясь за него, как бы оправдываясь, бодрым голосом сказал:

– А где было взять оружие?

А возмущённый горожанин продолжил:

– Для Тулы нашли, а для Калуги нет?

Жаворонков промолчал. Сурков, стоявший рядом, ещё ниже опустил голову. А чей-то женский голос язвительно сказал:

– Как с гуся вода.

А голос не унимался:

– Когда горела спичечная фабрика, в город примчался воинский начальник, чтобы разобраться в причине, но ни в горкоме, ни в горисполкоме никого не нашёл. Телефоны работали, а вас и след простыл. А на собраниях все вы готовы глотку рвать, а как до дела…

Сколько уже горьких, но правильных пилюль пришлось глотать Жаворонкову. Поморщился и проглотил и эту.

Жаворонков врал, горожане это знали и презрительно смотрели на него. Понимая, что он, покрывая своего подчинённого, защищает прежде всего себя. Как говорится, рука руку моет. Это не добавило ему популярности. Все эти назначенцы только тогда и начинают действовать, когда услышат окрик сверху. Тут уж они рубаху на себе будут рвать, чтобы исполнить приказанное. А без команды сидят и ждут, ожидая следующего окрика. А сколько почестей они получили, сидя на тёплых местах: квартиры – им, усиленное питание – им, отдых на море – им. Всё для них. Но наступил момент истины, и оказывается, они ни на что не годны, ни к чему не готовы.

Люди пошумели, повздыхали и стали расходиться, не дождавшись конца митинга и не желая слышать напыщенных и лживых речей и лозунгов «Всё для фронта, всё для победы».

Дождь, дождь… Воды вдоволь. Вода льётся сверху, вода под ногами, и нет от неё спасения. В сапогах хлюпает, бельё прилипает к телу, и холод пронзает с головы до ног. Пилотка натянута на уши. Винтовка словно сделана из чугуна, тянет к земле, как пудовая гиря. Кажется, нет больше сил терпеть это.

Останавливаешься под высокой раскидистой ёлкой, приставляешь винтовку к стволу, снимаешь с себя гимнастёрку, потом нательную рубаху, садишься, стягиваешь сапоги, сматываешь портянки. Встаёшь, снимаешь брюки, кальсоны и дрожишь от холода, так что зуб на зуб не попадает.

Быстро, что есть силы, выжимаешь каждую вещь. Потом долго встряхиваешь. Брызги летят во все стороны. Решив про себя, что этого достаточно, спешишь одеваться. Теплее не стало, одно радует, что вода не течёт по спине.

Куда ты бежишь Иван? Как случилось, что ты остался один? Где и когда ты оторвался от своих? Теперь ты, как зверь, крадучись, прячась, бредёшь по лесу на восток, не находя себе не то что приюта, а просто человеческого лица, и не знаешь, когда встретишь своих и сердце успокоится.

Давно ли ты стоял в обороне? И жизнь хоть и военная, но была худо-бедно налажена. Тогда хоть и страшно было, но среди своих людей не так неуютно, как одному.

Уже конец сентября. Чего ты боишься? Ты боишься попасть в плен. Боишься не просто так. Ты собственными глазами видел, как раненного в голову красноармейца, отставшего от понурой колонны военнопленных, немец-конвоир сначала ударил ногой в живот, а когда тот не смог подняться, выстрелил в голову. Тот вздрогнул, припал к земле и больше не поднялся. А немец пошёл не оглядываясь, как ни в чём не бывало, словно собаку или кошку убил.

Когда колонна скрылась за поворотом, ты, Иван, подошёл к лежащему на дороге. Постоял над ним. Кровяное пятно под его головой растеклось, а короткая стрижка, топорщившаяся из-под бинтов, была вся в пыли, и непонятно, какого цвета были его волосы.

Нет, в тот момент тебе не было страшно, тебе было горько, что человека убили за просто так. И ты возненавидел того фрица и всех фашистов, в сердцах которых нет ничего человеческого. И сейчас ты готов голыми руками задушить любого, одетого в их форму.

Единственное, что ты мог сделать, – это оттащить убитого с дороги и похоронить. И пока тащил, держа под мышки, время от времени закрывал глаза, чтобы не видеть окровавленную голову.

Хоронить пришлось в воронке рядом с дорогой. Оттащил, опустил и присыпал землёй. Стоял, и слезы сжимали горло, словно это ты виноват в его смерти.

Услышал звук машины, шарахнулся в кусты и залёг. Крытые машины промчались, подняв облака пыли. А ненависть ещё сильней заклокотала в сердце. Но делать нечего, надо пробираться к своим. Не одному же с немцами воевать.

Шёл где оврагами, где лесом, больше ночью, чем днём. Винтовка тянула плечо, но бросить не решался. Она придавала спокойствие и уверенность в том, что он сможет постоять за себя.

Вдруг увидел что-то серое среди белых берёз, одним махом скинул винтовку с плеча, прицелился и напрягся. Медленно, не спуская пальца с пускового крючка и не переставая целиться, пошёл вперёд.

Шинель висела на сучке берёзы. Сначала подумал, что и хозяин должен быть рядом. Но никого не было. Надел, проверил карманы. Да что в них найдёшь, кроме слежавшейся пыли. Шинель хоть и коротка, но в плечах не жмёт. Порадовался случайной находке. Идти в летнем осенью под дождями не с руки, особенно утром, когда прохлада сильно даёт о себе знать, а дожди холодят сильнее мороза. И сколько ни шевели, ни дёргай плечами, теплее не становится. В шинели сразу почувствовал себя человеком.

Но голод каждую секунду напоминал о себе, и ни о чём не мог думать, только о еде. И чтоб хоть как-то заглушить голод, пил и пил, благо лесных луж полно. Но вода не насыщала. Нашёл скукоженный белый гриб и не съел, а давясь, проглотил. На секунду стало полегче. Отдышавшись, шарил глазами по пожухлой траве в надежде найти ещё один. Но бесполезно.

Набрёл на лесной малинник, серые ягоды обрадовали, как кусок хлеба. Если б не война, давно бы всё местные общипали, а так хоть чем-то набил желудок. Но надо идти. Тишина настораживала: неужели фронт так далеко отошёл, что его не слышно?

В деревни заходил редко. А если голод и загонял, то долго смотрел, есть немцы или нет. Они не таились, ходили от одной избы к другой, как у себя дома.

Убедившись, что немцев нет, стучался в крайний дом, всегда при этом прикидывая, куда убегать, если что.

Хозяйки настороженно открывали дверь и, увидев своего, улыбались.

Ни одна из тех, к кому он постучался, не сказала слова упрёка, ни одна не отказала в еде. И каждая давала с собой варёной картошки, луковиц или чесноку, а то и яиц, если немцы не всё выпотрошили. Только один вопрос и звучал:

– Идёшь-то куда?

Иван, недолго думая, отвечал:

– К своим. Куда ж ещё?

Женщины огородами выводили его за околицу и говорили, как пройти к райцентру или как лучше обойти, потому что там, скорее всего, немцы.

Он благодарил и шёл дальше, а они, посмотрев, как он уходит, перекрестив вслед, шли домой, думая, что, может, и их мужья где-нибудь, горемычные, маются.

И, вернувшись домой, садились у окна, и слёзы, набежавшие на глаза, стекали по щекам. Они вытирали их краешком платка, но слёзы набегали вновь и вновь.

Он шёл. За месяцы войны привык во время движения, даже ночью, быть начеку. Выспаться всегда успеешь, а при обстреле надо успеть упасть на землю, вжаться в неё так, чтобы ни осколок, ни пуля не достали. Много их, героев, было, что пулям не кланялись, где они теперь…

По лесу потянуло дымом, Иван подумал, что немцы сидеть в лесу не будут, побоятся. Значит, свои. И это заставило прибавить шаг. Костёр, укрытый сверху плащ-палаткой, – мало ли, немецкий самолёт налетит, шарахнет из пулемёта, и кому-то обязательно достанется, а тут не то что врача, а и медсестры стоящей нет, – манил к себе теплом. Забелели сохнущие портянки. Слышались голоса:

– И стирать не надо, день проходил – отжимай и суши, и опять, как новые.

Один сидевший встал и, приглядываясь, пошёл навстречу Ивану. Остановился перед ним, оглядел его с головы до ног и спросил:

– Куда путь держишь?

Другой бы раз Иван за словом в карман не полез и сказал, что думает про любопытных. Но сейчас гонор показывать не с руки. Он к ним пришёл, не они к нему. Поэтому сказал спокойно, не повышая и не понижая тона, а как равный равному:

– К своим, к своим путь держу.

– Проходи. Давно идёшь?

– Почитай, от Брянска.

– Да ты почти земляк. И мы оттуда топаем. Раз такое дело, проходи. Погрейся.

Иван подошёл к костру. Пламя качнулось влево, вправо и успокоилось. А встретивший его сказал из-за плеча Ивана:

– Свой же, тоже от Брянска топает.

Эти слова прозвучали как пропуск в чужую компанию. Все подвинулись, освобождая место для Ивана. А один сказал сочувствующе:

– Садись, земляк. В ногах правды нет. Кипяток поспел, щас малинки заварим, вот и будет нам чай.

Другой, до этого молчавший, произнёс:

– Хоть согреемся.

И добавил:

– Ладно, давайте пить.

Чайник, подхваченный просохшей портянкой, пошёл по кругу. Иван натянул на колено полу шинели и, придерживая кружку пилоткой, почувствовал, что и колено, и пальцы получили порции тепла. И это маленькое, в другой бы жизни незаметное событие порадовало его. Пил медленно, наслаждаясь каждым маленьким глотком и радуясь теплу, проникающему внутрь. Ивану захотелось поговорить, и он стал рассказывать:

– Был у нас командир полка, высокий, видный и к тому ж герой.

Сидевший напротив язвительно возразил:

– Все они герои.

– Правда-правда, герой. За финскую ему героя дали, а не за просто так.

Сидевший напротив недовольно сказал:

– Ты по делу скажи, а нечего аллалы рассусоливать.

– А у нас полк был, молодёжи почти нету, все в возрасте, семейные. Он и давай рассказывать, что не надо бояться немецких танков. Все, значит, стоят, ухмыляются и про себя небось думают: «Мели, Емеля, твоя неделя». А он построил полк с двух сторон возле стрелковой ячейки[2], сам туда спрыгнул и танку командует: «Давай!» А сам на корточки присел и ждёт. Танк газанул, на окопчик наехал и давай его утюжить. То одной гусеницей пройдёт, то другой, а потом над окопчиком встал и давай крутиться. Все глаза выпучили, думали – всё, конец майору, кто-то уже лоб стал крестить и бормотать: «Спаси, Господи, его грешную душу. Спаси его, Господи…»

Иван помолчал и продолжил:

– Не поверите, у меня волосы под пилоткой зашевелились и холодный пот прошиб. Ни за что ни про что, по своей дурости сам в могилу залез. А танк вперёд проехал и остановился. Все уже вперёд шагнули майора откапывать и хоронить. Вдруг земля зашевелилась, и он, как червяк, до пояса вылез, глину со спины стряхнул, учебную гранату шваркнул аккурат на моторное отделение, потом вылез, пилотку об колено выбил, ею спереди себя отряхнул, посмотрел на нас и говорит: «Все видели, что танк мне ничего не сделал, и пока немецкий танк, уверенный, что раздавил русского, отъезжает, вы должны выскочить и кинуть ему гранату, лучше бутылку с зажигательной смесью, на моторное отделение и спокойно стоять, смотреть, как немецкий танк горит. А фашистских танкистов, когда они из танка, как тараканы, полезут, препроводить на тот свет. Всё понятно?» Все вместо ответа закивали головами, не переставая смотреть на него как на выходца с того света. А майор, оглядев всех и хитро улыбаясь, вылез окончательно и спросил: «Всё понятно или повторить?» Все зашумели, а он продолжил: «Надеюсь, в бою перед танком не спасуете. А испугаетесь и побежите – он вас из пулемёта срежет и гусеницей раздавит. А в окопе вам и сам чёрт не страшен, не то что танк».

И майор, потоптавшись возле ячейки, стал отряхивать с себя землю. Народ обступил и тоже старается, ему помогает. Он стоит улыбается. Тут комдив подлетает, и в крик: «Что происходит?!»

А майор ладонь к козырьку – и докладывает. Так и так, провожу обкатку танком. А комдив пальцем над головой размахивает и не унимается: «Что за бардак вы здесь устроили?!»

И глаза таращит, надулся как пузырь, вот-вот лопнет, хотел, видно, ругнуться, но не стал. А майор что – повернулся и пошёл. Оно понятно, плетью обуха не перешибёшь. Спорить со старшим по званию бесполезно. А комдив стоит, не знает, что делать, головой покрутил и вдруг рявкнул: «Разойтись!»

После этого ещё с неделю только и разговоров было про майора. С тех пор уважение большое заимел. Только комдив, как майора увидит, злобой так и пыхтит. Завидно ему, что у майора Золотая Звезда Героя, пусть и заслуженная, а у него одна медалька, 20 лет службы где-нибудь за письменным столом в канцелярии в РККА.

После рассказа Ивана и чая всех стало клонить ко сну. Иван на ощупь в темноте наломал лапника и, убедившись, что спать будет не на голой земле, не снимая шинели, улёгся, поджав ноги и обняв винтовку, заснул. Первый раз за все эти дни спал безмятежно, почти как дома.

Проснулся ещё в темноте. Все сидели у разгоравшегося костра. Гремя крышкой, закипел чайник. Иван подсел к ним. Хотелось что-нибудь сказать, но не знал что. Выпили чай молча и пошли в сторону пробивавшегося над лесом рассвета.

Четверо его новых знакомцев шли впереди; он, стараясь не отстать, за ними. Стало светать, медленно из осенней дымки прорисовывались деревья. Неожиданно вышли на тележную лесную дорогу. Медленно она наполнялась такими же, как они, горемыками, грязными, небритыми, с кусками присохшей к сапогам глины, с подоткнутыми за пояс полами шинелей, в жёстких от сырости плащ-палатках. Никто не смотрит по сторонам, никто не смотрит вперёд, только в спину впереди идущему. Снег сменяет дождь и тут же тает. Никто не ободряет этих хмурых людей, они не идут, они бредут с согнутыми событиями последнего времени спинами.

Казалось, что эти люди поднялись так рано и идут, чтобы успеть на какое-то важное собрание. Все они шли вместе, но каждый был сам по себе. В полумраке Иван потерял своих ночных встречников и шёл, шёл. Хотелось встретить хоть одно знакомое лицо. Кругом были свои, но он никого не знал. А ещё вдруг понял, что кругом одни солдаты, но куда-то подевались офицеры. И вся эта безродная масса двигалась в ту сторону, где непременно должны быть свои. Так крупинка железа изо всех сил тянется к магниту, пока не достигнет его и не успокоится.

Над дорогой пролетел самолёт. Пролетел так быстро, что было непонятно, чей он, наш или немецкий. Сколько Иван прошёл за день – и не поймёшь. Грязь, взбаламученная впереди идущими, приставала к ногам, мешала идти.

Что-то тормозило и без того медленное движение. Иван, обходя по обочине, ускорил шаг, словно ожидал увидеть, что согреет его сердце и успокоит разбережённую душу.

Посреди дороги кругом стояла толпа, а в середине возвышался майор. Он, оборачиваясь то в одну, то в другую сторону, говорил:

– Солдаты, можно бежать и бежать, но кто будет защищать ваших жён и детей? Кто?

Все молчали. А он продолжал:

– Или всё отдадим немцу. Бери, нам не жалко. А мы под кроватью схоронимся…

Из толпы раздался голос:

– Сами-то кто будете?

– Командир полка майор Кравченко. Становись!

И вся, до этого безродная, масса, словно ждавшая того, кто поведёт её за собой, вытянулась вдоль дороги. Спины выпрямились, лица посветлели.

Майор быстро прошёл вдоль шеренги, поделил людей на взводы, назначил старших. А потом встал перед строем и сказал:

– Увидел врага – стреляй. Не успеешь ты, успеет он. И смотри в оба и на небо, и по сторонам.

Он мог бы этого не говорить. Но чем больше глаз наблюдают за происходящим, тем больше шансов у всех остаться живыми.

Ивану, переминавшемуся с ноги на ногу, хотелось подойти и сказать, что он из его полка, но пойдут расспросы, что да как, да почему и как ты здесь оказался и где был до этого, поэтому остался с теми, кто стоял с ним рядом. Как потом узнал, что от его роты, а значит, и от взвода нет никого в строю.

Колонна новой части, качнувшись, скорым шагом двинулась в том же направлении. А направление было одно – на восток, к своим.

Майор на ходу вызывал по несколько бойцов и приказывал осматривать обочины и прилегающие леса. Нужны боеприпасы и продукты. Скоро колонна обросла подводами с двумя пулемётами «максим» и ящиками с патронами, потом ещё подводами. На них посадили раненых. Это произвело хорошее впечатление на весь отряд. Люди стали знакомиться друг с другом, узнавать, откуда родом. Отчуждённость отступления пропала. Две подводы с продуктами поспешили вперёд, и часа через два всех ждал обед.

И это маленькое событие стало значимым для всех, и они осознали себя не бегущими окруженцами, а войсковой частью. К великой радости майора, нашли брошенные кем-то четыре сорокапятки и два ящика снарядов. Майор, подходя по очереди к каждой пушке и поглаживая их, радостно приговаривал:

– Теперь нам сам чёрт не страшен, не то что немцы.

Всех порадовало понимание того, что, если нагрянут фашистские танки, будет чем их пощипать.

Пушки привязали к телегам. Попались и две полуторки, притулившиеся у обочины, но без бензина. Майор походил вокруг, повздыхал, махнул на них рукой и не оборачиваясь пошёл дальше.

Теперь весь отряд был обеспечен оружием, и ещё десяток подобранных винтовок ждал своих бойцов. Отряжённые влево и вправо бойцы возвращались то с мешком картошки, то с какими-то банками, то с винтовками и гранатами.

И майор, глядя на эту суету, радовался, что бойцы ощутили себя не просто коллективом, а войсковой частью, которая в случае опасности не побежит сломя голову, а станет стеной и будет стоять и ждать его приказа. Ведь люди, поверившие в него, сами того не замечая, стали сплочённой силой.

Ещё в Фошне, под Брянском ты, майор, получил приказ комдива о выходе из окружения. Дельного от комдива ничего не ждал, но и перечить начальству не стал. Как говорится, плетью оглобли не перешибёшь. Целыми днями дивизия, а верней, что от неё осталось, а остался его полк и батальон сапёров, двигалась лесными тележными дорогами на восток.

И ты, майор, с горечью смотрел на это, сознавая, что такая сила, пока ещё сила, так могла бы долбануть прорвавшихся немцев, что им небо с овчинку бы показалось.

Но комдивизии, наверное, думал только об одном – добраться до начальства, а уж там пусть решают, что делать остаткам дивизии, обороняться или наступать.

Проходя лесными дорогами, ни одного немца не встретили, ни одного выстрела не прозвучало. Шли, прячась от врага, по своей земле. И горько тебе, майор, было осознавать это. О чём ты думал, когда собрал вокруг своего полка безродную бегущую массу и напомнил им, кто они? И вот теперь эти люди под твоим началом. От тебя, только от тебя зависит, сколько красноармейцев ты выведешь к своим. Потому что там, на востоке, где гремят выстрелы, где свои держат оборону, нужны не просто люди, а обстрелянные бойцы, пусть истёртые, измочаленные отступлением, но не растерявшие веру в победу.

И ты ведёшь их за собой, потому что понимаешь, что твой долг и твоя честь не позволяют тебе поступить по-другому. Потому что не сидел ты, не гонял чаи в штабе, а исползал по земле, излазил по окопам столько, словно ты не командир полка, а взводный или ротный. И люди, глядя на тебя и проникаясь уважением, в какой бы ситуации ни оказались, не побегут сломя голову, а будут стоять насмерть, потому что верят тебе. Верят.

Это впавший в панику комдив перепуганным голосом сообщил, что армия окружена и надо выходить из окружения. По его трясущимся губам все поняли одно: он не знает, что делать. Хотел майор пошутить: «Бежать, сдаваться надо», – но не стал, только усмехнулся про себя и, понимая, что у начальства каша в голове, пошёл в свой полк. Собрал своих офицеров и выложил им новость. Они долго молчали, ожидая, что он скажет. И он сказал, глядя на них:

– Будем пробиваться полком с боями к своим. Вопросы есть?

Эти слова успокоили всех. И все офицеры, глядя на него, поняли, что их командир не запаникует, не бросится бежать сломя голову подальше от фашистов, а поведёт их в бой.

И вот ведёшь их за собой ты, и только ты отвечаешь за них, не перед кем-то там, наверху, не перед своим прямым начальником, а перед самим собой, перед своей совестью. И шагаешь сбоку от колонны, часто и настороженно поглядывая на небо. Ведь нечем защититься от самолётов, только укрыться в лесу, дождаться, когда они пролетят, и двигаться дальше.

Тебе, как и всем идущим с тобой, хочется одного – добраться до своих.

Подбежали люди, посланные вперёд по дороге, и, отдав честь, доложили:

– Впереди чисто, немцев не наблюдается.

Ты кивнул головой, понимая, что теперь только от этих людей, идущих впереди твоего сводного полка, зависит, кто заметит раньше, они немцев или немцы их. От расторопности разведчиков зависит, успеет ли полк изготовиться к бою, чтобы дать достойный отпор, или немцы налетят неожиданно и расчихвостят полк так, что костей не соберёшь.

Ведь для того, чтобы заранее перед боем расставить бойцов, нужно время. И в бою не прозевать тот момент и то место, куда немцы будут жать что есть силы, и бросить резерв в это горячее место, и, если удастся, переломить ход событий.

Майор шёл, кивая разведчикам головой. То, что немцев нет впереди, не радовало его, но, не глядя на идущих рядом красноармейцев, шагая, коротко говорил:

– Продолжайте разведку.

Они торопливо, придерживая ремни сползавших винтовок, спешно уходили вперёд.

Ивану стало казаться, что они спокойно, без приключений дойдут до своих. Но вдруг к майору подбежали двое запыхавшихся солдат и, жестикулируя и показывая в ту сторону, откуда появились, торопливо, перебивая друг друга, стали докладывать.

Майор, остановился, крутанул головой направо и налево и, несколько раз махнув рукой, громко скомандовал:

– Все в лес! Орудия к бою!

Подводы, не останавливаясь, свернули и, ломая кустарник, росший у дороги, исчезли в зарослях орешника. Пушки отцепили, откатили к обочине и задвинули в кусты так, что только стволы, направленные на дорогу, остались торчать. Прислуга засуетилась, поднося снаряды, наводчики прицелились на середину дороги. Солдаты залегли в кюветах и, вытягивая головы, смотрели на дорогу, все ждали.

Майор подбежал к артиллеристам, встав рядом с пушкой, сказал:

– Команды не ждать! Стрелять по готовности!

Наводчик дёрнул плечами, не отрываясь от окуляра, смотрел на дорогу.

Ждать пришлось недолго: по дороге, лязгая и тарахтя, наползали покрытые пылью танки. Ехали, как на параде, уверенные, что только от одного грозного вида танков русские разбегутся.

Танки приближались. Издали они казались серыми гремящими тракторами, которые едут на пахоту. И чем ближе они подползали, тем тревожней становилось на сердце майора. Уже можно различить жёлтые четырёхзначные номера на башнях. Танки наползали, и уже заклёпки на броне башни стали видны.

И вдруг крайняя пушка вздрогнула, отпрыгнула назад и замерла. Клацнул затвор, заглатывая следующий снаряд, а наводчик, прильнув к окуляру, крутил маховики наводки, делая упреждение.

Первый снаряд, скользнув по броне, брызнув красными искрами, улетел в сторону. Второй не пробил броневой лист, но заставил танк содрогнуться. Это ох как не понравилось немецким танкистам. Чего-чего, а этого они не ожидали.

Легкой победы с наскока не получилось. И испуганные танки, подминая кусты на обочине под себя, развернулись и, сильно газуя, оставив на дороге ребристые следы, умчались.

Снаряды вдогонку не послали: их и так негусто. Чего зря тратить. Артиллеристы расстроились, что не получилось им сделать своё ратное дело. А хотелось подбить хоть один танк.

Эта первая, в общем-то, победа подняла всем настроение. Теперь уверенность в том, что они не только отступают, но и дают о себе знать, порадовала всех. И главное – танки им не страшны. Выбрались на дорогу и с приподнятым духом двинулись дальше.

Один раненный в живот скончался. Он плакал, не хотел умирать. Помочь было нечем. В отряде санитара не оказалось. Построили всех и скончавшегося похоронили рядом с дорогой. Поставили столбик и на куске доски написали «Здесь покоится неизвестный русский солдат». Документов у него не оказалось. Майор снял пилотку. Был он с проседью. На его рябоватом, со следами оспы, лице проступила печаль: ещё один человек ушёл из жизни. Помолчали. Кто-то негромко произнёс:

– Прощай, боец!

Колонна тронулась вперёд, и каждый понимал, что убитого не бросят посреди дороги, а похоронят по-человечески. И эта мысль согревала. Ведь сколько при отступлении потеряно людей! И будут они лежать на сырой земле, пока через много-много лет поисковики не найдут прах безымянного солдата и не похоронят, как положено, по-человечески.

Немцы не беспокоили, и эта неопределённость сильно волновала майора. Он нервничал и непрерывно посылал людей вперёд, влево и вправо, боясь натолкнуться на неожиданную засаду.

Где-то в стороне пробирался комдивизии со штабом, присылая приказы, словно этим хотел напомнить, кто здесь главный. Лицо майора всякий раз после прочтения приказа суровело и покрывалось красными пятнами. И он говорил вслух то ли себе, то ли стоящим рядом:

– У солдат вторые сутки ни крошки во рту…

Наверное, следовало ругаться, но он не ругался.

Полк арьергардом шёл за армией и был оставлен охранять переправу, чтоб подбирать рассеянные части дивизии и армии и только после этого идти за всеми вслед. Сроки все вышли, и, дождавшись боевого охранения, майор приказал сапёрам:

– Взрывай, ребята!

И, не оглядываясь, пошёл за своим полком.

Вдруг ухнуло, он настороженно оглянулся. Настил моста, оторвавшись от свай, приподнялся и россыпью брёвен и досок рухнул в реку. А майор, поправив пилотку и ускорив шаг, поспешил за своими.

Вдруг к майору подбежал сияющий, как получивший награду, солдат и что-то стал быстро говорить и жестикулировать. До Ивана донеслись слова:

– …ну, такой занудитель, я ему говорю: «Людей кормить надо», – а он мне: «Не положено».

Лицо майора просияло, и он, оглядываясь, скомандовал:

– Шире шаг!

Колонна, до этого медленно двигавшаяся, качнулась и заспешила. И не зря поторопились. В пристанционном пакгаузе оказался склад продовольствия.

Эта новость быстро облетела и воодушевила всех.

Только завскладом с истомлённым лицом пытался возразить майору, сказав, что добро-то народное. Лицо майора покрылось красными пятнами, и он громко сказал, нависая над завскладом:

– А мы что, не народ? Не народ? Или немцу хочешь склад под расписку сдать? Пусть фашисты наедятся, а бойцы Красной армии пусть голодают. Так, что ли?

После этих слов завскладом с перекошенным от испуга побелевшим лицом сам сорвал печать, открыл навесной замок и распахнул настежь ворота пакгауза, проходя перед сложенными мешками, то и дело оглядываясь на майора, быстро говорил, указывая то на одну стопку мешков, то на другую:

– Сахар, мука. Крупы.

Иван, как и все, обрадовался. Конечно, быстро до еды не доберёшься. Но одно то, что она есть, уже подняло настроение. Сахар – значит, есть чем подсластить чай. Мука – значит, будет хлеб, а крупа – значит, каша.

Майор, глядя на завскладом и грозя пальцем, приказал:

– Выдашь каждому бойцу по полтора килограмма сахара.

– А муку, а крупы, чай?

– Погрузить на телеги. Всё понятно?

– Д-да, д-да, – запинаясь, произнёс завскладом, вытирая, перепачканной мукой ладонью выступивший пот со лба.

Майор вышел на улицу. Там, словно ниоткуда, возник комдивизии и, надвигаясь на майора, строгим голосом спросил:

– Это что за самодеятельность?

Майор усмехнулся и, указывая на пакгауз, сказал:

– Красноармейцы получают то, что должна дать дивизия.

Глаза полковника повылезали из орбит. Первые слова, которые он хотел выкрикнуть, выпали наружу брызгами слюны и бурканьем.

Всё внутри него кипело. Он – полковник и начальник, а какой-то майор, пусть хоть и командир полка, смеет ему перечить. Комдивизии, вытянув короткую шею, зашипел:

– Я вас под суд отдам.

Но майор, повернувшись к нему спиной, поглядывая на небо, откуда не ждал ничего хорошего, крикнул столпившимся у пакгауза:

– Получившим сахар – немедленно в лес. Выделить людей в помощь артиллеристам.

Комдив от злости аж подпрыгнул на месте и громко произнёс:

– Я приказываю оставаться на месте.

– А я приказываю – в лес.

Колонна, обтекая комдивизии, перешагивая через порыжевшие рельсы, утекла в лес, а он со своим штабом остался стоять возле распахнутых дверей пустого пакгауза. Его побагровевшее лицо и сжимавшиеся и разжимавшиеся кулаки говорили, что внутри него всё кипит и может вырваться наружу, но не вырвалось.

Бойцы, оглянувшись на них, спешили к лесу, там и от начальства подальше, и немецкие самолёты не засекут.

Сводный полк, войдя в лес, двинулся в сторону Белёва. За ним, размахивая рукой, как отмахиваясь от чего-то надоевшего, широко шагая, шёл майор. День хоть и тянулся медленно, а небо затягивалось тучами, на сердце у бойцов было радостно. Вещмешки, наполненные кусковым сахаром, приятно давили на плечи.

А сахара, по прикидкам Ивана, если сильно не налегать, хватит на неделю. А для его кочевой жизни – это если не счастье, то удача.

И теперь с таким запасом за плечами он шёл, улыбался и смотрел, что все, как маленькие дети, мусолили сахар, забыв про курево и отдых. Где-то к полудню потянуло кухней. Что-что, а солдатский нос такой запах за версту учует и без ошибки может с ходу определить, что готовят. А готовили гречку с мясом. Поэтому без команды прибавили шаг. Кухни пыхтели по краю засыпанной жёлтыми листьями поляны. И повара то и дело спрыгивали на землю то угли поворошить, то дров подбросить.

И Иван, и все идущие с ним, не сговариваясь, решили, что стоящий им командир попался. Повара, взобравшись на походные кухни, приоткрыли крышки и двумя руками вымешивали кашу лопаткой, что на поварском языке звалась весёлкой. От этого ароматный, духовитый запах растекался между стоявших в нетерпеливом ожидании солдат.

Они, столпившиеся на поляне, глотая слюну, поняли, что сейчас их желудки повеселят. И не ошиблись. После скудности последнего времени полкотелка каши, да ещё с мясом, показались верхом блаженства.

Майор, прохаживаясь под звук непрерывно стучавших о стенки котелков ложек, никак не мог успокоиться. Конечно, хорошо, что бойцы сыты, но полку до Белёва топать и топать. И услышал кем-то оброненную фразу:

– Первый человек на войне – командир, а за ним повар.

Эти слова заставили улыбнуться, но только на мгновение. Никто не предугадает, придётся столкнуться с немцами или нет. Пройти такое расстояние без боёв точно не получится. Хорошо, когда воюешь, знаешь, что за спиной тылы, а значит, и снаряды будут, и патроны, и мины. И покормить людей не забудут. Сейчас здесь, в лесу, вроде всё ещё есть, но на сколько этого хватит, на один бой? А дальше что – с винтовками на танки?

И комдив покоя не даёт. Докомандовался, что от дивизии один полк остался, от двух других – только ошмётки, и было бы, по делу люди погибли, а получилось – по начальнической дури. Пасть на ширину приклада откроет и орёт:

– В атаку!

Командовать «Вперёд!» ума не требуется. А чтобы спланировать бой, много думать приходится. Надо прикинуть, какие силы у немцев, какие у нас, как взять обозначенный в приказе населённый пункт так, чтобы потери были минимальные, а немцев покромсать, чтобы они дня два не прочухались. Ведь у каждого сидящего или стоящего поодаль и дом есть, и мать, и отец, а у многих – и жена, и дети. И они целыми днями в тревоге о сыне, о брате, о муже, об отце.

Когда принесли котелок с ароматной горячей кашей, оторвался от своих мыслей и подумал: надо поесть. Сев на корточки, прислонившись спиной к берёзе, наслаждался каждой ложкой каши. Еда успокоила, оторвала от навязчивых мыслей.

Вернулась конная разведка. Майор разложил карту на траве и стал слушать. Разведчики перечисляли названия деревень и говорили неуверенными голосами:

– Немца не наблюдается.

Майор почесал лоб и, кивнув на кухни, сказал:

– Идите поешьте, а потом за работу.

Довольные разведчики поспешили к поварам. А полк, словно по команде, облизал ложки и мокрой травой и листьями стал вытирать котелки. А после бойцы присели под деревьями и принялись перематывать портянки.

Майор, глядя на них, подумал: «Помыться бы не мешало».

Но эта почти гражданская мысль вернула его в действительность. И он, оглядев поднявшихся и стоявших между деревьями солдат и тянувшийся от них сладковатый махорочный дымок, скомандовал:

– Стройся.

Вся перемешавшаяся масса расслоилась, отыскала своих и стала в строй. Он понимал, что надо сказать бойцам что-нибудь перед дорогой. Они ждут его слов. Вышел перед строем и, глядя на повеселевшие лица, сказал:

– Идём на Белёв, там наши. Не расслабляться, немцы никуда не делись. И если мы рты раззявим, спуску нам не дадут. Расчихвостят и в хвост и в гриву. – И майор, кивнув на лесную дорогу, скомандовал: – Шагом марш.

Строй качнулся и, повернувшись, стал вытягиваться на лесную дорогу. С полными желудками и с сахаром за спиной шагали весело. Целый день, не сводя глаз с неба, быстро, поротно перебегая лесные прогалы, двигались на Белёв. Повезло, самолёты не появлялись. Немцам, видно, было не до них.

Белёвский боевой участок, а это сто километров, занятый цепочкой очумелых окруженцев и разрозненных частей, возглавлял бывший начальник оперативного отдела Брянского фронта полковник Аргунов.

Он улыбнулся, когда майор доложил о составе полка и вооружении. И когда майор стал выходить, он нос к носу столкнулся со своим комдивизии. Тот зло зыркнул на него, но ничего не сказал.

«Лучше б обматерил», – подумал майор, возвращаясь к полку.

Посмотрев на радостных бойцов, получивших и хлеб, и кашу, и положенные сто грамм, улыбнулся. Вид весёлых красноармейцев напомнил, что вышли из окружения и теперь они среди своих. Можно отдохнуть и расслабиться. Одно тревожило, что озлобленный комдив спуску не даст.

Что-что, а судить и рядить быстро умеют. И судьи, и прокуроры, и следователи так вцепятся, что и глазом моргнуть не успеешь, как загонят туда, куда Макар телят не гонял.

Майор брился, когда принесли приказ. Он подумал, что это о его отстранении, а оказалось, о наступлении на занятый две недели назад немцами Болхов.

Приказ, по сути, был дурной, и кто это напридумывал, то ли начальник Белёвского боевого участка Аргунов, то ли комдивизии: вместо того чтобы дать людям, подошедшим укрепить здесь оборону, выспаться, отдохнуть, отдышаться после такой дороги, распыляют силы.

Видно, и тот и другой боялись, что верхнее начальство укажет им на их бездействие и упрекнёт, а то и в звании понизит. Им-то что, не они поведут людей на смерть, а он. Но приказ есть приказ. И горько ему стало оттого, что придётся послать людей в бой, скорей всего, на смерть, в угоду чьей-то дурости или от страха перед начальством, людей, с которыми он уже столько испытал и свыкся и в которых верил. Но приказ есть приказ, и его надо исполнять. Надо.

И быстро прикинул в голове, чем полк располагает, ведь лишнего не дадут – ни пушек, ни пулемётов, у самих негусто. Так сказать, обойдётесь своим. Это не обрадовало майора, но спорить, а тем более возражать, бесполезно.

Долго, очень долго майор смотрел на карту: от Болхова до Орла час ходу. А там и немцев море, и техники, что грязи. Взять-то Болхов можно, а удержать-то чем? Одним полком много не навоюешь. А снаряды, а мины, а патроны кто подвезёт? И где их взять, ведь сколько брошено, оставлено при отступлении. А начнёшь спрашивать, отмахнутся только:

– Воюйте, всё будет!

Одно успокаивало, что местность вокруг Болхова изрезана оврагами и косогорами. Значит, не просматривается, и можно незаметно подойти почти вплотную. Да и немцы за две недели пребывания в городе, ощутив себя в тылу, успокоились, расслабились и не ждут нападения. Октябрьские ночи длинные, так что на исходные полк придёт затемно.

Иван шагал в непроглядной темени, хорошо хоть, на сытый желудок, да вдобавок ко всему перед отходом накурился вволю, и спать не хотелось, и настроение бодрое. Одно тревожило, что идут брать город Болхов. Была в нём неуверенность оттого, что ещё ни разу ни ему, ни идущим с ним не приходилось брать города. Всё больше отступали и отбивались. А тут такое. Но сердцем чувствовал, что с таким комполка дуриком на немца не полезут, а будет сделано всё по уму, как надо.

Сапоги чавкали по грязи раскисшей дороги, телеги скрипели, и лошади иногда всхрапывали. Умчавшаяся вперёд конная разведка долго не возвращалась; пешая, спешившая за ней, тоже не давала о себе знать. Одно успокаивало майора, что в темноте самолёты не летают, а значит, их движение не обнаружат. Поэтому полк подойдёт к Болхову скрытно, а там видно будет.

Подошли к тёмному городу, и, если бы не редкий собачий лай и костры, возле которых, сбившись в кучу, грелись часовые, можно было подумать, что и жители, и немцы спят беспробудным сном. Разведчики доложили, что немцы ведут себя тихо. Значит, не ждут. Надежда на внезапность согревала. Немцы тоже люди, если испугаются, если запаникуют, то побегут. Тут главное – шуму побольше наделать, чтоб им небо с овчинку показалось.

К утру в полумраке расставили орудия и миномёты, а батальоны залегли в оврагах, под городскими огородами, ожидая команды. Майор бегал то на огневую позицию, то в батальоны. Такая хорошая привычка осталась ещё с финской. Нервы были на пределе. Вдруг что-нибудь пойдёт не так.

Приближался рассвет, а соседи, которые должны наступать справа и слева, не подошли, это насторожило и встревожило. Случись что, и он один будет виноват во всём. Не начальник Белёвского боевого участка, не комдив, а он, только он. Никогда сердце так бешено не стучало, как сейчас. Ещё полчаса, и темень спадёт. Секундная стрелка движется медленно, двигая за собой минутную. Понимая, что ничего не сможет сделать больше, чем сделал, сел, опершись спиной о дерево, и стал ждать. Начштаба подошёл, тронул за плечо и сказал тихо:

– Пора.

Подскочил, как будто проснувшись, и произнёс:

– Давай сигнал.

Три зелёные ракеты, разбрызгивая искры, потрескивая, поднялись вверх и, падая, погасли.

И, разрывая слежавшийся за ночь воздух, заговорили пушки. Снаряды рвались на улицах, разя осколками выскочивших на улицы перепуганных немцев. А потом мины, посвистывая, упали им на головы. Нет, не спешили немцы убегать из города, а отцепляли пушки от грузовиков и разворачивали в сторону, откуда стреляли. Сейчас, сейчас они покажут русским, что такое солдаты вермахта.

Но вдруг огонь русских прекратился, и по улицам понеслось громогласное:

– Ура!

Этот крик не добавил фашистам желания обороняться. Так что бежали они за речку сломя голову. Мост под ними трещал, скрипел, но выдержал обезумевшую массу. Преследовать не стали. Силы не те. Остались в городе.

Уже просветлело, и русские пушки ударили по улице, ведущей к Орлу. И первыми, как всегда, запаниковали снабженцы, выскочили из домов, кто в чём, и бросились бежать из города. Какой-то высокий немецкий чин, стоя посреди улицы и размахивая над головой пистолетом, громко кричал своим отступавшим солдатам, чтоб они залегли и заняли оборону. Но бегущие, словно река камень, обтекали его и бежали к мосту на дорогу, на Орёл.

Иван присел на колено, прицелился и нажал на курок. Пуля «мосинки» Ивана, попавшая в грудь немца, сильно толкнула того в грудь, он сделал шаг назад, чтоб удержаться на ногах, но качнулся вправо и упал лицом в грязь. И больше не оказалось никого, кто бы мог остановить убегавшую перепуганную массу. Некому теперь удержать город. Русские растекались по Болхову, и никто и ничто не могли их остановить. А бежавшие неслись сломя голову в Орёл, чтобы там отдышаться и рассказать, что сколько ни старались, а не смогли удержать Болхов, что русских было слишком много – дивизия, а то и две.

Иван вскочил, скользя по грязи, бежал по улице вместе со всеми и горланил что есть мочи:

– Ура!

А когда понял, что немцев нет, кроме тех, кто уже никогда не поднимется, пошёл спокойно, но держа винтовку на изготовку, мало ли где недобитый фашист затаился. Но нет, немцы, лежавшие в разных позах, не шевелились, и он остановился, ещё раз оглядевшись, свернул самокрутку и закурил.

Хотелось отдохнуть, сел на лавочку у ворот, положив винтовку на колени, привалился спиной к дощатому забору и с наслаждением затянулся. Туда-сюда сновали солдаты, словно кого-то искали. Перед ним лежал лицом вниз немецкий офицер, на вытянутой руке которого блестели часы. У Ивана мелькнуло желание подойти и снять часы, но он тут же отогнал эту мысль. Брать у мертвяка какую-либо вещь – страшно и противно.

Пробегавший мимо боец остановился, зыркнул на Ивана, присел, снял часы, приложил к уху и, улыбнувшись, подскочил и, как бы извиняясь перед Иваном, сказал:

– Всё, его время вышло.

Ещё раз приложил часы к уху и, не отрывая их от него, побежал дальше, радуясь нечаянному приобретению.

И только сейчас Иван почувствовал невыразимую усталость, захотелось заснуть. Он даже закемарил, уронив голову на плечо. Но голос комбата выдернул его из полусонного состояния и вернул на войну:

– Готовимся к обороне.

Иван и сам понимал, что немцы просто так их в покое не оставят. Ну, как в Берлине узнают, что захваченный город сдали. За такое Гудериана по головке не погладят. Вот он и пошлёт на город столько, что и для двух дивизий будет много, а уж полку точно не выстоять. Поднялся и пошёл искать среди мелькавших на улице красноармейцев своих.

Свои уже рыли окопы на взгорке, над рекой. И он, положив «мосинку» на траву, взялся копать; земля, раскисшая от дождей, плохо отставала от лопаты. Иван хоть и несколько раз чертыхнулся на такую закавыку, но копать всё равно надо.

И среди копавших у бойца мелькнули на руке часы, Иван воткнул лопату, подошёл и сказал:

– Часы сними, а то стряхнёшь.

Боец, словно испугавшись, спрятал руку с часами за спину, а когда Иван отошёл, снял часы, послушал, порадовался их тиканью и положил в нагрудный карман.

Первую линию траншей только закончили, а надо приниматься за вторую. И никто не поможет, а хотелось бы, сил почти нет. Выдохлись бойцы, измотались. У артиллеристов землекопской работы не меньше, им тоже несладко. Но все копают, трудятся, понимая: полезет немец – только окопы и спасут.

Майор смотрел на карту и прикидывал, как держать оборону. Но из трёх дорог, ведущих в город, – одна, по которой пришли из Белёва, а две других – под немцами, и по какой пойдут, поди угадай. Надо строить оборону, но снаряды на исходе, и на час боя, может, и хватит, а дальше хоть ложись и помирай. И как ни крути, а десять пушек – негусто: четыре на одну дорогу, четыре на другую и две на улицах. Вроде как вторая линия обороны.

Хотя, если разобраться, сметут первую линию, вторая и полчаса не выстоит. Так поставил, больше для своего успокоения, чем для боя. И три полка, которые должны были наступать вместе с ним, куда-то пропали или заблудились. А значит, ему оборонять город с тем, что у него есть: десяток пушек и семь миномётов. И когда кто-то из штабных намекнул, что надо отходить, майор не выдержал и взорвался:

– Воевать надо так, чтобы немецкие матери выли, а не наши! Чтобы Гитлеру тошно стало! Гитлеру!

Замолчал и, не снижая голоса, продолжил:

– Хватит. Наотступались. Доотступаемся, что последние портки потеряем.

Понял майор, что зря повышает голос. Горлом ничего не решишь и не докажешь. Тем более комдив гоголем ходил перед глазами. Это его дивизия взяла город. Правда, сам он при этом почти не участвовал, если не считать обозначение своего присутствия. Но главное – нужно быть в нужное время в нужном месте, чтобы потом доложить, как он спланировал и лично возглавил взятие Болхова.

Но время шло, постройка обороны двигалась медленно. Понятно, солдаты устали: ночь не спать, повоевать и вдобавок окопы рыть – тут надо быть двужильным, а то трёхжильным. И никакое понимание, что окопы рыть надо, очень надо, не прибавит безумно уставшему человеку сил. Прервались на обед, но после этого силы совсем кончились. Докапывали через силу, словно в полусне.

Майор ходил, смотрел и сокрушался, что нет ни времени, ни сил, чтобы сделать всё как надо. И даже воодушевления, оттого что отбили у немцев город, не было. А было какое-то тягостное ожидание предстоящего боя, на который ни сил, ни огневого припаса почти нет.

А после пошёл смотреть подвалы, куда нужно отводить или относить раненых. Он представлял, что бой будет тяжёлым, а значит, и раненых будет много. Была надежда, что выстоят. Была надежда, что подойдут потерявшиеся полки другой дивизии. Была. Но червяк сомнения не давал покоя. И они не подошли.

Пришёл майор в штаб, сел на шаткую табуретку и от обиды чуть не заплакал. Выдохнул, закурил и вроде немного успокоился, но внутри всё кипело. Он командир, и он отвечает не перед теми, кто им командует, а перед людьми, перед своими людьми, которых ведёт за собой.

Из окон второго этажа бывшего военкомата, где расположился штаб, майор видел всё как на ладони. За рекой из оврага, где засели наши разведчики, поднялась и погасла зелёная ракета. Он упёрся лбом в стекло, думая, что сейчас на мост вырвутся немецкие танки. Но вместо этого весь берег со свежей землёй брустверов над траншеями, казалось, поднялся в воздух. Опустился и снова поднялся. Стёкла в окнах задрожали и потрескались.

Воздушная волна от близкого разрыва выбросила Ивана из окопа. Он и испугаться не успел, плюхнулся, прижался к земле и ждал, когда же это кончится. Взрывы ещё грохотали, а к мосту подползали немецкие танки. Первый получил один снаряд за другим, вздыбился, словно хотел двигаться вперёд, качнулся назад, замер и задымил. Надо бы подбить его на мосту, чтобы он перекрыл другим дорогу, но артиллеристы поторопились, боясь, что не успеют и он наскочит на них.

Другие, объехав его, проскочили мост и поползли в гору. Пушки били по ним, а они, как заговорённые, ползли и ползли. Автоматчики бежали за танками во весь рост, а «максимушка» с правого фланга косит их и косит. На мосту не спрячешься, хоть пригибайся, хоть нет. Но танки уже вылезли наверх.

Бросился Иван к своему окопу, а там месиво. Так всё перекрошило, так перелопатило! Только запах крови и сгоревшего пороха стоял стеной. Подобрал Иван чью-то винтовку, затвор передёрнул, увидел набегавшего немца и выстрелил в него. Тот уронил карабин, согнулся, прижал ладонь к кровоточащей ране, сел на корточки, упал на спину и вытянулся. Другой, бежавший за ним, оскалив зубы, бросился на Ивана. А он с испугу с такой силой вонзил штык, что немец остановился, схватился двумя руками за ствол «мосинки» и не отпускает. Иван её к себе тянет, а немец к себе и смотрит на него круглыми глазами, словно спросить что-то хочет. Толкнул он немца назад, и тот вместе с «мосинкой» покатился под гору к реке. А немцы вверх лезут и лезут. И понял Иван, что если не убежит, то лежать ему тут навсегда.

И бросился бежать. С улицы в переулок, потом огородами, оврагом – и бегом из города. И только потом осознал, что потерял своих. Испугался, что вдруг опять отстанет и будет брести один, поэтому, таясь, где пригибаясь, где ползком, поспешил обратно.

А бой переместился на улицы. А раз немцы вцепились в крайние дома, то теперь их оттуда ничем не выкуришь. Лезут и лезут. А «максимушка», знай, лупит их без остановки. Одни падают и молчат, другие ногами сучат и верещат, так что уши закладывает.

Понял Иван, что без винтовки он как без рук, а где взять? Возвращаться к окопам побоялся. Слышит, во дворе у открытых ворот пушкари разговаривают, ждут, когда немецкие танки на улице покажутся, чтобы пушку выкатить и с ходу угостить бронебойным. Бросился Иван к ним, а они смотрят на него как на очумелого, а он весь в земле, в грязи, стоит и не знает, что сказать. Один артиллерист протянул ему дымящуюся козью ножку и ласково сказал:

– На, земель, покури.

Затянулся Иван, и на душе полегчало. И оттого, что курил, и оттого, что среди своих. Засуетился, чтобы им помочь, но они его одёрнули:

– Сами справимся.

Больше надоедать не стал, присел на корточки в стороне и смотрел, как они, выглядывая из-за дома, ждали немецкие танки.

Майор оторвался от окна и бегом вниз на улицу. А немцы от реки лезут, как голодные тараканы из-за печки. Бросил на них последний резерв, взвод охраны штаба. Они пулемёт у дома поставили – и давай вдоль улицы шмалять. Немцы залегли и ждут свои танки, чтоб те пулемёт смели.

И танк вылез из-за бугра и катит на пулемётчиков. Тем уже показалось, что всё, каюк. И вдруг артиллеристы пушку из двора выкатили – и в упор по танку. Один снаряд, другой. Задёргался танк, запыхтел и сник.

Артиллеристы стали откатывать пушку подальше от подбитого, но не успели. Другой танк выкатился из-за обездвиженного, ухнул осколочным. Зазвенели осколки, ударяясь в щиток пушки, и беззвучно вонзились в не успевший приникнуть к земле расчёт. Проехал танк по пушке, превратив её в кусок исковерканного железа, и помчался дальше. И нечем его остановить. Катится, башней крутит, а пехотинцы за ним, согнувшись, спешат.

Майор, перебегая улицу, увидев происходящее, понял, что надо отступать, а то разметают полк, как солому. И приказал подбежавшему посыльному, чтобы к комбатам сбегал и передал приказ. Комдив, наверное, думая, что его жизнь важна для армии, первым поспешил в сторону Белёва.

Полк отошёл, правда, орудия вывезти не удалось – нечем и почти некому. Так и остались стоять они, сиротинушки, там, где стояли. Артиллеристы расстроились, повздыхали, но не на себе же тащить. И захочешь, не уволочёшь. И неторопливо огородами потянулись в сторону дороги на Белёв.

К вечеру почти весь полк собрался в лесу за городом. Миномёты и пулемёты все вытащили, а пушки ни одной. Вот и ходят артиллеристы из стороны в сторону, вроде как безлошадные и оттого грустные.

Майор про себя думал и злился: «Вот итог: и немца особо не пощипали, и пушки коту под хвост. Нет, не так надо было строить бой, не так. И не с такими силами очертя голову бросаться в бой. Но теперь, что ни говори, Болхов оставили».

Хотелось спросить с тех, кто послал его брать Болхов, но разве с них спросишь. Хоть справа бери, хоть слева, а сила на их стороне. Захочешь разобраться, и окажется, что по всем статьям ты виноват, майор. Ты и только ты. И неважно, как ты воевал, а важно, что напишут в отчётах. Ведь судить и рядить будут по бумагам, а не по словам и делам.

А Иван в суматохе и стрельбе потерял артиллеристов, хотел поискать, но по улицам уже ходили немцы. Забежал за сараи, прошёл по саду, потом по вскопанному к весне огороду, перелез через жердяную ограду и оказался на краю оврага. Спускаясь, почти на самом дне, поскользнулся, упал на спину, поднялся и, цепляясь за мокрую пожухлую траву, долго вылезал наверх.

Когда выбрался, стемнело, так что искать свой полк не знал где и пошёл наобум. Выбрался на дорогу и пошёл и только сейчас пожалел, что сидор остался в окопе. А там сахар, портянки и неначатая пачка махорки. Больше всего было жаль махорку. И если бы не полпачки в кармане шинели, совсем бы расстроился.

Неделю Иван кружил по лесам и перелескам, обходя деревни, хоть и было желание зайти погреться и отдохнуть, но страх оказаться в плену задавил всё. И сам не понял, как оказался под Тулой.

И до города рукой подать, а кругом немцы шныряют туда-сюда. Чуть зазеваешься, схватят и погонят, как шелудивого пса, пинками и прикладами, а то и шлёпнут за здорово живёшь. За ними не заржавеет, для них что собака, что человек – всё одно.

Долго высматривал немцев, пока двинулся вперёд. Без винтовки уверенности не было, где ползком, где на карачках, а пролез-таки в Тулу. Увидел пост и своих и бегом побежал. Откуда только силы взялись, ведь два дня маковой росинки во рту не было.

Долго на него смотрел начальник патруля, а потом спросил:

– Давно идёшь?

– Почитай с месяц.

– И откуда?

– От Болхова топаю.

– А винтовка-то твоя где? – съязвил старший.

– Немцу в пузо вогнал, а он вцепился в неё, как клещ. Были б один на один, отобрал бы. Да их много, а я один, как перст.

Старший улыбнулся: видно, стоя здесь, всякого наслушался, – кивнул, то ли поверив в рассказ Ивана, то ли просто так. А потом сказал уже строгим голосом:

– Ну, пошли проводим.

Начальник шёл впереди, Иван за ним, двое с винтовками на изготовку сзади.

Ввели в какое-то здание, вошли в комнату, где за столом сидел лейтенант с петлицами особиста. Сопровождавшие Ивана постояли и вышли.

А он, оставшись один на один, удивился, что в комнате, куда его завели, под потолком ярко горит электрическая лампочка, хотя на улице ещё было светло. И жёлтый свет под потолком почему-то порадовал его. И понял Иван, что, долго скитаясь, отвык от простых вещей.

Особист кивнул на табуретку перед столом и приказал:

– Садись.

Иван сел и ждал, чего ещё спросят. Но особист долго всматривался в какую-то бумагу, шевелил губами, потом посмотрел на Ивана и сказал:

– Рассказывай.

– Что? – удивился Иван, не понимая, что от него требуется, и думая, что придётся вспоминать то, о чём давно забыл.

Особист ухмыльнулся и сказал:

– Давай всё по порядку, где родился, где крестился и так далее.

И понял Иван, что в пять минут не расскажешь и сидеть ему на жёстком табурете не один час. Одно его смущало, что дат он не помнит и названия мест, куда заносила его судьба, не знал. Последнее, что рассказал, про Болхов и про майора.

А особист спросил про комдива. А Иван отнекался, сказав, что комдива и в глаза не видел. А майор всё сам: и пушки расставлял, и окопы приказал отрыть. И бегал, как заведённый, то к пехоте, то к артиллеристам.

Больше особист ничего не спрашивал, а, махнув рукой на дверь, сказал:

– Иди.

Иван вышел в надежде, что дадут поесть. Но никто его не остановил, не повёл за собой. Казалось, все о нём забыли, словно сказали: «Иди на все четыре стороны». Ни грязная шинель, ни его понурый вид не привлекли ничьего внимания.

Видно, не он первый притопал в Тулу в таком виде. Хотелось встретить какого-никакого воинского начальника, который бы определил его дальнейшую судьбу. Но навстречу шли только тётки с истомлёнными лицами, осторожно обходя его, боясь испачкаться и вглядываясь в него, словно искали или знакомого, или родственника.

И куда бы он так дошёл, неизвестно. Но нечаянно толкнул плечом чисто одетого человека в кожанке и начищенных сапогах, выходившего из солидных дубовых дверей.

Тот взвился, брезгливо отряхивая испачканную грязной шинелью кожанку. Вдруг что-то в его глазах злобно заискрилось, и он, повысив голос, сказал:

– Куда прёшь?

Иван молча дёрнул плечами. Сытое полное лицо от гнева перекосилось, и он, надвигаясь на Ивана, строго спросил:

– А винтовка твоя где?

Хотел Иван сказать что-нибудь, но только махнул ладонью.

А тот раздражённо и всё больше распаляясь, глядя на стоявшего перед ним солдата, грозил пальцем:

– Как можно винтовку потерять?! Как?!

Иван не успел ответить, как двери опять распахнулись, и вышел человек с уставшим лицом. Остановился, долго вглядывался в замухрыженного солдата с потухшими глазами, стоящего перед управленцем. Тот переместился за спину вышедшего Жаворонкова и оттуда раздражённо сказал:

– Да что с ним цацкаться, пусть органы разбираются.

Жаворонков, не оборачиваясь, повысив голос, наклонился к солдату и сказал не ему, а стоявшему за спиной:

– Он что, к немцам перебежал? Нет! Он к нам пришёл! К советской власти!

И, повернувшись к говорившему и ткнув пальцем ему в грудь, резко воскликнул:

– Вы лично проследите, чтобы красноармейца накормили, сводили в баню и переодели! Вечером доложите! Лично мне!

Повернулся и посмотрел на солдата, тот улыбался.

Жаворонков, собираясь уходить, повторил, тряся пальцем перед носом управленца:

– Доложите мне лично!

Лицо управленца сникло. Но он спросил в надежде, что его освободят от этого унизительного и оттого неприятного дела:

– А потом что?

– Отведёте в рабочий полк, там обстрелянные люди нужны!

Управленец молчал, опустив голову, словно боялся, что и его пошлют на передовую, в рабочий полк.

Управленец шёл чуть впереди, Иван за ним, стараясь не отставать. В бане, приятно пахнувшей в нос Ивана парком и берёзовым веником, сопровождающий, подняв палец вверх перед заведующим баней и кивая на Ивана, важно сказал:

– Первый сам приказал помыть и переодеть.

Глаза заведующего, до этого колючие, разлились тёплым светом, словно ему поручили важное государственное задание, от выполнения которого зависит его судьба.

Переодетый после бани во всё новое – телогрейку, ватные штаны и сапоги, почувствовав себя человеком, Иван оказался в столовой. Что его поразило больше всего – это белые блестящие фаянсовые тарелки с зелёной по краю надписью «Общепит».

Щи были отменные, даже сметанка плавала сверху. Макароны с котлетой и стакан компота повеселили и желудок, и душу. Управившись с обедом, Иван, стесняясь, но на всякий случай положил в карман два куска хлеба, думая про себя: пригодится, – неизвестно, когда ещё покормят. И, поблагодарив женщин-поварих, стоял и ждал у выхода куда-то запропастившегося провожающего, очень хотелось покурить, но спросить не у кого.

Тот, неожиданно вернувшись, повёл от центра к окраинным улочкам, и в каком-то каменном здании поднялись наверх. Майор стоял у окна и смотрел вдаль, повернувшись на звук открываемой двери, спросил:

– Кто такие?

Иван опешил, узнав своего командира, майора Кравченко.

– Вот, – порученец кивнул на Ивана, – Жаворонков приказал определить в рабочий полк.

Майор, глядя на Ивана, улыбнулся и спросил:

– Давно идёшь?

– Как от Болхова отступили, я малость потерялся, пришёл в Белёв, а там немцы.

– Значит, в Болхове был.

– Был, – поддакнул Иван.

– Это хорошо, ступай в рабочий полк, в третий батальон, скажи, я приказал. И пусть обязательно покормят.

Помолчал и добавил, грозя пальцем:

– Обязательно накормят!

А потом, словно опомнившись, подозвал кого-то из штабных и сказал, кивая на Ивана:

– Проводи и прикажи, чтобы накормили.

Хотел Иван сказать, что уже пообедал, но решил, что лишняя пайка солдатскому желудку не повредит, поэтому промолчал.

И майор, забыв про них, стал пристально смотреть в окно, потому что там, в Рогожинском посёлке, стоят в обороне его люди, и от них, только от них зависит, войдёт Гудериан в Тулу или отступит несолоно хлебавши.

Управленец, радуясь, что наконец-то освободился от этого порученного ему неприятного дела, заспешил в сторону обкома, чтобы доложить лично, и вздохнуть свободно, и заняться чем-нибудь важным, своим, с чувством выполненного долга. И чтобы не откладывать дело в долгий ящик, постучался к Жаворонкову, протиснулся в кабинет и доложил:

– Всё, отвёл в рабочий полк к майору Кравченко.

И спокойный, что правильно и точно выполнил важное поручение, пошёл по своим делам в свой кабинет. Сел на стул и облокотившись о письменный стол, стал смотреть в окно, на серое, пропитанное дождями небо.

