«Белофиннами» вторженцев я назвал вовсе не из любви к идеологическим штампам прошлых лет, а потому что так они себя именовали сами, в отличие от их оппонентов – финнов «красных». Однако для того чтобы понять суть событий, немного погрузимся в историю. Итак…

Финляндия, бывшая шведская провинция, с 1809 года, как известно, более века входила в состав Российской империи в качестве личной унии русского монарха с широчайшими правами автономии. (Свои законы, парламент, избирательная система, валюта, армия, полиция, судебное производство, таможня, почта, система образования и др. Общими были разве что вопросы внешней политики и обороны да обеспечение лояльности царю, являвшегося «по совместительству» и великим князем Финляндским.) По сути, это было фактически независимое государство, для пересечения границ которого при следовании из центральных губерний империи был необходим транзитный документ, именуемый сейчас «загранпаспортом».

После Февральской революции 1917 года, в результате которой император и самодержец Всероссийский (и в т. ч. великий князь Финляндский) был свергнут, а особенно после официального объявления в сентябре Временным правительством России республикой, финны призадумались над своей будущей государственностью. (До этого момента речь шла разве что о еще более широкой автономии). Финская элита республиканскую форму правления не хотела, и поэтому, в соответствии с вынутым из-под сукна шведским средневековым законом (напомним, Великое княжество Финляндское пользовалось шведским правом), в условиях отсутствии короля и его наследника, для чрезвычайного управления страной образовали регентский совет. После небольших дебатов было решено сохранить монархию, для чего призвать в финские короли кого-нибудь из германских принцев, а от России отделиться.

Что и было сделано вскоре после Октябрьского переворота в Петрограде и прихода к власти большевиков. 4 декабря 1917 года сенат Финляндии официально объявил о независимости, которую через два дня одобрил финляндский парламент-эдускунта, а 18 (31) декабря признала и бывшая метрополия – постановлением Совета народных комиссаров РСФСР.

Таким образом, его первый председатель В. И. Ульянов-Ленин сдержал слово, данное финским социал-демократам еще на конференции 1905 года в Таммерфорсе (ныне г. Тампере) – даровать соседям независимость в случае своего прихода к власти. Ильич при этом вовсе не был недоумком, раздающим направо и налево имперские земли, как рисуют его критики – державники-монархисты или либералы-демократы. Просто в рамках глобалистского проекта мировой закулисы (в его коммунистическом варианте) «пролетарский вождь» был уверен, что через пару-тройку лет пожар революции перекинется из России вовне и жарко запылает во всех «нужных» странах. Стало быть, и границы между ними исчезнут за ненадобностью. Как там у «знамени» большевистской поэзии Маяковского, помните? «…в мире без Россий, без Латвий, жить единым человечьим общежитьем…»

Но, разумеется, не все народы были согласны с подобной постановкой вопроса и перспективой. В частности, финны (или уж, во всяком случае, их большинство), получившие шанс построить полноценное национальное государство, жить в одной общаге с «голодранцами всего света» не возжелали. Сформированные финляндским сенатом подразделения Гражданской стражи – Суоелускунты (более известной у нас под переводом – «Охранный корпус» и под своей шведскоязычной аббревиатурой – Шюцкор) разоружили дислоцированные в Финляндии (на базах, в гарнизонах и вдоль границы со Швецией) части бывшей Русской императорской армии (их ввели на территорию Великого княжества после начала Первой мировой войны для обороны от возможного вторжения немцев) как «революционно распропагандированные» и «потенциально враждебные». Началась незамедлительная отправка русских солдат в метрополию. Отметим, что к марту 1918-го их на территории бывшего вассала практически не останется.

Однако и в самой Суоми нашлись сторонники красной идеи, которые для ее отстаивания стали создавать свои вооруженные отряды – Пунакаарти (Красную гвардию). Еще во второй половине января 1918-го начались столкновения красногвардейцев с шюцкоровцами, очень быстро переросшие в полномасштабную войну. Ее в финской историографии называют «Освободительной войной», «Классовой войной», «Красным мятежом» или «Восстанием», у нас же чаще – «Гражданской войной в Финляндии», отделяя ее от общей Гражданской войны в масштабах остальных частей бывшей империи.

Как бы там ни спорили о названии, война это была самая что ни на есть настоящая. Причем, несмотря на свою относительную скоротечность (три с половиной месяца), очень жестокая и кровавая, полная почти средневековых зверств, всяческих злодейств и расправ с невинными жертвами с обеих сторон. В ее результате белые финны (еще раз подчеркнем: так они стали сами называть себя по аналогии с русской Белой гвардией) с помощью войск кайзеровской Германии и прошедших там обучение финских егерей взяли верх над финнами красными.

К слову, однозначно утверждать, что в Финляндии все аристократы и богачи поголовно были за белых, а все простолюдины и бедняки – за красных, по меньшей мере, некорректно. Линия противостояния, как это водится во время смут, прошла, что называется, по живому – по семьям, по друзьям, по знакомым, по соседям. Причем, пожалуй, даже покруче, чем в России. Как некогда было предсказано провидцами, «и восстал брат на брата, и сын на отца»…

Впрочем, и о ярко выраженном «красном» характере финляндской революции говорить не стоит. Финские революционеры, скорее, были «розовыми». В отличие от России, где большевики с меньшевиками давно «размежевались», создав самостоятельные политические организации, власть в Южной Финляндии захватила единая Социал-демократическая партия. В ночь на 14 января (28.01) 1918 года в Гельсингфорсе произошел государственный переворот – финские красногвардейцы свергли буржуазное правительство Пера Свинхувуда. Были разогнаны правые сенат и эдускунта (парламент), вместо которых на следующий день учредили т. н. Верховный Совет рабочих и организовали новое правительство – Совет народных уполномоченных, в который вошли видные деятели СДПФ Юрьё Сирола, Отто Куусинен, Адольф Тайми и др.

Однако «твердые ленинцы» в СДПФ никогда не имели абсолютного большинства, поэтому сформированное социал-демократами и профсоюзами правительство действовало весьма умеренно. Финские эсдеки не ввели, как в России, диктатуру пролетариата, не стали проводить сколь-нибудь значительных национализаций и экспроприаций, не организовывали массовых репрессий против имущих классов, а главное, никоим образом не помышляли отказываться от независимости страны во имя торжества коммунистических идеалов. Справедливости ради отметим, что весьма многие партийцы, в т. ч. и известные, красную революцию не поддержали и бежали на север страны, где концентрировались силы белых.

Совет народных комиссаров в Петрограде (до принятия первой советской конституции 19.07.1918 единого названия нового российского государства не было) на первых порах достаточно сдержанно отнесся к руководству провозглашенной т. н. «Финляндской Социалистической Рабочей Республики», не без оснований считая большинство лидеров красных финнов достаточно далекими от истинного большевизма. В условиях становления советской власти в стране, послереволюционной неразберихи в регионах, а также фактически продолжавшейся войны с немцами, австро-венграми и турками, Совнарком явно не желал осложнить себе жизнь ради столь сомнительных союзников.

Было официально заявлено, что Россия, де, «будет соблюдать нейтралитет и не вмешиваться во внутренние распри в Финляндии». И первое время в Петрограде предпочитали как бы не замечать произошедший в Гельсингфорсе красный переворот. Даже постоянные нападения белофинских отрядов на готовящиеся к выводу из Суоми российские гарнизоны (напомним, по договоренностям, они должны были покинуть бывшее Великое княжество не позднее марта 1918 года) и набеги на территорию Северной Карелии практически не встретили реального отпора.

По мере развития внутрифинляндского конфликта большевистская Россия красную сторону все же поддержала, но, выразимся так, не в полной мере. Да, Советы поставляли красным финнам оружие, боеприпасы, продовольствие, деньги, в отрядах финских красногвардейцев сражались, по разным оценкам, от 4 до 12 тысяч русских добровольцев. Но до прямой отправки регулярных войск, в отличие от немцев, которые высадились сначала на Аландах, а затем и на южном побережье Суоми, дело не дошло. Ссориться же с немцами после заключения в марте 1918 года Брест-Литовского сепаратного мирного договора между большевистской Россией и кайзеровской Германией большевики и вовсе не захотели. Фактически красных финнов бросили на произвол судьбы, поскольку Финляндия, наряду с многими другими бывшими окраинами развалившейся Российской империи, согласно Брестскому миру, вошла в сферу влияния Берлина…

Соответственно, начиная с 3 апреля в тылу «ФСРР» начали высаживаться первые подразделения 15-тысячной германской экспедиционной дивизии фон дер Гольца. Любопытно, что русские моряки, а Гельсингфорс, как известно, был главной базой Балтийского флота, строго соблюдали нейтралитет и не вмешивались в резню, которую устроили в финской столице красногвардейцам немцы и белофинны. За исключением короткого периода т. н. «русификации» начала XX века финнов в Русскую императорскую армию не призывали, поэтому в массе своей специальной военной подготовки они не имели, а посему противостоять великолепно обученным регулярным германским частям финская Красная гвардия, разумеется, не могла. 29 апреля 1918 года последний оплот красных финнов – Выборг (именно туда, поближе к российской границе, бежало их руководство) был взят белофиннами (напомним, целый корпус их егерей обучался военному делу в Германии) при действенной поддержке немцев.

После взятия города белофинны устроили там настоящий террор, причем не только по классовому признаку, но и по национальному. Фактически в Выборге 29–30.04.1918 победители провели самую настоящую этническую чистку, расстреливая без разбора абсолютно всех русских (коих они подозревали поголовно в симпатиях к красным), причем даже тех, кто вышел встречать белых, что называется, с хлебом и солью, включая бывших офицеров, студентов, гимназистов, интеллигентов. Под белый террор попали и русскоязычные жители города, и даже вообще все славяне – поляки, украинцы, белорусы… «Чистых» от «нечистых» отделяли в толпе просто – заставляли сказать по-фински, например, слово «деревня» – «kylä», которое славяне в силу артикуляторной разницы языков ну никак не могли произнести правильно. Этого было достаточно, чтобы признать в них врагов, подлежащих немедленному уничтожению.

Не будем здесь более подробно останавливаться на выборгской трагедии, по ней к настоящему времени уже написано немало материалов. Желающие смогут отыскать их хотя бы в интернете, мы же вернемся к основной линии нашего повествования. Итак, после поражения в Выборге часть защитников «ФСРР» бежала в Петроград, другие нашли убежище под крылом высадившихся в Мурманске англичан, а около 20 тысяч были без особых церемоний прикончены счастливыми победителями. Разобравшись с красными, а вернее, «розовыми» соотечественниками, финское буржуазное правительство 15 мая 1918 года незамедлительно объявило войну… Советской России! Предлог легко нашелся: Советы, мол, взяли под защиту бежавших на территорию РСФСР красных финнов. И финны белые с энтузиазмом двинулись на завоевание сопредельных территорий…

Любопытно, что боестолкновения, вооруженные конфликты и войны 1918–1922 годов на Северо-Западе бывшей Российской империи, в районах проживания прибалтийско-финских народов – финнов, эстонцев, сету, выру (юж. эстонцев), ижоры, ингерманландцев, води, карелов, вепсов, в том числе и описываемый нами более подробно «Олонецкий поход», в финской историографии называют словом «Heimosodat» – т. е. войнами «племенными», «соплеменными», «братскими», «братских народов». Дело в том, что финские националисты (а национализм, видимо, «детская болезнь» любого новообразованного государства) считали, что после достижения независимости финны всенепременно должны помочь добиться таковой и всем близкородственным народам, а заодно и расширить свою территорию, превратив Суоми в т. н. «Великую Финляндию» – от Ботнического залива до Урала, и от Северного Ледовитого океана минимум до Свири, а если повезет, так и с включением в свою «расширенную» территорию также Эстонии, Ингерманландии, земель сету, выру (вкл. приграничные к Вырумаа районы Латвии), вепсов, води, ижоры, Тихвинской и Тверской Карелии. (Взгляните на карту, такая Финляндия сразу же оказывалась бы едва ли ни крупнейшим по площади государством Европы! Так что «великофинляндский» проект в Суоми грел и даже до сих пор греет душу многим националистически настроенным интеллектуалам).

Почти сразу же после вторжения на российскую территорию в Гельсингфорсе-Хельсинки, еще до официального объявления войны белыми финнами Советской России, был создан т. н. «Временный Комитет Восточной Карелии», при котором открылись курсы для подготовки командиров повстанческих и разведывательно-диверсионных групп. Параллельно белофинны объявили, что готовы, де, удовлетвориться миром на «умеренных условиях». То есть получить под свой контроль «всего-навсего» всю Восточную Карелию (совр. Республика Карелия, РФ), Кольский полуостров и, конечно, Мурманскую железную дорогу. Маннергейм (в качестве регента) утвердил эти «скромные» притязания белого правительства, добавив к ним еще и проект превращения Петрограда в зависимый от Финляндии вольный город.

Наступление белофинских частей на Восточно-карельском направлении началось 15 марта, а 18-го в захваченной Ухте упомянутый «Временный Комитет» заявил о присоединении Восточной Карелии к Финляндии. В целом же, события 1918 года, после объявления белофиннами войны РСФСР, были довольно вялотекущими: к концу года в дополнение к занятым ранее территориям белофинны овладели Ребольской и Поросозерской волостями.

Но не обходилось, конечно, и без неординарных, запоминающихся моментов. В виде, например, картинной клятвы командующего финской Белой гвардии генерала от кавалерии (на тот момент) барона Маннергейма (в Русской императорской армии Густав Карлович имел чин генерал-майора, Временное правительство присвоило ему чин генерал-лейтенанта), поклявшегося «не вкладывать меч в ножны, прежде чем законный порядок воцарится в стране… прежде чем последний вояка и хулиган Ленина не будет изгнан как из Финляндии, так и из Восточной Карелии».

Или моментов загадочных – в виде, например, формирования на подконтрольной большевикам территории британцами (!) под командованием ирландца подполковника Филиппа Вудса т. н. «Карельского полка» из бежавших красных финнов и местных жителей, которые лихо громили шюцкоровцев под Вокнаволоком и освободили Панозеро и Юшкозеро… Или совместной обороны от белофиннов Кемской волости (йа-йа, Кемьска волость!) отрядами большевиков, красных финнов, а также… англо-американцами и французами, приславшими на помощь коммунистам бронепоезд!

Антантовцы-то, спросите вы, откуда там взялись? Да «по просьбе законного правительства»! Будете смеяться, но на Русский Север интервентов (в виде регулярных подразделений англичан, американцев, французов, канадцев, австралийских добровольцев, британо-сербских и британо-польских стрелков) пригласили… сами большевики! Для защиты от наступающих германо-финских войск стратегически важной Мурманской железной дороги, складов союзников с вооружением и обмундированием, по обороне Мурманска и других незамерзающих портов Баренцева моря, которые де в случае захвата их белофиннами немцы могли бы использовать в качестве баз для своих кораблей и подводных лодок. О как!

Если снять кинобоевик, к примеру, про историю совместного десанта красноармейцев, краснофлотцев и британских морпехов в Печенгу (Петсамо) с целью выбить оттуда финских белогвардейцев, а затем совместной обороны городка и порта от контратак противника (а ведь это всё было в мае восемнадцатого!), то на события Гражданской войны в России – и у нас, и за рубежом многие посмотрели бы под несколько иным углом. Как так, братство по оружию красных и интервентов?! Рушатся абсолютно все исторические штампы и приоткрываются завесы тайного политеса… Но ведь не снимут! Не пустят людей «внешних» копаться в секретах прошлого. И устоявшиеся стереотипы (интервенты – зло с «нашей» точки зрения, красные – зло с «их») останутся неизменными…

В паре источников прочитал еще одну озадачившую меня версию: якобы белофинны по каналам Генштаба «для урегулирования отношений» предлагали тогда большевикам ни много ни мало территориальный обмен – земли финской части Карельского перешейка на… земли в Восточной Карелии. То есть, то же самое, что «злобный Сталин» предложил соседям осенью тридцать девятого! Мн-да. Темна вода во облацех и чудны дела твои, Господи! Но, как говорят, загадки истории имеют свои разгадки, тайны – никогда…

Как бы то ни было, но антантовцы, большевики, а затем и эсеры с меньшевиками Русский Север отстояли, потеряв в Восточной Карелии только упомянутые районы Ребол и Поросозера. После эсеро-меньшевистского переворота в Архангельске в августе 1918 года на территории совр. Мурманской и Архангельской областей и части совр. Республики Карелия образовали «демократическую» Северную область. (Кстати, в виде ее официального флага «дедушка русской революции», председатель Временного правительства Северной области Н. В. Чайковский оставил красный! Читал в белогвардейских воспоминаниях, что офицеры Северной армии Миллера были крайне недовольны, что сражаются с большевиками под большевистским же знаменем, поэтому потом его все-таки заменили русским триколором.) Впрочем, спорадические бои вдоль границы и на Севере на существенное изменение обстановки в регионе не влияли. Стало ясно, что основные события развернутся в девятнадцатом.

Так оно и произошло. И тому было немало причин. Во-первых, полностью изменился мировой расклад сил. Германская империя, на которую ориентировалась Финляндия, и союзные ей Центральные державы, признавшие ее независимость сразу вслед за большевиками, потерпели поражение в Первой мировой войне. Приглашать на финской престол германских принцев в такой обстановке означало «быть не в тренде». Но гибкая финская элита не особо горевала. Вдруг выяснилось, что в душе-то она всегда была республиканской, либеральной, а не монархической и консервативной, и желает иметь у себя стране не монархию, а «демократическую» республику на манер западных!

Соответственно, с новых политических позиций быстро провели выборы в эдускунту (парламент), а на президентских выборах «прокатили» бывшего регента Маннергейма, избрав всех устраивавшего Каарло Юхо (в империи – Карл Иванович) Стольберга, который объявил о примате демократических ценностей и ориентации на Запад.

Под давлением союзников русские «белые» признали Финляндию в качестве независимого субъекта (кстати, как и Польшу; с другими же государственными новообразованиями на территории бывшей империи вопрос на тот момент оставался открытым). Соответственно, признали независимость Суоми и страны Антанты. Обобщенно и упрощенно говоря, наконец-то договорившись между собой, единым фронтом все они выступили против РСФСР…

В 1919 году положение Советской России стало, как никогда шатким. Люди старшего поколения, обучавшиеся в советских школах, наверняка помнят расстановку сил на карте бывшей Российской империи в виде т. н. «Красного дерева» – «Молодая республика Советов в кольце фронтов». Большевики удерживают власть лишь в столицах и центральных губерниях вокруг «ствола» этого «дерева» – Волги. Для меня всегда было загадкой, как вообще они тогда выстояли? Ведь белые, поддерживаемые интервентами, нажимали буквально со всех сторон: с севера – Миллер (военный министр и главком в правительстве Чайковского), с востока – Колчак, с юга Деникин и Краснов, белоказаки, с запада – поляки, с юго-запада – украинские националисты, «зеленые», с северо-запада Юденич, белоэстонцы, белофинны, внутри – многочисленные эсеровские и белогвардейские мятежи, крестьянские (в советской историографии обычно именовавшиеся «кулацкими») восстания…

В общее дело борьбы с большевизмом свои пятнадцать копеек, или шестьдесят пенни по дореволюционному курсу (Великое княжество Финляндское чеканило свою монету) внесли и финны. 4 апреля 1919 года финский парламент-эдускунта голосует за «поход» на подконтрольную Советам Восточную Карелию. Было принято хитровыделанное решение: как мы помним, с 15 мая 1918 года против РСФСР буржуазная Финляндия официально ведет войну, но, на всякий случай, осторожные сыны Калевалы на территорию противника решили входить не регулярными частями (ничто не ново под луной), а т. н. «добровольцами». Все изъявившие желание участвовать в «экспедиции» офицеры и солдаты должны были предварительно уволиться с военной службы. Такая вот «гибридная война» столетней давности!

Направлением главного удара была определена Олонецкая Карелия. Одновременно финны оказали поддержку (фактически – вспомогательные удары) белым повстанцам в Северной Карелии, где с центром в селе Ухта (ныне пгт. Калевала) было создано марионеточное Северо-Карельское государство (об этом – чуть позже), а также на Карельском перешейке – финнам-инграм (ингерманландцам) и ижорцам. Там, буквально за петроградскими задворками, в селе Кирьясало (ныне не существует) была провозглашена «Республика Северная Ингрия».

На истории этой «республики» стоит остановиться чуть подробнее. Слышал ли ты о ней когда-нибудь, читатель? Между тем это самопровозглашенное и никем не признанное «государство» просуществовало почти два (!) года. У нее был свой флаг, гимн, небольшая, но регулярная армия в виде Северо-Ингерманландского полка, свой суд, свои награды (Крест Белой стены трех степеней и знак участника освободительного движения Ингрии), выходила своя газета, действовала своя почта и, соответственно, печатались почтовые марки. Разве что собственной валюты не было…

Как возникло это протогосударственное образование? В июне 1919 года в Финляндии состоялось несколько собраний ингерманландских беженцев, посвященных будущему Ингрии-Ингерманландии. Выборгская газета «Карьяла» в те дни писала: «Финская Ингерманландия должна быть свободна от русских угнетателей, а Петроград пусть будет или главным городом Финской Ингерманландии, или международным «вольным городом», но никогда не угрожающим мечом в руках российской мировой политики».

Еще раньше, 31 марта 1919 года, видимо, в целях борьбы с «русским угнетением», группа ингерманландцев, хорошо знавшая Питер и русский язык, организовала теракт – взорвала водопроводную станцию на Шпалерной улице. В ответ Советы в апреле – мае 1919 года начали аресты «национально ориентированных» ингерманландцев, а заодно стали проводить среди хуторян насильственную мобилизацию в Красную армию. (Деятельностью чекистов руководил лично заместитель председателя ВЧК Яков Петерс). Жители Северной Ингрии, не желавшие ни оказаться в тюрьме, ни служить в РККА, стали переходить финскую границу в районе Рауту – Раасули (ныне Сосново – Орехово), где скопилось до 3000 беженцев.

Одновременно жители пяти сел около поселка Кирьясало в Лемболовской волости (деревни Аутио, Пусанмяки, Тиканмяки, Уусикюля, Ванхакюля), непосредственно примыкавшие к финской границе, подняли вооруженное восстание и 10 июня 1919 года, разогнав уполномоченных от разных органов большевиков, ликвидировали советскую власть. После чего организовали отряд самообороны.

Таким образом, участок площадью около 30 квадратных километров, всего в 50 км от «колыбели трех революций», фактически вышел из состава Советской России. 9 июля в Рауту (Рощино) состоялось собрание ингерманландских беженцев, и был избран Временный комитет Северной Ингрии во главе с Сантери Термоненом. Именно на этом мероприятии была впервые провозглашена идея независимой Ингрии, которая должна, де, «освободиться от русского влияния и войти на федеративных началах в союз прибалтийских государств Финляндии, Эстонии, Карелии».

Между тем военное министерство Финляндии после некоторых колебаний фактически «взяло на баланс» ингерманландский отряд в Кирьясало: выделило ему всё необходимое – вооружение, боеприпасы, амуницию, и поставило на довольствие. Отрядом, вскоре организованным в регулярный Северо-Ингерманландский полк, командовал полковник финской армии Юрьё (в империи – Юрий Евгеньевич) Эльфенгрен (в Русской императорской армии – капитан). 27 июля 1919 года части Эльфенгрена перешли границу и захватили населенные пункты Коркимяки, Васкелово, Лемболово, Верхние и Нижние Никуляссы. В захваченных деревнях бойцы отряда стали расправляться с ингерманландцами – сторонниками советской власти.

Местное население двояко относилось к «освободителям». С одной стороны, рассудительные и рачительные крестьяне, которым, в отличие от пролетариата, было что терять, хотели как можно дольше оставаться вне политики, надеясь, что всё само-собой «рассосется». С другой стороны, боялись чекистских карательных отрядов из Петрограда.

Тем временем большевики организовали контрнаступление и при поддержке двух бронепоездов 31 июля вынудили Эльфенгрена отвести отряд обратно в Кирьясало. В августе – сентябре там скопилось от 5000 до 7000 беженцев. 8 августа 1919 года красные, в ответ на поход Эльфенгрена, ворвались после третьей атаки, при поддержке артиллерии и бронепоезда, на территорию мятежного округа, беженцы бросились в Финляндию. 18 августа красные оставили Кирьясало, опасаясь вмешательства Финляндии, но 25 сентября опять на него напали. На этот раз атака была отбита…

Между тем к движению ингерманландцев присоединились и их соплеменники, проживавшие на западе Петроградской губернии. 31 августа 1919 года в селе Кузыкино был образован Комитет Западной Ингрии во главе с Каапре Тюнни, добивавшийся автономии в составе России и активно сотрудничавший с русскими белогвардейцами. 28 сентября Северо-Западная армия генерала Н. Юденича начала второе наступление на Петроград из Эстонии. Наряду с регулярными эстонскими формированиями, их в этот раз активно поддержали и ингерманландские отряды, наступавшие на северном фланге белых. 15 октября они взяли поселки Коваши, Гостилицы, село Петровское в окрестностях Ораниенбаума, но форты Серая Лошадь и Красная Горка взять не удалось. Троцкий провел срочную мобилизацию и организовал переброску войск на опасные участки фронта из других мест. В результате РККА сумела создать численный перевес и отбросить белых русских и ингерманландцев (эстонцы дальше Ямбурга не пошли).

Одновременно 22 октября 1919 года началось наступление и в Северной Ингрии. Северо-Ингерманландский полк (численностью до 9 сотен человек) под руководством Юрьё Эльфенгрена по двум направлениям углубился на советскую территорию до станции Грузино и до озера Вуолеярви. Белоингерманландцы наступали на Токсово – духовный и культурный центр Северной Ингерманландии. Они не знали, что русские белые уже потерпели у Пулково сокрушительное поражение, и что руководство РККА смогло срочно направить на Карельский перешеек необходимые силы.

Против белых ингерманландцев были брошены… части красных финнов, которые отогнали ингерманландцев назад в Кирьясало. 2 февраля 1920 года в эстонском городе Тарту был подписан мирный договор между признанной большевиками независимой Эстонией и РСФСР. Согласно этому документу, к Эстонии отошла т. н. «Эстонская Ингерманландия» с Ивангородом, рекой Россонь с 11-ю ижорскими, водьскими и эстонскими деревнями, где проживало около двух тысяч человек. Из двух тысяч же ингерманландских беженцев, перешедших в Эстонию, большинство вернулось на родину или перебралось в Финляндию. Западно-Ингерманландский полк, численностью 1728 человек, эстонские власти расформировали 7 июля 1920 года.

После подписания мирного договора между Эстонией и РСФСР финские власти ввиду сложившейся политической конъюнктуры вынудили Эльфенгрена покинуть свой пост (он стал представителем Врангеля и Савинкова в Финляндии). 12 июня 1920 года в Юрьеве (Тарту) также начались переговоры между Финляндией и РСФСР, а 19 сентября 1920 года представители белых ингерманландцев Каапре Тюнни, Матти Питкянен, Юкка Тирранен предоставили Москве проект урегулирования проблемы ингерманландских беженцев. 14 октября 1920 года советская делегация обнародовала заявление, в котором оговаривались и подтверждались права финноязычного населения Петроградской губернии. В частности, гарантировалось «право в пределах общих законов и постановлений государства свободно регулировать дело народного просвещения, общинное и междуобщинное управление, а равно и местное судопроизводство, право осуществлять упомянутые выше цели через необходимые органы представительства и исполнительные органы, право в деле народного просвещения, а равно и в других внутренних делах свободно пользоваться языком местного населения».

5 декабря 1920 года последние ингерманландцы, обязавшиеся прекратить вооруженную борьбу против советской власти, оставили Кирьясало. Их командир, убежденный противник большевизма Эльфенгрен, борьбы не прекратил. Вначале он стал руководить подпольными белогвардейскими организациями в Петрограде и Кронштадте, а затем вместе с Савинковым в июле 1921 года в Варшаве учредил т. н. «Союз Защиты Родины и Свободы». В 1925 году «Белый воин», как любовно называли его сторонники, проник на территорию РСФСР и сумел почти два года действовать в подполье. В июне 1927 года под Тверью, в рамках завершающей фазы чекистской операции «Трест», его арестовали и после серии изнурительных допросов и изощренных пыток (сохранились документальные свидетельства, как Эльфенгрена привязывали на ночь к трупам накануне расстрелянных), дабы сломить его волю, расстреляли. В ответ на протест посла Финляндии в Москве Понтуса Артти против казни финского поданного, наркоминдел М. М. Литвинов заявил, что Эльфенгрен, мол, прибыл в СССР по румынскому паспорту и на финское гражданство не ссылался.

Но вернемся к основному повествованию. «Олонецкий поход» (его финны называют также «Карельским освободительным походом») был самым масштабным событием той, первой, советско-финской войны. Поэтому именно о нем мы и расскажем подробнее. Итак… Для «похода» из прошедших военную подготовку в Германии егерей, из формально уволившихся со службы финских офицеров и солдат, из собственно добровольцев, включая как финнов, так и антибольшевистски настроенных карелов, на территории Финляндии была сформирована четырехтысячная группировка – т. н. «Олонецкая добровольческая армия» под командованием подполковника Эро Гадолина и майора Гуннара фон Герцена. Ее северную группу, наступавшую на Петрозаводск, возглавил майор Пааво Талвела (будущий генерал от инфантерии, видный военачальник Зимней войны 1939–1940 годов и т. н. «Войны-продолжения» 1941–1944 годов), а южную, наступавшую в направлении Свири, – капитаны Урхо Сихвонен и Калле Хюппёля.

Пусть вас не смущают невысокие воинские звания командиров и не слишком впечатляющее количество бойцов «армии». Во-первых, в гражданских войнах, как правило, участвуют не более 1, 5–3 % населения. А что касается и сегодня-то совсем не густонаселенной Карелии (только лишь 520 тыс. жителей на территорию, сравнимую с половиной Германии!), то сто лет назад военная сила в несколько тысяч человек для тех мест была и вовсе грозной.

21 апреля 1919 года бойцам «Олонецкой добровольческой армии» зачитали приказ прийти на помощь «единокровным братьям-карелам» и освободить их от «бесчеловечного большевизма и векового русского рабства», и они пересекли советско-финскую границу (она тогда проходила много восточнее нынешней). 22 апреля «освободители» овладели Видлицей, на следующий день – Олонцем. 29 апреля северная группа «добровольцев» взяла Пряжу, а южная вышла к реке Свирь. Первый этап наступления закончился 3 мая, когда наступающими были заняты Коткозеро и Матросы. В советских учебниках истории обычно писали, что успехи белофиннов были обусловлены малочисленностью красных частей в Карелии, и именно благодаря этому «Олонецкой добровольческой армии» удалось, де, так быстро продвинуться на стратегически выгодные рубежи.

Однако Красная армия, несмотря на сложное положение на других фронтах, довольно оперативно сумела перебросить в район боестолкновений с белофиннами дополнительные силы и отбить Олонец. Противник контратаковал. Несколько раз город переходил из рук в руки. К слову, в Олонце к тому времени «освободителями» было сформировано Временное правительство. По странному стечению обстоятельств сей орган власти состоял сплошь из… граждан Финляндии.

Тут необходимо заметить, что местное население не особо радовалось «освободителям». Так же, как и позднее – во время Великой Отечественной (в финской исторической традиции – «Война-продолжение»). Ну, никак в массе своей не хотели карелы и вепсы освобождаться от «рабских цепей»! Объяснение тому, как это ни странно, довольно простое для людей, знакомых с карело-финской проблематикой. Дело в том, что финны и карелы, несмотря на свою близость по крови и языку, принадлежат к абсолютно разным типам цивилизаций – «западной» и «русской».

Так уж исторически сложилось. Крещенные шведами финны, сначала католики, а затем – лютеране, издавна вели хуторское хозяйство, и по сути своей индивидуалисты. Крещенные же русскими в православие карелы и вепсы издавна жили деревенским, общинным укладом, по сути своей коллективисты. Поэтому-то большевистские словеса о «коммуне», «равенстве и братстве», «справедливости для всех» и «светлом будущем» легли в карельских краях, в отличие от прагматичной Суоми, на благодатную почву. Лучше всего об этом в своих военных рассказах напишет позже национальный писатель Карелии Яакко Ругоев…

Но это, конечно, не означает, что среди населения Олонецкого уезда не было «национально ориентированного» люда или недовольных советской властью. Именно-то эти категории и обеспечили прилив новых сил в завязшую в боях «Олонецкую добровольческую армию». За счет ополченцев она была реорганизована: 11 мая южная группа была переформирована в 1-й полк под командованием фон Герцена, а 22 мая северная группа стала 2-м полком под командованием Талвелы. Вместо Гадолина командующим армии был назначен полковник Аарне Сихво. По некоторым оценкам, общая численность «освободителей» достигла 9 тысяч штыков.

В начале июня в Видлице состоялось собрание представителей восьми восточно-карельских волостей, которое выразило доверие «Олонецкому временному правительству» и провозгласило отделение Олонецкой Карелии от Советской России и ее присоединение к Финляндии. Соответствующая просьба была направлена с «ходоками» в Хельсинки. Для пущей сговорчивости большевиков и укрепления позиций на будущих мирных переговорах с Советами (только дурак ведь не понимает, что рано или поздно все войны кончаются миром) одновременно развернули наступление на главный город Олонецкой губернии – Петрозаводск. Талвела получил и бросил в бой все резервы. 13 июня была взята Половина, на следующий день Виданы.

По указанию ЦК ВКП(б) в Петрозаводске создается Губернский революционный комитет во главе с руководителем петрозаводских большевиков Петром Анохиным. Ревкому были делегированы самые широкие полномочия. На защиту Петрозаводска мобилизуется всё население города. В один ряд с красноармейцами встают рабочие Онежского завода, которые на своем митинге принимают красноречивую резолюцию: «Мы защитим, отстоим свой фланг от буржуазии. Все белогвардейские банды могут пройти только по нашим трупам. Рабочие Питера, вы там, а мы здесь дружным натиском отбросим банду капиталистов из пределов Советской республики. Да здравствует наша власть Советов!» Как говорится, ни убавить, ни прибавить…

Между тем передовые части белофиннов вплотную подступили к Петрозаводску и 20 июня вышли к Сулажгорским высотам, с которых уже хорошо просматривался город. Впереди, под Сулажгорой, «освободителей» ждали вырытые жителями города траншеи, установленные саперами проволочные заграждения и естественные в тамошней местности укрепления из камня. С ходу город взять не удалось. На следующий день бои продолжились, но оборонительная линия держалась.

Очевидцы вспоминали, что особо жестокие столкновения происходили 22–23 июня 1919 года. Грохотали орудия, трещали пулеметы. 17 часов подряд белофинны наваливались на заграждения. Но защитники города, среди которых были и русские красноармейцы, и бежавшие из Финляндии красные финны, и местные карелы с вепсами, и петрозаводские рабочие, сражались мужественно и стойко, отражая все атаки. В результате, Талвела отдал приказ прекратить наступление для перегруппировки и отдыха.

Прислали помощь наступавшим и интервенты. (На этот раз «гибкая» Антанта выступала на белофинской стороне). В виде… аэроплана, который, как рассказывали старожилы, долго кружил над городом, вызывая восторг у местной детворы и зевак, и тревогу у прошедших Германскую ветеранов. Их опасения оказались не напрасными. Произведя воздушную разведку, аэроплан, перед тем как возвратиться восвояси, сбросил на город несколько бомб, что вызвало среди горожан немалый переполох.

Впрочем, подобного рода помощь (непосредственно войсками антантовцы финнам так и не помогли) не могла повлиять на ход боев. А тут в битве за Восточную Карелию произошел и внезапный перелом. Пока Талвела готовился осуществить новую попытку овладеть Петрозаводском, в конце июня красная Ладожская флотилия, к полному изумлению противника, вдруг высадила десант в Видлице – в самый тыл «Олонецкой добровольческой армии»! Не станем утомлять читателя пересказом хода боев, скажем лишь кратко, что в финской историографии сей хитрый маневр красной стороны называют «Видлицкой катастрофой». Чтобы избежать окружения, Талвела 30 июня 1919 года начал спешный отход.

В этом «помогали» ему и защитники Петрозаводска, которые, перейдя в контрнаступление, стали преследовать противника. Как писали советские учебники истории, «удар был настолько сильным и неожиданным, что враг, побросав всё вооружение, не выдержал и в панике бежал». Что, в общем, было не далеко от истины. Вместе с белофиннами ретировалось в Финляндию и «Олонецкое временное правительство». (Ушли, кстати, и до трех тысяч карелов, не пожелавших оставаться при большевиках). Назначение Талвелы командармом уже не могло поправить положение. 18 сентября 1919 года последние белофинны пересекли границу в обратном направлении. «Олонецкий поход» завершился.