Для движения на Тулу требовалась сущая малость – взять Мценск, передать город пехотным дивизиям, прикрыть ими левый фланг и двинуться на север, на Москву.

Но Гудериан понимал сложность создавшегося положения. Сначала надо заменить танковые дивизии пехотными и только после этого двигаться в сторону Тулы. А пехотные дивизии выдвигались слишком медленно, тем более что русская пехота, пусть и с боями, отходила. Несколько хороших ударов – и ничто не помешает быстрому продвижению.

Но авиаразведка доложила о выдвижении небольших танковых сил русских навстречу его авангарду. Маленький городишко Мценск и две танковые бригады русских – разве это преграда для быстрого Гейнца и его танкистов, несущих на своей броне эмблему его корпуса, белую букву «G»?! День, максимум два, и он помчится в сторону Тулы. Пусть штабные злопыхатели подавятся своей завистью.

Авиация уже бомбила танки русских ещё на марше. И что не смогла сделать авиация, третьей танковой дивизии следует только довершить. Чем быстрее она начнёт, тем скорее русские будут раздавлены.

Ежевечерняя сводка о подбитых и восстановленных танках не предвещала ничего особенного. Потери были меньше, чем ожидалось. Гудериан успокоился. Он даже приказал третьей ускорить движение и сломать две эти маленькие занозы.

Но так было 4 октября. А 5 октября всё изменилось. Нет, русских не стало больше, скорее наоборот. Ведь авиация непрерывно штурмовала и бомбила. Просто потери неожиданно возросли. И даже не потери смутили быстрого Гейнца, первый раз за эту кампанию, смутила та медлительность, с которой третья дивизия двигалась вперёд.

Нужно торопить командира. Пусть скорее раздавит эту бригаду. Знал ли он, что половина состава дивизии или в госпиталях, или навечно успокоилась в этой земле? Свежее пополнение уже не обладает духом успеха первого месяца войны, и боевой опыт их пока нулевой. А «старички» дивизии не лезут под пули. Они давно поняли, что сделаны не из стали. Самые лихие, самые отчаянные танкисты, где они? Где? Не их ли кровью полит славный боевой путь его дивизий? Это им он обещал Москву, а сейчас топчется на месте, а они лежат в могилах, разбросанных от границы до Орла.

Он слушал доклад молча, опустив глаза в пол, только губы, вытянутые в ниточку, словно придавили его вечную улыбку. Пехотные дивизии были не в силах остановить отступающие от Брянска русские армии. А как они были нужны в Орле! И когда они раздавят русских и вернутся под его крыло, и вернутся ли, неизвестно. Он думал, что они слишком долго копаются с красными. Так он думал.

(ЦАМО. Ф. 48а. Оп. 3408. Д. 4. Л. 311, 312. Подлинник.)

По Тульскому шоссе, словно река, двигались телеги, легковые и грузовые автомобили; всё это было под завязку забито узлами, чемоданами, ящиками. По краю дороги с мешками за спиной шли старики, женщины, ведущие за руки детей. Среди этой разношёрстной толпы выделялись воинские подразделения, мелкие группы солдат и одиночные бойцы. И над всем этим витали панические слухи:

– Немец обходит.

Люди, покинувшие захваченный Орёл, спешили в Мценск. Война всколыхнула людей, и они шли в надежде подальше убраться от бомбёжек, стрельбы и страшащей неопределённости.

Маленький районный центр Мценск никогда не видел на своих улицах такого столпотворения. Весь город был заставлен грузовиками, между ними втискивались легковушки, подводы прижимались к заборам. И все, абсолютно все о чём-то судачили и беспрерывно курили. Чаще всего были слышны слова «Орёл», «немцы».

Многие в военной форме были какие-то растерянные, словно выбитые из колеи. И машины, и подводы, кому не хватило места в центре, не останавливаясь, исчезали в окраинных улицах. Только лошади, радуясь этой случайной передышке, срывали торчащую из-под заборов, уже слегка пожелтевшую траву и неторопливо жевали. И над всем этим витало одно тревожное:

– Немцы взяли Орёл. Немцы взяли Орёл. Скоро будут в Мценске.

Вдруг появился полковник, он резко отдал приказы. И вся эта масса зашевелилась, забегала и торопливо попрыгала в машины, уселась на подводы и направилась к выходу из города. Улицы и переулки опустели. Только несколько легковушек и грузовиков осталось стоять на месте, словно то, что немцы взяли Орёл и скоро будут в Мценске, водителей не касалось.

После взятия Орла в Москве, на самом верху, все были в шоке. Столицу с юга прикрывать нечем. Три армии, что составляли Брянский фронт, оказались в окружении или в полуокружении. И в ожидании приказа об отступлении топтались на месте. А генерал Ерёменко, кто, собственно, и был виноват в случившемся, раненный, отлёживался в госпитале, свалив вину за всё произошедшее и за сдачу Орла на генерал-лейтенанта Тюрина.

По приказу из Ставки военной прокуратурой было произведено расследование обстоятельств сдачи Орла. После этого командующий войсками Орловского военного округа генерал-лейтенант Тюрин, представ перед Военной коллегией Верховного суда СССР, был осуждён на 7 лет лишения свободы, но через три дня судимость была снята, и с понижением в звании до генерал-майора он продолжил служить. А другие герои-беженцы отделались лёгким испугом или вообще ничем. Ни один мост от Орла до Мценска, да и в самом Орле, не был взорван, и ни с кого за это не спросили. Ни с кого.

Но события шли своим чередом, не останавливаясь ни на минуту, и что будет дальше, никто не знал: ни с немецкой стороны, ни с нашей.

Три армии Брянского фронта, оказавшись в тылу вермахта, не давали Гудериану покоя ни днём ни ночью; сначала надо решить эту проблему, а только потом двигать дивизии на Тулу. Но его дивизии вязли в бесконечных боях с окружёнными, а русские не то что не желали сдаваться, а рвали в клочья заслоны и, теряя раненых и убитых, рвались на восток.

Гудериан нервничал, время работало не на него. Осень. Хорошо, если октябрь порадует погодой. Но он угнетал дождями. Машины снабженцев вязли в грязи по самые уши. И горючее, и снаряды не попадали вовремя в дивизии, и тот бензин, что всё же оказывался у тех, кому предназначался, безудержно тратился на борьбу с распутицей. В Берлине считали, что всего достаточно и армия Гудериана продолжает двигаться в сторону Москвы. Детали их не интересовали, словно трудностей нет совсем.

Но это было не так. Машины, застревая, ревели, перемешивая грязь, но едва-едва ползли. Вторые сутки без перерыва льёт дождь. Шоссе похоже на речку. Вода стекает, наполняя кюветы доверху. Идти по полю рядом с дорогой пехотинцам тяжело: сапоги вязнут, и вода хлюпает, как на болоте, и они с завистью смотрят на ползущие машины, чертыхаясь и проклиная дождь и воду под ногами, и матерятся, словно это русские виноваты в бесконечной мерзкой погоде.

А далеко-далеко в Берлине Гитлер напыщенно сказал:

– Ради высоких целей солдат вермахта должен терпеть все тяготы войны. На то он и солдат.

И никто не возразил, все с ним согласились, а что ещё окружавшим его генералам оставалось делать. Скажешь слово против – и пойдёшь где-нибудь в загородном домике цветы выращивать, и никто не подаст руку, как прокажённому, не позвонит. Все сделают вид, что ты умер. Так что лучше или молчать, или соглашаться, что они и благоразумно сделали.

Каждое событие на войне, да и в жизни, вызывает другое, и они свиваются в непрерывную цепочку.

В ночь на 3 октября командующий Московским военным округом генерал-лейтенант Артемьев по телефону приказал полковнику Баканову поднять по тревоге Тульское оружейное военно-техническое училище, а потом позвонил секретарю обкома Жаворонкову и просьбой, звучащей, как приказ, сказал, что надо направить под Мценск полк НКВД и максимум истребительных батальонов.

И пока они разговаривали, курсантов по тревоге построили на училищном плацу и объявили приказ:

«…училищу с двумя ротами сапёрного батальона 330-й стрелковой дивизии выступить из Тулы в 14.30 3 октября и к 20.00 3 октября занять для обороны рубеж по северо-восточному берегу реки Зуша в районе города Мценск с задачей прикрыть шоссейную дорогу на Тулу. Подготовить минирование шоссе на участке Мценск – Самозвановка. Оборонительные работы и подготовку минирования закончить к 6.00 4 октября…»

Своего транспорта в училище не было, забрали городские автобусы. И если б не пушки, прицепленные к ним, то можно было подумать, что курсантов везут на уборку картошки или свёклы. Переполненные автобусы тарахтели, скрипели, водители негромко материли дорогу и слякотную погоду.

Курсанты вначале молчали, сознавая, что везут их не на танцы, а потом успокоились, и автобусы наполнились шутками и папиросным дымом.

Проехали по Мценску, поглядев на высыпавших посмотреть на них жителей, к обеду были на месте. До Орла оставалось километров пять, не больше. Остановились: вся дорога была забита подводами с беженцами, которые, проезжая мимо, с надеждой и горечью смотрели на курсантов. Водители курили, дожидаясь, когда курсанты вынесут из проходов ящики со снарядами и отцепят пушки. Развернув машины, поехали в сторону Тулы, подсаживая по дороге кто женщину с ребёнком, кто деда с котомкой – в общем, многих, многих безлошадных, измочаленных дорогой и страшными неожиданными событиями беженцев, – и, не переставая курить, повезли в Тулу.

Курсанты, которые должны после окончания училища стать командирами взводов, ремрот по артвооружению, огляделись, покурили и стали копать окопы. Верхних командиров пока не было, так что копали по договорённости о разграничении позиций между майором Каменским и командиром мотоциклетного полка.

Холодный дождь и пронзительный ветер не радовали. Но земляные работы согрели быстрей, чем ожидали. Остановились, перекурили и опять взялись за лопаты. К вечеру поспел обед. Но больше всего порадовал горячий сладкий чай. Обильный обед означал, что они на фронте и училищная столовка с жидкой баландой осталась в прошлом.

Папиросы кончились, и пришлось, морщась при каждой затяжке, довольствоваться махоркой. Хорошо бы костерок, но капитан, кивнув на небо, посмотрел на носки своих измызганных в глине сапог, сказал строго:

– Светомаскировка. Нельзя.

Пушки руками растащили по капонирам, а свежую глину на брустверах забросали мокрой листвой. Ждали немцев, но они не появлялись. И эта неопределённость угнетала всех, а больше всего их командира. Он боялся проморгать появление немецких танков. Ходил взад-вперёд, и сам маялся, и курсантов тормошил. Им, с непривычки уставшим после рытья окопов и капониров, хотелось завалиться куда-нибудь под куст и дать рукам и спине роздых.

К ночи, выставив боевое охранение и часовых, курсанты свалились спать. Капитан никак не мог успокоиться и всю ночь бегал то к боевому охранению, где подолгу сидел, прислушиваясь, то назад к линии обороны и опять к боевому охранению. Но на той стороне, откуда ждали немцев, было тихо. И это сильно тревожило его.

Два грузовика, гремя бутылками в деревянных ящиках, остановились на дороге, перегороженной берёзой на козлах, и гражданские водители в промасленных фуфайках, выскочив из кабин, спросили стоявшего с поднятым воротником шинели солдата:

– Груз-то кому?

– А что за груз? – дёргая плечами, чтобы промокшее насквозь нижнее бельё отлипло от спины, спросил часовой.

– Из Тулы бутылки с горючей жидкостью. Для немцев подарки.

Разоспавшихся курсантов подняли на разгрузку. Они повздыхали, выбираясь из блиндажа под дождь, и быстро играючи сгрузили пахнущие керосином ящики на дорогу, посмеявшись при этом, что не им сорокаградусной доставили, а немцам «огненной воды», растащили бутылки по окопам и пошли досыпать.

Капитан посмотрел на бутылки и подумал, что это небольшой довесок к их пушкам с изношенными стволами. И бессонная ночь и переживания так вымотали его, что, присев в блиндаже, закрыл глаза и провалился в сон.

Рано проснувшиеся курсанты, стараясь не шуметь, потихоньку стали выходить на улицу покурить. Но и от этого почти не слышного движения капитан открыл глаза, вышел на воздух. Курсанты, завидев его, пряча дымящиеся самокрутки за спины, гаркнули:

– Здравия желаем, товарищ капитан!

Он отмахнулся, понимая, что сейчас не до устава. Постоял, пытаясь разогнать сон, и пошёл к боевому охранению. Вчерашняя тишина не изменилась, а стала ещё напряжённей. Не выдержал и пошёл к пограничникам, но и у них было тихо, и они тревожились. И комполка сказал поникшему капитану:

– Не волнуйся, немцы тихо наступать не будут, загрохочет так, что мало не покажется.

Помолчал и добавил:

– Ещё навоюемся.

Немного успокоенный капитан вернулся к своим. Зашёл в блиндаж, сел и, привалившись к стене, заснул, но перед тем, как заснуть, подумал: «Вот они, почти мальчишки, а скоро бой, и кто из них останется в живых, а кто сложит голову…»

Но сон был спокойный, и снились ему жена и пятилетний сын, и на душе было спокойно, так, словно войны нет.

Утром ему приказали выделить взвод для десанта на танки Гусева. Долго думал, кого послать: можно сборную солянку, но лучше один взвод, где все друг друга знают, как-никак два года вместе проучились. Он так и поступил.

Оставшимся в обороне было немного обидно, что не их выбрали для такого, как им казалось, важного, героического дела. Поэтому собрались, покурили, вполголоса поругали капитана за его решение и разошлись, понимая, что ничего не смогут сделать, а только подчиниться.

Когда грязные, измызганные курсанты добрели до своих, и хоть все были живы, их вид и понурые лица не порадовали капитана. Рассказывать вернувшимся особо было нечего. Они с ещё не прошедшим возбуждением курили, думая, что им здорово повезло. Будь это осколочный, а не бронебойный снаряд, лежать бы им рядом с подбитыми кавэшками.

Пока десантники вели бой на окраине Орла, на станцию Мценск прибыли 4-я и 11-я танковые бригады.

Катуков помчался в сторону Орла в надежде встретить хоть какую-нибудь войсковую часть, чтобы узнать, как обстоят дела, где немцы и сколько их.

Навстречу по Орловской дороге непрерывным потоком, покряхтывая на ямах, тянулись машины; за ними, поскрипывая и почти не отставая, спешили подводы.

Остановили трёхтонку с военными. Из кабины вышел высокий человек с недовольным лицом, в мокрой шинели с петлицами генерал-лейтенанта, представился. Оказалось, что это командующий Орловским военным округом Тюрин. Вместе со своим штабом он направлялся в Мценск. Что происходит в Орле, каковы силы немцев и где они сосредоточены, ни сам Тюрин, ни его штабисты сказать не могли. Знали они только одно: город занят врагом… Тюрин не стал рассказывать, что находился в штабе на южной окраине города, когда совершенно неожиданно вбежал посыльный и сообщил ему, что в Орёл с запада ворвались вражеские танки. И он, прыгнув в машину, умчался в сторону Мценска.

И Катукова, и прибывшего следом генерала Лелюшенко охватила тревога. Надо было что-то решать, и они вернулись в Мценск.

А утром 4 октября послали две разведгруппы на танках в Орёл. Одной командовал капитан Гусев, а другой – лейтенант Бурда.

Знал бы Лелюшенко, что у третьей гудериановской дивизии на ходу всего сорок танков, а у него почти сто, но он этого не знал, а думал, что у немцев танков штук двести, как и положено по штату, но зачем-то послал танки на разведку. На что надеялся? Наверное, решил, что при виде наших танков немцы разбегутся, но он ошибался.

Капитан Гусев был смелый человек, но рваться в занятый немцами город – это сродни безрассудству. Десант на броне, взвод курсантов Тульского училища, не волновался о предстоящей встрече с немцами, а больше курсанты боялись слететь с трясущегося танка, цеплялись за всё, что только можно.

Город словно вырисовывался из рассвета. Вдруг глухо прозвучал выстрел, и немецкий снаряд, звонко скользнув по броне, унёсся в сторону. Другого прилёта курсанты ждать не стали. Их как ветром сдуло. Спрыгнули, приземлились прямо в грязь, поднялись, на мгновение замерли, глядя вслед двум ползущим кавэшкам, ожидая, что будет дальше.

Замаскированные немецкие зенитки не сразу, но подбили две кавэшки у въезда в город. Так они и простояли до его освобождения.

Курсанты поняли, что если они будут стоять на месте, то и им жить недолго, поэтому кустами вдоль дороги поспешили обратно.

Один танк прорвался в Орёл. И там, протаранив стоявшие в ряд грузовики, сгорел возле вокзала, подбитый стомиллиметровой гаубицей, от которой даже броня КВ не спасает.

Может, остановись они на дороге на Мценск, они бы дороже продали свои жизни. Если у немцев и была паника при их появлении, то она быстро прошла.

Второй разведгруппе повезло больше. Они не полезли в Орёл, а остановились в орешнике на окраине. Прибежавший парнишка сообщил, указывая на видневшийся вдалеке сарай:

– Там у немцев пушка спрятана. Большая. – Он развёл руками, словно хотел показать размеры орудия.

Лейтенант Бурда понял, что легко в город не пробиться, а бросаться вперёд очертя голову равносильно самоубийству, поэтому рисковать не стал, понимая, что в городе танки пожгут, получится ни разведки, ни боя, и отошёл.

Гудериан сам приехал взглянуть на подбитые на окраине Орла две кавэшки, помахал ручкой стоявшим в отдалении зенитчикам, как бы говоря: «Молодцы».

И про себя решил, что это, наверное, последнее, что русские имели. Дорога на Тулу открыта или почти открыта. Полковник Эбербах не подведёт. Он давно дивизии стоит. Но порядок нарушать никто не смеет. Полковник не генерал и командовать может только полком. Станет генералом, тогда наверху, может, и дадут дивизию. А сейчас, как говорится, порядок превыше всего.

Ещё раз с удовольствием взглянул на железных русских монстров, сел в машину и поехал в штаб, напевая по дороге:

– Тула, Тула, скоро я приеду…

Штабные, почувствовав приподнятое настроение шефа, заулыбались. Пока дела идут хорошо, а мелочи скоро сами собой рассосутся. Гудериан долго смотрел на карту: Мценск, Плавск, Тула.

В Туле небольшая передышка – и быстрей на Москву. Одно тревожило, как сильно разбиты дороги, про мосты решил, что русские их взорвали. Но его сапёры справятся, им не впервой. И не такие реки преодолевали, а уж пяток захудалых речушек – не такая уж непреодолимая преграда.

Солдаты уже топочут ножками, им хочется быстрей добраться до Москвы и Рождество встретить дома, пусть не всем, но многим.

И ему отдых не помешает. Мало ли он намесил русской грязи и наглотался дорожной пыли?! Пусть, пусть на самом-самом верху этого не забудут. А пока всё идёт почти по плану. И он отдал приказ о наступлении.

Бумагу ещё не успели допечатать, а солдатское радио уже донесло до всех и каждого её смысл. Солдаты, довольные, качали головами и говорили друг другу так, словно только им известна тайна о предстоящем наступлении, словно война только началась, и нет ещё ни крови убитых товарищей, ни бесконечного грохота и свиста осколков, грохота, рвущего ушные перепонки и заставляющего вздрагивать в страхе сердце:

– Наступаем.

Все думали, что скоро будут в Москве, а это конец войне, и Рождество они будут встречать дома и забудут эту чёртову страну, эту чёртову погоду, а будут наслаждаться жизнью в кругу родных и ловить восхищённые взгляды детворы, загадочные и манящие молодых фройляйн и ласковые матерей.

Утром немецкая разведка выехала из Орла. Все думали, что русские где-нибудь возле Мценска. Но когда снаряд разворотил борт танка, а следующий в клочья порвал бронетранспортёр, а потом ещё один танк, они, не дожидаясь других прилётов, быстро развернулись, подцепили два подбитых танка другими танками и умчались в Орёл.

Гудериану такой поворот событий не понравился, но он подумал, что это русские танки, которые не сунулись в город, а ждали возвращения своих. Этому событию он не придал никакого значения и поэтому выдвижение к Мценску не отменил, решив про себя, что Эбербах разберётся, он и не из таких переделок героем выходил. Только дождь огорчал Гудериана. Рваные серые облака висели низко, авиация не поможет, а жаль, понадеялся на внезапность. И недолго думая, скомандовал:

– Вперёд!

Колонны, столпившиеся на выезде из Орла, сдвинулись с места и поползли в сторону Мценска. Хотелось бы прибавить скорость, но дорога после прохода танков превратилась в месиво. И Гудериан, понимая, что бессилен перед погодой, подумал: «Хорошо хоть, вообще двигаются».

Ему оставалось только ждать. Расстелив перед собой карту, он смотрел и прикидывал расстояния. Но мелких стычек не избежать, а дальше взять Тулу, собрать армию в кулак – и на Москву. И он своим приказом воодушевлял их.

– Солдаты 2-й танковой армии! Мои друзья! Вы достигли больших успехов в наступательной войне. Ваше мужество, ваша верность выше всякой похвалы. Суровая русская зима вступила в свои права. Она приносит бесчисленные трудности, которые, пожалуй, труднее преодолимы, чем противник. Мы должны вести войну и одержать победу не только против русских, но и против их страны и её сурового климата. Я знаю, что могу надеяться на вас, когда речь идёт о Германии.

Солдат не надо было воодушевлять. Они думали не о наступлении, а о Рождестве, которое встретят или в Москве, или дома.

Рассветало. Из темноты прорисовывались кусты, торчащие вдоль дороги. Старший лейтенант Бурда ждал. Скоро должны показаться немцы. И они показались: длинной серой змеёй ползли по шоссе танки, бронетранспортёры и опять танки. Нет, это не основные силы, а бронированный кулак, посланный вперёд, чтобы прощупать оборону Красной армии.

Лейтенант ждал, когда колонна поравняется с засадой. Минута, ещё минута, и момент настал, борта танков и бронетранспортёров выстроились перед его танками, как в тире.

Немцы не ожидали бронебойных, вонзившихся им в борта. Танки от таких гостинцев вздрагивали и, скрежеща исковерканным железом, замирали. Бронетранспортёры лопались, как мыльные пузыри, осыпая дорогу кусками брони, колёсами и гусеницами. Останавливаться и разворачивать орудия в сторону русских на шоссе равносильно самоубийству. Все заметались, забегали, танки загазовали, перекрывая крики раненых. Надо как можно быстрей уносить ноги, и те машины, что остались целыми от этой вереницы, развернулись и умчались в сторону Орла.

Бурда стал уводить своих подальше от этого места, понимая, что второй такой наглости фашисты не потерпят, поберегутся, а значит, не стоит подставлять тридцатьчетвёрки под немецкие зенитки, от которых броня не спасает. Что-что, а стрелять немецкие зенитчики умеют, тем более за каждый подбитый танк получают хорошее вознаграждение.

И Бурда увёл свои танки подальше от этого места. И не зря. Прилетели самолёты с крестами и высыпали бомбы на чадящие неподвижные немецкие танки. Возвращаться к своим не спешил, связи не было, решил подождать, тем более выскакивать на Тульское шоссе не стоило, появятся немцы, и на дороге долго не выстоишь, хоть костьми ляжешь.

Катуков на высоком берегу речки Опухты, недалеко от деревни Ивановское, остановил свои силы и приказал строить линию обороны. Рыть окопы и капониры[3] для пушек под моросящим дождём – та ещё работа. Красноармейцы намахались лопатами так, что спины вспотели, а сыплющаяся без перерыва морось только раздражала их, промокших насквозь.

Но отдыхать некогда, окопы спасут и от осколков, и от пуль. Вот когда загрохочет и застрекочет с немецкой стороны, присядешь в окопе на корточки, и сам чёрт тебе не страшен, поэтому и старались, не жалея сил.

Катуков волновался. Кроме него, наших близко не было, а прикрыть все направления сил не хватало. Очень беспокоила Болховская дорога, откуда немцы могли ударить, а парировать ему было нечем.

Пять километров от окраины Орла до линии обороны курсанты прошли быстро. Все были удивлены их возвращению, доволен только капитан тем, что все вернулись живыми, подумал, что пусть отдохнут, а потом видно будет.

Все приставали с расспросами, только рассказывать было особенно нечего, а про подбитые кавэшки сказали вскользь. Всех удивила атака танков на окраину Орла. Без разведки бросаться вперёд сломя голову ума не надо.

Капитан слушал их и, не проронив ни слова, неодобрительно качал головой. Может, потом он бы и расспросил их, но немцы дали о себе знать. Их артиллерия ударила по окопам пограничников и курсантов. Для них это был первый бой. И капитан, проходя по окопу, приседая при каждом приближающемся свисте, при взрыве прижимался к стенке окопа и закрывал глаза ладонью, потом быстро вскакивал, смотрел в сторону немцев и кричал сидящим на корточках и угнувшим головы в окопах курсантам:

– Не дрейфь, ребята, не дрейфь.

Они, глядя на него, слегка улыбались, хотя взрывы сильно пугали их.

Капитан, посмотрев в сторону немцев, подумал, что это ещё не бой, это только прелюдия, и опять громко крикнул:

– Головы лишний раз не высовывать.

Его крики ободряли всех. А он побежал на позиции своих орудий, думая, как там его курсанты. Ведь скоро полезут немецкие танки, и тогда придётся нелегко. И одна надежда на этих почти пацанов, которые и примут на себя первый удар. Он, стараясь лишний раз не подставлять голову под немецкие осколки, спешил на артиллерийские позиции. Пробираясь от орудия к орудию, смотрел на безусый расчёт и, стараясь не показать своего волнения, повышая голос, говорил им:

– Главное, спокойно, без суеты прицелились, упреждение сделали и стреляйте.

Они, не вставая, отвечали:

– Постараемся, товарищ капитан.

Он, взглянув на них, перебирался к другому орудию. Одно озадачивало молодых ребят, что стволы орудий запредельно изношены, их и списали-то в училище как учебный материал. И стрелять из них по движущимся танкам не с руки, рассеивание будет большим. Если повезёт, попадут, нет – на нет и спроса нет.

Обстрел закончился, и все, отряхнувшись от прилипшей мокрыми комьями к пилоткам и шинелям земли, смотрели в сторону немцев.

Танки ползли по полю медленно. За ними, как привязанная, бежала пехота. Первыми заговорили орудия пограничников. Взрывов не было, били бронебойными. А танки ползли, как заговорённые, и капитану было не по себе. Он уже в сердцах материл пограничников, ругнувшись вслух:

– Черти косоглазые.

Вдруг один танк вздрогнул и остановился, и капитан уже подумал: «Сломалась гадина».

Но танк сначала задымил, а потом пыхнул пламенем из моторного отделения и зачадил. Капитана аж затрясло от радости, сжал кулаки и, потрясая ими перед собой, крикнул, не отрывая взгляда от горящего танка:

– Ура!

И курсанты, видевшие то же самое, что и он, запрыгали от радости и стали обниматься. Вот уже второй и третий танк подбили. Это артиллерия пограничников. Бой уже стал обыденностью, но он только начинался. И капитана охватила страшная мысль, что, если его убьют, как жена сможет управиться с ребёнком без него. Но грохот орудий вернул его в действительность. И вдруг курсантский расчёт радостно закричал:

– Ура, подбили!

Капитан, пригибаясь, подбежал к ним. Курсанты чуть ли не хором крикнули:

– Кащей танк подбил.

Капитан смотрел на полыхающий танк и радовался вместе с ними, подошёл к наводчику, курсанту Кащееву, похлопал его по плечу и, стараясь перекрыть голосом шум боя, крикнул:

– Молодец!

Но тому некогда было отвечать, бой ещё не кончился. Кащеев прилип к окуляру и говорил про себя подползающему немецкому танку:

– Давай ближе, ближе…

И когда до танка осталось всего ничего, он нажал на спуск и крикнул:

– Получи, фашист!

Вертикальный броневой лист танка треснул и разлетелся в разные стороны, обнажив внутренности. Пламя вырвалось наружу через образовавшийся проём.

Но никто не кричал «ура», не прыгал от радости, а, втянувшись в бой, ждали следующего.

Часам к десяти дождь прекратился, все облегчённо вздохнули и даже заулыбались. Катуков порадовался неяркому солнцу в пелене облаков, как хорошей примете, и подумал даже: «Выстоим».

Но долго радоваться не пришлось. Со стороны Орла по Тульской дороге наползали немцы. Нет, они не торопились под огонь пушек Катукова. Отцепили, развернули орудия и без прелюдий открыли огонь.

Недолго немецкие пушки рвали землю перед линией обороны, и могло показаться, что не осталось живого места там, где были окопы и капониры.

Вдруг всё стихло, и танки с крестами стали медленно наползать на оборону. Никто ни с той ни с другой стороны не стрелял, и могло показаться, что не война идёт, а учения и не будет ни с той ни с другой стороны ни убитых, ни раненых.

И Катуков представил, что его артиллеристы, прильнув к окулярам, крутят маховики наводки орудий и ждут, когда танки подползут и снаряд не только достанет крупповскую броню, но и вспорет её, как нож консервную банку.

Треск двигателей наползавших танков раздавил тишину, И вдруг орудия окопавшейся пехоты дали о себе знать. Но не грохот орудий и вспышки выстрелов напрягли немецких танкистов, а снаряды, вонзившиеся в танки, от которых чёрные клубы дыма потянулись вверх. Но остальные ползли вперёд, и первый танк ворвался на позиции мотострелкового батальона. Долго он не прожил, бутылка с зажигательной смесью упала на моторное отделение, и языки пламени заплясали на броне. Танк покряхтел, покряхтел и замер. Но другие уже залезли на окопы и вдавливали пехоту в землю.

Теперь уже ничто не спасёт русскую оборону. И жить ей осталось не более часа, когда отставшая пехота добежит до русской обороны и закончит начатое дело. Паника – хороший союзник, но русские не разбежались, побросав позиции, а продолжали обороняться. Танки ползали по русским окопам, но одни они ничего не смогут сделать. А пехоту прижал к земле пулемёт русских, и бежать ему навстречу и геройски умереть никто не хотел.

Когда снаряд ударил по броне, всё от удара зазвенело, спина Бертольда мгновенно покрылась холодным потом. И ему, и танку повезло – срикошетило. Но это только начало боя, и другой снаряд хоть не пробил броню, но заставил танк содрогнуться, затрещать, заскрежетать. Бертольд и его экипаж содрогнулись вместе с танком, и каждый подумал про себя, сколько ещё так будет везти. И ещё подумал Бертольд: «Неужели они стреляют только в нас?»

Третий снаряд, проломив лобовую броню и разорвав грудь механика-водителя, вонзился в двигатель. Танк захрипел, затрещал и замер. Из рваной дыры от двигателя пыхнул огонь. Бертольд, откидывая люк, крикнул:

– Горим! Все из танка!

В одно мгновение все оказались на земле. А танк, как сырые дрова, медленно разгорался. Почему-то Бертольду было жаль не механика-водителя, а танк, к которому привык. Он чуть не заплакал, но заряжающий и радист, подхватив под руки, потащили подальше от танка. А он, повернув голову, никак не мог оторвать взгляда от разгоравшейся машины. Слёзы текли сами собой, и никто не утешал его. Он оглянулся: их рота, выбрасывая назад чёрную копоть, продолжала наступать.

Танки уже подползли к окопам красных. Но три машины горели. Хотелось знать, кто спасся, а кто сгорел вместе с танком. Но это потом, после боя. И пока шли к шоссе, мина засвистела за спиной, припали к земле и вжались. Хорошо, что осколки, рассекая воздух, никого не задели.

Этот прилёт вернул Бертольда из небытия. Идёт бой, и надо быть предельно внимательным, иначе тётушка смерть заберёт с собой.

Грязные, как черти, выбрались на шоссе. Пустой грузовик, ползущий в сторону Орла, подобрал их. Домчались до города, зашли в какой-то дом и упали без сил.

И только теперь Бертольд осознал, что возьми русский чуть повыше – и он бы отправился на тот свет вместо механика. От этих мыслей внутри всё похолодело. Сон спас его от навязчивых мыслей, но не освободил от войны. Но и во сне война не оставила его, и он кричал:

– Пушка на семь часов, танк на десять.

Во сне их танк вернулся из боя невредимым. И даже неразговорчивый механик из Ганновера был жив, чему Бертольд сильно удивился и даже хотел спросить его: «А почему ты жив?»

Но не успел, из сна его выдернул радист. Бертольд открыл глаза, а радист, кивая на стол и улыбаясь, произнёс ласково:

– Ужин.

Он смотрел в котелок и думал, что там, на поле боя: прорвали русскую оборону или отошли? Но спросить было не у кого, и, не доев каши, свалился спать.

Пушки били по танкам, а они ползли и ползли, оставляя позади себя коптящее, подбитое, исковерканное и потому бесполезное железо. Ещё чуть-чуть, и они залезут на оборону русских, раздавят пушки, разгонят прислугу и будут утюжить окопы, и тогда можно считать, бой выигран. И они залезли. Эбербах улыбнулся.

Вверх над окопами взвилась красная ракета. Если б ты знал, полковник Эбербах, что это значит, ты бы приказал отступить. Но ты этого не знал. И даже когда это началось, ты не придал этому значения.

Но ни Эбербах, ни танкисты, занятые наступлением, в горячке боя не увидели вдруг возникших на фланге русских танков. Сколько их было – пять, десять, – никто не считал. Но три мгновенно вспыхнувших танка с крестами ещё ни о чём не говорили. Зато три других заставили Эбербаха поволноваться, а русские, как в тире, посылали снаряд за снарядом в борта немецких танков. Могло показаться, что его танки не стреляют, но сноп искр, взвившийся над русским танком, говорил об обратном. Эбербах ждал, что русский танк остановится и будет гореть, но тот как ни в чём не бывало выплёвывал снаряд за снарядом. И снова сноп искр, и снова русский танк, как заговорённый, двигается и стреляет.

Это уже не бой, это избиение. Только быстрый отход мог спасти остатки, и Эбербах приказал отходить.

Но приказать легко, а как это сделать? С одной стороны – русские пушки, с другой – их танки. Теперь только скорость сможет спасти его танки. Эбербах опустил голову: смотреть, как гибнут его танкисты, а он ничего не может сделать, было выше его сил. Казалось, берлинское время остановилось, и началось московское, и над ним он не властен, удержался, чтобы не расплакаться.

А его танки не отступили, а бежали, и он этому свидетель. Прыжок на Мценск не получился. Вечером Гудериан, глядя на Эбербаха, понял, что случилось что-то такое, что заставило невозмутимого Эбербаха сникнуть, и он ничем не может ему помочь, и даже поддержать и успокоить не нашлось слов. А те, что он произнёс, не успокоили и не утешили ещё вчера бравого, а сегодня растерянного и поникшего полковника.

Бертольд ещё мчался в Орёл, а там у русской деревни бой продолжался. Уже танки с крестами наползали на окопы красных, и ничто и никто не сможет их остановить.

Вдруг вверх над окопами взвилась красная ракета и, оставляя дымный след, погасла.

И словно ниоткуда выскочили русские танки. Сразу их стволы расцвели красными розочками. Никто их не ждал, и неожиданное появление изменило картину боя. Немецким танкам уже не до окопов и русской пехоты: или уходить, или принимать бой.

А русские лезут и лезут, словно хотят подмять под себя, раздавить немецкие танки. Попытка зенитчиков остановить русских стоила двух исковерканных зениток и иссечённой осколками прислуги. В чистом поле в наступлении громоздкие, как сараи, зенитки, отличная мишень, один выстрел – и нет их.

И вдруг позади немецких танков появились краснозвёздные. И Катуков, и Эбербах подумали, что это немецкие танки спешат на подмогу. Сейчас они остановят и опрокинут русских, но они ошибались. Это Бурда, возвращаясь из разведки, заслышав шум боя, поспешил туда. Танки русских, как цепные собаки, набросились на его, Эбербаха, танки. Он ожидал любого, только не этого.

Замешательство переросло в панику, и никто и ничто не спасёт Эбербаха от разгрома. Но русские танки дальше не пошли, а вернулись на исходные. Этот бой стоил много седых волос немецкому полковнику, а главное, что-то надломилось внутри. Его поразило, что русские стали действовать по-другому. И пока он возился с пехотой, пытаясь железным тараном разорвать её жидкую оборону, русские танки зашли во фланг и ударили с тыла.

Такого он не ожидал. Нет, его не пугали железные русские монстры, его испугала их тактика, и, как ему быть, он не знал. Если так будет продолжаться, то наступать на Москву ему будет нечем.

Вернулся в Орёл, чтобы обо всём доложить Гудериану, но это был не бравый доклад, как всегда, а слёзы. Русские поменяли стиль, теперь у них пехота в центре, а танки на флангах. И что с этим делать, Эбербах не знал. Нет, не тоскливый доклад огорчил Гудериана, не то, что русские стали воевать по-другому, а то, что его любимчик, его правая рука, потерял веру. И он, чтобы утешить Эбербаха, сказал:

– Не волнуйся, Вилли, и не с такими задачами справлялись. Не забывай, нас ждёт Москва. Думаю, Рождество мы встретим там. Обязательно встретим.

Эбербах ушёл, но настроения не было, и Гудериан решил, что скоро у того всё пройдёт и опять станет тем, кем и был – решительным и везунчиком. А значит, его танки опять помчатся вперёд. Отставать от других нельзя, на это в Берлине будут косо смотреть, а уж там готовых подставить ему ножку, так называемых доброжелателей, хоть пруд пруди. Надо спешить – вперёд и только вперёд: победителей не судят.

Стемнело быстро, всё-таки октябрь. И если бы не запах гари, тянувшийся от тлеющих танков, то никто бы и не подумал, что здесь был сильный бой.

Бертольду захотелось посмотреть на свой танк, и он, не дожидаясь завтрака, помчался искать ремонтников. Долго искать не пришлось. Вся площадка перед ангаром была заставлена грязными и почерневшими от копоти, покорёженными и издырявленными танками.

Долго бродил, отыскивая свой. Наконец знакомый жёлтый номер двадцать пять на башне привлёк его внимание. Подошёл, остановился и заплакал. Собрался с силами, залез на башню, откинул люк и заглянул внутрь. Через пробитую русским снарядом дыру пробивались тусклые солнечные лучи, как будто кто-то фонариком светил с улицы внутрь. Запах крови и пороховых газов ударил в нос. Бертольд подумал, что если сейчас не уйдёт отсюда, то будет сидеть и плакать.

К своим вернулся с тяжёлым сердцем. Перед ним поставили котелок, он сидел молча и смотрел в окно. Кто-то похлопал его по плечу и сказал:

– Ешь, а то остынет.

Он покивал головой, как бы соглашаясь, и стал есть. Тёплая каша комом застревала в горле. Он отодвинул котелок и стал смотреть на стол.

Все молчали, понимая, что человек переживает, а отчего и почему, неважно, а потом, пошептавшись за его спиной, чуть ли не хором сказали:

– Пошли погуляем, город посмотрим. Всё лучше, чем здесь сидеть и киснуть.

Город жил своей жизнью, гражданские, угнув головы, сновали туда-сюда, военные шли степенно, наслаждаясь внешне мирной жизнью. Поглядывая по сторонам, хотя смотреть особо было нечего, недолго шли по главной улице, перешли на другую сторону и пошли обратно. Сходили на мост, посмотрели, как течёт река. Было бы лето, можно было бы искупаться. И главное, что хотелось за последние дни, – отмыться от окопной пыли, скинуть всю одежду, кишащую вшами, постирать и надеть всё чистое. И хоть час насладиться тем, что никто не кусает и не надо что есть силы чесать искусанные места.

Вернулись к обеду. Радист притащил откуда-то бутыль с мутной русской домашней водкой и завёрнутые, судя по числу, в довоенную местную газету солёные огурцы.

Бертольд, прежде чем приняться за суп, выпил немного мутноватой жидкости. Вдруг вскочил, глаза у него полезли на лоб, а в горле, казалось, застрял снежный ком. Отдышавшись, сказал:

– Бензин проще выпить, чем эту огненную воду.

Все, чтоб поддержать его, выпили тоже с ним.

А радист, кивая на начатую бутыль, сказал:

– Будем этим вшей и клопов травить.

Из глаз брызнули слёзы. Повторять, чтобы не рисковать жизнью, больше не стали.

А Бертольд поддержал шутку:

– От этого они точно ноги протянут.

Спать легли поздно, запах русской водки не проходил и не давал закрыть глаза, голова болела. И только под утро всё прошло, и они заснули. Но вставать после тяжёлого напитка не было сил, голова трещала и разламывалась, и Бертольд пожалел, что пил эту дрянь.

Лелюшенко решил, что повторить успех на этом же месте не удастся, и поэтому увёл все свои силы к деревне Первый Воин. Тем более немцы частью сил двинулись на Новосиль, а частью со стороны Болхова. Это волновало его, вдруг немцы обойдут его, и придётся пробиваться из окружения.

Здесь, недалеко от села Первый Воин, на другом берегу речки Лисица, и решили строить оборону. Речка небольшая, полтора-два метра, но берега высокие. Здесь и решили держать оборону.

Пехота принялась за окопы. С высокого берега поле за рекой просматривалось хорошо. Рыть мокрую землю – весёлого мало, одно хорошо – лопата вглубь идёт легко, а вот пласт отскакивает только после удара о землю, и то не всегда с первого раза, так что напахались по полной. Только в редкие минуты отдыха, накрыв голову шинелью, курили и наслаждались духовитым запахом махорочного дыма.

Немцы не появлялись, так что на окопы полного профиля времени хватило. Думая, что пехота может не выдержать напора немецких танков, Лелюшенко поставил в капониры в её боевые порядки лёгкие танки, а на фланги отправил катуковцев, решив, что немцы не полезут по Тульскому шоссе, а будут обходить. Но мост через Лисицу не взорвали, как бы приглашая немцев наступать здесь.

Но Эбербах не спешил к мосту; идти напролом, спускаясь к реке и поднимаясь по оврагам, когда первый подбитый танк станет непреодолимой преградой всем остальным, он посчитал безумием, тем более русские построили оборону вокруг моста.

Пока немецкие пушки, вгрызаясь снарядами в землю на позиции пехоты, крушили окопы, танки наползали.

Бэтэшки, поставленные в боевые порядки пехоты, не спасли положения. Их сорокапятимиллиметровые пушки не могли пробить в лобовую броню немецких танков, а своя тонкая броня не спасала от прямых попаданий, поэтому преградить путь немецким танкам они не смогли. Один ворвался и стал утюжить окопы, но вдруг, охваченный ярким пламенем, замер и затих. Другие заползали наверх к окопам. Когда доберутся – всё, оборона будет прорвана.

Катуков ждал своего часа, и он настал. Тридцатьчетвёрки выскочили из засад, из леска наперерез немцам, ударили в борта и мгновенно исчезли.

Немецкие артиллеристы ещё крутили маховики наводки, а танков красных и след простыл. Если б не три горящих с крестами на башнях танка, никто бы не поверил, что это сделали русские танки. Но приказа отступать не было. Эбербах надеялся сегодня протаранить русскую оборону и этим загладить свою вчерашнюю неудачу и перед собой, и перед Гудерианом.

Но русские танки возникли словно ниоткуда, огрызнулись огнём и исчезли, как растворились. Теперь уже два танка в дополнение к трём горели. И опять немецкие артиллеристы не успели, зато русские, выскочив третий раз из-за пригорка, ударили по двум ближайшим зениткам. Одна вздрогнула и завалилась набок, другая, получив снаряд, отпрыгнула назад, словно чего-то испугавшись.

И вдобавок четыре танка запылали. Это был конец. Эбербах, опустив голову, скомандовал:

– Отступаем.

И горечь вчерашнего дня вонзилась ему в сердце. И он отвернулся, чтобы никто не видел, что он чуть не плачет.

Шкадов ждал команды и сквозь тарахтение дизеля прокричал механику:

– Дам команду, выскочишь на позицию, сделаю выстрел, максимум два, сразу назад – и бегом на другую позицию.

Мехвод не ответил, но наклонился вперёд, прильнув к смотровым щелям, понимая, что командир говорит дело, а чуть зазеваешься, немецкие зенитки долбанут так, что пиши пропало.

Вредная это штука – немецкая зенитка. Сколько ребят под её огнём полегло – и не сосчитать. Но воевать придётся, замер, напрягся, ожидая команды, и, чтобы хоть как-то успокоить напряжение, сжимал в кулаки пальцы, разжимал и опять сжимал.

Прошло неизвестно сколько времени, и вдруг командир толкнул ногой в плечо. Машина взревела и выскочила из перелеска, качнулась взад и вперёд и замерла.

Механик видел, как немецкие зенитчики бешено крутят маховики, доворачивая ствол. Теперь кто кого, зависит от скорости работы наводчика. Вдруг громыхнул выстрел, танк вздрогнул, качнулся назад, а ещё через мгновение зенитка качнулась и упала на бок. Наводчик, выпучив глаза, пригвождённый осколком к спинке сиденья, захрипел и опрокинулся вместе с ней, подносчик снарядов вздрогнул и, уронив снаряд, упал на него сверху и больше не поднялся.

Второй снаряд помчался в сторону немецкого танка, и, что с ним стало, механику смотреть было некогда. Включил заднюю передачу, танк приподнялся и отпрыгнул назад. Кусты затрещали под ним. Долго откатываться не стал, остановился и, крутанувшись, въехал в какую-то ложбину и замер. Механик ждал команды, командиру видней, он сидит выше. Одно радовало, что зенитка приказала долго жить, а могла бы, чуть они зазевайся, доставить им хлопот, а может, и хуже.

Механик, подавшись вперёд, только сейчас почувствовав холод на спине, понял, что она мокрая от пота. А бой не кончился, и сколько раз ещё придётся выскакивать под огонь немецких зениток, которые хоть и поредели, но не кончились совсем.

Командир ждал команды, но нервы не выдержали, и он скомандовал: «Вперёд!» Машина взревела, дёрнулась, соскребая мокрую траву, рванула вперёд.

Немцы отсюда никого не ждали, но всё равно их башни стали доворачивать. Механик нервничал и хотел крикнуть командиру: «Стреляй, стреляй, а то они нас укокошат».

Но вслух только громко выругался. Снаряд прилетел неизвестно откуда. Танк встряхнуло, и он замер. На секунду всем показалось, что подбиты и пора уносить ноги. Но мотор тарахтел, и командир, прильнув к окуляру, кричал сам себе:

– Не уйдёшь, гад. Получи.

Грохот от выстрела и лязг откатника слились воедино. Танк вздрогнул от собственного выстрела. А потом командир сильно толкнул механика в плечи. А тот словно ждал этого, до пола нажал педаль газа. Из-под гусениц вперёд вылетели комья грязи и земли; пробуксовав, танк откатился назад. Все облегчённо вздохнули:

– Пронесло.

Но радоваться было ещё рано, бой не кончился. И опять всё грохотало, и бронебойные, как толстые шершни, носились и с одной стороны, и с другой. Их жала протыкали броню и корёжили всё, что попадалось им на пути.

Но немцы к обеду отступили, и наступило затишье. Короткий октябрьский день спешил к завершению. Медленно наползали сумерки, и стало почти не видно, как дымят подбитые немецкие танки. А потом они, догорев, растворились в наступившей тьме. Только приносимый ветром запах гари говорил, что они ещё стоят там, где их достали снаряды краснозвёздных танков.

Дневной бой не порадовал Эбербаха, он не находил себе места. Сил потрачено много, но русские так и остались на своих рубежах. И что докладывать Гудериану, что не смогли одолеть русских, и что ответить на его вопрос: «Почему?»

Ответа Эбербах не знал, и это не давало ему покоя. Утром надо землю грызть, а раздавить русских и открыть путь на Мценск.

Едва стало светать, разведка помчалась в деревню Первый Воин. Деревня была пуста, только перепуганные крестьяне, заслышав стрёкот мотоциклов, настороженно выглядывали в окна на улицу.

Новость, что русских нет в деревне, не обрадовала и не огорчила Эбербаха. Он сидел и ломал голову, где русские и что ещё они ему приготовили.

Танки, грохоча по булыжнику шоссе, переползли по мосту речушку Лисицу и стали подниматься в гору к деревне. Никто не ждал, что русские здесь. Поняли, когда первый танк вздрогнул, задымил и загорелся.

Экипаж успел выскочить, а обездвиженный танк, перекрыв дорогу, остался стоять в ожидании ремонтников. В овраге на дороге, поднимавшейся от реки, его не объехать. Рисковать немцы не стали, решив, что благоразумнее отойти, и отошли.

Но день ещё только начинался, и надо что-то делать, Берлин не любит ждать. Гудериан будет каждую минуту теребить, спрашивая:

– Ну что там у вас?

Этого Эбербаху не хотелось, и он скомандовал:

– Вперёд!

А больше ничего не оставалось делать.

А в это время на три изготовившиеся зенитки выскочили русские танки. Навести орудие на ближайший танк прислуга не успела, он появился как чёрт из табакерки. Грохнул выстрел. Зенитка вместе с прислугой изорвана в клочья, две другие вроде и попали в танки, но русские не стали продолжать бой, развернулись и ушли. Но перед уходом тремя снарядами накрыли другую зенитку. Она, словно решив, что больше не будет воевать, задрав ствол вверх, так и осталась стоять над полёгшими вокруг зенитчиками. Кто-то из раненых, прижимая ладонь к кровоточащей груди, стонал и, превозмогая боль, кричал:

– Санитар!

Но никто не отозвался. А его голос, зовущий на помощь, становился всё тише и тише, пока совсем не стих.

Гудериан, когда ему доложили, был вне себя, он рвал и метал, третья танковая завязла в боях под Болховом, и бросить её в наступление вместе с четвёртой не получалось. И ко всему тому, что дороги стали непролазными, солдаты устали до безумия. И он проигрывал эту кровавую гонку, другие армии доберутся до Москвы быстрее, чем он. И осознание своей никчёмности выводило из себя, а ещё проклятая погода, которая действовала заодно с русскими, замедляя движение его армии к Туле.

Катуков написал:

«Я приказал командиру одного из батальонов пограничников майору Дрожженко оседлать шоссе Орёл – Мценск на рубеже Головлёво – Ивлево. Слева от него окопался ещё один батальон Тульского военного училища, под командованием капитана Проняева».

Утром седьмого части Лелюшенко заняли оборону между двух неблизко стоящих деревень. Одно радовало, что тучи висели низко, а значит, немецкая авиация, доставлявшая столько хлопот, не появится. Выпавший ночью снег к утру растаял, превращая и без того раскисшие дороги в месиво. И главное, что люди успели обсушиться, выспаться и хорошо поесть, а в солдатской окопной жизни это дорогого стоит.

Мотор на холостых оборотах тарахтел, танк слегка вибрировал, а экипаж, ненадолго оторвавшись от войны, спал. Мирные сны давали немного забыться и вернуться в то исходное человеческое состояние, когда не надо бояться, что убьют, и самому никого убивать не надо.

Шкадову, командиру взвода танковой бригады, снился дом, а утром ему идти к токарному станку на работу, и ровное гудение станка, и свистящий звук резца, снимающего стружку, и солнечный свет, падающий отвесно из фонарей, – всё это радовало его. И он уже думал, что вечером за ужином расскажет матери о своём хорошем настроении…

Кто-то застучал по броне, значит, куда-то зовут, протёр кулаками глаза и высунулся из люка. Посыльный, стараясь перекрыть голосом тарахтение танков, крикнул:

– В штаб зовут.

Шкадов чертыхнулся: вылезать из прогретого танка под дождь, а потом шлёпать по лужам и там, в блиндаже, полчаса, а то и час выслушивать слова и смотреть на карту, и при этом указанные на карте рощи и леса надо на месте оценить самому, а ещё лучше – сходить и посмотреть, прикинув при этом, где поставить танки, чтобы немцев горячими гостинцами встретить.

Когда болтовня закончилась, пошёл смотреть, что да как. Давно понял, что на войне надо тысячу раз продумать, посмотреть своими глазами и прикинуть, как поступить в той или иной ситуации.

Чертыхаясь на сыпавшуюся сверху морось, пошёл смотреть, откуда немцы могут вклиниться в оборону. Набродившись по полям и перелескам, добрался до танка, забрался внутрь и блаженно привалился к броне башни с одним желанием – ещё поспасть. Но сон не шёл, и, не зная, что делать, тормошить раньше времени экипаж не стал, думая, пусть ещё подремлют, – неизвестно, когда ещё придётся отдохнуть.

Развиднелось, и Шкадов про себя решил, что немцы не заставят себя долго ждать, и не ошибся.

Танки ползли по полю, за ними машины с прицепленными пушками и зенитками, а пехотинцы шли вдоль насыпи железной дороги.

Это безмятежное движение могло в каждое мгновение окунуться в грохот выстрелов, взрывы и крики раненых. Но ничто не нарушало безмятежности.

Эбербах внутренне даже обрадовался, думая, что русские не выстроили в этом месте обороны. Железная дорога возле деревни Головлёво поворачивает вправо к Орловскому шоссе. И группа тоже повернула вправо и чуть ли не в лоб столкнулась с русскими танками. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что это тридцатьчетвёрки. И одного русского снаряда хватило, чтобы стопятидесятимиллиметровая пушка превратилась в кусок искорёженного железа.

Немецкие танки заспешили вперёд в надежде, что быстрая атака заставит русских отступить, а им позволит выйти на шоссе. Но не получилось: один танк подбит, а две зенитки, пытавшиеся поддержать танки, только начали доворачивать хоботы стволов, но от разорвавшегося вблизи осколочно-фугасного снаряда и пушки, и прислуга закачались и повалились на землю.

Эбербах, взглянув на карту, подумал, что оттуда до Мценска всего ничего. У него затеплилась надежда, что к вечеру он будет в Мценске, и он посылает в помощь группе ещё танки и ещё пехоту, надеясь, что они проломят русскую оборону и очистят путь на Мценск.

Воодушевлённые подкреплением немцы опять затеяли атаку. Шесть тридцатьчетвёрок рассеяли надежды Эбербаха, как дым. Четыре его танка замерли, пронзённые семидесятишестимиллиметровками, остальные не стали испытывать судьбу и повернули обратно.

Правда, под вечер одного русского монстра подбили. Он своим чёрным силуэтом на фоне серого неба радовал глаза немецких артиллеристов. Но другой железный монстр зацепил тросом подбитый и уволок с собой на буксире. И ничего с этим поделать не смогли ни танки, ни пушки Эбербаха. И от этого стало горько и ему, и артиллеристам.

С другой стороны шоссе пехотинцы и танки спешат в сторону Шеино. И никто им не мешает. Только на подходе к деревне их встречают русские танки. Несколько раз солдаты и танки Эбербаха наскакивали на позиции русских, и несколько раз их отбрасывали.

Бертольд спрашивал себя:

– Будет ли конец этому безумию?

Новый механик-водитель не внушал доверия. Но, как говорится, что дали, то дали, и поди разбери, хорош он или плох, пока не побудешь с ним в бою и не поймёшь, как он чувствует машину, и как понимает складки местности, и где на открытом простреливаемом пространстве прибавить ходу, чтобы побыстрей проскочить опасный участок, где затаиться в кустах и ждать, когда русские зазеваются и можно всадить им снаряд в бок, чтоб успокоились навсегда.

Танки Эбербаха, словно собравшись с силами, то наваливались на деревню, то откатывались, и так несколько раз. Они словно морские волны, которые безуспешно бились о каменный мол.

Бертольду, а верней его танку, пока везло. Ничего такого, что бы заставило похолодеть или волосы под шлемом зашевелиться, не случалось, если не считать пулемётную дробь пуль, стучавших по броне, но к этому относились спокойно, как к неизбежному звуку в наступлении. Бертольд понимал, что целятся в пехоту, и, пока пулемётчик водил стволом влево-вправо, пули неизбежно попадали в танк.

Это бесконечное движение туда-сюда надоело всем до чёртиков, хотелось остановиться и немного отдохнуть. Но два танка дымили, и их вид не вызывал ничего, кроме горечи и злобы на русских. Только ближе к вечеру вошли в деревню. Русских там не было. Бертольд подумал, что их и не было, но ребристые следы говорили об обратном.

Танк двигался осторожно, ожидая каждую секунду получить от затаившихся русских бронебойный в борт. Бертольд крутил головой, как заведённый, и никогда так, как в этой неопределённости, не чувствовал себя безумно усталым и, мокрый с головы до ног от перенапряжения, хотел только одного, чтобы скорей наступила ночь. Посланные вперёд пехотинцы вернулись и, постучав по броне, сказали высунувшемуся из люка Бертольду то ли радостно, то ли нет:

– Русские ушли.

У Бертольда даже не осталось сил для радости, он просто провалился в небытие. Голос радиста вывел из полудрёмного состояния:

– Командир, командир, вызывают.

В наушниках стоял треск, и сквозь хрипы и щелчки расслышал:

– Где находитесь?

Долго не мог ответить, пытаясь понять, что от него требуют, а голос назойливо повторял:

– Где находитесь?

Наконец понял, что от него хотят, и выдавил из себя:

– В Шеино.

Больше ничего не спросили, и Бертольд, надеясь, что о нём до утра забудут, закрыл глаза. Накопившаяся усталость последних дней давала о себе знать. Нужен отдых, хотя бы три дня не мчаться в атаку, не вздрагивать от ударившей в лоб танка болванки, а просто посидеть в тишине и покое, потягивая вино или наслаждаясь чашечкой пусть хотя бы суррогатного кофе, вдыхать приятный аромат и ненадолго забыть о войне, а вспоминать о доме и мирной жизни.

Шкадов ждал, приказа высовываться из засад не было. Он и сам оценил удары из-за засад: и немцев долбят, и сами почти потерь не несут.

Вот и сейчас три зелёные ракеты взмыли вверх. Пора. Мотор гудит, набирая обороты, танк вздрагивает, как гончая перед командой «вперёд» выскакивает из орешника и замирает.

Немцы смотрят вперёд, откуда по ним бьют противотанковые пушки. Им просто надо добраться до орудий, стереть их в порошок и мчаться дальше. И казалось, что им это удастся. Ещё чуть-чуть – и они ворвутся на окопы русской пехоты, и всё. Но вдруг два танка останавливаются. В непрерывном грохоте никто бы и не обратил на это внимания. Мало ли что может быть, может, на мину наехали, может, сломались. Но они неожиданно сначала задымили, а потом выбросили вверх языки пламени. Но кто, откуда? Да вот же русские танки, появившись из кустов, сделали своё чёрное дело и исчезли, как растворились.

Танковый бой длится мгновение. Выскочил, выстрелил – и в кусты. И опять выскочил, выстрелил и исчез. Немецкие снаряды перепахивают место, где ты только что был. И уже с другой позиции выскакиваешь на них. Мгновение на доворот башни, немецкий танк в перекрестье, грохочет выстрел, танк слегка подаётся назад, снаряд вонзается в серую броню с крестом. Танк вздрагивает, скребёт гусеницами, словно хочет уползти из опасного места, но двигатель молчит, и башня, поворачиваясь, замерла на одном месте. Экипаж, откинув люки, выскакивает, как пробка из шампанского, прячется позади танка. Пулемёт русских их здесь не достанет. А танк дымит, обдавая запахом гари.

Когда танк откатился обратно, Шкадов почувствовал холодок по спине. Он был весь мокрый. Сил нет, но бой ещё не кончился. Когда немцы отползут обратно, можно отдышаться и перекурить. Но пока они наступают, надо держаться и смотреть в оба, а то можно схлопотать болванку, и боезапас хлопнет так, что живых не будет. И ещё пару раз русский танк выскакивал из засады, и несколько танков с крестами стали недвижимы, словно его снаряды поставили на них крест…

Катуков после тяжёлого дня сидел неподвижно и, казалось, спал. Сколько нервов и сил потрачено за эти дни на бои. Одно радовало, что немцев хорошо проредили, правда и самим досталось, и понимание того, что каждое движение фашистов стоило им немалой крови, воодушевляло. Что думал Катуков об этих боях, потом по просьбе Сталина напишет в брошюре «Танки в бою». Но это будет потом, а сейчас немцы наступали, и их надо бить, бить так, чтобы лезть напролом, нахрапом охота у них пропала.

Лелюшенко хорошо помнил строгий наказ начальника Генерального штаба из Москвы:

– Дальше Зуши немцев не пускать.

Помнил и свой ответ:

– Приму, приму все меры, чтобы выполнить ваш приказ.

И вот время пришло. Мценск, Зуша – дальше отступать нельзя.

Новосильский наплавной мост в Мценске, по всем приметам, дышал на ладан: кажется, ткни его посильней пальцем – он и развалится. Мосты на этом месте ледоход сметал много раз, оставляя, как порушенный ураганом лес, торчавшие из воды почерневшие сваи.

Терпение городских властей кончилось, и мост соорудили на стоявших одна к одной остроносых баржах. Перед ледоставом мост разводили и баржи уводили в затон Бучаг, а после ледохода сооружали опять. Всю зиму при надобности сократить дорогу ходили по льду. Весной в ледоход делали крюк через Западный мост.

Когда с высокого обрывистого берега реки большой воинский начальник, которому приказано оборонять Мценск, сверху вниз посмотрел на мост, то махнув рукой, успокоил себя, решив:

– Немецкие танки здесь не пройдут.

Поэтому, поставив в оборону батальон тульских курсантов, посчитав, что этого хватит, чтобы задержать пехоту немцев, все силы бросили на оборону Западного моста и к вокзалу за рекой, откуда и ожидалось наступление немцев. В засадах перед рекой поставили взвод тридцатьчетвёрок и роту бэтэшек.

Снег пошёл неожиданно, но, не добравшись до земли, подхваченный ветром, закружился и, словно туман, скрыл всё кругом, так что и в двух шагах не видно ни зги.

Два немецких танка, подбитые пушками перед Западным мостом, сгорели. Пришлось отступить. Везунчик Эбербах, понимая, что с ходу с запада ему город не взять, решил разделить свою группу: первая идёт по шоссе к Западному мосту и делает вид, что наступает; вторая, посадив пехоту на танки, обходит город с востока к наплавному мосту. Если бы не метель, так бы и остались танки второй группы стоять, чадить и догорать за рекой, перед Васильковским мостом.

Бертольд не удивился, когда ему приказали возглавить колонну. Удивился он тому, что перебираться на другой берег придётся по наплавному мосту. Хорошо хоть зенитку отцепили, а это ещё четыре тонны. Его слегка трясло, когда спустились к реке и въехали, мост проседал, качался и дышал, как живой, доски настила трещали. Он с ужасом представил, что если танк ухнет в воду, то выбраться из железной коробки в ледяной воде будет непросто. От таких мыслей холод прошёл по спине. А ещё идиотский приказ – люки не открывать и не высовываться – не добавил бодрости. Наверное, долбани русский снаряд в броню, он бы так не переживал.

Русский часовой, прикрывая глаза ладонью от летящего в лицо снега, едва успел отпрыгнуть в сторону от чуть не наехавшего на него танка.

Хотел обматерить очумевших танкистов, но похолодел, увидев крест на башне следующего танка, а когда очнулся, танки, проползая мимо него, поднимались в гору. Хотел крикнуть: «Немцы». Но испугался, словно только он, он один виноват в случившемся. Быстро, поскальзываясь и падая, побежал в гору к крайним домам. Когда поднялся наверх, немецкие танки уже заползли в город.

На рыночной площади очередь за хлебом, прижавшись к стене торговых рядов, – так меньше донимал ветер, – даже не обратила внимания на танки, тем более снег лепил в лицо, а на танки за последние дни они насмотрелись. Женщина оглянулась на ползущие бронированные коробки, разглядела кресты и тихо сказала:

– Немцы.

Не успели все испугаться, как танки скрылись в переулке.

Когда Катукову доложили о немецких танках в городе, он сначала опешил, а потом послал всё, что у него было под рукой, а было три танка КВ, с приказом выбить немцев из города.

Но время уже играло против него. Пока танки от вокзала из-за реки через Западный мост въехали в город, немцы уже приготовились, выставили против кавэшек 88-миллиметровые зенитки и 105-миллиметровые гаубицы. Эти неповоротливые и большие, как амбарные ворота, пушки на открытой местности обречены. Осколочный и фугасный снаряды оставляли мало шансов выжить и расчёту, и орудию, но, спрятанные за дома, в садах, они могли много крови попортить танкистам и ещё больше нервов Катукову.

Он думал, что это отвлекающий манёвр немцев, поэтому не стал снимать танки с запада, надеясь, что посланные справятся сами.

Одна кавэшка спешила к реке, к Новосильскому мосту, перекрыть немцам дорогу в город. Напоровшись на пушечную засаду возле спуска к Новосильскому мосту, замерла, но, обездвиженная, продолжала посылать снаряд за снарядом по зенитным орудиям противника. Их снаряды стучали по броне, как стопудовые кувалды. Кавэшка огрызалась. Её осколочные выкашивали немецких артиллеристов, как траву, но танк был обречён. Сделав ещё пару выстрелов, он замолчал, задымил и загорелся.

Замерший было поток немецких машин вздрогнул, загазовал и поспешил на Новосильский мост. Он дрожал, качался, а летучки, крытые грузовики ползли и ползли в город. Мост не выдержал, затрещал и стал расползаться. Ещё бы чуть-чуть, и течение разорвало бы мост. Сапёры едва-едва успели, притянули тросами расползавшиеся баржи друг к другу, не дали мосту развалиться совсем. Зенитки, обвязав тросами, осторожно одну за одной руками перетащили на другую сторону реки.

Танк выскочил на главную улицу. Бертольд крутил головой в командирской башенке, глядя то в одну сторону, то в другую. Он ждал подвоха. Русские, оглядываясь, разбегались в разные стороны. Вдруг перед танком оказались «сталинские орга́ны». Хотел приказать давить эти чудовища, но испугался, подумав: «Вдруг их ракеты взорвутся и хлопнут так, что от танка останутся одни клочья, да и от нас тоже».

Поэтому скомандовал водителю:

– Объезжай.

Теперь главное – занять позицию, чтобы сзади или спереди не получить стальной гостинец.

Думать не стал, скомандовал механику, и танк, развернувшись кормой, проломив и подмяв под себя затрещавший забор, въехал в сад.

Долго смотрел в перископ по сторонам, потом, решившись, взяв в руки пистолет, вылез из танка и вышел на улицу, стал смотреть то влево, то вправо. Казалось, город замер. Снег стал утихать, и только грохот выстрелов доносился откуда-то издалека. Приятного мало – сидеть одному и не знать, что происходит в городе, оторванность от своих пугает. Одна бутылка с огненной смесью – и танку хана.

Вдруг что-то затарахтело. Осторожно выглянул и улыбнулся. Это ползёт танк Карла из его роты и тащит торчавшую из-за него зенитку за собой. Это обрадовало: значит, остальные тоже здесь. Бертольд, радостный, уже хотел бежать к ним навстречу, но тут что-то грохнуло, отпрыгнул назад и присел. Выглянул и очумел: русский монстр с другого конца улицы всадил Карлу снаряд.

Бертольд закрыл глаза и заплакал. Хотелось бежать к своим, запрыгнуть в танк и, когда монстр русских будет проползать перед ним, всадить ему в бочину болванку, а то и две.

Хорошо, зенитчики, очухавшись от испуга, успели среагировать и отомстили за Карла. Русский танк замер, перегородив улицу, а с другой стороны догорал танк Карла.

Бертольд вспомнил, что вчера проиграл Карлу в карты десять марок и сказал:

– В Мценске отдам.

Вот он в Мценске, а Карла нет в живых. И горько ему стало, и не оттого, что Карл погиб, а оттого, что в роте на четырёх человек стало меньше. Карл мечтал проехаться по Красной площади, но не судьба.

Танк оттащат, и ремонтникам придётся, зажимая носы и задерживая дыхание, – запах горелого человеческого мяса прошибает до слёз, – выскребать головешки. А потом эти угли будут хоронить, и четыре берёзовых креста обозначат точку, где упокоился экипаж машины под номером четырнадцать. А матерям пошлют по пять фотографий с могилы сыночков и личные вещи. Фотограф постарается снять так, чтобы не было видно, как много крестов рядом. Если ремонтники смогут, то танк ещё повоюет. Если смогут. Но когда танк выгорает, сколько же с ним возни, одна проводка с ума сведёт, а её всю менять. Всю.

И кто занимался этим, вылезал из танка черней чёрта, весь в саже и копоти, со слезящимися глазами, – запах горелого мяса ещё не выветрится, – и матерился, сверкая белыми зубами.

Бертольд не хочет думать об этом, но думает. А когда город очистят от русских, примчатся тыловики и будут не переставая снимать друг друга то у подбитого русского монстра, то на фоне «сталинских орга́нов», тут же печатать фотографии и посылать родным с припиской: «Вот мы какие молодцы».

Ещё бы, сияющие лица, свежие, как с иголочки, шинели и начищенные сапоги говорят о том, что это они и только они подбили танк и захватили Мценск.

Танк Бертольда, ломая яблони и свалив забор, вылез на другую улицу и помчался к Новосильскому мосту. Там должны быть свои. Из раскуроченных магазинов пехотинцы тащили то, что не успели утащить русские. Какие-то куски ткани, сапоги и два белых эмалированных чайника. Взяли не густо, но хоть что-то. Но сейчас Бертольду не до этого, надо найти своих. Вот же танки стоят вдоль улицы, танкисты торчат из люков и смотрят по сторонам.

Бертольд успокоился и приказал механику остановиться. Можно вздохнуть.

Где-то в стороне сильно грохотало. Русские с запада пытались ворваться в город. Пусть артиллеристы разбираются, это их забота. Пока никуда не гонят, можно перекусить. Лучше это делать в танке: начнётся обстрел – и проглотишь осколок, вместо колбасы и хлеба.

На западе грохот затихает, значит, русские не прошли. Кусок колбасы и подсохший хлеб были очень кстати. Желудок, получив порцию припасов, успокоился, можно расслабиться и, откинувшись на сиденье, не подремать, а хотя бы посидеть с закрытыми глазами.

Если бы не раздолбайство русских начальников, не создавших оборону у Васильковского моста, пришлось бы прогрызать оборону красных, а это стоило бы немало крови.

А сегодня рота ещё легко отделалась. Всё-таки напряжение уходящего дня давало о себе знать, глаза слипались, и Бертольд заснул. Он бы ещё спал и спал, но кто-то настойчиво застучал по броне. Долго тёр кулаками глаза. Вылезать из тепла на холод не хотелось. Высунулся. На улице стемнело. И наклонившись к стучащему, спросил:

– Что надо?

Стучавший поднял на него голову и, махнув рукой вперёд, крикнул:

– На ужин.

Эти слова порадовали. Бертольд, наклонив голову вниз, сказал своим:

– Вставайте на ужин, сони.

Повторять не пришлось. Все в одно мгновение выскочили из танка. С окраин ещё грохотало, но раз их не теребят, значит, пехотинцы справляются. Поели и стали думать, где устраиваться на ночь. Чёрт с ними, с клопами, лишь бы в тепле, под крышей. Пусть пехотинцы охраняют танк – это их святая обязанность.

Грохот над городом то затихал, то усиливался. На выезде ещё бились: рота, охранявшая дорогу на Тулу, и несколько сорокапяток стреляли вдоль улицы. Но и они быстро таяли, как только что выпавший снег, и к ночи те, что остались, отступили из города.

Катукову протянули трубку телефона. Голос Лелюшенко был встревоженный:

– Немцы прорвались по Болховскому шоссе. И моему корпусу, и твоей бригаде грозит окружение, но приказ оборонять Мценск никто не отменял.

Катуков воспринял эту новость спокойно. Теперь главное – собрать бригаду и через Западный мост вернуться в город. Время играло против него. Когда подошли к мосту, идущая первой тридцатьчетвёрка вдруг вздрогнула и задымила. Немцы уже обосновались в городе, и их зенитки и гаубицы облепили въезд в город, как злые осы. Пробиться через них на мост можно, но сколько танков погорит? Может быть, все. Катуков рисковать не стал и вернулся к вокзалу.

Лелюшенко занервничал и приказал вернуться с марша на Горбачёво 11-й танковой бригаде обратно к Мценску. Захваченные немцами «катюши» не дают ему покоя. Нужно их или уничтожить, или вытащить из города.

Но его приказ звучал по-другому: выбить немцев из города, чтобы бригада Катукова вышла через Мценск по Западному мосту. Шесть танков с посаженной на броню пехотой бросились по Тульскому шоссе в город, но немецкие зенитки не дали им шансов ворваться. Недолго шёл бой: потеряв подбитыми несколько танков, 11-я танковая бригада пробиться в город не смогла и отступила. Это не обрадовало Лелюшенко, и он приказал Катукову:

– Держитесь до наступления темноты. Приказ на отход получите позже.

Голос в трубке замолчал, и Катуков, убрав её от уха, заматерился. Он понимал, что, если немцы навалятся на него со всей силы, танки пожгут, а людей в реку сбросят. Наступит ночь, ну и что, куда двигаться?! Кругом немцы. Брод. Бригаде нужен брод. Эта мысль обрадовала, но ненадолго, когда доложили, что возле брода немцы ставят пушки. Значит, ждут его и его танки. И от понимания этого стало горько.

Что делать, не знал, матерился про себя и вслух, поминая разных начальников. Приказа об отступлении всё не было. Стемнело. За рекой в городе не прекращался грохот, и огни пожаров подсвечивали небо. Последняя надежда на спасение – железнодорожный мост. И Катуков послал разведку. Каждая минута ожидания отдавалась болью в сердце. Если немцы на мосту, прорываться некуда. Впереди, и справа, и слева – немцы, позади – река. Можно только геройски погибнуть. Сколько прошло – полчаса, час? В городе, за рекой, то громыхая, то затихая, шёл бой. Что-то там горело, и дым, тянувшийся к небу, сливался с наступающей осенней мглой. Разведка вернулась и доложила:

– Танки по мосту пройдут.

От радости он готов был расцеловать разведчиков. Из штаба по рации от Лелюшенко поступил приказ:

– Бригаде с приданными частями отойти за реку…

Катукову осталось только материться, что и сделал негромко, вслух. Командовать с оглядкой наверх ума не надо, только такие оглядки большой крови стоят.

Сапёры набросали доски на шпалы, прибивать некогда, да и, считай, нечем. Очухаются фашисты, навалятся так, что небо с овчинку покажется.

Лошади, тащившие орудия, ступая по расползающимся доскам, испуганно ржали. Вдруг одна провалилась передними ногами между шпал. Ждать некогда. Пристрелили и скинули с моста. Все двигаются слишком медленно. Одно спасает – тучи и сыплющийся дождь.

Машины ползли за лошадями. Катуков нервничал, слишком медленно всё движется. Немцы прочухаются, поймут, что русские уходят из мышеловки, и разнесут и мост, и всех на мосту. И немцы проснулись, их орудия в темноте стали бить по мосту. Фонтаны воды от снарядов, попадавших в реку, взмываясь вверх, осыпали дождём спешащих к другому берегу.

Попади они в настил или в опоры, переправа бы кончилась. Все вздрагивали, пригибались, но продолжали двигаться.

Немцы поняли, что добыча ускользает, и заторопились к мосту. Но, нарвавшись на русские танки, откатились и опять нахлынули. Но все эти наскоки ни к чему не привели. Верней, один немецкий танк замер, постоял и загорелся.

Танковая бригада переправилась. Последними, отбиваясь от наседавших немцев, проехали танки, оборонявшие переправу. Катуков облегчённо вздохнул. Можно взрывать мост, но он ждал, вдруг кто-нибудь ещё остался на том берегу и скоро подойдёт. Но никто больше не появлялся.

Он дал команду сапёрам. Мост приподнялся и рухнул в воду. От неожиданно возникшего препятствия река вздыбилась и, обтекая ажурную решётку, понеслась дальше.

Начинало светать. Катуков посмотрел на небо, на речку. Только сейчас тяжесть, давившая его все эти восемь дней, отпустила. Хорошо бы отдохнуть, но отдыхать не пришлось, война не кончилась.

За то, что Мценск оставлен, особо строго не спросят, а за две оставленные врагу реактивные установки голову снесут. Лелюшенко похолодел, узнав об этом.

Надо что-то делать, пока немцы не раструбили, что захвачены две секретные установки русских. Но не успел он обсудить со штабными, что делать дальше, как вбежал посыльный и, обращаясь к Лелюшенко, доложил:

– Товарищ генерал, вас срочно просят к ВЧ.

Вызов к ВЧ всегда означал новый приказ или серьёзный разговор. Он шёл и думал, что за оставленные врагу секретные установки с него спросят, спросят по законам военного времени. И нужно что-то доложить, нужно как-то выкрутиться, а потом, может, что-то наладится.

Вошёл, взял трубку, вздохнул и с замиранием сердца доложил:

– На проводе Лелюшенко.

Из трубки приказным тоном донеслось:

– Ждите. Сейчас с вами будут говорить.

Ожидание не радовало, какие только мысли не проносились в голове. Вдруг из трубки раздался знакомый голос маршала Шапошникова:

– Что там у вас, голубчик?

Последнее слово успокоило, сердце стало биться ровнее, вдохнул и доложил:

– Выбиваем немцев из Мценска.

– Выбиваете?

На секунду голос замолчал, и это секундное молчание навалилось тревогой, а Шапошников продолжил:

– Это хорошо, очень хорошо. Есть решение Верховного назначить вас командующим пятой армией. Она должна занять оборону в районе Можайска.

Лелюшенко подумал, что время ещё есть и он успеет разобраться с установками, но на всякий случай попросил:

– Прошу разрешения, товарищ маршал, закончить операцию по очищению Мценска от противника.

Трубка молчала, словно на другом конце провода о чём-то задумались, а потом Шапошников сказал:

– Заканчивайте. Завтра должны быть в Москве.

Разговор закончился, Лелюшенко вздохнул, повесил трубку и заспешил на КП. Времени на планирование и подготовку операции не осталось. Счёт шёл на часы, а то приедет в Москву не за новым назначением, а в глубокие подвалы Лубянки.

Быстрей, быстрей, на скорую руку Лелюшенко приказал собрать две группы, а это без малого, считай, рота, каждого нагрузили взрывчаткой, гранатами и дали строгий приказ:

– «Катюши» должны быть уничтожены. Любой ценой. Любой ценой.

И тут же направили в Мценск, чтобы выяснить, где стоят две установки или что с ними стало. Белым днём найти и уничтожить – это та ещё задача.

А четыре танка отправили им вслед, чтоб вытащить установки из города, если не удастся подорвать.

Два старших лейтенанта, командиры групп, шагая к Мценску, про себя костерили тех, кто, отступая из города, оставил немцам установки, которые ещё надо найти в городе и подорвать. И всё это белым днём, на глазах у немцев. Огородами и садами пробрались к центру. Лейтенанты, посоветовавшись, перелезая через заборы из огорода в огород, посматривая в щели заборов, выглядывали «катюши».

Когда уже отчаялись найти, увидели две установки, стояли они там, где их впопыхах и бросили, – на обочине центральной улицы, возле двухэтажного дома. Одну, видимо, успели сжечь, а на другой на направляющих стоял невыпущенный снаряд. Тащить, по факту, было нечего.

Притаившись за забором, сквозь щели долго смотрели на «катюши». Выбегать на улицу, закладывать взрывчатку и уносить ноги не получалось: немцев на улице, что грязи, ходят, как у себя дома. Прочухаться не успеешь, как положат всех возле установок. И дела не сделаешь, и сам погибнешь, поэтому лейтенанты решили вернуться.

Быстро добрались до танков, посланных для эвакуации секретного оружия и ждавших их в школьном саду на окраине Мценска, и рассказали, что увидели. Танкисты облегчённо вздохнули – можно уходить. Торчать в тылу врага смерти подобно: каждую минуту можно схлопотать бронебойный в борт или в корму.

Так и случилось, их заметили, снаряд зенитки разворотил борт крайнего танка, и тот вспыхнул как свечка. Другой, скользнув по броне другого танка, брызнув искрами, как при сварке, улетел в сторону. Третьего прилёта ждать не стали. Едва унесли ноги, но, слава богу, почти все целы и добрались до своих.

Лелюшенко, выслушав доклад танкистов и разведчиков, просиял и, тут же забыв про них, поспешил собираться в Москву. И не вспомнил, что собирался отбить Мценск. Теперь это уже было неважно.

Эбербах по рации доложил Гудериану, что Мценск взят. За последние дни это была первая приятная новость, и он улыбнулся. Теперь будет что доложить Берлину. Мелкий городишко, но в докладе он будет звучать как город и на карте присутствует. Пусть в Берлине думают, что город порядочный, и неважно, что там три дома и одна улица.

Мценск – это хорошо, но почему-то его танки движутся слишком медленно. Может, левому флангу дороги достались лучше и они не вязнут в грязи, может, там оборона русских слабее.

Но кого наверху интересуют такие мелочи? Понимают ли они в Берлине, что расстояние от русской границы до Мценска огромно и снабжение трещит по швам… Конечно, снаряды и топливо доставлялись, продовольствие запаздывало, а про зимнюю одежду лучше не заикаться. Там одна и та же отговорка:

– Всё получите вовремя.

Гудериан знал, что такое берлинское обещание «вовремя». Оно может обозначать и неделю, и месяц, и никогда. А потом наступит зима, и его солдаты окажутся раздеты. А спросишь опять, ответят, что заявок от Гудериана не поступало.

Жаловаться на самый верх не решился. Чтобы говорить на равных и требовать, нужны громкие победы, а их нет. Только взятие Тулы восстановит его престиж в глазах фюрера, и тогда он опять станет тем, кем и был летом.

Только Тула поможет подняться его покачнувшемуся авторитету. Но до неё надо добраться, а это опять будет стоить крови и покорёженной техники. Солдат и танков у него с каждым днём всё меньше и меньше, а впереди Тула, за ней Москва. Надеялся, что подкинут дивизий. Надеялся.

В трёх километрах от Мценска четвёртая танковая дивизия, идущая от Болхова, натолкнулась на курсантов Тульского пехотного училища, на бойцов 34-го полка НКВД и десантников 201-й воздушной бригады. Бой был недолгим, и два подбитых артиллерией русских танка – это мелочь.

И всё-таки прорвали оборону красных и рванули в сторону Мценска. Они думали, что это всё, что есть у русских, и дальше будет совсем легко. Но не случилось. Напоролись на танковую засаду, и ещё три танка пыхнули как спички. Пришлось отступить, и снова броситься в атаку, и снова отступить. Все думали: «Сколько это будет продолжаться?»

Но никто ни вверху, ни внизу не знал ответа на этот простой вопрос.

Капитан Проняев уже не волновался, увидев немецкие танки, и курсанты смотрели на них без всякого страха, поэтому, когда первый танк с пехотой на броне показался на дороге, подпустили его ближе и с первого выстрела чуть ли не в упор остановили его. Второй долго не решался выскочить из-за него, но наступать надо, и его командир, подумав: «А, была не была», приказал механику двигаться вперёд. Танк дёрнулся и, повернувшись боком, стал объезжать подбитый. А русские артиллеристы только этого и ждали. Снаряд, вонзившись в борт, качнул двадцатитонную махину и оставил её стоять на месте.

Остальные, благоразумно пятясь, как раки, решили отступить. А русские артиллеристы, понимая, что на таком расстоянии, даже если попадут, не навредят немецкому танку, успокоились и сели перекурить.

Хотелось поговорить, но усталость от напряжения боя давала о себе знать, завалиться бы и часиков десять поспать, но надо ствол почистить, бронебойные снаряды от смазки оттереть и сложить в окоп, чтобы они от случайного осколка не сдетонировали. Нижние рубахи от пота мокрые, хоть выжимай. А вдобавок дождь лил, почти не переставая.

И подумал капитан Проняев, глядя на своих безусых мальчишек: «Нам несладко, но и немцам нехорошо».

Но мысли мыслями, а надо курсантам хоронить убитых. Это их товарищи. Ещё недавно они сидели вместе в одном классе, а теперь одни живы, а других положат в землю. И ему надо писать похоронки на них. Представил, как их матери будут читать эти листки, и содрогнулся. Вот они лежат в ряд в грязных шинелях, с непокрытыми головами, глаза открыты. Закрыть некому, все мертвяков боятся.

Присел перед первым, звали его Семён, а родом он из Алексина. Город под немцем, и жива ли мать? Так что не скоро похоронка попадёт к ней. Оно и к лучшему, пусть её сердце тревожится, но пусть она думает, что он живой.

Семён вечно улыбался, балагурил, шутил, а завидев приближающегося капитана, предупреждал своих:

– Тихо, братва, Проняй идёт.

Кличка не обижала капитана. У всех преподавателей в училище клички. И вот лежит Семён, и глаза открыты. Осторожно, словно боясь сделать ему больно, капитан потянул веки вниз. И закрытые глаза напугали его больше, словно он закрыл Семёну дорогу, по которой он мог вернуться назад.

Пока рыли могилу, пока укладывали их с непокрытыми головами, он ходил чуть поодаль и курил одну за одной. Нестерпимо было жаль погибших ребят, словно он виноват в том, что они сложили головы.

Курсанты столпились вокруг могилы тех, с кем они не один год проучились, с кем они вчера курили и болтали. Наверное, только теперь осознали, что война не бравое «ура» и геройство, а смерть и страх, который таился внутри каждого где-то глубоко, вдруг вцепился в сердце и уже никогда не отпускал.

Землю горстями бросали на ноги лежавших, боясь попасть на лицо, а потом быстро свалили лопатами, стараясь не смотреть вниз. Холм получился кривобокий, и никому до этого не было дела. Ещё только-только осознали, что это первые потери, первые скорби. Хотелось плакать, но не плакали, держались. Кто-то всхлипнул, как дал разрешение, и слёзы обозначились на глазах у всех. После похорон хотелось поговорить, но горечь надавила с такой силой, что слова, если они и были, застревали комом в горле.

Дорого, ох как дорого вторая армия заплатила, чтобы добраться до этого маленького никчёмного городишки, который, по европейским меркам, и городом-то назвать нельзя. Все вдоволь накушались войны за истекшую неделю. И никто никогда потом об этом не вспомнит. Четвёртой танковой дивизии понадобилось девять дней, чтоб пробиться от Орла до Мценска, за девять дней только шестьдесят километров, по семь километров в день – это мало, слишком мало.

Но Гудериан ликовал: Мценск взят, а значит, дорога на Тулу, а за ней и на Москву открыта. И главное, главное, его любимец Эбербах воспрянул духом. Исполнителей много, а талантливых единицы. Эбербах, по должности хоть и с невысоким чином, стоит большего, и не будет при любом заторе просить и клянчить, а будет выполнять задачу, пока это в его силах. Он словно рождён для выполнения сложных задач, а бой – его стихия.

Есть по дороге маленький городишко Плавск, но Гудериан думал: «Проскочим без остановки».

А повернувшись к штабистам, говорит:

– Всё идёт хорошо, думаем скоро быть в Туле.

Они не возражают. Им тоже хочется, как и ему, поскорей оказаться там. Но после радости от захвата Орла не было ничего, что бы подняло их настроение. И ежедневные сводки не прибавляли радости.

Больше недели добирались до Плавска. Каждодневные стычки выматывали солдат до изнеможения. Кажется, всё восставало против Гудериана: непроходимые дороги, сыплющийся сверху дождь, а неожиданно появляющиеся русские танки, успевающие подбить или повредить танк с крестами, исчезали, как привидения, прежде чем до них добиралась артиллерия. Танк утаскивали к ремонтникам, и замершее движение продолжалось.

При подходе к железнодорожной станции Горбачёво немцы попали под огонь противотанковых орудий. Не успели они отойти от этих потерь и уже подумали, что дальше будет свободней, как та же участь постигла передовые дивизии и за станцией. И опять горели танки, его дивизий танки, и гибли люди, которых и так мало, увеличивали счёт убитых в этом движении.

Самое неприятное, что русские танки, как вездесущие звери, выскакивали ниоткуда, вгрызались в его наступающие части и исчезали. И если б не горевшие танки и автомашины, то можно было подумать, что этого не было. Гудериан слушал доклады и матерился. Русские поменяли тактику, и ни он, ни Эбербах ничего не могли с ней поделать, а только подсчитывать количество техники, выбитой из строя.

Мост через речку Плаву русские успели взорвать, и он рухнул в воду.

Но Эбербах не был бы Эбербахом, если бы не обошёл русских справа и слева.

26 октября создаётся Плавский боевой участок с задачей прикрыть шоссе Плавск – Тула и задержать продвижение подвижных частей немцев. Командиром Плавского боевого участка назначают подполковника Лашенчука. Под его командой оказываются два пехотных батальона 108-й дивизии, батальон 11-й танковой бригады и четыре пушки. Этими силами Лашенчук должен был удержать Плавск и не пустить немцев на Тулу. Однако части не успели подойти, и немецкая мотопехота при поддержке 5 танков 26 октября в 16.00 заняла южную часть города. Правда, мост успели взорвать, и он, подняв брызги, рухнул в реку…

Утром 26 октября танковая бригада полковника Эбербаха, в которую по приказу Гудериана собрали все оставшиеся в танковом корпусе танки, усиленная дополнительно подразделениями 75-го артполка, 3-го пехотного полка и полка «Великая Германия», возобновила боевые действия.

25 и 26 октября войска 50-й армии (108-й полк), заняв оборону севернее Плавска, мужественно отражали беспрерывные атаки двух танковых и одной моторизованной дивизий армии Гудериана.

Утром 27 октября на берегах речки Плавы и с той и с другой стороны застрекотали пулемёты. Не успели они успокоиться, как с немецкой загрохотало, и на окопы сто восьмого мотострелкового полка упали и разорвались мины и снаряды, перемешивая землю. Ещё грохот от разрывов рвал уши, а танки, переползая реку, полезли к окопам. Четыре пушки полка не смогли их остановить. Первая рота полка, истекая кровью, отошла, вторая рота, оказавшись в окружении, таяла.

Командиру полка командующий армией приказал:

– Плавск удерживать во что бы то ни стало.

Двое суток полк неимоверными усилиями удерживал оборону. Но немцы обошли и справа и слева, и пришлось отступить. Оставляя позиции, полк уходил на восток. И никто не видел, сколько немецких танков, почерневших от копоти, осталось стоять и с той и с другой стороны реки.

Вечером 28 октября Гудериан ликовал: до Тулы осталось тридцать километров. Он уже решил для себя, что обедать будет в Туле.

Жаворонков надеялся, что армия оборонит Тулу. И не знал он, что армии сейчас не до города. Ермакову бы собрать те ошмётки, что остались от Брянского фронта, поставить их в оборону и думать, как быть дальше.

Почему-то ни начальник гарнизона, ни комендант города, ни он, первый секретарь обкома, ни председатель облисполкома не озаботились заранее строительством укреплений. Кому, как не им, думать об обороне города?!

И после сдачи Орла, и после сдачи Мценска, занятые какими-то очень-очень важными делами, они не подумали о главном. И только за два дня до нападения немцев на Тулу в «Коммунарке» напечатали и по радио объявили, чтобы все вышли на трудовой фронт с лопатами и топорами.

А сколько было до этого разговоров, заседаний, что нужно, нужно, только почему-то до этого, важного для обороны города, руки не доходили. Как всегда, за лозунгами и призывами забыли об этом. Как говорится: «Гром не грянет, мужик не перекрестится».

Сделали и сделали, за два дня, а уж доводить и поправлять, чтоб всё было правильно, ни времени, ни ума не хватило.

Зато приказ сверху об эвакуации оборонных предприятий выполнили, как говорится, раньше срока. Ведь за это сверху спросят, строго спросят, а об окопах и противотанковых рвах в приказе ничего не говорилось, про себя думали: «Успеем». Вот и не старались.

Мать громыхнула тарелкой, заспанная Людка выскочила из-за занавески, посмотрела на неё и строго спросила:

– Ты куда?!

– Окопы, окопы копать надо, – словно оправдываясь, произнесла мать.

Людка взбеленилась:

– Чтоб тебя оттуда сразу на скорой в больницу отвезли. Придумала тоже.

– Надо идти. Все идут.

– Сиди дома. Я схожу.

И пока Людка, одеваясь, колготилась за занавеской, мать собирала ей с собой: нарезала хлеба, проложила тонкими ломтиками сала, сверху два солёных огурца, завернула в газету, села и успокоилась.

Митька, выскочивший на шум, быстро оделся и ждал, когда Людка выйдет из-за занавески. Она вышла, зло сверкнула на него глазами и, наклонив голову, язвительно спросила:

– А ты куда вырядился? А?

– Тоже окопы пойду рыть.

– Ма, скажи ему, пусть дома сидит. А то засмеют меня, скажут, малолетку привела. Ма.

Мать покивала головой, словно о чём-то размышляя, и сказала, глядя перед собой:

– Пусть идёт. Всё польза будет.

Людка поняла, что спорить бесполезно, схватила пакет и выскочила на улицу первой. Митька бросился за ней. Она шла, опустив голову, словно боялась, что над ней будут смеяться из-за малорослого брата.

Но руководитель работ, поправив гимнастёрку, поёживаясь от дождя, улыбнулся, глядя на Митьку, и сказал:

– Молодец!

Митька просиял, а военный, повернув голову к стоявшему за спиной гражданскому, приказал:

– Записать.

Гражданский дёрнул плечами, но возражать не посмел. Спросил у Митьки имя, фамилию и адрес, записал и отошёл к полной, в потёртой телогрейке женщине.

Людка, стоявшая в стороне и боявшаяся, что ей выговорят за малолетку, успокоилась и улыбнулась.

Митька старался показать себя, и не столько перед другими, сколько перед сестрой. Если б не дождь, который сыпал не переставая, и липкая земля, которая никак не хотела отставать от лопаты, и попадавшиеся булыжники, остальное можно потерпеть.

А ещё постоянно приходили какие-то важные дядьки; то целой толпой, то поодиночке ходили, смотрели и, ничего не сказав, вытирая о траву перепачканные глиной сапоги, уходили к машинам, ожидавшим их.

Митька хоть старался изо всех сил и терпел, но к вечеру едва таскал ноги, и спина болела, и руки были как ватные.

Вечером, когда стемнело, подъехала машина, от неё шёл пряный запах хлеба.

Митьке с сестрой выдали на двоих буханку. Она была ещё мягкой и горячей, и Людке хотелось донести хлеб до дома ещё тёплым, она сунула его за пазуху телогрейки. Подумала, отколупала верхнюю корочку, разломила напополам и дала Митьке. И пока шли домой, счастливые, откусывали по маленькому кусочку.

Когда пришли, Людка выложила буханку на стол. Мать, глядя на них, не вставая, ударила ладонями по коленкам и радостно воскликнула:

– Добытчики вы мои! Садитесь, садитесь, я кашки молочной, рисовой, сварила.

Митька второго приглашения ждать не стал. Когда поел, едва встал, еда разморила. Мать отвела его в комнату, раздела и уложила спать.

На второй день он опять старался, и хоть руки и спина болели, но терпел, стараясь не показать виду, что у него болит, не перед другими, а перед сестрой.

Важный военный долго ходил по дну противотанкового рва, крутил головой, выбирался наверх, опять спускался. Увидев Митьку, подошёл, кивнул, улыбнулся, как старому знакомому, и сказал:

– Молодец!

Митька зарделся, и Людка, стоявшая рядом, заулыбалась, словно это её похвалили.

Какой-то гражданский дядька спустился в ров, забрал у Митьки лопату и сказал:

– Давай помогу.

Все, оглянувшись на нежданного помощника, заулыбались. И какая-то тётенька сказала, кивая на пришедшего:

– Давно пора мужиком женщин разбавить.

Он за словом в карман не полез и быстро ответил:

– На что вам мужики, вы и без них горы своротили.

– Ну уж скажешь.

Потом подошёл военный, встал у края рва и, поворачивая голову то налево, то направо, громко сказал:

– Всё, работа закончена. Всем спасибо. Можете идти по домам. Спасибо.

Его слова порадовали всех, а главное, что завтра не надо будет корячиться под моросящим дождём, по несколько раз стряхивая мокрую, прилипшую глину с лопаты, а, наконец, выспаться и дать роздых спине.

Дядька отдал Митьке лопату со словами:

– Держи, в хозяйстве пригодится.

Помахал всем рукой и ушёл.

Хлеб за работу выдали вчерашний, поэтому буханку принесли целой. Но мать всё равно обрадовалась и, сидя на табуретке, смотрела то на Митьку, то на Людку, то на хлеб на столе и, улыбаясь, сказала:

– Добытчики вы мои!

Потом глядя, как они жадно едят, спросила дочь:

– А Митька-то как?

Та посмотрела в тарелку, потом на Митьку, потом на мать, хотела сказать: «Нормально».

Но, на секунду задумавшись, произнесла:

– Молодец, все хвалили.

Её слова в другой бы раз порадовали его, но сил радоваться даже Людкиным словам не было.

Митька доел, упал на диван и, прежде чем провалиться в сон, подумал: «Хорошо бы Мишке написать и рассказать, как рыл противотанковый ров и какой я молодец».

А мать сидела напротив доедавшей Людки и улыбалась, словно свершилось то, что должно свершиться, – дети выросли. Одно огорчило её, что мужа не было рядом. Вот бы он порадовался, особенно за сына. Как он там?

Пошла в комнату, приложила к лицу пахнущую железом и машинным маслом рубашку мужа и чуть не расплакалась.

Быстро встала, накинула пальто, покрыла голову платком и, уже одетая, нарезала хлеб, проложила салом, завернула в газету, подумав, что уставшие дети не проснутся до утра, пошла в сторону Рогожки.

Дорогой нога несколько раз соскальзывала, и она боялась упасть и испачкаться. И ей будет стыдно, и ему не по себе перед людьми.

Муж встретил её не очень радостно. Она это почувствовала, но он спросил:

– Дети-то как?

– Окопы ходили копать.

– И Митька?

– Куда ж без него?

– И как?

– Начальник хвалил. Сказал, молодец.

Муж улыбнулся, радуясь тому, что сын не подвёл его.

Стоять под дождём было невесело, и она, пересказав мужу последние события, при этом поглаживая его по руке, успокоенная тем, что он жив и здоров, собралась домой. Хотелось прижаться к нему, выплакаться ему в плечо, но, подумав, что на них смотрят другие, не стала, а по дороге домой пожалела, что не сделала этого.

Шла медленно, ругая себя за стеснительность, тем более уже стемнело и фонари из-за светомаскировки не горели.

Домой пришла, тяжело дыша, села на кухне и, пока сердце не успокоилось, не вставала. Через силу поднялась, повесила пальто, разулась и пошла спать, радуясь тому, что дети дома и мужа повидала. И сон ей приснился хороший, тёплый, что всей семьёй, радостные, сидят за накрытым столом.

Утром Митька ни свет ни заря помчался смотреть на свою работу. И сам удивился, сколько же земли было перелопачено туляками, и им в том числе. И в полной уверенности, что теперь немецкие танки не пройдут, уж точно не пройдут, заспешил домой.

Людка спала, а мать заворчала:

– Куда ты в такую рань бегал?

– Противотанковые рвы бегал смотреть.

– Ну и как?

– Здорово.

– Молодец, одно слово.

Митька от похвалы зарделся и сказал, как бы оправдываясь:

– Ма. Я старался.

Мать улыбнулась, ничего не ответила, только махнула рукой. А потом, кивая на стол, с улыбкой произнесла:

– Садись, ешь, землекоп.

Второго приглашения Митька ждать не стал. Мать улыбалась, глядя, как он в обе щеки уплетает кашу. Села напротив и смотрела на его умиротворённое лицо. И от этого спокойнее стало на душе, но спросила ласковым голосом:

– Руки-то болят?

Митька сначала дёрнул плечами, не зная, что ответить, потом честно признался:

– Болят немножко.

Занавеска при Митькиных словах колыхнулась, из-за неё выскочила Людка и, показывая пальцем на Митьку, сказала раздражённо:

– Можно подумать, он один работал…

Мать, чтобы не дать разгореться крику, сказала примиряюще:

– Молодцы, молодцы детушки, и матери помогли, и городу.

Тишина воцарилась в доме, и это порадовало её. А дети успокоятся, время всё сгладит. Они пошли спать, а она помыла тарелки, вытерла насухо, постояла, словно раздумывая, что ей ещё надо сделать. Подумала, что ужин готов, и когда придёт сам, то можно всем поужинать и порадоваться, что семья собралась за одним столом. А потом вдруг вспомнила, что муж в Рогожке, чуть погоревала и пошла полежать, но не спалось, мысли о муже не давали ей покоя, и она уже не раз и не два подумала: «Лучше бы эвакуировались. И давно бы устроились. Перетерпели бы и жили. Все живут – и ничего».

И не рвала бы своё сердце печалью о нём. Мысль о том, что его могут убить, не давала ей покоя ни днём ни ночью. И эта невыносимая тревога вросла в неё, проникла в каждую клеточку и давила страхом.

Вторые сутки дождь то стихал, то хлестал, подгоняемый ветром, то осыпал лёгкими, почти невесомыми, каплями, но не прекращался.

Между Косой горой и Тулой в редком березняке зенитчики копали капониры, укрепляя глинистые стены досками. И главное, сделали водоотвод. Кто знает, может, так неделю будет лить. Октябрь – месяц холодный, а дожди ещё холодней.

Шинели насквозь промокли, и каждое движение и прикосновение мокрой ткани к телу ничего, кроме озноба, не вызывали. Поёживаясь и дёргая плечами, чтобы хоть спиной на мгновение не ощущать мокроты и холода, бойцы торопились. Хотелось побыстрей докопать капонир, установить зенитку и, набившись в блиндаж, уж если не обсохнуть как следует, то хоть обвянуть и перекурить не под дождём, а под крышей.

Командир батареи ходил то по дороге, то по полю, определяя расстояние, на котором огонь зениток будет смертелен для немецких танков. Правильней сказать, не ходил, а, скорей, шлёпал. На дорогах грязь и лужи, в кюветах воды столько, что не перепрыгнешь. Поле хлюпает так, будто идёшь не по земле, а по болоту.

Танки должны приползти отсюда, с этой стороны. Дожди развезли землю, и наступать по полю тяжело даже на танке, так что полезут по дороге. Все орудия нацелены на дорогу.

Бойцы, набившись в блиндаж, шутили:

– Как немец полезет, тогда и обсохнем.

Но шутка вышла не очень весёлая, скоро всем будет не до шуток, а кому-то и ни до чего.

Ужин, а главное – горячий чай, поднял настроение. Но сначала, прижимая ладони к эмалированному горячему железу кружек, грели руки. От рук тепло растекалось по телу, а глоток горячего чая бодрил.

Сержант забеспокоился, поглядывая на занавешенный брезентом вход, сказал вслух:

– Что ж наш командир всё ходит и ходит.

Его одёрнули:

– Раз ходит, значит, надо.

Но сержант не унимался:

– Пришёл бы, поел, чаю бы попил, а там ходи хоть до утра.

Словно услышав слова сержанта, в дверном проёме появился лейтенант. Снял фуражку, стряхнул капли воды за порог, задёрнул полог, сел на приступочек и, наслаждаясь каждым глотком, молчал, думая, наверное, о своём или о том, что их ждёт завтра. Это должен быть их первый бой с танками, и никто не знал, что из этого выйдет и выйдет ли у них, а значит, и у него.

Когда немножко согрелись и отдышались от земляных работ, в блиндаж протиснулся майор в пилотке; вскинув руку к виску, сказал тихо:

– Командир южного боевого участка майор Кравченко.

И, кивнув подскочившему лейтенанту, приглашая его на воздух, вышел.

На улице, пока Вольнянский выбегал следом, майор пробежал глазами по капонирам, улыбнулся. Всё сделано по уму, придраться не к чему.

Лейтенант выскочил следом, строевым шагом шлёпая по лужам, подошёл к начальнику и встал перед ним.

Кравченко смотрел на лейтенанта; тот, стоя навытяжку, держа руку у козырька, представился:

– Лейтенант Вольнянский, командир огневого взвода.

Совсем юнец, наверное, только училище закончил, жизни ещё не видел, ему бы с девушкой гулять, влюбляться, а случилась война. И он, и такие, как он, должны тянуть эту непосильную, кровавую ношу. И теперь ему придётся отдуваться за головотяпство высоких начальников, у которых по бумагам всё складно, всё в порядке и дивизий для обороны Тулы более чем достаточно. А если разобраться по правде, то от одних дивизий только номера, от других и батальон не наберётся. Ни пушек, ни миномётов – всё побросали, когда, отступая, уносили ноги.

Паника охватила всю армию. Бежать, бежать быстрей, пока немец не окружил. Но почему, почему никто не остановил, не сказал «стоп», не собрал всю эту силу, пока ещё силу, не долбанул немцев, чтобы они поняли, с кем имеют дело?

Но среди больших начальников, а их было немало, не нашлось человека с характером, кто бы остановил бегущих и пробирающихся лесами солдат и офицеров, собрал, объединил, расставил и приказал:

– Стоим и держим оборону.

А раз не нашлось такого человека, то вся толпа людей, одетых в военную форму, бежала без оглядки, думая об одном, чтобы скорее добраться до того места, где можно почувствовать себя не перепуганным окруженцем, а солдатом Красной армии.

Кто-то должен ответить за всё это, а никто не ответил и не ответит. Если подчинённые не выполнили задачу, значит, следует спросить с большого начальника. А у него по бумагам всё в порядке, но только по бумагам.

Вот и придётся тебе, лейтенант Вольнянский, исправлять чужие ошибки и грехи.

Хватит ли тебе духу самому выстоять и людей, подчинённых тебе, правильно поддержать? Четыре зенитки – негусто, а танков на них накатится тьма.

И майор вздохнул и сказал, как говорит отец сыну:

– Приказывать не буду, как человек человека прошу: постарайся завтра повоевать хорошо…

Хотел Кравченко уходить, уже качнулся, чтобы сделать шаг, лейтенант опустил руку. Майор замер, лейтенант опять взял под козырёк. Кравченко, опустив голову, тихо произнёс:

– Постарайся, прошу…

Лейтенант, всё ещё держа пальцы у виска, громко и отчётливо сказал:

– Есть!

– А зенитки передвинь туда, – майор показал на видневшийся город, – если что, там помогут.

Посмотрел на стоявшего по стойке смирно лейтенанта, махнул рукой и ушёл, но на душе легче не стало. Одно успокаивало, что лейтенант не доказывал, не пыжился, не бросался словами: «Все немецкие танки изничтожу…»

Сколько людей уже видел Кравченко, что на словах готовы горы свернуть, а на деле – пшик, да и только.

И всё же Кравченко думал, что если немцы и прорвутся, то крови им это будет стоить немало. Четыре зенитки – сила. Главное, чтобы они успели перекорёжить как можно больше стальных коробок с крестами, пока сами костьми не лягут. А в том, что это произойдёт, майор не сомневался.

Сколько пройдёт времени, когда немцы насмотрятся на подбитые танки, нахлебаются своей крови, тогда очнутся от эйфории и побегут обратно, зализывать раны.

Лейтенант, когда начальство удалилось, немного про себя поворчал, но подумал, что майор на войне не один пуд соли съел, поэтому поднял людей, немного разворошённых появлением начальства, успокоившихся и засевших за перекур после ухода майора.

Конечно, перекатывать вручную четырёхтонные зенитки – то ещё удовольствие. Но раз начальство приказало, значит, так и будет. Покряхтели, поохали, но перекатили пушки на указанные позиции. Лейтенант шёл рядом и смотрел, как они тужатся, помогая себе словами:

– Раз, два – взяли.

Сдёрнув орудие с места и радуясь его движению, покрикивали вслух:

– Давай, давай…

Докатили до места, сели перекурить, чтобы не сразу браться за лопаты, а хоть немного отдышаться.

Но перетаскивать – это ещё полбеды, копать капонир – та ещё работа. И, скинув шинели, ругаясь на мокрую глину, которая, как ни тряси, не отставала от лопаты, два раза перекуривали, накрыв шинелями вспотевшие спины, поглядывая по сторонам, словно надеялись, что вот придёт подмога, а им останется только закатить зенитки на место и ждать старшину, где-то застрявшего с обедом.

Но ни подмоги, ни старшины не было. И артиллеристы шушукались меж собой:

– Где-то наш хозяйственник загулял?

И сами же отвечали:

– Небось какую-никакую вдовушку охмурил, вот и шастает к ней справить мужское дело, покушать домашнего и просто поболтать, он языком работать силён…

Но, едва закончили все дела, сели опять перекурить, пряча в кулаках самокрутки от посыпавшегося не к месту дождя, появился старшина. И весело сказал:

– Давайте, хлопчики, обедать.

Первому налил щей лейтенанту и, протягивая одной рукой котелок, другой хлеб, произнёс с улыбкой:

– Ешьте на здоровье, товарищ лейтенант.

И, посмотрев на небо, добавил:

– Погода, вишь, как испортилась. Ну да что сделаешь. Октябрь сухим не бывает.

Лейтенант, занятый своими мыслями, взял котелок и хлеб, отошёл в сторону и, оглянувшись и не найдя сухого места, куда можно присесть, стал есть стоя.

Старшина с разговорами больше не приставал, понимая, что лейтенанту сейчас ни до чего. Все мысли там, в завтрашнем бою. Хочешь не хочешь, а страх, как жук, точит и точит. Поэтому не удивился, когда лейтенант, отдав ему пустой котелок, долго ходил вокруг одной пушки, потом вокруг второй и, приложив к глазам бинокль, внимательно смотрел на дорогу, словно ждал, что сейчас появятся немцы и он даст команду: «Орудия к бою!»

И уже страх на сердце сменится тревогой, вдруг пойдёт что-нибудь не так. Он и только он будет виноват в этом. Но немцев не было, а лейтенант всё ходил, не находя себе покоя.

Бойцы, уставшие после копки капонира, хотели только одного: растянуться бы под крышей, возле тёплой печки, а не мокнуть под дождём, ожидая немецкие танки.

С ночи боевое охранение, отойдя с километр, засело в перелеске с приказом при появлении немцев пальнуть из ракетницы, чтобы расчёты успели занять места согласно штатному расписанию.

Немцев ждали всю ночь, но они не появились. А хмурое октябрьское утро, сдобренное дождями, тянулось долго, вырываясь из непроглядной тьмы.

Ждать всегда тревожно, а особенно понимая, что едут не просто люди, а враги. И может случиться так, что все те, кто готовит сейчас оборону, до вечера могут и не дожить. Хорошо бы думать о чём-нибудь весёлом, добром, но получалось только о танках и о немцах.

Завтрака не дождались. Немцы появились раньше. Верней, брызгая синими искрами во все стороны, невысоко поднялась ракета и погасла. Но танки не появились, пока совсем не рассвело. А когда появились, лейтенант, не отрывая бинокль от глаз, стал их считать. Сбился, начал снова, махнул рукой, опустил бинокль и, не отрывая взгляда от танков, тревожным голосом скомандовал:

– Орудия к бою!

– Клац.

Знакомый звук донёс, что снаряд в стволе и наводчик крутит маховики, двигая ствол за первым танком, ждёт команды «Огонь!».

Но лейтенант молчал, боясь, что первый снаряд уйдёт в никуда, не навредив танку.

В утреннем полутумане они были почти не видны, только тарахтение двигателей говорило о том, что они ползут на батарею. И первый, браво шлёпая гусеницами по лужам, спешил навстречу своей гибели или победе.

В бою есть такой момент, когда ещё никто не стреляет. И эта минутная тишина успокаивает и одну и другую сторону. И кажется, что здесь и сейчас ничего не произойдёт.

Но наводчик уже прилип к окуляру. Танк движется, и ствол зенитки движется за ним. В перекрестье уже хорошо видны борт и башня с белым крестом и желтым четырёхзначным номером 1035.

Командир ждёт, ему надо, чтобы танк дополз до склонившегося над кюветом кустика. Не зря он ходил, описывая круги вокруг зенитки. Тут кустик, там деревце, повыше бугорок – это неприметные на первый взгляд ориентиры, на этой линии и надо долбить танки, чтобы болванка, пробив броню, не оставляла танку шансов на выживание. А уж танкистам как повезёт: может всех забрать, а может и всех оставить.

Что чувствовал экипаж первого танка, ожидая, что заговорят пушки и снаряды ударят в броню? Ожидание первого выстрела вызывало страх у них, и ещё теплилась маленькая надежда, что русские разбежались и танк вкатится в город как к себе домой.

И когда весь экипаж подумал: «Проскочили», – танк, прибавив ходу, разбрызгивая лужи, помчался в сторону Тулы, и командир танка, уже радуясь тому, что они первыми ворвутся в город, крутил головой в командирской башенке, глядя то вперёд, на дорогу, то на пехотинцев, облепивших башню. Ничего не предвещало грозы, и он на секунду успокоился.

Лейтенант, оторвав от глаз бинокль, оглянувшись на пушку, думая только о том, чтобы не промазали, рубанул рукой воздух и крикнул:

– Огонь!

Пушка вздрогнула, ухнула, и снаряд, через мгновение прорвав броню, как острая иголка протыкает ткань, рванул внутри, не оставив никому из танкистов шансов выжить и вернуться к своим.

Танк вздрогнул, но по инерции катился вперёд, словно продолжая повиноваться приказу человека, душа которого уже умчалась вверх.

Второй снаряд, предназначенный ему, ждал. Но танк плавно остановился, задымил, и наводчик потерял к нему интерес. Пехота, сидевшая на броне, в мгновение спрыгнула на землю.

Следующий за ним стал обползать подбитый. И снаряд, предназначенный первому, вонзился во второй. Тот дёрнулся, словно споткнувшись, хотел продолжить движение, но тоже остановился.

Сидеть в подбитом танке на линии огня и ждать второй снаряд двое оставшихся в живых не стали, а, соскользнув по мокрой броне на землю, пригибаясь, пробежали мимо наступавших пехотинцев.

Тех тоже не обрадовал вид двух подбитых танков. Но приказ наступать никто не отменял. Повздыхали и, постреливая вперёд, продолжили движение.

Пулемёт, а по звуку это был древний русский монстр, обсыпал их пулями, как дождём. Кому-то досталось, кому-то нет. И те, кого пулемёт не задел, бросились на землю и отползли в кювет. Пули, предназначенные им, просвистели над головами и, не найдя ничего, во что бы вонзиться, упали на землю далеко за ними.

Надо быстро вскочить, пробежать и опять слиться с землёй. Они так и сделали, мечтая только об одном, чтобы танки, расчихвостив пушки, продвинулись вперёд и они, похожие на комки грязи, прячась за их железные зады, не кланялись бы каждому снаряду и каждой пуле, спокойно бы двигались за ними.

Но зенитки не собирались умирать, и те, кто ими управлял, тоже. И снаряды, запрыгивая в зенитки один за другим, в один миг вылетали из ствола.

Наконец из танков заметили не сами пушки, а места, откуда с грохотом вырывалось пламя. Теперь всё зависело оттого, кто быстрей сработает. Танков осталось штук двадцать, а зениток только две. Тут и без арифметики понятно, что долго зениткам не жить. И осколочные снаряды всех танков посыпались, как горох из стручка, на позиции зениток.

От непрерывного грохота, своего и чужого, лейтенант хоть и кричал: «Огонь! Огонь!» – но его никто не слышал. Иногда только наводчики, на мгновение оторвавшись от окуляров, глядя, как рука лейтенанта опускается вниз, стреляли. А потом, забыв про всё, смотрели на приближающиеся танки и без команды, словно остались одни в этом грохочущем со всех сторон пространстве, нажимали на спуск, думая только о том, чтобы как можно больше отправить снарядов в сторону немцев.

Выжить между рвущихся снарядов и свистящих осколков зенитчики вроде бы не должны. Не все, но выжили, а зенитки, иссечённые железом, замолчали.

Танки прибавили ходу, и пехотинцы, тяжело дыша, бежали за ними. И всем казалось, что вбегут, въедут в город – и всё.

Но русские оказались хитрее: другие две зенитки, молчавшие до этого, ударили одновременно. И два танка, как прибитые к земле железными гвоздями, остановились. Нервы немецких танкистов не выдержали, они отступили, и пехота побежала обратно. Только иногда останавливались, поворачивались в сторону русских, дёргали затвор карабина, нажимали на спусковой крючок. Звук выстрела и толчок в плечо успокаивали тяжело навалившийся страх.

Вернулись на исходную, говорить не хотелось. Кажется, спроси кого-нибудь, пусть самое простое, и он взорвётся кипевшей внутри злостью. Покурить и забыться, забыть неудавшееся наступление.

А лейтенант Вольнянский, иссечённый осколками, качнулся, правой рукой хотел поправить фуражку и упал, держа её сверху рукой. Подносчик, пригибаясь, подбежал, склонился над ним, хотел помочь, перевязать, вздохнул, снял шапку и уткнулся в неё лицом.

Лейтенант Вольнянский, пусть ты погиб в этом бою, пусть сегодня ты провоевал всего полтора часа, пусть немцы заняли Косую гору, но ни на земле, ни там, на небе, тебя никто не упрекнёт, что ты с честью не выполнил свой воинский долг.

В наградном листе, подписанном командиром полка майором Бондаренко и комиссаром полка батальонным комиссаром Морозкиным, написано: «Погиб смертью героя при борьбе с германским фашизмом 30 октября 1941 г. в 8 час. 50 мин. Под руководством бесстрашного, преданного делу партии молодого командира взвод утром 30 октября встретил огнём колонну вражеских танков в количестве 40 машин, которая шла по Орловскому шоссе к городу Тула. Благодаря умению и мужеству, презрению к смерти и героизму лейтенанта Вольнянского ни один танк в город не прошёл. Двумя 85-миллиметровыми орудиями прямой наводкой в упор разбито 14 танков противника. Остальные рассеяны и повернули обратно».

Зенитчики ещё не верили, что отбили атаку. И сил не то чтобы ходить, а и встать не было. Наводчик, пересилив усталость, прилепив сверху к раскалённому стволу зенитки несколько квадратов газетной бумаги, ждал, когда она просохнет. Ему очень хотелось курить. Завернув махорку в пересушенную бумагу, поджёг, затянулся, выпустил дым и, счастливо улыбаясь, привалился спиной к зенитке, посмотрел на серое небо и испытал блаженство.

И все сидевшие вокруг орудия радовались тому, что выстояли. Вначале, увидев немецкие танки, испугались и подумали, что не смогут осилить эту махину. А втянувшись в ратное дело, весь бой спешили бегом исполнить свою солдатскую работу. И исполнили, как требуют долг, совесть и солдатская честь.

Брянские котлы, в которых оказались три армии русских, сначала порадовали его. Но русские не хотели сдаваться, а рвали в клочья заслоны, теряя технику и солдат, вырывались из окружения. Все командиры его дивизий с горечью докладывали о тяжёлых, непредсказуемых боях с окружёнными и больших потерях.

И теперь под Тулой он осознал, что потерял при окружении русских и время, и силы. Надо быстрей двигаться на Тулу. А его дивизии мало того что увязли в боях, а ещё русские прорвались и вышли к Белёву.

Маленький городишко Тула, который собрались защищать полк НКВД и рабочие, вооружённые, как смеялись в штабе, дедовскими двустволками времён Наполеона. Разве это преграда для быстрого Гейнца и его танкистов, несущих на своей броне эмблему его корпуса, белую букву «G»?!

Солдаты любили Гудериана, любили за то, что он в любой момент вдруг мог оказаться среди них и, улыбаясь, поговорить о каких-нибудь неважных мелочах, расспросить, как обстоят дела. Любили за то, что, поднявшись до командующего армией, он не отстранился от них, не оброс толстой кожей штабиста, для которого воюют не люди, а кружочки и квадратики. Он это знал и всякий раз, побывав среди них, возвращался к себе наполненный их энергией и задором.

О чём он сейчас думал – о том, что день, максимум два, и он помчится в сторону Москвы. Потом вдруг улыбнулся и, глядя на расстеленную на столе карту, пошутил:

– Тула – это только полустанок по дороге на Москву, проскочим же его с ходу.

Кто-то из стоявших напротив штабистов шутку подхватил:

– Вторая танковая группа прибывает на станцию Москва по расписанию. Ту-ту.

Но смех смехом, а его дивизии к концу октября – лишь жалкое подобие того, какими они были летом. Нужны люди, нужны танки, а лучше – свежие дивизии. И вопрос, где их взять. Сейчас всем тяжело. Все просят дивизий, дивизий.

Командующий группой «Центр» непреклонен, так и сказал ему:

– Дивизии, чтобы вам дать, у меня нет.

И сколько ни просил быстрый Гейнц, сколько ни убеждал, сколько ни вступался за него Паулюс, там, наверху, посчитали, что он в помощи не нуждается, а точнее, не захотели помочь.

Гудериана в высоких штабах не любили. Во-первых, за то, что он, нарушая субординацию, обращался напрямую к Гитлеру; во-вторых, считали его звание и назначение на высокую должность не по заслугам. А поэтому чем больше этот выскочка допустит промахов, тем быстрее его можно опустить с небес на землю. Пусть исполняет приказ фюрера, как сможет.

И Гудериан направил на Тулу семнадцатую танковую. Он полагал, что дивизии достаточно. Армии в Туле нет. Рабочие, милиция и охранный полк НКВД не в счёт. Эти не устоят. Как только загрохочет артиллерия и миномёты, сразу разбегутся, как тараканы по щелям.

Утром встал в хорошем настроении, позавтракал, постоял у окна. Тьма медленно уползала, но дождь, раздражая своей непрестанностью, стучал по стёклам, по жестяным отливам, угнетал. Сел за стол и стал ждать.

И, глядя на расстеленную карту и серые листы аэрофотосъёмки, почёсывая лоб, ждал, когда зазвонит телефон и Эбербах радостным голосом доложит:

– Мы в Туле. Город наш.

Он, сдерживая эмоции, скажет сухо:

– Поздравляю.

Потом положит трубку и, радостно потрясая кулаком, воскликнет:

– Случилось!

Прошёл час, спокойное ожидание сменилось взволнованностью. Ещё через час взволнованность переросла в тревогу. Смотрел то на расстеленную карту, то на телефон, встал, подошёл к окну, долго смотрел на непрекращающийся дождь, перевёл взгляд на телефон, сел за стол и, подперев руками голову, ждал, понимая, что уже ничего не сможет сделать, а сделают Гейнцы, Хельмуты, Ульрихи. Они сейчас добывают для него победу.

Телефон вздрогнул и задребезжал, и радостный голос произнёс:

– Мы в Ясной Поляне.