Отступая, оккупанты с каким-то изощренным садизмом вымещали злобу на пленных и мирных жителях. Автор нескольких книг о советско-финских войнах, петербургский историк Виктор Степаков собрал настоящую коллекцию зверств «освободителей», достойных самого крутого триллера. Так, например, в деревне Кимасозеро лично командир финского контингента майор Талвела забил палкой 70-летнюю старуху Никитину, а внука ее соседки колотил по голове до тех пор, пока тот не сошел с ума от боли… В деревне Юшкозеро унтер-офицер Карвонен отрубил топором голову пленному Лейконену. Одновременно его приятели сперва отрезали милиционеру Тарасову пальцы на обеих руках, потом нос и уши, выкололи глаза. Солдаты из отряда «Алоярви» распиливали всех не понравившихся им местных жителей специальной двуручной пилой (именно этот прием потом взяли в свой арсенал бандеровцы!), а вбивание в глаза и уши пленных винтовочных патронов вообще было любимой забавой финских военнослужащих, как и варка отрезанных голов пленных для получения черепа, «сувенира» с фронта. По свидетельству магистра политологии Хельсинкского университета Йохана Бэкмана, газета «Суомен Кувалехти» до сих пор относит этот специфический обряд к разряду «милых армейских шуток»…

Мн-да… Показавшего себя зоологическим русофобом и настоящим извергом Пааво Талвелу, напомним, в Финляндии почитают военным героем, рыцарем без страха и упрека, полководческие таланты которого сравнивают, по меньшей мере, с Жуковым. Всяко, конечно, говаривали о маршале Победы, и можно спорить о том, жалел ли он солдат или нет для достижения успеха, но вот чтобы Георгий Константинович, будучи, скажем, унтер-офицером на Первой мировой или красноармейцем на Гражданской, забивал палками старух или колотил по головам детей, даже и представить себе невозможно. Равно как и то, чтобы «рюсся – злобные недочеловеки и звери», вываривали головы фашистов для получения черепов под чаши или пепельницы… Видимо, всё это присуще только настоящим «европейцам», представителям «цивилизованного Запада»…

Рассказ о финском вторжении в РСФСР был бы неполным, если бы мы не упомянули и тот факт, что в боевые действия против Советской России тогда фактически был вовлечен и Запад. Во всяком случае, некоторые отнесенные к нему географически и политически государства. Вскоре после начала финского наступления в Восточной Карелии в составе финских подразделений появились шведские и эстонские волонтеры. (В свою очередь, финский добровольческий полк «Северные парни» принял участие в боях с Красной армией на территории Эстонии).

А 4 июня 1919 года в финскую военно-морскую базу в Бьорке-Койвисто (ныне г. Приморск Ленобласти) вошли первые корабли английской эскадры. (Предъявив претензии на Восточную Карелию и Кольский полуостров, Финляндия пыталась пропихнуть передачу себе этих территорий в текст завершавшего Первую мировую войну Версальского мирного договора, поэтому союзные белофиннам англичане прибыли сюда, вроде бы, с инспекционной и наблюдательной миссией). Они сосредоточили в бухтах Бьорке-Койвиство 8 крейсеров, 8 эсминцев, 5 подводных лодок, а также авиатранспорт «Виндиктив» с 12 гидросамолетами и монитор «Эребус», вооруженный мощнейшими на Балтике 381-мм орудиями.

Кроме того, в непосредственной близости от Петрограда и Кронштадта в Терийоки (ныне г. Зеленогорск Курортного района СПб) были размещены торпедные катера. Один из них 17 июня 1919 года потопил крейсер «Олег» (хороши «наблюдатели»!), а в ночь на 18 августа сразу 7 британских катеров атаковали при поддержке авиации российские корабли на Кронштадтском рейде. Однако на сей раз к встрече «инспекторов» подготовились, на базу вернулась всего одна их боевая единица.

Авиацию сыны Туманного Альбиона использовали и ранее: 1 августа 1919 года британский самолет сбросил бомбы на участников митинга в центре Кронштадта, в результате чего 11 человек погибло и 12 было ранено. Что же касается морских боев Королевского Флота с Красным Флотом, то они окончились, можно сказать, вничью. «Владычица морей» потопила и захватила легкий крейсер, пять эсминцев и плавбазу, в свою очередь, лишились почти такого же крейсера, двух эсминцев, подлодки, военного транспорта, пары тральщиков и шести торпедных катеров.

Тем не менее, появление вражеского флота под стенами Питера изрядно потрепало нервы Сталину и его помощнику Зиновьеву. Кто не в курсе, именно Иосифа Виссарионовича Реввоенсовет республики отрядил руководить обороной Петрограда и Карелии от внешних и внутренних врагов! И именно с той поры будущий «отец народов» стал рассматривать Финляндию в качестве потенциального и крайне опасного плацдарма для внешней агрессии против Советской России со всеми вытекающими последствиями…

Боестолкновения же на суше (правда, не особо масштабные) на других направлениях продолжалась еще около года. Британско-канадские и американские интервенты были изгнаны с Русского Северо-Запада и Севера чуть позднее – к июлю 1920 года. Все оккупированные финнами территории, кроме Петсамо с его богатыми никелевыми рудниками, освобождены. Война завершилась подписанием 14 октября 1920 года в эстонском Юрьеве (Тарту) Мирного договора между РСФСР и Финляндской Республикой. Мир закрепил установившиеся границы, «самопровозглашенные», как теперь говорят, Республика Северная Ингрия и Северо-Карельское государство были упразднены, финским войскам был предписан вывод из фактически оккупированных ими Репольской и Порозерской волостей, Восточная Карелия и южная часть Карельского перешейка оставались за РСФСР, а Печенгская область (район Петсамо) и некоторые пограничные районы на Севере отошли Финляндии.

Любопытно, что сей мирный трактат гарантировал карелам Олонецкой и Архангельской губерниям право на самоопределение и формирование своей формы государственности! В статье 10 записали, что «Репольская и Поросозерская волости в течение сорока пяти дней, считая со дня вступления в силу мирного договора, очищаются Финляндией от ее войск, возвращаются в состав Российского государства и присоединяются к Восточно-Карельской автономной области, образованной карельским населением Архангельской и Олонецкой губерний и имеющей право национального самоопределения».

Напомним, что к тому времени уже существовала учрежденная в июне 1920-го в противовес белокарельским протогосударственным образованиям красная Карельская Трудовая Коммуна. И, вроде бы, никакой такой «Восточно-Карельской автономной области» официально не утверждали. Напротив, в 1923 году Коммуну преобразовали в Карельскую АССР, посчитав на этом формирование карельской государственности законченной. Правда, частичку «Восточно-» при этом решили не использовать. Почему? Возможно, для того, чтобы не было разговоров, что Карельская АССР – это, де, лишь часть «большой Карелии», и дабы ни у кого не возникало вопросов, а какие еще Карелии существуют? Ведь логично, раз есть Восточная Карелия, то тогда где и у кого Карелия Северная, Южная, Западная? А ведь есть еще и Карелия Тверская, Карелия Тихвинская…

Впрочем, вероятно, что переформатировать Карельскую Трудовую Коммуну в Восточно-Карельскую автономную область просто не успели. Ведь боевые действия между РСФСР и Финляндией вскоре вспыхнули с новой силой…

В чем же причина нового вооруженного противостояния? Не исключено, что, как и во всяком уважающем себя цивилизованном европейском государстве, в Финляндии совершенно искренне посчитали, что мирные соглашения подписывают исключительно для того, чтобы нарушать их в удобный для себя момент. Хотя заключение Юрьевского (Тартуского) мира, как мы отметили, позволило финскому руководству территориально поживиться, но, по сравнению с грандиозными планами покорения Восточной Карелии, Кольского полуострова и Архангельщины, Петсамо тянула разве что на легкую закуску перед обильным пиршеством.

В конце сентября 1921 года в Тунгудской волости Карелии состоялся подпольный съезд членов очередного «Временного Карельского комитета», организованного при активном содействии финской агентуры. «Комитет» должен был сформировать из недовольных советской властью элементов так называемые «лесные отряды», провозгласить себя Карельским правительством, а затем совместно с посланными на помощь финскими войсками овладеть территорией региона. Вооруженное выступление белокарельских «лесных отрядов» началось 24 октября 1921 года, а 6 ноября первые финские подразделения перешли границу РСФСР. Численность интервентов вскоре превысила 6 тысяч человек, а поскольку согласно Юрьевскому (Тартускому) договору, все регулярные части Красной армии были выведены из приграничных областей Карелии, захватчики отбросили малочисленные погранзаставы и быстро продвинулись на 50–60 км, угрожая Мурманской железной дороге.

«Временный Карельский комитет» снова торжественно въехал в Ухту и некоторое время заседал там в качестве «правительства». Однако на лаврах белокарелы с их финскими хозяевами почивали недолго. На территории Мурманского края и Карельской Трудовой Коммуны было введено военное положение. Советская администрация сосредоточила там около 15 тысяч красноармейцев, 166 пулеметов, 22 орудия, 17 аэропланов и три бронепоезда. В конце декабря 1921 года из переброшенных в Восточную Карелию частей был создан Карельский фронт, который в первых числах января 1922 года начал методично очищать территорию Карельской Трудовой Коммуны от неприятеля.

Наступая двумя колоннами – со стороны Мурманска и со стороны Петрозаводска, красноармейцы уже к 17 февраля выбили белофиннов и их белокарельских ставленников со всей занятой ими территории, а для полного осознания провели и пару «образцово-показательных» диверсионных рейдов по вражеской земле.

И тут, подобно любым получившим по шее захватчикам, финны вдруг вспомнили о международном праве, срочно составив жалобу в уже существовавший тогда Международный суд в Гааге. Но даже в этой, мягко говоря, не особенно расположенной к Советской России организации претензии Хельсинки не поддержали. Чтобы открыто не становиться на сторону Москвы, гаагские судьи 24 июля 1923 года заявили о своей «некомпетентности в карельском вопросе», и неудачливые агрессоры остались с носом. Правда, и ущерб от интервенции, оцененный после окончания боевых действий в 5, 6 млн золотых рублей, Советскому Союзу никто не компенсировал…

Окончив вооруженные столкновения, стороны, что называется, разошлись по своим барьерам. Нового мирного договора подписывать не стали, как бы вернувшись к нормам формально продолжавшего действовать Юрьевского (Тартуского) мира 1920 года. Но всем было ясно, что равно или поздно шаткое мирное сосуществование Советской России и «белой» буржуазной и яро националистической Финляндии должно было закончиться. Слишком далеко расходились позиции сторон по актуальной политической повестке, и слишком по-разному понимали они решение т. н. «карельского вопроса» и термин «безопасность».

А посему весь последующий межвоенный период 1920–1930 годов отношения между СССР и Финляндией оставалось более чем холодными, граница между двумя государствами фактически оказалась закрытой. Все попытки Москвы через резидента советской разведки в Хельсинки Б. А. Рыбкина-Ярцева, по совместительству 2-го секретаря полпредства СССР в Финляндии, наладить в 1938–1939 годах диалог и пойти на сближение были отвергнуты финской элитой. А посему рано или поздно противоречия между двумя государствами должны были привести к очередному кризису. Но обязательно ли всё должно было закончиться новой войной? Об этом в следующей главе.

…Финны как политическая нация сформировались к концу XIX – началу XX вв. в недрах великокняжеской автономии, предоставленной им Российской империей, к которой в результате ряда войн (начиная со времен Петра и заканчивая Александром I) отошли эти бывшие шведские владения. «Финская весна» начиналась, как это водится, с певческих фестивалей, языковых дискуссий, переводом системы образования с шведского на финский язык, постепенным внедрением его во все сферы общественной жизни, бойкота любых имперских мероприятий т. н. «периода русификации» начала XX века – от призыва в армию до выборов. Как следствие – рост национального самосознания, революционных настроений в обществе, всплеск всех аспектов культуры – от литературы до музыки и живописи. К моменту отделения от метрополии в результате революций 1917 года финны вполне были готовы сформировать полностью суверенное государство.

Ответ на вопрос: каким оно будет – интернационалистическим и советским, как в революционной России, буржуазно-«демократическим», как в Западной Европе, или же националистической диктатурой – дала короткая, но очень кровопролитная гражданская война зимой-весной 1918 года, в которой местные «белые» с помощью кайзеровских войск взяли верх над местными «красными». На фоне царящей еще с конца XIX века русофобии русскоязычное меньшинство было объявлено победителями поголовно «красным». И, соответственно, виновным во всех грехах со всеми печальными последствиями.

Оппоненты, разумеется, могут возразить: а как же молодым нациям относиться к бывшим метрополиям и представителям их государствообразующих народов, если, к примеру, большевистское правительство своей целью объявило экспорт революции в другие страны, аж «до британских морей»? Хорошо, пусть так. Но многие ли теперь помнят, что вооруженный «экспорт» начался вовсе не с востока на запад, а ровно в обратном направлении?

Когда едва победившие во внутренней распре белофинны со всех ног ринулись «освобождать» от «русских оккупантов» (заметьте, не от коммунистов, а именно от «рюсся»!) Восточную Карелию? Дважды финны в 1918–1922 годах, как мы помним из предыдущей главы, вели боевые действия с Советской Россией. Самое любопытное, что «романтически настроенные» представители младонации никак не могли взять в толк: отчего большинство их «единокровных братьев» (в отличие от лютеран-финнов карелы – православные, обладающие соответствующим сознанием и мироощущением) вовсе не горят желанием «освобождаться»?

Даже после окончания боевых действий и подписания между Советской Россией и Финляндией Юрьевского (Тартуского) мира в октябре 1920 года обе стороны относились к нему, скорее, как к некоему перемирию. Маннергейм поклялся «не вкладывать меча в ножны, пока вся Восточная Карелия не станет свободной», а большевики, вынужденные уступить финнам ряд важных регионов на Севере (район Петсамо-Печенги, крайне богатый полезными ископаемыми), лишившиеся выхода в международные воды на Балтике, да к тому же получившие государственную границу в 30 км от Петрограда, разумеется, не могли не понимать стратегической уязвимости своих северо-западных губерний и опасности удушения их революции «мировым империализмом» через территорию Финляндии. Образно выражаясь, по обе стороны границы, даже несмотря на заключенный в январе 1932 года двусторонний договор о ненападении и о мирном разрешении конфликтов, продолжали глядеть друг на друга не в бинокль, а сквозь оптический прицел, и рано или поздно противостояние должно было каким-то образом разрешиться…

Поэтому, когда отечественные исследователи в эпоху социализма писали, что в советско-финляндской войне 1939–1940 годов виновата исключительно «финская военщина», а потом – в постсоветскую эпоху, вслед за финнами и западниками, стали повторять, что виновником был исключительно один СССР, я всегда посмеивался: история никогда не бывает только черной или только белой. По моему мнению, в противостоянии и разразившемся конфликте равно виноваты обе стороны, не сумевшие найти разумного компромисса в своих двусторонних отношениях.

Стоит, пожалуй, чуть более подробно остановиться на осеннем этапе советско-финляндских переговоров «о мирном разрешении разногласий». Сталин, одолевший к тому времени своих внутренних политических оппонентов, действительно, поначалу предложил финнам территориальный обмен. Хотел ли хитрый Коба всего лишь обеспечить безопасность «колыбели революции» или же, как программу максимум – восстановить границы Российской империи, сказать трудно. Точно известно одно: фанатиком «мировой революции» он никогда не был, и уж, конечно же, весьма далек был от бредней в стиле Ленина – Троцкого об «осчастливливании всего человечества».

Кремлевский горец, скорее, был прагматиком, поэтому призвал финнов «отодвинуть» границу на несколько десятков километров северо-западнее, а также передать в аренду СССР ряд ключевых с точки зрения обороны островов в Финском заливе и старую базу Русского императорского флота Гангут-Ханко. Взамен были предложены в несколько раз бóльшие, правда, совершенно безлюдные, болотистые и лесистые территории в Советской Карелии. Финское политическое руководство, несмотря на доводы маршала Маннергейма, который советовал «проявить гибкость», советские предложения отвергло…

Любой здравомыслящий человек при сравнении стратегического потенциала 160-миллионного в ту пору СССР и 3,5-миллионной Финляндии задастся вопросом: а не заболели ли часом головой финские лидеры, даже при всей их русофобии? Не лучше ли было договориться с соседями, что называется, «по-хорошему», дипломатическим путем? В конце концов, дипломатия – это искусство компромиссов, а сталинский аргумент, предъявленный в Кремле руководителю финской делегации по мирному урегулированию разногласий Юхо Куусти Паасикиви («Иван Густавович, ничего не поделаешь с географией, Ленинград же не передвинешь от границы, следовательно, следует передвинуть границу от Ленинграда») даже сегодня кажется железобетонным. Увы, переговоры ни к чему не привели… Кстати, начались они еще в мае 1939 года. То есть задолго до всяких намеков на будущие августовские договоренности между СССР и Третьим рейхом о разделе сфер интересов в Европе! (Летом переговоры прерывались и были возобновлены осенью.)

А если учесть, что нормализовать отношения с Хельсинки и решить, в частности, вопросы безопасности путем обмена территориями Москва впервые пыталась еще в апреле 1938 года, то вообще рушится вся либеральная конструкция о сговоре двух тиранов – Гитлера и Сталина, вследствие которого Кремлевский горец, де, и предъявил финнам «ультиматум».

Согласно воспоминаниям одного из руководителей сталинской внешней разведки генерал-лейтенанта П. А. Судоплатова, в апреле 1938 года 2-го секретаря полпредства СССР в Финляндии Бориса Аркадьевича Ярцева (Рыбкина) (он же резидент ИНО НКВД в Хельсинки Борух Аронович Рывкин) вызвали в Москву, где Сталин и другие члены Политбюро ЦК ВКП(б) поручили ему провести зондаж финской позиции о преодолении политических противоречий и заключении между СССР и Финляндской Республикой ни много ни мало… оборонительного союза! Его предлагалось оформить под видом нового расширенного Пакта о ненападении, экономическом и военном сотрудничестве в случае агрессии третьей стороны. В тайне от советского полпреда (в 1938–1939 годах им был Владимир Деревянский) Ярцев-Рыбкин-Рывкин должен был провести встречи с членами финского правительства, в ходе которых предложить финнам заключить такое соглашение.

По мнению Сталина, оно сулило выгоды обеим сторонам, фактически предлагало финнам забыть прежние распри и провести раздел сфер влияния в Балтийском регионе. Кроме того, Кремль решил профинансировать новую партию – мелких хозяев (отколовшуюся от аграриев), которая выступала за нейтралитет Суоми. Рыбкин, к тому времени проработавший в Хельсинки три года и хорошо знавший тамошнюю элиту, выразил сомнение, что финны пойдут на соглашение, ибо «настроены к СССР и к русским вообще крайне враждебно», но задание выполнил. По возвращении в Хельсинки он провел ряд встреч и бесед, передал «финским товарищам» 10 млн финских марок (эквивалент 100 тыс. долларов). «Товарищи» деньги взяли, но от заключения пакта отказались. И Рыбкин летом 1938 года был отозван в Центр.

Почему же и в 1938-м, и в 1939-м наши соседи проявили такую непонятную несговорчивость? Да потому что непонятна она только на первый взгляд. Дело в том, что финны контактировали не только с русскими. И западные «партнеры» по разнообразным каналам – дипломатическим, военным, партнерским разведывательным, коммерческим, приватным – твердо заверяли Хельсинки во всесторонней поддержке. Против Советов обещали любую помощь: финансами, поставками самых новейших систем вооружения, направлением добровольцев и регулярных войск. Фактически финнов к войне с СССР всячески подталкивали…

Как стало известно впоследствии из финского стратегического плана ведения кампании, добытого нашей разведкой, финны рассчитывали самостоятельными силами до полугода сдерживать советское наступление на всех направлениях, измотать противника, а после получения военной помощи Запада и обещанного выступления на стороне Финляндии западных держав (в каком бы то ни было качестве) перейти в контрнаступление в Восточной Карелии и выйти на давно намеченные рубежи! (Кстати, как это и было наглядно продемонстрировано, во время т. н. «Войны-продолжении» 1941–1944 годов, когда финны фактически выступили союзниками Рейха.)

Ну, и кто здесь однозначные агрессоры? Кто безвинные жертвы? Не лучше ли, наконец, признать, что в разразившейся войне виновны обе стороны, и каждый вынашивал свои планы в отношении соседей? И неважно, что под этим понималось или прикрывалось – «мировой революцией», «обеспечением безопасности Ленинграда», «освобождением единокровных братьев-карелов», расширением «финского мира» до его «естественных границ по Уралу» и созданием Великой Финляндии…

Провожая из Москвы финских переговорщиков во главе с Паасикиви, Молотов якобы сказал на прощание ставшую сакраментальной фразу: «Что ж, дипломаты сделали всё возможное и не договорились. Теперь слово за военными». В 8.00 30 ноября 1939 года по приказу Главного командования РККА войска ЛВО перешли границу Финляндии…

Одновременно с этими мероприятиями по частям и подразделениям Красной армии и НКВД стали спешно отбирать подходящих бойцов и сотрудников из числа военнослужащих или вольнонаемных финно-угорских национальностей (прежде всего – финнов, ингерманландцев, ижорцев, карелов, тверских карелов, вепсов), а также русских, владевших финским или карельским языками.

Срочно стали разыскивать бывших «красных финнов», ветеранов неудачной для них Гражданской войны в Финляндии, бежавших после поражения революции в Советскую Россию. (Надо отметить, что нередко это было сделать не так-то легко: тех, кто избежал самого страшного в ходе репрессий, судьба разбросала по всей стране – от Балтики до Сибири). В армии же в ускоренном порядке восстанавливали офицеров запаса – финнов по национальности, ранее лишенных офицерских званий и права служить в вооруженных силах. Что касается кадровых офицеров – финнов и ингерманландцев, чьи судьбы в 1935–1938 годах были самыми что ни на есть трагичными (в ходе гонений на т. н. «контрреволюционные национальности» немало их было арестовано, а некоторые и погибли в застенках), то летом и в начале осени 1939 года тех из них, кто остался в живых, неожиданно и по-тихому освобождали из заключения и возвращали в строй. В результате всех этих мероприятий к началу боевых действий красное финно-угорское воинство насчитывало уже более 13, 5 тыс. человек.

Между тем буквально на следующей день после начала разразившейся советско-финской войны, т. е. 1 декабря 1939 года, московское радио объявило, что «восставшими финскими солдатами и рабочими» в приграничном городке Терийоки (ныне – г. Зеленогорск, входящий с 1994 года в Курортный район Санкт-Петербурга), по странному совпадению, уже занятому красноармейцами, сформировано правительство т. н. «Финляндской Демократической Республики» во главе с Отто Вилле Куусиненом. СССР незамедлительно признал ФДР. 2 декабря 1939 года советское правительство заключило с правительством ФДР всеобъемлющий договор «О дружбе и взаимопомощи», положения которого соответствовали и требованиям, ранее предъявленным СССР финнам по территориальному обмену для обеспечения безопасности Ленинграда, Мурманска и Кировской (ранее и ныне Мурманской) железной дороги. (Помимо Москвы новое «государство» признали только советские сателлиты – Монголия и Тува, еще не входившая в СССР.)

Апологеты демократии и поборники прав человека непременно воскликнут, ну вот, видите, какие нехорошие в любые времена эти «клятые москали» и «злые рюсся»! Марионеточные государства создают, понимаешь, без международно признанного волеизъявления народонаселения, незаконные армии формируют…

Между тем Советы не придумали в этом плане ничего нового. Еще во время первой и второй советско-финских войн 1918–1920 годов финны использовали… абсолютно аналогичный ход! Тогда для карелов были созданы т. н. «Северо-Карельское государство» со столицей в с. Ухта (ныне – пгт. Калевала) и «Олонецкое правительство», а для ингерманландцев – «Республика Северная Ингрия», со всеми непременными атрибутами власти, в том числе и со «своими» вооруженными силами. (Об этом мы подробнее рассказали выше.) Как говорится, занавес!

…В начале декабря 1939 года на базе 106-й стрелковой дивизии Ленинградского военного округа формируемый Первый (иногда добавляют – горно-стрелковый) финский корпус (иногда в переводах дается и несколько иное название – Первая финская армия) – будущее ядро Финской Народной Армии перебросили из Петрозаводска в Терийоки. Именно офицерам ФНА Терийокское правительство предполагало предоставить «честь внести в Хельсинки знамя Финляндской Демократической Республики и водрузить его на крыше президентского дворца – на радость трудящимся и на страх врагам народа».

Моя карельская и вепсская родня рассказывала, что в Терийоки тогда можно было встретить многих земляков-петрозаводчан – карелов, вепсов, русских, которые числились солдатами и офицерами ФНА. Любопытно, что даже фамилии большинства из них были переиначены на финский лад. Например, главным редактором армейской газеты «Kansan Armeija» («Народная Армия»), издаваемой политотделом сразу на трех языках – финском, карельском и русском, был капитан Микко Лахти, он же Михаил Иванович Мелентьев, уроженец карельской деревни Лахти на Сямозере. Подготовкой лыжных отрядов занимался «министр ФДР по делам Карелии» Пааво Прокконен, он же повенецкий карел Павел Степанович Прокофьев (будущий предсовмина КФССР и председатель Президиума Верховного Совета Карельской АССР).

Командовал народоармейцами, численность которых к середине декабря составила более 18 тыс. чел., финский коммунист генерал-лейтенант ФНА (в РККА – генерал-майор) и министр обороны ФДР Аксель Анттила, сподвижник легендарного красного финна Тойво Антикайнена. Комиссаром был карел-ливвик Филипп Егоров, подписывавшийся «Вилле Аалто», а начальником штаба – тверской карел Федор Романов (Тевуо Райкас). Служили тогда в ФНА и будущие классики карельской литературы – Яакко Ругоев и Николай Гиппиев (именно оттуда, из ФНА, его литературный псевдоним – «Лайне»).

Но все равно вопрос о формировании ФНА стоял остро, поэтому ее командование обратилось персонально к И. В. Сталину с просьбой, как говорилось в документе, «провести досрочный призыв граждан карельской и финской национальности в Карелии, Ингерманландии и Калининской области, подлежащих призыву осенью 1940 года. Кроме того, разрешить провести призыв в Карелии и Ингерманландии карелов и финнов 1899 г.р. и частичный призыв граждан, находящихся на спецучете». И эта просьба была удовлетворена! В районах КАССР, особенно в тех, где преобладало карельское население (Олонецкий, Пряжинский, Петровский, Ведлозерский и др.), в течение всей Советско-Финской войны проводилась работа и по вербовке добровольцев. Таким путем набрали еще 2–3 тысячи человек.

Среди них был и мой дед Григорий (Георгий) Захаров, тверской карел, в ту пору шофер автохозяйства НКВД. Деда, ставшего на несколько месяцев Юрки Сакариненом, направили в распоряжение ФНА по специальности. К сожалению, он не часто вспоминал Финскую, как, впрочем, и следующую – Великую Отечественную, войну, на которой был ранен. Как и многие представители его поколения, даже во время застолий дед не отличался многословностью. К слову, свою национальность он никогда не выставлял напоказ. Со своей супругой-вепсянкой (моей бабушкой), во всяком случае, при нас, общался по-русски. Лишь во время редких ссор они переходили на родной язык, может, для экспрессии, а может, чтобы младшие не особо понимали, какими древними и сочными эпитетами они друг друга одаривали…

Вернуть бы время, расспросить деда поподробнее о военных годах, о шоферской службе в ФНА, но увы, увы… На память приходят разве что отдельные фразы деда, мол, в Ленинград в штаб округа на совещания начальство возили на «эмках», а в качестве экипировки к ним дополнительно выдавали цепи (чтобы ехать по обледенелой дороге), по бездорожью же Карельского перешейка ездили не на «эмках», а на полувездеходах ЗиС. (Было тогда «чудо техники» – впереди лыжи, а сзади железные траки). Войну с финнами дед называл совершенно «бестолковой и бездарной», «абсолютно неподготовленной». Трудное продвижение вперед и большие потери советской стороны объяснял не тем фактом, что финны были какими-то супер-воинами, а «нашим разгильдяйством, безалаберностью», «целым комплексом разных глупостей», а также «несогласованностью инстанций»…

Однако, несмотря на все усилия по формированию ФНА, полностью укомплектовать ее части по штатному расписанию до конца Зимней войны так и не удалось. К концу января 1940 года укомплектованность народной армии, как утверждают исследователи, составляла: по старшему командному составу – 63 %, по младшему – 69 %, по рядовому – 61 %. Чрезвычайно низкой была укомплектованность транспортом: по легковым машинам – 35 %, по специальным – 8 %, по тракторам – 12 %. В частях ФНА ощущался острый недостаток лыж. Обеспечены народоармейцы были разве что стрелковым оружием.

Еще до начала военных действий солдат и офицеров довольно хорошо экипировали. Причем здесь возник сложный вопрос: а как быть с обмундированием? Одевать их в форму РККА явно было нельзя – ведь всему миру объявили, что ФНА является армией «независимой и демократической Финляндии». Выход нашли довольно остроумный: бойцов ФНА стали одевать в… польскую военную форму! Ее солидные запасы в качестве трофеев были захвачены Красной армией в сентябре 1939 года в ходе «Освободительного похода» в Восточной Польше (Западной Белоруссии и Западной Украине). При этом польские головные уборы – конфедератки были заменены на финские шапки-ушанки, а шевроны с белым орлом – символом поверженного государства – попросту спороты.

Вот как описывали внешний вид народоармейцев в советской печати в период Зимней войны: «На них зеленоватые шинели и шапки-треухи из светлого меха; плечевые ремни пропущены в погоны, в петлицах на воротниках треугольники; ремни новенькие, желтые». Упомянутый Яакко Ругоев позднее делился с друзьями: «Форма была чрезвычайно странная: длинные зеленого цвета польские шинели с погонами и сшитые из искусственного меха зимние шапки-ушанки с красной звездой» – в ту пору в Красной армии погоны не носили, а головными уборами служили еще не ушанки, а островерхие буденовки из серого сукна.

…С первых дней Советско-Финской войны во всех подразделениях ФНА была развернута боевая учеба, включающая тактическую, огневую, строевую, физическую, инженерную и химическую подготовку. Особое внимание уделялось лыжной подготовке. В дивизиях корпуса были сформированы специальные лыжные батальоны и роты для проведения разведки и осуществления диверсионных действий в тылу финских войск. «Суровая природа Финляндии, глубокие снега, бездорожье требуют, чтобы каждый боец хорошо владел лыжами и мог выполнять на лыжах боевые задания», – писала в декабре 1939 года газета «Kansan Armeija». Для поддержания морального духа народоармейцев использовались и другие средства идеологической работы. Так, в середине декабря 1939 года в частях ФНА, дислоцированных на Карельском перешейке, были проведены митинги, собрания и встречи бойцов и командиров с председателем Народного правительства Отто Вилле Куусиненом и членами этого новоиспеченного органа – министром земледелия Армасом Эйкия и министром финансов Морисом Розенбергом.

Несмотря на то, что, по первоначальной задумке, ФНА не должна была участвовать в боевых действиях, а лишь парадным строем «пройти по улицам взятого Хельсинки», с конца декабря 1939 года подразделения ФНА до полка включительно стали широко привлекаться для решения боевых задач. Что ж, неудивительно, ведь, как известно, логика обстоятельств всегда отлична от логики намерений. Сил для прорыва финской системы обороны, получившей название линии Маннергейма, не хватало, а подготовленные резервы оказались кстати.

Поэтому в течение всего января 1940 года разведбаты ФНА регулярно выполняли специальные диверсионные задания: проводили разведрейды, уничтожали склады боеприпасов в тылу финских войск, взрывали железнодорожные мосты, минировали дороги. Подразделения ФНА участвовали и непосредственно в боях, в частности, за Лункулансаари (Северное Приладожье) и за Виипури-Выборг. Связисты-народоармейцы «сидели» на радиоперехвате, обеспечивали бесперебойную связь со штурмовой артиллерией. Причем, несмотря на ходившие уже тогда слухи о громадных потерях среди атакующих, бойцы ФНА существенный урон не понесли.

В течение всей войны 2-я и 3-я дивизия Финской Народной Армии дислоцировались в Терийоки, 4-я – на Мурманском направлении в полосе 14-й армии РККА, а 1-я дивизия находилась ближе к передовой – сначала на Карельском перешейке, затем под Выборгом. После подписания 12 марта 1940 года мирного договора между СССР и Финляндией дивизия вернулась в Терийоки. Затем народоармейцев еще около месяца продержали в приморском городке Уурас (ныне – г. Высоцк) неподалеку от Выборга. Газету «Kansan Armeija» они больше не получали, но из русскоязычной прессы узнали о самороспуске «Финляндской Демократической Республики» и об образовании на базе Карельской АССР и «освобожденных районов» аж целой новой союзной республики – Карело-Финской ССР! Что всё это означает, и что теперь будет? Все эти вопросы тревожили многих солдат и командиров ФНА. Новости комментировались и трактовались по-разному. Но несомненную радость вызывал сам факт окончания войны. Впрочем, никто особо не горевал и о том, что не удалось «водрузить знамя на крышу президентского дворца в Хельсинки».

В начале апреля 1940 года прикомандированных из НКВД стали отправлять обратно в распоряжение их наркомата, прикомандированных из РККА – к основному месту несения службы, а военнослужащих ФНА старших возрастов распускать по домам. Кто был моложе 40 лет и имел до двух детей – оставляли на службе, а кто имел по пять-шесть детей – демобилизовывали, даже если он был моложе 30 лет. Остатки боевых подразделений ФНА перевели в Новгород (Великий), где их вскоре включили в Красную армию. Затем их перевели в Петрозаводск, где они составили ядро сформированной к 10 июня 1940 года 71-й стрелковой дивизии РККА (ЛенВО). Остается только добавить, что перед отправкой вглубь России всех бойцов-народоармейцев, оставленных в кадрах РККА, переодели в красноармейскую форму. На этом, собственно, короткая история Финской Народной Армии и закончилась.

Эти строки вот уже нескольким поколениям знакомы с детства – глава «Переправа» из поэмы Александра Твардовского «Василий Тёркин», которая до сих пор входит в школьную программу по литературе. Но лишь немногие знают, что изначально она была вовсе не про Великую Отечественную, а про ту, до сих пор во многом неизвестную у нас, «незнаменитую», войну, традиционно именуемую в отечественной историографии Финской, а в Финляндии – Зимней. И слово «финн» только годы спустя в произведении было заменено на более привычный для советского человека образ врага – «фрица»…

Главу «Переправа» будущий главный редактор «оттепельного» «Нового мира» написал под впечатлением неудачной попытки красноармейцев зайти в начале декабря 1939 года в тыл финнам по протоке Кивиниеми озера Суванто-ярви (ныне – оз. Суходольское) на востоке Карельского перешейка.

Еще одна попытка форсирования этого водного рубежа, священного для финнов и карелов места (именно здесь, в Сувантоле, по преданию, жил герой «Калевалы» богатырь, волшебник и рунопевец Вяйнямёйнен), была предпринята несколькими километрами восточнее, через другую озерную протоку – реку Тайпалеен-йоки (ныне – р. Бурная).

О тех, одновременно трагических и героических, событиях 6–7 декабря 1939 года образно и ярко напишет их очевидец, коллега Твардовского – поэт и военкор Евгений Долматовский. Его стих «Воспоминание о Тайпалеен-йоки» не столь известен, как «Переправа», поэтому приведем его целиком:

Для освещения сражений с «белофиннами» на Карельском перешейке, помимо кадровых политработников в звании «батальонных комиссаров» (прибл. равное «капитану» или «майору») Твардовского и Долматовского, в распоряжение Ленинградского военного округа большевистский агитпроп направил тогда целую бригаду «красных стихотворцев» – Николая Тихонова, Алексея Суркова, Александра Прокофьева, Василия Лебедева-Кумача, Александра Безыменского…

…На противоположном берегу, на левом фланге «Линии Маннергейма», в рядах финских частей, оборонявших от наступавшей Красной армии водный рубеж Вуокси – Суванто-ярви – Тайпалеен-йоки, сражался (и реально – не в качестве военкора, а в качестве командира роты!) ещё один литератор, их ровесник, рождённый с ними в некогда единой стране, и также призванный в армию из запаса.

В независимой Финляндии он стал поэтом культовым: его книга военной лирики «Чистилище» («Kiirastuli»), посвященная Зимней войне, еще при его жизни стала классикой. Это – Юрьё Олави Юльхя. Сорок с лишним лет спустя после боев на левом фланге линии Маннергейма кто-то из знакомых Евгения Ароновича Долматовского, зная о его участии в битве при Тайпале, принес ему подстрочник стихотворения Юльхи. И Долматовский сделал, на мой взгляд, просто мастерский поэтический перевод, прекрасно передав и его смысл, и дух, даже сохранив стихотворный размер!

Горжусь, что был одним из первых слушателей этого шедевра, когда в ресторане Дома литераторов в Москве Евгений Аронович под настроение прочел как-то его нам, молодым старлеям-военкорам, обучавшимся тогда на знаменитом «Выстреле» (он будет разогнан во время сердюковских военных «реформ») по программе подготовки политработников и спецпропагандистов, грустно усмехнувшись, что шансы быть опубликованным у этого произведения (из-за цензуры) будут тоже лет через сорок. Ошибся мэтр. Строки эти свет, в том числе из-за развала СССР и новой политики в самых разных сферах жизни и общества, увидели гораздо быстрее…

…Помню, спросил тогда Евгения Ароновича, переводил ли он еще военные стихи Юльхя, и что он знает о жизни этого человека? Классик только развел руками:

– Увы… А вот ты, коль знаешь финский, и найди материалы, напиши о нем, а, если получится, то переведи еще какие-нибудь стихи этого фронтового поэта.

…Много лет спустя, уже в новую эпоху, будучи на дембеле, в одну из своих поездок в Финляндию (до очередного опускания железного занавеса и закрытия финнами границы) в столице финской провинции Северная Карелия Йоэнсуу (к слову, именно этот городок финский писатель и революционер Майю Лассила вывел под именем «Йоки» в своем произведении «За спичками», широко известном у нас благодаря замечательной гайдаевской экранизации), я куплю у букиниста сборник Юльхя, вспомню слова Долматовского и исполню его наказ.

Будущий классик родился 21 июля 1903 года в городе Таммерфорс (ныне – г. Тампере) на территории Великого княжества Финляндского. Его отец Карл Йохан Линдеман (†1928) был купцом, а мать Ида Мария (в девичестве – Коветту) (†1917) – домохозяйкой. Семья, как водилось в имперское время, была многодетной: у Линдеманов родилось одиннадцать детей, маленький Юрген-Олаф был восьмым ребенком.

С детства мальчик рос в многоязычной среде, что, вполне вероятно, и повлияло впоследствии на его выбор профессии переводчика. Родным языком отца был шведский, матери – финский. В гимназии, помимо обязательного к изучению «имперского» русского, само собой, изучали классические языки – латынь и древнегреческий, а также языки иностранные – английский, французский и немецкий. Впрочем, предпочтение везде и всегда отдавалось финскому. Будущий поэт владел им великолепно, чувствуя все языковые нюансы. А когда после революции 1905 года в период подъема финского патриотизма глава семейства поменял фамилию на финноязычную, превратившись в Каарли Юхо Юльхя, соответственно и Юрген-Олаф стал «настоящим финном» – Юрьё Олави Юльхя. Под этим именем он и войдет в историю финской литературы.

Большим событием в жизни маленького Юрьё стала поездка на Олимпийские игры 1912 года – отец взял с собой на Олимпиаду в Стокгольм старших детей, и они могли воочию наблюдать за соревнованиями по футболу и боксу, бегу и толканию ядра, метанию диска и копья. Сборная Суоми, несмотря на то, что Великое княжество входило в состав Российской империи, получила право выступить тогда отдельной командой. И первые успехи финских спортсменов вдохновили Юрьё на серьезные занятия спортом. Мальчик занимается боксом, легкой атлетикой. Неоднократно становится чемпионом на городских состязаниях по метанию копья. Полученные в юные годы спортивные навыки и отменная физическая форма весьма пригодятся ему впоследствии на фронте…

Впрочем, спорт не был помехой в учебе, и Юрьё вполне в ней преуспевал, отдавая предпочтение гуманитарным предметам. Активно участвовал и в общественной жизни гимназии, будучи старостой. В старших классах начал понемногу пробовать перо – писать заметки в местные газеты, первые стихи… Как-то его спросили, как он может одновременно слагать вирши и… боксировать? Что общего у бокса и стихов? «Ритм!» – уверенно ответил будущий классик.

В 1922 году Юрьё окончил гимназию, выдержав экзамены для поступления в университет. Однако подошло время военной службы, и фенрик (фин. «вянрики», шведское и финское воинское звание, равное рос. дореволюционному «прапорщику» или совр. «младшему лейтенанту») Юльхя оказался в городе Пори, в полку, отличившемся в ходе финской гражданской войны на «белой» стороне. (К слову, без знаменитого «Марша Порилаского полка» в Финляндии и Эстонии не обходится ни один военный парад.) По окончании службы Юрьё начал обучение в университете Турку, а на втором курсе перевелся в Хельсинкский университет, избрав своей специализацией филологию. Казалось бы, школа получит еще одного учителя словесности или наука еще одного ученого-лингвиста. Однако подержать в руках диплом магистра молодому человеку было не суждено – его увлекла переводческая и литературная карьера…

Поэтический дебют Юрьё Юльхя состоялся в 1924 году – его стихи были опубликованы в сборнике молодых поэтов. Новая подборка вышла годом позже, а еще через год увидел свет и первый авторский сборник – «След кнута» («Ruoskanjäljet»). В общей сложности в довоенный период у Юрьё вышло пять книг. Словно предчувствие военной судьбы звучат их названия: «Вихрь» («Kurimus») (1928), «Последний раунд» («Viimeinen kierros») (1931), «Крест на снегу» («Risti lumessa») (1937), «На дороге надежды» «Toiviotiellä» (1938)…

В период раннего творчества Юльхя был одним из последователей довольно своеобразного течения в литературе, замысловато названного «литературным экспрессионизмом». Поэт входил в литобъединение финских экспрессионистов «Пламеносцы», получившее наименование по их первому совместному поэтическому сборнику («Tulenkantajat»). В эту группу, существовавшую в 1919–1932 годах под лидерством мэтра Уно Кайласа, помимо Юльхя, входили молодые тогда поэты и писатели Каарина Вахер, Эркки и Катри Вала, Элина Ваара, Олави Лаури, Арви Кивимаа, Онни Халла, Мика Валтари, Илмари Пимя, Мартти Хаавио, Йохан Эдвард Леппякоски и др. «Пламеносцы» принадлежали к поколению, в довольно «нежном» возрасте пережившему целый вихрь драматических событий – Первую мировую, революцию, Гражданскую войну…

При всей разности стиля всех их объединяла уверенность, что беды и лишения остались позади, и они могут начать «строительство новой красоты». Заседания литобъединения зимой проходили в Хельсинки, а летом – в поселке Терийоки (ныне г. Зеленогорск Курортного района Санкт-Петербурга) на принадлежавшей тогда Финляндии Северной Ривьере. Поэты-экспрессионисты представляли новые стихи и книги, спорили, обсуждали последние литературные и общественные новости.

«Пламеносцы» выступали за ниспровержение предшествующей эстетики, выражавшееся в ломке классического стихосложения, отречение от действительности, а в творчестве стремились подняться «над схваткой идей».

Впрочем, вряд ли было бы правильно называть самогó Юльхя каким-то уж совершенно «отъявленным» ниспровергателем прежних поэтических ценностей или общественных устоев. В отличие от многих собратьев по перу, полностью отказавшихся в 1920—1930-е от рифмы, Юрьё умело использует её в своих произведениях, сочетая и рифму, и ритм. Критика отмечала, что им присущи «глубокий лиризм» и вместе с тем «пессимизм», «субъективное восприятие реальности».

Трудно сказать, чем был вызван подобный настрой довоенных стихов Юльхя. Возможно, здесь сыграла роль ранняя смерть матери, вызвавшая в душе подростка (ему тогда было тринадцать) глубокие переживания. Возможно, сказалось влияние позднего, «депрессивного», творчества Лейно – а все «Пламеносцы» были его горячими поклонниками. А может быть, разгадкой были бурные любовные отношения с будущей супругой поэта – актрисой Кирсти Свенсон (†1943). Не исключено, что объяснением всему был просто общий «негативный фон», царивший тогда в Суоми. Помнится, советские историки называли тот период «временем разочарования, глубокого раскола финского общества, разгула реакции после подавления рабочей революции и поражения красных финнов в короткой, но чрезвычайно кровавой гражданской войне»…

Любопытно, что своеобразным протестом против крайних форм национализма, как следствие нередко проявлявшегося в той или иной сфере в первые годы финской независимости, было обращение «Пламеносцев», в том числе и Юльхя, к общеевропейской, русской культуре, стремление к наднациональному…

У автора этих строк есть несколько иное объяснение «пессимистического настроя» Юльхя – просто поэты гораздо острее предчувствуют грядущие события. В конце 1920-х, в 1930-е годы, когда во многих странах уже подняли голову нацизм, фашизм и тоталитаризм, да и Советская Россия, по крайней мере, официально продолжала поддерживать Коминтерн с его коммуноглобалистскими идеями «раздувания пожара мировой революции», по меткому выражению кого-то из публицистов, «Европа была беременна новой войной». И поэты всеми фибрами души ощущали иллюзорность и бренность мнимого буржуазного благополучия, понимая неизбежность будущей бойни…

В сентябре 1939 года Европа запылала. Полчища Гитлера уничтожили польскую государственность, Великобритания и Франция как ее гаранты объявили Рейху войну. В свою очередь, Сталин, согласно пакту Молотова – Риббентропа, завершив т. н. «Освободительный поход» в Западную Украину и Западную Беларусь, по сути, предъявил ультиматум Финляндии – отодвинуть на Карельском перешейке границу от Ленинграда. (Справедливости ради отметим, что соседям взамен предлагались гораздо бóльшие территории в Восточной Карелии.) Финны тревожно замерли в ожидании итогов переговоров в Москве. В воздухе запахло порохом. Не пожелавшее идти на сталинские «предложения» руководство Финляндии в октябре спешно эвакуировало в глубь страны население Перешейка и в дополнение к размещенным там основным силам финской армии провело мобилизацию резервистов.

Так, на левом фланге линии Маннергейма, в числе других солдат и офицеров оказался и лейтенант запаса Юрьё Олави Юльхя, получивший назначение сначала взводным, а вскоре и ротным командиром 30-го полка 10-й пехотной дивизии. (С 1 января 1940 года полк и дивизия получили новую нумерацию – 21-й и 7-я, соответственно.) Дивизия была призвана держать оборону на рубеже Вуоксинской водной системы, и первый стих будущей самой знаменитой финской книги военной лирики «Чистилище» («Kiirastuli») так и называется – «На страже у Вуоксы». В стихе, датированном 31 октября, Юльхя пишет: «Здесь мы будем стоять / Здесь мы останемся / Пока на Востоке не сломаются / Или огонь не ударит нам на головы». Что, увы, и произошло ровно через месяц, когда московские переговоры зашли в тупик…

В первую неделю наступления наибольшего успеха Красная армия достигла на Кексгольмском направлении, где финские части были вынуждены отойти на главную полосу обороны за реку Тайпалеен-йоки и озеро Суванто-ярви. Поэтому советское командование решило осуществить прорыв фронта именно здесь. С этой целью была сформирована оперативная группа из двух стрелковых дивизий, усиленных танковым корпусом и несколькими артиллерийскими полками. Как мы помним из стихотворения Твардовского, форсирование протоки Кивиниеми оказалось безуспешным, а через Тайпалеен-йоки красноармейцы ценой колоссальных потерь всё же переправились, сумев зацепиться за плацдарм на левобережье на полуострове Коуккуниеми. Именно вокруг этого пятачка площадью едва ли в полтора десятка километров в последующие три месяца и разыграется самое кровопролитное сражение той «незнаменитой» и доселе, по сути, неизвестной у нас войны…

В течение декабря советское командование четырежды пыталось прорвать основную полосу обороны финнов (в последний раз – на западное Рождество), но, положив в буквальном смысле этого слова до двух дивизий (!) личного состава, от этого замысла отказалось, перенеся основные удары на первоначально выбранное Выборгское направление. На Кексгольмском же направлении реальностью стала позиционная война. Здесь части Красной армии начали точечные бои местного значения с целью изматывания противника, вскрытия и уничтожения системы финских укреплений.

Ежедневно за каждую руину, каждый окоп, каждую воронку, кочку, пень шли ожесточенные схватки. Нередко доходило до рукопашной. Чтобы подойти к позициям противника, красноармейцам необходимо было преодолеть обширные открытые поля, насквозь простреливаемые из пулеметов и винтовок. И они стали использовать тактику подкопа, метр за метром приближаясь к главной линии финской обороны.

Финны, естественно, не могли оставаться безучастными, видя, как бойцы в буденовках с красными звездами подбираются к их окопам. Поэтому они, пользуясь ночной темнотой, время от времени совершали дерзкие вылазки, в коротких схватках уничтожали красноармейские дозоры, минировали окопы, уничтожали линии связи, восстанавливали свои проволочные заграждения. С утра же под прикрытием ударов с земли и воздуха советские солдаты пытались восстановить статус-кво. Затем всё повторялось по новой…

Рота лейтенанта Юльхя держала оборону между дорогой от хутора Кирвесмяки до деревни Теренттиля и болотом с «говорящим» названием Сурмансуо – «Болото смерти». И смерть как обыденность, ненависть, боль, предательство, мужество и трусость – всё это изо дня в день проносилось перед глазами поэта на этом небольшом клочке земли, в который вдруг сколлапсировалась вся Вселенная. Советские бойцы постоянно давили. Финны с огромным трудом удерживали позиции. Если же какую-либо траншею под натиском превосходящих сил «краснозвездных» приходилось оставить, то «верхнее» командование тут же гнало оставшихся в живых в контратаку, дабы немедленно вернуть потерянное…

Интенсивность огня с обеих сторон была такова, что не только от деревенских изб, но и от красавца-леса, покрывавшего часть этого края до войны, практически ничего не осталось. Один из очевидцев боев с финской стороны в своих воспоминаниях так описывал военный пейзаж Кирвесмяки: «Повсюду торчали остатки стволов деревьев со светящимися белой древесиной «ссадинами» в местах, где кору содрали осколки. Как будто какой-то гигантский шутник ради смеха воткнул обгорелые спички в темный пирог. Поваленные стволы, сметенные сучья, корни и груды камней довершали картину разрушения…».

Достоверно известно, что Юльхя стихов на передовой не писал. В промежутках между боями времени едва хватало на пару строк для письма супруге. Однако поэтический взор невольно выхватывал из суровой реальности тот или иной меткий образ, а цепкая память профессионального переводчика навеки фиксировала его в мозговой ячейке – сожженную избу и разбитую ель, пулеметный «душ» и огненную лаву артобстрела, незамерзающие волны Тайпалеен-йоки, шумящие на перекатах, и сотни убитых, застывших в немыслимых позах, на сверкающем на солнце снегу…

А три события (поэт потом опишет всё в стихах) оставили в душе Юльхя совершенно неизгладимый след. Первое – когда он, командир роты, подчиняясь приказу вышестоящего начальства, не имея времени на подготовку, без должной разведки, был вынужден послать в безнадежную и бессмысленную контратаку своих боевых товарищей, положив несколько десятков подчиненных… (Эта психологическая травма преследовала Юрьё всю оставшуюся жизнь.) Второе – когда в тылу он совершенно неожиданно столкнулся с двумя разведчиками-красноармейцами, и только спортивные навыки да фронтовая удача помогли ему выйти победителем в схватке. (Юльхя был ранен в бедро.) И третье – когда он послал бойца за водой для раненых, но тот был убит осколком прямо возле колодца: солдату перебило шейную артерию, и Юрьё, который уже не мог ничем помочь несчастному, видел, как солдатская кровь стекала в колодец, растопив своим теплом лед…

Во время генерального наступления в феврале 1940 года красноармейцы со своего плацдарма на полуострове Коуккуниеми вновь попытались прорвать финскую оборону. На несколько дней вся местность здесь, по выражению Юльхи, превратилась в «сущий ад». Однако при помощи подошедших, фактически, последних резервов из совсем молодых курсантов и гимназистов – «фарфоровых мальчиков» (как их тут же окрестили «бывалые» фронтовики-острословы), финны сумели отбить все атаки и отстоять свои позиции. Линия фронта в священной для финнов и карелов Сувантоле осталась такой же, как и в первую неделю войны!

Бои на Тайпале стали символом стойкости и героизма финских войск. Маршал Маннергейм лично поблагодарил командира 7-й пехотной дивизии полковника Айнара Вихму и начштаба дивизии майора Адольфа Эрнрота за мужество и стойкость…

13 марта в 11 часов по финскому и 12 часов по московскому времени «незнаменитая» война закончилась. Руководство Финляндии под давлением Главнокомандующего – маршала Маннергейма, который без обиняков заявил политикам, что ресурсов для дальнейшей обороны нет, согласилось на советские условия мирного договора.

Юльхя так вспоминал потом: «…Самый важный момент моей жизни я пережил в день заключения тяжелого мира, когда стоял на крыше своего командного пункта и бросил последний взгляд на истерзанное снарядами поле боя, прежде чем повернуться и пойти вслед за моей отступающей частью. Именно в тот миг я понял, ради чего я остался в живых: чтобы принести весть от сражавшихся и погибших. Эта задача казалась невыполнимой, и я уже отчаялся воплотить свои шокирующие переживания в словах и рифмах. Только в начале следующего года я смог описать свои впечатления».

В феврале 1941 года рукопись сборника «Чистилище» из 32 стихов была направлена в издательство, из печати он вышел на Пасху – 5 апреля 1941 года. Критика назвала книгу «написанной кровью»…

«Чистилище» произвело в финском обществе настоящий фурор, сравнимой, как тогда писали газеты, с «точным попаданием снаряда в цель», с «взрывом бомбы». Книга тут же получила сравнение с финской классикой – «Рассказами прапорщика (фенрика) Столя» Йохана Рунеберга (о Русско-шведской войне 1808–1809 годов). «Самое значительное стихотворное произведение на военную тему» разошлось небывалым для здешних изданий стотысячным тиражом, и несколько раз допечатывалось. Такой был ажиотажный спрос на него – и со стороны ветеранов, которым мысли и переживания поэта-фронтовика оказались понятны и близки, и со стороны их родни (а в Финляндии в буквальном смысле этого слова не было ни одной семьи, какой не коснулась бы та война), которые по поэтическим образам и «картинкам» пытались понять, что пришлось пережить их близким на фронте, и какую цену Суоми заплатила за мир с соседями…

Самое любопытное, в сборнике не было ни капли от государственной пропаганды, прославлявшей военные подвиги финской армии. Наоборот, стихи Юльхя посвящены личным переживаниям (он не изменил «субъективизму» и «пессимизму» раннего творчества!), трагизму войны, ее неприглядной стороне, человеческим страданиям, и носят пацифистский, антивоенный характер.

Поэт по мере сил и возможностей постарался описать всё, что он видел на передовой, все свои невеселые думы и выводы. Сами названия стихов военного цикла Юльхя говорят о темах, которые поднимает автор: «Утренний дозор», «Встреча в лесу», «Колодец», «В госпитале», «Ночь на Рождество», «Свежий снег», «Мартовский день», «Песнь о реке», «Очевидец», «Мать и сынок», «Прощай, Кирвесмяки!», «Домой»…

Героями произведений фронтового поэта стали его сослуживцы, которые «просто поторопились… и упали навзничь…», и уже никогда не вернутся домой, «не подадут в суд» на виновников войны, потому что «спят в поле, но не сдались»… Автор олицетворяет силы природы – «гром и бурю», «свежий снег», ведет диалог с холмом, полем, лесом, разбитым снарядами деревом…

Однако не успели утихнуть восторженные отзывы критики, как летом 1941 года вспыхнула новая война, которую в Финляндии назвали «Войной-продолжением». (Финны всегда подчеркивали, что ведут «свою», «отдельную» от Третьего рейха, войну «с большевиками, отнявшими четверть страны».) Впрочем, реваншистские настроения, овладевшие финской верхушкой, отнюдь не разделялись многими ветеранами, которые на собственной шкуре познали, что война – это не только и не столько победные реляции, награды и новые чины, сколько кровь, пот, потери товарищей, слезы матерей, жен и детей…

Юрьё, получивший к тому времени капитанские петлицы, вновь в строю. В «Войне-продолжении» он вместе с двумя своими братьями воюет в Северном Приладожье, на Олонецком направлении, в Присвирье. На этот раз во время боевого похода капитан Юльхя записывает свои стихотворные впечатления, и они вновь звучат во многом диссонансом официальной пропаганде, ничего не приукрашивая и не скрывая! Во время отпуска поэт побывал в краю Тайпале, ставшим для него поистине вторым домом, предавшись воспоминаниям и немного переработав прежние стихи…

В 1943 году выходит его очередной сборник, куда вошли как переработанные старые, так и совершенно новые произведения. На этот раз название сборника звучит просто и лаконично, как того и требовало военное время, – «Стихи» («Runoja»).

…Осенью 1944 года, благодаря политической мудрости Маннергейма, ставшего президентом страны, финны вышли из войны, подписав перемирие с СССР. Финский главком, как никто другой бывший в курсе остававшихся мобилизационных ресурсов, понимал, что лучше вновь потерять часть страны, чем полностью лишиться независимости, превратившись в одну из «республик Советской Прибалтики»…

Финская Армия, сохранив свой костяк, отошла на новую границу, проходящей по т. н. «Линии Петра Великого». Согласно условиям перемирия, она начала боевые действия против прежних «братьев по оружию», изгоняя немцев со своих островов на Балтике и из Лапландии. В марте 1945 года финские флаги с голубыми «скандинавскими» крестами на белом фоне взвились на границах со Швецией и Норвегией, и эшелоны с демобилизованными ветеранами, в числе которых был и капитан Юльхя, потянулись домой…

Во всех смыслах трудным было это возвращение. Много лет спустя переживания ветеранов психологи назовут «вьетнамским» или «афганским синдромом». Не вдаваясь в подробности этого душевного состояния, скажем лишь то, что фронтовикам очень непросто снова вернуться к нормальной, мирной жизни, их всё время тянет назад, на войну, где теперь, как им кажется, их настоящий дом… Прибавим к этому и боль утрат – в «карельском походе» Юрьё потерял двух братьев, под бомбежкой погибла жена…

К тому же подавляющее большинство финнов никак не могли взять в толк: почему они, не побежденные в сражениях, вновь вынуждены отдать соседям четверть родной земли, выход к Северному Ледовитому океану, второй по величине город страны – Виипури (Выборг), отказаться от Ладоги, от Карельского перешейка, столь обильно политого кровью? Почему вдруг в правительстве оказались «красные», против которых они столько раз воевали, а их прежние руководители из социал-демократов вдруг стали «военными преступниками» и заключены в тюрьму? Почему Финляндия объявлена союзниками одной из «стран-агрессоров», и ей, истерзанной войной, была назначена к выплате СССР огромная контрибуция? При этом историки отмечают, что финское общество в годы войны было гораздо сплоченнее, чем, скажем, советское, или даже германское. Воистину для ответов на все эти нелегкие вопросы, быстрого и безболезненного возвращения к мирной жизни потребовался политический талант и непререкаемый моральный авторитет старого маршала, который в самые трудные первые послевоенные годы стоял во главе страны…

…Юрьё поначалу всю внутреннюю боль и накопившиеся противоречия глушил старым мужским способом – водкой и женщинами. Затем свои впечатления от «Войны-продолжения» он захотел, как когда-то, выплеснуть на бумагу, и даже было начал набрасывать эпическую поэму – некое продолжение мыслей лирического героя «Чистилища». Но вскоре понял: задуманное осуществить не удастся – для поэтической формы он был эмоционально опустошен.

Поэтому планы резко меняются – Юльхя, опираясь на свои дневниковые записи, носится с идеей написания «величайшего произведения о войне» в прозе. «Повествование должно быть в свободной, популярной форме, с множеством фронтовых деталей», – излагает он издателю идею книги. Однако именно в это время выходит знаменитый роман Вяйнё Линна «Неизвестный солдат», и Юльхя понимает, что опоздал. Та книга, которую он хотел написать, уже издана…

Отгоняя от себя мрачные мысли и страхи, Юрьё еще раз пытается «зацепиться» за мирную жизнь литературным трудом. Он много переводит с английского, французского, шведского, в том числе и классику мировой литературы – Шекспира, Мильтона, Ридберга, Лафонтена, французский национальный эпос «Песнь о Роланде». Его переводы Шекспира на финский были признаны критикой «бесспорно лучшими», и именно по ним сегодня финноязычный читатель знакомится с творчеством британского гения.

Наконец, удается переработать и дополнить и цикл военных стихов. В 1954 году выходит их четвертое издание под названием «Прощай, Кирвесмяки!» («Hyvästi, Kirvesmäki!»). Казалось, что всё постепенно налаживается, всё встает на свои места, однако призраки военного прошлого всё же догоняют поэта. Судьба выписывает такой драматический сюжетный поворот, который не сочинил бы, наверное, и сам Шекспир, которого так талантливо переводил герой нашего повествования…

Неожиданно выясняется, что у Юрьё тяжелая болезнь. Ему грозят жестокие физические муки и, в конечном итоге, распад личности. Вариантов, в общем-то, немного: либо изоляция в стационаре и бесполезное, в общем-то, лечение, либо уход в наркотики и алкоголь, либо… Капитан запаса Юльхя поступает по законам офицерской чести. 30 декабря 1956 года в доме брата в Турку выстрелом в висок из фронтового пистолета L-35 «Лахти» он ставит точку в своей жизненной драме.

Брат поэта рассказывал потом, что мертвый взгляд Юрьё был устремлен в лежащую на столе книгу – принесший ему известность и славу сборник «Чистилище», который был открыт на странице, где поэт «в морозном тумане» ведет диалог с оставшимися на Тайпале солдатами. Они напоминают своему комроты: «Командир, ваше место всегда в нашем доме. Всегда было, и всегда будет!», – а воин-поэт, прося у них прощения, отвечает им: «Я не знаю, как мне оправдаться на Страшном суде»…

Офицер, ветеран двух войн, поэт и переводчик Юрьё Олави Юльхя был похоронен со всеми воинскими почестями в родном Тампере. Памятник ему поставили несколько лет спустя, в 1964 году. Первый венок к подножию монумента поэту-фронтовику возложил писатель-фронтовик, автор «Неизвестного солдата» Вяйнё Линна. Друзья – ветераны, литераторы, деятели культуры, общественно-значимые фигуры устроили в память о Юльхя вечер памяти. Открывая его, ветеран, актер Вейкко Синисало, сыгравший одну из ролей в экранизации «Неизвестного солдата», прочел стихотворение «Прощай, Кирвесмяки!»

Посылали приглашение и Урхо Калеви Кекконенеу, лично знавшего Юрьё, но президент Финляндии на вечер не приехал. Дабы не злить соседей, о героях Зимней войны на высшем уровне предпочитали не вспоминать: до начала 1990-х годов эта тема в Суоми считалась «щекотливой»…

…Поэт-фронтовик в Финляндии не забыт до сих пор. Несмотря на то, что с военных времен прошло уже восемь десятилетий, его стихи читают, они востребованы новыми поколениями. Было опубликовано несколько посмертных изданий, а в финскую школьную хрестоматию по литературе входит любопытная литературная перекличка двух бывших противников, смотревших друг на друга в прицелы с противоположных берегов Тайпалеен-йоки. Это приведенный нами выше стих советского поэта Евгения Долматовского «Воспоминания о реке Тайпалеен-йоки» в переводе на финский Юрьё Юльхя и стих Юрьё Юльхя «Песнь о реке» в переводе на русский Евгения Долматовского…

В России же имя Юрьё Юльхя неизвестно. Настало время открыть его!

…Берега Тайпалеен-йоки после войны долгое время оставались «дикими». Населенные пункты, сметенные войной (кроме Метсяпиртти-Запорожское на правобережье), советские переселенцы возрождать не стали. На полуострове Коуккониеми постепенно подрос новый лес, где, по свидетельствам старожилов, в советское время любили погулять да поохотиться ленинградские партийные боссы. Несмотря на тогдашнюю плохую транспортную доступность, наведывались сюда и рыбаки – говорят, клёв всегда был отменным. А когда открыли границу для турпоездок, здесь всеми правдами и неправдами старались побывать и бывшие жители финских деревень и хуторов. Рассказывают, не раз видели на пустошах, поросших иван-чаем, невесть откуда взявшихся задумчивых стариков-финнов…

С реставрацией же капитализма на места ожесточенных боев пришла «цивилизация». Сегодня берега Тайпалеен-йоки-Бурной активно осваивают дачники и нувориши. То тут, то там растут усадьбы. А неподалеку от бывшего ротного командного пункта Юрьё Юльхя между рекой и болотом, носящим теперь имя «Тетеревиное», отстроили частный аэродром…

Народ недоумевал: как не побежденная на поле битвы страна может согласиться на такой ультиматум? Как можно добровольно отдать противнику десятину своей территории, включая колыбель финской «самости» – землю Калевалы? Как можно лишить крова и имущества до полумиллиона соотечественников, оставить могилы предков и совсем свежие захоронения солдат, храбро защищавших родину?

Когда на следующий день подписавшая мир финская правительственная делегация во главе с премьер-министром Ристо Рюти возвратилась из Москвы в Хельсинки, город встретил ее холодным молчанием и сосредоточенностью…

В войсках же, напротив, царило радостное возбуждение – зачитывали приказ Верховного главнокомандующего маршала Маннергейма № 34:

«Солдаты прославленной финской армии! – говорилось в приказе. – Между нашей страной и Советской Россией заключен суровый мир, передавший ей почти все поля боев, на которых вы проливали свою кровь во имя всего того, что для нас дорого и свято. Вы не хотели войны, вы любили мир, труд и созидание, но вас вынудили воевать… Более пятнадцати тысяч из вас, ушедших на поле битвы, никогда больше не увидят родного дома, а многие навсегда потеряли способность трудиться. Но и вы наносили чувствительные удары. И если сейчас двести тысяч ваших врагов лежат в сугробах, невидящим взглядом всматриваясь в наше звездное небо, то в этом нет вашей вины. Вы не испытывали к ним ненависти и не желали им ничего плохого. Вы всего лишь следовали жестокому правилу войны: убить или самому быть убитым…»

Приказ Ставки (его потом напечатают все газеты и развесят на стенах всех кирх страны) вторил чувствам солдат. Еще бы – уцелеть в такой мясорубке! Да и верно подметил старый маршал: несмотря на пропаганду по обе стороны фронта, никто не испытывал особой ненависти к противнику, тем более у многих на «той» стороне были родственники, знакомые, сослуживцы, однокашники, ведь всего четверть века назад все жили в одной державе…

Рассказывают, когда в 12.00 по ленинградскому времени (в 11.00 по финляндскому) 13 марта был прекращен огонь, во многих местах финны, не забывшие еще имперского языка, стали кричать в соседние траншеи: «Эй, русские! Войне – конец! Идите к нам мириться и водку пить!». И ведь шли! (Хоть это никогда, понятное дело, у нас не афишировалось.) И пили. И смеялись, хлопая друг друга по плечу. И братались (особисты в своих спецдонесениях наверх отмечали десятки случаев такого стихийного братания в разных местах!), меняясь нехитрыми солдатскими сувенирами – зажигалками, ложками, фляжками, пуговицами, консервами, денежными купюрами и монетами…

Ведь солдаты лучше других понимают, что начинают войны не они, а политики. И именно военные, не понаслышке знающие цену жизни, всегда и везде являются самыми искренними приверженцами мира между народами…

…Политики же начали искать мира с конца января 1940 года, когда посол СССР в Швеции Александра Коллонтай передала финнам советские условия прекращения военных действий по «неофициальным каналам». За этой хитромудрой дипломатической формулировкой скрывалась, разумеется, конкретная персона. Таковой оказалась давняя дореволюционная знакомая Александры Михайловны – эстонка, писательница и содержательница хельсинкского литературно-политического салона левого толка Хелла Вуолийоки, в девичестве Муррик. (Ее муж, Сулло Вуолийоки был видным финским социал-демократом и личным другом Владимира Ульянова-Ленина.)

Хелла Вуолийоки (в 1943 году она будет осуждена военным трибуналом за укрывательство советской парашютистки-связной) еще в начале января предложила посреднические услуги финскому министру иностранных дел Вяйнё Таннеру. Мол, она может «попытаться связаться с Советским Союзом через свою подругу». Дружеская связь двух женщин оказалась как нельзя кстати, ведь с началом Зимней войны СССР разорвал отношения с официальным Хельсинки и поддерживал контакты только с марионеточным «народным правительством» Отто Вилле Куусинена…

Потихоньку связь правительства Рюти-Таннера с Москвой была налажена. Вскоре к процессу мирного урегулирования подключились шведские дипломаты, за ними и вездесущие американцы. (Вуолийоки даже остановилась в резиденции американского посла в Стокгольме.) Был дан зеленый свет прямым контактам противоборствующих сторон. Политический диалог в стиле Далесса-Вольфа из «17 мгновений» шел весь февраль сорокового в стокгольмском «Гранд-Отеле»…

Во встречах, по некоторым данным, помимо Коллонтай и Вуолийоки, участвовали сотрудники ИНО НКВД – Андрей Грауэр, Борис Рыбкин (Ярцев) (он же бывший резидент советской разведки в Хельсинки), Зоя Рыбкина (Воскресенская), мининдел Финляндии Вяйнё Таннер, его бывший коллега, а в то время временный поверенный в делах Финляндии в Швеции Юхо Эльяс Эркко, финские дипломаты и сотрудники спецслужб. Поиски мира шли сложно. Финны поначалу никак не хотели соглашаться на новые условия советской стороны, как и во время московских переговоров осенью тридцать девятого о переносе границы от Ленинграда в глубь Карельского перешейка в обмен на территории в Восточной Карелии.

В то же время у наших соседей был, что называется, козырь в рукаве – западные «демократии» в виде Великобритании и Франции. Эти известные «миротворцы» всячески подталкивали финскую сторону к продолжению войны, заверяя, что уже, де, в марте готовы не только направить добровольцев на советско-финский фронт, но и регулярные части (включая польские бригады) общим числом не менее ста тысяч человек.

Норвегия и Швеция, не особо желавшие осложнять отношения не только с СССР, но и с Германией, имевшей в Северной Европе собственный интерес, раздумывали, давать ли этому воинству чреватое последствиями разрешение на проход через свою территорию. Кроме того, советская разведка именно в эти дни проинформировала Сталина о параллельной разработке англичанами и французами планов десанта в районе Мурманска (в бухте Западной Лицы кригсмарине арендовала у Советского Союза военно-морскую базу «Норд») и бомбардировок нефтяного узла в районе Баку…

И советскому, и финскому руководству стало ясно, что таким образом они могут быть втянуты в разгоравшуюся Вторую мировую войну, что на данном этапе никак не входило ни в планы Москвы, ни в планы Хельсинки. Одни не хотели воевать еще и против Третьего рейха, а другие – еще и против коллективного Запада. Тем более при такой возможной конфигурации фронтов северного ТВД в них непременно вошли бы вся Южная и Центральная Финляндия, Советская Карелия и непосредственные подступы к Ленинграду, Финское и Советское Заполярье…

На сближение позиций сторон повлияли и два других февральских события. Первое: сообщение Вуолийоки, что внутри Финляндии марионетки из т. н. «терийокского правительства» Куусинена не пользуются никакой поддержкой народа и не имеют ни малейшего политического веса. Второе: визит бывшего финского премьера (ставшего потом послом в Рейхе) Тойво Кивимяки в Берлин для более подробного зондажа германской позиции.

В его ходе немцы (во исполнение раздела сфер влияния в Европе в соответствии с т. н. пактом Молотова – Риббентропа) официально поддержали требования Москвы заключить мир на ее условиях. Неофициально же Геринг, знавший о намерениях Гитлера повернуть оружие на Восток сразу после победы над Францией и Англией, намекнул, что финнам не стоит слишком уж горевать по поводу территориальных потерь, поскольку Финляндия, де, «впоследствии сможет с лихвой их возместить».

Кивимяки по возвращении в Хельсинки незамедлительно проинформировал об этом руководство страны. Молотов же прислал телеграмму в Стокгольм – мол, финскую делегацию ждут в Москве. Для пущей сговорчивости финнов 29 февраля Красная армия развернула массированное наступление на Виипури-Выборг. Главнокомандующий финской армией маршал Маннергейм, как никто другой знавший истинное положение на фронте и состояние ресурсов страны для дальнейшей обороны, советовал своему правительству «поторопиться с решением», поскольку в случае падения Выборга путь на Хельсинки будет открыт…

Как ни пытались Великобритания и Франция «вывернуть руки» финскому политическому руководству и заставить Финляндию и дальше сражаться, дабы развернуть на Севере еще один «полноценный» фронт Второй мировой войны, сколько раз ни обещали скорую военную помощь войсками и авиацией, финны все же решили принять советские требования по заключению мира…

Вечером 6 марта 1940 года финская делегация отправилась в Стокгольм, а оттуда через Ригу в Москву. В состав мирной делегации президент Финляндской Республики Кюёсти Каллио назначил премьер-министра Ристо Рюти, министра без портфеля, государственного советника Юхо Кусти Паасикиви, представителя Ставки генерала Рудольфа Вальдена (помимо военных познаний он великолепно владел русским) и опытнейшего дипломата – бывшего министра иностранных дел, профессора Каарле Вяйнё Войонмаа.