Телефон замолчал. Сердце радостно билось. Ещё одно усилие, и город падёт.

Нет, улицы русских захваченных городов не вызывали восхищения. И всякий раз, проходя по ним, возникало ощущение, что он вернулся в прошлое: булыжные мостовые, покосившиеся избушки и дореволюционные облупившиеся двухэтажные каменные дома. И, глядя на это, ему казалось, что в этой стране время остановилось.

Трудно было представить, что где-то за тысячи километров течёт нормальная жизнь. И там можно, весь вечер сидя в баре, потягивать из большой стеклянной кружки пиво и ни о чём не думать. Или поболтать об охоте, вспомнить про утренний туман в ожидании пролёта вальдшнепов.

Телефон выхватил из минутных приятных воспоминаний:

– Мы на Косой горе…

Посмотрел на карту, прикинул: до Тулы километра четыре. Одно небольшое усилие – и всё. Можно выдохнуть и думать, что дальше. В городе отдышаться, устроить небольшой банкет, выступить перед солдатами, чтобы они не забыли, кто ими командует и кто привёл их к победе, а после собраться с силами и двигаться дальше. И чем чёрт не шутит, может, если повезёт, капитуляцию русских и Рождество встретить в Москве. Наступит мир, он бросит всё к чёрту и уедет отдыхать на побережье Средиземноморья, пропитается морским воздухом и насладится солнцем, которое в эту страну заглядывает редко, зато дождей здесь в избытке.

День стал клониться к вечеру, а телефон молчал.

– Может, связь повреждена?

Поднял трубку. Связь работала. Посмотрел на карту и подумал: «Что ж им мешает?»

Телефон зазвонил, и он в радостном ожидании снял трубку.

И по голосу понял, что всё не так радужно, как планировалось. Голос Эбербаха был угрюмый:

– С ходу взять Тулу не получилось. Их зенитки доставили нам много хлопот. Слишком много потеряли. Если так будет продолжаться, все танки останутся под Тулой.

Последние слова Гудериану не понравились, но выказывать раздражение по телефону не стал, а только сухо сказал:

– Вечером приезжайте, обсудим план на завтра.

Больше ни говорить, ни слушать не хотелось. Да, неприятно, но что делать. Если бы все планы превращались в реальность. Но никто и никогда не скажет, как пройдёт бой. И даже самые скрупулезные, выверенные до малейшей детали планы наступления могут рухнуть от случайного снаряда или мины.

Ближе к полуночи командиры дивизий, собравшись у Гудериана, решили, что будут наступать с юга, где зениток пока не наблюдалось, а те, что стоят вдоль главной улицы, окажутся в стороне. Он с ними согласился, а они, недолго потоптавшись у двери, ушли.

Кабинет известного писателя был сумрачен. Принесли свечи. Вздрагивающее пламя освещало стены, и от этого стало уютней.

Лёгкий незамысловатый ужин, сигарета – и всё, день прошёл. Теперь спать. Утром слишком много забот, и надо хорошо отдохнуть, может, завтрашний день порадует хорошими вестями.

Ночь в старинном доме прошла спокойно.

Дождь пошёл раньше, чем наступило утро тридцатого октября, ещё один месяц – и зима. С Тулой надо решать, затягивать нельзя. Впереди ещё столько дел. Только телефон связывал его с внешним миром. Он сидел и ждал. Ждал, когда доложат о развитии наступления. Смотрел на часы – время шесть – и прикидывал: сейчас танкисты завтракают, после спокойно разогреют моторы, сядут и будут ждать команды: «Вперёд».

Двигатели возьмут высокую ноту, и танки, вздрогнув, словно очнувшись от ночного сна, поползут на линию наступления и будут ждать следующей команды. Чуть в стороне, притоптывая и не выпуская сигарет изо рта, стоит пехота, ждёт, когда танки поползут в сторону противника, и она будет спешить за ними.

Почти семь, едва рассвело. Теперь только ждать и ждать. Где-то далеко начинался бой. И что там происходило, он не знал и не мог знать.

Секундная стрелка на часах, вздрагивая, перескакивала с одного деления на другое. Дождь сыпался за окном сверху вниз. Закурил и, запрокинув голову, выпустил дым вверх и подумал: «Хорошо, что в доме нет клопов».

Сколько же они выпили из него крови, пока ночевал то в одном паршивом городишке, то в другом.

Но сейчас надо ждать. На войне всегда чего-то ждёшь: письма из дома, обеда, который где-то застрял, и приказа о наступлении, который никогда не опаздывает, или доклада, которого всё нет и нет.

Сколько мыслей пронеслось в голове. Но телефон молчал, и его молчание вызывало раздражение. Всё внутри него толкало его туда, где сейчас грохочет и с той и с другой стороны, но понимал, что командиры дивизий должны всё решить сами, а мелочная опека может только навредить.

Можно прикинуть, что делать завтра, но планы на завтра зависят от результатов сегодняшних событий, а их пока нет.

Первый звонок телефона заставил вздрогнуть. Поднял трубку, приложил к уху и услышал:

– Заняли пригородный посёлок, движемся дальше. Русские убегают.

– Это всё?

– Пока всё.

Положил трубку и подошёл к карте. Посёлок совсем рядом. Ещё одно усилие, и его солдаты ворвутся в город.

Ожидание двух слов затянулось. Хотелось поскорей услышать слова:

– Город наш.

Спокойно выслушать, почти небрежно положить трубку, ехидно улыбнуться, а потом с пренебрежением доложить фон Боку:

– Тула наша!

И услышать сухой небрежный ответ:

– Поздравляю.

И в Берлин доложить:

– Тула пала.

Но там, потирая руки, ждут наступления на Москву. Тула – это промежуток между Берлином и Москвой.

Время приближалось к обеду, а телефон молчал. Пальцы барабанили по расстеленной карте. Вдруг телефон вздрогнул и настойчиво задребезжал.

Поднял трубку и произнёс:

– Слушаю.

– Третья танковая рота достигла парка и стадиона.

– Это всё? – спросил он.

– Пока всё, – сказал голос на другом конце провода.

Гудериан думал, а голос ждал, когда ещё чего-нибудь спросят или положат трубку.

Положил трубку и стал смотреть на карту. Нет, вылезать на главную улицу не стоило. Но чем чёрт не шутит. Может, появись танки там, на главной улице, где их никто не ждёт, оборона русских рассыпалась бы, как карточный домик. Паника – надёжный союзник.

Гудериан оказался прав: один танк наделал шороху. Его заметили, и кто-то истошным голосом закричал:

– Немецкие танки прорвались! Немцы!

Другой крик всколыхнул всех:

– Немцы в городе!

Все заметались, забегали, ломая двери магазинов, растаскивая нужное и ненужное. Два конных милиционера не могли остановить эту вакханалию, все были на передовой. А там шёл бой.

День приближался к концу, точнее не день, а светлое время суток.

Осенняя непроглядная тьма наступает быстро и беспросветно. А непрекращающийся дождь только ускорил её наступление.

Вечер не принёс хороших новостей. Телефон задребезжал, и Эбербах глухим голосом доложил:

– Отступили.

Слово «отступили» обожгло.

Глухой голос продолжал:

– Зацепились за окраину. С колокольни видны все позиции русских.

Молчание на другом конце провода затянулось, и Гудериан раздражённо сказал:

– Докладывайте.

– Оборудуем позиции.

– Это всё?

– Так точно.

Раздражённо бросил трубку. Дневное радостное ожидание сменилось тоской. За ночь русские укрепят свои позиции, а его солдаты будут с горечью вспоминать убитых, и это не прибавит им воодушевления. А брать Тулу надо, Берлин ждёт.

Одно успокаивало, что северный фланг тоже не сильно продвинулся.

Смотрел на расстеленную карту. Берлину нужна победа. Если бы он взял Тулу, на другой день там забыли бы про это название. Города для них – просто кружочки на карте. Но для него и для его солдат – это город, город, который надо взять. Это неотступное «взять» не давало покоя.

До Рождества оставалось два месяца, хотелось встретить его дома с семьёй, а не в каком-то забытом богом городишке в России.

Можно ударить в другом месте, от Ясной Поляны до центральной улицы недалеко. Можно ударить здесь. Но на ней баррикады, ежи, пушки будут бить прямой наводкой, как в тире. А из подвалов противотанковые ружья будут стрелять чуть ли не в упор. И пуля, прорывая броню, будет рвать и кромсать всё на своём пути. А брошенный с крыши любого дома «коктейль Молотова» спалит танк в считаные минуты. А танков и так негусто, и ко всему моторесурс на пределе, да и прочее железо поизносилось.

«Дожать, дожать русских. Смести с пути и двигаться на Москву».

Так подумал про себя, а по телефону спокойно сказал:

– Утром возобновить наступление.

И, не дожидаясь ответа, бросил трубку. Подошёл к окну и долго смотрел, как срывающиеся с крыши капли дождя, пролетая перед ним, глухо вонзаются в землю. Настроения не было. Вечер тянулся долго, дождь, ударяясь о железный карниз, напоминал о себе.

Уже давно не лето. Времени мало, надо успеть, каждый день на счету. После осени наступит зима, но в России это может произойти и раньше. Здесь всё непредсказуемо. Дикая страна.

Утром 29 октября надежда на быстрый захват Тулы ещё была, а к вечеру тридцатого стала медленно таять. Он торопил комдивизий, те посылали солдат и танки в наступление. Солдаты гибли, танки горели. А русские как стояли, так и стоят. И если его силы с каждым боем, с каждым днём таяли, окруженцы, группами и в одиночку пробиваясь и пробираясь в город, не вносили панические настроения, а укрепляли оборону Тулы.

В группе армий «Центр» тоже недовольны, им звонят в ожидании хороших новостей, а их нет. Представил, как фон Бок шмыгая носом, недовольным голосом, обращаясь к своим штабистам, гундит:

– Что ж наш прославленный Гудериан застрял под Тулой?

И сам себе же отвечает:

– Наверное, все его переоценили. Он зазнался, и вот итог. А отдуваться придётся мне.

Все кивают, соглашаясь с ним. Подходит, смотрит на карту, прикидывая расстояние от Тулы до Москвы, и думает, хватит ли сил добраться до цели. Обойти Тулу можно, но город, как дамоклов меч, будет нависать над левым флангом. Нет, надо обязательно взять город. Пусть на Москву не хватит сил, в Туле можно перезимовать, пополнить дивизии танками и людьми, а весной ударить по русским со всей силой и взять Москву. И этим кончить войну.

В Берлине ещё никак не отойдут от летней эйфории, когда всё удавалось, как там казалось, легко. Но при взгляде на карту расстояния не кажутся такими существенными и путь от Орла до Тулы не так велик. А уж этот крохотный отрезочек от Тулы до Москвы – просто смех для его несокрушимой германской армии.

Не знают в Берлине, а точней, не хотят знать, что снабжение трещит по швам и скоро лопнет, если только уже не лопнуло. Хорошо хоть снаряды и бензин доставляют вовремя, худо-бедно и продовольствие поступает кое-какое. Хорошего хлеба дивизии не видели уже неделю, а русский хлеб могут жрать только русские. А для зимней тёплой одежды места в поездах совсем не осталось. Солдат должен терпеть и холод, и голод, считают в Берлине. Он же солдат. В их квадратных головах климат в России такой же, как у Роммеля в Африке.

Но здесь, под Тулой, холод уже хорошо даёт о себе знать, и солдаты устали, промокли до нитки и замёрзли, и он бессилен им помочь. Им нужен отдых, им нужно тепло, им нужна Тула, где они могут обсушиться, согреться и отдохнуть от бесконечных боёв.

Если повезёт, солдат забирает в какой-нибудь деревне у крестьян сшитое из разноцветных лоскутков ватное одеяло, прорезает по центру, просовывает голову и, радуясь теплу, ходит счастливый.

Меховая, кишащая вшами и пахнущая прелой овчиной жилетка, снятая с русского старика, ценится на вес золота, но золота в армии нет, за неё дают пять пачек сигарет. Истёртый до блеска, лоснящийся тулуп стоит в разы дороже. Русская шинель с отрезанными до локтей рукавами – вот что спасает пехоту от холода.

Никто не возмущается этим отступлением от формы одежды. Это не роты, не взводы, а какой-то вооружённый цыганский табор. Но таких счастливчиков мало, остальным приходится терпеть мороз и, выбивая чечётку каблуками, ударяя себя руками по бокам, материться, посылая ругательства на головы армейских и берлинских интендантов.

С природой не поспоришь. Зима наступает. Только в Берлине ещё лето, и там с радостным придыханием ждут победы. Там словно потеряли разум и не видят, не слышат, что происходит на восточном фронте.

Посидели бы в окопе, промокли бы до нитки под дождём, может, тогда бы и поумнели. Но не хотят, не хотят они спускаться с небес на землю. Им нужна победа, им нужно раструбить на весь мир: Россию победили, как Польшу, как Францию.

Тула, Тула – как кость в горле. Пока силы ещё есть, пока не зима, Тулу надо взять, взять, взять.

Решил успокоиться, написать письмо жене. Воспоминания о доме и о жене хоть немного согрели измотанного Гудериана. Долго смотрел на белый лист, чесал висок, ероша поседевшие волосы, но ничего в голову, кроме дежурных фраз, не лезло. И вдруг его прорвало:

«…Ледяной холод, отвратительные условия, полураздетые солдаты, огромные людские и материальные потери, скудный подвоз горючего – всё это превращает командование войсками в горькую участь, и меня всё сильнее гнетёт тяжелейший груз ответственности, которую, что бы мне там ни говорили, никто с меня не снимет…»

Скомкал лист и бросил в угол. Нет, не стоит это отсылать.

Правду ли говорил Гудериан, что прибывшее к операции «Тайфун» молодое пополнение рвалось в бой? Радовался бы он сам, сидя в отремонтированном танке, из которого ещё не выветрился запах сгоревших людей, глядя на не отмытую до конца кровь экипажа, которого растерзал русский снаряд…

Нет, не он подставлял броню немецких танков под русские пушки. Не он ходил в атаку под пулемётным и артиллерийским огнём. Не он мок под октябрьскими холодными дождями, не он вытаскивал из грязи завязнувшие по брюхо автомобили. Москва – вот его цель, вот что он хотел получить в подарок.

Тщеславие, тщеславие… Только на войне за него платят кровью солдаты. Вперёд, вперёд подгонял свои дивизии. Он покажет этим замшелым, надутым генералам, чего он стоит, когда Москва падёт к его ногам. Он покажет всем, что достоин большего, чем армия. Он докажет всем, а главное, ему, сидящему на самом верху, что он достоин большего, чем командует сейчас, и он добьётся этого любой ценой.

Долго смотрел, собираясь с мыслями, на чистый белый лист и не знал, с чего начать. Лучше отделаться дежурными фразами:

«Дорогая, всё идёт нормально, только надоедливые осенние дожди портят настроение».

Пятого декабря, сидя в кабинете Толстого в Ясной Поляне, он подумал:

«Наступление на Москву провалилось. Мы потерпели поражение. Непобедимый вермахт потерпел поражение. Он потерпел поражение. Он. Он. Он».

Хотелось плакать, но не плакал, смотрел на карту. Армия, как шагреневая кожа от мороза, сжималась. Нет, это было не отступление, а бегство с криком. Так кричат, когда корабль тонет:

– Спасайся, кто может.

Бросалось нужное и ненужное. И чёрная тень отступления Наполеона нависла над ним и над всеми. Отступления и его, и французов стали похожи как две капли воды. Если так пойдёт дальше, армия превратится в стадо испуганных баранов.

Зима в России за полтора столетия не стала теплее. Тень отступления армии Наполеона висела над всеми, как дамоклов меч. Надо было остановиться раньше и ждать наступления весны. А потом с новыми силами взять Москву. Но тогда, летом, ему так не казалось, а в Берлине тем более. Победы лета сорок первого и радость от них с приходом осени сменились горечью.

Когда всем станет ясно, что Тулу не взять, фон Бок с горечью запишет: «Положение Гудериана завидным не назовёшь».

26 ноября Гудериан повёл новое наступление на Тулу. Но и оно не принесло победы его солдатам. Бой за Тулу для 2-й танковой армии закончился очередным крахом на подступах к городу. Ровно через месяц, 26 декабря, Гудериан после безуспешной тульской осады и отступления будет отстранён от командования армией. И больше никогда не будет командовать, а только заниматься рутинной бумажной работой, за которую, как ни старайся, не наградят. Единственное, что безразлично скажут, разглядывая поданные им бумаги:

– Вы хорошо поработали.

Он рвал и метал, думая, что не заслужил такого отношения к себе. Но в Берлине оставались глухи к невыносимым страданиям его честолюбия.

Коммюнике Верховного командования Германии от 18 декабря гласило:

«В порядке осуществления мероприятий, имеющих целью обеспечить вызванный зимними условиями переход от маневровой войны к позиционной войне, наши войска осуществляют заранее предусмотренные операции по сокращению линии фронта».

Можно было сказать короче:

– Блицкриг провалился.

Но сказали так. Хотя и в Европе, и за океаном все всё поняли:

– Вермахт отступает.

Непобедимая немецкая армия отступает. И это событие удивило всех и в Европе, и за океаном. Никто этого не ожидал. Никто.

И когда вермахт будет наступать на столицу русских, неизвестно, и будет ли наступать, никто не знает.

А Гудериан мог стать героем, а стал посмешищем. Отставка, хоть и почётная, никого не обрадует.

У него был шанс, но он его не использовал. И, размышляя о не очень приятных событиях, он тысячу раз задавал себе вопрос: «Почему так получилось?»

И тысячу раз не находил ответа на этот, казалось бы, простой вопрос. И потом он будет винить всех и вся, но только не себя, талантливого генерала, который почему-то не смог взять Тулу. Почему?

С 3 часов 15 минут 22 июня тянется это сумасшествие, и будет ли этому конец… Когда началось, думали – недели три, и никак не больше, а уже прошло почти четыре с половиной месяца. Дни и ночи – вперёд, только вперёд, а сколько жизней стоило это «вперёд». Дивизии истёрлись, люди поизносились, но какая-то верхняя сила толкала и толкала их вперёд.

И проклятый русский пулемёт ударил с фланга. И пока сообразили, что и откуда, полвзвода осталось лежать в грязи под дождём. Не крики раненых рвали душу, а недвижимость убитых угнетала. И как любил повторять взводный:

– Хочешь остаться живым – рыло в землю и гляди в оба.

Иоахим так и поступил, распластавшись на земле. Пули, как смертоносные птички, посвистывая, пролетели над ним. Видно, Бог услышал его молитвы и оставил живым. Но долго лежать не пришлось. Взводный, оторвав от земли перепачканное грязью лицо, махая рукой в сторону Тулы, нервно закричал:

– Вперёд, вперёд.

Все подскочили и бросились догонять уползающие танки.

Никто не ждал такой горячей встречи. Ни самое верхнее командование, ни командование пониже, а уж тем более они, бегущие за ещё живыми коптящими танками.

Но приказа отступать не последовало, а значит, загоняя страх как можно глубже, бежать, бежать вперёд.

Русские называют это место Косая гора. А сколько крови пролито за этот бугорок, никто не сосчитал.

Нет, они не наступали, они ползли, думая про себя: «Ещё чуть-чуть, и будем в Туле».

Но этого не случилось. Да, они взяли Косую гору и должны были радоваться, но не радовались. Слишком много народу полегло здесь. И первые могилы с крестами словно притягивали к себе другие. Крестов становилось всё больше.

Отступили. Понурые вернулись на исходную. В душе пусто и гадко, а всё оттого, что надежды рухнули, они не вошли в город.

После боя спрятались под дырявый навес кирпичного завода, это лучше, чем на улице под дождём. Все смотрят в одну точку и ждут, когда напряжение сегодняшнего утра спадёт.

Потом начинают курить одну за одной, чтобы хоть как-то очнуться, оторваться от увиденного, отдышаться, пообедать, к чему-нибудь привалиться спиной, закрыть глаза и провалиться в кровавые тартарары, под названием «сон о войне».

Все в роте думали, что одной кровавой атаки на сегодня хватит. Но прибежал комроты с перекошенным лицом и, глядя на поредевшие ряды, сказал, как будто выдавливал из себя застрявшие слова:

– Приказано наступать.

Все подскочили, никто недовольно не буркнул, молча стояли, опустив полные тоски глаза в землю. Всем давно всё равно. Все слишком измучены, измотаны. Каждодневные бои превратили всех в чугунных истуканов. И в чугунных головах нет мыслей, нет воспоминаний, только подчинение приказам. Командуют «Вперёд!», и все, как заводные игрушки, идут вперёд. Хорошо бы отдышаться, отдохнуть, но, когда солдат ничем не занят, в его голове появляются мысли. Ротный часто повторяет, глядя на своих подчинённых:

– Солдат не должен думать, а только исполнять. Исполнять.

Говорят, что ему светит повышение, когда возьмём Тулу.

Не только ты, Иоахим Венцель, а и вся рота думает про себя: «Хорошо бы он ушёл на повышение, может, другой не будет рявкать на нас, как на паршивых тупоголовых баранов».

Первая мысль в твоей голове, Иоахим, вызывала другую: «Зачем мне всё это?»

Но никто не знает ответа на твой вопрос.

Танки с громким треском заводятся, громко тарахтят, наполняя воздух запахом бензина. Конечно, надо прогреть двигатель, чтобы дольше служил. Только неизвестно, сколько танков доползёт до Тулы. А может случиться и такое, что скоро вернутся назад, но не все.

Утром четырнадцать штук, получив по порции металла в свои железные потроха, остались стоять там, где стоят и теперь. Их закопчённые бока и недвижимость не несут воодушевления, а только страх.

Взводный суетится, его голос перекрывает тарахтение танков:

– Строимся, строимся.

Все нехотя поднимаются, жадно делая последние затяжки, бросают окурки и неспешно двигаются, чтобы стать в строй.

Танки с высунувшимися из верхних люков танкистами катятся в сторону Тулы. Рота строем идёт следом. Каждый старается не смотреть на соседа, может, через полчаса он будет лежать в грязи, а его лицо стоять перед твоими глазами, и будешь ловить себя на мысли, что его уже нет. Когда шли строем за танками, никто не знал, что обречён. И когда первый упал, никто не бросился ему на помощь. И следующему тоже. Смотреть на бездыханного, падающего лицом в грязь, выше всяких сил.

Отступили. Взводный убежал к ротному, вернулся и сказал, что наступать в этом месте не будем. Но не сказал, что будем в другом. Это понятно и без его слов.

Одна надежда, что в другом месте будет легче и не так кроваво, как на этой проклятой и обильно политой кровью солдат вермахта Косой горе.

Взять Тулу с ходу не получилось, а значит, придётся прогрызать оборону русских. Тебе, Иоахим Венцель, и таким же, как ты. И это расстроило тебя. Ты – солдат вермахта и теперь в октябре прекрасно понимаешь, что если русские сразу не убежали, то будут стоять крепко. И может так случиться, что никогда ты, Иоахим Венцель, не войдёшь в Тулу. Ты отгоняешь эту мысль от себя, но червяк сомнения копошится в тебе и не даёт спокойно спать.

Первая неудача, конечно же, не обрадовала ни Гудериана, ни фон Бока. Что докладывать в Берлин, ясней ясного: Тулу не взяли. И там будут хмыкать носом, как бы говоря:

– Ну что ж вы, воевать разучились?

Но ответить, то есть возразить Берлину, было нечем. Тула устояла, а должна пасть. Но почему-то не пала. Почему?

Ладно, день ещё только начался. Время до темноты ещё есть. Но у командира дивизии нет радужного оптимизма. Он сегодня потерял много, слишком много: и людей, и танков. Всё можно заменить. Но где взять?

На этот вопрос нет ответа. И когда будет, никто не знает. Германия выдохлась. Людей забирают с производства на фронт, а кто будет делать танки, никто не думает. А надо бы задуматься, что это только первый год войны. Никто не верит, что будет второй. Ни в Берлине, ни на передовой. Никто. Все и там и там живут одной мыслью:

– Зима! Рождество! Новый год! Победа! Дом!

Сегодня всю ночь тебя, Иоахим Венцель, грызли вши, не давая заснуть. Как можно размножаться и жрать в такую мерзкую погоду?! Нет, в России всё не так. Может, это особые морозоустойчивые, покрытые мехом, вши? Летом они вели себя тихо. Или почти тихо. Теперь, наверное, они хотят напиться крови, чтобы провалиться, как русские медведи, в зимнюю спячку и пробудиться весной.

Но это ещё не конец дня, и для появления тётушки смерти времени более чем достаточно. Может, тебя, Иоахим Венцель, она сегодня заберёт к себе. Там тебе будет всё равно, взяли Тулу или нет.

Три раза ты бегал вперёд по этой чёртовой грязи и три раза возвращался обратно. Но, видно, Бог милостив, и ты дожил до ужина, Иоахим Венцель. Но еда не радует тебя. И чему радоваться, наглядевшись на убитых, можно ли оставаться хотя бы спокойным?!

Будет ли Бог милостив к тебе и завтра? Ох, как не хочется тебе, Иоахим Венцель, кто бы знал, встречаться с тётушкой смертью.

На войне она с каждым днём всё ненасытней и ненасытней. Сколько же должно погибнуть, чтобы она хоть на неделю ушла на покой.

Что сейчас – ночь или вечер? Неважно, а важно, что есть приказ наступать.

Сигареты в темноте тлеют красными огоньками. Ни лиц, ни силуэтов не видно, только красные точки. Если бы не дыхание, могло показаться, что никого нет. А это большая головешка, дотлевая, мерцает красными огоньками.

Голос взводного выводит всех из оцепенения:

– Наступаем!

Последняя затяжка кажется самой сладкой. Огоньки опадают на землю и дотлевают под ногами. Вот последний гаснет, и темнота окружает со всех сторон.

Танки тарахтят и уползают вперёд. Надо спешить за ними. Но одно дело идти по дороге, совсем другое – по изрытому воронками полю. Кто-то в темноте проваливается одной ногой в полную воды воронку, падает и, чертыхаясь, поднимается. Вода хлюпает в его сапоге, и это слышно всем. Он быстро выбегает из строя, снимает сапог, выливает воду, надевает и бежит на своё место.

О чём ты думаешь, Иоахим Венцель, о том, что ночью русские не ждут ни тебя, ни других? Есть надежда, что к утру будешь отдыхать в городе. Наверное, так же думали и те, кто послал тебя в эту атаку.

Иоахим и наступающие с ним давно перешли ту черту, от которой днём отступили. Даже в темноте видны силуэты сгоревших танков. Тихо, если можно так сказать, только стрёкот ползущих впереди танков нарушал безмолвие, и свет их фар высвечивал мокрую поблёскивающую траву.

Темнота и тишина на стороне русских настораживали.

«Может, они там затаились и ждут», – думал Иоахим Венцель и оказался прав.

И в одно мгновение темнота засверкала красно-синими огоньками пулемётов, хлопками и вспышками орудий. И всё это вонзилось в землю, в танки, в наступавших. Кто-то вскрикнул и затих, другой крик разрывал душу и сердце. Но грохот танковых орудий перекрывал все звуки. Куда они стреляют, что они видят в темноте? Наверное, видят, раз стреляют.

Танки продолжают ползти. Вдруг пламя вырвалось из чёрного силуэта, осветило всё вокруг и устремилось вверх. Этот неожиданный костёр принёс только горечь, а следующий тем более.

Хорошо, у русских нет миномётов, а то бы они задали перцу. Когда снаряд, не попав в танк, проносится над головой, страх охватывает всё тело. На секунду замираешь, осознав, что здорово повезло и остался жив; выдыхаешь, бежишь следом.

Если бы свет фар погас и русские не стреляли, то в темноте было бы не разобрать, куда бежать. Тула на фоне неба нависала чёрной громадой. И до этой черноты надо добраться.

Неужели этот проклятый день никогда не кончится, или все должны сложить здесь головы, чтобы верхнее начальство потухшими голосами доложило на самый верх:

– Тулу взять не удалось!

Все бегут, все наступают, и верхнее начальство думает, что мы непременно возьмём город. Понимают ли они, что четвёртая атака в темноте вряд ли получится? Но их мысли совсем другого плана. Это уже не война, а соревнование высоких начальников, чтобы браво отчитаться, что приказ выполнен. А как и какой ценой, это уже другое. Погибшие не имеют права голоса, а живые молчат в надежде, что останутся живы.

Иоахим Венцель взмолился:

– Когда же всё это кончится?!

И Бог услышал его молитвы, взводный машет руками, показывая в сторону Рогожинского посёлка, словно хочет сказать: отступаем.

И злость, и радость смешались вместе. Злость оттого, что наступление провалилось, а радость оттого, что успеют отступить, поесть и выспаться хоть под крышей.

Теперь главное – быстро убраться отсюда, пока русские не осыпали посланниками тётушки смерти.

Под крышей навеса при свете карманного фонарика раздали ужин. Еда так себе, по вкусу вроде суп. Но это скорее жижа, в которой почти ничего нет, и, сколько ни стучи ложкой по стенкам котелка, найти мясо не удаётся. Один малюсенький хлебец делят на четверых, кусочек сыра, чашка суррогатного желудёвого кофе. Все ворчат, с такой еды не разбегаешься. Сколько это ещё продлится? Ложки отгремели, ударяясь о стенки быстро опустевших котелков, настроения не было.

Если бы сейчас сидели в Туле, было бы совсем по-другому. Но они здесь, а город там. Завтра всё может повториться. И каждый про себя думал: «Почему не взяли город? Почему?»

Но никто не знал ответа на этот, казалось бы, простой вопрос: ни те, кто ими командовал, ни они сами.

Иоахиму стало легче. Хорошо, что давно ночь и можно забыться, свернувшись калачиком и прижавшись друг к другу, – так теплее, забыться сном. Сушиться негде. За ночь шинель обвянет, но не настолько, чтобы утром почувствовать тепло. И он на ощупь ложится на какие-то доски и прижимается к соседу. Скорей бы согреться и заснуть, но не получается. Встаёт, курит и опять ложится, долго переворачивается с одного бока на другой, пока не засыпает.

Утром опять дождь. Все надеются, что скоро будут в Туле. Там отдохнут, обсушатся и лягут спать возле натопленной русской печки. Душ – несбыточная мечта, чтобы обжигающие горячие капли, с силой ударяя в голову, в плечи, в спину, согревали всё тело. Это мысли, а вместо душа – холодный дождь, который барабанит по жестяной крыше, не давая забыть о себе.

Можно, наслаждаясь каждой затяжкой, спокойно покурить и ждать завтрак. На лицах ни одной улыбки, радоваться пока что нечему.

После завтрака роту построили, и ротный бодрым голосом объявил, что теперь ты, Иоахим Венцель, – старший стрелок. Но это тебя не радует. Лучше б отпуск на пару недель, домой, в милый сердцу Лукенвальде, к маминому наваристому супу и душистым пирожкам с малиновой начинкой и горячему душу. Дома в своей комнате можно лечь на кровать, смотреть в окно на раскидистую грушу и ничего не бояться.

Ротный командует так, словно рычит:

– Вольно.

И уходит. Все бросились поздравлять Иоахима. Он стоит как истукан, и улыбается. И все, глядя на него, думают, что он радуется назначению. Даже если его назначат лейтенантом, капитаном, он не обрадуется. Радоваться надо уметь, а он разучился за прошедший месяц. Может, возьми они Тулу, он бы точно обрадовался. Но Тула не взята. И эта мысль угнетает не только его, но и весь взвод.

Рогожка, а правильнее Рогожинский посёлок, с торчащей церковью, опоясанный противотанковым рвом и засевшим за ним в окопах рабочим полком, казался неприступной крепостью после того, как вчерашнее наступление по Орловскому шоссе, а правильнее сказать два наскока, провалилось.

Немецкие танкисты, пехота и их высокое начальство думали, что на следующий день с ходу возьмут Тулу. Но утром четырнадцать дымящих танков на Орловском шоссе после двух безуспешных атак быстро протрезвили высоких начальников.

И Гудериан, и его штаб поняли, что если так будет продолжаться, то Тула выжмет из его дивизий все соки. И надо что-то делать. А что можно делать – только наступать.

Думать некогда, в Берлине ждут результат. Вот и повернули вправо. Взять посёлок, переползти за речушку – и всё. Проскочить пустырь между посёлком и окраиной – и Тула падёт.

Если бы противотанковый ров начали копать раньше, а не как всегда, на охоту ехать – собак кормить. Рогожка – речушка невеликая, но от долгих дождей вспучилась, вот там, в низине, ров и не докопали.

И пока немецкие танки двигались вдоль рва, не было в них ничего страшного, а пехота не спешила под пулемётные пули в эту, в их понимании, деревню.

Но танки упёрлись в противотанковый ров, а без танков пехота не успела добежать и до рва. Пулемёт русских огрызнулся огнём. Но и этого хватило троим. Двое от нестерпимой боли, катаясь по мокрой траве, хрипят на два надрывных голоса:

– Санитар, санитар…

Третий, раскинув руки, словно хочет обнять землю, никого не зовёт. Отозвался…

Ты, Иоахим Венцель, успел прижаться к земле и предназначенные тебе пули улетели куда-то вдаль. Там они не страшны. На излёте их, кажется, можно ловить руками, как сонных мух.

Все лежат, смотрят друг на друга и спрашивают:

– Почему молчит артиллерия?

Корректировщики огня разводят руками. Связи нет. Телефонный кабель перебит осколком.

Связисты, их двое, торопливо ползут друг за другом. Вдруг взрыв, один дёргает плечами, стряхивая упавшую на спину землю, оглядывается и продолжает ползти, другой хрипит, и кровь из иссечённой осколками шинели течёт на жухлую мокрую траву. Ещё какое-то время он шевелится и замирает.

Все оглядываются, ждут и думают: «Доберётся ли связист до своих, или его постигнет участь напарника?»

Ожидание затянулось, сидят и гадают, добрался связист или нет.

Артиллерия даёт о себе знать. Значит, связист восстановил линию. Кажется, вся земля там взлетела вверх. Летом бы пыль стояла столбом, но мокрая земля шлёпнулась назад. Там, где стоит пулемёт, не должно остаться живого места.

Пулемёт русских замолчал, все облегчённо вздыхают. Теперь можно бежать. До рва метров сто, но это сто метров открытого пространства. Все вскакивают и бегут.

Пулемёт проснулся, двое падают лицом в грязь. К ним подползают, переворачивают на спину. Есть надежда, что они живы. Их руки и лица ещё тёплые. Только глаза подёрнулись пеленой смерти.

Иоахим успевает добежать и свалиться в противотанковый ров, а вслед за ним, скользя спинами по мокрой глине, остатки взвода сползают в ров. Можно отдышаться, припав спиной к наклонным глинистым стенам.

Где-то наверху рокочут танки, это успокаивает. Все курят, стараясь не касаться губ испачканными глиной пальцами. Пули свистят надо рвом. Здесь, на дне, они не страшны. Но если случайно залетит снаряд или мина, это будет конец всем или почти всем.

Как же на душе тоскливо, Иоахим Венцель. Хорошо бы твой земляк отвёз тебя, раненного, в госпиталь, но может случиться так, что тебя закопают в эту пропитанную дождями землю. Кто-то прочитает над тобой молитву, и все тут же забудут про тебя. Так надо.

Если вспоминать всех погибших, можно сойти с ума. А берёзовые кресты, выстроившиеся в ряды за осенние месяцы, кажется, не имеют ни конца ни начала.

Когда началась война, их было много – весёлых и жизнерадостных молодых людей в их роте. Но почти каждый день приходила тётушка смерть, забирала кого-нибудь к себе.

И чем ближе они продвигались к Москве, тем длиннее становился список неживых. Прибывшее безусое пополнение рвётся в бой, но через неделю почти все геройчики похоронены, а те, что чудом остались живы, уже не бегут ловить грудью пули, а при всяком грохоте приседают, где надо и не надо. Иоахим смеётся, глядя на них:

– Война выучит любого, если останется жив.

Все старички роты согласно кивают головами. Они давно прошли эту науку и поэтому пока живы.

Население отхлынуло из прифронтовой зоны. Кто прятался в овраге, кто в погребах, а кто вообще ушёл из города. И не напрасно. Вечером 28 октября началась стрельба. Немецкая артиллерия обстреливала наши позиции. Советские подразделения отвечали ружейно-пулемётным огнём. Бой длился всю ночь.

Когда копали противотанковые рвы, зарядили дожди. Речка Рогожка, огибавшая Рогожинский посёлок, вспучилась и залила низину. Ров не докопали. А отрытые канавы окопами назвать нельзя, да вдобавок их по колено залило водой. Противотанковые мины в воду не поставишь, а про ежи в суматохе забыли. Вот и пришлось за всё это отдуваться рабочему полку кровью.

Но это всё потом, а сейчас и Степан, и Иван ходили и смотрели на залитые водой канавоокопы и про себя и вслух материли всех, кто это спланировал и приказал сделать.

А куда денешься – осень, дожди. В ботиночках по воде не набегаешься. Стали шарить по округе, подтаскивая кто доски, кто кирпичи. Получились так, приступочки, а не настил.

Посмотрел Митькин отец на окопы, не хотел, а само вырвалось:

– Да, в таком много не навоюешь.

Но обживаться надо, кто знает, сколько тут сидеть. Разве женщины и дети виноваты в том, что получилось? Им сказали копать, они и копали. А указать и подсказать – во всём городе грамотного военного человека не нашлось. Почему-то не нашлось. Вот и вышло, что вышло. Лучше, чем ничего.

Осмотрелись: перед окопами – поле, вдали – кирпичный завод, позади – деревянные дворы и два двухэтажных дома, которые построили для рабочих кирпичного завода.

Долго смотрел Степан то на окопы, то вдаль, откуда должны появиться немцы, а после подумал: «Хорошо, что сапоги не промокают. Октябрь без дождей не бывает».

Запасные портянки, если что, в вещмешке сухие, а значит, можно перемотать. Махнул рукой и сказал сам себе:

– Проживём.

И пошёл вдоль окопов, чтобы поискать какого-никакого знакомого и с ним в тишине, пока что в тишине, поболтать о войне, о немцах, о жизни.

Встретил строгальщика Семёна, живущего на соседней улице, и обрадовался: свой, заводской, оружейник. И народ, как и Степан Евсеич, ходил по окопам, отыскивая знакомых. Люди встречались так, словно давно не виделись, смеялись, похлопывая друг друга по плечам. А после рассказывали семейные новости, про которые в другой бы раз и не обмолвились. И никто даже не заикнулся про предстоящие события, словно война, на которую их собрали, не здесь, а где-то далеко. Но какая-то капелька страха таилась в каждом. И пока ничего не произошло, она редко-редко, но давала о себе знать.

И Степан задал вопрос, мучивший его последние дни:

– Как думаешь, одолеем?

И Семён, покивав головой вверх-вниз, ответил:

– Надо, надо выстоять, а то зачем собрались?

А после наклонил голову, словно о чём-то раздумывая, и ответил сам себе:

– Лясы поточить и воздух попортить? Это можно и дома сделать. Ладно, завтра покажет, чего мы стоим.

Когда Ивана отвели в Рогожку, в окопы, долго рассматривал винтовку, выданную вместо привычной «мосинки». Народ, взглянув на вновь прибывшего, не проявил к Ивану никакого интереса. А он смотрел на окопы, качал головой и думал: «Кто ж такого накопал? Яйца бы ему за это оторвать».

Но вслух претензии не высказал. Может, стоящий здесь народ это и сотворил.

Сладковатый запах махорочного дыма тревожил нос Ивана, но подойти и стрельнуть щепотку табака не решился. Могут с презрением сказать:

– Вот ещё попрошайка свалился на наши головы.

Поэтому он стоял и смотрел то направо, то налево, то вперёд. Подошёл один, стоявший ближе других, и спросил:

– Закурить дать?

Иван дёрнул плечами от такой неожиданности и сказал улыбнувшись:

– Не откажусь.

Незнакомец достал кисет, протянул четвертушку бумаги. Иван согнул листок вдвое, а тот от души щепотью сыпанул табаку.

А когда затянулся и радостно выпустил дым вверх, внутри всё зажгло, и лицо расплылось в улыбке. А незнакомец спросил:

– Давно не курил?

– Как от Белёва отступал, не приходилось.

– Давно, значит, – заключил незнакомец.

– Давненько, – поддакнул Иван.

Незнакомец нагнулся к земляной полке, достал вещмешок, развязал, порылся в нём и протянул пачку махорки. Иван опешил от такой щедрости и растерянно спросил:

– А сам-то как?

– Не пропаду, не последняя, – отмахнулся незнакомец.

Иван, оторвав от губ самокрутку и с наслаждением выпустив дым, вымолвил:

– Благодарствую.

Ему точно в этот день везло: и пообедал два раза, и помылся, и оделся, ещё и накурился вволю. А незнакомец, дождавшись, пока Иван докурит и, бросив под ноги дотлевающий окурок, растопчет его сапогом, спросил:

– Сам-то воевал?

И Иван вдруг почувствовал, что перед ним человек, ещё не нюхавший пороху, которому это ещё предстоит, и хочет знать, как с немцем воевать, тяжело или терпимо, поэтому после недолгого молчания сказал:

– И от Брянска отступали с боями, и Белёв брали. Командир у нас – силища. Даром что майор, а наш-то комдив ему и в подмётки не годился.

– Погиб, значит.

– Я тоже так, грешным делом, думал, а он вашим штабом командует.

– А фамилия-то как? – нетерпеливо спросил незнакомец.

– Как-как, Кравченко. С таким не пропадём, с таким…

Иван ещё не успел договорить, а по лицу незнакомца поплыла улыбка, а Иван продолжал:

– С таким командиром горы свернём, не то что немца.

Их болтовня привлекла внимание, и народ стал подтягиваться. Всех их, как и незнакомца, волновал вопрос, можно ли бить немца, или у того такая сила, что одолеть её нет никакой возможности.

И Иван опять повторил:

– А что немец – не человек или из железа сделан? Драпают за милую душу. Летом понаглей были, сейчас пообтрепались, прежнего гонора и в помине нет. Если бой построен правильно и окопы по уму сделаны, то никакой немец и не страшен. Тут главное – панике не поддаваться, запаникуешь – считай, пропал.

Все одобрительно заулыбались, понимая, что их страхи только бои и разрешат.

А Иван, показывая свою винтовку, спросил:

– Что за вещь такая, отродясь не видел?

Незнакомец выдвинулся вперёд и сказал:

– Винтовка хорошая, самозарядная. Успевай только обоймы менять. Правда, пыль и грязь не любит.

– Чистюля, значит.

– Чистюля не чистюля, а порядок любит. Это не «мосинка».

Они бы ещё долго болтали, но привезли ужин. Иван удивился вкусному, почти домашнему, борщу, свежему хлебу и, закончив греметь ложкой, сказал одобрительно:

– Знатно у вас повар готовит.

А незнакомец ответил:

– Это с фабрики-кухни питание привозят, а там женщины знатные, и не такие чудесные вещи варят.

После его слов Иван ещё больше уверился, что день у него сегодня такой замечательный.

За суетой, болтовнёй и перекурами не заметили, как наступила ночь. Забрались в блиндаж, залезли повыше на нары, прижались друг к другу и порадовались, что хоть под крышей. А дождь не переставая то моросил, то хлестал, то вроде совсем затихал, или так казалось.

Иван постоял на улице, понимая, что чужому человеку негоже первому ломиться в блиндаж, где у каждого небось своё место. Накурился, потаращился по сторонам и, понимая, что спать надо, отправился в блиндаж. Рукой в темноте нащупал край нар и пустое место, прислонил винтовку к стене и лёг.

Долго ворочался, хорошо, что с краю, в середине так не покрутишься, и не заметил, как заснул. Сон был хороший, без войны. Только согрелись, только глаза закрыли, только сон одолевать стал, и уже думали, засыпая, что спокойно выспятся до утра, как кто-то хлопнул мокрой занавеской вместо двери. Сон перебило, Иван вскочил, потому что любой посторонний шум может таить в себе опасность. А вошедший крикнул:

– Подъём!

Семён с недоумением подумал: «Неужели немец наступает?»

И все, как ошпаренные, думая, что немцы близко, выскочили на воздух.

Но на немецкой стороне было темно, тихо и мокро, как везде. И ему, и всем стало непонятно, зачем подняли. Но голос взводного всё прояснил:

– Приказано отойти в Красный Перекоп.

И Иван, грешным делом, недовольно подумал: «Не повоевали, а уже отступать».

Но голос взводного разрушил неопределённость:

– Боевое охранение остаётся.

Взводный, чувствуя недоумение людей, произнёс:

– Всем приказано отойти на вторую линию обороны. Начальник обороны нашего южного участка майор Кравченко приказал.

Все недоумевали, чертыхаясь, ругаясь, вылезли из окопов и, хоть считали приказ идиотским, пошли в сторону Красного Перекопа.

Посёлок по прямой близко, но тащиться пришлось через Рогожку по мосту у водозабора. Благо и так не очень далеко.

Запыхтел заполненный до краёв водой из рогожинского колодца, начищенный до золотого блеска самовар. Напившись чаю, накурившись и немного успокоившись, опять легли спать.

Но почему-то часть взвода не полезла в блиндаж, а направилась к крайним домам, где, как понял Иван из разговоров, можно обсушиться и переночевать.

Устраиваться в новом блиндаже пришлось в потёмках. Осенние ночи длинные. Выспались хорошо. Сначала показалось холодновато, но, прижавшись друг к другу, быстро согрелись и заснули.

Утром, поднявшись и напившись чаю с сахаром и хлебом, чему Иван очень удивился, выбрались наружу. И ещё он удивился тому, что все его теперешние сослуживцы местные или почти местные и только он среди них чужак.

На улице темно, октябрь как-никак, и тихо. Иван всё успел: и накуриться от души после чая, и по-малому сходить, так что чувствовал себя если не на отлично, то уж точно на хорошо.

И вдруг с немецкой стороны загрохотало, засверкало, и Рогожинский посёлок на мгновение подсветился разрывами. Потом ещё и ещё. Сколько так продолжалось, неясно. Но стало светать, и взрывы переместились на то место, где на южной окраине Рогожки были окопы рабочего полка. И туда упало посланное немцами. И там, где должен быть рабочий полк, земля вздыбилась, опала и опять вздыбилась.

Сколько раз это повторялось, никто не считал. Только сейчас до всех стало доходить, что останься они в окопах, многие бы сразу полегли, а может, и все.

Грохот был такой, что, даже когда пытались кричать друг другу на ухо, ничего не было слышно. Потом ещё и ещё содрогалась земля, словно немцы все огневые запасы решили истратить здесь и сейчас. Комья земли, повисев в воздухе, шлёпались в лужи.

И вдруг всё затихло. Но это было там, а они здесь, и все живы. И этот грохот, и взрывы не испугали их, а вызывали удивление. Может, сейчас самое время поболтать, чтобы за разговором оттаять, отдышаться от увиденного. Так бы и случилось, но прозвучала команда взводного:

– Бегом в Рогожку!

И они побежали, но побежали опять по мосту: мочить ноги, перелезая через речушку, никто не хотел.

И где-то вдалеке, у кирпичного завода, вдруг затарахтели моторы, как будто сотня тракторов собралась пахать и сеять озимые. В темноте трудно определить, куда полезут танки, но усиливающийся звук моторов говорил о том, что они ползут на Рогожку.

И пока рабочий полк бежал через посёлок к своим окопам, рогожинские петухи, словно подбадривая их, заливались на все голоса.

И тот километр или полтора, что отделяли один посёлок от другого, они не промчались, а пролетели к своим окопам или к тому, что от них осталось. И Степан, похлопывая Ивана по плечу, кричал, радуясь:

– Не зря нас отвели. Не зря. Щас бы и мокрого места не осталось.

Иван не ответил, а только согласно покивал головой. Он не удивился такому, не зря он хвалил командира. Теперь и все поняли, чего стоит их начальник.

Только запрыгнули, только залегли, уже не думая, куда плюхаются – в воду, в грязь, отдышались и стали ждать.

На что надеялся командир 31-й дивизии, давая приказ на наступление? Знал же, знал, что перед ним противотанковые рвы. И приданные ему танки не смогут их преодолеть. Одна надежда, что гражданские ополченцы, увидев танки и услышав грохот их пушек, сами разбегутся. И его дивизии придётся, перебравшись через ров, перепрыгнуть через пустые окопы русских и на окраине посёлка ждать, когда танки смогут преодолеть ров. А уже потом один бросок – и дивизия в Туле. Он так думал.

Танки ползли медленно, словно на ощупь, вслед за ними торопилась немецкая пехота. Впервые Степан и все вместе с ним увидели фашистов. Они спешили цепью, с автоматами наперевес. Эти минуты перед боем, когда всё тело напряжено, а палец на спусковом крючке затекает в ожидании, кажутся часами.

Только Иван, глядя на наступающих, подумал и сказал Степану:

– Главное – отсечь пехоту от танков. Ведь без неё железные коробки – просто куски металла.

Танки, выплёвывая огненные струи, двигались прямо на них. Это было неприятно, и несколько минут страха пришлось пережить всем. Противотанковые ружья хлопали, но достать немецкие танки не могли. Одна машина ползла прямо на полк, на мгновение замирая.

Раздался выстрел, снаряд просвистел и, ударившись о землю, грохнул так, что заложило уши. И с бруствера на присевших и прижавшихся к стенке окопа людей посыпалась земля. Было страшно, ведь каждый, даже маленький, осколок таил в себе хорошо если ранение, а то и смерть.

Немцы наступали на рабочий полк. Теперь все, и Степан, должны их убивать. Скажи ему неделю назад: «Иди и убей человека», он бы обматерил сказавшего. Всё внутри него противилось этому. И только сейчас он понял, что на войне он должен стрелять. Но ведь может случиться и такое, что его убьют, а он не сделает ни одного выстрела. И от этой мысли стало не по себе.

Выглянули, поняли, что танкам через противотанковый ров не перебраться, а значит, он им не страшен. Их задача – не дать пехоте перебраться через ров. Но немцы и сами не рвались вперёд. Спускаться в ров, сидеть там и ждать неизвестно чего – весёлого в этом мало. А пара гранат русских, если разорвутся во рву, не оставят никому шансов выбраться живым.

Пока танки и немцы суетились за противотанковым рвом, не было особенного страха. Это как злая собака за забором: лает, лает, а укусить не может, сначала, может, и испугает, а потом ничего, пусть лает, пусть хоть облается. Так и немцы. Суетились, а через ров перебираться не спешили. Это значит – драться глаза в глаза не всякий выдержит. Тут зубы заскрежещут, мат-перемат, и кровь рекой польётся.

Это перед боем, когда внутри каждого сидящего в окопах сердце без умолку стучит, то ли от волнения, то ли от страха, а палец от напряжения немеет на спусковом крючке, время кажется бесконечным. Долго целился Степан. В грохоте и не услышал выстрела. Винтовка толкнула в плечо. Посмотрел: немец продолжал бежать, как заговорённый, и никакие пули ему не страшны.

Степан опять прицелился, но над головой засвистело, он вжался в бруствер, а земля вздрогнула от взрыва. Несколько раз встряхнул головой, пытаясь из какого-то полутумана вернуться в действительность. Быстро собрался, прицелился в того же, как он считал, немца и нажал на курок. Тот продолжал бежать. Степан выругался и подумал: «Опять промазал».

Но немец вдруг качнулся влево-вправо и упал лицом в грязь.

И ни радости, ни горечи не испытал Степан. Тут же забыл про немца и стал целиться в другого. Но при взгляде на танки на сердце стало тревожно: если они доползут до окопов, что тогда будет и с ним, и с другими. И от этой мысли похолодело всё внутри. Остаётся только одно – бежать. Бежать без оглядки отсюда, от грохота взрывов, от войны.

А танки, лязгая гусеницами, как железными челюстями, ползли не останавливаясь, и в серых промокших насквозь шинелях пехота, боясь отстать, спешила за ними.

Пули, чвакая, вонзались в бруствер. И от этого становилось не по себе. Вспотевшая спина вдруг покрылась ледяным холодом. Ведь, не вожмись он в землю, может, это было бы последнее, что он бы увидел.

Страх отступал медленно, словно не хотел уходить, и поднимать голову и смотреть, откуда стреляют, желания не было.

И сердце Степана опускалось всё ниже и ниже. Оглянулся на Ивана: тот, присев на корточки, менял обойму. Видно, с первого раза с непривычки высадил всю. Потом быстро вскочил, упёршись локтями, прицелился и нажал на курок.

Танки, тарахтя, остановились у рва, полоснули рабочий полк из пулемётов. Пули, поднимая ошмётки грязи и травы, застревали в бруствере. В ответ стучали противотанковые ружья. Но железнобокие чудовища, как ни в чём не бывало, ползают взад-вперёд, будто на параде, изредка бросая в рабочий полк осколочные. Снаряды рвутся, осколки звенят, рассекая воздух, все вжимаются в стенки окопов и ждут. В ответ со злостью по наступающим бьёт «максим». Это не понравилось немецкой пехоте, но делать нечего, залегли и стали ждать, когда танкисты или артиллеристы уберут эту занозу.

И когда весь рабочий полк с облегчением вздохнул, что танки из-за рва их не достанут, а пехота без танков вперёд не полезет, вдруг два танка выползли из низины. Там ров из-за дождей не дорыт.

Разбрызгивая воду, переползли низину и оказались перед окопами. Ополченцы первый раз увидели танки так близко, и страх навалился с такой силой, что руки и ноги стали как ватными. Первым очнулся народ с противотанковыми ружьями, и один танк замер. А их наползает четыре, громыхая гусеницами, полезли на окопы.

Нет, противотанковые ружья не остановили все железные громадины. И три танковых пулемёта ударили по окопам. Теперь никто и ничто не спасёт ополченцев. Если только чудо, но его не случилось.

Ещё один танк замер, но остальные утюжат окопы ополченцев. Из-за танков немецкие автоматчики закидывают окопы гранатами. Гранаты, кувыркаясь в воздухе, летят в окопы.

Степан смотрит на упавшую под ноги гранату, сердце стучит так, словно ему тесно в груди, уже подумал – это конец. И про себя произносит:

– Господи!

Что-то толкает в спину, он нагибается, хватает и, не разгибаясь, выбрасывает гранату из окопа. Другие, глядя на него, делают то же самое.

Гранаты взрываются за танками. Немецким пехотинцам это не то что не понравилось, а сильно их испугало. Взрывы своих же гранат забрали двоих. Остальные, пригнувшись, ждали, когда танки пулемётами выкосят русских. А оставшихся они возьмут в плен или пристрелят, это уж по настроению.

И пулемётные пули вонзились в землю на дне окопа прямо под ногами Степана, брызнув грязью и водой. Всё внутри него похолодело. Пулемёт танка замолчал. Ещё мгновение – пулемётчик заправит другую ленту и будет косить всех без разбора, пока ствол не раскалится или опять не кончится лента.

Иван выкидывает Степана из окопа, выпрыгивает сам, и они бегут, не разбирая дороги. За ними следом – кто успел, как и они, выскочить. Танки утюжат окопы, им не до бегущих.

Как пронеслись через Рогожинский посёлок, как промчались через речку Рогожку и оказались в окопах у Красного Перекопа, никто не понял. Да и что понимать – бежали сломя головы.

И вдруг в Рогожке всё затихло, и эта тишина напугала больше, чем грохот от выстрелов. И подумал Степан, что те, с кем он сегодня оборонялся, погибли. И ему стало казаться, что он такой один трус – бежал. Но нет, из его роты много оказалось здесь. Это немного успокаивает и совесть, и сердце. Отдышавшийся Иван, похлопывая Степана по плечу, говорит ободряюще:

– Живы, и слава богу.

Но страх внутри Степана ещё не вышел совсем, поэтому он стоял, согнувшись, опустив глаза в землю, так, словно он один виноват в этом драпанье. Но Иван, понимая его состояние, сказал успокаивающе:

– Ничего, я в первом бою в сапог со страха нассал. А ты гранату немцам обратно выбросил. Я бы так не смог. Ты когда наклонился, я даже глаза закрыл. Всё, думаю, каюк. Щас как бабахнет. И отправимся мы с тобой к Господу Богу.

Другие, успевшие убежать, с сумрачными лицами собрались вокруг них. Иван успокоил всех, а потом сказал с серьёзным видом:

– Надо оборону строить, а то немец прочухается и через нас в Тулу полезет.

– Полезет?

– Как пить дать, полезет. И к бабке не ходи, – утвердительно произнёс Иван.

И Степан, указав пальцем в сторону общежития механического института, произнёс:

– Вон начштаба Бенцель сюда бежит. Он по-военному грамотный, пусть и распорядится.

Все закивали, соглашаясь с ним.

Подбежал запыхавшийся лейтенант Бенцель, оглядел набившийся в окопы рабочий полк и, отдышавшись, сказал:

– Ваша задача, когда немец полезет, пехоту от танков отсечь. А без пехоты танк – железная коробка, и против гранаты и против противотанкового ружья он бессилен. У вас за спиной зенитчики.

Потом, слегка задумавшись, продолжил:

– Лейтенант Вольнянский вчера со своим взводом подбил тринадцать танков. Так что наша победа в ваших руках.

Все поняли и одобрительно закивали головами, а лейтенант Бенцель, проходя вдоль линии окопов, командовал:

– Здесь пулемёт, там противотанковое ружьё.

И все послушно выполняли его указания, понимая, что человек знает, как лучше построить оборону. А он, ещё раз пройдя вдоль окопов и решив, что больше ничего поправлять не стоит, пошёл в штаб.

Немцы заняли их окопы и дома Рогожинского посёлка. Нет, они сразу не бросятся на Красный Перекоп, на Тулу. Отдышатся, соберутся с силами и полезут. И казалось, уже нет ничего такого, что могло бы их остановить. И танки, как тараканы на сахар, залезли в Рогожку, чтоб оттуда двинуться на Тулу. Речушка между ними и городом небольшая, перелезут – и всё. И никто и ничто их не удержит. Теперь их задача – перетащить пушки и дождаться снабженцев с бензином и снарядами.

А вечером 29 октября, разбрызгивая грязные лужи, колонна четвёртой танковой дивизии подошла к Туле. Грязь, дождь утомили сильнее, чем жара. Немцы хотели вымыться и, наконец, надеть чистое сухое бельё и высушенные шинели. Они не думали встретить тут серьёзную оборону. Надеялись Тулу взять с ходу, недельку отдохнуть, а потом наконец-то добраться до Москвы.

А там прогуляться по Красной площади, обязательно прогуляться, поснимать, отправить домой фотографии и наполненные радостными строчками письма. И всё, войне конец. Они героями вернутся в родной фатерлянд. И будут важные бродить по своим городам, вызывая восхищение у детворы и слёзы радости у матерей, что их чада вернулись живыми.

Иоахим Венцель выглядывает из рва. Это окраина, здесь избушки прилепились одна к одной. Это скорей деревня, чем город. Но у русских всё не как у людей.

И ещё один танк замер. Все танкисты живы. Им повезло. Противотанковое ружьё пробило броню и исковеркало двигатель, он взвизгнул, как поросёнок перед смертью, хрюкнул и затих. Без танка наступать не очень-то приятно.

Танки ревут. Неужели они перебрались? Цепляясь за глинистые стенки, Иоахим вместе со взводом выползает наверх и выглядывает.

Танки нашли перемычку и по одному перелезают по ней.

Взвод радуется, и все говорят друг другу:

– Всё, Тула наша.

Перепачканный глиной, похожий на чертей из преисподней, взвод вылезает наверх.

Из окна двухэтажного дома гремит пулемёт. Все, как мешки, сваливаются обратно. Пули, ударяя по краю рва, осыпают мокрыми крошками глины. Все живы и даже не ранены. Это успокаивает. Только стали ещё грязней.

Иоахим Венцель, ты не хочешь сидеть в этом глиняном рве до ночи. Опять лезешь вверх, смотришь и кричишь своим:

– Танки прорвались!

Это воодушевляет всех. Теперь уже недолго. Один бросок – и они в Туле.

Соскальзывая и цепляясь за глинистые стены, выбираются наверх.

Танки впереди. Запах выхлопных газов от них сейчас приятней, чем аромат французского одеколона.

Быстрей, быстрей за железные зады танков. Успели. Пули русского пулемёта звенят, ударяясь о броню. Танкисты доворачивают башню, танк вздрагивает. Окно второго этажа исчезает в облаке пыли. Оттуда больше не стреляют.

Тула как на ладони, до неё километр, не больше. Окопы русских с торчащими головами скоро будут нашими. Танк полощет русских из пулемёта. Это радует.

Они выскакивают и бегут. Пусть, пусть бегут, кого не достанут пули, сдадутся в плен.

Венцель уже представил их с поднятыми руками, их лица, наполненные недоумением и страхом.

Танк наползает на окоп и косит всех без разбора. Они что-то кричат и угибают головы, словно так можно спастись от пуль.

Наконец, русские, сбившись в кучу, смотрят со страхом, думая, что мы с ними сделаем. Может, сейчас расстреляем всех. Нет, не то настроение. Загоняем в сарай. Сейчас не до них.

Впереди Тула. Настроение улучшается. Можно перекурить. Сидим на корточках и наслаждаемся каждой затяжкой. Вечером мы будем греться и сушиться у печки, и первый раз за все эти дни умоемся и побреемся.

Довольный ротный расхаживает взад и вперёд, что ему светит – повышение или Железный крест? Что-нибудь он обязательно получит, а может, и то и другое. Но это война, и он может вместо этого заработать берёзовый крест, всё может случиться.

Посёлок наш. Русские, которые не сдались и не убиты, бежали. Небольшое усилие – и мы в Туле. Название этого города навязло в зубах. Надо быстрей взять и забыть про Тулу.

Все расхаживают по посёлку в радостном ожидании, ещё одно усилие – и Тула. Теперь можно присесть, покурить и дождаться команды на наступление. У всех только один вопрос: где застряли грузовики со снарядами для танков и бензовозы? Все ругаются вслух:

– Чёртовы снабженцы, вечно они опаздывают. Не понимают: день короткий, а в сумерках наступать не с руки.

Под одобрительные возгласы, буксуя на мокрой траве, приползают грузовики. Теперь дело за танкистами, так ли они расторопны, как в атаке. Но они не спешат, стоя в сторонке, докуривают, потом о чём-то болтают и только после этого грузят снаряды.

Все от нетерпения притоптывают. Наконец танки завели, и рокочущие моторы радуют слух. Прибегает ротный и, глядя то на танки, то на своих подчинённых, орёт:

– Стройся!

Он ходит перед строем, словно обдумывая, что хочет нам сказать.

Танки выползают вперёд, он машет на них рукой и кричит, силясь перекрыть треск моторов:

– Вперёд!

Все спешат за танками. Между Рогожинским посёлком и Тулой – речушка. Танки, разбрызгивая воду, выползают на другой берег. Пехоте придётся идти по колено в воде. Это не радует, но все терпят, думая про себя: «Скоро будем в Туле».

Это, как заклинание, произносит каждый.

Чертыхаясь и раскачиваясь влево и вправо, держа карабины над головой, перелезаем речку.

Хорошо бы вылить воду из сапог, но сейчас некогда. Все, хлюпая водой в сапогах, спешат за танками. И у каждого только одно желание – первым вступить в Тулу. Пусть за это наградят. И сослуживцы, по очереди подходя к тебе, будут кивать головой, похлопывая по плечу, восхищённо говорить:

– Молодец.

А ты стоишь и сияешь так, словно ты один взял целый город, а остальные пришли позже. Вылезаем на берег и торопимся за танками.

Танки, урча и покачиваясь с боку на бок, отплёвываясь огнём в сторону города, лезли вперёд.

Но вдруг первый танк вздрогнул. Двадцать тонн стали не вздрагивают просто так. Вздрогнул, остановился и пыхнул как спичка. Чёрный дым повалил из моторного отделения, а следом вырвались наружу языки пламени.

Но никто из танкистов, откинув тяжёлый люк, не выбрался наружу. Значит, уже некому. И второй, размотав перебитую гусеницу, перемешивая траву с землёй, закрутился на одном месте. Но надо двигаться вперёд, иначе смерть, а двигаться он не мог. И вдруг качнулся, башня задралась, съехала набок, мотор, издав визгливый звук, замолчал. Танк замер, словно решил передохнуть, пока все вокруг воюют.

Механик успевает выбраться. Ему повезло, остальным нет. Очумевший, ещё до конца не понимая, что он чудом остался жив, бежит назад, навстречу атакующим. Он ещё не успел добежать до того места, откуда наступали, а танк уже горел, как костёр. Лучше на это не смотреть, но от запаха не отвернёшься. Вонь горелого мяса выедает глаза и острыми иглами вонзается в горло. И мысли, что танкисты горят заживо, невыносимы.

Долго немцы не могли понять, откуда стреляет русская пушка. Но вот, вот же она водит своим длинным хоботом, отыскивая новую жертву.

Наконец танкисты разглядели не её, а место, где возникали вспышки и откуда прилетали смертельные снаряды. Теперь ей не жить. Но прежде, чем умереть ей и всем, кто рядом, она успевает забрать с собой на тот свет ещё один танк.

До русских метров двести, не больше. И вдруг с их стороны затараторил пулемёт. Пока поняли, что и откуда, – уши от грохота уже ничего не слышат, только глаза могут определить, где затаилась опасность, ведь на пехотинцах нет брони, надо глядеть в оба, четверо остановились, словно раздумывая о чём-то, хотели шагнуть вперёд, но вместо этого, получив ещё по порции свинца, рухнули на землю. Капли дождя, падая на их навсегда открытые глаза, стекали к виску.

Живым надо бежать, быстрее, быстрее. Иначе смерть может разлучить с тем, чему радовались или огорчались.

Пулемёт на мгновение замолчал, насытившись смертью четверых. И все обрадовались и подумали, что навсегда. Но он снова ударил по наступающим.

Надо припасть к земле, пока тётушка смерть не добралась и до них. И они припали. Бежать вперёд и получить посмертно Железный крест Иоахиму Венцелю, да и остальным, очень не хотелось.

Все понимали: атака не задалась, но догонять танки, уползшие вперёд, а это бежать по простреливаемому со всех сторон пространству, никто не хотел. Лежать и ждать, ждать, когда танки поползут обратно, тогда укрывшись за ними, как за каменной стеной, можно и отступить. Но мысль, вдруг они уже у стен Тульского кремля и скоро русские начнут сдаваться, пришла кому-то в голову, и он сказал её громко вслух:

– Танки, наверное, в Туле.

И все поверили ему и стали радостно потирать руки.

Утро ещё не кончилось, и немцы бросились в третью атаку. Теперь они знали, где можно пролезть к окраинам и где зениткам нелегко их достать.

Они ползли на Красный Перекоп, и оставшиеся от рабочего полка вздрогнули.

Но танки не пошли на них, а повернули к парку Осоавиахима. Оттуда до Коммунарки рукой подать. И пехотинцы спешили за ними.

И только пулемёт заставил их залечь. Они хотели, быстро вскочив, догнать танки. Но пули «максимушки», выхватив из рядов одного или двух, остальных прижали к земле.

Хорошо бы ополченцев миномётом накрыть, но мина может и перелететь, и не долететь. Лучше лежать и ждать, тем более прижавшись к стенам домов, уже не так страшно. Танки рано или поздно, посеяв панику в тылу ополченцев, заставят их бежать.

И тогда спокойно можно войти в Тулу и сделать вид, что они вошли вслед за танками. А после боя, поди разбери, правда это или нет.

Но танки ползут обратно, покачиваясь из стороны в сторону, наезжая на кочку. Одно непонятно: почему их мало и где остальные? Значит, танки не прорвались и не застряли, а стоят недвижимыми памятниками там, а этим повезло, вернулись.

Теперь все отступают в Рогожку. Можно отдышаться, расслабиться и покурить.

Прибегает взмыленный ротный, глаза сверкают, пальцы то сжимаются в кулаки, то разжимаются. Он крутит головой направо, налево и торопливо говорит:

– Не расслабляться, через час наступаем!

В другой бы раз каждый про себя ругнулся в его адрес, но сейчас в городе ждут тёплые печки и спокойный сон под крышей. И его слова – как елей на сердце. Всем казалось, ещё чуть-чуть – и долгожданный отдых. Война затянулась, и они устали. Хоть бы недельку расслабиться в тишине и покое. Все с сожалением бросают недокуренные сигареты и нехотя встают.

Ты, Иоахим Венцель, всё бы сейчас отдал, чтобы оказаться дома. Тем более дождь и грязь вымотали и тебя, и других, а насмотревшись на лежащих недвижимо, с кем ты перед атакой болтал или травил анекдоты, хочется жить как никогда.

И ты про себя материшь всех отдающих идиотские приказы. И все, как и ты, бормочут вслух проклятья русским, а про себя ругают начальство. Вслух нельзя, кругом уши, и за такие слова по головке не погладят. Как говорится: «Чем больше молчишь, тем спокойнее спишь».

Когда танки были за рвом и стреляли в рабочий полк из пушек, страшно было не оттого, что снаряды прилетали и взрывались рядом с окопами, а почему-то пугались самого грохота при выстреле. Батальон рабочего полка первый раз увидел танки. Забыв, что пули и осколки свистят, не давая поднять голову, вдруг подумали, что танки раздавят их, как лягушек колесо машины. И этот страх вонзился в каждого и рвал изнутри.

Приземистые танки, натужно тарахтя моторами, покачиваясь на кочках, наползали. Прячась за стальные зады танков, стараясь не отстать, к городу спешила фашистская пехота.

Люди смотрели на танки и немцев и со страхом ждали, что будет дальше. Ведь не на прогулку же пришли гудериановские вояки, с каждой минутой приближались к ним ближе и ближе. Но ров перед танками и их бестолковые движения вперёд-назад успокоили вздрогнувший было при их приближении рабочий полк.

Первые залпы танков прервали ход мыслей ополченцев. Плюхаться в наполненные до колен водой окопы никто не захотел. Распластались на земле. Снаряды, вгрызаясь в землю, рвали её на мелкие кусочки и вперемешку с металлом разбрасывали в разные стороны.

Гулко при выстреле гремели противотанковые ружья, ударяя в плечо, как кувалдой. Пули, ударившись в броню танка, высекая снопы искр, улетали в сторону.

А железнобокие монстры, не заметив этого комариного укуса, продолжали двигаться вдоль рва.

Ещё чуть-чуть – и они наползут на позиции, и тогда всё. Все вжались в землю, словно хотели раствориться в ней. Только земля спасает человеку жизнь на войне. Земля – сейчас самое главное укрытие.

Лязг танковых гусениц похож на мелодию, но от этого не по себе. Этот звон вытягивает нервы, рвёт на части мозги и бросает то в жар, то в холод.

У кого-то первого сдали нервы, и он, дрожа от страха, выпрямился и, цепляясь за скользкую глину, хотел выбраться из окопа. Нога съехала, и он свалился в воду на дне окопа. Подскочил, забросил ногу на край окопа, подтянулся, забросил вторую, поднялся и побежал в сторону речки. За ним другой, третий.

Забыли всё: вещмешки, патроны, гранаты и бутылки с зажигательной смесью, лежащие на земляных полочках в окопе.

«Максимушку» впопыхах забыли, а пулемётчик, не чувствуя своей вины, – не он один, все бежали, – старался не смотреть в глаза другим. Ах, как бы сейчас пулемётик пригодился! Но он там, а они здесь.

Полк НКВД, интуитивно понимая, что его оголённый фланг не удержит ни танки, ни пехоту, отошёл вслед за рабочим поближе к Коммунарке. Там вторая линия обороны. Её, если что, от танков прикроют зенитки, а с пехотой сами как-нибудь разберутся.

Нет, не весь полк бежал, оставшиеся роты стояли. Снаряды рвали бруствер, пули танковых пулемётов, вонзаясь в мокрую глину, издавали неприятный звук:

– Чвак, чвак…

У оставшихся в окопах страх не пропал, а словно притаился. И они, забыв, что хоть и оружейники, а сделаны не из железа и стали, а из крови и плоти, бились. И всё-таки танки добрались до них. Наползая сверху, брызнули пулемётами вдоль окопов. Хотели бежать, но над ними стояли, нацелив карабины, немцы.

Был страх, и была горечь оттого, что так случилось. Грязные и мокрые, вылезли из окопа и, подняв руки, пошли в Рогожинский посёлок.

Почему немцы их не пристрелили в окопе? Наверное, радовались первым пленным или были удивлены их гражданской одеждой. Закрыли в сарай и забыли.

А полк бежит, не разбирая дорог. Как проскочили речушку, как выбрались на другой берег, как оказались в запасных окопах Красного Перекопа, никто не понял.

Отсюда Рогожинский посёлок с торчащей церковью был как на ладони, верней, то, что от него оставалось. А осталась чья-то рубленая баня, сруб без крыши и избитые каменные дома с пустыми глазницами вырванных взрывами окон. Всё, что могло ещё гореть, горело. Только закопчённые печи стояли стройными рядами на пепелищах, обозначая места, где когда-то были дворы.

Дальше немцы не пошли. Подбитые у парка танки чадили, и ветер гонял сизый смрад то в одну сторону, то в другую.

Степан смотрел на своих: грязные, мокрые, ещё никто не осознал, что произошло. Одно радовало, что остались живы, а если кто и потерялся, то отыщется, непременно отыщется. Мысль, что сосед по окопу может быть убит, никому не приходила в голову. Они ещё не отучились думать по-граждански, когда смерть – редкость. А надо привыкать, когда гибнет не один, не два, а десять, двадцать, и принимать это как неизбежность, от которой никуда не денешься, как ни старайся.

Раньше, до войны, умрёт человек, и ползавода придёт проводить, и суеты и слов на поминках будет немерено. А тут сколько людей сразу погибло, и ничего – ни суеты, ни слов, как будто так и надо или так должно быть.

Степан долго ходил взад-вперёд по окопу, выглядывая Семёна, но того нигде не было. Наткнувшись на Леонида, громко спросил:

– Семёна не видел?

Леонид дёрнул плечами, давая понять, что не наблюдал за другими. А мчался чуть ли не впереди всех, и ему было стыдно, словно он один испугался и удрал, а остальные вели себя по-геройски.

Чей-то голос из-за спины Леонида подсказал:

– Убило Семёна. Пуля в голову навылет. Шапка в одну сторону, он в другую. Там посреди улицы и лежит в Рогожке.

Степан сказал:

– Надо бы похоронить!

– Как? Он в Рогожке лежит, а мы здесь. Похороним, когда всё закончится. Всех похороним.

– Да-а-а…

– Эх, Степан, Степан, что делать – война.

Степан покивал головой, соглашаясь с говорившим.

И от таких горьких мыслей впал Степан в какое-то полузабытьё, из которого его вывел свист прилетевшей мины. И хоть голова была ещё в полузабытьи, тело мгновенно проснулось и распласталось на земле.

А мина, попав в старую, уже почти наполненную водой воронку, громыхнула, бросив капли вверх, обрызгав с головы до ног, никого не забрала с собой.

Припавшие к земле очнулись и, поглядывая то на соседа слева, то на соседа справа, немного успокоились и стали ждать других прилётов.

Иван уже сдружился с народом и, сравнивая свою прошлую военную жизнь с её вечно кочевой неуютностью и одним постоянным желанием хоть чем-нибудь набить желудок, радовался почти домашнему быту и наличию еды.

Одно его немного покоробило вначале, что все эти люди вроде и на войне, а не военные. И в командирах уставной строгости нет, да и самого устава не наблюдалось. И зовут друг друга по именам, а такого, чтобы подойти к командиру строевым шагом, отдать честь, а уж потом обратиться, ни разу не наблюдал.

Сначала по привычке всё делал по-уставному, а потом привык и жил как все. И обращались к нему по какой-нибудь надобности всегда с почтением:

– А скажи, Иван Егорыч, долго ещё немец будет на Тулу наскакивать?

Иван понял, что надо ответить дельно. Народ рабочий, пустозвонства не любит. Вот он и сказал, глядя в глаза спросившему:

– Вот и считай, первый день немец полез, получил по мордасам, второй по мордасам, а на третий через силу, а полезет, а на четвёртый невмоготу…

Такой ответ удовлетворил спросившего, и, с минуту помолчав и вверх-вниз покачав головой, произнёс:

– Правильные твои слова. А скажи, много в немце духу?

Иван поскрёб затылок, прогоняя надоедливое насекомое, и выпалил:

– Истрепался немец. Летом пёр напролом, теперь я тебе так скажу: сейчас, чуть что, к земле припадает, значит, крови насмотрелся и в могилу отправляться ему неохота.

Ивана ещё бы долго расспрашивал любопытствующий, но подошёл Степан и как отрезал:

– Дай человеку отдохнуть. А вопросы замполиту задай. Он тебе всё как по писаному разъяснит.

Сказанное Степаном прервало любопытство к новому человеку, и никто больше не приставал к Ивану с вопросами. Видно, Степан среди них авторитет имеет. Сказал раз, второй раз повторять не будет. И они сели, спокойно покурили, и никто их не тревожил, не отвлекал.

День, как молоко, стекал с горизонта куда-то туда, к западу, а с востока набегала темнота. И все подумывали, где после ужина пристроиться спать. Но ротный сказал строго:

– Три крайних дома выселили, чтобы люди часом под обстрел не попали. Вот там и располагаемся. Трубы не закрывать, а не то угорим. В общем, дальше не расползаться. Всем ясно?

– Ясно, ясно, – послышались голоса.

– Тогда часовым и боевому охранению – смотреть в оба, остальные – спать.

С каким удовольствием Иван после вымотавших дождей, поев горячих щец и напившись чаю, растянулся на полу. Спать в тепле под крышей с полным желудком – много ли человеку надо. Можно бы и покурить, но подниматься и идти на улицу пригревшемуся Ивану расхотелось, тем более что глаза начинали слипаться. Спал или не спал, но, наверное, спал, когда кто-то влетел в дом и крикнул:

– Тревога, немцы наступают!

И судя по голосу, это было правдой.

Иван подскочил и, матеря немцев, которые и сами не спят, и людям не дают, бегом помчался к окопам. Народ собрался и таращился в сторону Рогожки. Откуда наползали, звеня гусеницами с зажжёнными фарами, немецкие танки.

Перелезли через речушку Рогожку и оказались у Всесвятского кладбища, где их никто не ждал. Ни рабочий полк, ни полк НКВД, ни зенитчики не были готовы к такому повороту событий.

И даже если б захотели танки задержать, а нечем. Из Красного Перекопа разве их противотанковым ружьём достанешь. Только броню поцарапаешь.

Теперь эту дыру надо прикрыть. Вот и сидел командир полка ПВО и ломал голову, как зенитки расставить так, чтобы они прикрыли все щели. Он думал, что ночь впереди и он успеет это сделать, но не успел он написать приказ, как зазвонил телефон и взволнованный голос сказал:

– Немцы в темноте с зажжёнными фарами наступают.

Немцы наступают в темноте – это не укладывалось в голове, но так было. Там и днём-то чёрт голову сломит, а уж ночью по оврагам и буеракам не разбегаешься. Но они наступали. Хотел дать команду:

– Открыть огонь по готовности.

Но подумал, что и без него разберутся. Ведь не глухие и не слепые сидят у орудий. Словно в подтверждение его мыслей, застучали зенитки.

Смотрел на пустырь у речушки, на ползущие к Туле яркие огни. Вот одни огни погасли, а танк вспыхнул. Другие ползли вперёд. И чёрные тени мелькали у горящего танка, словно водили хоровод.

Другой танк вспыхнул, а огни продолжали гореть. Те, кто выбежал перед ним, а не надо этого было делать, упали, не сделав и пары шагов.

Когда загорелся очередной танк, нервы танкистов не выдержали и они повернули обратно.

И с немецкой стороны подумали, что на сегодня хватит. Тридцать танков – не много ли за один день?!

Наступила ночь. Те, кто наступал, вернулись в Рогожинский посёлок и налегли на шнапс. Сигареты уже не спасали, выпить обжигающий напиток и провалиться то ли в сон, то ли в полузабытьё.

Даже назначенные в наряд, охранять спящих от избытка принятого внутрь шнапса, едва держались на ногах и, двигаясь то в одну сторону, то в другую, качались так, словно землю у них под ногами штормило.

…Ночь прошла, и не было сил подниматься, а надо. Сейчас прибежит ротный и будет кричать:

– Подъём, стройся!

В темноте не разберёшь, кто так топочет, словно на плацу. Но крик «Подъём, стройся!» не оставляет сомнений: это ротный.

Когда спали, прижавшись друг к другу, было тепло. Встаём и идём. Дёргаем плечами, чтобы не сразу окунуться в лёгкий морозец. Строимся. Ротный вышагивает перед строем вперёд и назад. Вчера утром строй был длиннее, и танков было больше. Он подбадривает нас словами:

– Вы – солдаты вермахта, а перед вами только рабочие.

Помолчал и добавил:

– Рабочие – не солдаты!

Все, соглашаясь с ним, кивают головами, а он продолжает:

– Неужели мы, бравые солдаты вермахта, не победим чумазых телогреечников?!

На это нечего сказать. Все, как и ротный, хотят быстрее взять Тулу. Может, сегодня им повезёт больше, чем вчера. Во всяком случае, они на это надеются. А смерть в бою – это то, чем приходится платить за победу. Но даже к этому привыкаешь, было бы время.

Поздно ночью весь партхозактив, измученный переживаниями о своей горькой судьбе, с разрешения первого секретаря, набившись в машины плотнее, чем селёдки в бочке, помчался в сторону Венёва.

Это они кричали громче всех на каждом собрании, на каждом углу:

– Мы, большевики Тулы, заверяем Центральный комитет ВКП(б), что все как один с оружием в руках будем драться за наш любимый город и никогда не отдадим Тулу врагу! Все на защиту Тулы! Станем плечом к плечу с бойцами Красной армии на оборону нашего города! Победа будет за нами!

Машины, разбрызгивая лужи и подскакивая на ухабах, мчались в сторону Венёва, а сидевшие в них молчаливо радовались чудесному спасению, словно это были другие люди, для которых слова о долге и чести – не более чем слова.

Горожане, видевшие эту кавалькаду, покачали головами и подумали: «Крысы первыми побежали спасать свои шкуры».

И, посмотрев вслед удалявшейся кавалькаде, с горечью и слезами решили про себя: «Значит, Тулу сдают».

Постояли, осознавая увиденное, и пошли по своим делам.

После отъезда партхозактива в Венёв Жаворонкову позвонили из Москвы и строго спросили, и ему пришлось оправдываться, говоря, что надо было спасать ценных партийных работников, от кого и почему спасать – не сказал. Но ему задали вопрос, от которого стало не по себе:

– Тулу сдали?

– Нет, бьёмся!

В Москве повесили трубку, и непрерывные гудки наполнили кабинет страхом. Он понимал, что за паническое бегство партхозактива с него спросят. С него. И нечем будет оправдаться.

Ночью всех бежавших он, ещё разъярённый разговором с Москвой, приказал вернуть обратно. Они поплакали, погоревали, посетовали на свою несчастную судьбу, но к обеду следующего дня вернулись под грохот канонады и с той и с другой стороны. Долго ходили смурные и подавленные. Может, скоро немцы займут Тулу, и их судьба будет незавидной.

Все, сидевшие в окопах Красного Перекопа, ждали темноты, только с её приходом можно отдохнуть, расслабиться и отдышаться от сумасшедшего дня.

День закончился, и все, кто оборонял Тулу, с облегчением подумали, что немцы на сегодня выдохлись, а что будет завтра, никто не знает.

Выяснилось, что можно отдыхать в окраинных домах Красного Перекопа. Главное, хоть немного обсушиться и почувствовать тепло, льющееся от хорошо протопленной печки, и подумать о жене и детях, а после выпить горячего чаю и хоть немного поесть. Ведь, считай, сутки ничего не ели. Только Степан присел у тёплой печки, только закрыл глаза – и не заметил, как провалился в сон. Тормошат, пора на позиции. Ах, как не хочется вставать, спать бы ещё и спать…

Только пригрелся, только успокоился, а надо вставать. Война ждать не будет. Немец тоже не скажет:

– Поспите, ребята, мы подождём.

Ах, если бы так. На улице моросило, и это не обрадовало, не огорчило. После тепла, пока ещё не промокли, это можно терпеть, хотя пройдёт час-другой, и сырость даст о себе знать.

Может, поэтому шли молча. Ни шуток, ни вздыханий не слышно, словно шли они не на войну, а к проходной завода на смену, на работу. Тишина немного успокоила.

Сменив промокших и насидевшихся в окопах своих товарищей, пожелав им скорее обсушиться, разбрелись по окопам. На немецкой стороне тихо, пока тихо. Вот рассветёт, тогда и начнётся. И тишина не радовала, а настораживала, как и весь наступающий день. Что он принесёт, никто не знал: ни они, ни немцы.

Все ждали рассвета. Только огоньки папирос и запах табачного дыма да редкие покашливания говорили о том, что люди ждут. А чего они могут ждать, сидя в окопах, – только предстоящего боя. И за эти дни они уже обтёрлись, огрубели и воспринимали войну как работу, страшную, кровавую, но работу.

Вечером в Тулу прибыли «катюши». Их командир, прежде чем дать залп, попросил предупредить сидящих в окопах бойцов, а то даст залп, и немцы побегут в одну сторону, наши в другую. А после пошёл смотреть, много ли там немцев или не очень. Убедившись, что цель стоящая, вернулся к кремлю. Его люди, услышав приказ, забегали, но не было в них никакой суетливости, а только чёткие движения людей, которые хорошо знают своё дело.

Оставляя дымные хвосты, мины взмыли вверх и, пролетев над городом, упали в лощину у деревни Гостеевка. Вдруг столб огня взвился вверх, а следом, разбрасывая осколки, стали рваться снаряды, и огонь расползался во все стороны. На его фоне чёрные тени испуганных людей, схватившихся за головы, метались то туда, то сюда.

Майор Кравченко из окна хорошо видел, как убегает рабочий полк с позиций южной окраины Рогожки к Красному Перекопу. От бессилия, что ничего не сможет сделать ни он, ни другие, рвал и метал, стуча кулаком по пыльному подоконнику. Убегать, подставляя спины врагу, даже не опасно, а смертельно. И рвал и метал не оттого, что полк бежал, такое случалось и с кадровыми подразделениями: чего-чего, а этого он за летние месяцы войны насмотрелся, – а оттого, что не нашлось человека, который бы грамотно организовал отход. Когда одни отползают, а другие отстреливаются, прикрывая отходящих, потом меняются ролями.

Хотелось криком спросить, и он спросил:

– Где был комполка, где были комбатальонов? Почему не организовали отход? Ведь люди погибли ни за что, зазря.

Штаб рабочего полка был на том же этаже, так что командир рабочего полка капитан НКВД Горшков всё прекрасно слышал, поморщился, не чувствуя свою вину, но возражать, а тем более вступать в перепалку, не стал, однако обиду затаил.

Танки, перелезая через вспучившуюся от дождей Рогожку, не заставили себя долго ждать. Наступая на пятки убежавшему полку, кряхтя и переваливаясь с боку на бок, как железные утки, спешили вперёд.

Из окон четвёртого этажа всё это было видно как на ладони и начальнику южного боевого участка, и командиру рабочего полка, и командиру полка НКВД.

Танки с желтыми крестами не полезли прямо в узкие улочки, где каждая подворотня может таить опасность, бутылку с «коктейлем Молотова», противотанковое ружьё, а то и мину. Поэтому, обползая Красный Перекоп, рванули в парк Осоавиахима. Надо бы им ждать пехоту, иначе сожгут, подобьют, подорвут. Но пехоте, торопящейся за танками, помешала речушка не речушка, а так, ручей. Пока, мокрые с головы до ног, вылезли на другой берег, танки пыхтели далеко впереди. А русский пулемёт не добавил желания бежать дальше за ними.

Танкистам хотелось быть первыми, поэтому торопились. Они уже представили, что на их шеях за взятие Тулы будут блямкать Железные кресты.

По гулким коридорам четвёртого этажа когда-то общежития, а теперь штаба южного боевого участка, гуляло эхо.

Стало слышно, как майор Кравченко, глядя сверху, из окна, на танки, кричал в телефонную трубку лейтенанту Савчинскому:

– Срочно бери человек сто, две пушки – и галопом в парк Осоавиахима. Танки пройдут перед тобой, как на параде. Ты уж постарайся. А роту с пулемётами – за стену кладбища. Амбразуры в стене у земли продолбишь. Вот и чеши фашистскую сволочь так, чтоб у них кишки наружу повылезали. Всё.

Теперь остаётся только ждать. Всё, что он мог сделать, сделал.

Вроде ничего не происходило, где-то стреляли, что-то грохотало, но не это главное. А главное – успеют ли пушки домчаться до парка, а артиллеристы сделать своё, вроде бы привычное им, ратное дело. И это сейчас самое главное. Если танки не остановить, то через полчаса-час они окажутся у стен кремля. А это конец.

Кто-то подошёл к нему сзади, осторожно и негромко сказал:

– Надо бы рвать тульские мосты…

А от голоса майора, резко повернувшегося к сказавшему, казалось, задрожали последние уцелевшие в окнах стёкла:

– Штаны надо рвать, чтобы лучше обороняться! Штаны! Мосты без моего приказа не трогать!

Он понимал: если случится, что немцы захватят мосты целёхонькими, с ним церемониться не будут. Не посмотрят на Золотую Звезду на груди за финскую, поставят к стенке и шлёпнут, как последнюю паршивую собаку. Но страшней было то, что, если взорвут мосты, все подумают: «Тулу сдают».

И высокие, и низкие чины, и военные, и гражданские, ещё минуту назад кричавшие всем и каждому на каждом шагу: «Стоять до конца, до победы, Тулу не сдадим», – попихают домочадцев и пожитки в машины, попрыгают в них и помчатся в сторону Венёва, спасать свои шкуры. И оборона, какая бы крепкая ни была, мгновенно рухнет вслед убежавшим. Паника на войне хуже смерти.

И немцы после будут радостно кричать и трубить на весь мир:

– Тула пала, скоро падёт Москва.

Минуты тянулись бесконечно. Сколько же прошло времени? Полчаса, час или минут десять? Все, как пригвождённые к полу, стояли, ждали и нервно курили.

Майор с покрасневшим лицом, повернувшись к окну, со спины выглядел спокойным, но пальцы барабанили по подоконнику – то ли какую-то мелодию, то ли от нервной дрожи.

Война учит многому, но, главное – быстро мыслить. Немцы не будут спешить, боясь нарваться на засаду. Сначала вдоль парка, потом через стадион, обойдут зенитки, два шага – и центр Тулы.

Вдруг из парка послышался грохот. Нет, не такой сильный, какой издают восьмидесятимиллиметровые зенитки, а тихий и приглушённый. Так стреляют сорокапятимиллиметровые пушки.

Кравченко не видел, но чувствовал, как работают артиллеристы. Наводчик крутит маховики, они вращаются быстро, как колёса велосипеда. Заряжающий уже держит следующий снаряд наизготове, двумя руками, хотя снаряд маленький и лёгкий, можно и одной. Но так сподручней.

Пушка вздрагивает, подаётся назад, снаряд вонзается в землю. Танкисты не замечают опасности, грозившей им минуту назад. Танк двигается как ни в чём не бывало.

Откидывается замок, прикладывается левая ладонь, и по ней, как по направляющей, досылается снаряд в пушку. Замок – клац, выстрел – бух, и снаряд полетел в ту точку, куда его направили.

Танк качнулся, как будто наехал на кочку, и, сверкая жёлтыми крестами, проехал ещё метров пять и остановился. Из рваной дыры выскочил огонёк красноватого пламени и стал жадно облизывать броню.

Шедший сзади объехал и, не останавливаясь, стал крутить башней, отыскивая место, откуда и ему, и всем грозит опасность.

Но разглядеть не успел, получив внутрь сорокапятимиллиметровую порцию тяжёлого железа. Крякнул и затих.

Два танка рядом за одно мгновение. Не много ли? Остальные, выбрасывая копоть из выхлопных труб, забегали, засуетились, как тараканы, обсыпанные дустом.

Грохот из парка заставил очнуться зенитчиков, окопавшихся у главной улицы. Они довернули стволы и открыли огонь.

Танкисты ещё не поняли опасности, грозившей им с двух сторон: с чистого поля увидеть пушки среди деревьев в парке непросто. И это излишнее любопытство стоило жизни ещё двум танкам. Один задымил, закоптил, и выскочивший из него как ошпаренный экипаж присел рядом с бронёй, подскочил и, забыв про Железные кресты, бегом, пригибаясь, помчался назад.

Другой, вращая башню то вправо, то влево, кажется, приостановился, но с места больше не сдвинулся. Только первый непонятно зачем рванул вперёд, думая, что все помчатся за ним.

Остальные, зацепив тросами два подбитых, но не сгоревших танка, заторопились назад.

Натужно завывая, стали уползать, утаскивая подбитые. Не будь их на прицепе, давно бы мчались, не разбирая дорог. Закон боя простой: чем выше скорость, тем труднее в тебя попасть.

Бросить бы это избитое железо, но нельзя. За неудачу ругать не будут, а за неэвакуированные подбитые танки шею намылят.

Один прорвавшийся спешил к стадиону, а за стадионом – главная улица Коммунарка. Покружив по футбольному полю, оставляя коричневые земляные следы на траве, повращав башней, остановился, как бы раздумывая, что делать дальше.

Что думал командир танка, трудно сказать, когда скомандовал механику-водителю:

– Вперёд!

Тот послушно надавил на газ, двигатель набрал обороты, машина помчалась вперёд, выбрасывая из-под гусениц сзади землю вперемешку с травой.

Сейчас танк выскочит на главную улицу, русские запаникуют, и с Тулой будет покончено. А они станут героями и уж точно по Железному кресту заслужат.

Но выход для зрителей на центральную улицу со стадиона был слишком узок, и танк с разгона звякнул, лязгнул и застрял между бетонных колонн. Подёргавшись взад и вперёд, натужно завывая, кряхтя и лязгая гусеницами, соскребая землю, замер. Колонны не шелохнулись.

Танкисты поняли, что самим не освободиться. Оглядевшись, вылезли из танка и через футбольное поле заторопились назад. Хотелось добежать до вратарских ворот, думая, что там, за ними, спасение. Но пули, как свисток арбитра, остановили их. Так и легли один за другим посреди футбольного поля. В чёрных форменках они были похожи на игроков, прилёгших отдохнуть на поле после смертельно утомительной игры.

Если б они добрались до своих и рассказали, что с ними произошло, смех бы не смолкал день, а то и два. Но они не вернулись, ни поздно вечером, ни утром и вообще никогда.

И когда ночью, после всех событий, прошедших за день, вернувшись на исходные, живые сели ужинать, еды оказалось больше, чем надо. В России это случается часто, теперь уже каждый день. Еда успокаивает и расслабляет. О войне думать не хочется, а хочется о доме, о матери, о девушке. Как всё это далеко! И если б не это, все давно бы сошли с ума.

Смерть однополчан не вызывает приятных эмоций. И мысль о том, что завтра смерть своей косой может добраться и до тебя, пронзает дрожью всё тело и заставляет холодеть кончики пальцев.

Застрявший танк простоял долго, и первые забравшиеся мальчишки нашли в нём иголки, булавки, брошки – всё, что забрали немцы в качестве трофеев из орловского галантерейного магазина.

Время шло не часами, не минутами – секундами. Грохот со стороны парка резко прекратился.

Кравченко смотрел в окно и ждал, когда же немецкие танки поползут обратно. Минута шла за минутой, а их всё не было. И холод страха охватил всё сердце. И когда майор решил, что всё напрасно и теперь уже ничего не исправишь, он и только он будет виноват во всём, шум моторов заставил его очнуться и чуть ли не носом прильнуть к стеклу.

Танки ползли избитые, измызганные грязью, таща за собой на натянутых, как струна, тросах, изувеченное, обгоревшее железо.

Никогда Кравченко так не радовал вид бронированных чудовищ с крестами, проползавших вдали. Вытер ладонью выступивший пот со лба, опёрся о подоконник и выдохнул.

Звонил телефон, спокойно снял трубку и ждал доклада. Голос был возбуждённым, но не особенно радостным:

– Четыре раздолбали, два утащили, один умчался к стадиону, не успели достать гада, просвистел, как пуля. Что с ним, не знаю…

Помолчал и повторил:

– Не знаю!

– Всё?

– Всё!

Голос умолк. Майор, продолжая держать трубку, словно не знал, что с ней делать. Один танк – не десять. Одна надежда, что противотанковые ружья в центре имеются. Если не растеряются, не запаникуют, немцам долго не жить. Наконец положил трубку на место, только успел повернуться к окну, как телефон, трезвоня, напомнил о себе. Поднял и представился:

– Майор Кравченко у телефона.

– Это Жаворонков.

– Слушаю.

– Как дела? Докладывай.

– Танки отбили. – Майор помолчал и продолжил, ожидая, что сейчас будет крик стоять, как говорится, во всю ивановскую, – один прорвался к стадиону, что с ним, не знаю…

Майор ждал крика и брызганья слюной. Но Жаворонков вздохнул, как после окончания тяжёлой работы, минуту молчал, словно о чём-то раздумывая, и сказал:

– Твой прорвавшийся танк людей взбудоражил, насилу угомонили. Уже народ думал, немцы прорвались, – и давай магазины крушить. Думал, я сам с ума сойду. Задал он нам перцу. Ладно, всё улеглось. А танк этот во входных воротах стадиона застрял и торчит, как говно в сортире…

Жаворонков ещё что-то говорил, словно хотел вылить накипевшее на сердце за этот день хоть какому-нибудь, хоть постороннему человеку. Но майор не слушал, у него с души отлегло.

Никто ни тогда, ни сейчас не подумал, что Тула висела на волоске, и приказ одного человека, а главное, артиллеристы-красноармейцы и их командир, выполнившие этот приказ, спасли город.

И потом, когда победу и награды будут делить другие люди, придумывая свои несуществующие подвиги или события, доказывая всем и вся, что они и только они отстояли Тулу, о майоре Кравченко и лейтенанте Савчинском забудут или очень, очень постараются забыть.

А майор Кравченко, командуя дивизией, будет смертельно ранен возле деревни Клинцы, которая стоит на стрелке, где холодные, прозрачные воды Рессеты впадают в мутноватую, тёплую Жиздру. И спасти его, как ни старались врачи, не удалось.

Но это будет потом, а сейчас Жаворонков спешил по другим неотложным делам, и разговор прервался.

Кравченко постоял, словно собираясь с мыслями, посмотрел на сбившихся в кучку штабистов и поспешил на улицу: хотелось подышать.

Он передан в подчинение городскому начальству, поэтому армейское зимнее обмундирование ему не положено, зима на носу, а он всё в летнем. Надев пилотку, сбежал по лестнице вниз, вышел на улицу.

После затхлости пыльных общежитских комнат осенний, пропитанный влагой воздух был особенно приятен.

Немцы отошли, но соберутся там, у кирпичного завода, получат от начальства нагоняй – и опять в атаку.

Долго ждать не пришлось. Грохот орудий напомнил, что сейчас утро и противник спать ещё не ложился. Немецкие снаряды рвали землю на части, стараясь добраться до сидящих в окопах у Красного Перекопа.

Майор думал, что в парк больше не полезут, наелись, будут рваться по улицам южной окраины к центру.

И мысль о том, что не будут обходить, а полезут напролом, немножко порадовала. Теперь главное – выстоять. Только дураки наступают сто раз на одно и то же место. Но другого пути для прорыва у немцев нет, вот и будут сломя голову лезть сюда. Тем более Рогожинский посёлок они захватили, вот он, совсем близко. Силёнок соберут и полезут. Что для танков это расстояние – один бросок.

Бегом поднялся наверх, все штабные собрались у окна. Едва вошёл, отошли, уступая ему место. Долго вглядывался в сторону Рогожки. Но можно было и не смотреть, немецкая тактика не нова. Сначала артиллеристский обстрел, потом танки полезут, а за ними пехота побежит. Вот её то и надо прижать к земле. Танки без пехоты не так страшны.

Ночью из-под носа немцев старшина батареи с оставшимися артиллеристами-зенитчиками на руках вытащили две израненные зенитки и двести снарядов к ним. Сначала одну, потом вторую.

Майора Кравченко это не обрадовало. Нужны живые орудия, а не калеки для галочки в донесении.

Но оружейники из рабочего полка при свете карманного фонарика осмотрели орудия, покрутили маховики наводки, поговорили между собой и сказали обнадёживающе:

– Тут на полдня возни-то. За ночь всё сработают, всё отремонтируют.

Их слова чуть-чуть успокоили растревоженное сердце Кравченко. И он даже прикинул, где утром расположить зенитки так, чтобы немецкие танки получили от них всё сполна, а если повезёт, то и больше.

Темно, а поговорить с народом надо. И не просто покалякать, а подсказать, где лучше пулемёт поставить, где бойца с противотанковым ружьём. Идти в темноте неудобно, то нога соскальзывает, то оступаешься. Но это движение успокоило сомнения майора.

Бойцы набегались, успокоились, пороху нанюхались, чужой смерти нагляделись, теперь будут воевать по уму. Один час боя научит больше, чем все уставы и наставления. И уже народ серьёзно думает, как свою голову сберечь и как можно больше немцев изничтожить. А думающий боец – уже не абы кто, а солдат. А это уже профессия. Думающий человек в бою – это дорогого стоит.

Кравченко шёл и вглядывался в темноту, остановился, хоть лиц не видно, но сказал бойцам:

– Завтра легче не будет. Но вы теперь знаете, почём фунт лиха.

Хотел ещё что-то добавить, но подумал, что людям и так много сказал, с этим пошёл обратно.

И люди, прижимаясь к стенкам окопов, пропуская его, думали про себя, что с таким командиром можно и повоевать. Он свою воинскую работу хорошо разумеет, как и они, оружейники, шахтёры и металлурги, – свою.

Командир зенитного полка сидел и ломал голову, почему так получилось, что немцы прорвались к парку, оттуда к стадиону. Если бы две пушки тысяча пятого полка и две зенитки, поддержавшие их, не дали им прикурить в парке, может, к вечеру и решать ничего не надо было.

Да, думали, ждали, что немцы будут наступать по шоссе на Коммунарку, но они обошли и двинулись в сторону Рогожинского посёлка.

Кравченко упал на панцирную сетку кровати и заснул. Все штабные затихли, понимая, что надо выспаться человеку. Бои ещё не кончились, и завтрашний день едва ли будет легче сегодняшнего. Может, это только начало. А с утра фашисты попрут так, что небо с овчинку покажется. Но октябрьские ночи длинные, и истёртый боем народ успел выспаться и утром в темноте напиться чаю из взятого на время из крайнего дома начищенного, желтобокого самовара.

«Нет, пока не рассветёт, немцы наступать не будут», – думал Кравченко, протирая кулаками глаза.

Принесли настоящий, а не морковный чай, да ещё и с сахаром.

– Откуда? – удивился майор.

На что адъютант ответил:

– А город нас на довольствие поставил.

– Хоть здесь по-хорошему не забыли, – улыбнулся Кравченко, наверное, намекая на разборки, устроенные ему совсем недавно у командующего армии.

Глотнул и спросил, кивая на окно:

– Что немцы поделывают?

Адъютант дёрнул плечом и сказал тихо, чтобы не разбудить остальных:

– Колготятся, но сидят тихо. Темно ещё.

Майор допил чай и, поставив кружку на сетку кровати, подошёл к окну. Густая, промозглая тьма, как занавес, висела за окном. И только вдали, на Рогожке, дотлевали избы, отбрасывая бледные красноватые отблески на изъезженные танками улицы.

Пока темно, надо пройти по линии обороны, не просто посмотреть, что да как, и не подсказать, а погулять, чтобы каким-то сверхчутьём ощутить то неуловимое, что витает в воздухе, подумать, что принесёт утро, прикинуть, что можно сделать, если немцы вдруг прорвут жиденькую оборону.

Долго смотрел в сторону немцев, стараясь понять, вымотал ли их предыдущий день, уверены ли они в своей победе или просто будут выполнять приказ с одним-единственным желанием поскорее вернуться назад.

Летняя эйфория лёгких побед закончилась ещё в Смоленске. И пока ещё по инерции немцы рвутся вперёд, прежнего азарта и куража и в помине нет. И мысли о Москве, о победе отодвигаются дальше и дальше. Выдохлись немцы, это им не Франция, это им не Польша. Это Россия.

Майор вышел на улицу, посмотрел в сторону Рогожинского посёлка, где тарахтели двигатели немецких танков и, изредка вспыхивая от ветра, догорали деревянные дворы.

А люди – люди пусть поспят. Утром, попив чайку, пойдут, как на работу, воевать. Как-то сложится день, никто не знает.

Хорошо отдохнувшему и сытому красноармейцу воевать гораздо сподручней. Так или почти так думал майор Кравченко.

Третье наступление, назначенное на сегодня, на сейчас, не порадовало немецких танкистов. Едва успели заправиться, загрузить снаряды и, главное, перекурить, двинулись в направлении Тулы – то ли за славой, то ли за смертью.

Надо спешить, пока русские Иваны не притащили новые пушки к кладбищу, которые могут доставить много хлопот высоким командирам, а танкистам – боль от потери друзей.

Колокольня на кладбище – хороший ориентир: с дороги не собьёшься.

Танки торопятся, пехота спешит за ними. Быстрей, быстрей, пока русские не прочухались после первой атаки. Сейчас они, наверное, успокоились и не ждут повторения.

И началось всё как обычно. Снаряды и мины переворачивали землю, оставляя после себя дымящиеся воронки. И танки полезли из Рогожинского посёлка, как черти из табакерки. А до Красного Перекопа, до линии обороны рабочего полка – всего ничего, два шага шагнуть. И пока немцы ели и отдыхали, ополченцы, пришедшие в себя, торопливо отрыли ячейки для бойцов с противотанковыми ружьями.

А в триплекс[4] из танка поди разбери, что это, окоп или свежая воронка, и что оттуда торчит – голова бойца, нацеливающего противотанковое ружьё, или комья земли, глины и грязи.

Медленно, как железными челюстями, вгрызаясь в землю траками, ползли танки. Уж это-то расстояние они преодолеют. Кто так думал: тот, кто шёл во второй раз в атаку, или тот, кто приказал?

Снаряды, пули и мины и с той и с другой стороны так перепахали землю, так изрыли и искромсали, что, казалось, и живого места не осталось на этом пятачке. И никто ни с той ни с другой стороны не должен остаться в живых. Но странно, одни бежали за танками, другие стреляли в них из окопов.

И бронированные чудища вспыхивали, словно сделаны не из стали, а из сухих деревяшек. Вспыхивали один за одним и замирали. В том грохоте, свисте и тарараме не разберёшь, что стало тому причиной.

Но оставшиеся живые танки лезли и лезли. И серые шинели спешили, не просто спешили за ними, а стреляли и стреляли не для того, чтобы попасть в Иванов, а чтобы подавить внутренний страх. Толчок карабина или автомата в плечо на мгновение заглушает страх.

И казалось, не будет этому конца. Иоахим Венцель смотрел на бежавшего чуть впереди Клауса. Тот вдруг согнулся, левой рукой коснулся земли, словно хотел опереться или поднять то, что уронил, но упал и больше не поднялся. Быстрей, быстрей от этого места, пока смерть, разделавшись с Клаусом, не добралась до тебя, Иоахим Венцель.

Злость охватывает тебя, и ты стреляешь не целясь, просто стреляешь. Танк справа, лязгнув траками, замер, чёрные клубы дыма вылезали из него и клочьями улетали вверх.

Но ведь должно что-то произойти. Или ты, Иоахим Венцель, добежишь и прикончишь парочку-тройку настырных русских, или, перешагнув через распластанного Клауса, уйдёшь туда, откуда пришёл.

Сожжённые танки дотлевали, остальные, пятясь, поползли обратно, и ты, продолжая стрелять, не зная, зачем и в кого, отступил, прячась за ними.

Один танк проехал по откинутой руке Клауса, тот даже не вздрогнул. Лучше этого не видеть. Но ты смотришь на это, Иоахим Венцель, и твои волосы шевелятся под пилоткой, словно проехали по тебе.

Третья атака была скорей для галочки или для успокоения рвавшего и метавшего Гудериана, но она не задалась. Русские словно ждали их. Нет, не тебя, Иоахим Венцель, а танки. Наверное, русские пушки поспорили, кто больше подобьёт танков, вот и стараются друг друга обогнать.

Нет, когда наступали в третий раз, никто не верил, что всё получится. Отступили, остались стоять порванные снарядами танки и лежать убитые. Раненых, слава богу, унесли. Убитыми займутся после того, как войдём в Тулу. Им спешить не надо.

Стемнело быстро: осень как-никак. И если ты про себя, Иоахим Венцель, решил – на сегодня хватит, то верхние никак не могли успокоиться. Три атаки – все впустую. Они, сидя в тёплых штабах, попивая ароматный кофе, покуривая дорогие сигары, думают, куда направить атаку, чтобы взять, наконец, город.

Наступление в темноте, может, и принесёт успех. Может быть. Нервы, и у танкистов, и у пехотинцев, натянуты как струны. Но приказ есть приказ. Танки заправились, загрузили снаряды; танкисты, отойдя подальше от танков, жадно курили одну за одной, ждали команды.

– По машинам!

Все надеялись, что атаки не будет, но команда прозвучала:

– Стройся!

Построились – и вперёд. Про непрекращающийся дождь, кажется, все забыли.

Пока перелезали через болотину у ручья, русские проснулись. Затюкал их пулемёт, земля вдруг качнулась, и фонтан земли, подсвеченный рвущимся тротилом, выплеснулся вверх.

И любой ребёнок скажет, что это тяжёлые орудия дают о себе знать. А уж ты, Иоахим Венцель, мгновенно распознаешь, что это был стопятидесятимиллиметровый снаряд. Ориентируясь по свету ползущих впереди танков, спешишь, чтобы не отстать и не оказаться в кромешной темноте одному.

В ползущий впереди танк вонзился снаряд. Фары не сразу, а медленно гасли, но красноватые огоньки повылезали из всех щелей и подсветили теперь ставшие бесполезными двадцать тонн стали. Следующий не загорелся, а, лязгнув железными внутренностями, затих, словно решил отдохнуть или поспать. Фары светили вперёд, а танк стоял.

Никому неохота выбегать на эту полосу света под русский пулемёт. И ещё один танк затих. Это переполнило чашу терпения танкистов и их прямых начальников. Они остановились и, не переставая стрелять непонятно куда, непонятно зачем, потихоньку стали отползать. Теперь все мечтали только об одном: добраться до исходной хотя бы живыми.

И русский тяжёлый снаряд опять сотряс землю. И хорошо, если никого не забрал, но в темноте не разберёшь, а раздавшийся крик утонул в темноте, придавленный треском моторов отползающих танков.

Спотыкаясь и падая, все спешили назад. Тебе повезло, Иоахим Венцель, ты жив, даже не ранен. Хотя лёгкое ранение не помешало бы. Хорошо бы мякоть руки зацепило, а кости бы остались целы, и сразу нашивка за ранение, и в госпитале месяц отлежаться, и домой в отпуск на пару недель.

Ночь охладила верхние разгорячённые головы. Все думали о завтрашнем дне и о том, что придётся снова наступать, перешагивая через убитых и раздавленную руку Клауса.

И сны, Иоахим Венцель, снились тебе страшные: убитый Клаус раздавленной окровавленной рукой на ощупь искал свои сигареты, а из его глаз сочилась кровь.

Но ночь, бесконечная октябрьская ночь, кончилась. Кругом тьма, хочется спать и спать, но предрассветная суета не даёт поблаженствовать. Все нехотя поднимаются, и ты, Иоахим, вместе со всеми. Трёшь кулаками глаза, прогоняя сон. Глаза открыты, но вокруг темень, и только голоса и дыхание говорят, что вокруг тебя люди. Долго шаришь по карманам, отыскивая пачку сигарет. Нащупываешь в ней двумя пальцами сигарету и, прежде чем вставить её в рот и закурить, приставляешь к носу. Втягиваешь в себя пряный запах табака и окончательно просыпаешься. Огоньки вспыхивают один за одним. Взвод проснулся. Скоро принесут завтрак.

В пустой котелок падает свет фонарика, а следом то, что шутник-повар называет кашей. Надо есть, пока это ещё тёплое. Стоит каше остынуть, и она превращается в ком, который застревает в горле.

Наступление назначено на семь утра. И во столько оно и началось. Танки тарахтят впереди, все спешат за ними. Взводный шагает сбоку и бодрым, как ему кажется, голосом громко говорит нам:

– Веселей, ребята, веселей. Мы должны сегодня взять Тулу.

Если бы он видел тоску, которая у каждого в глазах, он бы так не говорил.

Все идут и думают, верит ли он в то, что говорит нам, или делает, что должен, и внутри него нет ничего человеческого, а только беспрекословное исполнение приказов.

Иногда кажется, что если ему прикажут: «Пристрели себя», – он, ни на секунду не задумываясь, исполнит это. Он уже не человек, он истукан, и другие ничуть не лучше. Перед глазами только слегка согнутые спины покачиваются, то чуть влево, то чуть вправо. Никто не спешит: ни танки, ни рота, шагающая за ними.

Утро. Скоро начнёт светать. Один за другим, всхлопывая, заводятся и тарахтят моторы. Скоро, скоро прогреются, и танки поползут в сторону Тулы. Загораются фары и разрезают уползающую темноту. Танки тарахтят негромко, но это мешает спать, все нехотя пробуждаются. Там, где Тула, тишина и темнота, словно впереди не город, а пустота. И в эту пустоту скоро пойдём мы.

Если бы не тарахтение танков, все бы слышали частое дыхание друг друга. Теперь покурить, чтобы разогнать остатки сна. Одна за одной вспыхивают спички, освещая угрюмые, покрытые трёхдневной щетиной лица. Курить лёжа не очень удобно, тем более доски – не пуховые перины, поэтому, стуча подковами, медленно, не выпуская сигарет изо рта, встают.

Выходят из-под навеса и смотрят на тёмное небо в надежде увидеть звёзды, но там мрак. Скоро прибежит взводный и начнёт скрипучим голосом покрикивать на нас. А потом перед строем, угнув голову, будет ходить взад-вперёд ротный. Остановится и будет что-то говорить, а все – молча стоять, словно его слова касаются не роты, а кого-то ещё. И мысль у всех только одна: «Скорей бы завтрак».

Пустой желудок не даёт покоя. Сигареты только чуть-чуть притупляют чувство голода. Пока куришь, есть не хочется, но через пять минут голод сильней даёт о себе знать. И закуриваешь опять.

Наконец-то принесли поесть. По восклицаниям понятно, это радует всех. Котелки звенят, когда об их край ударяется половник. Запах каши приятно щекочет нос.

Никто не торопится есть, все хотят растянуть удовольствие. Потом, облизав ложки, ставят пустые котелки под падающие с крыши навеса капли. Они стучат, ударяясь в каждое дно. Суховатый кусочек хлеба со сливовым джемом запивают жидким армейским кофе, встают и, взяв котелки, наполненные до половины, долго болтают туда-сюда и выливают воду на землю. Теперь можно с наслаждением покурить и потрепаться о чём-нибудь несущественном: о еде, которую матери готовили дома, о Рождестве, которое скоро наступит, о победе. Ещё рывок – и всё…

Почти рассвело. Пора строиться. Танки газуют и выползают на дорогу. Надо не отставать от них. Настроения и веры, что возьмём Тулу, нет. Это четыре раза безрезультатно делали вчера. Но вчера ещё была надежда, сегодня её нет. А есть какая-то тупая безысходность и страх, что русские пули до кого-то скоро доберутся. Лучше об этом не думать, но не получается. Каждый про себя шепчет слова молитвы, и все они заканчиваются словами:

– Спаси и сохрани!

– Спаси и сохрани!

Но Бог бессилен против тётушки смерти. А она уже приготовилась костлявыми руками собрать свой богатый урожай.

Становится светлее, и танки, оставив позади кирпичный завод, ползут к городу. Все спешат за ними. Главное, не отстать и не высовываться из-за танка. Русские пушки не будут бить по танкам осколочными. Мы для них не главное, главное – танки. Бронебойные будут буравить землю и не взрываться или, скользнув по броне, вызывая сноп искр, улетать в сторону. Все при этом будут вздрагивать, приседать и думать про себя: «Пронесло».

Никто ни с той ни с другой стороны не стреляет. Ни убитых, ни раненых пока нет. Это успокаивает. Танки ползут, все, шлёпая по лужам, бегут за ними. Небо с нашей стороны прочерчивают трассирующие пули. Хочется верить, что сегодня, сейчас ворвёмся в город. И всё. Больше нам ничего не надо. Ничего.

Из замершего в сумерках города раздаются грохот и вспышка. Снаряд проносится над головами и зарывается в землю. Второй, который должен вонзиться в танк, падает перед ним. Третий попадает. От такого удара танк вздрагивает, приостанавливается, пытается по инерции ползти, останавливается и дымит.

Верхний люк открывается, из него вываливается танкист и, скользнув по броне, сваливается на землю и ползёт, работая локтями, оставляя в танковой колее кровавый след.

Только сейчас Иоахим замечает, что у танкиста вместо ног кровавое месиво. Оглядывается и кричит:

– Санитара, санитара!

В грохоте выстрелов словно проснувшихся танков никто его не слышит, но всем не по себе. Надо обежать замерший танк, а русский пулемётчик только и ждёт их появления. Пули летят беззвучно, стучат в башню замершего танка. Но они предназначены не танку, а тебе, Иоахим, и бегущим рядом с тобой. Сейчас русский пулемётчик довернёт ствол, и пули полетят к тем, кому они предназначались.

Словно кто-то толкает Иохима в спину, он падает. Но не всем везёт. Два берлинца получают по ногам, вздрагивают, как от испуга, падают и, скорчившись, кричат от боли. Их крики тонут в грохоте. Сейчас не до них. Все злы на русских, которые вкогтились в город и не желают сдаваться.

– Быстрей, быстрей, – подгоняет себя Иоахим.

Из последних сил бежит навстречу рокочущему пулемёту и на мгновение замирает. Навстречу лезут русские танки. И все со страхом в голосе восклицают:

– Господи, откуда?

Но вдруг на правом фланге поднялись фонтанами десятки взрывов. Командир дивизии Рейнхард перевёл бинокль в ту сторону и воскликнул с испугом и удивлением:

– Танки! Русские танки? Откуда они взялись?

Быстро зелёные коробки навалились на изготовившуюся к наступлению немецкую пехоту, опрокинули, смяли её. Правый фланг побежал, внося панику, и уже вся пехота 31-й дивизии отступает. Ещё минуту назад казалось, что всё идёт удачно. И вдруг русские танки переломали все планы.

Теперь перед ними оказались автомобили с пехотой. Каждый танковый выстрел превращал автомобиль в железные лохмотья. При этом они вспыхивали, как свечи. А на мотоциклистов и снарядов тратить не надо, достаточно и пулемётного огня.

Понимая, что надо отходить, иначе русские всех отправят на свидание с тётушкой смертью, все стреляют, неважно куда, неважно в кого, а стреляют. Выстрел в сторону русских, пять шагов бегом, поворот и опять выстрел, поворот и пять шагов назад.

Все отходили, сначала медленно, а потом всё быстрей и быстрей, оставляя занятое с таким напряжением поле перед Тулой. Всё, что могло и не могло нанести русским танкам урон, стреляло. Но они, словно не замечая этого огня, двигались вперёд. Ещё немного, и они выйдут на тылы дивизии, и их уже нечем будет остановить.

Теперь только одно может помочь – развернуть против русских танков 88-миллиметровые зенитки в тылу. Телефоны раскалились от передаваемых приказов.

– Зенитки на прямую наводку. Направление на юго-восток. Авиации пробомбить тылы русских.

Первые лихорадочные залпы зениток по головному танку не сразу остановили эту махину. Вначале казалось, что зенитчики мажут. Но снопы искр от срикошетившего снаряда говорили о другом. И всё равно зенитчики расстроились, думая, что их снаряды не могут пробить стальной панцирь русского монстра.

Но вдруг танк вздрогнул, остановился и сильно задымил под ликующие крики зенитчиков.

Теперь русские танкисты на новых танках почувствовали огневую мощь зениток. Они сначала остановились и медленно стали отползать назад. Следом откатилась русская пехота. Бой затих.

Раненые ещё шевелились и кричали, взывая о помощи. Пулемёты русских прошлись по ним ещё раз и ещё раз, и они замолчали.

Немцы тоже стреляли. Короткий бой затих. Немцы убежали и были далеко. Стрелять бесполезно. Когда русские танки уйдут, немцы вернутся, соберут убитых и раненых, снимут с искорёженных танков всё, что можно снять, а исковерканное железо отправят в Германию на ремонт, а точнее, на переплавку.

Танковый пулемёт русских загорается красным огоньком, и кажется, если пули не доберутся до их взвода, то гусеницы вдавят их в землю. От этой мысли волосы шевелятся под пилоткой и по спине пробегает холодок.

Снаряд ударяет в танк русских. Искры сыплются, как от фейерверка. Все подумали, что ему конец, и на мгновение обрадовались. Но он продолжает ползти как ни в чём не бывало. Так не должно быть, но это так. Пушки, танки стреляют, только ты, Иоахим, просто бежишь, как спортсмен, которому надо сегодня добежать до города или умереть.

Надо бежать обратно, с сожалением и злостью осознавая, что атака не задалась. И опять ты бежишь, Иоахим, но теперь в другую сторону. Оборачиваешься, стреляешь, отступая назад, поворачиваешься и бежишь. Всё, ты в своих окопах. Теперь можно отдышаться, но прежде, чем это сделаешь, ты ругаешься на всех и вся. Со злости машешь кулаком перед собой, словно грозишь русским, но легче не становится.

Когда Шкадов увидел немецкие танки, он ещё ничего не успел подумать, а руки уже крутили маховики наводки.

– Огонь, – командовал он сам себе.

Снаряд, ещё снаряд. Бронебойный, ещё бронебойный. Танк качнуло.

«Попали», – мелькнула мысль.

Но танк движется, стреляет. Нет, немцы не хотели сближаться. Их броня тоньше. А пушка тридцатьчетвёрки шьёт так, что после встречи с её снарядом мало кто выживает.