В Москве их ждали не менее представительные по уровню переговорщики – председатель Совета народных комиссаров СССР и глава советского внешнеполитического ведомства Вячеслав Михайлович Молотов, председатель Совнаркома РСФСР, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКПб, член Политбюро ЦК ВКП(б) Андрей Александрович Жданов, представитель Генштаба комбриг (будущий Маршал Советского Союза) Александр Михайлович Василевский, назначенный Москвой ответственным за демаркацию новой линии советско-финляндской границы. Сталин за стол переговоров, несмотря на пожелания финской стороны, не сел…

Мучительные для финнов переговоры длились пять дней. Мир фактически не обсуждался, его условия диктовались Советским Союзом. Собственно, основа для переговоров – выход на новую границу по т. н. «линии Петра Великого» – была озвучена еще Коллонтай. Многочасовые споры, в общем-то, шли лишь о нюансах. Финская делегация пыталась минимизировать колоссальные для себя потери, отстоять те или иные населенные пункты (например, г. Энсо, ныне Светлогорск), конкретные промышленные объекты…

Но, по меткому выражению западной печати, «упражнения членов финской делегации в красноречии оказались для них, увы, бесплодными»: переговорщики с советской стороны настаивали на своем – мол, для (как будет записано в преамбуле договора) «обеспечения безопасности Ленинграда, Мурманска и Мурманской железной дороги» нужно то-то и то-то. Напомним, что и сама война началась, в общем-то, из-за этой самой «безопасности»…

Действительно ли Сталин хотел только этого и не желал полной «инкорпорации» Финляндии в состав СССР по образцу тех же стран Балтии, теперь, по прошествии восьми десятилетий с тех драматических событий, сказать трудно. Но и финны, видимо, постоянно имели в голове и такое возможное развитие ситуации, поэтому 11 марта сочли за благо лучше принять «ограниченные» требования Москвы. Тем более, Молотов, раздраженный возражениями визави, прямо намекнул, что, мол, советское правительство может вернуться и к договоренностям с «терийокским правительством» «финноеда» (как прозвали его сами финны) Отто Вилле Куусинена…

Чего уж там, будем откровенными – условия мира, подписанного сторонами 12 марта 1940 года в Кремле, были для Финляндии нелегкими. Новая государственная граница приблизительно повторяла границу России со Шведским королевством по Ништадтскому миру 1721 года.

Все территории, городá, местечки (так записано в дополнительном протоколе к Мирному договору) передавались Советскому Союзу со всем находящимся там имуществом, включая оборонительные и хозяйственные сооружения, мосты, плотины, аэродромы, казармы, вещевые склады, железнодорожные узлы, промышленные предприятия, телеграф, электростанции.

Кроме того, соседи брали на себя обязательство сдать полуостров Ханко (б. Гангут) у входа в Финский залив под советскую военно-морскую базу сроком на 30 лет, а также построить железную дорогу от Кандалакши до Кемиярви (своеобразный стратегический советский «штырь», направленный в центр не только Финляндии, но и всей Скандинавии).

Единственное, что удалось отстоять финской делегации – так это район Петсамо (совр. Печенга) с его никелевыми месторождениями. (Некоторые исследователи полагают, что Сталин не пожелал напрямую ссориться с Британским Содружеством, поскольку копи тогда принадлежали канадцам). Москва взяла на себя обязательство вернуть Петсамо финнам и в месячный срок отвести оттуда занявшие уже эту местность части Красной армии. Впрочем, Хельсинки, в свою очередь, обязывался организовать и обеспечить здесь беспрепятственный советский транзит людей и грузов в Норвегию, а также отказывался иметь в водах Северного Ледовитого океана крупнотоннажный военно-морской флот, подводные лодки и авиацию.

Остается только добавить, что вскоре (20 марта) в Кремле состоялся обмен ратификационными грамотами мирного договора, а демаркация новой границы была закончена к 16 октября 1940 года. Присоединенные же территории были включены во вновь образованную союзную Карело-Финскую ССР…

По мнению многих исследователей, именно более чем жесткие условия, в которые были поставлены финны Московским мирным договором (считавшимся несправедливым подавляющим большинством населения страны), заставили их искать поддержки у Третьего рейха.

Первые контакты между Германией и Финляндией начались уже с лета сорокового, когда после оккупации Норвегии немцы получили разрешение на сухопутный транзит своих войск на норвежский Север через финскую Лапландию. Окончательно же в качестве своего потенциального союзника они стали рассматривать Финляндию с конца 1940 года, когда после провала ноябрьских советско-германских переговоров в Берлине Рейх приступил к реализации плана «Барбаросса».

Кто не в курсе, очередные переговоры наркома иностранных дел СССР В. М. Молотова с его нацистским визави Иоахимом фон Риббентропом провалились в том числе и из-за требования советской стороны немедленно вывести германские войска из Финляндии. Главным аргументом Москвы был тот факт, что Страна тысячи озер, согласно пакту о ненападении 1939 года, была отдана в советскую сферу влияния. Немцы, поразмыслив, отказали, сославшись на необходимость транзита в Норвегию.

Так что позиция Хельсинки напрямую повлияла на всю последующую историю. А она вкратце такова: в июне 1941 года финны, жаждая реванша за Зимнюю войну, попытались взять его после того, как немцы атаковали советские границы. (Причем они всегда подчеркивали, что, хотя и «взаимодействуют» с Рейхом, но ведут свою, «отдельную» войну, называя ее «Войной-продолжением»). Вначале события развивались для них как нельзя лучше: «рюсса» отступали по всему фронту, соседи вернули все свои утраченные земли, оккупировали почти всю Советскую (Восточную) Карелию, выйдя в Межозерье на стратегически выгодный рубеж Свири, участвовали (с севера) в блокаде Ленинграда…

Но затем, после Сталинграда и Курска, ситуация диаметрально поменялась. И вследствие стремительного наступления советских войск летом 1944-го финская армия, потерпев ряд чувствительных поражений, покатилась назад. 19.09.1944 стороны заключили перемирие, а затем и новый мирный договор, который был подписан 10 февраля 1947 года в Париже в рамках Парижской мирной конференции.

Парижский мир подтверждал практически все положения подробно рассмотренного нами Московского мирного договора 1940 года. За малым исключением – вместо военно-морской и авиационной базы на полуострове Ханко СССР получал базу для Балтфлота в местечке Порккала-Удд (ее Хрущев досрочно вернет финнам в 1955–1956 годах), а Печенга-Петсамо переходила под полный советский контроль. Таким образом, Финляндия лишилась выхода в Северный Ледовитый океан и выбыла из «клуба Арктических держав»…

…После войны две соседние страны, несмотря на разность экономических формаций, к их чести, сумели не только нормализовать двусторонние отношения, но и выстроить их в духе добрососедства и взаимной выгоды. (Помните «линию Паасикиви-Кекконена»? «Дух Хельсинки»?) Финляндия стала своеобразным мостом между «коммунистическим» Востоком и «капиталистическим» Западом. Не раз и не два Хельсинки выступал посредником на важных переговорах, именно в финской столице прошло знаменитое Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе, закрепившее политические и территориальные итоги Второй мировой войны и продолжившее курс на разрядку военной напряженности. Говорили, что именно в финляндской столице также проходили и негласные и, естественно, неафишируемые контакты между представителями западных и восточных спецслужб, когда нужно было обменяться конфиденциальной информацией, довести некое важное сообщение для противоположной стороны, провести переговоры и операции по обмену шпионами и т. п.

Т.н. «карельский вопрос» (под этим термином стали обозначаться все уступленные финнами территории) периодически поднимался финскими политиками и даже бывал в «неофициальной повестке дня» во время т. н. «банной дипломатии» президента Кекконена с советскими лидерами. Ему фактически удалось вернуть Сайменский канал под финский контроль под благопристойным видом долгосрочной «аренды» за символическую плату. Но постепенно «вопрос» этот сам собой затих – Москва просила Хельсинки публично не поднимать тему «территорий», а Хельсинки не хотел снова затевать ссору с могучим соседом…

…После развала СССР в начале 1990-х Б. Н. Ельцин, как утверждают источники в российском МИД и финские журналисты (в частности, газета «Helsingin Sanomat»), пытался продать Хельсинки утраченные в сороковых годах земли. Называется даже цена – 15 млрд долларов. Была, якобы, создана неофициальная переговорная группа. Финны, если верить этим источникам, тогда, мол, всё обдумали, просчитали и посчитали, что у них не хватит сил и средств на реинтеграцию «территорий». (Сумма в называемые журналистами 350 млрд финских марок на «реконструкцию инфраструктуры» была для Суоми неподъемной). Поэтому-то, де, соседи и отказались принять предложение бывшего российского «гаранта». Но это уже совершенно другая история…

В ночь на 22 июня 1941 года минные заградители кригсмарине, базировавшиеся в финских портах, приступили к установке минных полей в Финском заливе, а самолеты люфтваффе, использовавшие аэродромы Страны тысячи озер, заминировали кронштадтский рейд и Неву. Отряд финских диверсантов, переодетых в немецкую форму, выброшенный с гидросамолетов люфтваффе «Хейнкель», попытался взорвать шлюзы Беломорканала. Финский десант высадился на демилитаризованных (в соответствии с мирным договором 1940 года между СССР и Финляндией) Аландских островах…

В своем выступлении по радио в связи с началом войны Гитлер, в частности, заявил, что «германские войска в союзе с финскими товарищами… защищают финскую землю», и назвал финнов «братьями по оружию, сражающимися плечом к плечу с доблестными немецкими солдатами против большевизма». В этой связи 23 июня наркоминдел Молотов вызвал поверенного в делах Финляндии в СССР Хюннинена и потребовал четкого разъяснения позиции Хельсинки: выступают ли наши соседи на стороне Рейха, или придерживаются нейтралитета? Внятного ответа не последовало.

24 июня после перехвата советской разведкой сообщения главкома сухопутных войск вермахта представителю германского ОКВ в финскую Главную Ставку о «необходимости готовности Финляндии к началу операции восточнее Ладожского озера» СССР, не дожидаясь «часа икс», в тот же день эвакуировал свое посольство из Хельсинки. Пограничникам же и войскам Ленинградского военного округа (ЛВО) был отдан приказ открывать огонь только в случае прямой атаки со стороны Финляндии. Одновременно ВВС ЛВО 25 июня нанесли массированный удар по 19 финским объектам, в т. ч. аэродромам, которые немцы использовали для действий против СССР. Бомбежке подвергся и ряд населенных пунктов, где базировались немецкие войска. Финны не преминули сим фактом «нарушения суверенитета» и «нападением» на территорию Суоми воспользоваться: на следующий день премьер-министр Йохан Рангелл в эдускунте (парламенте), а президент Финляндской Республики Ристо Рюти в радиообращении констатировали, что Финляндия находится в состоянии войны с СССР…

Наконец, 29 июня на Северо-Западном стратегическом направлении началось давно запланированное совместное наступление финских и германских войск. Отметим, финны сразу же заявили, и потом при каждом удобном случае старались подчеркнуть, что они, де, ведут «свою собственную, отдельную от Германии войну». Впрочем, всё и всем было очевидно (из разряда звучной русской поговорки: «хитрый Дмитрий нагадил в штаны, а говорит, что это ржавчина»), даже англичанам, которые, в конечном итоге, объявят войну финнам именно как союзникам немцев. Но на деле у наших хитровыделанных соседей, действительно, всё-таки не было какого-то «договора на бумаге» с Рейхом – ни о совместном ведении боевых действий, ни о координации политики.

Впрочем, не было и общего óргана для этого или единого главнокомандования. Официально ни на каком этапе войны Финляндия не являлась союзницей Германии, поскольку к странам Оси формально не присоединялась, сохраняла относительную свободу и самостоятельность действий. (В своих воспоминаниях и немецкие, и финские генералы потом, кстати, всячески сетовали, что это, мол, «вызывало значительные затруднения при принятии решений на протяжении всей кампании».)

Существовали лишь устные договоренности о разграничении зон ответственности финских и германских войск на Северном и Северо-Западном ТВД. Финны отвечали за Ленинградское направление на Карельском перешейке и за весь фронт в Восточной Карелии (Приладожье и Прионежье). Немцы отвечали за участок фронта от Петсамо (совр. Печенга) до района Салла (граница с Мурманской областью), а затем (совместно с финнами) – за направление на Кестеньгу (Северная Карелия). И только на самом конечном этапе боевых действий в 1944 году под их ответственность перешли дополнительные участки вплоть до Ухты (совр. пгт. Калевала) (Северная Карелия).

Так что (хоть и огорчительно расставаться с иллюзиями, но правду сказать нужно) эпизод, описанный в повести «А зори здесь тихие» (по мотивам банально «стыренного» сюжета из фронтовой многотиражки!), не более, чем красивый вымысел. Увы, ничего быть не могло из придуманного автором (членом партии с 1952 года, но при этом убежденным либералом и антисталинистом) Борисом Васильевым, называвшего своего Верховного Главнокомандующего «дураком, похлеще Гитлера». (Дабы ни у кого не было сомнений в специфических взглядах литератора, почитайте хотя бы Википедию).

Вспомним, в васильевском произведении события якобы происходят где-то в Карелии, в местности неподалеку от Кировской (ныне Мурманской) железной дороги и Беломоро-Балтийского канала имени Сталина. И что же? А вот что: не могли позволить финны в зоне ответственности своих войск самовольничать немецким диверсантам! Да и взрывать (это де было их «заданием») Беломорканал или Кировку особой нужды не было. Ведь канал едва ли не весь контролировался финнами (есть даже известный снимок финского часового, его охраняющего!), а КирЖД и так несколько раз перерезалась: в частности, в районе Лоухи немцами (6-й горной дивизией СС «Норд»), а в Карелии – практически на всем протяжении была под контролем финских военных, которые, кто не в курсе, к концу осени сорок первого всю Карело-Финскую ССР, за исключением правого берега Онего и беломорского побережья, оккупировали!

Так что супер-стратегического значения Кировская ж/д на территории Карелии уже не имела, поскольку грузы следовали в обход, через станцию Сорока (ныне Беломорск), а далее на станцию Обозерская, по новой, обводной ветке, предусмотрительно построенной еще в 1940 году вдоль Белого моря к железной дороге Архангельск – Вологда! Вот, не будь ее, то уж точно – с первых месяцев войны Карельский фронт, Северный флот, Мурманская область и Беломорская Карелия точно могли бы оказаться отрезанными от Большой земли…

Вернемся и мы в сороковой, для того, чтобы понять причины фактического выступления Финляндии на стороне Германии.

Напомним, что, в соответствии со статьями Московского мирного договора, Финляндия была вынуждена уступить СССР около 10 % территории: весь Карельский перешеек с городами Виипури (Выборг), Кякисалми (Кексгольм) (совр. Приозерск), Энсо (совр. Светогорск), включая колыбель финской «самости» – землю Калевалы (вокруг оз. Суванто-ярви); Приладожскую Карелию с городами Сортавала и Суоярви; т. н. «Внешние острова» Финского залива, включая Суурсаари, Большой и Малый Тютерс, Лавансаари и Сейскари; районы Салла-Куусамо и Меркярви в Северной Карелии; часть полуостровов Рыбачий и Средний на баренцевом побережье. Особо чувствительной для соседей была, конечно, потеря Выборга – второго тогда по величине города Финляндии, эдакого финского Питера, главного порта и промышленного, научного и культурного центра Финской Карелии, крупного транспортного узла.

Помимо территориальных потерь, финны лишались восьмой части всех своих месторождений полезных ископаемых и лесных ресурсов, четверти транспортных и промышленных мощностей, включая почти всю деревообрабатывающую, бумажную и целлюлозную промышленность, производство взрывчатых веществ, трети гидроэнергетики, доброй сотни электростанций, Сайменского канала, обеспечивавшего судоходство из внутренних озер в Финский залив. Кроме того, до полумиллиона жителей регионов, переданных Советскому Союзу, фактически лишались крова и были вынуждены эвакуироваться в глубь Финляндии, где им пришлось обустраиваться у родственников, благодетелей или в жилищах-времянках, лагерях для беженцев. Всё это тяжелейшим бременем легло на и так-то не сильно успешную экономику Страны тысячи озер…

Кроме того, как уже было сказано, в конце Зимней войны, когда финны зондировали позицию Германии в отношении выдвинутых Москвой условий мирного договора, в частной беседе с бывшим финским премьером Тойво Кивимяки, прибывшим с неофициальным визитом в Берлин, Геринг намекнул, что финны впоследствии смогут с лихвой возместить свои территориальные потери.

Следующий намек от немцев на будущее соседи получили в июне сорокового, во время торговых переговоров, а также в июле, во время визита спецпосланника рейхс-мининдел Вайсзауэра в Хельсинки, когда немецкий дипломат напрямик стал выяснять отношение Финляндии к возможному конфликту между Третьим рейхом и СССР! После прояснения позиции правящих финских кругов уже через месяц Гитлер и Геринг направили в Ставку Маннергейма своего доверенного – подполковника Вельтенса…

18 августа 1940 года германский спецпосланник вручил финскому главкому депешу из Берлина и попросил дать ответ завтра же. В послании фюрера говорилось, что, по данным немцев, Москва в сентябре – октябре «окончательно решила начать войну и уничтожить Финляндию». (Финны, кстати, уже имели информацию, что в начале августа советское военное командование укомплектовало войска на финской границе по штатам военного времени, а Тимошенко и Мерецков разработали новый план ведения кампании). Но фюрер, мол, «не оставит Финляндию в одиночестве». Поэтому (прямо в стиле Дона Корлеоне!) Берлин делает предложение Хельсинки – начать поставки германского оружия, взамен же просит предоставить транзит по финской территории немецким войскам в Северную Норвегию (захваченную к тому времени Рейхом) и возможность использования финских аэродромов и портов люфтваффе и кригсмарине.

Было ли это банальной «разводкой» с использованием «пугалки и конфетки», или немецкая разведка, действительно, обладала достоверными сведениями о советских военных приготовлениях (ведь даже упомянутый план новой кампании мог быть составлен советскими военачальниками «на всякий случай») – неизвестно, одно очевидно: реальной целью нацистов было полномасштабное присутствие немецкой военной силы в регионе.

Маннергейм незамедлительно довел инициативу Берлина до сведения высшего финского политического руководства. Президент республики Ристо Рюти, военный министр Рудольф Вальден, министр иностранных дел Рольф Йохан Витинг, министр торговли (бывший премьер) Вяйнё Таннер, министр без портфеля (будущий премьер и президент) Юхо Кусти (Юхан Густав) Паасикиви (Хелльстен) и сам Густав Карлович (именно так Маннергейма звали в Русской императорской армии) собрались на экстренное совещание.

Дебаты затянулись далеко за полночь. От волнения участники переходили то на шведский, то на русский. Решение давалось трудно: ведь принятие плана немцев автоматически означало участие в вырисовывающемся нападении Гитлера на СССР. Кто знает – то ли наших соседей впечатляла мощь немецкого оружия, покорившего пол-Европы, то ли жажда реванша за поражение в Зимней войне стала решающим аргументом, то ли нежелание снова остаться один на один с СССР, только предложение было принято. 21 сентября немцы начали высадку в финском порту Васса. Поставки оружия пошли через пять дней…

Судя по всему, появление немецких войск в Суоми явилось полной неожиданностью для советского руководства, которое тогда полных ходом вело советизацию стран Балтии. Ведь Финляндия, согласно советско-немецким договоренностям августа – сентября 1939 года, также входила в сферу интересов СССР! После ни к чему ни приведшему обмена нотами (а на некоторые немцы вообще не ответили) «финский вопрос» наркоминдел В. М. Молотов поднял в ходе очередных прямых переговоров со своим визави Иоахимом фон Риббентропом во время визита в Берлин 12–13 ноября 1940 года. Молотов потребовал немедленно вывести германские войска из Финляндии.

Немцы, поразмыслив, советскому наркому отказали, сославшись на необходимость сохранения военного транзита в Норвегию и поставок финского никеля и леса. Риббентроп заверил Вячеслава Михайловича, что немецкое присутствие в Суоми, мол, не несет СССР никакой угрозы. В качестве «компенсации» было предложено… присоединение к странам Оси (план «Барбаросса», на всякий случай, уже был разработан!) и участие в дележе «британского наследия». При этом немцы говорили о походе в Индию (!) чуть ли не как о решенном деле. (Почитайте хотя бы воспоминания нашего дипломата Валентина Бережкова, участвовавшего в переговорах, – масса интересного и познавательного!).

Советской стороне эти предложения показались малоинтересными. Наши переговорщики пытались развернуть дискуссию на темы, более приземленные, нежели поход на Индию, и более традиционные для нашей дипломатии еще с царских времен: об интересах Москвы на Балканах, в Болгарии, в Румынии, о судьбе черноморских проливов, опять – о Финляндии… Тщетно! Берлинские переговоры (последняя, по сути, попытка наладить давшие серьезную трещину советско-германские отношения дипломатическим путем) провалились.

Между тем Германия и Финляндия в конце ноября заключили расширенный договор о военном транзите. 18 декабря 1940 года Гитлер подписал план «Барбаросса», в Берлин для встреч с рейхсмаршалом Герингом и начштаба сухопутных войск Гальдером прибыл посланник финской Главной Ставки наш «старый знакомец» Пааво Талвела, ставший к тому времени генералом. Полным ходом пошло вовлечение Финляндии в военные планы немцев, согласно которым финны должны были связать советские войска по обеим сторонам Ладоги и захватить Ханко (Гангут), где СССР, напомним, согласно Московскому договору, получил военно-морскую базу.

В начале следующего года представительная немецкая военная делегация гостила в Стране тысячи озер, где обстоятельно познакомилась с организацией обороной Финляндии, природными условиями Лапландии (будущего ТВД с СССР), составила четкий план военного сотрудничества с «братьями по оружию». В мае – начале июня 1941 года финны, в свою очередь, получили от Берлина точные сведения о будущей операции против Советского Союза, дабы составить свое представление о сотрудничестве и начать собственное планирование боевых действий. 7 июня главные силы вторжения немцев начали прибывать пароходами в финские порты и сухопутным путем из Северной Норвегии. Война, увы, была предрешена…

После приграничных боев и артподготовки конца июня в первых числах июля развернулось масштабное германо-финское наступление. Наступавшие с финской территории в Заполярье немцы (в составе их частей, к слову, были и норвежские добровольцы) наносили удары из Петсамо вдоль побережья Баренцева моря в направлении Мурманска, а из района Салла – в направлении Кандалакши. Вряд ли можно говорить о больших успехах немецких войск, ибо ни к Мурманску, ни к Кандалакше они так и не вышли (местами и вовсе не смогли преодолеть нашу оборону на приграничных участках!), финское же наступление развивалось довольно стремительно и успешно.

Финны двигались несколькими «колоннами». Основной удар ими наносился на юге – вначале по обоим берегам Ладоги, а с августа – на Выборгском направлении, в сторону прежней границы. На севере своей зоны ответственности финские войска наступали в направлении Кестеньги, Ухты, Ругозера и Падан. Там 7 августа финны взяли Кестеньгу, 4 сентября – Ухту, и к 11 сентября вышли на рубеж Ругозера. На Карельском перешейке 29 августа был взят Выборг, 31 августа финские войска переправились через реку Сестру (бывшую советско-финскую границу), замкнув блокаду Ленинграда с севера. На этом рубеже по приказу Главной Ставки Финляндии наступление было прекращено. (Будущее показало, что это было политически верное и дальновидное решение.)

Севернее Ладоги финны тоже довольно быстро продвигались в глубь Восточной Карелии. 5 сентября был взят Олонец, а к утру 7 сентября передовые части генерала Талвелы у Лодейного Поля вышли к реке Свирь, перерезав Кировскую ж/д, далее повернули на восток, овладев районом Верхне-Свирской ГЭС на правом берегу реки. 15 сентября финны подошли к Онежскому озеру, одновременно расширяя плацдарм на левом берегу Свири, взяв к 17 сентября Подпорожье, Вознесенье, Ошту. 1 октября советские войска оставили столицу Карело-Финской ССР Петрозаводск, 3 ноября – Кондопогу…

Южнее Свири немцы 8 ноября взяли Тихвин. Для всего данного участка фронта сложилось угрожающее положение. Питер мог оказаться уже в двойном кольце! В этой связи 28 ноября руководство Великобритании предъявило Финляндии ультиматум, требуя прекращения боевых действий до 5 декабря. (Одновременно Маннергейм получил дружеское послание от Черчилля с советом де-факто выйти из войны и не перерезать «чувствительную для союзников» Кировку до ее соединения с обводной веткой.) В ответ на британский ультиматум финны предприняли новое наступление, на этот раз на севере Карелии, заняв Заонежье. 5 декабря был взят Медвежьегорск, 6 декабря – Повенец, и тем самым прервано движение по Беломоро-Балтийскому каналу. В этот же день Великобритания объявила финнам войну, чуть позже присоединились и ее доминионы.

Понятное дело, что никто никакого экспедиционного корпуса в Карелию на помощь Красной армии отправлять не собирался, равно как и бомбить Хельсинки или Тампере, но намек финны поняли правильно: с этого момента никаких активных действий на советско-финском фронте они больше не предпринимали, категорически отказав немцам в каком бы то ни было «сверхсодействии» по блокаде Ленинграда. Финны не только не поддержали немецкое наступление южнее Ладоги для образования второго кольца вокруг города на Неве, но и не стали участвовать в бомбежках и артобстрелах Питера. (Помните знаменитую табличку на Невском? «Эта сторона улицы особо опасна при артобстреле». Не задумывались отчего? Да потому что с севера, с финского полукольца, не прилетало!)

Почему финны так себя повели? Разумеется, не из чувства гуманизма или «особой любви Маннергейма к городу юности», как утверждают некоторые горе-историки. Всё гораздо проще и сложнее одновременно. Существуют, по крайней мере, две веские причины на это.

Во-первых, как утверждает в своих воспоминаниях тогдашний замначальника советской внешней разведки П. А. Судоплатов, через свою агентуру влияния (в Суоми было достаточно проамерикански настроенных политиков) на финнов надавили США, вступившие во Вторую мировую войну, как известно, как раз в начале декабря 1941 года. Оказывая помощь СССР, как своему союзнику по уже оформившейся антигитлеровской коалиции, американцы довели до финского руководства, что Вашингтон де соответственным образом оценит, если Хельсинки прекратит активность на Восточном фронте.

Во-вторых, к тому времени Красная армия провела удачное контрнаступление под Тихвином и 9 декабря освободила город, а в битве за Москву немцы потерпели такое чувствительное поражение, что крепкие смекалкой «сыны Калевалы» уразумели, что это, конечно, еще не коренной перелом в войне, но, бесспорно, лучшим будет выждать. (А вдруг эти «рюсся» одолеют-таки «сакса»?!) На советско-финском фронте наступило затишье. Началась позиционная война, длившаяся два с половиной года. Линия соприкосновения войск (она, кстати, была далеко не везде – тайга, болота!) стабилизировалась, оставаясь неизменной до лета сорок четвертого…

…Среди бойцов Карельского фронта, к слову, самого протяженного фронта Великой Отечественной (его длина от Заполярья до Ладоги составляла около 1600 км!), ходила прибаутка: «В Европе не воюют только три армии – шведская, турецкая и 23-я советская». В самом деле, здесь масштабы и интенсивность боев «местного значения», а вернее сказать – спорадических стычек, возникавших время от времени в местах соприкосновения войск, не шли ни в какое сравнение с происходившим на других участках фронта.

Даже самые крупные Медвежьегорская и Кестеньгская наступательные операции, предпринятые советским командованием, первая в начале января, а вторая – в конце апреля – начале мая сорок второго, и окончившиеся неудачно, были, прямо скажем, не Сталинградом и не Курском, не сражением под Харьковом или битвой за Ржев и Кавказ. Ведь Медвежьегорская операция велась силами пяти дивизий и трех бригад, а наступление на Кестеньгу и вовсе силами всего лишь двух наших стрелковых дивизий, которым противостояли горные егеря из 6-й дивизии СС «Норд» (немцы и норвежцы) и сводная дивизия финнов…

Тем не менее, и здесь, на Северном ТВД, имелись свои особенности. Как мы уже отмечали выше, в зоне ответственности немцев никаких успехов в продвижении в Заполярье они не имели, дойдя максимум до рубежа реки Западная Лица. Позднее в воспоминаниях их генералы объясняли это абсолютно незнакомыми им суровыми природными условиями и пустынной местностью – тундрой и лесотундрой, холодом, долгой полярной ночью и низким летним солнцем, постоянно слепящим глаза. Де, у немецких и норвежских егерей (эти «дети Одина» тоже не были знакомы с холодом и тундрой, что ли?) не было ни нужной подготовки, ни подходящего снаряжения, ни оружия… Впрочем, большинство исследователей единодушны во мнении: немцы и норвежцы на Севере связывали довольно большие силы советских войск, и именно это позволяло финнам добиваться успеха южнее, в таежной зоне.

Там главной формой боевых действий с обеих сторон стали рейды. Рейдовая деятельность на Карельском фронте (в зоне ответственности финнов) была очень оживленной, поскольку сеть постоянных полевых постов была относительно редкой. Во время рейдов противники вели разведку, в том числе иногда и разведку боем, проводили диверсии, захватывали «языков». Самый большой и успешный рейд финские солдаты провели в направлении Ругозеро (Рукка-ярви), на Майгубу, южнее станции Сорока Кировской (Мурманской) ж/д. В той девятидневной вылазке участвовало 1800 бойцов.

Много лет спустя финнами был снят довольно живенький военный боевик «Дорога на Рукка-ярви» по роману писателя Антти Туури «Жизнь – Родине». Кстати, всегда поражаюсь, как наши соседи мастерски делали и делают фильмы о войне! Значит, тема до сих пор волнует общество. И сюжеты лент захватывающие, и режиссура на уровне, и даже лица актеров подбирают такие, словно они из той эпохи. Наши современные кинематографисты в погоне за компьютерной графикой и спецэффектами этот колорит в последние четверть века, увы, безвозвратно утеряли, пойдя по американскому пути упрощения, «украшения» и излишней «кровавости». Редкие удачи («В августе 44-го», «Белый тигр», два фильма – «Первое задание», «Белый лис» сериала «Военная разведка: Северный фронт (Финский капкан») лишь подчеркивают регресс…

Всего в т. н. «Войне-продолжении» у финнов участвовало четыре рейдовых подразделений Главной Ставки (о наших разведчиках-диверсантах и партизанах – расскажем ниже и поподробнее), наиболее известным и овеянным фронтовыми легендами было т. н. «Отделение Марттина». За время позиционной войны они совершили 275 разведывательных и диверсионных рейдов, которые проводились в глубокий тыл наших войск. Для проникновения в тыл финны использовали или легкие самолеты, или передвигались на… велосипедах, или в пешем строю, зимой – на лыжах. Самые длинные рейды (по несколько сот километров) длились 1–2 месяца.

На передовой же и в ближнем тылу с обеих сторон фронта солдаты, если не было редких стычек, обычно занимались обустройством позиций, приводили в порядок оружие и амуницию, несли караульную службу, писали письма домой, мастерили поделки из подручных материалов – «сувениры» с фронта. Для организации досуга бойцов, уставших от войны и вынужденного бездействия и однообразия, приглашались фронтовые театральные коллективы, крутили киноленты, выпускали армейские газеты, кое-где действовало фронтовое радио (всё это, плюс листовки, использовалось и для ведения пропаганды на войска противника).

У наших политруки организовывали «политбеседы» и «политинформации», у финнов – эту роль обычно выполняли армейские капелланы, которые, помимо соответствующих складывающейся обстановке проповедей, занимались также проведением церковных праздников и треб.

У финнов была еще одна «развлекуха» – неподалеку от передовой и в гарнизонах, расквартированных по Карелии, организовали фронтовые учебные заведения, поскольку многие финские солдаты и офицеры имели незаконченное образование – кто школьное, а кто и высшее. Финны, кстати, даже умудрялись устраивать различные спортивные игры и соревнования! На Свири в Подпорожье, в частности, проводили аж парусные регаты. В общем, несмотря на продолжавщуюся войну, жизнь кипела, и по обе стороны фронта и финские, и советские военнослужащие устраивали свой досуг, как могли…

Маннергейм объявил, что он исполнил т. н. «Клятву меча». (По иронии судьбы, в день рождения Красной армии – 23 февраля 1918 года будущий маршал поклялся «не вкладывать меча в ножны, пока из Финляндии и Восточной Карелии не будут изгнаны последние вояки и хулиганы Ленина».) По всему фронту финны перешли к стратегической обороне захваченных рубежей. Как же жила «освобожденная» Карело-Финская ССР в те годы?

Оккупационный режим здесь значительно отличался от того, что происходило на территориях, занятых немцами или румынами. В какой-то мере он был более мягким, а в какой-то – более жестким. Поясним. На оккупированной части КФССР оставалось около 86 тысяч человек. Некоторых не успели эвакуировать (часто в принудительном порядке, кто отказывался – с теми порой поступали «по законам военного времени»). Другие сами по каким-то причинам ни в какую не захотели бросать дома, попрятавшись от эвакуации в окрестных лесах. Третьи жили в настолько дальних и глухих деревнях, что было не до них.

Примерно половина из оставшихся в оккупации были представителями местных коренных народов – финнов, карелов (северных карелов, ливвиков и людиков) и вепсов. Вторую половину составляли русские (подавляющее большинство), украинцы и беларусы. Их оккупанты постарались сразу же изолировать от «коренных», помещая либо в лагеря для перемещенных лиц (ничем, кстати, как признают даже сами финские исследователи, особо не отличавшихся по условиям содержания от немецких концлагерей), либо – в трудовые лагеря, либо попросту отправляя на принудительные работы (например, на лесозаготовки). Славянское население новой власти было не нужно: в будущем его планировали выслать на юго-восток (который к тому времени завоюют немцы).

А финно-угорские народы финны планировали сделать гражданами т. н. «Великой Финляндии». Ее, в случае победы Гитлера, финское руководство было не прочь «раздвинуть» аж до Урала. В этой связи любопытно, что с территории Западной Ингерманландии (запад совр. Ленобласти), также близкородственной в языковом плане, но оккупированной немцами (ее нацисты планировали после войны отдать немецким колонистам), финны, по договоренностям с Берлином, тамошнее финно-угорское население – финнов-ингерманландцев, водь и ижору – начали просто увозить в Финляндию, где их стали использовать в качестве бесплатной рабочей силы…

В Карелии же оккупационная администрация раздала местным финнам, карелам и вепсам в собственность земельные участки, позволив относительно свободно передвигаться. Уровень их жизни в итоге оказался значительно выше, чем у «неродственного» населения, и, по некоторым оценкам, даже выше, чем при советской власти.

Особые планы у финнов были на местную детвору и молодежь – новая власть хотела сделать их идеальными гражданами нового государства. Для этого в Карелии начали внедрять финскую систему образования: детей местных финнов, карелов и вепсов от 6 до 15 лет обязали ходить в специально созданные «народные школы», где финские военнослужащие учили их не только наукам, но и «традиционным ценностям», в том числе закону Божьему. Ходившие в эти школы потом вспоминали, что учеба там давалась трудно, но постепенно к ней привыкли. К тому же финны школьников хорошо кормили, что в условиях военного времени было немаловажно. Ребятишек обучали на финском языке. Поначалу карелы и вепсы воспринимали его с трудом, но постепенно втянулись, и после возвращения советской власти выяснилось, что многие из них забыли русский…

Впрочем, «романтически настроенные представители младонации, ринувшиеся в очередной раз (напомним, дважды финны это пытались сделать еще в период Гражданской) освобождать Карелию от «русских оккупантов» (заметьте, не от коммунистов, а именно от «злых рюсся»!), опять никак не могли взять в толк: отчего это большинство их «единокровных братьев» не горит желанием освобождаться? Почитайте военные рассказы классика карельской литературы Яакко Ругоева – там описано немало таких примеров!

Между тем разгадка этого «феномена» лежит на поверхности: практически единый язык с финнами (как у северных карелов) или родственные языки (как у онежских и олонецких карелов – ливвиков и людиков – или вепсов) это, конечно, многое значит, но в отличие от лютеран-финнов карелы и вепсы – православные, обладающие соответствующим сознанием и мироощущением! Финны – хуторяне, индивидуалисты. Карелы и вепсы – «деревенщики», коллективисты, привыкшие жить общиной. (В Северной и Восточной Карелии зимы суровее и длиннее, нежели чем в Финской Карелии и в Суоми, поэтому хуторским способом там не выживешь). За годы советской власти к общинному укладу присовокупились коммунистические постулаты и ценности, принесенные большевиками. Они удивительным образом преломились через традиционное общинно-коллективистское сознание местных народов и воплотились во вполне принимаемую модель жизни и поведения (за минусом «неправедных» репрессий и богоборчества) …

А вот «неродственным» народам приходилось куда тяжелее. Из примерно 40 тысяч славян, оставшихся в зоне оккупации, около половины попали в упомянутые лагеря, где, как признавали потом сами финны, «обращение с людьми было не самым лучшим». Первый из них появился уже 24 октября 1941 года в Петрозаводске. Поначалу туда отправляли только советских и партийных работников, активистов и членов их семей, но вскоре начали сажать всех заподозренных в нелояльности. У заключенных конфисковали имущество, на их одежду нашивали красные нарукавники. Узников старше 14 лет направляли на тяжелые работы, чаще всего – на лесозаготовку (куда, впрочем, зачастую направляли и формально «свободных»).