– Драпают, – закричал механик.

Немцы хоть и отвернули влево, но из боя не вышли. Решили зайти с фланга. Но и танкисты тоже повернули. И борта германцев оказались в прицелах. Ещё три немецких танка замерли. Но и два наших коптят. Мотоцикл, опрокинутый взрывом, вскидывая люльку вверх, падает на бок, а колёса ещё продолжают вращаться, словно изображают движение.

Теперь только одно могло спасти немецкий полк от уничтожения – бегство. Бегство паническое, когда каждый думает только о себе, когда голоса командиров не действуют и в голове одна мысль: «Поскорей из этого проклятого места».

Немцы бежали. Последним достаётся больше всего. Так было и в этот раз. Их спины получили по порции свинца. Казалось, от этого они побежали быстрее, но, сделав два-три шага, припали к земле, чтобы уже не подняться.

Бой закончился. По всему полю дымили танки и догорали автомобили, валялись вверх колёсами мотоциклы. Но радоваться рано. Надо уходить: немецкие артиллеристы не зазря жалованье получают. Что-что, а стрелять они умеют.

Шкадов закричал механику:

– Отходим.

Тот и сам понимал, что надо уносить ноги, пока целы. Отползать надо задним ходом, тонкий борт не спасёт от немецких зенитных подкалиберных, а солярка горит не хуже бензина.

Нет, не так надо было построить оборону, не так. Не бросаться сломя голову вперёд и думать, что от одного вида тридцатьчетвёрок немцы испугаются и разбегутся, а надо спрятать танки в капониры, подолбить, сколько можно, а уж потом мчаться в атаку. А встречный бой хоть и выиграли, но и наши танки погорели, и немцам мало досталось. А могли бы лучше повоевать, могли бы.

И бестолковость начальства ничего, кроме раздражения, не вызывала. Отошли в город, отдышались, но раздражение только усилилось. Нет тридцатьчетвёрки Лёшки Торбеева и его экипажа. Коптит их танк, как памятник головотяпству и бестолковости командира. И не чувствует тот никакой вины. Кто ему Лёшка Торбеев, только командир одного из танков, а ему, Шкадову, он был друг, товарищ и почти земляк. Но теперь уже не вернёшь Лёшку. Слёзы душили Шкадова, и ничего он с собой не мог поделать.

Но война не кончилась, и надо делами заниматься: снаряды от смазки протирать и грузить, танк заправлять. А это та ещё работа. Из бочки в ведро, из ведра в горловину. Набегаешься, напрыгаешься, весь в соляре с головы до ног. А потом видно будет. Что прикажут, неизвестно.

Тоненькая полоска рассвета уже отрезала ночь от горизонта, и с каждой минутой это расстояние всё увеличивалось и увеличивалось. Ещё час, и совсем рассветёт.

Майор подумал, что пора возвращаться к себе. Скоро немцы напомнят, что они сюда не на чай с тульскими пряниками приехали. Тут главное – не упустить момент, когда всё может пойти не как хотелось ему, а как хотелось большому немецкому начальнику, и не прозевать ту минуту, когда, приложив чуть-чуть усилий, оборонить Тулу и прогнать нахлебавшуюся крови, наползавшую с юга орду вспять.

Немцы проснулись, и снаряды и мины посыпались с их стороны к посёлку на рабочий полк и полк НКВД. Но уже не те люди сидели в окопах. Страх никуда не делся, но испуга уже нет. Сидят и прикидывают, что грохнуло, снаряд или мина. Только в минутное затишье, приподняв голову над бруствером, смотрят, не собрался ли немец наступать. Но без танков он не лез. А танк не комар, за версту услышишь.

Затосковал Степан о жене, о детях, прикидывая в голове, чем они занимаются. Митька, наверное, спит, любит подрыхнуть, и Людка тоже в постели нежится, если мать не подняла и не послала куда-нибудь в магазин, карточки отоварить.

И от этого теплей на душе стало, и захотелось хоть одним глазком взглянуть, как они там. Но разве уйдёшь? Ещё подумают: «Сдрейфил Стёпа».

Нет, надо дождаться и, если получится, проредить немцев. Сколько же у них сил, чтобы ни людей, ни танки не жалеть?!

И сквозь грохот рвущихся снарядов в мгновения затишья Степан различил трескотню танковых моторов и подумал: «Собрались».

И все, и он стали выглядывать из окопа. Но танки были ещё далеко.

Судя по тому, как огонь с немецкой стороны стал ослабевать, а вскоре и совсем прекратился, скоро придётся столкнуться с ползущими железяками лицом к лицу.

Ночью притащили зенитки и поставили в капониры у стены Всесвятского кладбища. И стрелять они будут через головы рабочего полка. Сидевшие в окопах ополченцы, оглядываясь назад, радовались тому, что за их спиной есть теперь, кому поквитаться с танками. За Семёна и за многих-многих других, сложивших головы.

Медленно танки перелезли через Рогожку, за ними пехота в серых шинелях. Теперь они как на ладони.

В окопах рабочего полка, конечно же, волнение, но не стреляют, ждут, чтобы сразу наверняка.

И вдруг тяжёлый снаряд рванул среди наступавших, качнул танки и разметал, как солому ветром, пехотинцев. Они, повздыхав, поохав, поднялись и бросились догонять уползшие вперёд танки. Но не успели они добежать до них, как один танк качнулся, остановился, словно решил дождаться отставших пехотинцев, и задымил.

Страшно не понравилось немецким танкистам, когда второй разделил судьбу первого. Теперь главное – изничтожить русские зенитки, а то они ещё много крови попортят.

А когда разобрались, четыре танка застыли недвижно. А зенитки, осыпанные осколочными снарядами, продолжали стрелять, как заговорённые.

Если бы все зенитные снаряды попадали в танки, то гудериановские дивизии давно превратились бы в металлолом. Но какие-то буравили землю далеко за ними, какие-то, скользнув по броне, отскакивали в сторону.

Вдруг тяжёлый снаряд, прилетевший издалека, рванул землю среди наступавших, и это не прибавило им бодрости. Следующий встряхнул танк, словно он сделан не из стали, а из чего-то более лёгкого. А танкисты, сидевшие в нём, вздрогнули от страха, успокоились, выдохнули и подумали: «Пронесло».

Но они ошиблись: снаряд от зенитки, пробуравив броню, оторвал правую ногу командиру и разворотил двигатель. Бензин пыхнул, и в танке стало нестерпимо горячо.

Громыхнув люками, успели выскочить, а командир, издав хрипящий клокочущий звук, уронив голову, замолчал. Всем стало не по себе. До тошноты, до слёз от танка несло горелым мясом.

Надо, пригибаясь, бежать назад, а то русские отправят на встречу с командиром. Повезло, добежали до посёлка. Все живы. Радуются, что больше не надо ни о ком ещё сожалеть.

Может, завтра дадут другой танк и другого командира, а пока можно расслабиться и выпить за упокой души. Ужин съеден, шнапс выпит, теперь только помолиться и спать. Но сны стали тяжёлые, кровавые, и утром после них у всех раскалывалась голова.

Всесвятская колокольня, возвышавшаяся над всем, не давала покоя штабу наступавших.

Приказ разбить колокольню – только приказ. И как ни старались немецкие артиллеристы, колокольня стояла, как заговорённая.

По-хорошему, капитану, командиру артиллеристов, надо бы уходить с колокольни, но где найдёшь наблюдательный пункт лучше? Оттуда всё видно как на ладони. Страшно, конечно, сидеть наверху, когда снаряды, ударяясь в крепкие стены, заставляли колокольню вздрагивать и сердце вслед за ней.

Капитан Николай Резвецов, пересилив страх, глядя в артиллерийскую буссоль[5], давал команду связному. Тот, угнувшись, крича в прижатую к уху трубку, передавал координаты артиллеристам.

Тяжёлые гаубицы, словно живые лягушки, вздрагивая и подпрыгивая, выплёвывали огонь. И снаряд, вонзаясь в землю, взрывался с такой силой, что взрывная волна замешкавшихся или не успевших прильнуть к земле немцев сбивала с ног или отбрасывала в сторону. Один снаряд попал в танк; когда дым рассеялся, танка не было, а вокруг воронки валялись рваные куски брони, колёса и ещё какой-то железный хлам, а танкисты словно испарились.

Такое не добавило уверенности другим танкистам, если не сказать другое. Заторопились, хотелось убраться из-под этого страшного огня. Нет, тяжёлые снаряды не нанесли того урона, который могли бы нанести, попади они в каждый танк или в скучившуюся пехоту, но страха нагнали много.

Атака не задалась, и, когда прозвучала команда «отступаем», никто не огорчился. Добраться бы живым до Рогожки, там отдышаться, собраться с мыслями и, главное, не разреветься от бессилия.

И опять отошли в Рогожинский посёлок и ходили по улицам туда-сюда злые, раздражённые и громко ругали на чём свет стоит русских, а про себя – своих высоких командиров, которые не могут организовать наступление. И они, покорители Европы, уже третий день топчутся на месте. Романтическое путешествие в Россию закончилось. Тебе хочется выть и плакать от бессилия, Иоахим Венцель, но ты, глотая слюну, пытаешься затушить то, что кипит у тебя внутри.

В ночь с тридцатого на тридцать первое в Тулу прибыла танковая бригада.

Когда доложили Кравченко, он обрадовался, как ребёнок, неожиданному подарку, словно дождался того, что давно ждал.

И когда танки, громыхая по булыжным мостовым, вышли на исходную, майор сбежал вниз и, прохаживаясь между ними, поглаживая броню, улыбался, как старым знакомым.

Всё утро танкисты наседали на него, спрашивая, когда пошлёт в атаку. Майору и самому хотелось показать немцам нашими танками кузькину мать. Но он терпел, думая: «Пусть, пусть немцы втянутся в бой, увязнут в атаке. И когда им покажется, что сейчас они ворвутся в Тулу, тогда и пошлём на них танки».

До обеда немцы волна за волной наскакивали на оборону, и когда их верхнему начальству стало казаться, что ещё одно усилие, и всё, – они уже поглаживали телефоны, чтобы первыми представиться и доложить Гудериану: «Тула наша», – но появление русских танков было как гром среди ясного неба.

Никто их не ждал. И хоть замешательство быстро прошло, но два немецких танка остались стоять недвижно. И не это страшно, а то, что пехота и танкисты вздрогнули от испуга и шарахнулись в разные стороны, что стоило ещё двух сгоревших танков. Русские танки врезались, как нож в масло, в ряды наступающих.

И Степан, и все с ним, глядя на атакующие немцев танки со звёздами, готовы были выскочить и бежать вслед за ними. Но громкий окрик взводного, на секунду перекрывший и грохот, и лязг, протрезвил:

– Стоять, стоять.

Степан, глядя на застывшие немецкие танки, стучал по брустверу окопа и радостно повторял:

– Так их. Так их…

Но радость была недолгой. Когда застыл и задымил первый танк с красной звездой, от огорчения он даже заплакал. Танк горел на глазах до захода солнца, выбрасывая вверх то языки пламени, то клубы чёрного дыма. И не было сил остановить слёзы. Степан, не стесняясь, растирал их кулаком по лицу и говорил, словно оправдываясь за танкистов:

– Ничего, ничего, они ещё себя покажут.

Все, согласившись с ним, покивали и разошлись.

Нет, немецкие артиллеристы и танкисты очнулись быстро. Русским досталось тоже. Их четыре танка застыли как вкопанные. Но и пять танков с крестами, искорёженные снарядами, остались догорать.

Бой утихал. И те и другие вернулись на исходные. Ещё снаряды буравили землю, поднимая фонтаны земли, ещё пули, посвистывая, пролетали и с той и с другой стороны, но тишина овладевала местом сражения.

Майор расстроился: четыре стоявших неподвижно танка было до слёз нестерпимо жаль. Одно радовало, что немцы, увидев танки, пять раз подумают, прежде чем опять наступать.

Это он виноват, что не продумал стратегию боя, а доверился танковому начальнику. А тот, то ли бывший кавалерист, то ли штабист, скомандовал:

– Вперёд!

Вот и вышло, что вышло. А танкистам что – приказано наступать, вот они и понаступали. Бесхитростно бросились вперёд.

Нет, не так надо было показать немцам, что и в Туле есть теперь танки. А сначала пощёлкать фашистов из засады, а уж потом дать о себе знать. Но получилось, как получилось. И хоть не его в том вина, а всё равно не по себе, всё равно корит себя, сознавая, что и его вина в том, что произошло, а не только танкового начальника.

Второй день обороны Тулы ещё не кончился. И немецкие начальники будут землю грызть, людей и танки на убой посылать, но рваться в город. Берлин ждёт, а там ждать не любят. Там привыкли к победам, но их пока нет.

Вот и гонит Гудериан волну за волной – и танки, и людей – в наступление. И корёжит его не оттого, что столько солдат и танков потеряно, а результата нет, а оттого, что на самом-самом верху им будут недовольны.

Он даже представил сморщенное от недовольства лицо фюрера, тяжёлый вздох, покачивание вверх-вниз головой и вопрос к стоявшим за спиной высоким чинам:

– Что же Гудериан так долго копается под Тулой? Это что, такая неприступная крепость?

Стоящие за спиной пожмут плечами, считая, что лучше промолчать: вдруг этот выскочка уже взял Тулу и двигается к Москве?

И Гудериан подумал со злостью: «Попробовали бы они повариться в этой каше. Легко рассуждать, сидя над расстеленной картой, а не крутиться, как белка в колесе, не мучиться оттого, что каждую ночь русские клопы сосут из тебя кровь, а утром после бессонной ночи не метаться из конца в конец, поторапливая снабженцев».

Вермахт буксует оттого, что там, наверху, не предусмотрели ни российское бездорожье, ни плохую надёжность французских грузовиков, ни желание русских отстоять город. И их тупость приходится расхлёбывать ему. Ему.

Если летом, когда он брал город за городом, никто не смел не то что плохое слово сказать в его адрес, а и косо посмотреть в его сторону, то теперь осень, и каждый раз, каждый день ему надо доказывать свою значимость. А доказывать это можно одним способом – брать город за городом. Пусть он будет не больше деревни, но на карте он есть. И когда доложит: «Город взят», – штабисты передвинут синие флажки ближе к Москве и спокойно пойдут пить кофе.

Верит ли он сам, что возьмёт Тулу? Верит ли?

Последние дни он стал раздражительным, и никто не спешил являться в штаб с просьбами или докладом, ведь своим появлением только усилит кипевшее в нём раздражение и вызовет гнев на себя.

Тула стала его проклятием. Он считал: надо бросить всё, взять город и заткнуть рот всем злопыхателям.

Но и в этот день, несолоно хлебавши, убрались немецкие вояки обратно. И злость от бессилия закипала в их сердцах. А вечная, лёгкая улыбка сползла с губ Гудериана, не оставив и следа, и превратилась в гримасу. Рвать и метать бесполезно.

Даже его любимчик Эбербах бессилен перед обороной русских и ходит понурый, как побитый, и, если разобраться, так и есть. Где и когда он потерял свой запал? Где то время, когда, как на блюдечке, приносил победу за победой? Куда всё подевалось? Куда?

Видел бы ты, майор, своё изнурённое лицо, знал бы ты, что твой бывший начальник, не переставая, строчит на тебя доносы. И папка с твоей фамилией становится всё толще и толще. И нет там ни одного положительного листка, словно все эти дни ты лежал, спокойно отдыхал и плевал в потолок, а не рвал себя и своё сердце на части, думая, как лучше построить оборону.

И командир пятидесятой армии сунул тебя на оборону Тулы, забрав у тебя сколоченный полк, чтобы только утихомирить твоего начальника. Но недолго он покомандовал, расформировали дивизию. И горько тебе стало от такой несправедливости. И ещё горше оттого, что нет больше того полка, который так любил, так лелеял.

Из оперсводки № 3 от 31.10.1941: «Южный боевой участок майора Кравченко в течение дня отбил три атаки противника и удержал занимаемое положение».

Уговаривать Митьку отнести обед отцу не надо. Он всегда готов. Что-что, а любил он потолкаться среди знакомых ему людей, поглазеть в ту сторону, где засели немцы, а может, пока отец отвернётся, ухватить пару гильз и сунуть в карман.

Он торопился, так ему хотелось побыстрей увидеть отца, по которому он скучал. И если бы не бидон, который надо нести осторожно, чтобы не пролить, он бы давно бегом домчался. А с бидоном не разбегаешься.

Вдруг Митька услышал пушечный выстрел, засвистел снаряд и где-то далеко грохнул взрыв, потом ещё и ещё. И вдруг над самой головой. Пригнулся, присел, сжался от испуга, выдохнул, распрямился, глянул вверх, а колокольня вся в дыму. Ему даже показалось, что она падает. Но ветер смахнул дым, а она стояла. Железо с купола снарядом сорвало, обнажив металлический каркас, но крест устоял. А следующим снарядом у одного из чугунных ангелов, стоящих по углам первого яруса колокольни и трубящих в направленные к земле медные трубы, разбило крыло. Но даже раненый ангел продолжал трубить. И срубленные снарядами ветки и стволы падали на могилы, на опавшую листву.

Вдруг с поля, что за Рогожинским посёлком, за речкой затарахтели моторы. Митька спешил, очень ему захотелось посмотреть, что так шумит.

Уже показались рогожинские дворы, а за ними у речки в мгновение выросли фонтаны, поднимая вверх пропитанную дождями землю.

Митька остановился, идти вперёд было страшно. А вдруг его убьют, и отец останется без обеда, и мать будет плакать, и Людка будет реветь, и ему стало страшно не оттого, что его могут убить, а оттого, что он окажется в чёрной бездне, где ничего и никого нет: ни отца, ни матери, ни Людки, ни его самого.

Потом затарахтели пулемёты и гулко, как бы разрывая воздух, как ткань, грохотали пушки. Все эти звуки, возникшие как ниоткуда, напрягли Митьку. Поставил бидон на землю и стал ждать, не зная, то ли идти к отцу, то ли бежать домой и рассказать всё матери, как грохочут пушки и как ему стало страшно.

И ещё он увидел дыру в кирпичной стене кладбища. Заглянул: изломанные кирпичи ударили в кованый тёмный крест, погнули его и тут же горкой насыпались перед ним.

Вдруг Митька споткнулся, растянулся, и всё, что было в бидоне, вылилось на землю, и крышка укатилась вперёд, поднялся и от огорчения заплакал. Искать отца с пустым бидоном не стал, побоялся, пошёл домой, думая, что мать будет ругать, а Людка смеяться, показывать язык и говорить вслух:

– Недотёпа косолапый.

Но Людка не вышла из-за занавески, а мать, глядя на его заплаканное лицо, не ругала, а, махнув рукой, сказала, как ни странно, спокойно:

– Не горюй, не надо. Со всяким может случиться.

В душе у Митьки, хоть и отлегло, но оттого, что не донёс обед отцу, было не по себе. Лег на диван, крутился с боку на бок, словно ища успокоения. Ведь он, только он виноват, что так случилось. От этих мыслей чуть не расплакался.

Мать, постояв среди кухни, подумала, что жаль не того, что Митька разлил щи, а того, что муж, не получив такой весточки, не вспомнит о ней. Хотелось бы, чтобы он, разделив принесённое на всех, спросил громко вслух:

– Ну как щи?

И все бы одобрительно закивали головами, и он, передавая пустой бидон, сказал бы Митьке:

– Матери передай поклон и спасибо от всех передай.

И сын передал бы его слова, и она бы до слёз порадовалась, как радуются другие жёны, получив с фронта письмо.

Но не случилось. И чтобы отвлечь себя от навязчивых мыслей, стала вытирать стол, помыла тарелку, поставила её в шкаф, села и на минуту успокоилась. Потом подскочила и позвала:

– Людк, а Людк.

Дочь выскочила из-за занавески и недовольным голосом спросила:

– Что?

Мать шёпотом, чтобы Митька в комнате не услышал, сказала:

– Отнеси отцу поесть.

Людка, сморщив лицо, глубоко вздохнула. Мать умоляюще повторила:

– Отнеси.

Людка поняла, что мать всё равно не отстанет, махнув рукой, согласилась:

– Давай.

И пока мать наливала в бидон щей, быстро оделась; схватив приготовленное, хлопнув дверью, выскочила на улицу. Шла осторожно, боясь повторить Митькино недотёпство.

Отец встретил её в Красном Перекопе. Лицо его было сумрачное. Увидев дочь, улыбнулся, принимая из её рук обед, и спросил:

– Как мать?

– Нормально.

– Как Митька?

– Дурака валяет, – раздражённо произнесла Людка.

Отец, обернувшись, весело крикнул:

– Налетай, народ, обед принесли.

Повторять не пришлось. Все словно ждали приглашения.

Бидон опустел мгновенно, и отец, отдавая его Людке, сказал строго:

– Больше не приходи, опасно стало. Поняла?

– Поняла, – огрызнулась Людка.

И, кивнув в сторону навалившихся на принесённое, добавил:

– И матери передай спасибо и от меня, и от всех. Пусть не волнуется. Ну, иди, иди, чего стоишь?

Людке хотелось побыть среди этих людей, повидать своего знакомого, может, даже поболтать с ним, но, постеснявшись отца, поглядела туда, где он мог быть. Постояла в надежде, что он, увидев её, сам подойдёт. Но его нигде не было видно. Отец, не понимая её переживаний, кивая в сторону дома, сказал строго:

– Ступай домой. Матери и Митьке привет передай.

И она, помахивая пустым бидоном, несколько раз оглянувшись, пошла домой. По дороге подумала, что мать будет приставать с расспросами, а рассказывать особо было нечего. И она оказалась права. Мать, увидев её в дверях, с дрожью в голосе спросила:

– Как он там?

– Привет передал. А так всё нормально. Только сказал, чтоб не приходили, а то опасно.

Быстро скинула пальто и юркнула за занавеску. Мать хотела ещё что-нибудь спросить, но подумала, что из дочери лишнего слова не вытащишь, и промолчала. Подумала о нём и беззвучно заплакала, и мысли были одна тяжелей другой: вдруг убьют, вдруг ранят?

И от этого заплакала ещё сильней, и некому было успокоить её растревоженное сердце.

Людка ушла, и Степан, провожая её взглядом, пока не завернула за кирпичную ограду кладбища, задумался, и ему стало не по себе. Мысли одолевали одна чернее другой: вдруг его убьют, и как они без него будут. Ладно Людка, девка с характером, за неё не сильно переживал: себя в обиду не даст.

Митька беспокоил его больше. Ветер у него ещё в голове, и нет в нём ни капли серьёзности. Кем-то он без него вырастет? А хотелось бы, чтобы и сын стал таким, как он, чтобы голова и руки работали в одной смычке, чтобы люди при встрече улыбались и говорили ему:

– Да, Степан, сын-то у тебя голова!

А он бы, посмеиваясь, отвечал:

– Есть в кого.

Суждено ли это увидеть ему? Суждено ли? А больше всего боялся Степан остаться калекой. И будет на шее жены сидеть и горевать, что не сможет он не то что жену и детей кормить, а и делом заниматься. А без дела кто он, дырка от бублика. Как говорится: ни богу свечка, ни чёрту кочерга. Будут навещать с работы, рассказывать, какие там дела, и вспоминать прошлое:

– Да, Степан, нынешний-то наладчик – не то что ты. Он тебе и в подмётки не годится. Один гонор, да и только. А разумения в голове нет. Одно слово – пустозвон.

И горько ему будет слышать не то, что какой-то человек, хуже него, к делу приставлен. После, когда уйдут, плакать захочется, что столько ещё мог сделать, а лежит колода колодой, у которой только и дел, что пожрать и поспать. И бессилие будет рвать его на части, и будет в сердцах думать: «Лучше б убило».

И, не зная, чем отвлечься от этих мыслей, стал чистить винтовку.

Сколько времени ещё томил бы Степан своё сердце, но немцы, прервав его мысли, полезли из Рогожки на Красный Перекоп.

И теперь надо войти в это состояние, когда целишься, стреляешь, опять целишься, а заслышав свист, приседаешь, прижимаешься к стенке окопа. После взрыва трясёшь головой, чтобы уши, придавленные грохотом, вернулись в нормальное состояние. И опять целишься, стреляешь. И вроде невелика наука, но уже каким-то другим чутьём начинаешь распознавать, что делать, словно это не он, а другой человек, который воинскую службу понял раньше и лучше его.

Танки ползли, но теперь они уже не страшили Степана, как раньше. Многоразовые наскоки немцев только укрепили веру людей в себя.

И зенитчики не суетились, не нервничали, делая упреждение, всё-таки танк не стоит, а движется, поэтому снаряд за снарядом спокойно посылали в цель. И не прыгали, и не радовались подбитому, а только скороговоркой, слегка улыбнувшись, с радостью бормотали:

– Получил, гадина.

И спокойно со знанием выполненного долга доворачивали ствол на следующую цель.

И только после боя, присев у орудия, курили и даже не смотрели в ту сторону, где догорали подбитые танки, а думали о чём-то своём: о доме, о жене, о детях. И от этого на душе становилось спокойнее.

И пока немцы, получив в очередной раз по мордасам, не лезли, они сидели, наслаждаясь тишиной и покоем, словно не война кругом, а тяжёлая работа, которую они выполнили и могут пока не думать о ней.

Принесли поесть, и они оторвались от своих размышлений и сосредоточились на том, чтобы успокоить требующий еды желудок. Потому что после боя есть хочется, хоть кричи. Это понятно: подносчики и заряжающие стальных болванок натаскались так, что рук не чувствуют. Наводчику вроде легко, но во время боя он весь на нервах, так что после рубаха на спине мокрая, хоть выжимай.

Очень хотелось Митьке сбегать и посмотреть, как идёт бой возле Красного Перекопа. Но мать, если узнает, такой крик поднимет, что лучше на улицу носа не высовывать, а если пожалуется отцу, то Митька сразу узнает, почём фунт лиха.

Поэтому, сняв светомаскировку, с тоской смотрел в окно. Так уже было, когда схватил воспаление лёгких, просидел дома безвылазно летом целый месяц, но теперь он здоров, а приходится сидеть дома. Это Людка возьмёт толстую книгу и будет часами читать от корки до корки, по ей хоть трава не расти.

Хотелось от такой несправедливости расплакаться, но он сдерживал себя. Людка, увидев его заплаканное лицо, будет, показывая язык, дразнить:

– Плакса, вакса, гуталин, на носу горячий блин.

И мать, выглянув из комнаты, будет расстраиваться из-за них. А этого Митька не хотел, поэтому часто, глубоко вдыхал в себя воздух и этим не давал слезам вырваться наружу. Но за окном не было ничего интересного, и он прилёг. Но и лежать не хотелось, а что делать, не знал.

Иоахим Венцель, как же ты сегодня промок! Шинель давила на плечи, как стокилограммовая гиря. Если бы только пропитавшая её насквозь ледяная вода не стекала по спине, остальное можно терпеть.

Только две мысли в твоей голове, Иоахим Венцель. Нет, даже не мысли, а два желания: обсушиться и согреться. Если стать спиной к костру или горящему дому, то шинель начинает дымиться. Но это не дым, это вода испаряется так быстро, что стоящим в стороне кажется, что ты горишь.

Чувствуешь малюсенькую капельку тепла, и радость наполняет твоё сердце. Проходит минута или сто минут, и спина блаженствует от тепла. Запах палёной кошки источает шинель. Все смеются и, показывая пальцем, шутят:

– Он решил опалить себя к Рождеству. Смотри не перестарайся, а то придётся очищать твои подгорелые бока.

Иоахим смеётся вместе со всеми. И ему есть чему радоваться: ему тепло. Но это ненадолго, влага испарилась только сзади на шинели, а спереди френч и бельё суше не стали. Мокрое остывает быстрей, чем нагревается. Хочется расстегнуть шинель, но окоченевшие, опухшие красные пальцы, словно чужие, не сгибаются и не слушаются. Хорошо хоть, сапоги ещё не промокли. Они уже забыли, когда их чистили в последний раз. Прилипшая грязь, высохнув, отваливается сама.

Но ещё только осень, противная, слякотная русская осень. Наверное, Бог собрал отовсюду дожди и льёт только на эту проклятую страну.

И тебе, Иоахим Венцель, не повезло, и всем, кто оказался здесь с тобой по колено в грязи и под дождём, Россия с её погодой надоела до чёртиков.

В Африке солдаты Роммеля изнывают от жары и даже не знают, что такое холод и дождь. Им повезло больше, чем тебе. Лучше умирать от жажды там, чем от мороза здесь. Это сильно волнует тебя, Иоахим Венцель, а зима ещё не наступила. Одна надежда, что Москва падёт до холодов. Успеть бы до зимы. Призрак зимы пока только настораживает. Никто не знает, какая зима в России.

Там, в Лукенвальде, откуда ты родом, зима мягкая. И снег, если выпадает, лежит на брусчатых тротуарах не больше одного дня. Его не счищают на дорогу, а любуются, как вестником Рождества.

Сколько раз ты встречал Рождество без снега? Это будет твоё первое Рождество в чужой стране, в этой стране, где, говорят, снег не тает с осени до лета, а морозы разрывают деревья от корня до макушки, и те трещат так, что можно оглохнуть.

Хочется до слёз встретить Рождество дома, сидя перед камином, поглядывая на горящие дрова и покуривая хорошую сигарету, наслаждаясь каждой затяжкой, думать о наступившем празднике, а не, свернувшись калачиком, курить это дерьмо, что дают им на фронте, и вспоминать войну в России, как плохой сон.

Когда копали могилу Эриху Ханке, вода наполняла её быстрей, чем выбрасывалась земля. До конца не докопали, стоять в воде и вытягивать глину с водой нет никаких сил. Опустили в могилу, накрыли плащ-палаткой лицо, и его тело наполовину погрузилось в воду. Комья глины из-под твоих ног, Иоахим Венцель, падая в воду, поднимают брызги, и они падают на шинель Эриха и тут же впитываются в неё. Ты представил, что лежишь наполовину в воде, как Эрих, и от этих мыслей становится не по себе.

Тяжело. А что делать? Теперь у оставшихся в живых работы прибавится: и за себя, и за тебя, Эрих.

Пополнения мы не скоро дождёмся. Ехать в эту дыру, к чёрту на кулички желающих не наблюдается. Скорей бы Москва! Москва – это конец войне, и все героями вернутся домой. Нет, не все. Эрих Ханке, Пауль, Карел и многие, многие, многие остались здесь навсегда.

Путь роты от границы России до Тулы отмечен крестами, крестами и ещё раз крестами.

Надо немного потерпеть, совсем немного. Ещё месяц осени – и всё. Всё. И всё!

Так говорят все: и из Берлина по радио, и ротный, и все между собой. Месяц можно потерпеть. Ты много терпел, Иоахим Венцель, потерпишь и этот месяц осени. А дожди рано или поздно кончатся, и восходящее на востоке солнце будет светить тебе в лицо.

Но дождь идёт не переставая. Надо добежать до Тулы. Вот она перед тобой. Там отдохнуть, отдышаться и мчаться на Москву.

Хорошо бы войти в город первым. И в военной хронике, которую крутят в каждом кинотеатре в Германии каждый день, пусть покажут, как ты, Иоахим Венцель, вальяжно вышагиваешь по улицам Тулы, а потом идёшь вдоль стены кремля и улыбаешься. Пусть все завидуют тебе, и, встретив на улице, дома, в Лукенвальде, все будут шептать, глядя тебе вслед:

– Это тот парень, что гулял по Туле. Это он!

Но мечты, мечты…

Тула совсем рядом. Ещё триста шагов, ещё рывок… Уже видны улицы, поднимающиеся вверх по склону к центру. Бежишь, согнувшись, и пули, пролетая над головой, насвистывают жуткую мелодию смерти.

Танки спешат, за ними не угнаться. Танкисты забыли, что они не одни. Там, под стенами домов, непростреливаемое пространство.

Чем быстрее добежишь до спасительных домов, тем больше шансов остаться живым. Страх, как заноза в пальце, нет-нет, а даёт о себе знать.

Здесь, за стенами, можно отдышаться, успокоиться и перекурить. Чёрт возьми, сигареты намокли и рассыпаются в пальцах, как труха. Собрались почти все, кроме тех, что отбегали и отсмеялись.

Генрих, малыш Генрих, спас свою пачку, завернув в прорезиненную ткань. Сейчас ты, Генрих, герой. Все любят тебя и курят твои сигареты. А завтра… Иоахим Венцель не хочет думать про завтра, но говорит так, чтобы его услышали:

– Завтра мы прикончим этот город и хоть немного отдохнём и обсушимся.

Все, выпуская дым вверх, кивают головами, соглашаясь с тобой. Теперь главное – дождаться танков. Где они шляются? Может, Тула уже сдалась, и танкисты, высунувшись из открытых люков, разъезжают по улицам города, улыбаются и жуют тульские пряники.

А Иоахим Венцель и такие же, как он, прижавшись к спасительной стене дома, мокрые до нитки, – дождь так и не перестал, – придавив свой страх, ещё не знают радостную весть.

Нет, грохот орудий, доносившийся из парка, говорил об обратном. Пряниками там не пахнет, а скорей сгоревшим порохом и полуистлевшей сырой травой, вырванной взрывами.

В промежутки между грохотом оттуда слышался рёв работающих на последнем дыхании танков.

Если грамотно отступят, если повезёт, то вернутся все.

Но вернулось два танка. Танкисты ждать никого не будут. Им самим жить охота. Вот и спешат туда, к посёлку с церквушкой в центре.

Танки подползают, теперь можно покинуть спасительную стену и спрятаться за них. Где-то потерялись четыре танка. Теперь, наверное, не найдутся.

Быстрей, быстрей в посёлок. Танки урчат и не торопятся, на танкистов же дождь не капает, и в танке тепло и сухо. Добрались, что это, пригородная деревня или посёлок – пара каменных домов, остальное избушки.

Теперь отдышаться и ждать, что прикажут. А что могут приказать – только наступать и взять город. И пока они будут спать и ужинать, русские нароют ещё окопов, поставят, где надо и где не надо, свои древние пулемёты и будут ждать тебя, Иоахим Венцель, и всех, кто с тобой.

Ротный стоит перед строем, смотрит на нас, вернее, на тех, кто ещё жив, остекленевшими глазами и бодро, чересчур бодро говорит:

– Скоро Тула падёт, и все отдохнём…

По-хорошему, он бы мог ещё что-то сказать, но больше нечего. Быстро поворачивается и уходит, словно боится, что кто-нибудь спросит его:

– А что дальше?

Ему так же, как и всей роте, война надоела до чёртиков. И он, как и все, обречён. И у тётушки смерти список живых нашей роты всё короче и короче. Может, настанет такой день, и ей костлявой рукой некого будет вычёркивать. Но она не расстроится, солдат ей пока хватает. А что будет потом, когда они кончатся, она не думает.

Все летим в пропасть, но никто не замечает этого или не хочет замечать. Даже говорить не хочется. Страх вперемешку с тоской выгрызли всё внутри, и эту пустоту нечем заполнить. Победа может улучшить настроение, но с каждым днём она всё призрачней и призрачней.

Утром Иоахим Венцель, когда проснулся, спросил себя:

– За что я здесь воюю?

Когда началась война, ты был полон энергии и знал ответ на этот простой вопрос. Теперь ни ответа, ни энергии. Ты всё потерял. Может, скоро ты потеряешь последнее, что у тебя осталось – жизнь.

Ты ещё не отупел настолько, чтобы не понимать этого. Ты отдал бы всё, чтобы оказаться дома в Лукенвальде. Но у тебя ничего нет. Ничего. Только жизнь.

Всё утро артиллерия громила русских. Они огрызались, их тяжёлые снаряды вонзались в землю и выбрасывали её огромным фонтаном вверх.

Сказанные кем-то слова: «Опять наступаем» – не принесли бодрости. Все стоят понурые, вера, что возьмём город, угасла. С таким настроением не стоит наступать, но есть приказ, а значит, придётся.

Ротный смотрит на то, что осталось от роты. И ему, как и всем, надоело всё, и ему, как и всем, до чёртиков хочется жить. Он, опустив голову, глотает слюну. Медленно поднимает голову и говорит бодрым, но чужим голосом:

– Гудериан верит в нас.

Молчит, словно собираясь с мыслями, и продолжает:

– Мы должны взять Тулу. И мы её возьмём.

Поворачивается и уходит. Хорошо, что он не стал ругаться, это не прибавило бы бодрости. Где взять силы?!

Танки тарахтят, и все через силу спешат за ними. Последний день октября. Быстрей, быстрей, пока русские древние пулемёты не выбили или остатки надежды, или жизнь.

Но пулемёты русских молчат, а их тяжёлые орудия, сотрясая воздух, дают о себе знать. Снаряд свистит, все припадают к земле.

После взрыва стоишь, как глушённая рыба, не понимая, где ты, что ты. Рядом с тобой большущая воронка. Когда дождь до краёв наполнит её, будет маленький пруд.

Наконец понимаешь, что стоять опасно. Надо бежать за всеми вперёд. Слух ещё не вернулся, уши заложены. Не слышишь, как строчит пулемёт. Но Бог решил спасти тебя, Иоахим Венцель, ты спотыкаешься, падаешь, грязь принимает тебя в свои объятия, материшься, и пули, посвистывая, пролетают над головой. Но не все.

В того, кто бежал за тобой следом, они вонзились, немного, всего одна или две штуки. Его лицо перекашивает гримаса, он удивляется мгновенно возникшей, нестерпимой боли, прижимает ладонь к груди, хочет остановить вытекающую между пальцев кровь. Он боится отстать, хочет бежать за всеми, делает неуверенный шаг, качается влево и вправо и, роняя карабин, падает.

Все бегут дальше, никто не оглянулся, не посмотрел, что с ним. Если ранен и доживёт до конца боя, его вытащат и отправят в лазарет; если убит, прочитают молитву и похоронят под берёзовым крестом. Чего-чего, а берёз в России хватит на всех.

Все продолжают бежать, согревая себя мыслью, что может быть, сейчас ворвутся в город, там отдышатся и забудут всё или почти всё.

Танки ползут. И снова один вздрагивает и замирает. Тот, кто бежал впереди, кажется, он из Лейпцига, вскидывает руки и голову вверх, словно ищет там точку опоры или хочет посмотреть на Бога, и падает навзничь. Никто не обращает внимания, словно не человек, а ненужное трухлявое дерево рухнуло.

Потом, потом будут стоять как истуканы и смотреть, как его опускают в могилу. Но сейчас мысли о другом, верней, их совсем нет. Когда всё вокруг грохочет и взрывается и страх рвёт изнутри, думать некогда. Только инстинкт заставляет то припадать к земле, то вскакивать.

Танки останавливаются и ползут назад. Значит, всё напрасно. Отходим. И от этого на душе становится невыносимо. Ты спрашиваешь себя, Иоахим Венцель, больше спросить не у кого:

– Почему, почему мы не можем взять этот треклятый город? Почему?

Но ни ты сам, и никто не знает ответа на этот вопрос.

Хоронят каждый день, санитарные машины натужно скрипят от работы.

Шофёр, а он земляк, тоже из Лукенвальде, жалуется Иоахиму:

– Чёртова погода, чёртовы дороги. Лежать в грязи и холоде, ремонтировать подвеску выше моих сил. Французы поставляют нам не машины, а дерьмо.

Вытирает замасленным кулаком под носом и продолжает:

– Во, смотри.

Показывает в кровавых царапинах и ссадинах руки. Торопливо курит, пока в кузов укладывают раненых. Лицо его темнеет, рука с сигаретой меж пальцев трясётся, и он выдавливает из себя:

– Вчера открываю борт, а на меня льётся кровь. Понимаешь не вода, а кровь.

Смотрит Иоахиму в глаза, словно ища сочувствия, но он молчит. Ему самому не слаще. Его бы кто пожалел. Его.

Всё, борт закрыт. Бросает под ноги дотлевающий окурок, садится в кабину, машет Иоахиму и кричит улыбаясь:

– Пока, дружище, скоро увидимся.

Машина скрипит, гудит и, выбрасывая грязь из-под колёс, натужно взвывая двигателем, уползает.

Иоахиму жаль, что поболтать не получилось, хотелось вспомнить про городок, про общих знакомых и этим хоть душой согреться, но не получилось. Может, ещё свидятся, если повезёт и они останутся живы.

Последняя атака полка началась в темноте. Она была последней для командира роты. Его перекошенного лица никто не видел, слышали только крик, как будто его резали по живому. Он упал, никто не оглянулся, сейчас не до него.

Все шли, думали: ещё чуть-чуть – и будем в Туле. Но в тысячный раз этого не случилось. Отступили. Молодой берлинец стоял и плакал от бессилия что-нибудь исправить. Иоахиму жаль его, но берлинцы держатся особнячком, на всех глядят сверху вниз, словно они пупы земли. Отвернулся, чтобы самому не расплакаться, и подумал про себя: «Чёрт с ним».

Сколько ещё так будет продолжаться? Никто не знает ответа. Никто.

В перерывах между боями, когда, казалось, и та и другая сторона вымотались до изнеможения, в наступившей почти тишине всем захотелось жить. Но тишина длилась недолго, и опять воздух и землю сотрясали взрывы. И люди опять вернулись в то состояние, в котором пребывали до тишины.

Раненых прямо из окопов повезли в Тульскую железнодорожную больницу, ставшую госпиталем. В приёмной врач долго ждал, пока медсёстры снимут бинты с ещё не запёкшейся кровью, а после ходил, внимательно осматривал рану и говорил тихо:

– Этого на перевязку.

Улыбался и продолжал:

– Кости целы, мясо нарастёт. Ещё потанцует.

Следующего осматривал долго, зачем-то мял кожу вокруг раны и, наклонившись, спросил раненого:

– Болит?

Тот, словно стесняясь своей неожиданно возникшей слабости, шепнул:

– Болит.

Доктор выпрямился, посмотрел на медсестёр и, махнув рукой в сторону коридора, негромко сказал:

– В операционную.

Осмотрев следующего, приказал:

– Ногу в гипс – и в палату.

Медсёстры, подхватив раненого и уложив на каталку, повезли в процедурную накладывать гипс.

А врач сел за стол в приёмном отделении, подперев голову ладонью, закрыл глаза. Молоденькая медсестра Ольга, склонившись над ним, тихо спросила:

– Семён Петрович, может, вам поспать?

Он резко встал и как бы говоря сам себе:

– Нет, нет. Оперировать, оперировать.

И заспешил по коридору. Молоденькой медсестре было жаль безумно уставшего доктора, но помочь ему она ничем не могла. Только потихоньку всплакнула и решила после операции отнести ему крепкого чая. Но операция шла долго, и Ольга, свернувшись калачиком, заснула на коротком деревянном диване в коридоре у входа в операционную.

Семён Петрович, проходя мимо неё после операции, не стал будить. Мысль о том, что он сделал что-то не до конца, не давала ему покоя.

Утром чуть свет он поспешил осмотреть прооперированного. Нянечка сидела рядом на стуле и вязала шерстяные носки.

Доктор, наклонившись над ним, прислушался к дыханию, а потом, повернув голову к нянечке, спросил:

– Как он?

– Бредил.

Он выпрямился и сказал ей:

– Если что, зовите меня.

Она, продолжая вязать, закивала головой. Он быстро вышел из палаты и пошёл в приёмную.

Ольга проснулась и побежала в палату, надо сменить тётю Машу, уже утро, и той надо поспать. Тетя Маша положила недовязанный носок в холщовую сумку и ушла. Ольга села на стул, не зная, что делать. Встала, походила и опять села.

Раненый вдруг открыл глаза и закашлялся, медсестра подошла, наклонилась над ним и спросила:

– Пить?

Он отрицательно покачал головой и, посмотрев на неё, прошептал:

– Доктора позови.

Ольга поспешила в кабинет. Доктор спал, уронив голову на стол. Осторожно дотронулась до плеча. Семён Петрович поднял голову, мутными глазами посмотрел на неё и спросил:

– Что случилось?

– Вас раненый зовёт.

– Из седьмой?

– Из седьмой.

Он подскочил и быстрым шагом пошёл по коридору, Ольга едва поспевала за ним. Они не вошли, скорее влетели в палату. Раненый лежал с закрытыми глазами, и она подумала, что он умер. Сердце сжалось от испуга, и она уже готова была заплакать. Но он открыл глаза. Доктор, наклонившись над ним так, чтобы его ухо было рядом с губами раненого, спросил:

– Где болит?

Тот долго собирался с силами и прошептал:

– Сердце жжёт.

Доктор выпрямился, посмотрел на Ольгу, и по его глазам она поняла, что он не знает, что делать. Он, повернувшись к раненому, произнёс:

– Потерпите.

И, повернувшись, вышел из палаты. Она не знала, что делать, то ли бежать за доктором, то ли сесть рядом с раненым. Подумала и пошла за доктором.

Семён Петрович сидел, подперев голову руками, и смотрел на стол. Ольга села напротив. Он, потрясая ладонями, сказал срывающимся голосом:

– Ну что? Что я могу сделать? Сердце у него слабое, не справляется. Слабое сердце.

И отвернулся от неё.

Она медленно встала, заплакала и, закрыв лицо ладонями, ушла. Он опять подпёр голову руками, на душе было горько. Человек умирает, а он ничем не может ему помочь.

Когда вошла в палату, раненый тихо плакал, Ольга села рядом на стул и стала смотреть в окно. А когда посмотрела на него, вдруг узнала в исхудавшем щетинистом лице своего одноклассника, Сенечку. После выступления Молотова он, спешивший в военкомат, встретил её и, улыбаясь, сказал:

– Кончится война, и я на тебе женюсь.

Тогда она подумала, что это дурацкая шутка. Так и сказала ему:

– Дурак.

Он не обиделся, но они, даже когда встречались, больше не разговаривали. И вот Сенечка лежит, а она сидит рядом и не знает, как ему помочь.

За окном сгущались сумерки, в палате начинало темнеть. Ольга сидела и ждала, думая, что он что-нибудь ей скажет. Но он молчал. Дотронулась до плеча, он не дышал. Вскочила и побежала за доктором, ей казалось, что она ошиблась.

Но пришёл Семён Петрович, поправил седую прядь, выбившуюся из-под белой шапочки, пощупал пульс, выпрямился и безразличным, как ей показалось, голосом сказал:

– Всё. Умер.

Ольга хотела возразить доктору: «Неправда, он жив».

Но вместо этого закрыла лицо ладонями, заплакала и убежала. В сестринской наревелась. Услышав шум из приёмной, вытерла промокшие глаза и пошла туда.

Опять привезли раненых. Доктор сидел на стуле, прислонив голову к стене, и, казалось, дремал. Из этого состояния его вывели всхлипы. Поднялся. Ольга, склонившись над раненым, плакала.

– Что случилось? – спросил он, слегка наклонившись над ними, собираясь осмотреть поступившего.

Медсестра ещё ниже опустила голову, чтобы он не видел её слёз, и выдавила из себя:

– Умер.

Он выпрямился, покивал головой, не зная, что сказать. Резко повернулся и быстро, почти бегом, пошёл по коридору.

Семён Петрович так и не смог привыкнуть, что каждый день к нему привозят раненых и он не всегда может им помочь. Собственное бессилие угнетало его. Хотелось спрятаться и не смотреть людям в глаза, ожидая обидных слов:

– Ну что же вы, доктор?!

Потом пришла старшая медсестра и сказала, что все свободные от смены могут пойти на похороны на Всесвятское кладбище.

И Ольга пошла вместе со всеми на Всесвятское кладбище. Там было не много людей: время такое – не отпросишься, да и подменять особо некем.

Большая могила удивила её. Она знала, что могилы бывают для одного. Подъезжали машины, из них двое выгружали, а двое в большой могиле укладывали умерших и погибших один к одному, так укладывают дрова.

И ей стало обидно, что её одноклассника положат, как полено, рядом с другими. Она думала, что он был ранен на передовой и достоин хотя бы отдельной могилы. Но хоронившие торопились, день короткий, а укладывать и закапывать в темноте им не хотелось.

И она, отвернувшись, словно стесняясь, заплакала.

Кто-то тронул за плечо, Ольга подняла заплаканные глаза. Человек в милицейской форме погладил её по плечу, желая успокоить. Она посмотрела на него и, припав лицом к его шинели, заревела не стесняясь. Он не знал слов, чтобы утешить женщину, потерявшую любимого, а только гладил по спине и повторял:

– Ничего, ничего.

А она плакала не переставая, словно здесь и сейчас хотела выплакать придавившее её горе малознакомому человеку.

Он взял её под руку и повёл к выходу с кладбища. На нечищеной дорожке за ними оставались следы: его широкие и ровные и её маленькие, заплетающиеся. Отвёл Ольгу домой, напоил чаем и ушёл, понимая, что ничем не сможет помочь. Только время, день за днём, год за годом, сгладит её боль.

Снег хрустел под его ногами, он вдруг понял, что никуда не идёт. Решил, что надо с кем-то поговорить, чтобы разорвать цепь неприятных событий и самому успокоиться.

Но спешившим смурным людям было не до него и ни до чего, все шли, опустив головы, словно хотели что-то увидеть на утоптанном снегу. Искать сочувствия в окоченевших сердцах было бесполезно, и он остановился, прикидывая в голове, к кому можно пойти и кто сейчас может быть дома. Перебрал в уме знакомых и пошёл к однокласснику. Долго звонил в дверь, но никто не открывал.

Соседка напротив выглянула и сказала, узнав Виктора и кивая на дверь:

– Уехал в эвакуацию. Уже две недели, как уехал.

Медленно спускался по лестнице вниз, тоска не проходила. Видно, его новая знакомая чем-то особенным задела: своей болью, своим отчаяньем. И он пошёл к ней. Долго звонил, она не открывала. Уже подумал, что, не выдержав одиночества и боли, пошла к своим подругам, только бы не оставаться одной.

Вдруг дверь распахнулась, на пороге стояла она с красным от слёз лицом и потухшим взглядом. Ничего не спросила, а, уступая ему дорогу, опустив голову, тихо сказала:

– Проходите.

Он вошёл, отряхнув с шинели снег, снял ремень с кобурой, повесил на вешалку, а сверху шинель. Хотел разуться и уже наклонился, чтобы снять сапоги, но она сказала:

– Не надо.

И он прошёл в комнату. Зеркало шкафа было завешено, а над диваном в коричневатой деревянной рамке – фотография Ольги. Сидели молча: Виктор не знал, что говорить, она не могла.

Но от этого бессловесного сидения неуютность прошла. Ольга дёрнулась, собираясь встать, и сказала:

– Давайте я чаю поставлю.

Он махнул ладонью, показывая, что чая не надо.

Она стала смотреть в окно, оттуда падал свет на её красное лицо.

Виктор вдруг подумал, что пора идти. Встал, она прильнула к нему, он погладил её по спине и тихо, почти шёпотом, сказал:

– Мне пора, служба.

Последнее слово привело Ольгу в чувство, она отстранилась и, опустив голову, произнесла:

– Да, да, я понимаю.

Спускаясь по лестнице, почувствовал, что на душе стало легче.

Многих людей, которых похоронили, Виктор знал очень хорошо.

Другие были из разных мест; будь это до войны, похоронили бы среди своих, а так воевали вместе – и лежат рядышком. Когда ещё родственники соберутся у общей могилы, чтобы поплакать над своим, и смогут ли они собраться вместе. Вон как война людей раскидала, поди их собери. Когда ещё война кончится, когда ещё жизнь устроится, и все, кто будет жив, обязательно соберутся. Должны собраться.

Все на передовой, он, ещё пара человек для охраны порядка на весь город – негусто, и, случись что, на помощь рассчитывать не приходится. Грохот то с южной окраины, то с западной тревожил всех, не только его.

Виктор ходил и думал: «Что делать, если немцы ворвутся в город?»

И мысль испугала его, потому что очумевшую толпу наганом не остановишь. А они всё будут крушить, ломать и тащить нужное и ненужное, словно потерявшие разум. И он, оставленный здесь для соблюдения порядка, ничего не сможет сделать.

И в который раз пожалел, что его оставили здесь, а не взяли на передовую. Там, может быть, и страшно от взрывов и свистящих пуль, а здесь ожидание того, что может случиться, выматывало и коверкало душу.

Уйти бы куда-нибудь, но нельзя, мало ли что может быть. Он требовал от людей порядка, и вот теперь сам может смалодушничать. Он откинул эту мысль, понимая, что с этим не сможет жить. Но стоять на месте утомительно, и Виктор пошёл к кремлю.

Но вдруг чей-то истошный крик заставил его остановиться и побежать обратно. Какая-то баба в серой затёртой фуфайке, указывая в сторону стадиона «Пищевик», кричала:

– Немцы!

Он на бегу выхватил револьвер из кобуры, бежал и думал: «Хоть одного гада, а укокошу».

Сбегая к входу на стадион, он увидел торчавший между колонн танк с откинутыми люками. Осторожно, с взведённым курком, ожидая каждую секунду, что немцы выскочат и будут стрелять в него, подошёл к танку. Но тот стоял неподвижно, он подошёл, постучал рукояткой револьвера по броне и крикнул:

– Выходи.

Подумал и крикнул, глядя на открытый люк:

– Хенде хох.

Но никто не вылез из танка.

Со стороны Всесвятского кладбища слышался грохот орудий и трескотня пулемётов. Он опять постучал рукояткой нагана по броне и опять крикнул:

– Выходи.

Но никто не вышел. Сердце стучало так, словно ему было тесно.

Осторожно, держа наган на изготовку, Виктор залез на танк и заглянул в люк. Немцев не было. Может, они спрятались и ждут, когда он отвлечётся, и тогда набросятся на него, отнимут оружие и убьют. Но и позади танка никого не было. И только тут до него дошло, что танк намертво застрял между колонн, а немцы убежали. И понимание этого успокоило растревоженное сердце, и дышать стало легче.

Спрыгнул с танка, сунул наган в кобуру и заспешил на Коммунарку.

И первое, что он увидел: толпа собралась у двери магазина, и тётка с раскрасневшимся лицом остервенело дёргала за ручку, силясь открыть. Виктор достал наган и побежал с ним наперевес и, не успев отдышаться, подбегая ближе, крикнул:

– Прекратить!

Тётки оглянулись на крик, отпрянули от двери и вдруг серой очумевшей толпой двинулись на него. Ему стало страшно. Остервеневшие бабы набросятся на него и будут рвать и бить, пока не испустит дыхание. А после всё-таки взломают двери и, теша свою ненасытную жадность, с очумелыми глазами будут хватать нужное и ненужное и тащить по домам.

И он, ещё продолжая бежать к ним, громче, чем в первый раз, крикнул:

– Прекратить, я кому сказал!

И вдруг машинально, подняв над головой револьвер, выстрелил в воздух.

От звука выстрела бабы отскочили от двери, присели, подскочили и бросились врассыпную.

Посмотрел им вслед, положил наган в кобуру и, прислонившись к стене рядом с дверью магазина, достал папиросу и, поглядывая по сторонам, долго искал в карманах спички. Вытащил одну и только тогда заметил, что руки трясутся, долго чиркал, пока не вспыхнул огонёк, и, прижав его к кончику папиросы, затянулся. Слабость охватила всё тело. Хотелось сесть, но сесть было некуда, и остался стоять. И когда, наконец, понял, что может идти, оторвавшись от стены, проверил, что двери магазина целы, пошатываясь из стороны в сторону, неуверенно пошёл в сторону кремля.

Какая-то женщина остановилась напротив него и спросила сострадательным голосом:

– Милок, тебе плохо?

Он отмахнулся от неё:

– Ничего, ничего.

Обойдя его, остановилась и долго смотрела вслед. Он едва переставлял ноги, безумная усталость не переставая давила на плечи. Дошёл до отделения, сел на стул и, уронив голову на грудь, мгновенно заснул.

Непрекращающийся грохот, доносившийся с южной окраины, не тревожил его. Открыл глаза, когда стемнело. Голова раскалывалась так, словно он весь день пил горькую. Грохот со стороны кладбища не прекратился, а стал глуше. И, понимая, что надо идти на улицу и смотреть за порядком, собрался с силами и вышел.

Улицы были пустынны. А ещё подумал, что надо писать докладную о сегодняшнем происшествии, но писать не хотелось, как не хотелось вспоминать про свой страх.

Сутки, проведённые на ногах, дали о себе знать. Голова как чугунная, ноги как ватные, – казалось, ещё чуть-чуть, и упадёт среди улицы и заснёт. Как добрёл до квартиры Ольги, как постучал, не помнил.

Вошёл, она помогла снять шинель и сапоги, усадила его на диван, ушла на кухню, а когда вернулась, Виктор спал. Накрыла его одеялом и пошла спать. Присутствие чужого человека успокоило её разбережённое сердце и внесло какое-то тепло в её жизнь.

Долго не могла заснуть, а когда проснулась, его не было. Быстро соорудив бутерброды из чёрного хлеба и сала, пошла его искать. Оттого, что шла медленно, поглядывая по сторонам, она казалась странной фигурой в пустом городе. Дошла до кремля, но его нигде не было. Искать в отделении милиции бесполезно, почти все на передовой. Постояла, посмотрела по сторонам и, решив, что не судьба сегодня встретиться, пошла обратно, думая, что надо поспать, а вечером на смену в больницу.

Когда подошла к больнице, увидела его на пороге и, сама не понимая, что творит, взбежала, прижалась к нему и замерла. Он гладил её ладонью по спине и повторял:

– Ничего, ничего.

Вдруг подумала, что их могут увидеть вместе, осторожно выскользнула из его рук и, стоя перед ним, опустив голову, словно стеснялась посмотреть ему в глаза, сказала:

– Мне пора.

Хлопнула дверью и исчезла.

Достал папиросу, прикурил и ждал, думая, что она сейчас выбежит к нему в белом халате. Она не вышла. Бросил окурок под ноги и, придавив носком сапога, быстро направился к кремлю. И не видел её, застывшую у покрытого по краям морозными узорами окна.

И всё же Гудериан наступал. В сводках Совинформбюро всё чаще стали появляться слова «тульское направление». Город был обложен с трёх сторон, и казалось, ещё чуть-чуть, и Тула будет в кольце, и тогда сможет ли устоять оборона? Сможет ли?

До того, как немцы вошли в Рогожку, бомбардировщики, пролетая над ней, сбросили бомбы. Жители, со страхом выглядывая из щелей, видели, как загорелся один дом, от него другой. И вот уже вся улица охвачена огнём. Немного домов уцелело. И жители подумали, что скоро зима и жить на пепелище не получится. Глядя на сотворённое, догорающие дома и искорёженные взрывной волной заборы, вытирая не прекращающиеся литься слёзы, направились в Тулу, думая, что там помогут. А посёлок, в котором перед войной было за сотню дворов, почти сгорел. Яблони, иссечённые осколками, уронили срезанные, будто бритвой, ветки на пожухлую траву, а другие, вырванные с корнем взрывами, припали к земле.

Только закопчённые печи стояли в ряд, обозначая улицы. И церковь, избитая снарядами, осталась стоять.

Ни домов, ни дворов не осталось, одна зола, а сколько было радости, когда плотники, пригоняя бревно к бревну, возводили стены, а потом ставили стропила и прибивали горбыли, выдержанной в глине соломой крыли крышу и после врубали подоконники, ставили рамы и двери. А когда всё было готово, возводили печь. Как же долго и старательно строили дома, и никто не мог предугадать, что всё в одночасье сгорит.

На загнетке одной печки сгоревшего дома сидела рыжая кошка и громко мяукала, то ли жаловалась на свою порушенную жизнь, то ли звала хозяев. А новые владельцы бродили вдоль улиц, и не было им никакого дела ни до сгоревших домов, ни до искорёженных яблонь, ни до жалобного мяуканья кошки. И вообще им ни до чего не было дела, а ходили взад и вперёд только для того, чтобы не сидеть на одном месте, а в движении хоть чуть-чуть разогнать томившую их уже невесть сколько времени, вонзившуюся в сердца тоску, которая с каждым днём давила на них сильнее и сильнее.

Когда взяли Рогожку, то думали, что вот Тула. Ещё одно усилие – и они отдохнут и расслабятся. Но сколько не усилий, а сил потрачено, и всё впустую. Только количество крестов на вновь возникшем кладбище с каждой атакой прибавлялось и прибавлялось.

А они как сидели в Рогожке, так и сидят. И эта угнетающая безысходность превратила их в истуканов, у которых от всего осталось только одно желание – выжить. Но прилёты тяжёлых снарядов, от которых содрогались не только стены уцелевших домов, но и земля под ногами, ещё сильней усугубляли тяжесть на душе. Что-то надломилось внутри каждого, и как это исправить и можно ли исправить, никто не знал.

Ещё вчера ты, Иоахим, радовался, когда заняли посёлок, и, глядя на окраину Тулы, думал, что к вечеру отдохнёшь в городе вместе со всеми и порадуешься теплу и крыше над головой. А утром погуляешь по городу, сфотографируешься на фоне кремля и пошлёшь матери фотографию и полное радостных слов письмо, в конце которого попросишь прислать каких-нибудь сладостей, чтобы весело отпраздновать Рождество, если не случится попасть домой.

Но две недели наскоков на Тулу убили все надежды и в нём, и в таких же, как он, ещё живых истуканах. Тоска сдавила горло, и если ещё немного так будет продолжаться, то он сойдёт с ума, если только уже не сошёл.