В лагерях поддерживалась жесткая дисциплина. За малейшее нарушение режима – работа вне очереди, за более тяжелый проступок – карцер. Самой жесткой мерой считались телесные наказания, которые, впрочем, не рекомендовалось применять к женщинам. При попытке к бегству охрана имела право стрелять на поражение. Бывшие узники лагерей вспоминали, что персонал нередко обращался с ними более жестко, чем полагалось по инструкциям. По их словам, «финны при детях расстреливали заключенных, били женщин, ребятишек и стариков». (Одна из узниц рассказала финскому историку Хельге Сеппеля, что перед уходом из Петрозаводска оккупанты по неизвестным причинам расстреляли нескольких молодых людей.)

По воспоминаниям прошедших финские лагеря, пища там была скудной, иногда испорченной. В концлагерях работали за еду, а в трудовых лагерях работникам платили зарплату, но небольшую – на руки давали около пяти финских марок в день. Для сравнения: ежедневное жалование финского солдата в то время составляло 12 марок, фельдфебель получал 35 марок, капитан – 45 марок плюс полное довольствие. (Любопытно, что квалифицированные рабочие из числа «родственных народов» могли получать до десяти марок в час.)

Всего на территории КФССР финны организовали 9 лагерей «для перемещенных лиц» и еще несколько трудовых лагерей. Через этот «архипелаг» за три года оккупации прошло около 24 тысяч человек. По разным оценкам, от 4 до 7 тысяч заключенных погибли.

Все три года «Войны-продолжения» (включая два с половиной годы войны позиционной) с советской стороны в Карелии в боевых действиях, помимо регулярной армии, принимали участие и партизаны. Поначалу ими «заведовало» партийное руководство КФССР, но с октября сорок первого руководство передали более компетентному в этом вопросе республиканскому НКВД. Весной сорок второго в Беломорске даже создали штаб партизанского движения, который возглавил комбриг госбезопасности Сергей Вершинин. Небезынтересно, что одним из его замов был живший с ним в одной землянке молодой тогда Юрий Андропов (подпольная кличка «Могикан»).

Кстати, для знающих людей его появление накануне войны в Карело-Финской ССР и назначение первым секретарем республиканского комитета комсомола вовсе не случайно. Будущий председатель КГБ и генсек был внуком (по матери) финляндского еврея-ювелира Карла Флекенштейна, худо-бедно знал финский язык, и (по одной из версий) происходил из семьи разведчиков-коминтерновцев. К тому же слыл любимцем и выдвиженцем видного деятеля Коминтерна, главы КФССР, впоследствии члена Президиума (Политбюро) ЦК КПСС (а по совместительству, как утверждают конспирологи, и масона высокого градуса посвящения) Отто Вилле Куусинена.

В штабе партизанского движения КФССР Юрий Владимирович отвечал за отбор местных жителей в партизаны, руководил их подготовкой – боевой, политической и спортивной (к слову, еще перед войной с учетом опыта Зимней войны именно он стал продвигать лыжный спорт среди местных комсомольцев, спортсмены КФССР начали регулярно занимать первые места во всесоюзных соревнованиях), принимал участие в экзаменовке кандидатов в партизаны на знание здешних финно-угорских языков.

Поясним: поскольку всё русскоязычное население Карело-Финской ССР, по приказу оккупационных властей, должно было находиться в концентрационных или трудовых лагерях (привет либералам и правозащитникам!), одним из критериев отбора в партизаны было знание финского, его ингерманландского диалекта, карельского (северо-карельского), его ливвиковского и людиковского диалектов, вепсского и даже экзотических саамских диалектов (для рейдов в квислингскую Норвегию, которая, кто не в курсе, также воевала с нами и своими егерями, и добровольцами дивизии СС «Норд»).

Впоследствии Андропов очень дорожил полученной медалью «Партизану Отечественной войны». Кстати, после войны Юрий Владимирович на партийном учете всегда состоял в… Управлении «С» ПГУ КГБ СССР (нелегальная разведка, ранее – Иностранный отдел ГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ). Но вернемся к основному повествованию.

Итак, так же, как и характер боевых действий на Карельском фронте и оккупационный режим, партизанское движение в Карелии имело ряд особенностей из-за местной «специфики». Как мы уже отметили выше, подавляющая часть населения Карело-Финской ССР в начале войны была эвакуирована на восток. В 1941–1944 годах в оккупированных районах республики проживало около 86 тыс. человек, из которых около половины составляли представители не финно-угорского населения. В ходе войны они почти полностью были заключены финскими оккупационными властями в концлагеря, трудовые лагеря, отправлены на принудработы или находилась в иных местах принудительного содержания.

В редких деревнях и селах оставались, в основном, лишь старики, женщины и дети. Впрочем, им, «единоплеменным» противнику, советские власти особо не доверяли. Поэтому пополнение партизанских отрядов за счет местного населения, как это происходило в других оккупированных регионах СССР, и даже снабжение продовольствием и фуражом ввиду скудости ресурсов, здесь было невозможно.

В этой связи партизаны (их численность, кстати, была невелика – варьировалось в разное время от 1500 до 1700 человек, а общее число отрядов не превышало трех с половиной десятков) базировались за линией фронта – на советской территории, и именно оттуда они совершали рейды по тылам противника, выполняя различные задания: нападали на мелкие финские гарнизоны, взрывали мосты, выводили из строя коммуникации, добывали «языков». То есть в Карело-Финской ССР советские партизаны использовали классические методы разведывательно-диверсионных групп, и с самого начала войны формировались как централизованная сила, призванная решать конкретные задачи в интересах действующей армии.

По официальным данным Центрального штаба партизанского движения при Ставке ВГК, в 1941–1944 годах «партизаны Карелии уничтожили около 13 тысяч оккупантов и их пособников, организовали крушение 31 эшелона, взорвали и сожгли 151 мост, уничтожили 7 самолетов, 11 единиц бронетехники, 34 артиллерийских орудия, 314 автомашин, а также разгромили 53 гарнизона противника, уничтожили 66 казарм, полицейских постов и опорных пунктов, 1 железнодорожную станцию и 78 складов, вывели из строя 250 км телефонных линий».

За боевые заслуги 1739 карельских партизан были награждены орденами и медалями. Так, легендарная радистка финка Сильва Паасо стала кавалером орденов Отечественной войны обеих степеней, а партизанские разведчицы-связные вепсянка Анна Лисицына и карелка Мария Мелентьева были посмертно (Анна утонула при переправе через Свирь, а Марию после зверских пыток расстреляли финны) удостоены звания Героев Советского Союза…

Следует отметить (из песни, как говорится, слов не выкинешь), что партизаны во время разведывательно-диверсионных рейдов за линию фронта действовали крайне жестко и даже жестоко, уничтожая не только противника, но и всех причисляемых к «пособникам» (можно только догадываться, кто мог попасть в эту категорию). Кроме того, во исполнение приказа командования они едва ли не повсеместно использовали тактику «выжженной земли», уничтожая не только склады с боеприпасами и амуницией, но и деревни (потенциальные места дислокации противника), лошадей, скот, провиант, фураж…

Тема «карельских партизан» долгое время была, выражаясь дипломатическим языком, весьма «чувствительной» для советско-финляндских отношений. Дело в том, что во время глубинных рейдов они действовали не только на оккупированной территории КФССР, но, бывало, заходили и на территорию собственно Финляндии и даже Норвегии. С конца восьмидесятых, когда в силу известных причин не стало больше сфер умолчания, финны на всех уровнях стали обвинять «карельских партизан» в нападениях на финские деревни и уничтожении до двухсот мирных жителей, включая шесть десятков детей. Тема эта всячески муссировалась в печати соседей, ряд финских организаций и политических деятелей обратились в местные МИД и прокуратуру с требованием расследовать деятельность советских партизан на территории Финляндии в 1941–1944 годах.

Своей кульминации «антипартизанская» кампания в Суоми достигла к рубежу веков. Дошло до того, что в 1999 году Финляндия официально потребовала от прокуратуры Республики Карелии… выдать финской стороне по списку ветеранов-партизан, которых де «будут судить компетентным и справедливым судом»! Помню, даже в ходе наших двусторонних встреч с финскими коллегами по линии МВД (в нулевые автор этих строк был ответственным секретарем рабочей группы по оперативному взаимодействию между МВД России и МВД Финляндии) сия «щекотливая» тема поднималась в ходе обмена мнениями.

К чести обеих сторон, постепенно дискуссия перешла из политического русла в научное – и в Финляндии, и в Карелии был проведен ряд семинаров и конференций. На снижение градуса, несомненно, повлияли и доводы россиян о несовместимости цифр потерь (в частности, было убедительно доказано, что только летом сорок второго, и только в одном Петрозаводске из 22-тысячного контингента концлагерей, созданных оккупантами для не-финно-угорского населения, от голода и болезней умерло более 4 тыс. узников, в том числе детей и женщин).

Но нужен был еще более действенный контраргумент. Тогда-то наша межведомственная группа, предварительно всесторонне изучив вопрос, и обнародовала расширенное исследование трагедии Петровского Яма (об этом злодеянии финской военщины наш подробный рассказ ниже). После чего дискуссия как-то приутихла.

Между тем, пока на Карельском фронте продолжалась позиционная война и стороны проводили свои разведывательно-диверсионные рейды, положение на других фронтах постепенно стало меняться в диаметрально противоположную сторону. Осенью сорок второго советские войска начали мощное наступление южнее Ладоги. В ноябре союзники разбили немцев в Северной Африке при Эль-Аламейне. Грандиозное многомесячное Сталинградское сражение окончилось окружением и капитуляцией 2 февраля 1943 года крупной немецкой группировки фельдмаршала Паулюса. Становилось очевидно, в войне произошел коренной перелом.

3 февраля 1943 года в Главной Ставке военного командования Финляндии в Миккели руководители страны (Рюти, Рангелл, Виттинг, Таннер, Вальден и Маннергейм) обсуждали сложившуюся военно-политическую обстановку и пришли к выводу, что Германия впервые потерпела серьезное поражение во Второй мировой войне и ее положение будет ухудшаться. Участники совещания наметили важную стратегическую задачу – искать пути выхода Финляндии из войны и установления нормальных отношений с СССР. Однако присутствие германских войск в стране и их военная мощь делали невозможным идти к намеченной цели прямым путем. Требовалась многоходовая политико-дипломатическая игра…

Руководство СССР, разумеется, также было заинтересовано в выводе из войны столь, как оказалось, неслабого противника, выступавшего на стороне Германии. Впервые позицию финнов по заключению мира или хотя бы перемирия Советский Союз начал прощупывать еще в начале сорок второго через советского посла в Швеции Александру Коллонтай (по уже имевшемуся опыту контактов в период Зимней войны 1939–1940 годов). Наши предложили мир в обмен на возврат к границам 1940 года. Однако финны тогда на прямой диалог не пошли.

20 марта 1943 года, в свою очередь, американское правительство обратилось к Финляндии с предложением выступить в качестве посредника в переговорах о заключении мирного соглашения с СССР (Соединенные Штаты не были в состоянии войны с Финляндией). Финское правительство, сообщив о предложении американцев Берлину, после консультаций с немцами ответило отказом.

Настроения у финской военно-политической элиты стали меняться по мере неудач германских войск на Восточном фронте. Постепенно военный угар стих и сменился пораженческими настроениями, о планах строительства «Великой Финляндии» пришлось забыть. Летом 1943 года финские представители начали-таки переговоры с американцами в Португалии. Глава финского внешнеполитического ведомства Карл Рамсай направил в американский госдепартамент письмо с заверением, что финские войска не станут воевать с американскими солдатами в том случае, если они после высадки в Северной Норвегии вступят на территорию Финляндии.

Одновременно летом же сорок третьего через бельгийского посланника в Швеции Кроя в советское посольство в Стокгольме неофициально была доведена информация, что Финляндия ищет пути выхода из войны. Финская сторона предлагала взять за основу переговоров с СССР границы 1939 года, но была согласна на частичную ревизию границы на Карельском перешейке, надеясь получить в качестве компенсации территорию, расположенную ближе к старой советско-финляндской границе, где большинство населения составляли карелы, говорившие на финском языке. (Следует отметить, что эвакуированное в 1940 году при передаче СССР определенных Московским договором районов население с наступлением финской армии вернулось на прежние места проживания.)

В начале ноября 1943 года социал-демократическая партия сделала заявление, в котором она не только подчеркивала право Хельсинки по своему желанию выйти из войны, но и сообщало, что этот шаг следует сделать без промедления. В середине ноября 1943 года секретарь шведского МИД Бухеман сообщил Коллонтай, что финское правительство желает заключения мира с СССР. 20 ноября Коллонтай попросила Бухемана довести до сведения финских властей, что Хельсинки могут направить в Москву делегацию для переговоров.

В ответе финнов на предложение Москвы говорилось, что Хельсинки готовы вести мирные переговоры, но не могут отдать жизненно важные для Финляндии территории и города. Таким образом, Маннергейм и Рюти были согласны на контакты с Советским Союзом, но с позиции победителей. Финны требовали передачи Финляндии территорий, утраченных по итогам Зимней войны и находившихся в составе СССР на 22 июня 1941 года. В ответ Коллонтай сообщила, что отправным пунктом для начала переговоров может быть только советско-финская граница 1940 года. Все остались при своих…

Активную роль в подталкивании Финляндии к началу нового этапа переговоров о перемирии с СССР сыграли шведы, в частности, семья шведских промышленников и банкиров Валленбергов, при посредничестве которых в конце января – феврале 1944 года в Стокгольме были организованы очередные встречи Александры Коллонтай и работавших под дипломатическим прикрытием советских разведчиков Бориса Рыбкина и Зои Рыбкиной-Воскресенской с представителями правительства Финляндии во главе с государственным советником Юхо Кусти Паасикиви, которые прибыли в Швецию для выяснения советских условий мира.

Правительство СССР выдвинуло шесть основных пунктов относительно прекращения Финляндией военных действий и ее выхода из войны:

1. Разрыв отношений с Германией и интернирование немецких войск и кораблей, причем, если Финляндия считает эту задачу для себя непосильной, то Советский Союз готов оказать ей необходимую помощь своими войсками и авиацией;

2. Восстановление советско-финляндского мирного договора 1940 года и отвод финских войск к границе 1940 года;

3. Немедленное возвращение советских и союзных военнопленных, а также советских граждан, содержащихся в концлагерях или используемых финнами на работах.

Пункты 4, 5 и 6 содержали вопросы частичной или полной демобилизации армии Финляндии; возмещения убытков, причиненных Советскому Союзу военными действиями и оккупацией советских территорий, а также ситуации в районе Петсамо. Эти вопросы предлагалось обсудить в ходе будущих мирных переговоров.

Возвратившись из Стокгольма в Хельсинки, Паасикиви 24 февраля 1944 года сообщил правительству, что «русские условия для финского правительства тяжелые и прискорбные», но они вполне приемлемы с точки зрения сложившегося военного положения Финляндии. Паасикиви подчеркнул, что Советский Союз – это побеждающая сторона в войне, и предложил начать прямой переговорный процесс. Однако немцы, узнав о контактах финнов с СССР, пригрозили финской стороне оккупацией Аландов и острова Гогланд, перегруппировкой своих сил на севере Финляндии и открытием боевых действий против Хельсинки. Вот уж поистине не позавидуешь тогдашнему финскому руководству, самому себя загнавшему в безвыходное положение: как говорится, куда ни кинь – везде клин! Решение о выходе из войны снова было отложено…

9 июня 1944 года в 05 ч. 55 мин. на Карельском перешейке начался настоящий огневой шквал: артиллерия, реактивные минометы и авиация Ленинградского фронта и Балтийского флота в течение десяти часов разрушали оборонительные сооружения в первой полосе обороны финских войск. Финский главнокомандующий маршал Маннергейм писал в мемуарах об этом моменте так: «Началась такая сильная артиллерийская подготовка, какой мы никогда не видели ни в одной из наших войн. Насколько она была мощна, можно представить, если учесть, что гром был слышен в Главной Ставке (в Миккели), и даже в Хельсинки, или на расстоянии 220–270 километров!»

Финский «передок» буквально сровняли с землей: были уничтожены большинство дотов и дзотов, бронеколпаков, проволочные заграждения – снесены, траншеи – «вспаханы», минные поля перестали существовать, блиндажи и землянки – разрушены. Не только орудия, но и стрелковое оружие финнов было забито песочной пылью, связь прервана. По показаниям пленных, финские войска в результате огневого налета в тот день потеряли до 70 % личного состава передовых частей…

На следующее утро войска Ленинградского и Карельского фронтов, взаимодействуя с Балтийским флотом, Ладожской и Онежской флотилиями, начали широкое наступление, вошедшее в историю как Выборгско-Петрозаводская операция, или Четвертый сталинский удар. Его главным направлением (силами трех дивизий и сотни танков) стали позиции финских войск к северу от Ленинграда, в районе старой государственной границы неподалеку от Белоострова. (Соотношение сил в пользу наступающих оценивалось как 6: 1.) Красноармейцы успешно форсировали реку Сестру, прорвали то, что оставалось от первой полосы обороны финнов, и начали продвигаться по Выборгскому шоссе…

Финские войска, справившись с первоначальной паникой, с тяжелыми оборонительными боями начали отступать на Выборг и Кексгольм (совр. Приозерск). Впрочем, иногда отступление больше напоминало беспорядочное бегство. Многие солдаты попросту дезертировали (таких было, по финским подсчетам, не менее 12 тыс. чел.!). Для восстановления дисциплины и порядка 46 дезертиров расстреляли перед строем. Однако это мало помогло – наступление развивалось стремительно. 20 июня красноармейцы взяли Виипури-Выборг…

21 июня севернее Ладоги советские войска после не менее мощного, чем под Ленинградом, огневого налета начали форсировать реку Свирь, финны после ожесточенного сопротивления (в районе свирского плацдарма у Лодейного Поля с первого раза нашим десантникам реку форсировать не удалось) стали быстро отступать, поскольку сил для обороны в достаточном количестве не было, ведь несколькими днями ранее отсюда сняли войска для срочной переброски на Карельский перешеек в полосу основного наступления Красной армии.

Генерал-лейтенант Хасан Харазия, участник тех боев, вспоминал, как выглядели финские позиции у Свири: «Нашему взору открылась потрясающая картина. Всё вокруг горит и дымится. Вражеская оборона от реки километров на пять в глубину изрыта бомбами и снарядами. Орудия и минометы, исковерканные и обгоревшие, валяются на своих огневых позициях. Траншеи и ходы сообщения разрушены. Немногие оставшиеся в живых солдаты и офицеры противника настолько потрясены, что лишились способности к какому бы то ни было сопротивлению. Стоят с поднятыми руками и трясутся. Траншеи буквально завалены телами вражеских солдат и офицеров. А в дотах, к нашему немалому удивлению, мы обнаружили трупы солдат противника, на которых не было никаких следов ранений. Но все – синие. Их поубивало взрывной волной от наших реактивных снарядов, которая проникала через амбразуры в доты».

Спустя четыре дня вдоль северного побережье Ладоги советские войска продвинулись на десятки километров и 25 июня освободили Олонец. Тем временем другая группировка советских войск, наступавшая из Заонежья, 21-го освободила Повенец, а 23 июня, несмотря на сильное сопротивление противника, взяла Медвежьегорск и направилась в сторону Суоярви. Согласно плану операции, советские войска повели наступление на запад в направлении Чебино – Мяндусельга – Поросозеро, и на юг, в направлении Кондопога – Петрозаводск. 28 июня наши войска овладели Кондопогой. К Петрозаводску красноармейцы подошли еще в середине двадцатых чисел с севера и юга (на юге 22 июня был освобождено Подпорожье, а в результате высадки морского десанта Онежской флотилии 23 июня взяли Вознесенье, 26 июня – Шёлтозеро, 28 июня – ближний подступ к карело-финской столице – село Деревянное).

Разведка выяснила, что финны не намерены оставаться в Петрозаводске и начали минировать город. (Горожане сохраняли спокойствие, только заключенные концлагеря № 6 забросали своих охранников камнями.) Вечером 27 июня финские солдаты покинули столицу Карело-Финской ССР. На следующий день в полдень с Онего высадился батальон морской пехоты капитана И. С. Молчанова, а утром 29 июня в город вошли передовые части Красной армии, наступавшие с севера и юга. В тот же день Москва салютовала советским воинам, освободившим Петрозаводск 24 артиллерийскими залпами из 324 орудий…

В июле – августе 1944 года в Восточной Карелии Красная армия потихоньку «отодвигала» финнов, сначала к довоенной границе, а затем и к границе 1940 года. Командующий Карельским фронтом маршал К. А. Мерецков, которого в войсках называли не иначе, как «маршал северных направлений», в своих мемуарах позднее вспоминал: «Чем ближе к финляндской границе, тем упорнее становилось сопротивление финнов. Мосты разрушались, дороги заваливались баррикадами из спиленных многолетних деревьев, минировался чуть ли не каждый квадратный метр оставляемой территории».

Тем не менее войска Карельского фронта продолжали наступление. В первой половине июля они освободили Салми, Питкяранта, Суоярви, Поросозеро, выйдя к 10 июля на рубеж Толва-ярви, а 21 июля 176-я стрелковая дивизия 32-й армии вышла на государственную границу 1940 года.

К 9 августа со стороны Восточной Карелии наши войска продвинулись на линию Кудамгуба – Куолисмаа – Питкяранта и на рубеж Иломантси, завершив, в основном, Свирско-Петрозаводскую наступательную операцию. В Иломантси финны, что называется, «тряхнули стариной», окружив, как это не раз бывало в Зимнюю войну, две советские дивизии. Хотя красноармейцы и понесли значительные потери в живой силе и технике, но «котел» вскоре был ликвидирован.

На Карельском же перешейке после взятия Выборга к концу июня – началу июля советские войска вышли на рубеж линии: Выборгский залив – Тали – Ихантала – Вуосалми – Эуряпяя – Вуокса – Ладога. Здесь наступил «момент истины» для Суоми. В случае потери этих позиций путь на Хельсинки и в глубь страны был бы открыт. Как писали финские историки и исследователи Сеппо Эрвасти и Яакко Весанен, «бои под Тали – Ихантала стали настоящим испытанием финского духа и упорства. Враг был остановлен, независимость Финляндии спасена. Это судьбоносная историческая победа в оборонительном сражении стоила жизни 8 тыс. финских и 22 тыс. русских солдат».

От себя добавлю, что решающее значение в относительном успехе финнов сыграло увеличение их численности за счет бойцов, переброшенных от Свири и с Масельгского перешейка. Сказалась и спешная помощь немцев, которые поставили финнам значительное количество артиллерии, бронетанковых единиц (большей частью САУ и танкеток), противотанковых средств. На фронт прибыла и эскадрилья люфтваффе под командованием подполковника Курта Кухлмея, которая положила конец господству советской авиации в воздухе. Поступление немецкой помощи обуславливалось тем, что президент Финляндии Рюти в те дни лично пообещал Гитлеру продолжать войну, взяв обязательство заключать мир только по взаимному согласию с Рейхом…

Как бы то ни было, но с конца июля советское командование, обратив внимание на трудность наступления, начало переброску сил и средств с Карельского перешейка на другие, более важные со стратегической точки зрения участки фронта – в частности, в Восточную Европу, ведь именно там, на наиболее коротком пути к Берлину, решалась судьба войны. С финнами же вновь начались политические контакты с целью их убеждения выхода из войны. Наконец-то ситуация сложилась так, что она устроила обе стороны.

Поясним: если в начале советского наступления основой для мирных переговоров была бы лишь безоговорочная капитуляция, то после боев под Тали – Ихантала, спасших честь и реноме финской армии, финны посчитали за возможное согласиться-таки (во избежание неизбежного полного поражения потом) на границу 1940 года. Для этого, впрочем, опять понадобился авторитет и мудрость старого маршала. Ведь именно Маннергейм (который сам лично немцам ничего не обещал) 4 августа 1944 года сменил на посту главы государства ушедшего в отставку Ристо Рюти. Маршал, сосредоточив в своих руках и военную, и политическую власть в Финляндии, наконец-таки повел дело к долгожданному миру.

В конце августа после совещаний с новым и прежним политическим руководством Финляндии Маннергейм принял условия Сталина (их передали, как всегда, через советское посольство в Швеции) – разорвать отношения с Германией и потребовать убрать (или выдворить силой) 200-тысячный немецкий контингент, дислоцированный, как мы помним, в северной части Суоми.

2 сентября 1944 года новый президент Финляндии официально объявил о разрыве отношений с Германией, а на следующий день, 3 сентября, отдал приказ о переброске армейских соединений на север. Маннергейм предложил Сталину начать отвод финских войск за границы 1940 года с 6 сентября и обещал, что финны самостоятельно проследят за эвакуацией (или интернированием) немецких частей. В ночь на 4 сентября Маннергейм получил известие, что Сталин принял его предложения. Соглашение о прекращении военных действий должно было вступить в силу утром, и в 07.00 финские войска, в соответствии с договоренностью, прекратили огонь. Советские войска продолжали воевать на некоторых участках ещё сутки, пока приказ Верховного шел к ним…

19 сентября в Москве сторонами было подписано перемирие (его в 1947 году в рамках послевоенного мирного урегулирования в Европе заменил полномасштабный и многосторонний Парижский мирный договор), положения которого во многом повторяли Московский мир 1940 года (кроме ранее переданных СССР территорий, к Советскому Союзу также отходила Печенга-Петсамо и военно-морская база в Порккала, на правах аренды).

Таким образом, последняя (на сегодняшний день) советско-финская война официально закончилась. А Финляндия начала боевые действия на стороне Объединенных Наций. (В историю они войдут под названием «Лапландская война»). До Победы оставалось еще 9 месяцев…

24 июня 1945 года в Москве прошел Парад Победы. Знамя Карельского фронта на нем несли первым – символ вклада, который вложили его бойцы в защиту нашего Отечества.

Победная реляция, поступившая в Главный штаб финской армии в Миккели с Медвежьегорского участка фронта, была впечатляющей. По утверждению тамошнего командования финской группировкой, в ходе дальнего рейда в советский тыл отдельный сводный разведотряд дальней разведки во главе с лейтенантом Илмари Хонканеном в ночь с 11 на 12 февраля 1942 года разгромил базу снабжения Красной армии в поселке Петровский Ям (совр. Сегежский, ранее Медвежьегорский район Карелии). В донесении говорилось, что в ходе двухчасового боя было уничтожено 5 сотен красноармейцев, 300 лошадей, 90 автомашин, взорваны склады с боеприпасами, продовольствием и обмундированием, топливные цистерны, уничтожены 60 построек.

Главнокомандующий Вооруженных Сил Финляндии маршал Маннергейм пришел в восторг. Еще бы – ликвидировано едва ли не половина запасов всей Медвежьегорской оперативной группы РККА! Командир разведотряда Хонканен за проведенную операцию получил сначала Крест Свободы 4-й степени, а в конце февраля, по совокупности с ранее проведенными успешными разведывательно-диверсионными рейдами, был удостоен и высшей военной награды Финляндии – Креста Маннергейма (эквивалент Героя Советского Союза и немецкого Рыцарского Железного креста) за номером 50.

Всё бы ничего, да вот только новоиспеченный «рыцарь» забыл отрапортовать, что в ходе налета на Петровский Ям его солдатами было совершено деяние, которое, согласно международному праву, однозначно трактуется не иначе, как «военное преступление» – уничтожение госпиталя, над которым, в соответствии со всеми конвенциями, развевался белый флаг с красным крестом. Но обо всем по порядку…

…В советское время трагедия Петровского Яма не то чтобы совсем уж умалчивалась, нет. Но, скажем так, не афишировалась. Видимо, дабы не вносить разлад и нервозность в динамично складывающиеся добрососедские отношения с нашими северо-западными партнерами. В те годы русские с финнами вполне себе ладили: совместно строили горно-обогатительные комбинаты и города, разрабатывали залежи полезных ископаемых, занимались лесозаготовкой, лесными промыслами, вели торговлю (помните финские плащи и сапоги, ягодные ликеры, соки с трубочками и сигареты?), развивали туризм («пьяные» автобусы с финнами в Питере и Выборге быстро стали у нас притчей во языцех), руководители наших государств вместе парились в сауне, выпивали и охотились…

На фоне действия советско-финляндского Договора о дружбе, сотрудничества и взаимопомощи (1948–1992) травмировать друг друга нежелательными воспоминаниями о войне считалось не комильфо. Поэтому случившееся в карельском поселке зимой 1942 года не выходило за рамки профессиональных изысканий военных историков и специалистов соответствующего профиля. Для широкой же публики (кто постарше, наверняка помнят) в ходу были формулировки «линия Паасикиви – Кекконена», «дух Хельсинки», «финляндизация», «банная дипломатия» и т. п.

Что ж, нельзя не согласиться, что, благодаря мудрости наших тогдашних политиков, обе стороны сумели притушить прежнюю вражду и недоверие, наладить взаимовыгодное сотрудничество. Финляндия, как бы ни язвили недоброжелатели о ее статусе «советского сателлита», на деле являла собой не только яркий пример мирного сосуществования государств с различной политико-экономической системой, но и вовсю извлекала пользу из своего географического положения, став тем самым мостом между Востоком и Западом, который в постсоветское время по большому счету не сумело выстроить ни одно государство.

В этой связи впервые о Петровском Яме автор этих строк услышал только в девяностых. В те, тоже уже далекие от нас, годы в силу известных причин со всех сторон по всему периметру наших границ к Москве стали предъявлять разнообразные претензии соседи, в том числе и некогда входившие в состав единого с нами государства. В частности, финны на всех уровнях и на всех, выражаясь МИДовским языком, «площадках», начали поднимать тему т. н. «карельских партизан», которая на долгое время стала весьма чувствительной для отношений с Хельсинки.

В период 1941–1944 годов на территории КФССР и Мурманской области (в зоне ответственности Карельского фронта) действовало в общей сложности 17 партизанских отрядов (численностью от 25 до 120 человек) и 6 диверсионно-разведывательных групп (численностью от 8 до 12 человек).

Почитаешь финские источники – невольно содрогнешься от ужаса. Особенно при описании партизанских налетов на деревушки Куоску (сентябрь 1941 года, отряд «Большевик», командир Геннадий Калашников), Илилуйро-Корвасенкюля (август 1943 года, отряд «Большевик Заполярья», командир Александр Смирнов) и Сейтаярви (июль 1944 года, отряд «Полярник», командир Даниил Подоплекин). Приведены куча свидетельств очевидцев, фото «по горячим следам», написано множество статей, книг, сняты документальные фильмы. Чего там только нет: сожженные дома и коровы, искалеченные детишки с оторванными конечностями в результате заброса изб гранатами, заколотые штыками младенцы, расстрелянные и уложенные в ряд женщины с пулевыми отверстиями в голове от «контрольных» выстрелов…

Не будем здесь разглагольствовать о «гуманных» или «негуманных» способах ведения войны, ибо тактика «выжженной земли» – вещь жестокая, да и формы и методы «работы» ДРГ любой армии мира, как известно, весьма специфические. Но лично меня при рассмотрении всех этих материалов никогда не покидало чувство – чего-то там не состыковывается. Как в одном недавнем случае, совсем на другом направлении, на просторах бывшей Российской империи… Ну не типичны такие зверства и бессмысленная жестокость для русского и советского солдата. Не типичны. А главное, зачем, какова сверхзадача?

Советская сторона всегда утверждала, что с фактами насилия и мародерства в отношении гражданского населения противника командование беспощадно боролось, а все рассказы про минимум по 12 раз изнасилованных «азиатами-красноармейцами» жительницах Берлина от 9 до 90 лет, и детях, прибитых гвоздями за языки к столам, считались у нас не более, чем вражеской пропагандой…

Да и с доказательствами не всё гладко. Непонятно, на каком основании делается однозначный, не подлежащий сомнению вывод, что громившие деревни были именно русскими? На том, что они были одеты в камуфляж, перепачканный смолой? На том, что жертвам завязывали глаза и зачем-то уводили их из деревни, чтобы заколоть, а не делали это на месте? Может, завязывали как раз для того, чтобы кто-то кого-то случайно не узнал? Ведь свидетели, оставшиеся в живых, показывали, что нападавшие отдавали им команды по-фински! Да и вообще, разве кто-то когда-нибудь проводил независимые расследования по всем правилам криминалистики?

Я далек от того, чтобы голословно обвинять в организации кровавой провокации, инсценировке, фальсификации и т. д. финскую сторону, то бишь Главную Ставку в Миккели. Хельсинки, как и Москве, по моему скромному суждению, всё это было не нужно. Боевой дух и мотивация по обе стороны фронта были, так сказать, в норме. Ни одних, ни других ни к чему призывать нужды никакой не было, агитировать за что-то – тоже излишне. К чему плодить дополнительный заряд взаимной ненависти? А вот если рассмотреть версию о причастности к зверствам третьей, как раз заинтересованной, стороны, то многие нестыковки могут получить свое объяснение.

Древние говорили «Cui prodest?» – то есть ищи, кому выгодно. Кому же? Да хотя бы гитлеровцам. Тем более, что спецоперации под чужим флагом в стиле Глейвица или фальшивые партизанские отряды, как в Беларуси и на Украине (с одной стороны, для дискредитации, с другой, для выявления сочувствующих) – это их фирменный почерк. Помните хронику в сериале «Противостояние»? Когда якобы «советский десант» громит германский городок и топит в крови тамошнее гражданское население, что и предъявляется потом «международной комиссии»? Так почему и здесь не предположить, что это могла быть какая-нибудь абверкоманда или айнзацгруппа, набранная из немецких уголовников, из прибалтийских, украинских коллаборационистов, да и из самих русских и финнов-ингерманландцев, скажем, из числа военнопленных, прошедших спецподготовку? (Тем более, что случаи эти имели место в Заполярье, рядом с зоной ответственности германских войск.)

С какой целью, спросите вы? Да хотя бы для того, чтобы «простимулировать» Хельсинки вести боевые действия более активно! Почему бы не сопоставить конкретные даты нападений с конкретной обстановкой на фронтах, с общеполитической обстановкой в мире? Сентябрь 1941-го – заставить финнов, остановивших свое продвижение в глубь советской территории, продолжать его и принять участие в установлении второго кольца блокады Ленинграда. Август 1943-го – заставить финнов предпринять какую-нибудь активность, скажем, с целью оттянуть советские силы из-под Курска. Июль 1944-го – сорвать советско-финские переговоры о перемирии и предотвратить выход Финляндии из войны. Кстати, чего-то не видно в списке случаев за 1942-й. Может, потому что у немцев тогда и так дела на фронте шли хорошо? Они продвинулись до предгорий Кавказа и Волги…

Еще одну любопытную версию, «объясняющую» зверства «карельских партизан», дают некоторые исследователи: в составе партизанских отрядов и групп Карельского фронта, мол, были уголовники и «красные финны», бежавшие в Советскую Россию после поражения революции в Финляндии в 1918 году. Первым де обещали за участие в акциях свободу, но убийцы и разбойники всё равно таковыми, мол, и оставались. А вторые де люто ненавидели свою прежнюю родину. Причем, той самой инфернальной и запредельной ненавистью, какую испытывают к своей бывшей «самости» только неофиты, обращенные в новую веру (религиозную, политическую), или в новую национальность. Ведь для «красных финнов», утверждают сторонники этой версии, Суоми была гнездом бандитов, палачей, лахтарей-мясников, насильников… Мстили за свое поражение? Что ж, тоже не исключаю.

Как водится, изначально не обошлось без предательства. За месяц до рейда, 12 января 1942 года, финские лазутчики в ходе дальнего рейда в глубокий советский тыл неподалеку от Пудожа (удивляться нечему, финский спецназ хаживал не только за Онежское озеро, но совершал диверсии аж на Архангельской ж/д!) взяли «языка» – некоего советского сержанта. В стремлении сохранить себе жизнь тот выболтал финнам всё, что знал. В частности, рассказал массу подробностей о т. н. «армейском обменном пункте» (АОП) армейской базы Медвежьегорской оперативной группы РККА (с 10 апреля 1942 года – 32-я армия) к западу от Беломорско-Балтийского канала имени Сталина в поселке Петровский Ям, что на южном побережье Выгозера.

Большой интерес у финнов вызвали масштабы хранившихся там запасов и особенности охранения объекта. У противника имелись километровые топографические карты местности (видимо, еще царских времен) и данные аэрофотосъемки. Сопоставив их со сведениями, полученными от предателя, финское командование и спланировало операцию по уничтожению АОП «Петровский Ям».

Действительно, в том месте был сосредоточен целый ряд армейских складов: полевой интендантский склад № 383, полевой армейский склад ГСМ № 1196, полевой армейский артиллерийский склад № 1434, полевой военно-технический склад № 1892. Поскольку объект находился в доброй сотне верст от линии фронта, охрана АОП была немногочисленной. Кроме того, рядом со складами, на территории трудпоселка № 12 Беломорско-Балтийского комбината (ББК) и сангородка ББК, в Петровском Яме размещался военно-полевой госпиталь (или, вернее, даже полевой-подвижной) № 2212 (начальник госпиталя – военврач 2-го ранга Б. М. Стриньковский) на 200 койко-мест.