Только сейчас, сидя в окопах в Рогожке, он понял, что такое настоящий страх. Тяжёлые русские снаряды, подлетая, громко свистели. И даже вши, заслышав этот звук, бросали пить кровь, быстро залезали в свои маленькие окопчики и замирали. Им тоже было страшно умирать.

Все вжимались в стенки окопов и ждали. И это ожидание, куда упадёт смертоносный гостинец, сводило с ума. За неделю пребывания в Рогожке все состарились лет на двадцать. И если б матери увидели их лица, они бы не поверили, что это их сыновья. Ведь они ушли молодыми, жизнерадостными людьми, а вернулись, если это случится, какие-то дряхлые, измождённые старики, а не их сыновья.

И когда снаряд попадал в окоп, то искать и хоронить никого не надо было, словно они сразу улетали на небо. Живые выдыхали и говорили вслух и про себя:

– Спаси и сохрани.

И когда комья, повисев в воздухе, падали на землю, все вздыхали и с содроганием ждали следующего прилёта. И это ожидание, сдобренное страхом – может быть, последним в их жизни чувством.

10 ноября. Утром выбили немцев из Рогожинского посёлка и кирпичного завода, верней, ночью, после того, как весь вечер по нему хорошо поработала русская тяжёлая артиллерия. Немцы, измочаленные непрерывными безуспешными атаками на Тулу, сами ушли, понимая, что если со стороны Тулы на них хорошо надавят, то отходить, перелезая через противотанковый ров, будет трудновато, смертельно трудновато.

Но больше всего им досаждала дальнобойная артиллерия. Сначала возникал тяжёлый свист, а потом грохот такой, что, выбравшись из окопов, долго стояли, как очумелые.

Начальство потери не особенно тревожили, но один прилёт забрал сразу семь человек, следующий – ещё несколько. И так каждый день, пока не пришёл приказ оставить Рогожинский посёлок. Ушли ночью, чтобы при отходе не получить снаряд на прощанье, который может увеличить число убитых.

Все улицы и проулки вдоль и поперёк исчерчены ребристыми следами. Именно здесь танки строились, перестраивались и шли в атаку на Тулу. Недобитые возвращались сюда, в них загружали снаряды, заливали топливо и отправляли опять наступать на Тулу.

С каждым днём танков становилось всё меньше. И наверное, в голову большому немецкому начальнику пришла правильная, но горькая мысль, что если он будет командовать наступать, а танкисты, повинуясь его приказу, будут продолжать наскакивать на город, то все эти, грозные с виду, железные тарахтящие коробочки превратятся в металлолом.

Кладбище немцы устроили на чьём-то огороде. И там, где до войны сажали капусту и картошку, теперь ровными рядами над небольшими холмиками торчали кресты. Было их много, очень много. И если года и даты рождения были все разные, то даты смерти умещались в одну неделю. Перед входом, сваленные в кучу, громоздились каски, противогазы и котелки, покрытые ржавчиной с прилипшими кусками серой грязи, теперь уже ненужные своим хозяевам, а поэтому бесполезные.

Из последней могилы, а верней, воронки торчали почерневшие руки и ноги в сапогах: видно, в спешке свалили всех в одну яму и наспех забросали комьями смёрзшейся земли. Ни креста, ни имён, словно это не люди, а бесполезные головешки, сваленные в воронку и для очистки совести чуть присыпанные землёй.

Туляки вошли в Рогожинский с опаской. Ну, как немцы хитрят и ударят по ним из всех щелей и несгоревших подворотен…

Наперевес с винтовкой, не убирая палец со спускового крючка, настороженно поглядывая по сторонам, Степан шёл, прислушиваясь, готовый каждую минуту припасть к земле и открыть огонь.

Иван шёл спокойно, словно на прогулке, держа винтовку под мышкой, только иногда останавливался у пепелища и качал головой, переживал за порушенную войной чужую жизнь. Потом, словно очнувшись, спешил за остальными.

Так и прошли посёлок от речки до противотанкового рва. Немцев не было. Около разбитого артиллерией и с той и с другой стороны кирпичного дома валялись не успевшие потемнеть латунные гильзы немецких танков. А перед домом стояли припорошенные снегом, изодранные в клочья тягачи. За ними, нацелив ствол в небо, с покорёженной станиной и скрученным броневым листом торчала зенитка.

Жители в слезах вслед за полком вернулись к своим ставшим пепелищем домам, долго стояли и плакали, а наплакавшись, стали разгребать золу в надежде найти хоть что-нибудь, что может ещё пригодиться им.

Эти сгорбленные, копошащиеся фигуры до слёз растревожили сердце Ивану. И он пошёл к окопам, чтобы не смотреть и ещё больше не расстраиваться от чужого горя.

Иван смотрел на окопы и думал, стоит ли трудиться или принять, как есть, и не ломать целый оставшийся день спину. И решил, что не стоит поправлять окопы.

И пока бродили туда-сюда, ротный осмотрел старые окопы. С тех пор как рабочий полк отступил отсюда, ничего не изменилось. Только вода ушла, но кое-где на дне блестели покрытые льдом лужи, которые громко захрустели под ногами, когда все спустились в окопы. Всех порадовало, что стало сухо и можно спокойно ходить, не боясь черпануть воды. Немецкого обживания в окопах не наблюдалось. Они были для немцев в тылу, а потому бесполезными.

Степан посмотрел на кошку, продолжавшую сидеть и мяукать, взял на руки и погладил. Она не сопротивлялась, смотрела ему в глаза, словно хотела понять, что будет дальше, оставит себе или отпустит на все четыре стороны.

Но Степан не отпускал, и Иван, подошедший к нему, спросил:

– Хозяина признала. Себе возьмёшь?

И не спроси его Иван, он, наверное, отпустил бы кошку, а после вопроса плотней прижал её и ответил, поглаживая:

– Домой отнесу.

– А твоя где?

– Эвакуировалась.

Ивану шутка понравилась, и он улыбнулся. И пока чинили окопы, кошка сидела на бруствере и никуда не уходила. Её присутствие внесло в военную жизнь роты домашнюю умиротворённость. И кто-то полушутя, кивая на кошку, сказал:

– Теперь в окоп ни одна мышь не заскочит.

Степан подумал, что негоже животинке на мёрзлой земле сидеть. Достал из вещмешка сухую портянку, сложил вчетверо, положил, взял кошку и посадил на новое место, погладил и сказал:

– Сиди охраняй.

Все приостановились, посмотрели на кошку и Степана, улыбнулись, выдохнули и продолжили поправлять окопы, радуясь тому, что земля подмёрзла и вода, стоявшая на дне, как в канаве, ушла и можно ходить посуху.

А намахавшись, сели перекурить, потом ещё повозились и ещё перекурили. А после, оглядев сделанную работу, заулыбались, как бы поздравляя друг друга с проделанной работой.

Одно радовало, что стало темнеть и можно отдохнуть. А выспаться на войне – это первое дело. Неизвестно, что будет завтра. Там, в верхних штабах, не спрашивают, поспал ты или нет. Они приказывают – вперёд.

Теперь, по прошествии стольких дней, бойцы не чувствовали себя испуганными новобранцами, а осознанно и деловито раскладывали в нишах гранаты и бутылки, так чтобы не глядя в нужный момент схватить и закинуть в сторону врага, если он появится. Но он не появлялся. Видно, у гансов в других местах дел по горло и не до Тулы им теперь.

И в это временное затишье бойцы успели и в баню сходить, и кино посмотреть, а после, счастливые и чистые, вернулись в окопы. Накормили изголодавшуюся кошку и, пока она торопливо ела, поглядывая на неё, сели перекурить.

Но наслаждаться роздыхом долго не пришлось. Немцы стали закидывать окопы минами. Туляки посчитали, что благоразумнее отойти на другую сторону посёлка и подождать, пока у немцев огневой припас не иссякнет или пока не посчитают, что достаточно насолили русским за оставленные позиции. Кошка, сидя за пазухой Степана, вела себя тихо: видно, за время боёв привыкла к грохоту и воспринимала его как дождь, ветер и гром.

Обстрел прекратился так же неожиданно, как и начался. Подождали, решая про себя, будет кидать мины немец, или не будет, или, сделав перерыв, начнёт опять.

В затишье вернулись в окопы и порадовались, что мины их не сильно порушили. Убрали со дна комья земли, чтобы, не дай бог, в горячую минуту о них не споткнуться, и решили, что больше поправлять нечего. Кошка ходила по брустверу и, встряхивая то передние, то задние лапы, обнюхивала комья. Долго, чуть ли не касаясь, водила носом по одним, – видно, от них пахло мышами, – на другие даже не обратила внимания. Потом села и стала смотреть в сторону немцев. Кто-то пошутил, глядя на неё:

– Правильно, будь в боевом охранении. Если что, мяукай что есть силы.

Вдруг подошёл мальчик, до этого копавшийся вместе с женщиной в золе сгоревшего дома, и сказал:

– Дяденьки, это наша кошка.

Та, услышав знакомый голос, подскочила, перепрыгнула через окоп, подбежала и стала тереться об ногу мальчика. А он, опустив голову вниз, повторял:

– Рыжуха, Рыжуха.

Потом погладил, взял кошку на руки и пошёл к женщине. И стал показывать ей на вытянутых руках кошку, она разогнулась, улыбнулась сквозь слёзы, постояла, словно раздумывая о чём-то, и опять принялась разгребать золу. А когда стало темнеть, взвалив на спину мешок с найденными железками, пошла в сторону Тулы. Мальчик, прижимая к себе кошку, семенил за ней и повторял:

– Рыжуха, Рыжуха.

Та сидела тихо, почувствовав родное тепло.

Степан посмотрел им вслед и порадовался за кошку, вернувшуюся к своим хозяевам. А день клонился к закату, и, когда стемнело, привезли ужин. В темноте немец стрелять не будет, потому что у них порядок, а кидать зря снаряды в белый свет, как в копеечку, ни за что не будет. Поэтому поужинали в темноте, хоть и неудобно, но зато в тишине.

А после долго курили, наслаждаясь каждой затяжкой. Разговор не клеился, и все подумали, что надо позаботиться о ночлеге, а утром, отдохнув и набравшись сил и хорошо позавтракав, забраться в окопы и ждать нападения немцев. Всем казалось, что немцы ушли не насовсем, а обязательно вернутся.

Немцы словно забыли про них, но не про Тулу. Со стороны Косой Горы грохотало, потом затихло, потом опять погрохотало. И все понимали, что там немец наступает и там решается судьба Тулы, а не здесь.

Но они ошибались. На Косой Горе наступали наши и даже потеснили немцев, но быстро выдохлись и остановились на достигнутом.

А несчастный Гудериан, осознав, что ни с правого, ни с левого бока в Тулу ему не войти, решил обойти город с двух сторон, взять в клещи, а там они пусть хоть все передохнут. Но и обойти не получилось. В какой-то момент ему показалось, что ещё чуть-чуть, и он отрежет Тулу от Москвы. Но дивизии побуксовали, побуксовали и замерли. Он ходил как в воду опущенный.

Ему бы дивизии начала войны, давно приближался бы к Москве. Но этих дивизий нет. Номера остались, а сами дивизии скукожились и походили на бледную тень того, какими они были летом. И если его дивизии стали такими немощными, никто в этом не виноват, а тем более он.

Нет, не обрадовался майор Кравченко, когда узнал, что его снимают с полка, к которому он прикипел душой, и назначают командиром сводного полка Тулы.

Всё-таки достал бывший командир своими доносами неудобного майора. Забрали из полка и кинули на оборону Тулы. И даже приказ написали.

В 6 часов 30 октября командование 50-й армии подписало боевой приказ № 5:

Но Ермаков, подписывая этот приказ, знал, что всё написанное – неправда, и то, что следовало оборонять, было уже под немцем. И обозначенных дивизий не было, в лучшем случае это полк, а то и батальон.

И если собрать все перечисленные в приказе дивизии вместе, и на одну солдат не хватит. И на тебе, генерал Ермаков, как на зам. командующего Брянским фронтом лежит вина, что так получилось.

А приказ этот – просто отписка наверх, на бесконечные жалобы и звонки секретаря обкома Жаворонкова в Москву, что пятидесятая армия не хочет оборонять Тулу. Но комармии сказать правду не посмел, побоялся.

Вот и сидит майор и ломает голову, как с тем, что есть у него, построить оборону.

Ни одной войсковой единицы. В наличии полк НКВД, полк рабочих, батальон милиционеров и зенитный полк. Ни одного обстрелянного и сплочённого подразделения нет. Собрали, как говорится, с бору да с сосенки, сунули тебе – иди воюй.

И с этими силами он должен удержать Гудериана. А не сможет, тогда и всплывут доносы твоего, теперь бывшего, командира. И все неудачи будет на кого свалить.

Но не стал майор отписываться, не стал. Не прибавит чести офицеру бумаги марать, выказывая себя в благоприятном свете.

Вспомнился Болхов. И эти воспоминания радости не принесли. Но надо действовать, не сидеть же сложа руки.

Но размышления о предстоящем бое озадачили. Что могут командиры, что могут бойцы, он не знал, и это не добавляло оптимизма.

Двадцать девятого октября, наступая с запада по Орловскому шоссе, немцы захлебнулись. Значит, будут наступать с юга. А сдержать их тем, что есть, трудновато будет, но надо. И он, понимая, что в штабе ничего не решишь, пошёл смотреть сам.

Расстояние хоть и небольшое, но не по дороге же идти. Быстро, да ещё в сумерках, не разбегаешься.

Милиционеры впечатления не произвели. Не привыкли они вместе. Служба такая, чаще один, реже вдвоём. Одно радовало, что стрелять умеют. Но просто стрелять – это одно, а стрелять в бою – это другое. Да ещё если всё кругом грохочет, стрекочет, к этому привыкнуть надо. Ладно хоть, «мосинки» у каждого и патронов хватает. Даже пулемёт есть.

Хорошо бы пушечек, хоть бы пару. А где взять?

Полк НКВД, вроде все вместе в караул ходили и друг друга знают – уже хорошо. Только про войну в газетах читали и по радио слушали. Да только там многого не напишешь и много не расскажешь. И вот война у ворот.

Рабочий полк волновал майора больше всего. Народ, собранный отовсюду, хорошо хоть, винтовки держать умеют. Правда, и у командира рабочего полка, капитана НКВД, ничего, кроме гонора, нет.

Знаний военных не много, толку что пограничник. Но делать нечего, придётся принять так, как есть. Одна надежда: может, оботрутся.

И, собираясь вздремнуть, приказал:

– Рабочему полку отойти из Рогожинского посёлка в Красный Перекоп.

О чём ты думал, майор, принимая это решение, не о том ли, что пусть необстрелянные люди издалека посмотрят и послушают, как грохочет немецкая артиллерия, а только потом, втянувшись в бой, почувствовав запах пороха, не будут пугаться каждого орудийного выстрела.

Сколько народа погибло под такими обстрелами, а так пусть немцы настреляются, пусть думают, что расчистили путь пехоте. И все, кто был в окопах, или оглушены, как рыбы, или отправились на тот свет.

Сергей и его друг Лёшка долго мялись в коридоре, ожидая, что сейчас услышат мат-перемат, но вошли в кабинет к командиру полка НКВД и, немного стесняясь, положили два листка на стол перед ним. Он даже не посмотрел на два листка тетрадной бумаги, а выдвинул ящик письменного стола, достал стопку бумаг, положил перед собой и, хлопнув по ним пухлой рукой, подняв на них глаза, раздражённо, повышая голос, сказал:

– Вот.

Вдохнул и продолжил:

– Все просятся на фронт.

Проглотив слюну, помолчал, посмотрел в окно, потом на них и продолжил:

– А заводы кто будет охранять? Михалыч с хромой ногой? Или за диверсантами бегать тоже он? Мой рапорт тоже завернули и сказали то, что я вам сказал. Ступайте, у меня всё. И не приходите больше.

Лёшка с Сергеем стояли как вкопанные. Майор набрал воздуха, выпучил глаза и рявкнул:

– Кругом, шагом марш!

Они пулями вылетели из кабинета. За дверью отдышались, как после бега, и Серёга, похлопывая Лёшку по плечу, с горечью сказал:

– Все на фронте воюют, а мы с тобой тут мух считаем.

Лёшка развёл руками и ответил:

– А что мы можем сделать? Что?

Опечаленные, пошли в казарму. По дороге покурили, но это не успокоило их. Новости с фронта тревожили, им казалось, что, попади они туда, они бы дали немцам просраться. Они бы показали себя.

Рассвет наступил с запозданием: октябрь, светает поздно. А низкие облака и моросящий дождь не добавили света. Да и немец в темноте наступать не любит. В темноте ни пушки, ни авиация не помогут, а грудью лезть на неподавленные позиции в вермахте не принято. Людей берегут.

Но война докатилась до Тулы, и Лёшка с Серёгой, возбуждённые, встретив майора, отдавая честь, хотели пройти мимо, но он остановил их и сказал, как им показалось, тяжело:

– Вот война и до нас добралась.

И, опустив голову, обошёл их и пошёл в сторону казарм. Они постояли, посмотрели ему вслед, и им даже показалось, что он слегка сгорбился. И побежали быстрей, чтобы не опоздать к разводу караула и не получить нагоняй и недовольное замечание комроты:

– Шалопаи.

К разводу, часто дыша после бега, успели. Но удивило их то, что не ставят на охрану, а отправляют в окопы, оборонять Тулу. Выслушав приказ, чуть не запрыгали от радости. Теперь и они могут поквитаться с немцами. Может, и по медали заслужат.

Сколько же в их молодых головах пронеслось воображаемых событий, где они по-геройски бьются с фашистами! Блиндажи своей неустроенностью в сравнении с казармой не обрадовали, но они решили, что все солдаты живут так. Долго вышагивали по окопам, прикидывая, как будут целиться и стрелять в наступающих фашистов.

Ужин, не в столовке за столом, а в окопе на корточках, а это почти по-фронтовому, прибавил настроения. В караул вызвались идти вдвоём. Ротный сначала не хотел, а потом махнул рукой и сказал строго:

– Смотрите у меня, шалопаи, чтоб смотрели в оба, это вам не в карауле за углом цигарками баловаться. Зазеваешься и получишь пулю в лоб. Смотрите так, чтоб муха мимо вас не пролетела.

Серёжка, давясь от смеха, сказал:

– Товарищ капитан, осенью мухи не летают.

Ротный скомандовал:

– На пост шагом марш. И смотрите, в окопе не курить. Замечу, сразу в тыл отправлю. Шалопаи.

Напоминание о тыле не огорчило, решили, что без перекура могут потерпеть. Теперь они почти на фронте и обязательно проявят себя, так что весь полк будет ими восхищаться.

Ночь прошла спокойно, только у кирпичного завода изредка тарахтели моторы. Серёжка с Лёхой вглядывались туда до рези в глазах, но тьма была непроглядная. И это тревожило их. Вдруг проглядят наступление немцев, и тогда ротный задаст им перцу.

Неожиданно из тьмы возник ротный и, подойдя к ним и поглядев в сторону кирпичного, спросил:

– Ну как тут у вас?

Сергей, приложив пальцы к козырьку, доложил:

– Моторы там тарахтят, а так всё тихо.

Капитан, похлопывая себя ладонью по бедру, сказал, казалось, самому себе:

– Ох, не нравится мне это «тихо».

И, не зная, что ещё сказать, уже собираясь уходить, на секунду замер, прошептал, словно боялся, что его услышат:

– Тишина обманчива, а враг коварен. Бдительность и ещё раз бдительность.

Сергей и Лёшка вытянулись по стойке смирно и, приложив пальцы к козырьку, в один голос ответили:

– Есть.

Ротный, переступив с ноги на ногу и ещё раз взглянув в сторону завода, пошёл в сторону блиндажа, сказав на ходу:

– Шалопаи.

Они не обиделись сказанному, вроде им сказал, а вроде по привычке.

И когда стали не слышны его шаги, напрягли глаза и уши. Но моторы перестали тарахтеть, и тишина окутала всё пространство вокруг.

Вдруг послышался топот. Они передёрнули затворы и в один голос спросили:

– Стой, кто идёт?

Топотавший остановился и, отдышавшись, сказал:

– Свои, из штаба полка.

Не веря, что ночью у них может оказаться посыльный из штаба, Сергей взволнованно крикнул:

– Пароль?

– Днепр.

Ответ:

– Волга.

По голосу узнали Витьку из третьей роты. А он, спрыгнув в окоп, спросил:

– Ротный где?

Лёшка, посмеявшись, ответил:

– Где-где, в блиндаже.

Едва в блиндаж заскочил посыльный, оттуда вышел ротный, а следом, потягиваясь и зевая, стала выходить рота. Он подошёл к Сергею и Лёшке и сказал:

– Вы остаётесь в боевом охранении, если что, стрелять без предупреждения.

– Как без предупреждения? – удивился Лёшка.

– Как приказал, так и действуйте. Можно подумать, немец вас предупреждать будет. Ясно?

– Так точно, – гаркнули они.

А ротный, повернувшись к стоявшей за спиной роте, скомандовал:

– Всем на вторую линию обороны. В окопы Красного Перекопа. Бегом марш!

Топот бежавших медленно затихал.

Лёшка сказал:

– Знаешь, когда посыльный притопал, я малость струхнул.

– Думаешь, я не испугался?

Но рота ушла в Красный Перекоп, а они остались вдвоём. Вдруг в атаку пойдут немцы, смогут ли они отбиться двумя «мосинками»?

Раз ротного нет, решили перекурить по очереди. И время скоротать, и нервы успокоить.

Лёшка, сидя в окопе на корточках, накурившись от души, затоптав окурок и выпрямившись, спросил:

– Интересно, который сейчас час?

Серёжка покрутил головой, задержав взгляд в той стороне, откуда должен проявиться рассвет. Но тьма была непроглядна. И он сказал:

– Не волнуйся, капитан про нас не забудет. У него в карауле смена минута в минуту, по нему хоть часы сверяй.

И, уверовав, что капитан про них не забудет, стали таращиться по сторонам и ходить из конца в конец окопа, желая только одного, чтоб поскорей наступило утро.

И оно наступило, тонкой полоской отрезало ночь от горизонта и стало сдвигать с небосклона. Они покрутили головами, радуясь тому, что их скоро сменят и они смогут, напившись чаю, накурившись, отоспаться до обеда. Но этого не случилось.

С немецкой стороны послышались голоса, клацанье железа и опять голоса. Они насторожились, думая, что бы это могло быть. На мгновение всё смолкло, и вдруг уходящая ночь подсветилась вспышками выстрелов. И тишина, как хрустальный стакан, рассыпалась на тысячу маленьких звенящих осколков.

Только тогда до них дошло, что снаряды летят к ним в окопы, и может так случиться, что прямо в них, и война, на которую они так хотели попасть, показалась во всей чёрно-уродливой красе.

Прижавшись к стенкам окопов, и Серёжка, и Лёшка холодели от страха, при каждом взрыве вздрагивали и, сидя на корточках, сильнее опускали голову к земле. Сверху на них падали комья грязи и глины, но отрываться от спасительной стенки окопа было жутко. Снаряды, мины сыпались, словно дождь, не переставая. И казалось, что не будет конца свисту, взрывам и страху.

И вдруг всё стихло так же неожиданно, как началось. Но высовываться страшно. Вдруг немцы хитрят, и только выглянешь из окопа, а они снова начнут. Но сквозь возникшую тишину затарахтели танки, и они, пересилив себя, осторожно, готовые каждую секунду припасть ко дну окопа, выглянули.

Немцы были далеко, но с другой стороны к ним мчались люди. Испугались, и первое, что подумали: «Фашисты обошли».

И уже приготовились стрелять, но голос ротного, торопивший бегущих, порадовал и позволил вздохнуть с облегчением. Ротный, первым запрыгнувший в окоп, стал хлопать их по плечам, радостно воскликнул:

– Шалопаи.

Они, едва отошедшие от грохота и взрывов, стояли понурившись, пытаясь понять, в чём их вина. А ротный, обняв их, чуть не плача произнёс:

– Шалопаи. Живы. Живы.

Только сейчас до них стало доходить, что он радуется. И они, переминаясь с ноги на ногу, улыбнулись. Остальные запрыгнувшие в окоп по очереди подходили и смотрели на везунчиков, которые после такого обстрела мало того что живы, но и без единой царапины.

Но долго радоваться не пришлось, немцы наступают. Одно успокаивало, что через противотанковый ров танки не перелезут, а пехота без танков не страшна.

Пулемётчики ждали, когда покажется в серых шинелях пехота, а уж тогда они дадут копоти. Но пехотинцы бежали позади танков и высовывать головы под пули желанием не горели.

И всё-таки пулемётчик не выдержал и брызнул из станкача[6]. Пули бесполезно постучали по танковой броне и, смятые, осыпались на землю. Танки, даже не почувствовав этого комариного укуса, продолжали ползти. Все, не отрывая взгляда от них, ждали, что будет дальше.

Немцы второй раз наступать по Орловскому шоссе не стали. Хватило и первого раза, вот и полезли от кирпичного завода на Рогожку, упёрлись в противотанковый ров и бросали снаряд за снарядом по рабочему полку и по полку НКВД.

Танки за рвом хоть и грохотали, хоть их снаряды вздыбливали землю перед окопами, но почему-то не пугали ни Серёжку, ни Лёшку. Главное, когда засвистело, – угнуться, прижаться к стенке окопа и ждать, когда громыхнёт. Тогда можно выглянуть и ждать следующего прилёта.

Ни Серёжка, ни Лёшка не чувствовали себя героями. И всё было забыто. Страх, как тысячи заноз, пронзал всё тело. Ноги становились ватными, и глаза округлялись. Уши, как забитые ватой, почти ничего не слышали.

Ротный, пробегая по окопу, приседал перед взрывом. Встряхнув головой, выпрямлялся вместе со всеми и, похлопывая по спинам, что-то говорил. Но ни Серёга, ни Лёшка ничего не слышали, а только кивали головами, словно соглашались с его словами.

Кто-то, кто увидел первый, истошно закричал, указывая рукой:

– Танки в Рогожку прорвались!

Этот крик всполошил всех. Если перелезут через речку, им не выстоять. От этой мысли внутри похолодело. На противотанковые ружья надежда слабая. Да и пэтээрщики – не то что стрелять в танки, они их и в глаза не видели.

И вот пришло их время себя показать. Но танки ещё в Рогожке, и ПТР их не достать. Сейчас там идёт бой и гибнут люди, но они ничем не могут им помочь. И кто-то опять крикнул:

– Рабочий полк бежит.

И не то было страшно, что рабочий полк бежал, а то, что танки ползли за ним к Всесвятскому кладбищу, а оттуда до Коммунарки рукой подать.

Когда позвонили и доложили командиру полка НКВД, он, не зная, что делать, вслух выругался:

– Чёрт!

И тут же дал команду:

– Перебросить с правого фланга на левый пэтээрщиков и истребителей танков.

Но не успели они добежать, танки уже ползли к Красному Перекопу, а немецкая пехота за ними. И от души заработали станкачи, но немцы далеко, и пули если и доставали до них, то на излёте.

И если немцы повернут, а повернут они обязательно, через кладбище не полезут, там стена каменная, пушкой не прошибёшь, вот и будут вдоль кладбища и парка лезть на Коммунарку. А это в тылу обороны.

Вдруг командиру полка НКВД позвонил Кравченко и приказал:

– Пэтээрщиков к Коммунарке, пусть возле стадиона устроят засаду.

Танки движутся быстрее людей, тем более что до парка им всего ничего, а пэтээрщикам не успеть.

И Серёжка, и Лёшка порадовались, что у них в роте есть станкачи, винтовками бы не отбились. Но всё равно наперегонки друг с другом целились, стреляли и опять целились, стреляли. Высадили по две обоймы, а куда, в кого – и сами не поняли.

Немецкие пехотинцы, оказавшись между двух огней: и со стороны полка, и со стороны Красного Перекопа, не обрадовались. Если продолжать бежать за танками, то до Коммунарки не добежит никто, вот поэтому и залегли. Были бы у туляков миномёты, так и остались бы лежать, где лежали. В общем, живы. Одно плохо: надо или отползать обратно, или двигаться вперёд, но бежать под стрёкот пулемёта никому не хотелось, решили дождаться танков и, прикрывшись ими, отступить.

Но дождь всё лил и лил, а танков всё не было и не было. И уже никто не расстраивался, что наступление не задалось. Только одно осталось желание – вернуться живыми. А потом будь что будет.

И командир полка НКВД, и майор всё ждали, что будет дальше, ворвутся танки в Тулу или артиллеристы и зенитчики их остановят.

И ротный, пробегая по окопу, завидев Серёжку и Лёшку, на ходу бросил:

– Эх, шалопаи.

И не останавливаясь побежал дальше. Лёшка, кивнув ему в спину, спросил, поднимая глаза на Серёжку:

– И чего он мечется?

Серёжка достал папиросу, закурил и, выпустив струёй дым перед собой, сказал:

– Тебя ротным назначат, не так забегаешь.

Ротный пробежал обратно, на ходу произнёс:

– Скворцова ранило. В голову. Насмерть.

Это напугало их.

Танки ползли мимо них, и немецкие пехотинцы, пригибаясь, бежали за танками вслед в Рогожку. И там, за речкой, танки потарахтели и успокоились. Теперь между ними и немцами нет противотанкового рва, и это страшило и Лёшку, и Серёгу.

И всё равно все облегчённо вздохнули, расслабились и закурили. И ротный замельтешил туда-сюда, боясь прозевать тот момент, когда немцы полезут обратно.

Все ходили смотреть на лежащего на дне окопа Скворцова. И был он как живой, словно прилёг отдохнуть. Только кровавое пятно на виске говорило о другом.

Первая потеря вдруг заставила людей осознать, что на войне убивают. Эти мысли угнетали, заставляя задуматься о смерти. Серёжка и Лёшка уже порадовались, что комполка не пустил их на фронт, может быть, их в живых давно бы не было, но никому не сказали про это, даже друг другу; главное поняли, что на войне смерть всегда рядом и никто от неё не застрахован.

Ротный подбежал к ним и приказал:

– Вот что, хлопцы, сбегайте в Красный Перекоп, попросите санки.

– А потом что? – спросил Сергей.

– Оттащите Скворцова в медсанбат.

– Он же мёртвый.

– А ты думаешь, раненые не умирают? Выполняйте.

Пришлось в сгущавшейся тьме брести к посёлку и в крайнем доме выпрашивать санки. Долго объяснять вышедшей женщине, для чего они им нужны, не пришлось. Она перекрестилась, повздыхала, сбегала в сарай и принесла санки.

Тащить вдвоём Скворцова было нетяжело, боялись только одного, чтобы он не свалился в наполненную водой воронку: и самим намокнуть, и Скворцова намочить. Им казалось, что какой-нибудь врач, если это случится, будет их отчитывать за небрежное отношение к убитому красноармейцу.

Постучали в закрытую дверь госпиталя. Долго не открывали. Потом вышла какая-то полная женщина в накинутом пальто поверх халате, выслушав их, указала на сарай и сказала:

– Сгрузите туда.

Сарай был закрыт на щеколду. В темноте Лёха, споткнувшись о лежащего за дверью покойника, чуть не упал на него. Скворцова положили рядом. Сунулись было попросить справку, а она, записав данные Скворцова, раздражённо выпалила:

– Может, вам и накладную на покойника выписать?

После её слов бегом помчались отдавать санки.

Ротному доложили, поели холодной гречневой каши с мясом и пошли спать. Благо немцы ночью не сильно шумели. Так, постреляют малость, и то, наверное, от скуки или от страха их часовые балуются.

Долго крутились с боку на бок, но не спалось. Вышли, покурили, вернулись, улеглись и заснули.

Утром решили, что похороны Скворцова будут торжественными. Соберут полк, построят вокруг гроба, будут много говорить. Может, даже дадут салют из винтовок.

Но никто даже не вспомнил про убитого. Немцы с утра опять наступали, но теперь, казалось, им будет проще. От Рогожки до Перекопа всего ничего. Но и зенитки подтащили ближе, чтоб могли прикрыть и Красный Перекоп, и Всесвятское клабище, и парк, и стадион.

Кравченко заменил милиционеров, в которых был не очень уверен, на сборный запасной полк и этим успокоил своё сердце. Люди обстрелянные, пороху понюхали, значит, будут держать оборону. А милиционеры пусть в городе за порядком смотрят, как и положено.

Ночь прошла, и майор не заметил как, под утро только прикорнул. Сел и, продирая кулаками глаза, спросил уже проснувшихся и попивших чаю штабных:

– Что немец? Не проснулся ещё?

Начштаба, молодой лейтенант, дёрнув плечами, кивая на окно, произнёс:

– Спят ещё.

Но он ошибся, с улицы загрохотало. Майор подскочил к окну: там, где были окопы рабочего полка, вздыбились взрывы. Отвернувшись от окна, приказал посыльному:

– Мчись в рабочий полк, пусть бегом на позиции в Рогожке.

Теперь оставалось только ждать. Одно волновало, успеет ли рабочий полк добежать. Успокаивало, что перед окопами противотанковый ров, а без танков немцы на рожон не полезут.

Рабочий полк бежал по пустырю к Рогожинскому посёлку. От сердца отлегло:

– Успели.

Грохот затих сразу, значит, сейчас будут наступать. За окнами не было слышно стрёкота танковых моторов. Но теперь и без стрёкота они были как на ладони. А за их железными задами, слегка пригнувшись, торопилась пехота.

В окопах Рогожки вспыхивали в их сторону то одинокие огоньки винтовок, то продолжительные пулемётов.

Но танки ползли к Рогожке, и достать и остановить их было нечем. Если б не противотанковый ров, они давно бы подползали к окраине Тулы.

Движение вдоль рва не радовало немецких танкистов. Их даже не пугал грохот от пуль противотанковых ружей. Эти звуки раздражали танкистов, но и поделать ничего нельзя, и от своего бессилия ругались на чём свет стоит, посылая в сторону рогожинских окопов осколочные. Но даже это не помогало, противотанковые ружья плевали и плевали огнём, так словно у каждого русского было по противотанковому ружью.

Случилось это в начале десятого. Телефон задребезжал. Майор Зубков снял и приложил трубку к уху. Взволнованный голос сообщил:

– В расположение рабочего полка в Рогожку прорвались танки.

Новость заставила сжаться сердце. Если немцы сметут рабочий полк, мало того что окажутся в тылу обороны, ещё и выскочат прямиком в город. И тогда их ничем не удержишь. Связался с Кравченко, доложил, хотя и тот всё прекрасно видел. Рогожка перед ним как на ладони. Танки пролезли в посёлок и навалились на правый фланг рабочего полка.

«Долго не устоят», – подумал майор.

И вот уже бегут по посёлку через речку Рогожку по пустырю к Красному Перекопу, но левый фланг стоит. А пока стоит, не всё ещё потеряно. Может, на час-другой смогут задержать немцев.

Но танки лезли и лезли, и уже левый фланг полка НКВД отступил.

Майору казалось, что танки лезут прямо на него и, проехав прямо, окажутся в городе, а он ничего не сможет с ними поделать. Но они повернули в сторону Коммунарки. Наверное, их комдивизии, глядя на расстеленную перед ним карту города, решил обойти тесную, с узкими улочками окраину и выбраться на широкую Коммунарку.

Танки вдоль Всесвятского кладбища поползли к парку Осоавиахима.

Хорошего мало, когда танки ползут за спиной. Если повернут, то раздавят батальон всмятку. Но окопы их не интересовали, их интересовал город, до которого осталось всего ничего.

Вдруг Лёшка толкнул Серёгу и, указывая рукой в сторону парка, воскликнул:

– Смотри!

Один танк остановился и задымил, другие продолжали ползти, и ещё один загорелся. И было непонятно, кто их подбивает. Четыре чадящих костра порадовали Лёшку и Сергея. Один танк бросился вперёд, остальные повернули обратно. Одно заставило похолодеть Сергея, когда они, двигаясь обратно, проползали мимо. Он подумал: а вдруг они повернут на них?

Но танки не повернули, а, лязгая гусеницами и натяжно подвывая моторами, поползли в Рогожку. Все выдохнули и трясущимися руками закурили, решив про себя, что пронесло.

Но в Рогожке после недолгого затишья опять затарахтели моторы, а значит, немцы будут наступать. Однако пока они не лезли на батальон, пока случилось затишье, все вздохнули.

Но смерть Скворцова, хорошего компанейского дядьки, балагура и гармониста, огорчила всех. Две его девочки-погодки с русыми волосами остались сиротами. И как теперь быть его жене, которая работала поварихой в расположении части, – с двумя детьми одной тяжело.

Это понимали все, и Серёга с Лёшкой. И кто-то должен пойти к нему домой и сказать жене, что он убит, и вручить извещение. Ей будет всё равно, геройски или не геройски погиб он. Одно будет стучать в её сердце и рвать душу на части – произнесенное:

– Он убит.

Теперь ей с этой вечной болью жить. Если б не дети, она бы не пережила. И ради них она должна жить дальше.

Она сидела на стуле, смотрела в одну точку и, казалось, спала. А мысли только об одном: жив ли? Грохот, раздававшийся со стороны Всесвятского кладбища, угнетал её. Каждый взрыв мог забрать её мужа. И от этих мыслей становилось страшно, и руки немели, и хотелось бежать туда, откуда грохочет, увидеть, дотронуться до него. А идти к нему не решалась: будет не в настроении, так словами приложит, что хоть стой, хоть падай.

Дверь скрипуче, медленно открылась. Она, поднимаясь, подалась вперёд, и ей стало не по себе: вдруг пришли сказать о его смерти? Но в проёме стоял муж. Её словно обухом по голове стукнули. Голова закружилась, в глазах поплыло, и если бы не оперлась о стол, то упала бы.

Он вошёл, нет, не вошёл, а, прыгая на одной ноге, поддерживаемый молодым парнем, оказался рядом с ней. Она всплеснула руками, подскочила, приникла к нему и громко заплакала. Он, поглаживая её по голове, повторял:

– Ну что ты, что ты.

Она, продолжая плакать, ничего не сказала, отодвинулась от него и, одной рукой вытирая слезы, другой поддерживая его за локоть, помогла сесть. Стала за спиной сзади и, поглаживая его по спине, беззвучно продолжала плакать.

Из комнаты вышел Митька, удивился и прильнул к отцу. Людка, выскочившая из-за занавески, нос к носу столкнулась с парнем, замерла, покраснела, опустила голову и осталась стоять.

Парень засмущался и сказал, как бы извиняясь и прося разрешения:

– Ну, я пойду.

А потом, словно опомнившись, протянул сапог, который держал в руке, добавил:

– Вот возьмите.

Митька подскочил, взял сапог, залитый кровью, отец дёрнул плечом. Парень быстро вышел. А отец, повернув голову к Людке, сказал:

– Что стоишь, проводи.

Упрашивать Людка себя не заставила и пулей вылетела за дверь.

Отец, подняв голову, сказал стоявшей за спиной жене:

– Хороший парень, стоящий. Голова варит.

Немного помолчал и, смеясь, добавил:

– Славный парень, но туляк.

Мать улыбнулась его шутке, а отец погладил Митьку по голове и ласково спросил:

– Ну, рассказывай, как вы тут жили?

Митька посмотрел на мать, словно ожидая от неё подсказки, втянул голову в плечи и, не зная, что ответить, произнёс:

– Нормально.

– Нормально, – смеясь, передразнил отец.

Митька ждал, что он ещё чего-нибудь скажет, но он, опираясь о стол и поддерживаемый матерью, сказал то ли Митьке, то ли матери:

– Пойду полежу.

Запрыгал в сторону комнаты. Жена дёрнулась было поддержать, но он отмахнулся от неё:

– Не лезь! Я сам!

Наконец Митька сообразил, что сапог надо куда-нибудь деть, и, недолго думая, поставил у печки, посмотрел на спёкшиеся капли крови на сапоге, потом на мать и ждал, что она скажет.

Мать, прислушиваясь, дождалась, когда пружины кровати скрипнули, вытерла набежавшие слезинки, прижала Митьку к себе, погладила по голове и поцеловала в темечко.

Митька посмотрел на неё снизу вверх и сказал успокаивающе:

– Ма, ну что ты плачешь, он же живой. Полечится, и будет всё нормально.

Она согласно закивала головой, но плакать не перестала.

Они бы ещё долго стояли, но влетела сияющая Людка и, опустив голову, исчезла за занавеской.

Мать, на секунду забыв про Митьку, дёрнулась туда, а потом, словно опомнившись, махнув ладонью, сказала:

– Ладно.

Митька так и не понял, к кому это относилось, то ли к Людке, то ли к отцу, но спрашивать не стал. Постоял, подумал и пошёл в комнату, лёг на диван, но не спалось и лежать не хотелось.

Он думал, что вот его папка герой и даже ранен. Но понимание, что ранен на войне, никак не укладывалось в голове, и ему казалось, что война где-то далеко, и здесь рядом не война, а что-то другое. И в письмах к Мишке, пересказывая события прошедших дней, писал так, словно это его отец остановил немцев и не дал им войти в Тулу.

Утром отец поднялся рано. Допрыгал до кухни, выпил чаю и стал одеваться. Жена, всплеснувшая руками, спросила:

– Ты куда?

– На завод, – буркнул он.

– Ты же ранен.

Сказав это, она не надеялась, что он передумает и останется дома, а просто было желание, чтобы он посидел дома, хотя понимала, что всё равно сделает по-своему.

Когда вышел из дома, немного пропрыгав, понял, что самому до завода не добраться. Стал ругать себя, что решил пойти на работу, остановился, отдышался. Рядом тормознула полуторка. Шофёр, высунув голову из окна, спросил:

– Ты куда, Степан Евсеич, собрался?

– На завод.

Шофёр улыбнулся и сказал:

– А говорили, ты ранен. А ты живой.

Хотел Степан тоже пошутить, но только отмахнулся рукой. А шофёр сказал:

– Ну что стоишь? Садись, подвезу. Там, – шофёр кивнул головой вперёд, – толковые люди позарез нужны. А то одни старики крутятся. Желаний у них много, а силёнки не те. Не те, сам понимаешь.

Степан долго прыгал, пытаясь забраться в кабину, но не получалось, шофёр помог. Степан, довольный, улыбнулся тому, что скоро попадёт в родную стихию.

Когда машина тронулась, из-за угла выглянула жена, посмотрела вслед и, успокоенная, пошла домой. Села на кухне на табуретку, и на душе стало спокойней. На заводе не стреляют, а значит, к вечеру вернётся. И он, окунувшись в родную стихию, по которой, наверное, соскучился, вечером вернётся домой весёлый, и всей семьёй сядут ужинать.

Машина, поскрипывая, переехала через Упу и остановилась у ворот завода. Водитель открыл дверь, стал на подножку и сказал подошедшему охраннику:

– Чего стоишь, открывай, не видишь, мастера привёз.

Охранник, припадая на ногу, обошёл машину и, взглянув на Степана, произнёс:

– А сказали, ты ранен.

Степан усмехнулся:

– Видишь, живой.

И, помолчав, добавил, радуясь тому, что вернулся на завод, где всё давно до каждой гаечки знакомо:

– По работе соскучился. Аж руки чешутся.

Охранник торопливо распахнул ворота, махнул водителю и крикнул:

– Давай, давай.

Стоять на морозе охраннику не хотелось и, запустив машину, закрыл ворота и, прихрамывая, пошёл греться в будку.

На заводе удивились и обрадовались. Но Митрич, у которого он когда-то был учеником, сказал строго:

– Вот что, паря, давай на перевязку.

Помогли добраться до здравпункта. И пока медсестра тётя Клава отдирала присохшие бинты, пока мазала ногу какой-то пахучей мазью, а потом перевязывала, говорила, не глядя на него:

– Терпи, терпи.

Пока он сидел на кушетке, разглядывая забинтованную ногу, она сбегала в подсобку и принесли костыли. Подавая ему, сказала:

– Давай учись.

Нехитрая наука – ходить на них, но её тоже надо освоить. Долго тренировался в коридоре здравпункта. Тётя Клава, почему-то прозванная так, хотя была моложе Евсеича, вышла из процедурной, посмотрела на него и сказала, подавив улыбку:

– Ничего, научишься. Зайца в цирке на барабане стучать учат, а ты сам разберёшься, не маленький.

Помолчала и добавила:

– Давай попрыгай, а я посмотрю.

Степан прошёл перед ней взад и вперёд. Она исчезла в процедурной и тут же вернулась в незастёгнутом пальто и сказала голосом, не терпящим возражений:

– Давай, давай, провожу до цеха.

– Я сам.

– Сам дома будешь.

Степан подчинился. В цеху ему приготовили место, стол и стул. Он усмехнулся и подумал: «Как начальнику».

Поднесли «дегтярь», весь в пыли и грязи, раньше бы обматерил за такое отношение к оружию, а теперь, побывав там, и мысли такой не возникло в голове.

Разбирал долго, пыль и грязь забили всё, что могли забить. А когда каждую детальку почистил, помыл, потом смазал, собрал, обтёр ветошью – и сам порадовался, глядя на пулемёт. Отставил и сказал ему, как живому:

– Ступай, бей фашистов.

В обед принесли поесть. Конечно, суп не домашний, но раз другого нет, и это сойдёт.

А после обеда опять «дегтярь» и ещё один, и, втянувшись, забыл про время, пока Митрич не подошёл сзади и не спросил:

– Домой поедешь или ночевать здесь будешь?

Степан посмотрел на тёмные окна, на стол и сказал:

– Да надо бы домой.

– Ну, домой так домой, – потерев кончик носа, обрадовался Митрич.

А потом добавил:

– Ну чего сидишь, машина ждёт.

Степан дёрнулся встать и рухнул на стул. А Митрич сказал почти по-отечески:

– Давай, паря, помедленней, а то упадёшь, руку сломаешь, а нам твои руки нужны. Ох как нужны.

Последние слова согрели сердце Степана, и он осторожно привстал, но ещё неуверенно, переставляя костыли, пошёл к выходу. У машины стояла тётя Катя и ласково произнесла:

– Завтра утром, как штык, на перевязку.

– Буду, буду.

Машина отъехала, а Митрич, подойдя к тёте Клаве, сказал, кивая в сторону уехавшей машины:

– Вот человек, ни в чём себя не жалеет.

Тётя Клава покивала головой и произнесла:

– Характерный.

– Все бы такие. А человек без характера – размазня.

Они бы ещё долго калякали, но тётя Клава, всплеснув руками, воскликнула:

– У меня ж там шприцы кипят.

И помчалась в здравпункт, а Митрич направился к проходной, но по дороге подумал о чём-то своём, остановился и повернул обратно, в цех.

Вернулся и потихоньку при свете настольной лампы стал разбирать «мосинку» и чистить от набившейся пыли и грязи. После аккуратно смазал и собрал. Несколько раз передёрнул затвор и, услышав щелчок бойка, взялся за другую. Потом за третью…

И доработался до того, что, уронив голову на стол, заснул.

И когда его утром разбудили, он поднял голову, кулаками протёр глаза, посмотрел на пришедших на работу и, словно извиняясь, произнёс:

– Чтой-то я засиделся, пойду чаю хоть глотну.

И, шаркая, пошёл к выходу. Пришедшие на смену посмотрели ему вслед и порадовались, что вот человеку столько лет, а он ради дела сил не жалеет. Постояли и разошлись по своим делам. К тому же в цех притащили немецкие карабины, всем стало интересно, и, затаив дыхание, ждали, когда Степан разберёт немецкую железяку. Все, ожидавшие чего-то особенного, как-никак заграничная штучка, но убедившись, что нет в ней ничего особенного, разошлись по своим делам.

Только голос тёти Клавы, обращённый к Степану, нарушил размеренный порядок:

– Ты почему на перевязке не был?

Степан хотел отшутиться, но тётя Клава, встав посреди цеха и уперев руки в бока, сказала громко, так что эхо загуляло по пустому цеху:

– Быстро, быстро. Или ты думаешь, у меня других дел нету, как только с тобой, как с маленьким ребёнком, возиться. А ну, быстро в здравпункт.

Степан понял, что спорить бесполезно, и быстро, как позволяли костыли, поспешил за ней. И пока шёл, глядя на её покатую спину, думал, что скорей бы ему встать на ноги и не бегать, не отрываться от работы. А тётя Клава, словно угадав его мысли, не останавливаясь, сказала строго:

– Будешь меня слушать, быстрей поправишься.

Он, переставляя костыли, сказал:

– Тёть Клав, я стараюсь.

Она отмахнулась:

– Ну тебя.

И прибавила шагу, так что он едва за ней поспевал. В кабинет вошёл с вспотевшей спиной.

Степан, возвращаясь вечером, думал, что все спят. Но семья сидела за столом. Первым к нему подскочил Митька, но отец сказал строго:

– Осторожней, а то ты уронишь.

– Кого? – непонимающе спросил Митька.

– Меня, не видишь, еле стою.

Жена бросилась к мужу, помогла раздеться и, придерживая за локоть, хотела помочь сесть. Он вырвал руку и громко воскликнул:

– Не трожь, я сам.

Она промолчала, а про себя подумала: «Всё сам с усам».

А Митька, не выдержав, поделился новостью:

– Па, а тебе из рабочего полка паёк принесли. Щас покажу.

– Сиди, – удержал его отец и добавил: – Раз принесли, значит, положено.

Митька был необычайно горд за отца, что ему, а не кому-нибудь принесли паёк. Вот бы Мишке рассказать, но он был далеко, а письма шли долго. И может случиться так, что другие новости закружат, и это событие станет второстепенным, что, впрочем, и произошло.

А ещё случилось, что немцев турнули из Рогожки. И Митька сбегал туда и набрал полный карман стреляных гильз, но в дом не занёс, вдруг отец или мать узнают и будут ругать, поэтому и оставил у входа под крыльцом. Хотя мысль, что Людка может найти и рассказать матери, а хуже того, отцу, расстроила его.

Но дни прошли за днями, и Людка не раскрыла его тайну, спрятанную под порогом. Он успокоился и забыл про гильзы, пока весной случайно не наткнулся на них и, не зная, что с ними делать, оставил всё как есть. А когда Мишка вернётся из эвакуации, то он с ним поделится, отсыплет немного.

Сквозь покрытые морозным инеем замысловатые узоры едва пробивается дневной свет. Дрова в печке весело потрескивают. Тепло растекается по комнатам. Митьке лень вылезать из-под тёплого одеяла. Но голос отца с кухни прозвучал строго:

– Митька, подъём.

Откинул одеяло и, коснувшись холодного пола пальцами ног, встал и поспешил на кухню.

Отец сидел задумчивый, смотрел на окно так, словно не он звал Митьку. Тому надоело стоять, переступая с ноги на ногу, и он спросил:

– Па, чего?

– Помоги одеться.

Митька схватил пальто с вешалки, помог надеть вставшему отцу. А когда тот застегнулся, подал шапку.

А отец, кивнув на костыли, сказал тихо:

– Подай.

Потом Митька спросил:

– Па, а ты куда?

– Куда-куда, на завод.

Из спальни вышла мать и сказала, глядя на отца:

– Давай поесть соберу.

Он резко одёрнул её:

– Не надо, там покормят.

Она поняла, что спорить бесполезно, села на стул и положила ладони на колени.

С улицы послышались гудки автомобиля. И отец, двигаясь к двери, сказал на ходу:

– Пора. За мной приехали.

Мать встала, качнулась, чтобы идти за ним, постояла, села и, подперев голову рукой, стала смотреть в окно. Хотелось плакать, но она не плакала, а только вытирала кончиком полотенца сухие глаза. Митька постоял, протирая кулаками глаза. Из-за занавески выскочила заспанная Людка и, глядя на мать, спросила:

– Отец уехал?

– Уехал, – сказала мать, махнув в сторону окна.

Митька постоял и пошёл в комнату, Людка нырнула за занавеску. Ворочаясь, долго скрипела пружинами кровати, пока не заснула.

Под самый Новый год, 29 декабря, отец был премирован овчинным тулупом и валенками. Митька был вне себя от счастья и тут же настрочил Мишке письмо, вспомнил и добавил про паёк, чтоб и тот знал, какой у него замечательный отец. Он даже подумал, что отца, когда разобьют немцев, наградят орденом, но писать про это не стал.

Ввели продовольственные и топливные карточки. Мать уже собралась идти получать, но в сердце кольнуло, и она, прижимая ладонь к груди, села на табуретку и позвала:

– Люд.

– Что? – прозвучал голос в ответ из-за занавески.

– Поди сюда.

– Ну что?

– Поди.

Людка встала над матерью и ждала, что она скажет.

– За карточками сходи.

Людка, чтоб побыстрей разделаться с этим делом, мигом оделась и пулей вылетела за дверь.

Обходить переулками баррикады, перегородившие главную улицу, было лень, и она долго карабкалась наверх. Спускаться было легче, но, поскользнувшись, упала. Встала и, отряхивая себя, ругала мать, что послала её ноги ломать на улицах. Получила карточки и помчалась домой.

Сунула матери карточки и метнулась за занавеску. Мать, держа в руке карточки, молчала. Звать дочь и выслушивать от неё недовольство, что вот она одна, всё одна, а Митька только и делает, что дрыхнет целыми днями и дурака валяет, не хотелось.

По топливным карточкам выдавали мешок угля и охапку дров. С санками Людка с Митькой быстро сбегали туда и обратно. Поленья Митька за два захода перетаскал в сарай один, а мешок с углём кое-как вдвоём с Людкой по ступеням затащили и оставили возле печки.

Людка вздохнула, обрадованно сказала то ли себе, то ли Митьке, то ли матери:

– Всё.

И исчезла за занавеской. Митька постоял среди кухни и, не зная, что делать, пошёл к своему дивану.

За последнее время туляки так привыкли к голосу фронта, что если не услышат грохота орудий, то не на шутку встревожатся и не смогут спать, думая, что фашисты затевают какую-то хитрость, чтоб захватить непокорившийся город.

И если последние дни октября, не переставая, стоял грохот, то в начале ноября он стал затихать, а к празднику его почти не было слышно. И в этом затухании в горожанах проснулась надежда и понимание того, что город выстоял, а не сдался врагу.

И теперь люди, спешившие по своим делам, уже не выглядели смурными, а улыбались друг другу, словно тыщу лет были знакомы и наконец-то встретились, подолгу стояли, обменивались новостями и, счастливые, шли по своим делам.

А к танку, застрявшему во входных воротах стадиона «Пищевик», ходили толпами, смотрели на покрывавшееся ржавчиной железо и, насладившись зрелищем поверженного врага, расходились.

Но двадцать пятого декабря была бомбёжка. Видно, так немцы решили отомстить за свою неудачу. А тридцать первого, под самый Новый год, Митька слушал по радио сообщение об освобождении Калуги. И про все эти события тут же написал Мишке. А после этого побежал отправлять письмо. Люди шли радостные, и Митька улыбался им, понимая, что война далеко отхлынула от Тулы и больше никогда враг и близко не подойдёт к ней, и, примчавшись домой, радовался вместе с матерью и Людкой.

Ольга стояла у окна и смотрела, как он уходит. Ей казалось, что всё равно, уйдёт или останется. И только когда он скрылся за поворотом, в сердце что-то кольнуло. Прошло ещё несколько дней, она надеялась, что он скоро придёт. Но Виктор не появлялся. Она злилась на него, представляла, как разговаривает с ним. Но он не приходил.

Она не знала, что с ней происходит. Чем бы ни занималась, каждую минуту он был перед глазами. Вспоминала, как он прижал её к себе, как привёл домой, как потом бежала по городу с непреодолимым желанием увидеть его. Словно два человека боролись в ней: один хотел мчаться к нему, другой фордыбачил, как бы говоря:

– А зачем? А тебе это нужно?

Она покорялась тому, второму человеку, и на какое-то мгновение её сердце успокаивалось. Мгновение проходило, и хотелось бросить всё, бежать, искать, встретить, прижаться к нему и почувствовать себя маленькой девочкой рядом с родным взрослым человеком.

Прошло время, и Ольга успокоилась. Но это было не то спокойствие, после которого наступала пустота. Её словно штормило, кидая то в одну, то в другую сторону. И от этого не находила покоя.

Смена кончилась, надо идти домой, и она пошла, но не заметила, как, сама того не сознавая, повернула к кремлю. Сердце то стучало, словно ему тесно в груди, то затихало, словно остановилось. И лицо становилось то белей полотна, то краснело, как от мороза.

И вдруг показалось, что он идёт навстречу, и захотелось спрятаться, чтобы он не увидел её и прошёл мимо. Но это был не он, и она успокоилась и решила, что пойдёт домой. Но что-то заставляло её оглядываться, словно он идёт за ней. Дотронется до её плеча, она обернётся, не выдержит и, никого не стесняясь, бросится ему на шею, в его объятия, и, уткнувшись в его плечо, расплачется от счастья. Он будет гладить её по спине и шептать какие-то ласковые слова, и от этого захочется прижаться к нему ещё плотнее, вжаться в него, раствориться в нём и почувствовать себя на вершине счастья.

Но все мечты рассыпались в непрерывной суете госпиталя, она не вспоминала о нём, носилась то в палату, то в процедурную, забывая поесть.

Врач остановил её в коридоре, взял за локоть и, глядя в лицо, спросил:

– Что случилось? Не заболела?

– Нет.

Он машинально ладонью потрогал её лоб, отпустил локоть и сказал, кивая на выход:

– Иди отдыхай.

Она пошла одеваться, а он, посмотрев ей вслед, вспомнил, что надо посмотреть прооперированного, забыл про неё и поспешил в палату.

После ночной смены решила сходить на кладбище, посчитав, что прошло девять дней и надо идти.

Дорожка к братской могиле была почищена и истоптана. Видно, много людей приходило сюда. Постояла у края холма. Было непривычно, что он, её друг, лежит среди других, и они мешают ей побыть с ним наедине. Ольга не чувствовала боли, словно чужой человек погиб и похоронен здесь. Недолго постояла, повернулась и пошла на выход.

Солнце уже поднялось над горизонтом, но улицы были пустынны. Поднялась к Коммунарке и пошла по ней домой. Так дорога была длиннее до её дома, но она надеялась встретить Виктора. Прошла почти до кремля, сожалея, что не встретила его.

У входной двери на снегу были следы сапог. Видно, он стоял, потом топтался на одном месте, курил, два окурка чернели на снегу. Несколько раз прошёл вперёд и назад. А потом следы от входной двери вели на улицу.

Она ругала себя, что пошла на кладбище, а не домой. Но теперь уже ничего не поделаешь. Поднялась к себе, повесила пальто на вешалку, сняла ботинки, прошла в комнату, легла на диван и заснула.

Снился он. Пили чай и молчали. Было и радостно, и страшно: вдруг встанет, уйдёт, и она его больше не увидит. Он сидел, смотрел то в окно, то на неё. Ей хотелось, чтобы он что-нибудь сказал, но он молчал.

Проснулась, подумала: «Надо поесть».

Но печка остыла, долго возилась, огонь не хотел разгораться, несколько раз гас. Ей надоело, и она, натолкав газетной бумаги, долго дула. Наконец огонь занялся. Но ждать, пока он разгорится и разогреет плиту, не стала, а разожгла примус.

Пожарила яичницу, и, пока ела, чайник закипел, и печка, разгоревшись, дыхнула теплом. Хотела пойти погулять, но передумала. День тянулся долго, словно не хотел уходить. Но свет, лившийся через окно, потихоньку стал тускнеть. Вдруг стало грустно, и она чуть-чуть поплакала. Вздохнула, вытерла слёзы и стала собираться на работу.

Ночь началась с суматохи, привезли раненых. От них пахло морозной свежестью и кровью. Лица, истомлённые болью, смотрели безучастно, перекашивались только, когда она отдирала присохшие бинты. Она, стараясь не смотреть на них, просила:

– Потерпите.

Они сжимали губы и молчали, только вздрагивали и вздыхали, когда было очень больно.

Доктор подходил, смотрел, щупал пульс и говорил:

– На перевязку.

– В операционную.

Лежавший с краю у самой двери молчал. Она, сидя на корточках, откинула шинель, замерла и зажала рот ладонью. Стала оглядываться, то ли ища поддержки, то ли прося о помощи.

Доктор подошёл, похлопал её по плечу и, выдохнув, сказал ей:

– Ничего не поделаешь – война. Война…

Она накрыла лицо лежащего шинелью, часто-часто заморгала, боясь заплакать, встала и с подругой стала разносить раненых.

К утру ни ног, ни рук не чувствовала. Хотелось упасть, лежать и не двигаться. Села на стул в приёмном покое, закрыла глаза и заснула. Кто-то её тормошил, проснулась, но глаза не открывались. Голос подруги раздражал, повторявший много раз:

– Вставай, вставай…

Она огрызнулась:

– Отстань. Я спать хочу.

Но всё-таки подруга добилась своего. Встала и пошла одеваться. Лёгкий морозец взбодрил, но тяжесть в голове не проходила. Шла, опустив голову. Хотелось побыстрей добраться до дома, упасть в постель и забыться.

Ироничный голос вывел её из оцепенения:

– Под ноги надо смотреть, гражданочка.

Остановилась и подняла голову. Перед ней стоял Виктор и улыбался. И зимняя шапка, и синяя шинель, перетянутая портупеей, – всё нравилось ей. Не переставая улыбаться, сказал:

– Пошли, провожу.