Как правило, в том госпитале старались не держать больше сотни человек одновременно, перебрасывали раненых дальше в тыл – в Сегежу, Беломорск. Самая большая загрузка госпиталя пришлась на 9—11 января 1942 года, когда из-за снежных заносов трассы Петровский Ям – Сегежа в госпитале находилось 738 и 730 человек, соответственно. По состоянию на вечер 11 февраля на излечении там находилось 73 раненых советских бойца.

…Сводный отряд финских диверсантов под командованием лейтенанта Хонканена 7 февраля 1942 года покинул расположение своего разведбата (командир майор Никке Пярми) в Волъярви (неподалеку от оккупированного финнами Медвежьегорска) и на лыжах выдвинулся в сторону линии фронта. Скрытно пересек ее (хотя о сплошной линии в условиях снежных просторов Северо-Восточной Карелии говорить можно лишь условно), затем перебрался на восточную сторону Беломорско-Балтийского канала имени Сталина, тщательно уничтожив следы переправы. Через пару дней отряд добрался до выгоозерской деревни Калаярви, где располагался лагерь для военнопленных.

Там 10 февраля финские диверсанты захватили зазевавшегося красноармейца и допросили его на предмет оперативной обстановки в зоне действия отряда. (Языкового барьера не было, поскольку в отряде состояли и этнические русские, и ингерманландцы, да и сами финны за пару десятков лет независимости тогда еще не забыли язык своей бывшей метрополии). На следующий день уже непосредственно вблизи Петровского Яма были захвачены местные жители, которых также опросили. В результате добытых сведений атаку на АОП решили проводить ночью.

Разбившись на взводы, финны под прикрытием темноты на лыжах, не поднимая шума, подошли к поселку и в 00 ч. 45 мин. 12 февраля с четырех сторон атаковали расположенные там объекты. Нас, по понятным причинам, интересует, как развивались события у госпиталя, где его медперсонал и раненые красноармейцы, ничего не подозревая, спокойно спали. Тут версии сторон разнятся.

По советской, финны не могли не видеть, что и на основном здании, и на вспомогательных постройках развевались белые флаги с красными крестами. На стоявших вокруг автомашинах также была нанесена символика МККК. А посему данный объект однозначно дóлжно было идентифицировать как медицинское учреждение, которое, по всем международным конвенциям и договорам, никак не могло представлять законную военную цель.

Несмотря на это, атакующие подожгли все тамошние автомашины и складские помещения, а палаты с людьми через окна забросали гранатами. Раненых, которые в одном нижнем белье пытались выбраться из горящего здания, безжалостно расстреливали из автоматов «Суоми». Диверсанты не пощадили и медицинский персонал. На месте были убиты санитары Крылов, Мартынов, Яковлев, медсестры Любченко, Афанасьева, Русинова, Андреева, военврач Гиндин. Всего из медперсонала было уничтожено около тридцати человек, пятеро ранены…

Вот как, несколько месяцев спустя, в номере от 22 августа 1942 года, описывала случившееся карело-финская республиканская газета «Ленинское знамя»: «В зимнюю февральскую ночь банда белофиннов ворвалась в карельское местечко Петровский Ям Медвежьегорского района. Осатаневшая шайка головорезов совершила налет на госпиталь, сожгла все его помещения, растерзав при этом 25 врачей, медицинских сестер и санитарок. Кровь застывает в жилах, когда вспоминаешь ужасы той февральской ночи. Из объятых пламенем помещений госпиталя выползали раненые бойцы. Тех, кому удавалось выбраться из огня, белофинны расстреливали из автоматов. Эти звери, как садисты, упивались страданиями беззащитных, скованных ранениями советских людей».

По версии финнов (Боже, как же всё знакомо и одинаково во все времена!), они лишь… оборонялись от «злых рюсся». Де, из окон госпиталя по диверсантам открыли огонь, и финские солдаты просто вынуждены были открыть ответный, а также поджечь здание, используя ручные гранаты и кумулятивные заряды. Мол, никаких безоружных пациентов и медперсонал не расстреливали, наоборот, из чувства гуманности пытались помочь им, но многие, увы, сгорели вместе с госпиталем. Но что поделаешь – огненная стихия!

Более того, финны помогали не только раненым и медработникам, но и заключенным расположенного рядом трудлагеря. Де, в суматохе, «в результате действий советских охранников», заключенные попытались бежать, а вохра принялась их расстреливать, но зека нашли убежище у добряков-финнов, которые предложили спасенным табак и помогли вскрыть запасы продовольствия в лагере. В результате, заключенные, мол, сердечно поблагодарив финнов за свое освобождение и помощь, затем разграбили склады и разбежались кто куда…

Об общем количестве убитых и раненых в ту ночь советских людей можно только догадываться. Если указанное в финском донесении в Ставку число в 500 человек, конечно, было преувеличением, то число в 85 человек, указанное в рапорте по инстанции начальника советского гарнизона и санитарной службы, вероятнее всего, преуменьшением. В частности, в депеше говорилось о 33 красноармейцах, имевших оружие, 28 человеках – медперсонала, о 9 раненых, находившихся в госпитале на излечении (заживо сгоревших в здании идентифицировать не представлялось возможным) и еще о 15 человеках – гражданском населении поселка. Утверждалось, в частности, что среди погибших красноармейцев в госпитале № 2212 был родственник знаменитого русского поэта М. Ю. Лермонтова – боец Михаил Владимирович Лермонтов. Останки погибших были сфотографированы и после идентификации перевезены в Сегежу, где их захоронили в братской могиле.

Потери финской разведывательно-диверсионной группы, согласно данным финнов, составили 5 человек убитыми, 6 раненых. Еще трое диверсантов получили незначительные травмы. По данным советской стороны, потери финнов составили 14 бойцов.

Жертв с обеих сторон могло бы быть больше, но финнов спугнула колонна из легковых автомобилей и нескольких десятков грузовиков, которая, на счастье атакованных, в разгар бойни по дороге из Сегежи приблизилась к Петровскому Яму. Из-за пожаров в поселке колонна остановилась, а находившиеся в ней красноармейцы, сообразив, что происходит, открыли огонь по врагу.

Взвод диверсантов под командованием сержанта Микко Пёлля, действовавший на том направлении, попытался атаковать машины фосфорными пулями, на помощь пришел и взвод сержанта Карла-Йоханна Норргорда. Несколько машин выстрелами в бензобаки диверсантам удалось поджечь, но из-за численного превосходства советских сил финны были вынуждены отойти в поселок.

По пути они попытались поджечь склад боеприпасов у дороги, но не смогли приблизиться к нему на расстояние броска ручной гранаты, поскольку советские бойцы метким огнем отсекли их от цели. Пёлля и Норргорд доложили обстановку Хонканену, и тот, оценив ее, дал команду на отступление. В 02 ч. 50 мин. в ночное небо взмыли две зеленые сигнальные ракеты – условный знак – и финны начали отход из поселка. Опасаясь погони, Хонканен применил военную хитрость, выдвинувшись не на запад – в сторону линии фронта и Финляндии, а на юг. Своих раненых финны не бросили, а, захватив в поселке пять лошадей, впрягли их в сани, и пострадавших в налете стали буксировать на них…

С наступлением утра последствия финского налета на Петровский Ям были зафиксированы на фотопленку и задокументированы. Соответствующие материалы, помимо уже процитированной республиканской газеты «Ленинское знамя», были опубликованы и во фронтовых газетах. Кстати, вся финская версия событий с самого начала была подставлена под сомнение – в статьях не говорилось ничего о том, что было, якобы, уничтожено в поселке, помимо госпиталя. Соответственно, весь Карельский фронт вознегодовал по поводу, как писали, «зверств финской военщины над беззащитными ранеными и мирными жителями».

Как закономерный результат, отношение к финским военным, раненым и гражданскому населению со стороны советских партизан и частей РККА резко изменилось в худшую сторону. Вот, что пишет по этому поводу исследователь трагедии Петровского Яма П. Репников: «Жестокость порождает ответную жестокость. На наш взгляд, Илмари Хонканен своими необдуманными действиями при планировании и организации нападения на гарнизон Петровского Яма, приведшими к уничтожению госпиталя и гибели гражданского населения поселка, породил ответные действия советской стороны».

Ветераны в неофициальных беседах поговаривали, что одним из разработчиков «ответки» финнам в виде рейдов по тылам якобы был один из замов Вершинина, молодой тогда Андропов (подпольная кличка «Могикан»), в числе других остро воспринявший трагедию Петровского Яма.

Так и хотелось назвать главку «Военные преступники», но поскольку официального суда над головорезами не было, вынужден назвать ее «Персоналии», хотя даже в Википедии (известно, чей это интернет-ресурс, с какими целями создан, кем редактируется и курируется), в статье «Военные преступления» в числе других упоминается и казус в Петровском Яме. Пробежимся вкратце по установленным личностям – членам того отряда.

Итак, командовал финскими диверсантами Илмари Хонканен. Уроженец Великого княжества Финляндского. По образованию – экономист. Отличный спортсмен – хоккеист и бейсболист. Во время Зимней войны поступил в пехотную школу, которую окончил уже после окончания боевых действий, получив первое офицерское звание младшего лейтенанта (вянрики). С началом «Войны-продолжения» в действующей армии, в составе разведбата дальней разведки. Принимал участие в ряде успешных разведывательно-диверсионных операций первого этапа войны: в июле – августе 1941 года в рейде в район Ухты (ныне поселок Калевала), в октябре 1941 года в рейде на Ругозеро, в декабре 1941 года в рейде на Кировскую ж/д, в январе 1942 года в рейде на восточный берег Онего.

После войны уволен в запас в звании капитана. С 1945 года до пенсии работал скромным офисным служащим в страховой компании. Проживал в г. Турку, где и мирно скончался в 1987 году в 76-летнем возрасте. Как вы понимаете, ни к какой ответственности за военное преступление Хонканен привлечен не был. Более того, на рубеже веков, как утверждали мои финские знакомцы, именно этот человек стал прообразом лейтенанта Перкола, главного героя нашумевшего кинофильма «Дорога на Руккаярви» (Руккаярки – финское наименование Ругозера).

Фильм, кто не смотрел, рассказывает об одном глубинном рейде финского отряда в советский тыл, и полон стереотипов. Финны – хотя и встречаются среди них трусы и садисты, в массе своей рыцари без страха и упрека. «Рюсся» же – звероподобное стадо без чести и совести. Небритые красноармейцы в грязных ватниках безжалостно расстреливают одиноких финских солдат, нападают на санитарные машины, перевозящие раненых финнов, уничтожая без разбора и медперсонал, и пациентов, насилуют лотт… («Лотта Свярд» – женская вспомогательная военизированная организация в Финляндии в 1920—1940-е годы, в составе которой служили женщины-медсестры, санитарки, кухарки, прачки, швеи, продавщицы военторга и т. п.)

Еще одним «отличившимся» во время налета на Петровский Ям из отряда Хонканена был сержант Суло Охтонен. По свидетельствам очевидцев, именно этот «герой» лично расстрелял более десяти советских раненых. Видимо, за этот «подвиг» он, как и его командир, получил крест Свободы 4-го класса…

Нам более интересен заместителя Хонканена – некий Влади Мармо, хотя бы по той причине, что он же – Владимир Форсблом, а по матери – Нефедьев, уроженец г. Орла. Его отец – Вильгельм Форсблом был управляющим орловским сахаро-ликеро-водочным заводом. После революции семья бежала в Финляндию, где Владимир стал Влади, поменяв и фамилию. Еще до войны поступил в Хельсинкский университет на отделение химии и геологии. Хороший спортсмен. Входил в состав сборной Финляндии по баскетболу на ЧЕ-1939 года.

С началом Зимней войны пошел добровольцем в армию. Был направлен на учебу в офицерскую школу, которую окончил уже после окончания боевых действий, получив первый чин вянрики (младшего лейтенанта) запаса. Вновь был призван на службу в апреле 1941 года, получив назначение в разведбат под командованием капитана Инто Куисманена. За осуществление ряда успешных разведывательно-диверсионных рейдов в советский тыл представлялся командованием на получение Креста Маннергейма, но по неизвестным причинам маршал отклонил ходатайство.

После войны Мармо арестовывался ненадолго Государственной полицией (финляндская служба государственной безопасности в первые послевоенные годы была «переориентирована» на Москву) по подозрению в причастности к закладке тайников с оружием, но был отпущен. Считается, что именно этот человек помог впоследствии спецслужбам США заполучить бывших финских глубинных разведчиков в качестве агентов. Главным образом, для наблюдения за советскими ядерными испытаниями…

Сам же Мармо, вернувшись на учебу в университет, окончил его, стал геологом. Работал по специальности, дослужившись к 1960 году аж до гендиректора Геологической службы Финляндии, получил профессорскую степень. Увлекался филателией, одно время даже возглавлял филателистический союз страны.

К ответственности за военное преступление в Петровском Яме привлечен не был. Но, разумеется, по чисто случайному стечению обстоятельств, вскоре после назначения Андропова председателем КГБ 55-летний Мармо погиб в автомобильной катастрофе близ Хельсинки. Газеты писали, что, по неустановленным причинам, во время езды бывший диверсант, мол, сделал быстрое движение рулем, заставив коробки с керном, которые он упаковал в багажник, сдвинуться с места. В результате Мармо потерял контроль над своей машиной, автомобиль съехал в кювет, а водитель скончался от полученных травм.

Во главе четырех взводов сводного отряда диверсантов были вянрики (младшие лейтенанты) Пентти Юппала и Ээро Наапури и сержанты Карл-Йохан Норргорд и Микко (Михаил) Пёлля. Про первых трех сказать ничего не могу, информации не нашел, а последний – «наш клиент». Уроженец Белоострова (в источниках встречается и Валкеасаари, но это всего лишь финское название тогдашней деревни, а ныне поселка близ Питера). Стоит, вероятно, более подробно остановиться на его личности, дабы показать, кто у наших соседей ходит в героях.

…Семья Пёлля до революции и в годы НЭПа была довольно зажиточной, занималась разведением домашнего скота. Молоко возили на продажу в Сестрорецк, так что жили в достатке. После начала коллективизации всех, у кого было крепкое крестьянское хозяйство, и кто не желал вступать в колхозы, объявляли кулаками. В 1933 году отца семейства Пёлля выслали в Сибирь, имущество описали, а из дома всех выселили…

17-летний Миша решил, что в родном краю ничего хорошего его не ждет и, переплыв пограничную речку Сестру-Раяйоки, попросил убежища в Финляндии. Ставший там Микко юноша работал землекопом, строителем, лесорубом, разнорабочим, поденщиком. Образование у перебежчика было всего три класса колхозной школы, поэтому ни на что другое претендовать он не мог…

Но судьбу его круто изменила Зимняя война: призванного в армию многоязычного Пёлля направили на учебу в армейскую разведшколу – сначала в Выборге, затем в Кааламо (Приладожская Карелия). Там Микко постиг, с отрывом на участие в боевых действиях, все премудрости диверсионной науки, включая работу на рации, парашютную подготовку и «стажировку» в советском тылу. Во время Зимней войны участвовал в рейдах в советский тыл на направлении Уомас (где наступала 18-я стрелковая дивизия РККА).

С началом «Войны-продолжения» Пёлля определили в разведбат капитана Куисманена, действовавший на Петрозаводском и Медвежьегорском направлениях. Микко ходил более, чем в 30 рейдов, участвовал в уничтожении баз снабжения РККА, взрывал эшелоны с боеприпасами глубоко в советском тылу, вплоть до железнодорожной линии Архангельск – Вологда. Пользуясь знанием русского, втирался в доверие к местным жителям, выведывал в разговоре нужную информацию. Из-за своеобразного акцента обычно представлялся эстонцем-красноармейцем, а если спрашивали про непривычное обмундирование, отвечал, мол, получено по ленд-лизу.

Командование отмечало хитрого ингерманландца. За Петровский Ям он получил повышение в чине, а за диверсии на железной дороге в следующем году Приказом Ставки от 01.08.1943 старший сержант Пёлля, по представлению начальника финской военной разведки полковника Аладара Паасонена, был награжден Крестом Маннергейма за номером 120, став вторым гражданином СССР (первый, кстати, тоже ингерманландец – Антти Ворхо) – кавалером этой высшей военной награды Финляндии.

В январе 1944 года Пёлля был направлен на учебу в офицерскую школу в Ниинисало, и после полугодичного курса произведен в чин вянрики (младший лейтенант). Летом, уже будучи офицером, до перемирия с Советским Союзом успел поучаствовать в трех глубинных диверсионных рейдах, затем подал ходатайство о поступлении на службу в Отдельный погранотряд для охраны границы вокруг арендованной СССР базы Поркалла-Удд.

По окончании войны получил финское гражданство, но, поскольку советское у него также осталось, решил не рисковать и бежал из Суоми в Швецию. Опасался выдачи Пёлля, надо сказать, не без оснований, так как «переориентированная» на Москву Государственная полиция, тогдашняя финская служба госбезопасности, начала активно отлавливать всех подобных лиц. Однако и шведы осенью 1946 года приняли решение о высылке из страны финских военных беженцев, поэтому ингерманландский «рейнджер» подался за океан – в Венесуэлу.

В Латинской Америке, где ему пришлось вспомнить рабочие специальности, приобретенные в юности, он пребывал до 1964 года. Затем вернулся в Финляндию. По протекции другого бывшего русскоязычного диверсанта Мармо, его взяли на работу бригадиром в Геологическую службу, где он и проработал до пенсии. На пенсии занимался ветеранской работой. К слову, поддерживал контакты с родственниками в СССР, в частности, с сестрой Еленой, которая приезжала к нему в гости. Скончался Пёлля в 1994 году.

К ответственности за военное преступление в Петровском Яме привлечен, разумеется, не был, наоборот, как «герою войны» в 2005 году на вилле яхт-клуба г. Йоэнсуу (центр финской провинции Северная Карелия) ему была открыта памятная доска. В Финляндии про него пишут статьи, книги, да и на некоторых отечественных сайтах Пёлля называют не иначе, как «выдающийся ингерманландец». Мн-да…

В этой связи очень хочется поинтересоваться у наших «разместителей» материалов с подобными «эпитетами» о Пёлля: а вы знакомы с «подвигами» данного «рыцаря» Креста Маннергейма в Петровском Яме? Если нет, то это говорит о вашей, мягко скажем, некомпетентности. Если да, но вы сознательно «рекламируете» эту персону, тогда сей факт однозначно свидетельствует, на чьей стороне истории вы находитесь…

…Сегодня некогда многолюдный поселок Петровский Ям, как и сотни других населенных пунктов Карелии, после известных экономических перемен, заброшен. Лишь разрушенные до основания постройки да сваи причала свидетельствуют, что здесь некогда кипела жизнь. О трагедии, разыгравшейся в годы войны, напоминает разве что скромная пирамидка с красной звездой и установленная рядом в 2012 году гранитная доска с 54 фамилиями погибших пациентов и медпработников госпиталя № 2212. Через пару лет к ней добавился и металлический крест в форме медицинского с символическими языками пламени и слезами погибших, сооруженный на народные пожертвования.

Задолго до этого кто-то установил тут и муйстористи – памятный крест финским диверсантам, погибшим при налете на поселок. На кресте выгравированы их имена: Юсси Косола, Матти Хейман, Вильё Халме, Лаури Хинтсанен, Каарло Коскинен и надписи: «Разведгруппа Илмари Хонканена» и «Пали в бою в Петровском Яме».

Допускаю, что это были храбрецы и мужественные солдаты, возможно даже не забрасывавшие гранатами госпиталь и не расстреливавшие пытавшихся выбраться из него раненых и медперсонал. Но, согласитесь, памятник палачам рядом с памятником их жертвам – это какой-то запредел! Как если бы в Хатыни соорудили стеллу украинскому карателю Григорию Васюре и другим его бандеровским «коллегам» из 118-го шуцманшафтбатальона. А как бы смотрелся обелиск, скажем, в Освенциме в честь коменданта лагеря Артура Либехеншеля или «Ангела Смерти» – надзирательницы Ирмы Грезе, повешенных по приговору военного трибунала?

При подготовке материала не поленился почитать, что пишут о Петровском Яме на форумах западные любители истории. Смысл большинства высказываний таков: да, не можем отрицать, что всё-таки среди других объектов там был и какой-то полевой-подвижной госпиталь, но русские, де, «сами виноваты, поскольку разместили его среди других законных военных целей»! А посему, чего их жалеть?

…Сегодня наши северо-западные соседи, отбросив лицемерные дружеские улыбки, забыв о долгих годах нейтралитета, взаимовыгодного сотрудничества и добрососедства просто сломя голову влетели в НАТО и влились в единый западный антироссийский альянс «демократий». Заговорили уже не только о базах США на финляндской территории, но и о возможности при определенных обстоятельствах размещения на них ядерного оружия…

В качестве ассиметричных ответов на недружественные действия финнов (пока дело не дошло до действительного перекрытия Финского залива и фактической морской блокады Санкт-Петербурга!), наряду с такой чувствительной для соседей экономической мерой, как, например, аннулирование аренды Сайменского канала, могло бы быть и проведение, наконец-таки, тщательного, всестороннего расследования трагедии Петровского Яма, установление непосредственных виновных и предъявление совершенно конкретных претензий со стороны правопреемников потерпевших противной стороне.

Недавние примеры установления Следственным комитетом фактов геноцида советских людей со стороны немцев в Ленобласти и на юге – свидетельство того, что такого рода преступления вполне раскрываемы и никак не могут скрыться за завесой лет, ибо не имеют срока давности.

Мне, как потомку карелов и вепсов, конечно, горько и больно писать о том, что представители единоплеменного народа могли совершить такое деяние, но пепел сожженных и тени невинно убиенных в Петровском Яме взывают к справедливости!

Право, совершенно иными глазами смотришь на историю отечественной литературы, когда вдруг узнаёшь, что, скажем, Есенин и Паустовский во время Первой мировой были санитарами, Булгаков – военврачом, Блок служил в инженерно-саперном батальоне, а Гумилев, Асеев и Бенедикт Лившиц – самые настоящие, оказывается, офицеры-окопники, награжденные за личную храбрость Георгиевскими крестами! И это только классики! Несколько особняком даже среди них стоит Валентин Катаев – офицер на двух мировых войнах, награжденный высшими орденами и Российской империи, и СССР, а во время Гражданской успевший повоевать и за белых, и за красных, и даже за войска т. н. «Украинской державы» гетмана Скоропадского!

«Поколение лейтенантов» Великой Отечественной, которые были как военкорами или политруками, так и непосредственно комбатантами в подразделениях самых разных родов войск, я даже подробно и разбирать не берусь. Ведь только простое перечисление их фамилий займет не одну страницу. И каждый может составить список на свой вкус и лад. Одни пришли на фронт уже сложившимися профессионалами, признанными мастерами слова, другие только начинали творческий путь, черпая свое литературное вдохновение в сражениях, фронтовых буднях, и, может быть, именно благодаря ярким впечатлениям и сильнейшим эмоциям и стали мастерами изящной словесности.

В Карелии тоже есть свои литераторы-фронтовики – Пекка Пертту, Николай Лайне, Ортьё Степанов, Федор Трофимов, Алексей Титов, Николай Яккола, Антти Тимонен, Эйно Карху, Дмитрий Гусаров, Яакко Ругоев…

Яков (Яакко) Васильевич Ругоев, поэт и прозаик, принадлежит к тому поколению жителей Карелии и советских военнообязанных, которому пришлось пройти обе «финские» войны. Первая (1939–1940), следом за финской историографией, у нас с некоторых пор тоже именуется «Зимней». Вторая же, называемая финнами «Войной-продолжением» (1941–1944), в русскоязычных источниках обычно именуется просто «советско-финским фронтом» (Карельский фронт – составная часть его), поскольку, по мнению отечественных историков, сражения с финнами – составная часть Великой Отечественной войны. Не будем здесь спорить о терминах, сути событий они, естественно, не меняют. Тем более, что нам особо интересно проследить фронтовую биографию Ругоева, поскольку во время войны он был советским глубинным разведчиком-диверсантом, ну или партизаном, если хотите. Но обо всем по порядку…

…1 сентября 1939 года в связи с резким обострением международной обстановки внеочередная сессия Верховного Совета СССР приняла Закон о всеобщей воинской обязанности, согласно которому призыву в Красную армию подлежали ВСЕ мужчины – граждане Советского Союза, независимо от их классового происхождения и национальности. Таким образом, карельский парень, студент Карельского государственного педагогического и учительского института Яакко Ругоев оказался в рядах «непобедимой и легендарной». Местом его службы стал Дальний Восток.

Ничего удивительного в этом нет: в советское время целенаправленной политикой была отправка призывников как можно дальше от дома. Украинцев и белорусов посылали, скажем, в среднеазиатские пустыни, азиатов – в среднюю полосу, а русских – за Кавказские горы, грузин и армян – в сибирскую тайгу, а бурятов и якутов – в украинские степи. Антагонисты советского режима утверждали, что делалось это неспроста: в случае какой-либо внутренней «заварухи» солдатам не пришлось бы, мол, стрелять в «своих». Так ли это было на самом деле, или военачальники просто страховались сим нехитрым способом от возможного дезертирства, но, наверное, в любом случае Яакко прослужил бы весь положенный срок на «высоких берегах Амура», не разразись тогда драматических событий неподалеку от его родных мест…

Проходившие осенью 1939 года советско-финляндские переговоры о мирном разрешении разногласий зашли в тупик. (Москва предлагала Хельсинки в обмен на «отодвигание» границы для обеспечения безопасности Ленинграда, Мурманска и Кировской ж/д в несколько раз большие по размеру территории. Финны, подстрекаемые Западом к конфликту с СССР, не согласились.) И в восемь утра 30 ноября 1939 года по приказу Главного командования Красной армии войска Ленинградского военного округа перешли границу Финляндии на Карельском перешейке и в ряде других мест. Советская авиация бомбила Хельсинки. Советский Союз был объявлен международным сообществом агрессором и исключен из Лиги Наций – тогдашней ООН.

В начале декабря 1939 года Ругоев уже был в Терийоки, куда из Петрозаводска перебросили формируемый Первый финский корпус.

Несмотря на то, что Яакко еще во время учебы в институте имел опыт работы литературным сотрудником в ряде республиканских газет, он получил не логичное, казалось бы, направление в политотдел, а в батальон связи. Что ж, связистам, естественно, тоже были нужны военнослужащие, владевшие языком противника. Ругоев, уроженец Кемского уезда, не просто владел, а собственно был носителем языка – ведь его родной северный диалект карельского практически идентичен саволакским говорам финского.

В Терийоки Яакко встретил много знакомых по Петрозаводску – карелов, вепсов, русских, которые уже числились солдатами и офицерами ФНА.

Особый батальон связи, куда был определен Ругоев, по его воспоминаниям, состоял в основном из тверских карелов и финнов-ингерманландцев. Командовал батальоном кадровый офицер в звании майора, русский по национальности, а комиссаром был немолодой рабочий, по-видимому, из питерских финнов.

После подписания мирного договора военнослужащих ФНА старших возрастов стали отпускать по домам, остаток батальона связи перевели в Новгород, где его включили в полк Красной армии. На этом служба Яакко Ругоева в составе Финской Народной армии завершилась. А в июле 1940 года с формулировкой «по состоянию здоровья» его демобилизовали и из «непобедимой и легендарной». Яакко подался в родные места, где стал работать в Ухтинской средней школе преподавателем финского языка и литературы.

Свои любопытные воспоминания об участии в Зимней войне Ругоев подготовил для финского издания «Itämerensuomalaiset», которое вышло уже после смерти писателя… Резюмируя их, Яакко писал: «Обо всём этом я рассказал главным образом потому, что отожествляю себя с теми тысячами карелов, которые не по своей воле, зачастую, не понимая даже истинной сути событий, оказались втянутыми в круговороты Зимней войны».

…С момента нападения Германии на Советский Союз силы люфтваффе и кригсмарине, которым финны предоставили базы, неоднократно атаковали цели на территории СССР. Ну, и так уж неправы были большевики, опасавшиеся, что «международный империализм» не преминет использовать финскую землю в качестве плацдарма? Конечно, многие скажут, что «в объятия» к германским нацистам финнов де толкнул сам СССР, «оттяпавший» в результате московского мира 1940 года у Финляндии чуть ли не четверть территории, и финны, мол, лишь стремились восстановить статус-кво.

Но факт остается фактом: в своей речи по случаю начала войны Гитлер назвал финнов «братьями по оружию, сражающимися плечом к плечу с германскими солдатами против большевизма». Следом за бесполезными в такой ситуации дипломатическими протестами Красный воздушный флот 25 июня 1941 года нанес удар по 18 финским аэродромам и ряду населенных пунктов, где базировались немцы. Правительство Финляндии тут же радостно в очередной раз назвало Советский Союз агрессором и заявило, что находится «в состоянии войны с СССР».

По мнению Ругоева, решение правительства Финляндии выступить на стороне Германии оказалось для руководства Советского Союза неожиданностью. Сталин до последнего момента питал надежду, что немцы нападут не столь скоро. И уж тем более не верил, что, казалось бы, разбитые в пух и прах финны буквально в течение года не только восстановят, но и многократно усилят свой военный потенциал.

Поэтому в начале войны в Карелии советских войск было немного, вооружены они были слабо. Финская же армия к лету 1941 года, как по численности, так и по эффективности вооружения, стала в несколько раз сильнее, нежели была в конце Зимней войны. Уроки предыдущей кампании пошли впрок, да и западные поставки оружия (финны умудрялись получать его и от воюющих между собой Великобритании и Германии, и от нейтральной Швеции, и еще от ряда стран). Подгоняемое пропагандой полумиллионное воинство двинулось на восток…

Местами финны имели многократное превосходство. Например, на ухтинском направлении им поначалу противостоял… единственный полк, заполненный по штатам мирного времени.

Описывать ход всей кампании не имеет смысла – всё давно известно. Остановимся лишь на том, что, несмотря на подчас героическое сопротивление Красной армии, уже к осени сорок первого на Карельском перешейке финские войска вышли на старую границу, замкнув блокаду Ленинграда с севера, а в Межозерье Ладоги и Онего – на рубеж реки Свирь. Позднее, проведя ряд операций на Беломорском направлении, финны закончили «освобождение» большей части Восточной Карелии, включая Петрозаводск. К зиме линия фронта стабилизировалась, оставаясь неизменной до лета сорок четвертого.

…С первых дней войны Ругоев, несмотря на то, что из армии он был комиссован, стремился на фронт. И поэтому записался добровольцем в истребительный батальон «Боевое знамя», который был сформирован в конце июля 1941 года в Калевальском районе.

Большая часть района к тому времени была уже оккупирована: в середине месяца группа F III армейского корпуса финнов прорвала советскую оборону (54-я стрелковая дивизия) на рубеже реки Войницы. Новый рубеж – от озера Большой Кис-Кис до реки Чирка-Кемь – финны прорвать уже не смогли. Даже несмотря на то, что финские войска были сначала усилены, а затем и вовсе заменены здесь немецким XVIII горнострелковым корпусом, никаких успехов страны Оси больше не достигли. И на ухтинском направлении до советского наступления осенью 1944 года шла неспешная, «позиционная» война с боями «местного значения».

В феврале 1942 года истребительный батальон Яакко был влит в отряд «Красный партизан», действовавший в родных краях будущего писателя. Его служба вновь оказалась весьма далекой от «лейки» и блокнота – Ругоев ведь стал… разведчиком-диверсантом! Был дважды ранен в боях, награжден орденом Красной Звезды… В начале войны ордена «для галочки» не давали.

Был и еще один факт в партизанской биографии Ругоева, без которого не был бы полным наш рассказ. Во время одного из рейдов по тылам противника, следуя приказу командования о тактике «выжженной земли», бойцы «Красного партизана» уничтожили три карельские деревни – Костомукшу, Окуневое озеро (Ахвенъярви) и Суоярви. (Можно только догадываться о судьбах их жителей, выгнанных на мороз.) Последняя была родной деревней Яакко… Некоторые исследователи утверждают, что Яакко, многие годы спустя, якобы говорил, что он «лично сжег отцовский дом»… Как бы то ни было, участие в том рейде горьким воспоминанием преследовало Ругоева всю оставшуюся жизнь…

Военная тема, естественно, хорошо знакома Ругоеву. Ведь еще в партизанском отряде он продолжил начатую до войны литературную работу, посылая в газеты рассказы, стихи и очерки о боевых действиях партизан. Карело-финское партийное руководство публикации заметило. В 1943 году было принято решение отозвать Яакко из отряда и направить его в распоряжение штаба партизанского движения. Ругоев вступил в партию и получил назначение на работу военным корреспондентом республиканской газеты «Totuus» («Правда»). В том же году вышла его первая книга – сборник партизанских рассказов и очерков «Kosto» («Месть»). В 1944 году Ругоева приняли в Союз писателей СССР. В последующие годы Яков Васильевич, к слову, неоднократно избирался секретарем правления Союза, председателем республиканского отделения, постоянно сотрудничал с редакцией журнала «Punalippu» («Красное знамя»).

С ноября сорок пятого по февраль сорок шестого в качестве корреспондента Ругоев участвовал в Хельсинкском судебном процессе. Тогда, по требованию Союзной контрольной комиссии во главе со Ждановым, «за развязывание войны против СССР», на скамье подсудимых в Доме сословий оказалось едва ли не всё политическое руководство Финляндии военных лет. Бывший президент Рюти, премьеры Рангель и Линкомиес, министры иностранных дел Рамсей и Таннер, лидер финских социал-демократов и еще несколько человек. Фамилию главкома финской армии Маннергейма, говорят, из списка вычеркнул сам Сталин…

В послевоенные годы один за другим выходят сборники Ругоева-поэта, в центре которых стоит тема утверждения мира, настойчивая борьба за его сохранение. Вообще, творчество Якова Васильевича чрезвычайно широко. Это не только лирическая поэзия, стихи для детей, поэмы и баллады, но и многоплановая проза, среди которой военная тема стоит, конечно, особняком. Автор этих строк не ставит своей задачей подробный разбор всех «военных» произведений Ругоева. Критика это давно сделала. Но все же некоторых просто нельзя не затронуть…

Когда в далеком сорок втором молодой Яакко, которому не исполнилось тогда и двадцати пяти, написал первую редакцию рассказа «Вся жизнь впереди», вряд ли кто мог предположить, что через много лет он войдет в престижнейшую в советское время серию «Библиотека всемирной литературы». Сюжет рассказа таков: в тылу противника действует советская разведгруппа сержанта Алекси Васары, которая вступает в бой с финнами. После схватки раненый Алекси остается один и начинает ползти к своим позициям, благо здешний лес ему знаком. Неожиданно он сталкивается лицом к лицу с финским солдатом, получившим контузию в ходе того же боя. У Алекси нет патронов, а у капрала Хювяринена – оружия. Их силы на исходе. Противники – соплеменники, и говорят на одном языке. Только Алекси Васара и его товарищи защищают свой дом, свою Родину. А вот за что воюет Пекка Хювяринен? Зачем он пришел на чужую землю? «Ставить пограничные столбы на Урале»? При этом, по иронии судьбы, у Пекки в восемнадцатом лахтари («мясники» – финские белогвардейцы) убили отца, а его самого дразнят «красным»…

…Широкий резонанс вызвало документальное повествование Ругоева о боевом пути 126-го полка 71-й стрелковой дивизии Красной армии, названное «Полк майора Валли». Дело в том, что полки этой дивизии были сформированы из остатков уже знакомой нам Финской Народной армии и оказались крепкими орешками для наступающего противника. Ругоев отмечал, что и много лет спустя финские ветераны с уважением вспоминали о несокрушимых оборонительных позициях полка Валли.

Публикация о подразделении легендарного советского майора вызвало столь большой читательский интерес в Финляндии, что там его решили выпустить отдельной книгой. К 70-летию Якова Васильевича финны преподнесли юбиляру подарок: во время торжественного вечера в Петрозаводске в Государственном Финском драматическом театре (так тогда официально именовался Национальный театр) по случаю юбилея народного писателя Карелии известный финский издатель А. Коркеакиви под аплодисменты переполненного зала преподнес ему красивое издание «Полка…», вышедшее в издательстве «Похъойнен» в Оулу.

…Неоднократно в своих подразделениях Ругоев обращался к судьбе героического карельского разведчика В. А. Кириллова. Она, увы, трагична. На основании ложных обвинений Василий Агеевич, не за страх, а за совесть служивший Родине, был обвинен в измене, осужден и умер в лагере в победном сорок пятом. Ругоев и Ортьё Степанов, хорошо знавшие Кириллова по совместной учебе в Ухтинской школе, не поверили, что Василий мог стать предателем. Они провели собственное расследование, доказали ошибочность ареста и добились того, что в 1960 году Кириллов был посмертно реабилитирован и восстановлен в статусе кавалера ордена Красной Звезды. Сегодня Калевальская средняя школа носит его имя…

В повести «Двести пятьдесят шесть дней» Ругоев рассказывает о подвиге Кириллова, который был направлен с заданием во вражеский тыл – в деревню Вокнаволок на озере Верхнее Куйто. Благодаря родственным и дружеским связям, он сумел привлечь местных жителей к сбору разведданных и наладить их передачу по рации в Центр. Это удавалось делать в течение восьми месяцев, Кириллов успел передать множество ценных сведений.

На мой взгляд, описываемые Яакко герои повести очень убедительны: деревенские жители – карелы, которые никак не возьмут в толк, зачем их пришли «освобождать», солдаты финского гарнизона, которые, в свою очередь, не понимают, почему люди, говорящие с ними на одном языке, мыслят совсем по-иному… Среди финнов, конечно, есть и убежденные лахтари, но больше таких, которые сочувствуют местным, относятся к ним по-человечески, любопытствуют, какая жизнь была тут «при колхозе». Они испытывают настоящий шок, после того как находят в деревенской библиотеке множество книг на финском и, к своему удивлению, узнают, что карелы, оказывается, свободно и бесплатно лечились, учились и даже могли поступать в университет! Сыны Суоми искренне недоумевают, а в чем же тогда «национальная дискриминация», о которой им трубила финская пропаганда?

…Еще раз к судьбе Кириллова Ругоев обратился уже в конце жизни, в романе «Яакко и Васселей. Лесная карельская молодость». Считается, что именно это произведение должно было стать главным во всем творчестве Ругоева – романом-итогом, романом-исповедью… Увы, оно осталось неоконченным. В таком виде под редакцией финского писателя Маркку Ниеминена книга и увидела свет в Петрозаводске в 1997 году, уже после смерти Якова Васильевича…

…Передо мной разложен пасьянс пожелтевших от времени рассекреченных фотографий из спецхрана. С них смотрит юноша в полосатой футболке сборной Российской империи, молодцеватый прапорщик Русской Императорской армии, тренер команды русских эмигрантов финского городка Терийоки (ныне г. Зеленогорск Курортного района СПб), мужчина средних лет в форме капитана ВС Финляндии, бодрый старик, убеленный сединой, в цивильном костюме с безупречно завязанным галстуком – массажист стокгольмского футбольного клуба низших лиг Швеции…

По характерному изгибу бровей, цепкому, умному и немного печальному взгляду понимаешь, что всё это – один и тот же человек. Его биография сродни шпионскому роману, который еще ждет своего автора, а крутые виражи судьбы – словно готовый сценарий для сериала-триллера. Жизнь героя нашего небольшого повествования и состояла из нескольких, не похожих, но логично вытекающих одна из другой серий… Формально в свой зарубежный период ни за сборные других стран, ни за их известные клубы бывший российский мастер не выступал, но его жизнь временами продолжала быть отчасти связанной с футболом, а игра за чужие «команды» настолько яркой, что мы решили включить этого человека в нашу книгу.

Итак, знакомьтесь – Петр Петрович Соколов. Родился в феврале 1891 года в имперской столице в семье статского советника. Получив, как это и было принято в дворянской среде, превосходное домашнее образование, включая знание основных европейских языков, мальчик продолжил обучение в престижной гимназии имени императора Александра I, по окончании которой в 1909 году поступил на юридический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета. Этот вуз и тогда был кузницей руководящих кадров, поэтому, казалось, судьба дворянского отпрыска-«мажора» пойдет по накатанной, если бы не его активное увлечение спортом…

В столичных спортивных кругах еще с гимназистских лет Петя был известен как хороший боксер, борец и тяжелоатлет. Но свои главные таланты юноша проявил на футбольном поле. Футбол в России тогда только входил в моду: «настоящие» клубы в обеих столицах и на юге появились не более десяти лет назад. Инициаторами их создания, как правило, были работавшие у нас англичане. И первые российские футболисты даже через профессиональную лексику поневоле становились «англоманами» (запомним это!). Сам вид спорта предопределял их мировоззренческие и политические симпатии…

Соколов стал крайним защитником команды Петербургской футбольной лиги – «Удельная». (Кстати, кто не в курсе, именно в этом районе Питера находится сегодня зенитовская база). История сохранила любопытное прозвище нашего героя: в его игре была характерная деталь – перед пробитием штрафных и свободных он имел привычку сплевывать, за что болельщики и партнеры прозвали его «Петя, плюнь!». В прессе тех лет можно найти еще одну интересную характеризующую Соколова-футболиста деталь – защитник обладал пушечным ударом с обеих ног.

В 1911 году «Удельная» объединилась с командой «Надежда», образовав один из самых, пожалуй, известных дореволюционных питерских клубов – «Унитас». Соколов был избран его капитаном, и в составе нового клуба в 1912 году выиграл чемпионат города, а в 1912, 1913 годах – Весенний кубок СПб. 1912-й – пик футбольной карьеры Петра Соколова. В составе сборной Санкт-Петербурга он стал чемпионом России и был призван в главную команду империи, сформированную с большими организационными трудностями (из-за спора Московской и Питерской федераций, чьи игроки лучше!) для участия в самом ответственном турнире четырехлетия – Стокгольмской Олимпиаде-1912.

На известном снимке первых русских футболистов-олимпийцев Соколов стоит во втором ряду, второй слева – черноволосый, в глазах которого просто читается решительность, бесстрашие, а также обида – что не его, объективно самого сильного игрока, а форварда Василия Бутусова избрали капитаном… Все перипетии того турнира описаны в сотнях источников, поэтому пересказывать их нет смысла. Ограничимся лишь меткой оценкой русской печати нашего олимпийского дебюта – «Футбольная Цусима»: 1: 2 в четвертьфинале от Финляндии (которая хоть и входила тогда в Российскую империю на правах автономии, но выступала на Играх отдельной командой) и 0: 16 в «утешительном» турнире от Германии.

В обоих матчах, вошедших в официальный реестр сборной России, на позиции крайнего защитника выступал Соколов. Всего же в его активе четыре официальных и одна неофициальная игра за главную команду страны. И спецы, и журналисты тогда безоговорочно назвали «будущего юриста» не только лучшим в сборной, но и лучшим русским футболистом года. Никто не мог предположить, что нашему герою не суждено будет ни окончить юрфак, ни добиться новых успехов на футбольном поле, да и всем очень скоро станет не до футбола, ибо мир погрузится в пучину войны…

В августе четырнадцатого на волне патриотического подъема Соколов придет на призывной пункт, с просьбой направить его на фронт, в действующую армию. Однако студенту выпускного курса университета и знатоку иностранных языков судьба уготовила фронт не галицийский, а невидимый. Петра направляют на учебу в Петергоф, в 3-ю генштабовскую спецшколу. Что это была за школа, и какие науки он изучал в ней, можно догадаться по месту назначения новоиспеченного прапорщика – в Великое княжество Финляндское на российско-шведскую границу, в военную контрразведку Северного оперативного направления…

Октябрьский переворот и власть большевиков Соколов, аристократ и монархист, не просто не принял, а решительно отверг, поклявшись всю свою оставшуюся жизнь посвятить борьбе с ними. Поэтому абсолютно логичным после объявления финнами независимости и возвращения «распогоненного» прапорщика в Петроград было вступление его в подпольную белогвардейскую организацию. Она оказалась связанной с британскими спецслужбами и состояла из бывших офицеров и… бывших футболистов, настроенных, как мы помним, пробритански.

Летом 1918 года Соколов блестяще выполнил свое первое задание, доставив курьерское донесение об обстановке в революционном Питере в оккупированный тогда родоначальниками футбола Архангельск. Прекрасно образованный, физически развитый бывший офицер-контрразведчик, к тому же монархист-англофил, для англичан был просто находкой! Резидент британской разведки в Гельсингфорсе, ставшим теперь на финский манер Хельсинки, капитан Эрнст Бойс с согласия Соколова направил Петра на учебу в британскую разведшколу в Стокгольм, по окончании которой его снова перебросили в хорошо знакомую ему Финляндию…

В следующем году на берегу Финского залива в приграничном городке Терийоки (ныне Зеленогорск) обосновался немногословный эмигрант, занявшийся крестьянским хозяйством, который, впрочем, не брезговал и работой разнорабочего поденщика. Была у него и чудаковатая с точки зрения обывателей забава – он тренировал футбольную команду этнических русских, которая, ввиду отсутствия подданства Финляндии у большинства игроков, не могла даже мечтать о вступлении в Финскую футбольную лигу, и существовала под видом добровольной пожарной дружины.

Никто и предположить не мог, что сей неприметный человек в штопаном костюме – не кто иной, как член руководства Русского Обще-Воинского союза (РОВС), всесильный глава контрразведки русской эмиграции в Финляндии, помощник британского резидента и одновременно курьер «Интеллиджент Сервис» под оперативным псевдонимом «Голкипер». Да-да! Именно лучший футболист империи 1912 года на протяжении почти десяти лет обеспечивал бесперебойную связь между резидентурами англичан в Хельсинки и Питере, был проводником агентов, нелегально переходивших в Советскую Россию, снабжал продовольствием восставший против большевиков Кронштадт, выводил из-под носа петроградского ЧК британского резидента-нелегала Пола Дьюкса, был связным легендарного Сиднея Рейли, ставшего прообразом Джеймса Бонда…

Что же до футбольных тренировок, междусобойчиках эмигрантской молодежи и их товарищеских игр с местным (финским) ФК «Киисто», где он выступал тренером-консультантом, то для Соколова они были вовсе не забавой, а самой что ни на есть ответственной работой: в ходе баталий он присматривался к спортсменам, чтобы отобрать из них самых сильных и ловких – будущих курсантов РОВСовских школ, кого можно было использовать для нелегальной заброски в СССР…

Кстати, самыми активными агентами Соколова «на той стороне» были… пятеро его бывших одноклубников по «Унитасу»! В 1927 году их разоблачило ОГПУ, после чего в числе других «англо-финских шпионов» они были осуждены ревтрибуналом. Советы заявили тогда финнам «решительный протест против превращения Терийок в шпионское гнездо белой эмиграции» и потребовали удаления из города Соколова с присными (надо отдать должное красной разведке, которая имела неплохие агентурные позиции в Финляндии и была прекрасно осведомлена, в какие игры играют там футболисты-белоэмигранты).

Соколов перебрался в Хельсинки, где устроился грузчиком на табачную фабрику, ведя как можно более неприметный образ жизни. Но, видимо, время от времени все же наезжал по белоэмигрантнским делам в Терийоки. Косвенно об этом свидетельствуют опросы не успевших эвакуироваться местных жителей – финнов и этнических русских после вхождения в городок частей РККА. В числе других имен они упоминали и Петра Соколова как одного из здешних контрабандистов. Кто знает, может, и вправду, помимо прочего, герой нашего очерка для приработка промышлял трансграничной контрабандой (с его навыками переходить границу было не так уж и тяжело), а скорее всего, использовал промысел как прикрытие основного ремесла.

Между тем он находился под пристальным вниманием и опекой финских властей. Маршал Маннергейм лично поддерживал русское офицерство, и в 1936 году Петру было пожаловано финское гражданство. Обострившиеся же вскоре советско-финляндские отношения вновь круто изменили жизнь. Знания и опыт Соколова в сфере разведки и агентурной работы против СССР оказались теперь востребованы и финскими спецслужбами. Он все-таки стал капитаном, правда, в своей новой «команде» – ВС Финляндской Республики. Вместе с другим капитаном – сотрудником финской разведки Тойво Салокорпи стал готовить и направлять в СССР агентуру. Начало Зимней войны капитан Петр Соколов встретил в должности замначальника отдела пропаганды финского Главного штаба.

Ежедневно на государственном Иулейсрадио, вещавшем из Лахти и на русском языке, звучал его хорошо поставленный со времен лицедейства в студенческом театре бас: «Говорит Финляндия! У микрофона капитан Эрикссон». Соколов обрабатывал и зачитывал ежедневные сводки с фронта, вел тематические передачи, редактировал газету для советских военнопленных «Северное слово», готовил тексты антисоветских листовок. Популярность капитана Эрикссона (а его голос широко разносили по всей линии фронта финские передвижные громкоговорители), блестящего диктора и умного радиокомментатора, среди красноармейцев могла поспорить с популярностью Левитана…

После начала т. н. «Войны-продолжения» (в финской терминологии) летом 1941 года «капитан Эрикссон» вновь на своем боевом посту – главного пропагандиста финского вещания на СССР. Одновременно в рамках финско-германского «братства по оружию» под разными псевдонимами он преподает ряд спецдисциплин в разведшколах абвера и финской военной разведки в Петрозаводске, в Эстонии, взаимодействуя с т. н. «Бюро Целлариуса», знакомому нам еще по советскому фильму «про разведчиков» – «Вариант «Омега». Абвер даже включил Соколова в состав зондеркоманды «Ленинград», в задачи которой входили, в случае взятия города, захват архивов ВКП(б) и НКВД, обеспечение их сохранности и эвакуации.

Встречался Соколов и с генералом-перебежчиком Власовым, но от сотрудничества с РОА фактически уклонился, категорически отвергнув идею содействия власовцам в подготовке разведкадров. Соколов, главный финский спец по России, свел взаимодействие финнов с РОА к формальным поездкам власовцев по лагерям для советских военнопленных в Карелии и Финляндии с целью «агитации» по вступлению в ряды «освободителей». Но ничего удивительного в этом нет: Соколов считал себя идейным борцом с большевизмом и офицером, не изменившим Присяге империи (Финляндию он считал ее осколком), той Родине, которой у него отняли красные, а не банальным предателем типа Власова… Поэтому, как ни пыталась найти подходы к «капитану Эрикссону» советская разведка, как ни хотела склонить его к «взаимовыгодному» сотрудничеству, все попытки оказались тщетными.

В архивах НКВД, объявившего, к слову, П. П. Соколова в розыск весной 1942 года как «особо опасного государственного преступника», сохранились любопытные агентурные донесения, характеризующие Соколова-противника:

«Видный антисоветский деятель Соколов пользуется большим авторитетом в высших финских кругах. Честолюбивый, властный, жестокий, двуличный, способный на любые деяния ради своих интересов. Хороший актер в жизни. Умеет представлять из себя добродушного, веселого, компанейского человека. Хитрый, опасный, сильный и идейный враг Советской власти. Пользуется популярностью среди эмигрантской молодежи, знающей его только с одной стороны – как боксера, борца, тяжелоатлета и отличного футболиста. Организовывает молодежь в спортивные, театральные и хоровые кружки, при этом сам имеет хорошо поставленный голос. Тщательно конспирирует личную жизнь и семейное положение <..> Спиртные напитки употребляет умеренно, женщинами не увлекается <..> Всегда имеет при себе пару браунингов, хороший большой финский нож и морскую свайку».

Не нужно было быть особым провидцем, чтобы предугадать, что после выхода Финляндии из войны и подписания (в сентябре 1944 года) перемирия Союзная контрольная комиссия во главе со Ждановым потребует от финнов незамедлительной выдачи Соколова в числе других бывших российских подданных, объявленных одновременно государственными и военными преступниками. Будучи профессионалом, наш герой, естественно, просчитал риски и в конце месяца по заранее подготовленному маршруту на севере Финляндии, где он, как мы помним, служил еще в бытность прапорщиком Русской военной контрразведки, решил уйти в нейтральную Швецию…

Сделал он это очень вовремя, поскольку финны уже на второй-третий день после запроса выдали 19 человек из затребованной Советами двадцатки, а исчезнувшего двадцатого – Соколова – сразу же объявили в розыск. Опергруппа офицеров контрразведки при Союзной контрольной комиссии во главе с самим замначальника «Смерш» генерал-майором С. Ф. Кожевниковым буквально шла по следу. И через пограничную реку Торнио «Эрикссон» перебирался в стиле кадров известного триллера «Побег из ГУЛАГа»…

Укрывшись в Швеции, он поселился в пригороде Стокгольма Энчёпинге, начал новую жизнь, повторно женился (его первая семья осталась в Хельсинки), взял неприметную фамилию жены, «родил» двух сыновей. Новая же работа натурализованного шведа Петера Салина оказалась напрямую связана со спортом – он стал массажистом в одном из стокгольмских футбольных клубов (по нек. свед.) «Броммапойкарна»…

В конце 1950-х КГБ нашел-таки беглого конспиратора! Тогда советская резидентура вычислила, что скромный массажист, помимо основной работы, оказывается, еще и консультирует… шведскую военную разведку и является не кем иным, как Петром Соколовым, он же Соколовский, он же Симолин, он же Эрикссон, он же Салин… Поскольку пожилой уже игрок, в очередной раз поменявший «команду», ни в каком качестве в СССР возвращаться не собирался, а его деятельность реального урона стране Советов принести не могла, на самом высоком уровне было принято решение официальный розыск П. П. Соколова прекратить, его физическую ликвидацию не проводить.

Джеймс Бонд русского футбола жил еще долго, скончался в мае 1971 года в возрасте 80 лет в пригороде Стокгольма, рядом с тем местом, где в далеком 1912 году был признан лучшим футболистом России. На Родине его биография была рассекречена только после крушения коммунизма…

На центральной площади бывшей ВДНХ не так давно отреставрировали «Фонтан дружбы народов». Как известно, его украшением являются бронзовые женские фигуры, выполненные в традициях петергофской фонтанной скульптуры, которые были призваны олицетворять собой союзные республики, входившие в состав Союза ССР.

Каждая позолоченная красавица держит растения, злаки и фрукты, распространенные в их родных субъектах Союза. Россиянка, к примеру, подняла вверх пшеницу, украинка – пшеницу, подсолнух и виноград, белоруска – лён и яблоко, молдаванка – виноград и кукурузу. В руках представительниц Средней Азии – хлопок, Закавказья – виноград, Прибалтики – ячмень и лён, сосновые ветви и дубовые листья…

На начало процесса распада Союза республик, как известно, было пятнадцать. Фигур же по периметру фонтана шестнадцать. Шестнадцатая девушка держит в руках цветы, а у ног ее растет молодая елочка. Кто же эта чаровница в сарафане с национальными узорами, блондинка «северного» типа с характерными чертами лица?

И в позднесоветское время не каждый молодой человек ответил бы на сей вопрос. Ныне же, когда усилиями «реформаторов» выросло уже не одно поколение «квалифицированных потребителей», для ответа на него им явно понадобится гаджет. Поможем заложникам ЕГЭ с ответом: эта девушка – олицетворение Карело-Финской ССР.

Кто послужил прототипом для бронзовой девичей фигуры? Может быть, юные героини-партизанки Карельского фронта? Карелка Маша Мелентьева? Финка Сильва Паасо? А может быть, вепсянка Аня Лисицына? Как бы то ни было, все они, без сомнения, достойны для увековечивания в бронзе в Москве…

Увы, уже невозможно достоверно установить, кого скульптор выбрал прообразом фигуры. Но вышло так, что она сама стала памятником. Памятником упраздненной в 1956 году союзной республике, которая целые 16 лет, включая военные годы, была полновесным и полноправным субъектом Союза Советских Социалистических Республик…

На карте СССР новая (двенадцатая на тот момент по счету) союзная республика появилась в конце марта 1940 года. Принципиальное решение о ее учреждении было принято на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 24 марта и объяснялось тем, что «к СССР по мирному договору с Финляндией отходят новые территории». На том же заседании была сформирована комиссия под председательством Жданова «для подготовки практических предложений по вопросу преобразования и определения границ между КФССР и РСФСР».

Через два дня комиссия представила в ЦК ВКП(б) перечень необходимых мероприятий, связанных с изменением государственного статуса Карелии, и проекты Закона СССР «О преобразовании КАССР в КФССР» и Указа Президиума Верховного Совета СССР «Об установлении границ между КФССР и РСФСР». Оба документа с незначительными поправками были одобрены на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 27 марта 1940 года.

Официальным основанием для преобразования явились «пожелания трудящихся КАССР и стремление Верховного Совета к удовлетворению потребностей свободного развития национальностей». Высший орган государственной власти, писала «Правда» в те дни, «пошел им навстречу» и 31 марта 1940 года на 6-й сессии принял решение о преобразовании Карельской Автономной Советской Социалистической Республики в Карело-Финскую Советскую Социалистическую Республику – новый субъект Союза ССР.

Целый ряд финских, западных, а в новейшее время и отечественных исследователей полагали и полагают, что главной целью Сталина, создавшего КФССР, было последующее «поглощение» буржуазной Финляндии, сохранившей свою независимость в Зимней войне, при «новой агрессии Москвы в отношении Хельсинки». (Доказательствами существования у Кремля таких агрессивных планов никто себя даже не утруждает – мол, «злые рюсся» они и есть «злые рюсся»). Автору же этих строк представляется, что повышением статуса карельской автономии советское руководство преследовало несколько иные цели. Во-первых, легализацию в составе СССР территорий, отошедших от Финляндии по Московскому мирному договору от 12 марта 1940 года. А во-вторых, оказание предупредительного воздействия на Финляндию с целью предотвратить ее участие в прогнозируемой войне на стороне нацистского Рейха, некий фактор сдерживания геополитических амбиций соседей.

Факт образования Карело-Финской ССР свидетельствовал о том, что Москва (по меньшей мере, формально), в свою очередь, предоставляет карельскому и финскому народам самостоятельную государственность. Образно говоря, повторение имперского опыта по созданию «Великого княжества Финляндского», но в иных границах и на новый, советский и социалистический, лад.

С учреждением КФССР в новом субъекте началась работа по приведению органов государственной власти, законодательства и других атрибутов в соответствие со статусом Советской Социалистической Республики. 9 июля 1940 года был принят закон «Об утверждении Конституции (Основного закона) Карело-Финской ССР», текст которой был подготовлен Конституционной комиссией.

Конституцию КФССР прописали на основе Конституции СССР 1936 года, поэтому она включила все ее положения. Высшим органом государственной власти стал Верховный Совет КФССР, высшим исполнительным и распорядительным органом – Совет Народных Комиссаров (с июля 1946 года – Совет Министров) КФССР. Кроме того, Конституция КФССР определила систему местных органов, а также судебную и избирательную системы.

Карело-Финская ССР провозглашалась как социалистическое государство рабочих и крестьян. Республика, в соответствии с Конституцией, сохраняла за собой право свободного выхода из Союза Советских Социалистических Республик, а территория Республики не могла быть изменяема без согласия ее самой. (Когда в 1956 году статус Республики понижали, процедура прошла с вопиющими нарушениями.)

Также устанавливалось, что «законы СССР обязательны на территории Карело-Финской ССР, а ее гражданин одновременно является гражданином СССР». Граждане всех других союзных республик пользовались на территории Карело-Финской ССР одинаковыми правами с гражданами этой республики. Все народные комиссариаты (впоследствии – министерства) КФССР являлись либо союзно-республиканскими, либо республиканскими.

К союзно-республиканским относились народные комиссариаты, руководившие отраслями государственного управления, развитие которых имело не только республиканское, но и общесоюзное значение. Конституцией КФССР к ним были отнесены народные комиссариаты: пищевой промышленности; рыбной промышленности; мясной и молочной промышленности; лесной промышленности; промышленности строительных материалов; земледелия; зерновых и животноводческих совхозов; финансов; торговли; внутренних дел; юстиции; здравоохранения. Союзно-республиканские народные комиссариаты подчинялись как СНК (позднее – Совмину) КФССР, так и соответствующим союзно-республиканским народным комиссариатам СССР по принципу двойного подчинения.

Республиканские народные комиссариаты должны были руководить порученными им отраслями государственного управления КФССР, подчиняясь непосредственно СНК КФССР. В 1940 году к ним были отнесены следующие народные комиссариаты: просвещения; местной промышленности; коммунального хозяйства; социального обеспечения; автомобильного транспорта; местной топливной промышленности. По всей вероятности, посчитали, что эти отрасли государственного управления не слишком развиты в КФССР и не имеют общесоюзного значения.

27 марта 1940 года правительство СССР взяло курс на новую «финнизацию» Карелии. (Первоначально такая попытка предпринималась ранее, когда в провозглашенную в 1920 году Карельскую Трудовую Коммуну, напомним, хлынули т. н. «красные финны», проигравшие в Финляндии белофиннам гражданскую войну.) Решением Политбюро ЦК ВКП(б) финскому языку в КФССР возвращался статус государственного. Он становился, наряду с русским, языком делопроизводства (решение принято Бюро ЦК Карело-Финской компартии 04.05.1940, введено с 19.05.1940). Радиовещание также стало вестись на финском и на русском (с 09.05.1940).

Карельский язык статусом государственного не наделялся, так как общекарельского письменного языка с установленными литературными нормами и упорядоченной лексикой не существовало. К слову, и сегодня тоже, поскольку в карельском, как известно, существует три основных диалекта – собственно карельский или северо-карельский (наиболее близкий финскому), ливвиковский и людиковский, которые некоторые лингвисты даже считают самостоятельными языками.

28 мая 1940 года было принято решение о переводе обучения с 1940/41 учебного года в карельских (национальных) школах на финский язык, а до 10 июля обеспечить замену вывесок на улицах и дорожных указателей. 19 июня 1940 года Бюро ЦК КП Карело-Финской ССР приняло решение о переводе на финский язык ряда районных газет, а с 1 июля вместо журнала «Карелия» на карельском языке начать выпуск журнала «Puna lippu» («Красное знамя»).

21 июня 1944 года СНК КФССР вынес постановление № 463 «О введении исполнения Государственного Гимна Союза ССР на финском языке по Карело-Финской ССР». Пункт 2 этого постановления указывал, что «наряду с исполнением на русском языке ввести с 01.09.1944 по Карело-Финской ССР исполнение Государственного Гимна СССР на финском языке». Этот шаг, по сути, еще раз свидетельствовал о фактическом признании финского языка, наряду с русским, в качестве государственного языка КФССР.

Территория КФССР по отношению к территории КАССР была увеличена за счет передачи в ее состав земель, отошедших к СССР от Финляндии по мирному договору от 12 марта 1940 года, завершившего советско-финскую (Зимнюю) войну. В соответствии с постановлением Верховного Совета СССР в состав новой союзной республики были переданы территории, отошедшие от Финляндии, вместе с городами Антреа (ныне г. Каменногорск), Энсо (ныне г. Светогорск), Виипури-Выборг, Кякисальми-Кексгольм (ныне г. Приозерск), Куолаярви (назван городом ошибочно, на самом деле это был сельский поселок), Сортавала и Суоярви. В этих районах в мае 1940 года были созданы временные управления, которые были призваны исполнять функции органов советской власти на местах до проведения официальных выборов в местные Советы.

10 июля 1940 года был принят закон «Об установлении границы между Карело-Финской ССР и РСФСР», которым точная демаркация границы между республиками не предусматривалось. В случае спорных вопросов (к какому субъекту, к примеру, относится то или иной сельхозугодье) решение оставлялось на обоюдное усмотрение обеих сторон.

Территория Республики, включая бывшие земли Финляндии, составила 185,8 тыс. кв. км. (По данному показателю КФССР занимала 8-е место среди 16 союзных республик.) Территория КФССР составляла 0,7 % всей территории СССР.

Согласно Конституции Республики, Карело-Финская ССР административно-территориально делилась на 26 районов, 2 города республиканского подчинения, 10 городов районного подчинения, 17 рабочих поселков и 245 сельсоветов. К 19 имевшимся ранее районам бывшей КАССР – Беломорскому, Ведлозерскому, Заонежскому, Калевальскому, Кемскому, Кестеньгскому, Кондопожскому, Лоухскому, Медвежьегорскому, Олонецкому, Петровскому, Пряжинскому, Прионежскому, Пудожскому, Ребольскому, Ругозерскому, Сегозерскому, Тунгудскому и Шёлтозерскому – в соответствии с Указами Верховного Совета КФССР от 9 и 27 июля 1940 года были присоединены 7 новых районов: Выборгский, Кексгольмский, Куркиёкский, Питкярантский, Сортавальский, Суоярвский и Яскинский. 28 июля 1940 года был издан Указ Президиума Верховного Совета КФССР «Об установлении границ вновь образованных районов».

В состав каждого района входило определенное число сельсоветов. Всего их в Республике насчитывалось 245. Количество сельских советов в районе зависело от размера и развитости его территории. Наибольшим число сельсоветов было в Пудожском районе – 21, наименьшим – в Ребольском и Сегозерском районах – по 5. К городам республиканского подчинения относились: Петрозаводск, Сортавала, Кексгольм (ныне г. Приозерск) и Выборг. При этом Петрозаводск, столица Республики, делился на три городских района: Октябрьский, Зарецкий и Первомайский. Городами районного подчинения КФССР являлись: Антреа (ныне г. Каменногорск), Энсо (ныне г. Светогорск), Суоярви, Питкяранта, Беломорск, Уурас-Тронзгунд (ныне г. Высоцк), Кемь, Кондопога и Медвежьегорск. К числу рабочих поселков отнесли: Соломенное, Иоханнес (ныне пгт. Советский), Рабочеостровск, Суна, Лахденпохья, Масельгская, Повенец, Сегежа (с 26.12.1943 – город), Надвоицы, Салми, Ляскеля, Харлу, Чупа, Идель, Яски (ныне пгт. Лесогорский) и Летний. (Позднее Выборг и Кексгольм были исключены из числа городов республиканского подчинения и отнесены к городам районного подчинения.)

Одна из особенностей административного деления заключалась в большой разнице плотности заселения территорий республики. Самым крупным по численности населения административной единицей Карелии на 1 июля 1940 года стал город Выборг, где проживало 85,5 тыс. человек, вторым – город Петрозаводск с численностью населения в 75,8 тыс. человек. Среди районов самым заселенным к лету 1940 года оказался Медвежьегорский район – 69,2 тыс. человек. Меньше всего населения проживало в Ребольском районе – лишь 2,4 тыс. Невысокая плотность населения в обширных по территории районах серьезно затрудняла работу местных органов власти, так как связь между райцентром и отдаленными населенными пунктами из-за отсутствия дорожно-транспортной инфраструктуры не всегда была оперативной.

Другой особенностью, оказывающей влияние на характер административного деления, стало экономическое развитие тех или иных территорий КФССР. Большинство районов республики были сельскими. К 1 июля 1940 года в 17 районах население в полном составе было задействовано в сельскохозяйственной сфере (Беломорский, Ведлозерский, Заонежский, Калевальский, Кякисалмский-Кексгольмский, Лоухский, Олонецкий, Петровский, Поросозерский, Прионежский, Пряжинский, Пудожский, Ребольский, Ругозерский, Сегозерский, Тунгудский и Шёлтозерский районы). В остальных районах в сельском хозяйстве было задействовано в среднем 58 % населения. Такое положение дел вынуждало руководителей республики искать пути оптимизации административного деления, что выразилось в искусственном завышении статусов населенных пунктов. Селения преобразовывались в рабочие поселки, а рабочие поселки – в города.

24 ноября 1944 года Указом Президиума Верховного Совета СССР, «учитывая территориальную близость и экономическое тяготение к Ленинграду районов, расположенных на Карельском Перешейке», были выведены из состава Карело-Финской ССР и переданы Ленинградской области РСФСР следующие административные единицы: города республиканского подчинения – Выборг и Кексгольм; районы – Выборгский, Кексгольмский (с 1948 года Приозерский) и Яскинский (с 1948 года Лесогорский); города районного подчинения – Антреа, Уурас и Энсо; рабочие поселки – Иоханнес и Яски; а также 37 сельсоветов, входящие в состав указанных районов. (Подразумевалось, что такой шаг ускорит восстановление названных территорий. Кроме того, эти территории – Выборг и Карельский перешеек – имели исключительную важность в создании единого пояса безопасности вокруг Ленинграда, что также явилось причиной их передачи Ленинградской области.)

Согласно переписи 1939 года в Республике проживало 296 529 русских (66,7 %), 108 571 карелов (24,4 %), 21 112 украинцев (4,7 %), 8322 финнов (1,8 %) и 9388 вепсов (2,1 %). На 1 января 1941 года общая численность населения КФССР составила 683 333 человек, из которых: карелов – 159 542, финнов – 12 554 (1,8 %), вепсов – 13 726 (2 %). Остальное население было славянским (русские, украинцы, белорусы), за исключением незначительной части представителей других национальностей.

Небезынтересно, что на бывших финляндских территориях, включенных в состав Советского Союза, к началу советско-финской (Зимней) войны проживало около 450 тыс. жителей (в основном карелов, финнов и ингерманландцев). Более 400 тыс. из них после заключения мира ушло на запад, за новую границу. Но около 50 тыс. (немало!) подданных Финляндии, в основном карелов, пожелало остаться в родных местах. (Этот факт почему-то упорно замалчивается оппонентами. Всегда подчеркивается, что ушли с отступающими финскими войсками просто все гражданские до единого.) В этой связи в их отношении был установлен особый порядок перехода в советское гражданство. Уроженцы местностей, отошедших к Советскому Союзу по Московскому договору, не нуждались в получении специального решения о принятии гражданства СССР. Советские паспорта им выдавались автоматически. (В отличие, кстати, от сельских жителей «старых» территорий, коим паспорта, как и остальным колхозникам, были не положены.)

Проблему с увеличением населения в новой союзной республике руководство СССР предполагало решить за счет массового переселения жителей из других районов страны. В соответствии с постановлениями Совета народных комиссаров СССР «О мероприятиях по восстановлению народного хозяйства в новых районах Карело-Финской ССР и Ленинградской области» от 28 мая 1940 года и «Об уборке урожая в новых районах КФССР» от 21 августа 1940 года предусматривалось переселение во вновь образованные районы (отошедшие от Финляндии) 40 тыс. семей колхозников из УССР, БССР, Чувашской, Татарской и Мордовской АССР, а также из Тульской, Пензенской, Вологодской, Смоленской, Калининской, Кировской и Рязанской областей РСФСР.

Таким образом, к началу 1941 года в Карелию переехало около 188,5 тыс. человек, и на 1 июня 1941 года численность населения республики возросла до 744 310 человек. Однако переселенцы были в основном не карельской и не финской национальностей, что еще больше снизило процент титульного населения республики.

Еще одним негативным моментом переселения стало резкое ухудшение криминогенной обстановки в республике, особенно на приграничных территориях, отошедших от Финляндии. Основное количество преступлений, зарегистрированных во второй половине 1940 года – первой половине 1941 года, было совершено именно в новых районах. Этому способствовали большой приток сюда завербованных рабочих из различных частей СССР, среди которых были уголовные элементы, условно досрочно освобожденные, а также несвоевременное и неполное комплектование местных органов внутренних дел.

Как известно, в период с лета 1941-го по лето 1944 года бóльшая часть КФССР, включая всю Восточную Карелию, была оккупирована. Под властью финской военной администрации оказались следующие районы: Ведлозерский, Заонежский, Кестеньгский, Кондопожский, Куркиёкский, Медвежьегорский, Олонецкий, Петровский, Питкярантский, Пряжинский, Прионежский, Ребольский, Сегозерский, Сортавальский, Суоярвский и Шёлтозерский, то есть 16 из 24 районов Республики.

С первых дней войны началась эвакуация населения вглубь страны, а также в северо-восточные районы Карелии. Первыми были эвакуированы жители и предприятия Выборгского района. Следом была произведена эвакуация в других приграничных районах: Калевальском, Кексгольмском, Куркиёкском, Петровском, Питкярантском, Ребольском, Сортавальском, Суоярвском и Яскинском. Огромная работа по эвакуации была проведена и в других районах, оказавшихся занятыми впоследствии противником: Ведлозерском, Заонежском, Кондопожском, Олонецком, Пряжинском и Шёлтозерском.

С территорий, оккупированных врагом, в общей сложности эвакуировалось свыше 500 тысяч жителей, что составило 94 % проживавшего на этих территориях населения. Бóльшая часть эвакуированных (420 614 человек) была вывезена в восточные области СССР. Факты относительно количества советского населения, оставшегося на захваченных территориях, приводят исследователи В. Машезерский и Ф. Трофимов:

«За три года хозяйничанья в Карелии оккупанты расстреляли, замучили и уморили голодом свыше 14 тысяч человек, что составляет около четверти всего населения, оставшегося на захваченной территории». Архивные данные свидетельствуют, что на оккупированной территории осталось 57 798 человек, из которых до освобождения Республики дожили 38 500. В Петрозаводске к концу 1941 года из 86 тысяч населения осталось 4847 мирных жителей, в том числе 2834 карелов, вепсов и ингерманландцев.

На неоккупированной же территории осталось проживать 108 161 человек. В 1942 году численность населения на неоккупированной территории КФССР составила 84 193 человек, в течение 1943 года число возросло до 93 565 человек.

В начале декабря 1941 года в итоге упорной обороны Красной армии войск финские и германские войска (фронтовая зона ответственности финнами и немцами была определена по линии Оулуйоки – Оулуярви – озерная система Куйто – Сорока (Беломорск), к югу действовала финская армия, к северу вермахт и ваффен-СС) были остановлены в районе от южного участка Беломорско-Балтийского канала до станции Масельгская и западнее Кировской железной дороги на линии Ругозеро – Ухта – Кестеньга – Алакурти. Линия фронта зафиксировалась и на долгое время оставалась стабильной. Боевые же действия носили позиционный характер, ограничиваясь боями местного значения и взаимными диверсионными рейдами в тыл противника.

Ситуация на Карельском фронте не менялась вплоть до середины 1944 года, когда Красная армия, перейдя в наступление, освободила практически всю территорию КФССР от врага. Заключенное 19 сентября 1944 года промежуточное советско-финляндское перемирие восстановило линию границы 1721 года (между Российской империей и Шведским королевством) и 1940 года (между СССР и Финляндией).