В ней вдруг вспыхнул огонёк, и Ольга, смеясь, спросила:

– Вы меня арестовываете?

Ему понравилась шутка, и он подхватил:

– Навсегда.

Он отвёл её домой, хотел уходить, но она, взяв его за рукав, сказала строго:

– Пока чаю не попьёте, никуда не отпущу.

Он, приложив пальцы к шапке, улыбаясь, сказал:

– Слушаюсь.

Мгновенно скинула пальто и побежала на кухню разжигать примус. И только сейчас до неё дошло, что она не причёсана и после смены выглядит как чучело. Пока он сидел на диване, Ольга, прикрыв дверь в комнату, долго водила расчёской по волосам, пока не убедилась, что выглядит более или менее сносно. Одно огорчало, что бессонная беспокойная ночь отпечаталась серыми морщинками под глазами.

Чайник зашумел, она бросилась на кухню и вдруг испуганно подумала, что нечем его угостить. Чёрный хлеб и капелька масла плохо походили на угощение. Размазала масло по хлебу, но на два кусочка едва хватило.

Поставила чашки, налила кипяток, добавила из маленького чайника вчерашней заварки. Ушла на кухню и вернулась с сахарницей и тарелкой с намазанным хлебом и, чувствуя свою вину за скудость, сказала:

– Извини, больше ничего нет.

Он подскочил, быстро вышел в прихожую. Всё внутри неё опустилось, подумала: «Уходит».

И слёзы чуть не навернулись на глаза.

Он, сунув руку в боковой карман шинели, достал мятый кулёк, вернулся в комнату и протянул ей:

– Вот, чуть не забыл, сегодня после смены дали.

Подушечки были довоенные, видно, давно лежали на складе, помятые, сдавленные, порадовали её.

Чай пили долго. Он, кивая на конфеты, несколько раз повторил:

– Бери, не стесняйся.

Сливовый вкус напомнил детство и довоенную жизнь. Но усталость давала о себе знать, глаза слипались. Поставив недопитую чашку на стол, сказала:

– Тебе надо поспать.

Виктор дёрнул плечом, соглашаясь с ней, почесал кончик носа и согласился.

Хотела, чтобы он лёг на её кровать, а она на диване. Но он упал на диван, поджал ноги и заснул. Видно, устал не меньше неё. Она постояла над ним, посмотрела, как он спит. Легла, не раздеваясь, напротив и, глядя на него, заснула.

В обед подскочила, подумав: «Мне ж его кормить надо».

Кислая капуста, луковица и картошка, последние капли подсолнечного масла – щи на свином бульоне, распаренные в печке, вышли духовитые. И сама порадовалась, что так получилось.

Он вошёл на кухню, заспанный, с всклокоченными волосами, и сказал:

– А я лежу и думаю, чем так вкусно пахнет.

Она, сделав строгое лицо, сказала, кивая на комнату:

– Иди, сейчас кормить буду.

Он уже направился в комнату, как она выпалила ему в спину:

– Руки помой.

Он отшутился:

– Слушаюсь.

Спокойно пообедать не получилось. С окраины загрохотало, он торопливо доел щи, быстро оделся и в прихожей долго переминался с ноги на ногу, словно хотел ей что-то сказать. Она ждала, что он обнимет и поцелует её. Но, приложив пальцы к шапке, сказал, как ей показалось, чужим голосом:

– Скоро увидимся.

Она хотела спросить: «Когда?»

Но постеснялась. Не закрыла дверь, слушала, как стучат его каблуки о деревянные ступени. Хлопнула дверь внизу, и она закрыла свою. Ольга думала, что он скоро вернётся, но Виктор не вернулся. Понимая, что надо что-то делать, пошла убирать со стола.

Утром после дежурства он придёт к ней, и его надо кормить, а у неё ничего нет. А мужику мясо нужно.

И эти проблемы заняли её. Но на работу Ольга пришла сияющая, словно выиграла в лотерею. Подруга Катька, мельком взглянув на неё, спросила, хитро улыбаясь:

– Что, деньги на дороге нашла?

Она отмахнулась, но Катька пристала как банный лист. Сначала она не хотела, но желание рассказать про него распирало её. Оставшись наедине, прошептала Катьке на ухо:

– Я, кажется, влюбилась.

Катька отстранилась от неё, как от прокажённой, и воскликнула:

– Ты что, с ума сошла?

– А что?

– Война же.

– Ну и что?

– А вдруг его убьют?

И от сказанного ей стало страшно, словно это уже случилось, но про себя шептала:

– Нет, этого не может быть.

Но холод не проходил, и Катька сказала, словно извиняясь:

– Не бери в голову. Любишь – и люби.

Надо было бежать в приёмный покой, привезли раненых, но Катька не отпускала:

– Скажи, кто он.

Отмахнулась и побежала, раненые ждать не любят. И даже в этой суматохе не забыла, что нужно мясо, чтоб сварить бульон. После того как осмотрели раненых, побежала к главврачу и отпросилась на рынок, а то после обеда там никого не будет. Он не задумываясь отпустил.

Денег мало, а цены кусались. Долго ходила, пока бойкий языкастый дядька не сказал:

– Чего бродишь туда-сюда, лучше, чем у меня, не найдёшь.

Торговались недолго. И, радостная, что теперь будет чем накормить Виктора, побежала на работу.

Едва вбежала, едва успела снять пальто и надеть халат, Катька схватила за локоть, повернула к себе и голосом, не терпящим возражений, сказала:

– Говори, кто он!

Она стояла и думала, сказать – не сказать. Хотелось и поделиться радостью, но почему-то боялась. Потом подумала и выпалила:

– Виктор, участковый!

– Витька? – удивилась Катька.

Наконец подруга переварила новость и немного сокрушённо сказала:

– Он же старый.

Слово «старый» больно кольнуло Ольгу. Говорить больше не хотелось. Катька, потеряв интерес, не настаивала, а потом сказала назидательно:

– Ты смотри не целуйся.

– А что?

– А то сама знаешь.

От мысли об этом вспыхнула и, отмахиваясь от Катьки, как от дурного сна, побежала по коридору. Подруга посмотрела ей вслед и тихо про себя произнесла: «Дура».

Примчалась домой, долго возилась с мясом. Примус пыхтел, но вода не закипала, это злило её. Печка занялась сразу, и она вздохнула с облегчением. Запах мяса перетекал из кухни в комнату. Глаза после смены слипались, хотелось спать, но подумала, что он скоро придёт.

Ожидание не давало покоя. Быстро, второпях вымыла полы, вытерла пыль, и только закончила, только посмотрела на себя в зеркало, как в дверь постучали. Сердце ёкнуло и учащённо забилось. Открыла. Он, улыбающийся, стоял перед ней. Под мышкой газетный свёрток. Долго стояли и смотрели друг на друга, пока она, отойдя в сторону, не сказала:

– Проходи.

Виктор вошёл, снял портупею, шинель, сапоги и прошёл в комнату. На кухне, убирая щи с плиты, вспомнила Катькино наставление и улыбнулась.

Ели молча, только, замирая на мгновение, долго смотрели в глаза друг другу. Она смущалась и опускала лицо.

Её распирало желание спросить: «Сколько тебе лет?» – но стеснялась. Опустив голову, улыбнулась, думая, что этого не стоит делать, вдруг он обидится.

Когда доел, сказал, не отрывая глаз от неё:

– Давно так не ел. Это не столовские щи. Ну ты мастерица.

Последние слова порадовали её. Но он, посмотрев на неё, опустил голову вниз, опять посмотрел и вдруг сказал:

– Выходи за меня замуж.

Она вздрогнула, сжалась, покраснела и выдавила:

– Я не знаю.

Он резко встал, в прихожей быстро оделся и собрался уходить. Она подумала, что он уйдёт навсегда, и выдавила из себя:

– Постой.

Он остановился в дверях и обернулся. Она осторожно погладила его по руке, он взял её за локоть и притянул к себе. Ей показалось, что она летит куда-то. А когда его губы коснулись её губ, её рука легла на его плечо, он прижал её к себе. Вдохнула, словно воздуха не стало хватать, откинув голову, снизу вверх внимательно посмотрела на него и тихо произнесла:

– Я согласна.

Утром Катьку распирало от любопытства, и, не дождавшись, пока она снимет пальто и наденет халат, спросила:

– Ну как, приходил?

– Да.

– И что?

Долго думала, сказать – не сказать, потом, словно радуясь своему превосходству, сказала:

– Предложение сделал.

– А ты?

– Согласилась.

Катька закачалась, как маятник, вправо и влево, и выдавила из себя:

– Ну ты даёшь.

Отвечать не хотелось. Боялась, что Катька скажет что-нибудь такое, что огорчит её. Но чтоб не расстраивать любопытную подругу, сказала просяще:

– Давай потом поболтаем.

Катька сделала кислое лицо, словно проглотила лимон, но приставать больше не стала.

Через неделю они расписались. И она, глядя на него, подумала: «Совсем он не старый».

Что-то новое ворвалось в её жизнь. Прыгая через ступеньки, пулей вылетала из госпиталя и спешила домой. Только одного хотелось ей, чтоб он пришёл и заключил её в объятия, и радоваться этому, и думать о том, что ей хорошо с ним.

А через месяц она по секрету сообщила Катьке:

– Кажется, я беременна.

– Ты? – удивилась Катька.

Помолчала, как переваривая сказанное, и спросила, сгорая от любопытства:

– Ему сказала?

– После скажу.

Катька тут же побежала и сообщила эту новость главврачу. Он подошёл и, глядя на неё и радуясь чужому человеческому счастью, сказал:

– Вот что, дорогуша, носилки больше не таскайте.

– Почему? – удивилась она.

– Сами знаете.

Хотелось убежать и спрятаться. Ей стало стыдно, что главврач всё знает, и она, опустив голову, покраснела. Он, удержав её за руку, сказал тихо и ласково:

– Вы без пяти минут мать. Вот и думайте о ребёнке. А в положении тяжёлое поднимать нельзя. Нельзя, вы слышите?

– Да.

Кивнула и убежала.

С того дня даже Катька не давала ей лишний раз поднять что-нибудь тяжёлое и, отстраняя её, говорила строго:

– Не трожь, я сама.

До войны Митька ходил с отцом на каждую ноябрьскую демонстрацию и всегда радовался, когда к отцу подходили какие-то люди и, первыми протягивая руку, говорили улыбаясь:

– С праздником, Степан Евсеич.

Отец, трогая пальцами козырёк фуражки, как будто собирался её приподнять, спокойно отвечал:

– И вас тоже.

Митька давно понял, что отец на заводе – человек значимый, недаром его каждый раз приглашали на трибуну, а раз так, значит, и Митька смотрел на демонстрацию сверху вниз и радовался не тому, что видит, а что отец его – такой человек, который знает и умеет больше других. И дед, которого Митька не помнил, а знал только по рассказам отца, был знатный оружейник.

Об одном Митька сильно пожалел, что из-за войны демонстрация не состоится, а значит, и погулять, и посмотреть, как народ с теплом общается с отцом, не получится.

Но одна мысль согревала Митькино сердце, и он ещё больше гордится отцом и готов каждому рассказать, что отец воюет с немцами. И когда фашистов победят, а в этом Митька ни на мгновение не сомневался, отцу дадут медаль. И когда они пойдут по городу, все знакомые будут останавливаться и, улыбаясь, говорить:

– Поздравляем, Степан Евсеич.

Конечно, отцу будут приятны их слова, но он и виду не покажет. А улыбнётся так, словно у каждого в Туле есть медали за войну, и пойдёт дальше.

Мать гордилась отцом, правда, вслух про это она никогда не говорила, но Митька много раз замечал, как она радостно улыбалась, когда шла под руку с мужем. Но отец её каждый раз осаживал, говоря:

– Ты нос-то не сильно задирай, а то народ и вправду подумает, что ты первая оружейница на заводе.

Мать смущалась и шла, опустив голову.

Но сегодня, в этот праздничный день, Митька сидел у тарелки громкоговорителя и слушал доклад так, словно сказанное касалось его и никого другого. Доклад кончился, и он долго думал, чем себя занять, но ничего не придумал.

Поэтому помчался на улицу в надежде, что праздник всё-таки состоится. Но Коммунарка была пустой, и город был серым и будничным, даже транспаранты с лозунгами, поздравлявшие с 24-й годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции, и портреты вождей, висевшие на здании обкома, не воодушевили Митьку, а больше расстроили.

Погуляв по городу и не обнаружив ничего, что бы напоминало довоенные праздники, огорчённый, поплёлся домой. Люди, истомлённые непрерывным ожиданием чего-то плохого, а именно что немцы возьмут Тулу, шли, опустив глаза в землю, словно сегодня не праздник, а будничный день.

Домой вернулся расстроенный, и если до войны, возвращаясь после демонстрации, он светился счастьем, то сегодня настроения не было.

Мать, не понимая его терзаний, спросила, просто чтобы что-то спросить:

– Ну что, нагулялся?

Митька дёрнул плечами, не зная, что ответить. Собственно, и рассказывать было нечего.

Людка торчала за занавеской, может, спала, а скорей всего, просто валялась или читала. Мать, глядя на раскрасневшееся Митькино лицо, сказала, кивая на стол:

– Садись поешь.

А потом, словно вспомнив о чём-то, позвала:

– Людк.

– Что?

– Есть-то будешь?

– Буду.

Занавески хлопнули, и Людка села рядом с братом и буркнула:

– Подвинься. Ишь, расселся.

Митька покосился на сестру, но возникать не стал, подумав, что матери их переругивания удовольствия не доставят.

Праздник кончился, так и не начавшись, это огорчило Митьку.

До войны в этот день всей семьёй после демонстрации сидели за столом. Приходили гости. Больше с работы отца, и, немного захмелев, много спорили и доказывали друг другу, как лучше и точнее изготовить ту или иную деталь.

Мать в таких случаях говорила, смеясь:

– Что ж вы все болтаете и болтаете, а мне и выпить не с кем.

Разговор прерывался. Пока разливали, пока пили и закусывали, мать, чтобы не дать им опять съехать на заводскую тему, просила, оглядев сидящих:

– А давайте споём.

Все одобрительно кивали, и мать, приопустив голову, запевала:

Все подхватывали, и песня, не умещавшаяся в доме, выливалась на улицу. И Митька, долго вслушиваясь в разговор отца и гостя, понимая, что дальше ему неинтересно, шёл к Мишке, и там у него в комнате болтали о чём-нибудь.

У Мишки бывать весело, он много знает и будет часами пересказывать какую-нибудь книжку. Слушать его интересней, чем самому читать. И Мишке нравилось, что Митька внимательный слушатель. И вечером, вернувшись домой, Митька радовался тому, что хорошо прошёл праздник. Но всё это было до войны.

Мать, понимая, что детям не хватает праздника, сказала:

– Давайте, детушки, хоть праздник отпразднуем.

Второго приглашения ни Митька, ни Людка ждать не стали.

Чай пили с лежалыми подушечками со сливовой начинкой, но сейчас за столом и это радовало. Только Людка, глядя на то, что Митька берёт конфеты одну за одной, покосилась на него и резко сказала:

– Не части. Можно подумать, ты один за столом.

Митька уже набрал воздуха, чтоб ответить, но мать тихонько постучала ладошкой по столу и сказала, поглядев то на Людку, то на Митьку:

– Тихо, детушки. Праздник же.

Её слова успокоили чуть было не разыгравшуюся бурю, так что молча допили чай и разошлись спать. Сон долго не шёл к Митьке, и он уже устал ворочаться с боку на бок, но подумал, что там Мишка поделывает, и заснул.

Мать, когда дети разошлись спать, долго смотрела в окно и думала о муже. И эти мысли не принесли покоя. Можно сбегать посмотреть, как он обустроился. Но побоялась, что он будет ругаться, увидев её. Ещё будет кричать:

– Что ты ходишь за мной, как за маленьким? Домой иди. За детьми смотри, а не за мужем.

И она, пересилив желание пойти к нему, осталась сидеть. Но мысли о нём не отпускали.

Утро седьмого ноября было обычным. Все думали, что фашисты обязательно полезут, чтобы испортить всем праздник. Конечно, октябрьского напора от них уж никто и не ожидал, но ещё не выдохлись настолько, чтобы не могли наступать.

Забрезжил рассвет, но тишину ни с той ни с другой стороны никто не нарушал, словно ждали, кто начнёт первым.

И вдруг с Косой Горы, со стороны Тулы, захлопало, загремело. Немцы, не ожидавшие такого, всполошились, забегали. Но поздно, их оборона трещала по швам. Сначала изогнулась, пытаясь удержать навалившихся на них русских, а после лопнула. Те, что успели отойти, отошли, те, что не успели, бежали. Но бежать под огнём не следовало. И пули, и снаряды, посланные вслед, оборвали стремительный бег, кроме тех, кто всё же успел добежать до другой спасительной линии обороны.

Никто не поспешил спасать раненых. Но мороз – вестник тётушки смерти – добил тех, кто ещё на что-то надеялся. И их слёзы вперемешку с кровью падали каплями на землю, забирая последнею надежду.

Русских встретили огнём, и они остановились. Долго артиллерия и с той и с другой стороны взрыхляла землю. Но это было как послесловие, которое закончилось, когда стемнело. Только разведчики, растворяясь в снегу, ползали в поисках зазевавшегося солдата. Да иногда только с обеих сторон звучали выстрелы. И то, казалось, только для того, чтобы народ не забывал, что идёт война.

В ночь с седьмого на восьмое декабря человек триста – всё, что наскребли по тылам для пополнения изрядно поредевшего батальона 521-го пехотного полка, – построили после ужина и объявили приказ: наступать на Тулу. Кто-то наверху решил, что тихое движение пехоты без тарахтения танков пройдёт незаметно для русских. А когда они поймут, в чём дело, будет уже поздно.

Пехотинцы, поправляя сползающие ремни карабинов, шли и посмеивались:

– Мы будем троянским конём для Тулы.

Ничто не нарушало тишины и размеренного шествия батальона. По прикидкам – если в темноте можно прикинуть расстояние – до Тулы оставалось с километр, от силы полтора, но не больше. Пройти ещё метров пятьсот, а потом бегом на позиции русских, и уже никто не сможет остановить лавину. Так, во всяком случае, планировали, и с такой мыслью они шли по шоссе.

Только позвякивание подковок сапог по камням и частое дыхание торопящихся людей нарушало устоявшуюся тишину морозной декабрьской ночи.

Посланный вперёд разведвзвод должен был наделать побольше шума, внести в ряды русских сумятицу, и пока они разберутся, ударить всем батальоном, опрокинуть красных, заставить их бежать и вслед за ними ворваться в Тулу.

Треск автоматов и разрывы гранат – всё говорило о том, что разведвзвод действует. Одно было непонятно командиру батальона, что там происходит, откуда доносилась стрельба. Надо спешить, а то русские, разбуженные разведкой, успеют занять окопы, и придётся прогрызать линию обороны, а это лишние жертвы. Их за ноябрь и так немало.

Стрелять в темноте можно только на вспышку выстрела, и если русские не дураки, то после этого надо откатиться вправо или влево, потому что вспышка, как магнит, притягивает ответный огонь. Но это где-то там, а здесь, на дороге, – ни вспышки, ни звука.

Одно про себя решил командир батальона, что надо поспешить, поэтому приказал:

– Шире шаг.

Подковки сапог зазвучали о мостовую громче и чаще. Сейчас, сейчас они доберутся до русских и, наконец, закончат измотавшее всех топтание под Тулой.

Вдруг ослепительно-яркий свет вылился на дорогу и на идущих по ней. Все, продолжая по инерции идти, опустили головы, пряча глаза от слепящего света, и вдруг остановились.

Надо было дать команду «Врассыпную!», но никто не скомандовал, или не успел, или ещё ничего не понял.

Понял, когда первый снаряд, просвистев мелодию смерти, разбросал осколки и вонзил их в атакующих. Когда грохот от взрыва утих, наступившую тишину разорвали крики:

– Санитар, санитар…

Второй снаряд заставил их замолчать, а трескотня пулемётов добавила пробирающего до костей страха. Бросились в кюветы, прижались к земле и замерли, понимая, что нужно уползать, пока снаряды, которые сыпались и сыпались, не превратили их в кровавое месиво из плоти, разорванных шинелей и иссечённых осколками сапог.

Хотели отстреливаться, но осколки жужжали и резали воздух над головой, как нож масло. Быстро поняли – стрелять в темноту бесполезно. Этим только обнаружат себя, и уж русские постараются послать снаряды на их несчастные головы.

Поэтому, ломая локтями и коленями тонкий хрустящий лёд в кюветах, ползли обратно, замирая при каждом прилёте. Прожектор погас, и пустая дорога погрузилась во тьму и тишину. Только кричащие с надрывом раненые своими голосами рвали души на части, призывая хоть кого-нибудь, чтобы помочь им:

– Санитар, санитар…

Но никого эти крики не заставили повернуть обратно и долго висели над мостовой, пока не затихли и не превратились в хрипы. Никто не захотел возвращаться обратно, чтобы лечь рядом.

Батальон, считая легкораненых, вернулся без роты. За десять минут сто пятьдесят человек расстались с жизнью, ни до Тулы не дошли, ни обратно не вернулись.

Когда живые, мокрые и облепленные снегом и грязью, вернулись к себе, хотелось не плакать, а выть. Страх выходил медленно, тягуче, обжигающе. Руки ходили ходуном, поднося зажжённую спичку к сигарете. Курили одну за одной, но и это не помогало.

Наступило утро, но и оно не принесло облегчения, словно они, оставшиеся в живых, виноваты в этой страшной неудаче. Хотелось найти виновного, сказать, указывая пальцем:

– Он виноват.

И этим облегчить вину живых. Но показывать пальцем можно только друг на друга или на командира роты, оставшегося лежать на дороге после первого прилёта. Так что целый день прошёл с одним желанием – забыть прошедшую ночь.

Когда приняли решение об этой атаке, командир дивизии Гюнтер сказал командиру батальона, стоявшему перед ним навытяжку:

– Если мы не победим сейчас, мы не победим никогда.

Тот приложил пальцы к козырьку и вышел.

Он не питал иллюзий насчёт наступления. Но приказ отдан, а он – только исполнитель. И возражать бесполезно, поэтому собрал командиров рот и объяснил им как мог, что они должны сделать. По их посеревшим лицам понял, что восторга от приказа нет.

Они вышли, а он, оставшись один, не находил себе покоя, но сделать ничего не мог.

Ночью он доложил о произошедшем командиру дивизии, тот молча выслушал и, обхватив голову руками, долго недвижимо сидел, глядя на заваленный бумагами и картами стол, и молчал. Командир батальона постоял, ожидая реакции начальства, и, не дождавшись, повернулся и вышел.

Немцев ждали, разведчики ещё днём донесли, что в деревню строем подошли солдаты. По их прикидкам, человек триста. В немецкой обороне людей хватает, а пришли для чего-то другого.

И кроме как наступать, ничего другого быть и не могло. Так что стали готовиться. Зенитчики передвинули два орудия вперёд, поднатаскали осколочных и на всякий случай бронебойных. Могут и танки появиться. Оставив боевое охранение, людей отправили отдыхать, вдруг бой затянется, а отдохнувшему, поевшему и хорошо выспавшемуся бойцу воевать легче.

Часовые все глаза проглядели, но на немецкой стороне было тихо и сонно, словно эти триста человек пришли на передовую поспать и повеселиться. Даже когда принесли часовым поесть, они смотрели то на немецкие позиции, то в котелок, а после, не спуская глаз с той стороны, пряча самокрутки в кулак, покурили.

День прошёл на удивление тихо. И даже ближе к сумеркам, когда выспавшийся народ вылез из блиндажей покурить и до ветру, на немецкой стороне было тихо. И каждый сидевший и пускавший духовитый махорочный дым изо рта думал: «Небось ночью полезут, не просто так же они пришли».

Но по-прежнему на немецкой стороне было тихо.

Сумерки сгустились и превратились в ночь. Темно, хоть глаз коли. Часовые слух напрягли так, что снежинка упадёт, и то услышат.

Снег со стороны немцев заскрипел, все изготовились. На белом снегу серые шинели видно метров за сто, а за пятьдесят не промахнёшься. Немцы шли гуськом, утопая в снегу. Когда он чуть ли не по пояс, не разбегаешься. Пулемёт брызнул свинцом, а за ним автоматы. Сколько немцев сразу свалилось в снег, никто не считал. Остальные, зарывшись в снег, ждали. Только теперь, пока пулемёт замолчал, можно ползком выбраться из распахнутых объятий тётушки смерти.

Ползти по протоптанному следу можно только один за другим. Последний, испугавшись, что, пока он закопался в снегу, остальные уползут и он останется один, вскочил, а пулемёт словно ждал, когда он встанет. Брызнул огнём и затих, ожидая кого-нибудь, кто ещё поторопится, забыв об осторожности.

А он упал, то ли от тяжести свинцовых пуль, то ли от нестерпимой боли, пронзившей его спину. Хотел кричать и звать на помощь, но ничего, кроме хрипа и сгустков крови, не соскользнуло с его губ на пушистый снег.

Ползущие вперёд не остановились, не прислушались, продолжая ползти вперёд. Когда встали, больше походили на снеговиков, чем на бравых солдат вермахта.

Конечно, приятного мало докладывать – разведка и переполох не получились. Но на войне всякое случается. Теперь главное – добраться до шоссе, там должны быть свои. До него должно быть недалеко, метров сто, не больше.

Вдруг яркий слепящий свет прожекторов разлился по шоссе. И тут же разорвался снаряд.

Крики: «Санитар, санитар» – не оставили сомнений, что батальон попал под огонь русских пушек. Снаряды один за другим рвались на шоссе, и криков становилось всё больше.

Разведчики остановились, ожидая, что будет дальше. Выбегать к своим под шрапнель русских – всё равно что грудью пулемёт закрыть и умереть.

Огонь пушек прекратился, прожектор погас, и в наступившей тишине всё отчетливей звучали крики:

– Санитар, санитар!

Но бежать и спасать, пусть даже своих, желания не было. Можно и спасти, а можно и самому рядом костьми лечь. Так что лучше живыми вернуться в расположение. А угрызения совести рано или поздно пройдут.

Командир зенитного орудия сержант Артюков и командир другого орудия младший сержант Данилюк нервничали. Ну, как немцы подойдут незаметно и возьмут их голыми руками. И сколько ни всматривались, ничего не разглядеть. Снег на шоссе был нетронутый. Давно, ох как давно по нему никто не ходил. Только зайцы, оставляя свои следы, пересекали дорогу, убегая подальше от непривычного им военного шума и грохота.

Когда пехотинцы накрыли немецкую разведку, артиллеристы засуетились, забегали, зарядили осколочные, не понимая, вступать им в бой или пехота сама разберётся. Десять минут с перерывами тарахтел «максимушка». И вдруг всё стихло.

Но спокойней на душе у зенитчиков не стало. Снег, хмарь, и ничего значимого не видно. Куда, в кого стрелять – поди разбери. Это не светлым днём.

И вдруг прожектора осветили дорогу. Немцы, утопая по колено в снегу, серой колонной шли прямо на пушки.

Бешено закрутились маховики наводки, и, не ожидая команды, прицелившись в середину первого ряда, один за другим грохнули выстрелы. Снежная пыль на дороге взвилась вверх и осела на лежащих недвижно и ещё шевелящихся фрицев. Третий и четвёртый снаряды положили ещё немало немецкой пехоты. Шедшие сзади не стали дожидаться своей очереди, а, с разбега сталкиваясь друг с другом, падая и расползаясь, бросились врассыпную по кюветам. И никто не смотрел, куда падает – на снег или спину товарища.

Наступать, а тем более высовываться из спасительного кювета, охота пропала.

Теперь только одно спасение – отходить. И они отошли, словно растворились в снегу. Только на шоссе остались лежать серые, припорошенные снежной пылью немцы. Раненые, изнемогая от боли, из последних сил звали на помощь, в надежде, что к ним обязательно придут и помогут. Но никто не пришёл. Мороз был несильный. И раненым он ненадолго принёс облегчение, пока тётушка смерть не пришла за ними.

Прожектора погасли, и артиллеристы, успокоенные тем, что успели сделать своё ратное дело, облегчённо выдохнули и закурили. И когда махорочный дым пробрал аж до костей, стали не то что болтать, а так, перекидываться фразами, чтобы снять напряжение после боя. И громче всего прозвучала одна фраза:

– А здорово мы их.

И все закивали головами, соглашаясь с этим. Но сидеть на морозе с вспотевшими спинами не следовало. И все потянулись в прогретые блиндажи, радуясь тому, что ни у них, ни у пехоты убитых и раненых не было. Вроде и выспались днём, но напряжение в бою давало о себе знать. Только присели, только закрыли глаза – и тут же закемарили, разморённые теплом. И спали, умиротворённые тем, что фашистская атака отбита и они в этом деле немного постарались.

Это была последняя серьёзная попытка Гудериана прорваться в Тулу. И она не удалась, как и все предыдущие. Он забыл про наступление, он бы и про Тулу забыл, если б мог. Но она всю жизнь будет напоминанием того, что под этим городом надломилась его блистательная карьера. И никто не будет виноват в этом, а только он. Только он. Но он так не считал.

Так закончилась Тульская оборонительная операция. Бесславно для непобедимого Гудериана и честью для людей, оборонявших город. Он в своё оправдание напишет сотни страниц. И те, кто будет читать его книгу, поверят в его военный талант. Но он-то знал, что все его победы не более чем напыщенные слова, которых в избытке он написал в своей книге.

Вот и приблизилось Рождество, но ты, Иоахим Венцель, и рад и не рад этому. Тулу не взяли, Москву не взяли, и мало того, все сломя голову бегут обратно мимо тех деревень, которые с таким трудом и с такой кровью захватывали у русских. Теперь словно наперегонки бегут обратно. Так что ни в Москве, ни дома ты, Иоахим, не встретишь Рождество. А встретишь, если очень-очень повезёт, в какой-то русской деревне, от которой остались десяток закопчённых печей от сгоревших изб с высоко торчавшими трубами и три полуразвалившихся дома, в которых из живности только клопы и тараканы. Теперь ты понял, что такое стоять на посту ночью в мороз, превращаясь в снежного человека, не чувствуя ног, словно мороз отрезал ступни, и ты ощущаешь их так, как будто они чужие. Когда тебя меняют и ты разуваешься у печки, ощущение такое, словно в пальцы и ступни вонзили тысячи острых иголок. Нет сил терпеть, ты воешь от боли, никто не возмущается твоим крикам, все прошли через это.

Зимнюю одежду, обещанную Гудерианом, про которого ротный сказал: «Раз Гудериан сказал, значит, будет», – никто так и не получил ни на Рождество, ни на Новый год.

Иоахим, твоя шинель – это вытертая до дыр на локтях, пропитанная грязью тряпка. Половина пуговиц отсутствует. Летом бы тебе сказали: что ты ходишь как нищий, ты же солдат вермахта. Но сейчас увидеть бравого солдата – редкость, если только он не снабженец и не привёз снаряды или продукты.

Так что грязь и щетина стали нормой. Только вши вгрызаются в тебя с прежней силой. Ты пытаешься дотянуться ногтями до позвоночника, и это тебе никак не удаётся. А они, чувствуя твою беспомощность, вонзают острые жала и наслаждаются твоей густой кровью и хмелеют.

Поэтому, прислонившись к дверному косяку, ты трёшься спиной об него. Это распугивает ненасытных тварей, и ты ненадолго забываешь о них, и не ты один страдаешь. При этом все смеются друг на другом:

– Вот как нас допекли – и русские, и русские вши.

Кто-то подхватывает:

– И русская зима. Что за уродская страна здесь, всё не как у людей.

Все кивают, соглашаясь со сказанным.

Вечер наступил, быстро стемнело. Каждому хотелось увидеть хоть одну звезду на небе, всё-таки скоро Рождество, но небо затянуто белой пеленой, которая с каждым часом становилась всё серей.

Взвод садится за стол, печка еле тлеет. Дров нет, забор давно сожгли, дровяной сарай сломали и отправили вслед за забором, оставили только лавку и стол, остальное сожрала ненасытная печка. Если они застрянут ещё на неделю, то все замёрзнут. Надо бы сходить в лес за дровами, но там за каждым деревом партизаны. Они стреляют, убегают, растворяясь в лесу. И пока раненого дотащат до медсанбата, он уже не жилец, а кусок обмороженного мяса. На морозе умирают быстро: только что хлопал ресницами и шевелил губами, пытаясь что-то сказать, и вдруг перестаёт дышать.

Как замечательно было летом, пока наступали, а потом наступила осень, и пришла зима. И теперь на собственной шкуре ты, Иоахим, испытал прелести русской зимы, а ещё ротный сказал:

– Обморожение не является основанием для отправки в госпиталь.

И ты устремляешь глаза в небо и шепчешь:

– Господи, за что мне всё это?

Но Господь безмолвствует, и ты повторяешь свои слова опять и опять. И все, как и ты, каждый за себя, просят Господа, а он глух к их страданиям. А может, он глух к их молитвам и к ним?

Но Рождество должно быть. Долго спорили: идти, не идти? До рези в глазах Иоахим в бинокль всматривался в стоявший стеной лес. Идея его, и людей вести ему. И, наперевес с карабинами, готовые каждое мгновение вступить в бой, пошли в лес за ёлкой. Идти страшно и тебе, Иоахим, и всем с тобой. Вдруг там партизаны, и они только и ждут таких растяп и самоубийц и уже приготовили горячую встречу с Богом. И пока один рубил ёлку штык-ножом, остальные, встав на колено, целились в запорошенные снегом деревья. Но всё обошлось, вернулись. Ёлку поставили на край стола, привалив к стене. Запах от неё веселит и напоминает о предстоящем Рождестве.

Ротный, узнав о путешествии в лес, приходит и с порога матерится, брызгая слюной. Все, опустив головы, молчат, словно согласны с ним; накричавшись, он уходит. Едва дверь захлопывается за ним, Вилли машет ему вслед ладонью и показывает язык, все в знак одобрения кивают головами.

Нужны свечи. На полке в углу, где стояли иконы русских, нашли два церковных огарка. Это порадовало всех. Есть ёлка и свечи, значит, у них будет настоящее Рождество. Иоахим радуется вместе со всеми, а потом с его уст слетает:

– Только бы русские не устроили нам фейерверк.

Все отмахиваются от его слов, словно боятся, что это может произойти на самом деле.

Иоахим долго молчит, словно собираясь с мыслями, а потом говорит:

– Если русские выбьют нас из деревни, мы сдохнем от мороза в чистом поле, и никто о нас не вспомнит.

От этих слов всем становится не по себе. Взгляд на продолжавшую источать смолистый запах ёлку успокаивает.

В Берлине вспомнили, что скоро праздник. Взвод получил рождественскую посылку. Бутылку красного французского вина, высохшую до состояния полена копчёную колбасу и крошки в пачке вместо имбирного печенья. Запах имбиря щекочет нос. Стоит закрыть глаза, и можно представить, как дома готовятся к Рождеству. Но видение длится недолго.

Гюнтер, попавший в наш взвод совсем недавно, – от его взвода остался он один, остальные ранены или убиты, – рассказывая о своём взводе, сказал с сожалением:

– Убитых больше, чем раненых.

Эта статистика не обрадовала никого.

Сейчас он, глядя на бутылку вина, возмущается:

– Лучше б они прислали нам тёплые перчатки, чем всякую дрянь. У меня от мороза пальцы опухли и не гнутся.

И он показывает свою перчатку, в которой дырок больше, чем в дуршлаге.

Никто не поддакивает ему. Завтра Рождество, и бутылка вина на столе под ёлкой приятней, чем перчатки. Хотя и они бы не помешали.

Прошёл слух, что Гудериана снимают. Сначала все отмахнулись, считая, что это болтовня, на которую не стоит обращать внимания. Но слухи ползли и ширились. Иоахим не выдержал и спросил ротного напрямую:

– Это правда, что Гудериана снимают?

Ротный поскрёб ногтями щетинистую щёку, посмотрел себе под ноги и сказал:

– Приказа пока не было.

Иоахим понимает, что не получил ответа на свой вопрос, и ему в общем-то всё равно, снимут Гудериана или оставят. Ему от этого ни тепло ни холодно. Он давно понял, что не от Гудериана зависит, получит он зимнюю одежду и тёплые перчатки или нет, а от кого-то ещё, кто сидит неведомо где и решает, будет у армии на востоке тёплая одежда, или они ещё месяц-другой могут подождать. А там и зима кончится.

И пока составы с зимней одеждой надолго застряли в Варшаве, на самый верх доложено, что они из Германии отправлены на восточный фронт. Бумага с докладом легла на стол фюреру. Он, прочитав её, был уверен, что солдаты вермахта одеты по-зимнему.

Но раз скоро Рождество, то на восток в первую очередь едут копчёные колбасы, вино и прочее, прочее – всё то, что необходимо, чтобы отпраздновать Рождество, как дома, и без чего невозможно обойтись даже здесь, в России. А тёплую одежду они получат после, может, к Новому году, а может, к весне, если получат.

Но скоро выглядывает солнце, и Иоахиму кажется, что это хороший знак в канун Рождества. И все радуются солнцу. Оно вселяет неясные надежды, но предрождественская суета напоминает о себе.

Вопрос, чем накрыть замызганный стол, остаётся без ответа. Штык-ножом ты, Иоахим, скоблишь его до серой белизны и никому не даёшь подходить к нему. Бутылка стоит под ёлкой, кружки столпились вокруг неё и ждут своего часа.

Но распорядок никто не отменял. Кому-то не повезёт, будет встречать Рождество в карауле. И ему, мёрзнувшему снаружи, может, первому удастся увидеть Рождественскую звезду. Но чистое звёздное небо в России значит усиление мороза. Так что к концу смены это уже не человек, а замороженное трясущееся существо.

Иоахиму и повезло, и не повезло. Четыре часа на морозе до двенадцати – и звёзды успеет увидеть, и за столом посидеть.

Сапоги – не зимняя обувь. Иоахим уже насмотрелся у других на обмороженные, чёрные, как головешки, пальцы ног.

Нашли выход: нагрели два кирпича и бросили на снег. Первые полчаса, пока они ещё не остыли, на них можно стоять. Но кирпичи остывают быстро, и ступни каменеют, пальцы ног перестаёшь чувствовать. Можно сколь угодно прыгать, ноги это не спасает. Хлопки ладонями по бокам не прибавляют тепла. Надо терпеть. И ты терпишь, Иоахим, ругая Россию, мороз и русских.

Время проходит, караульных меняют, и ты, Иоахим, возвращаешься в избу как на ходулях. Нет сил расстегнуть шинель и снять сапоги. Тебе помогают, как вновь прибывшему гостю, отряхивают иней с ресниц, стаскивают шинель, стягивают сапоги. Хорошо, что голенища не примёрзли к ногам. Садишься за стол. Ступни оттаивают, и невыносимая боль пронзает их. Ты воешь…

Холодное вино не радует. Свечи почти догорели, и фитили горят и плавают в лужицах воска. Распаренная колбаса с кусочком хлеба напоминает о празднике. Может, на следующий год повезёт, и он будет встречать Рождество дома. Он хочет в это верить. И всем тоже хочется в это верить.

Поднимают кружки, чокаются, делают по глотку и в один голос орут:

– С Рождеством!

Иоахим встаёт, говорит с каким-то воодушевлением:

– За то, чтобы в следующем году война закончилась.

Гюнтер подхватывает:

– Нашей победой.

И все, соглашаясь с ним, кивают головами и пьют по глотку, а потом начинают петь:

Наконец хоть капелька радости поселяется в их сердцах. Словно по команде все закуривают и выпускают дым вверх. Огонь в печи весело потрескивает, и кажется, за окнами нет войны. И тишина, от которой все отвыкли, кажется невероятной. Но это, как ни странно, так.

Все связывают это с наступившим Рождеством и тем, что Господь помнит о них. Фитили свечей погасли, утонув в расплавленном воске, только огонь русской печи тускло освещает стол. Крошки имбирного печенья засыпаются в рот и заливаются тем, что армейские снабженцы называют кофе.

Если пересказать дома, как они праздновали Рождество в России, то уж точно кто-нибудь, выпятив губы, не удержится от возгласа:

– Как же убого!

Но сейчас у них есть свой маленький праздник, и они радуются. Иоахим, оглядев радостные лица, думает: «Как же мало на войне надо для счастья».

Долго сидеть не хочется, согрелся и почувствовал усталость, хотелось нестерпимо спать. Но распахивается дверь, народ из соседнего взвода вламывается и хором орёт:

– С Рождеством!

А потом, взглянув на ёлочку, просят:

– Дайте нам хоть веточку.

Видно, у них было что-то и покрепче, а не только бутылка вина. Гюнтер возмущён: они ходили за ёлочкой, они рисковали жизнью. Иоахим в светлый праздник не хочет ругани, хочется тишины и покоя. Удерживая возмущённого Гюнтера за плечо, отламывает нижнюю веточку, отдаёт им и говорит как можно спокойнее:

– И вас с Рождеством.

Они уходят не попрощавшись.

Теперь самое время подумать о сне, пока вши не взялись за свою чёрную ежедневную работу. Набросав шинели на пол, ложатся и долго не могут заснуть. Мысли о доме одолевают. Кто-то вслух шутит:

– Смотрите за своими вшами, чтоб они не убежали к новому хозяину.

Всех это веселит. И никто не думает о том, что праздник прошёл и завтра начнутся будни.

Гюнтер, поджав ноги, ложится на стол. Ему теплее всех, но утром он кричит так, что все вскакивают, думая, что русские наступают. Он сидит, свесив ноги, и, хлопая по столу, горланит:

– Мало того что вши меня обгрызли до костей, теперь и клопы соревнуются с ними.

Показывает ладонь с раздавленными и прилипшими к ней клопами. Все смеются над ним. Спал бы вместе со всеми, на полу прохладней, и вши не так донимают, а клопы не любят сюда спускаться.

С улицы грохочет, все хватают шинели и, торопливо на ходу одеваясь, выскакивают на улицу. Взводный стоит посреди улицы и кричит:

– Все в окопы.

Он ещё хочет что-то крикнуть, но осколок, вонзившись в его спину, толкает вперёд. Он падает лицом в снег и хрипит. Даже если рядом будет тысяча врачей, ему уже никто не поможет. Когда подползли, перевернули на спину и отряхнули лицо от снега, губы его были покрыты кровью, смешанной со снегом, а глаза уже остекленели. Мороз делает своё дело. Гюнтер грязными пальцами закрывает их.

Впопыхах забыли пулемёт в избе. Если на ночь оставить его на улице, утром не удастся привести его в чувство. Гюнтер подскакивает и мчится обратно, заскакивает в избу, выскакивает обратно, падает на снег и ползёт. Подползает, сваливается в окоп, ставит пулемёт на сошки, дёргает затвор и стреляет. Русских нет. Просто надо, чтобы пулемёт от выстрелов согрелся и не замолчал, когда это потребуется.

Снаряд русских свистит, все вжимаются в землю. Снег, земля – всё вперемешку – взлетают вверх. Снежная пыль медленно оседает. Все в недоумении, где же русские, почему не наступают. Зря снаряды они тратить не будут. Все ждут. Их всё нет и нет.

Прибегает посыльный от ротного, падает на край окопа и кричит, как будто все глухие:

– Отступаем, нас обошли!

Повторять не надо. Страх попасть в окружение сносит всем головы. Бежать, бежать, пока русские не закрыли дорогу. Подгонять никого не надо. Гюнтер, тяжело дыша, с красным лицом, с пулемётом на плече, отстаёт. Иоахим останавливается, забирает пулемёт и, утопая по колено в снегу, старается идти быстрее следом за задыхающимся Гюнтером.

Впереди – утонувшая в снегу деревня. Печки сгоревших домов торчат, как могильные памятники. На улице уже не рота, а кучка людей, очумевших от страха.

Иоахим, шатаясь из стороны в сторону, подходит, бросает пулемёт на снег и, отдышавшись, закуривает. Ему жарко, плечо ноет: пулемёт – не самая лёгкая вещь.

Ротный суетится, ходит туда-сюда, ищет глазами взводного. Иоахим, поднимая негнущуюся руку к козырьку, докладывает:

– Погиб. Осколок в спину. Насмерть.

Ротный, словно лишившись точки опоры, грязными пальцами скребёт щетинистый подбородок и, ничего не ответив, отходит. Никто не знает, что делать, ни он, ни другие. Все стоят и ждут. А посыльного из батальона всё нет и нет.

Иоахим чувствует, что вспотевшая спина, как будто покрывается коркой льда и начинает мёрзнуть. Гюнтер хлопает его по спине, но это мало помогает. Остаётся только покрыться льдом и умереть, укрыться негде. И они с Гюнтером прячутся от пронзающего ледяного ветра за русской закопчённой пожаром печью.

Он вдруг ни с того ни с сего начинает читать вслух детский стишок:

Прижимаясь спиной друг к другу, замираем, так чуть-чуть теплее. Иоахим с грустью вспоминает слова ротного про тёплую одежду: «Раз Гудериан обещал, значит, будет».

Иоахим недобрыми словами про себя поминает и ротного, и Гудериана.

Наконец прибегает посыльный от командира батальона, обнадёживающе говорит:

– Там, – указывает назад, – линия обороны, и покормят всех.

Последние слова радуют. Но до этого «там» надо добраться по колено в снегу. Иногда кто-то падает и долго лежит. Его поднимают, трут снегом лицо, пока он не приходит в себя, очумело смотрит по сторонам, пытаясь понять, как он здесь оказался. Его подталкивают в спину, и он, раскачиваясь из стороны в сторону, идёт вместе со всеми.

Только к вечеру добираются до своих. Две столовые ложки каши, кусочек хлеба и желудёвый кофе – лучше, чем ничего. После целого дня с пустым желудком это радует.

В блиндаже ни повернуться, но все понимают, что построить в такую стужу другой нет сил. Поэтому никто не возмущается. Чугунная буржуйка краснеет и гудит, как труба горниста. Но лучше подохнуть от жары, чем умереть от холода.

Даже вечно всем недовольный Гюнтер молчит. Согревшись, все начинают чесаться. Вши, ощутив тепло, принялись за прерванную холодами работу. Иоахим не выдерживает, снимает френч и прижимает к раскалённому боку печки. В спёртом воздухе повисает запах палёной шерсти. Быстро надевает, вшам горячая ткань не нравится, и они затихают.

Все следуют его примеру. Счастливчики радуются, другие ждут своей очереди. Когда все прошли эту процедуру и испытали минутное блаженство, вши, очнувшись от жара печки, оживают, и борьба с ними начинается вновь.

Всех волнует только одна мысль: «Сколько ещё будем отступать, и когда это кончится? Скоро Новый год. Неужели и он не принесёт радости?!»

Всех страшит только одно. Если русские выбьют с этих позиций, то выжить зимой в чистом поле, в снегу никому не удастся. Будут лежать на снегу погибшие от мороза бравые солдаты вермахта.

Гюнтер протягивает Иоахиму сложенный вдвое листок и доверительно шепчет:

– Если меня убьют, вот адрес моей матери, напиши ей. Жене не пиши. Ей, сволочи, нужны только деньги, вещи, деньги. Дрянь. Чтоб она сдохла.

Иоахиму хочется ободрить Гюнтера, хотя на душе у него не лучше, и он напыщенно говорит:

– Мы солдаты и должны биться до последнего!

Гюнтер глядит на него с ухмылкой и язвит:

– Ты хочешь быть последним?

Разговор не клеится, тем более что Гюнтер, опершись подбородком о грудь, задремал. Керосиновая лампа под потолком горит тускло. Закоптившееся стекло плохо пропускает свет. Но всем всё равно. Все спят или дремлют. Каждые четыре часа скрипит дверь, приходят с караула. От них пахнет морозной свежестью. Так пахнет свежая новогодняя ёлка, внесённая домой. Но их прыганье возле раскалённой печки с одним желанием – быстрее согреться – будоражит всех. Проходит время, они согреваются, успокаиваются и спят наравне со всеми.

В блиндаже мир и покой, и только чей-то крик во сне нарушает умиротворение. А потом кто-то бормочет:

– Огонь, огонь…

Никто его не слышит, все спят, вздрагивая во сне, вновь и вновь переживая страх от близко разорвавшегося снаряда или просвистевшей рядом с лицом пулей. Во сне опять и опять это повторяется и не кончится никогда, пока они живы.

Рождество не принесло радости, а только огорчения. Скоро Новый год, и что дальше? И чем больше Иоахим задумывается над этим, тем горестнее становятся его мысли.

И чем дальше уходил Гудериан от Тулы, пробиваясь на Серпухов к мостам через Оку, тем тревожней становилось у него на душе. Силы таяли. Уже все, абсолютно все командиры дивизий, словно сговорившись, твердили в один голос:

– Надо остановить наступление.

Но нет, он требовал, он уговаривал, он приказывал: «Вперёд!» – интуитивно понимая, что если армия остановится, то она пропадёт. И ещё он понимал, что каждый его шаг к Москве делал его войска слабее. И настанет тот день, когда никто не сможет сдвинуться с места. Никто. И это будет крах.

И северный фланг застопорился под Москвой, это порадовало, а ему до русской столицы ещё шагать и шагать. Но и остановиться он не мог. Остановиться – это значит признать свою неспособность управлять армией, всё равно что перечеркнуть все свои прошлые заслуги, о которых мгновенно забудут, стоит ему только оступиться.

Но весь ноябрь его солдаты наступали, взяли Венёв и двинулись на Елец и взяли его. Но это было последнее, на что был способен вермахт. На этом силы армии Гудериана иссякли, и она по инерции ещё двигалась вперёд, но скоро не могла ступить и шага. И призрачность наступления быстро рассеялась.

Армия сначала замерла, качнулась, зашаталась и стала сжиматься, как проколотый пузырь. Сначала отходили и отступали, а потом бежали, бежали. Отступление в России зимой – это неминуемая смерть. Наполеон это испытал на собственной шкуре, теперь очередь вермахта и Гудериана.

Он наконец-то понял, что это всё, что он может сделать. Всё. И наступление на Москву, и его мечты о лаврах героя рухнули в тартарары. Ещё месяц назад он ходил гоголем и улыбался. А сейчас хотелось плакать, но он не плакал, а спрашивал себя:

– Почему, почему так произошло?

Спрашивал и не находил ответа. Но если он не виноват в провале наступления, то кто? Это снабженцы, которые всегда не вовремя доставляли снаряды и топливо. Это русские дороги, не приспособленные для наступления. Это мерзкая дождливая погода. Это зима.

И ещё он в сердцах материл командующего группой «Центр», который не дал ему тех дивизий, что он просил. Ах, если бы дал, то всё пошло бы по-другому. И про себя думал, что это он виноват в его бедах.

Скоро в Берлине на самом верху сначала будут шептаться, а потом говорить вслух:

– Что же это генерал «Вперёд» отступает?!

От таких мыслей тоска давила и не давала покоя ни на минуту. Прав, тысячу раз прав был начальник его штаба, надо было остановиться, закрепиться и ждать весны, собираясь с силами. Но кто его услышал? Летняя эйфория от лёгких побед затмила всем разум. И вот итог. Зима – отступление. Даже не отступление, а бегство. Когда кругом только и слышно:

– Каждый сам за себя.

Тула, Тула, ты стала первым провалом, первой трещиной в его блистательной карьере. И вот результат – его снимают, лавры победителя Советов, разбившись о русскую оборону, своими осколками больно ранят его кровоточащее сердце.

Все прошлые заслуги забыты, все победы перечёркнуты. Теперь каждый в Берлине будет тыкать пальцем в его спину и говорить:

– А, это тот Гудериан, которого разбили под Тулой.

Это не город – это его проклятие. Рождество он уже точно не будет праздновать в Москве.

Летом ему казалось, всё идёт по разработанному плану «Барбаросса», но так казалось в Берлине, в Лондоне, так казалось в Вашингтоне. Но на восточном фронте немецкие офицеры и солдаты были другого мнения, это те, кто сражался на передовой. И те из них, кому повезло и кто остался жив, будут с ужасом до самой смерти вспоминать 41-й год, самый страшный год их жизни.

И немецким генералам казалось, что всё идёт по плану, но под Тулой план рухнул, верней, он рухнул 22 июня, и только в декабре всем стало ясно, что Россия не просто выстояла, а гонит вермахт вспять. Непобедимая армия не отступает, а бежит сломя голову.

И приказ Гитлера сохранять тяжёлое вооружение не удавалось выполнять, да и никто особенно не старался. Самим бы спастись. Чёрт с ними, с пушками, с танками, со снарядами; не то страшно, что люди таяли, как снег, а то, что вместе с ними таяла вера в победу. И теперь уже никто и никогда не вернёт им, замерзающим в снегах России, эту веру.

А сомневающийся солдат уже не солдат, а человек с винтовкой. Он не бросится вперёд в атаку, а прижмётся к земле и будет повторять среди непрекращающихся взрывов:

– Господи, спаси и сохрани.

Кого-то Бог услышит, а кого-то нет. И будет он лежать посреди России, истекающий кровью, безызвестный, брошенный убегающими камрадами и непонятно почему оказавшийся в этой земле, на которую он зачем-то пришёл в надежде, что война быстро закончится, и он живым героем поедет в родной фатерлянд. Но не случилось. Его рука со слегка согнутыми, как просящими подаяние, пальцами торчит из сугроба у дороги, будто взывает: «Помогите, камрады».

Но убегающим по дороге камрадам не до него, они отворачиваются, проходя мимо, и крестясь, и взирая на небо, просят за себя, только за себя:

– Спаси и сохрани.

Они живы пока, живы, и им дело только до себя. До себя.

Следующий снегопад скроет руку, и никто и никогда не скажет, что здесь лежит забытый и брошенный всеми солдат великой армии.

Весной, когда снег сойдёт, колхозницы оттащат от дороги его и таких же, как он, и свалят в яму, как сваливают зачумлённый падший скот, и присыплют землёй. Потом на этом месте вырастет трава. И никто никогда не вспомнит ни о нём, ни о погибших вместе с ним камрадах, словно они и не рождались на этот свет.

Гудериан страдал не только оттого, что его снимают с командования армией, а ещё оттого, что второго шанса показать себя ему никто не даст. Хорошо, если оставят где-нибудь при штабе бумажки перекладывать, а могут отправить и цветочки перед домом поливать.

Приказ по армии, теперь для него бывшей, гласил:

Он обманул своих солдат, он не привёл их к победе. Более того, он не настоял на присылке тёплых вещей. И потом, далеко потом, когда, придумывая оправдание своего провала, он будет сваливать на мороз, а солдаты, замерзая в тонких шинелях, так и не получат зимней одежды, не он виноват в этом, а кто-то ещё. Виноват мороз, неизвестно откуда взявшийся в России.

Когда он после отставки на перекладных возвращался в Берлин, то понял, что отношение к командующему армией одно, а к отставнику совсем-совсем другое. И ходить по земле гораздо тяжелей, чем витать в облаках.

Походную, затасканную, широкую, подбитую ватином шинель, в которой зимой тепло в любой мороз, – в ней он красовался перед солдатами, чтобы они видели, что он одет так же, как они и мёрзнет, как они, – вёз с собой. Только совесть не смогла уместиться в его багаже. Но, наверное, и без неё ему было ни тепло ни холодно.

И там, в Берлине, хотел доказать самому верхнему, что не он виноват в отступлении, а только обстоятельства. Ходил, требовал расследования своих действий, хотя понимал, что требовать от людей, презиравших его, как выскочку, бессмысленно и оттого бесполезно. Успокоился и стал ждать решения своего вопроса.

Самой большой его победой будет написанная им книга, где что ни слово, то дифирамбы себе и своей гениальности как командующего армией, которая лопнула, как мыльный пузырь, ударившись, как об острый камень, о город Тулу. И тульские мальчишки, изображая перед прохожими побитого Гудериана и его вояк, и сами смеялись, и веселили всех. После этих тяжёлых дней туляки воодушевились. Теперь были уверены, что Гудериан не вошёл и уже не войдёт в стоявшую насмерть Тулу. И тульские рубежи оказались непреодолимы для прославлявшего свою дутую гениальность Гудериана.

Река, разбухшая от тысячи ручейков, несёт на своей спине зелёные надувнушки, то собирая их в кучу, то рассыпая по всей своей длине. Солнце блестит на воде чешуйками. И шумят по берегам вековые дубы и корабельные сосны. Всё в ожидании… Вот-вот вырвется на простор зелень. А птицы уже поют свои весенние песни. Поворот, ещё поворот, и крутые глинистые обрывы плавно перетекают в белоснежные пляжи. Идиллия завораживает.

И вдруг на высоком берегу замечаешь крест. Тёмный, он не сразу бросается в глаза, словно странное дерево, выросшее над рекой. Взмах весла – и мы уже под крестом.

Дожди и снега за годы оставили на нём свой след. За ним – продолговатая могила. Непривычно длинная, словно похоронен здесь очень большой человек. Но стреляные гильзы, прогнившие каски, хвостовик мины говорят о другом. Нет, это не могила великана. Здесь захоронены солдаты 258-й дивизии. Почти двести шестьдесят человек. Две полноценные роты. Без имён, без фамилий. Сколько слёз было пролито матерями над серыми бумажками, где фиолетовыми чернилами уставшим почерком написано:

Я вспомнил свою бабушку. Всякий раз, когда её рука касалась казённой четвертушки листка, она плакала. Тихо, беззвучно. Слеза за слезой катилась по её щекам. Накричалась, нарыдалась тогда, в 42-м, когда получила. Где-то лежит её сын – мой дядька. Такой же безымянный. Но нет, есть у него фамилия, есть имя, потому что, пока мы помним, не пропадёт душа человеческая в безвестности, не потеряется среди других. Нет безымянных, потому что есть память. Бабушкина, моя, моего сына.

Молодые ребята из поискового отряда «Искатель» встретили нас. Это они давным-давно поставили крест, это они много лет собирали останки бойцов из заваленных траншей под этот крест. Честь им и хвала.

Честь и хвала всем поисковым отрядам.

Собственно, собрались мы здесь, чтобы поправить крест. Так собираются родственники на кладбище, чтобы помянуть. Мы красили крест, словно отдавали свой долг этим людям.

Здесь в одной могиле под православным крестом лежат люди разных вер. И ничто и никто не может их разделить. Война не делает выбора между мусульманами и православными.

И пока мы крепили уголки, пока ставили крест на место и бетонировали, нашли останки ещё одного бойца. Словно заблудившийся человек вернулся к своим. Они знали друг друга не так хорошо, если б жили бок о бок много лет, но достаточно долго.

Прощальный салют, и ещё один человек обрёл покой над небольшой речушкой со странным названием Рессета.

А чуть подальше, за деревьями, – оплывшие траншеи. Траншеи немецкие. Вот тогда и полегли эти ребята, выбивая немцев с их позиций. Это только маленький эпизод огромной Курской битвы, не отражённый ни в сводках, ни в донесениях. Просто отбили у врага часть родной земли. Позднее войсками Западного и Брянского фронтов будут освобождены Ульяново, Жиздра, Болхов. 5 августа 1943 года полностью очищен от оккупантов Орёл.

Двести шестьдесят жизней. А может, и больше. Поисковики продолжают свою работу. Война закончится, когда будет похоронен последний солдат. Может, это когда-нибудь случится. И все обретут заслуженный покой.

Я шёл, смотрел на деревья и вдруг осознал, что лес моложе войны, что все деревья кругом выросли после. А тогда они гибли, вывернутые с корнем, припадая к земле, из которой поднялись вверх…

Но нам надо помнить. Постарался поисковый отряд «Искатель», и крест продолжает стоять. Он должен стоять. Не хватает небольшой таблички. Здесь лежат бойцы 258-й дивизии, погибшие в наступательной операции Курской битвы.

На реке бывает много народу, пусть видят и помнят, видят и помнят. И низкий поклон всем поисковым отрядам за их тяжёлый труд. Их труды заслуживают большего, они заслуживают памятника.

И этот крест совсем недалеко от того места, где был смертельно ранен майор Кравченко. И он, упокоенный на Донском кладбище Москвы, и они, лежащие на высоком берегу речки Рессеты, связаны не только местом гибели – честь им и хвала, – а большим, страшным событием, именуемым словом «война».

И если мы, живущие, забудем, кто отстоял Родину, кто тогда мы?! Если потеряем историческую память, что с нами будет?!

Маленький окоп, отрытый рядом с домом, куда прятались во время бомбёжки.

Стрелковая ячейка для стрельбы стоя отрывается для бойца среднего роста на общую высоту прикладки и закрытия около 140 см. Для этого ячейка должна быть отрыта на глубину 110 см (немного более чем длина двух малых лопат) при бруствере высотой 30 см. Бруствер в такой ячейке насыпается круговой. Ширина ячейки поверху делается около 100 см, а по дну не менее 50 см, чтобы бойцу удобно было стоять и в случае необходимости присесть в ней.

Капониры – окопы для орудий.

Перископ для наблюдения из танка.

Вид буссоли, применяемой в артиллерии для определения магнитных азимутов и дирекционных углов, ориентирования орудий и приборов в заданном направлении, измерения расстояния, засечки целей, а также для наблюдения и разведки.

Станковый пулемёт «максим».

Перевод Л. Гинзбурга.

Перевод Л. Гинзбурга.