Сразу после заключения мира началась реэвакуация населения в Карелию. Уже к 1 октября 1944 года было реэвакуировано 5767 человек, и общая численность населения республики составила 175 140 человек, а к концу года население КФССР достигло 237 650 человек, что составило около 35 % от довоенной численности. Численности населения 1941 года не удалось достичь вплоть до последнего года существования КФССР – 1956-го. По оценке 1954 года, в республике проживало 597,7 тыс. человек. При этом доля финно-угорского населения в силу самых разных причин снизилась до 18 %.

Годы существования Карело-Финской ССР в статусе полновесной и полноправной союзной республики стали для Карелии поистине годами расцвета. Древние земли Калевалы получили мощнейший импульс развития. Пожалуй, не было ни одной сферы человеческой деятельности, где бы не наблюдалась не то что положительная динамика, а абсолютный прогресс.

Черная металлургия и добыча полезных ископаемых, лесная, деревообрабатывающая и целлюлозно-бумажная промышленность, рыболовство, энергетика, транспорт, сельское хозяйство – всё росло отменными темпами. Развернулось грандиозное строительство. Поскольку Петрозаводск имел такой же статус столицы союзной республики, как, скажем, Киев, Минск или Баку, его центр был застроен по высшим стандартам того времени. (До сих пор квартиры в кирпичных «сталинках» там в цене, и проживать в них считается престижным среди горожан).

Большие положительные изменения произошли в области науки и образования. Если в старой Карелии не хватало даже начальных школ, то теперь повсеместно открывались и средние школы, и техникумы, и профессиональные училища, и вузы. В соответствии со статусом столицы союзной республики Петрозаводск получил и свой университет, а также (в виде филиала) Академию наук.

Улучшалось здравоохранение. Росло число медицинских учреждений – больниц и поликлиник, совершенствовалась система охраны труда, открывались первые санатории и профилактории для сотрудников промышленных предприятий. Ежегодно увеличивалось количество дипломированных медицинских работников. Большое внимание уделялось здоровому образу жизни – физкультуре и спорту. Невиданное развитие получила и сфера культуры. В КФССР распахнули двери свои театры, открывались дома культуры, кинотеатры. Начало работу республиканское книжное издательство, стали действовать местные союзы писателей, композиторов.

Если подробно писать обо всем со всеми цифрами, фактами, названиями, не хватит не то что нескольких страниц убористого шрифта, а, уверяю, потребуется отдельная большая статья или даже целая книга! Может быть, когда-нибудь и стоит ее написать…

Но не всем по душе пришлись положительные изменения в краю Сампо. Как известно, после смерти Сталина возглавившие страну Маленков и Хрущев постепенно затеяли «перестройку», прикрыв ее лозунгами «совершенствования народного хозяйства и сокращения бюрократии». С этой целью в союзных республиках начались «проверки эффективности местного хозяйства и руководящих органов». Чутко держащие нос по ветру бюрократы среднего и мелкого звена, как водится, быстро сориентировались, что от них ждет руководство, и рьяно взялись за дело…

По итогам инспекций КФССР вызвала серьезные нарекания в Москве. Перво-наперво проверяющие докопались до численности населения. Формально для учреждения союзной республики требовался миллион жителей на той или иной национальной территории, а в КФССР, как мы помним, в середине 1950-х годов число проживавших составляло всего 600 тысяч человек. Как так? Какое такое исключение? Ах, Сталин разрешил. А вы разве не знаете, что на XX съезде культ личности разоблачен вместе со всеми его противоречащими истинному ленинизму решениями? Почему республика, в таком случае, до сих пор имеет свои органы власти, Академию наук, партийные и контролирующие органы, полностью дублировавшие союзные?

Для населения, не превышавшего размеров средней руки областного центра в РСФСР, штаты посчитали чрезмерно раздутыми. По решению ЦК было начато сокращение министерств, партийного аппарата, контролирующих органов и т. д. Но это вряд ли уже могло спасти дело… Недовольство «реформаторов» вызвало и положение в экономике. Ангажированные инспектора отмечали в своих реляциях в отдел ЦК по союзным республикам «беспечное отношение карело-финских республиканских органов к экономике». Строчили, де, «значительная часть карело-финских колхозов убыточна». (Можно подумать, что где-нибудь еще в зоне т. н. «рискованного земледелия» они были неубыточными?!) «Не выполняются планы по лесозаготовкам, хотя за их работу отвечает не какой-нибудь трест, а целое республиканское министерство по лесной промышленности».

Кончилось тем, что Хрущеву была подана докладная записка с предложением «упразднить республику на основании неэффективной хозяйственной деятельности». Бумагу сочинил некий функционер – заведующий отделом ЦК КПСС по союзным республикам Евгений Громов. Таким образом, именно этот партийный деятель и стал реальным могильщиком КФССР, а вовсе не финляндский президент Кекконен, которому, как утверждают некоторые исследователи, по случаю избрания хотел, мол, сделать «подарок» Хрущев. В записке, в частности, говорилось, что «республиканские органы не принимают никаких мер для улучшения эффективности хозяйства, постоянно требуя помощи у союзного центра».

Громовская писуля как нельзя кстати легла на стол новому руководителю партии и правительства. Хрущев, до поры прикидывавшийся верным сталинским учеником, после «отодвигания» от дел Маленкова и проведения XX съезда КПСС сбросил все маски. И с начала 1956 года развернул просто маниакальную борьбу со сталинским наследием и всем, что как-то было связано с его именем. Попала под «хрущевский башмак» и Карело-Финская ССР.

Официально же всё провели благопристойно и дипломатично, по тогдашним меркам и лекалам «политкорректности». 16 июля 1956 года КФССР прекратила свое существование в соответствии с «пожеланиями трудящихся Карело-Финской ССР, с учетом национального состава населения, а также тесными культурными и экономическими связями с РСФСР». Карелия (уже без упоминания о финском компоненте) была возвращена в состав РСФСР в качестве автономной республики. Хрущевское решение провели специально принятым законом. Согласно ему, отдельная карело-финская компартия и все государственные органы КФССР также упразднялись.

На этом история собственной карело-финской государственности (пусть и в составе Союза) закончилась. В народ же для скрашивания ситуации и придания ей оттенка комичности запустили анекдот с антисемитским душком: «Почему расформировали Карело-Финскую ССР? Потому что при очередной переписи населения там было обнаружено только два финна – фининспектор и Финкельштейн. Но при более тщательной проверке выяснилось, что это одно и то же лицо».

Адаскина В. И., Вассель И. П., Закатилов Н. И., Риор Э. М. Выборг. Л., Лениздат, 1969.

Акунов Вольфганг. Дивизия СС «Викинг». История Пятой танковой дивизии войск СС. 1941–1945 гг. М.: Издатель Быстров, 2006.

Александров О. Б. Северный вектор внешней политики России: внешняя политика России на Балтике, в регионе Северной Европы и в Арктике. М.: Спутник +, 2012;

Аптекарь П. А. Советско-финские войны. М.: Эксмо; Яуза, 2004.

Балашов Е. А. «Освобождение» Финляндии. 1939–1940. СПб.: Карелия, 2020.

Балашов Е. А. Териокские пленники. 1939–1940 гг. СПб.: Гйоль, 2021.

Балашов Е. А. Шюцкор. Феномен финского патриотизма. СПб.: Карелико, 2012.

Барышников В. Н. Вступление Финляндии во вторую мировую войну. 1940–1941 гг. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 2003.

Барышников Н. И., Барышников В. Н., Федоров В. Г. Финляндия во второй мировой войне. Л.: Лениздат, 1989.

Бережков Валентин. С дипломатической миссией в Берлин. М.: АПН, 1966.

Бишоп Крис. Иностранные дивизии Третьего рейха. Иностранные добровольцы в войсках СС 1940–1945. М.: Эксмо, 2006.

В борьбе за власть Советов. Воспоминания участников. Петрозаводск: Госиздат Карельской АССР, 1957.

Вайну Х. Многоликий Маннергейм // Новая и новейшая история. 1997. № 5.

Валь фон Эрнст Георгиевич. Война белых и красных в Финляндии в 1918 году. Таллин: издательство автора, 1936.

Васьков Михаил. Неизвестный поэт неизвестной войны // Север. 2018. № 3–4.

Великая Отечественная война глазами очевидцев / Сост. В. Пилли. СПб.: Гйоль, 2015.

Веригин Сергей. Борьба военной контрразведки Карельского фронта против финской разведки в 1941–1944 гг. // Север. 2016. № 5–6.

Викстрем Ульяс. Отто Вилле Куусинен. Петрозаводск: Карелия, 1974.

Власов Л.В. Густав Маннергейм в Петербурге. СПб.: Блиц, 2003.

Власов Л. В. Маннергейм. М.: Молодая гвардия, 2000.

Волобуев П.В. Историческое место финляндской революции 1918 г. // Новая и новейшая история. 1988. № 10.

Галицкий В. П. Финские военнопленные в лагерях НКВД. (1939–1953 гг.). М.: Грааль, 1997.

Гангут 1941 / Сост. К. К. Грищинский. Л.: Лениздат, 1974.

Двойных И.Я. Моонзунд 1941 года – кровавая трагедия на Балтике // Цитадель. № 22. СПб.: Остров, 2016.

Добровольский Александр. Украина Карельских болот // Московский комсомолец. 2022. 21 марта.

Долматовский Е. А. Было: записки поэта. Новые страницы. М., Советский писатель, 1988.

Зимке Эрл. Немецкая оккупация Северной Европы. 1940–1945 / Пер. с англ. Е. А. Каца. М.: Центрполиграф, 2005.

Зимняя война 1939–1940. Кн. 1. Политическая история. М.: Наука, 1999.

Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. И. В. Сталин и финская кампания (стенограмма совещания при ЦК ВКП(б). М.: Наука, 1999.

Ингрия – наша родина. Воспоминания, эссе, стихи, рассказы / Сост. Э. Панкратова. СПб.: Гйоль, 2017.

Иринчеев Баир. Оболганная победа Сталина. Штурм линии Маннергейма. М.: Яуза; Эксмо, 2009.

История Карелии в документах и материалах. Хрестоматия. Учебное пособие для средних школ Карельской АССР. Ч. II. Советский период 1917–1980 гг. / Под. Ред. Я. А. Бабагурова и доцента Н. Ф. Славина. Петрозаводск: Карелия, 1981.

История Ордена Ленина Ленинградского военного округа. Л.: Лениздат, 1968.

История ингерманландских финнов / Ред. Михаил Браудзе, пер. на русский язык Д. И. Орехов. СПб.: Ингерманландия – Гьоль, 2012.

Йокипи Мауно. Финляндия на пути к войне. Исследование о военном сотрудничестве Германии и Финляндии в 1940–1941 гг. / Пер. с финск. Петрозаводск: Карелия, 1999.

Йоффе Элеонора. Линии Маннергейма. Письма и документы. Тайны и открытия. М., Издательство «Пушкинского фонда», 2017.

Кийранен И. А. Петрозаводск. Петрозаводск: Госиздат Карело-Финской ССР, 1955.

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства. 1920–1941. Петрозаводск: Изд-во Петрозаводского госун-та, 1999.

Кишкурно Я. А. Финляндия и Юго-Восточная Европа в агрессивной политике Советского государства. 1940–1941. СПб.: Любавич, 2007.

Кишкурно Ян. Карельский перешеек. Неизвестная война. 1941 г. СПб.: Нива, 2008.

Клинге Александр. Маннергейм и Блокада: запретная правда о маршале. М.: Яуза-пресс, 2017.

Ковалев С. А., Федоров А. Ф. Арктическая одиссея. Как «хозяйничали» нацисты в Советской Арктике. СПб.: Вектор, 2008.

Коломиец М.В. Зимняя война. «Ломят танки широкие просеки». М.: Эксмо; Яуза, 2016.

Коминтерн и Финляндия. 1919–1943 гг. Сборник док. под ред. Н. С. Лебедевой. М.: Наука, 2003.

Кривцов Н. В. Русская Финляндия. М.: Вече, 2005.

Лайдинен Э. П., Веригин С. Г. Финская разведка против Советской России. Специальные службы Финляндии и их разведываетльная деятельность на Северо-Западе России (1918–1939 гг.). Военный музей Карельского перешейка. Выборг, 2019.

Литвинов М. Против агрессии. М.: Госполитиздат, 1938.

Малашенко Е. И. Закаленные войной: от Карельского перешейка до Ближнего Востока. М.: Вече, 2016.

Манн Крис Йоргенсен Кристер. Война в Арктике. Боевые операции немецких войск на Крайнем Севере. 1939–1945 / Пер. с англ. Е. В. Ламановой. М.: Центрполиграф, 2010.

Маннергейм К.-Г. Мемуары. М.: Вагриус, 2003.

Маннергейм. Российский офицер, маршал Финляндии / Ред. А. В. Минеева. СПб.: Славия, 2005.

Маршал Маннергейм: патриот или предатель? // Дилетант. 2016. № 9.

Машезерский В. И. Победа Великого Октября и образование советской автономии Карелии. Петрозаводск: Госиздат Карельской АССР, 1978.

Мейнандер Хенрик. История Финляндии / Пер. со шведск. Зинаиды Линден. М.: Весь мир, 2008.

Мерецков К.А. На службе народу. М.: Политиздат, 1971.

Мери Вейо. Карл Густав Маннергейм – маршал Финляндии / Пер. со шведск. А. Афиногеновой. М.: Новое литературное обозрение, 1997.

Московский П. В., Семенов В. Г. Ленин в Финляндии. М.: Политиздат, 1977.

Орехов Д.И. Оперативное направление: Финляндия… СПб.: Бионт, 2007.

Очерки истории российской внешней разведки. В 6 Т. М., 1996–2000.

Паасикиви Юхо Кусти. Дневники. Война-продолжение / Пер. с финск. А. И. Рупасова. СПб.: Европейский Дом, 2004.

Пельтье Мариус. Финляндия в противостоянии с Советским Союзом / Пер. с франц. В. Е. Климанова. М.: Центрполиграф, 2024.

Петров И. М. (Вяхе Тойво). Красные финны. Воспоминания. Петрозаводск: Карелия, 1973.

Петров П. Балтийский флот. Финский гамбит. М.: Яуза; Эксмо, 2001.

По обе стороны Карельского фронта, 1941–1944. Документы и материалы / Сост. А. В. Климова, В. Г. Макуров. Петрозаводск: Карелия, 1995.

Попов Д.А. Финский излом. Революция и Гражданская война в Финляндии. 1917–1918 гг. М.: Яуза-каталог, 2021.

Прибалтийско-финские народы России / Отв. ред. Е. И. Клементьев, И. В. Шлыгина. М.: Наука, 2003.

Прибалтийско-финские народы. История и судьбы родственных народов / Сост. Мауно Йокипии. Ювяскюля, Атена, 1995.

Принимай нас, Суоми-красавица. «Освободительный» поход в Финляндию в 1939–1940 гг. Сборник документов и фотоматериалов / Ред. и сост. Е. А. Балашов. СПб.: Карелико, 2010.

Пыхалов Игорь. Финляндия: государство из царской пробирки. СПб.: Питер, 2019.

Пюккенен А. Ю. Георг Эльвенгрен. Белый воин. СПб.: Гйоль, 2022.

Разгром белофинских интервентов в Карелии в 1918–1922 гг. Сборник документов. Петрозаводск: Госиздат Карело-Финской ССР, 1944.

Риехкалайнен Юрьё. Ингерманландские финны. История и судьба. Петрозаводск: Периодика, 2009.

Сандер Г. Ф. Зимняя война / Пер. с англ. К. А. Иринчеева. М.: Вече, 2012.

Секретная победа Сталина. О провале англо-французского «крестового похода» Запада против СССР в 1940 году // Завтра. 2024. № 35.

Синицын Е.Т. Резидент свидетельствует. М.: Гея, 1996.

Смирнов А. А. СССР – Финляндия.1918–1947 гг. Проблемы границы. СПб.: Алаборг, 2008.

Советско-финляндская война 1939–1940 гг. Боевые действия на море. Отчет комиссии ВМФ СССР, 1942 г. СПб.: Остров, 2002.

Советско-финская война. 1939–1940 гг. Хрестоматия / Ред. – сост. А. Е. Тарас. Мн.: Харвест, 1999.

Соколов Б. В. Тайны финской войны. М.: Вече, 2000.

Солонин М.С. «Упреждающий удар» Сталина. 25 июня – глупость или агрессия? М.: Яуза-каталог, 2020.

Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930—1950-е годы. М.: Олма-пресс, 1997.

Судоплатов П.А. Хроника тайной войны и дипломатии. 1938–1941 годы. М.: Алгоритм, 2024.

Сюкияйнен Н. И. Революционные события 1917–1918 гг. в Финляндии. Петрозаводск: Карельское книжное издательство, 1962.

Таннер Вяйнё. Зимняя война. Дипломатическое противостояние Советского Союза и Финляндии. 1939–1940 / Пер. с англ. В. Д. Кайдалова. М.: Центрполиграф, 2003.

Трибуц В. Ф. Балтийцы сражаются. М.: Воениздат, 1985.

Устная история Карелии: сборник научных статей и источников. Вып. 3. Финская оккупация Карелии (1941–1944) / Науч. ред. А. В. Голубев, А. Ю. Осипов. Петрозаводск: ПетрГУ, 2007.

Уткин Н. И. Россия – Финляндия: «карельский вопрос». М.: Международные отношения, 2008.

Финляндия в войне 1939–1945. Военные события, определяющие факторы и последствия / Под ред. Сеппо Эрвасти и Яакко Весанена. Вантаа, VETRES, 2010.

Хесин С. С. Разгром белофинской авантюры в Карелии в 1921–1922 гг. М.: Воениздат, 1949.

Чу Аллен Фрэнк. Эпопея советско-финской Зимней войны 1939–1940 годов. Сухопутные, воздушные и морские операции / Пер. с англ. Владимира Найденова. М.: Центрполиграф, 2024.

Широкорад А.Б. Три войны «Великой Финляндии». М.: Вече, 2013.

Широкорад А. Б. Финляндия – Россия. Три неизвестные войны. М.: Вече, 2006.

Широкорад А. Б. Через три войны к миру. М.: Вече, 2003.

Шумилов М. И. и др. История Карелии. Учебник для 10–11 классов общеобразовательных учреждений Республики Карелия. Петрозаводск: Verso, 2008.

Шумилов М. И. Октябрьская революция на Севере России. Петрозаводск: Госиздат Карельской АССР, 1973.

Энгл Элоиза, Паанане Лаури. Советско-финская война. Прорыв линии Маннергейма. 1939–1940 / Пер. с англ. О. А. Федяева. М.: Центрполиграф, 2004.

Юльхя Юрьё, Тихонов Николай. Долматовский Евгений, Твардовский Александр. Так встретились Восток и Запад. Сборник стихотворений. Выборг: Военный музей Карельского перешейка, 2020.

Юсилла О., Хентиля С., Невакиви Ю. Политическая история Финляндии 1809–1995 / Пер. с финск. М.: Весь мир, 1998.

Ютилайнен Илмари. Я бил «сталинских соколов». Лучший финский ас Второй Мировой. М.: Яуза-пресс, 2013.

Якимович К. В. На фланге линии Маннергейма. Битва за Тайпале. М.: Вече, 2017.

Brantberg Robert. Sissikersantti Mikko Pöllä. Tampere: Kustannusosakeyhtio Revontuli, 2009.

Castren Klaus. Suomen sotilasasiamiehet 1918–1944. Helsinki: Multiprint, 1999.

Edustuksellisen Kansavallan läpimurto Suomessa. Helsinki: Edita Prima Oy, 2006.

Erkkilä V. Vaiettu sota. Neuvostoliitton iskut suomalaisin kyliin. Helsinki: Arator OY, 1999.

Heiskanen R. Saadun tiedon mukaan… Päämajan johtama tiedustelu 1939–1945. Helsinki: Otava, 1989.

Henttonen Antti. Maarskin inkeriläisritari – Mikko Pöllä kaukopartiomatkoilla. Helsinki, Painatuskeskus, 1993.

Hovi Olavi. The Baltic Area in British Policy 1918–1921. From Copienge Armistice to the Implementation of Verssailes Treaty // Studia Historica. Vol. 11. Helsinki, 1980.

Hurmerinta Ilmari, Viitanen Jukka (toim.). Suomen puolesta – Mannerheimristin ritarit 1941–1945. Helsinki: Ajatus, 1994.

Jatkosodan historia 1–6. Sotatieteen laitos (toim). Porvoo, 1988–1994.

Jatkosodan kroonika. Jyväskylä: Atena, 1991.

Jokipi Mauno. Jatkasodan synty. Keuruu, 1987.

Jägersklöid S. Suomen marsalkka Gustav Mannerheim 1941–1944. Keuruu, 1981.

Jägersklöid S. Talvisodan ylipäällikkö. Keuruu, 1976.

Karjala vapaussodassa. I–II. Julkaissut Karkalan sotahistorian toimikunta. Helsinki: Otava, 1930—34.

Mannerheim G. Muistalmat. I–II. Helsinki, Otava, 1951–1952:

Melart Karl. Vapaustahdon symboli // Italehti. 2011. № 5.

Palmunen Rainer. Suomi sodassa, talvi- jajatkosodan tärkeät päivät. Keuruu, 1988.

Pesonen Pertti, Immonen Keijo (toim.). Talvisota. Jyväskylä, 1989.

Puna-armeijan marssiopas Suoneen 1939. Toimittanut Antero Kautto. Hämmeenlinna, Karist9o, 1990.

Talvisodan historia 1–4. Sotatieteenlaitos (toim.). Porvoo, 1977–1979.

Talvosodan kronikka. Jyväskylä: Atena, 1989.

The Cambridge history of Scandinavia / Edited by Knut Helle. Cambridge, 2003.

Vesikansa Jyrki. Marskin Kolmetsotilaskasvot // Iltalehti. 2011. № 5.

Viisi sodan vuotta. Suomi toisen maalimansodan myrskyissä. Kirjoittanut ja toimittanut Arvi Korhonen. Poorvo-Helsinki: WSOY, 1963.

Voionmaa Väinö. Kuriirpostia. Helsinki: Tammi, 1971.

Когда-то давно, еще в советское время, мне, в ту пору студенту-гуманитарию, попалась изданная во Франции книга о Белом движении, понятное дело, вряд ли рекомендованная к прочтению в СССР, а посему вызвавшая повышенное любопытство у молодого человека, интересовавшегося историей. Особо врезались в память рассуждения о причинах его появления и последующего поражения. Жаль, за давностью лет название книги забылось, поэтому попробую процитировать слова кого-то из белых военачальников по памяти, не закавычивая их…

…Высокообразованные и культурные люди, прошедшие фронты Первой мировой и воочию сталкивавшиеся в войсках с эсеро-меньшевистской и большевистской агитацией, они не могли не понимать, что сулили стране вначале февральский, а затем октябрьский перевороты, осуществленные под абсолютно невыполнимыми демагогическими лозунгами, что несла подавляющему большинству народа власть масонов-февралистов, разрушителей империи, или власть безбожников коммуно-глобалистов, для которых Россия была лишь хворостом для разжигания пожара мировой революции.

Не в силах объяснить истину темным, забитым крестьянам, которых поманили землей, опьяненным дурманом передела мира мещанам, оглупленной лукавыми кукловодами многолетней обработкой сознания в духе «свободы и демократии» интеллигенции, зараженному бациллой революционной романтики студенчеству, распропагандированным ловкими интернационал-агитаторами солдатам, подсознательно предчувствуя свою обреченность, они, тем не менее, шли на жертвенный подвиг во имя будущих поколений.

Не царский трон, не прогнившую династию Романовых, не угнетателей народа – буржуев, помещиков и банкиров, и уж тем более не «демократов»-февралистов и невнятное Учредительное собрание, не иллюзорные идеалы «свободы, равенства и братства», и даже не пресловутую «Единую и Неделимую» отстаивали они, а ГОСУДАРСТВО! Государство в лучшем значении этого слова, государство, как гарант законности и порядка, стабильности общества и его нормального, спокойного, поступательного развития…

Что ж, можно соглашаться или не соглашаться с этими мыслями, но разве Государство (даже не столь важен его общественно-политический строй) – это не тот ли институт, который стремились уничтожить тогда силы интернациональные, а сегодня – наднациональные? Ведь что мировой коммуне, что мировому финансовому, сетевому и цифровому капиталу, а уж тем более сатанинской закулисе чуждо понятие Отчизны и родной земли…

Наш сегодняшний рассказ о Северо-Западной армии (СЗА) – одной из группировок белогвардейцев, сражавшихся на Петроградском и Псковском направлениях в 1919–1920 годах, а затем под давлением превосходивших сил красных, вынужденных отступить в одно из образованных на обломках империи государств – Эстонскую Республику. В судьбе СЗА, словно в зеркале, отразилась трагедия всего русского Белого движения…

«Я грежу Нарвой, милой Нарвой…»

…Весной девятнадцатого в городе русской воинской славы Нарве, переданной (вместе с Ивангородом) по ходатайству местного Совета решением Совнаркома РСФСР за подписью Владимира Ильича Ульянова (Ленина) 16.11.1917 (ну не было других, более срочных дел у советской власти на девятый день ее существования!) из состава Петроградской губернии в Эстляндскую, царило необычное оживление.

То тут, то там на нарвских улицах вдруг снова стали появляться люди в царской униформе. Встречались военные самого разного возраста – от молодежи до убеленных седин ветеранов, в шинелях солдатского сукна разного покроя – пехотных, кавалерийских, артиллерийских, а также в светло-синих офицерских шинелях, давно выцветших, со следами от пуль, осколков и дальних походов. На груди некоторых красовались имперские ордена и медали. Господ офицеров выделяли золотые погоны и портупеи со свешивающимися кобурами. Все говорили по-русски.

Нижние чины Эстонской Народной армии (ЭНА) – так тогда назывались сформированные путем мобилизации и добровольного набора вооруженные силы объявившей себя независимой Эстонии – отдавали им честь. Офицеры, в свою очередь, взаимно приветствовали друг друга, а в частных беседах эстонские липники (рус. – прапорщики), лейтенанты и капитаны выражали всяческую приязнь и даже готовность, «когда законная власть будет восстановлена», продолжить службу в России, ибо «тесно и душно» де им тут, в «картофельной республике».

К примеру, эстонский генерал-майор (в Русской императорской армии – полковник) Эрнст (в империи – Эрнест Яковлевич) Пыддер, кстати сказать, организатор «Кайтселийта» («Союза обороны») – «национально ориентированного» ополчения, на одном из приемов убеждал русских офицеров, что они (эстонские офицеры) «выросли на русской культуре, и воспитаны в русской военной среде и не мыслят себя вне России». Мол, им «очень трудно менять себя на… чухонский лад и говорить на грубом мужицком языке».

Обыватели и лавочники также весьма обходительно относились к русскоязычному воинству. («Гляди, Калле, это те самые белые русские, которые помогли нашим парням вышвырнуть из Эстонии красные банды Анвельта и Кингисеппа!» «О-о-о! Колосально!»).

А русские военные всё прибывали и прибывали. Из Финляндии, по договоренности между генералом от инфантерии Николаем Николаевичем Юденичем и финляндским регентом, генералом от кавалерии (в Русской императорской армии – генерал-лейтенант) Карлом Густавом (в империи – Густав Карлович) Маннергеймом, прибыло пять тысяч офицеров, в Эстляндии набралось свыше двух тысяч офицеров.

Узнав, что в Нарве формируются русские части для борьбы с большевизмом, сюда потянулись сотни, тысячи добровольцев из других бывших Остзейских губерний – Лифляндской, Курляндской, которые вместе с Эстляндской стали новыми государствами – Эстонией и Латвией. Из Риги, в частности, прибыл отлично оснащенный офицерский отряд полковника князя Анатолия Павловича Ливена. Из губерний бывших Привисленского и Северо-Западного краев (ставших возрожденными Польшей и Литвой) также стали прибывать офицеры и нижние чины, а также юнкера, кадеты и даже гимназисты!

С Псковского направления прибыли части Северного корпуса (ранее – Отдельный Псковский русский добровольческий корпус) белых под командованием генерал-лейтенанта (В Русской императорской армии – полковник) Александра Павловича Родзянко. В русских деревнях Эстонского Причудья были проведены как добровольный набор, так и частичная мобилизация местных крестьян…

Между тем на фронте продолжалось вялотекущее противостояние. Отряды Эстляндской Трудовой Коммуны, выбитые из Эстонии частями Эстонской Народной армией, совместно с белыми еще в конце зимы, соединились с основными силами РККА – Рабоче-крестьянской Красной армии, а Совет коммуны «переехал» в Лугу. Стороны обменивались слабыми ударами, ограничивая активность вылазками на территорию, контролируемую противником. В апреле командование Северного корпуса составило и согласовало план летней кампании с командованием ЭНА, которую возглавил генерал-майор (в Русской императорской армии – подполковник) Йохан (в империи – Иван Яковлевич) Лайдонер.

Была также достигнута договоренность по страховке дальних тылов британским Королевским ВМФ, корабли которого вошли в Финский залив еще до ухода немцев в ноябре 1918 года, встав, в частности, на рейде Ревеля (с девятнадцатого эстонцы стали официально именовать город Таллином, но во всех документах и СМИ до 1935 года допускалось параллельное – прежнее название города). Для осуществления общей координации Антанта прислала «смотрящих» в виде военной миссии в Прибалтике под командованием британского генерала Гофа.

Никаких сверхзадач планом не ставилось. Эстонцы главной задачей считали отогнать красных как можно дальше от своих этнических земель, дабы не допустить возврата Коммуны и передела собственности в пользу неимущих. Белые же хотели создать достаточно большой плацдарм на исконно русских землях, чтобы, во-первых, выйти из-под зависимости от эстонцев и Антанты, а во-вторых, чтобы начать самостоятельную военно-политическую игру на Северо-Западе России – подготовить почву для формирования здесь более многочисленных белогвардейских подразделений и создать условия для дальнейшего наступления на Петроград и освобождения бывшей имперской столицы от большевиков.

Северный корпус был разделен на две части, несших службу на двух направлениях – нарвском и псковском. В помощь своим ситуативным союзникам ЭНА выделила две дивизии (1-ю и 2-ю) по 6 тысяч штыков каждая.

13 мая 1919 года белые, создав на направлении главного удара троекратное превосходство в живой силе и огневой мощи, прорвали фронт 7-й армии РККА под Нарвой и движением в обход Ямбурга (совр. г. Кингисепп, Ленобласть РФ) принудили красных к отступлению. 15 мая был взят Гдов, 17 мая – Ямбург. 28 мая белогвардейцы вышли к Гатчине, в начале июня – на подступы к Ораниенбауму, Ропше и форту «Красная горка».

Одновременно на южном направлении белые и эстонцы от Петсери (Печоры), Лауры (Лавры) и Ирбоска (Изборск) обходным маневром продвинулись в сторону Пскова, и 25 мая эстонские части взяли город. 29 мая они передали его под административное управление и оборону представителям Белой гвардии. 31 мая в город вошли отряды полковника Станислава Никодимовича (Михайловича) Булак-Балаховича (известного среди антибольшевистских партизан под говорящим прозвищем «Батька»).

Эта историческая личность заслуживает более подробного упоминания. Выходец из крестьян Ковенской губернии Булак-Балахович – уникальный военный, сражавшийся в рядах восьми (!) армий. Добровольцем вступил в Русскую императорскую армию с началом войны с Германией и Австро-Венгрией, за храбрость в 1915 году был произведен в офицеры, и за пять лет сумел дослужиться от имперского корнета до генерал-майора СЗА (июль 1919) и бригадного генерала Войска Польского (1920)! А послужить и повоевать «Батька» успел в Русской армии, в Красной армии, в рядах «зеленых», в Белой гвардии, в Эстонской Народной армии, в Беларуской Народной армии, в Войске Польском, а также в рядах фалангистов армии генерала Франко. Во время оккупации Польши Рейхом старый вояка пытался создать партизанский отряд для борьбы с немцами! Был убит гестаповцами при попытке ареста в Варшаве в 1940 году.

К началу июня «славное майское наступление» (как его называли белые пропагандисты) стало выдыхаться. Советскому командованию, наконец, удалось реорганизовать оборону. На фронт бросили боеспособные подкрепления из идейных коммунистов и ополчение питерских рабочих. Белые бойцы стали встречать сопротивление, местами крайне упорное. В то же время они столкнулись и с другими трудностями – ввиду захвата довольно обширных территорий линия фронта значительно удлинилась, а имевшиеся в наличии силы не могли в полной мере обеспечить прикрытие всего фронта, отстали тылы, снабжение подразделений переднего края всем необходимым было крайне затруднено.

Перспектива овладения Петроградом ставила перед белым командованием еще одну трудноразрешимую задачу – обеспечить едой голодающее население города. Так как белые очень серьезно относились к этому вопросу, отсутствие запасов продовольствия послужило еще одной из причин приостановки продвижения в сторону бывшей имперской столицы.

Разумеется, не обошлось и без политики. Поначалу не ждавшее особых успехов от Северного корпуса руководство Белого движения проявило к боям в Ингерманландии, Причудье и на Псковщине повышенные внимание и интерес. «Верховный правитель» России и Верховный главнокомандующий Русской армией адмирал Александр Васильевич Колчак 5 июня телеграммой назначил генерала от инфантерии Николая Николаевича Юденича «Главнокомандующим всеми русскими сухопутными, морскими вооруженными силами против большевиков на Северо-Западном фронте». 10 июня 1919 года телеграмма была подтверждена официальным указом.

Одновременно пришел, наконец, первый трансфер в 1 млн франков. Поясним: «Всероссийское правительство» (Колчака) еще в апреле выделило на поддержку атибольшевистского фронта на Северо-Западе 10 млн франков, однако западные банки не спешили переводить их. (Из выделенных средств в разных валютах позднее будет переведено еще не больше 500 тыс. фунтов стерлингов). На «наиболее срочные нужды» также прислали 2 млн рублей финансово-промышленные круги белой эмиграции.

19 июня Северный корпус был преобразован сначала в Северную армию, а 1 июля – в Северо-Западную армию, дабы не возникало путаницы в названиях: ведь при Временном правительстве Северной области (9 октября 1918—18 февраля 1920) во главе с «Дедушкой русской революции», известным эсером и масоном Николаем Васильевичем Чайковским, Северная армия белых уже была сформирована в Архангельске-Мурманске. Этой армией, открывшей Северный фронт против большевиков, командовал небезызвестный генерал-лейтенант Евгений Карлович Миллер. Таким образом, белые части, находившиеся в Северном и в Северо-Западном регионах России, были интегрированы в общероссийский фронт борьбы с большевизмом.

18 июня Юденич провел секретные переговоры с регентом Финляндии Маннергеймом. Как и чуть ранее англичанам, барон (как мы помним, Густав Карлович – генерал-лейтенант Русской императорской армии), симпатизировавший Белому движению, в качестве условий поддержки белогвардейцев и начала финского наступления на Петроград с севера назвал: одобрение интервенции со стороны Великобритании, предоставление англичанами займа финнам в 15 млн фунтов, признание независимости Финляндии будущим небольшевистским правительством России, проведение на территории Восточной Карелии (нынешняя Республика Карелия РФ) референдума о присоединении к Финляндии, предоставление автономии Архангельской и Олонецкой губерниям, а также демилитаризация Балтийского моря.

Дабы держать всё под своим контролем, к Юденичу из Лондона прибыла британская военная миссия во главе с генералом Марчем, действовавшая от имени всей Антанты (Великобритании, США и Франции).

Эстонское правительство отнеслось к назначению Юденича русским главкомом на Северо-Западе крайне настороженно. Дело в том, что Николай Николаевич на вопрос о возможном признании белыми независимости Эстонии сделал довольно резкое заявление: «Никакой Эстонии нет. Это кусок русской земли, русская губерния. Эстонское правительство – шайка уголовных преступников, захвативших власть, и с ней я разговаривать не стану!».

На позицию эстонского руководства, среди которых тогда было и немало социалистов, по старым, «интернациональным» каналам повлияли и большевики, намекнув на возможность сепаратного мира между Москвой и Ревелем-Таллином в обмен на отказ от поддержки русских белогвардейцев.

Красные агитаторы весьма грамотно «поработали» и на фронте в эстонских частях, начав распространять листовки, в которых без обиняков говорилось, что «единственным препятствием на пути к миру между Россией и Эстонией являются русские белогвардейцы, стремящиеся к восстановлению Единой и Неделимой империи».

В тылу же эстонские коммунисты организовали ряд антивоенных стачек, а ЦК КПЭ опубликовал «манифест о мире», в котором призывал трудящихся к «борьбе за мир и прекращение интервенционной войны против Советской России… чтобы Эстония перестала быть плацдармом интервенции».

Большевики, дабы выглядеть в глазах Ревеля-Таллина еще более привлекательно и нагляднее продемонстрировать свои мирные намерения, даже пошли на ликвидацию Эстляндской Трудовой Коммуны, которая в июне 1919 года неожиданно объявила о самороспуске!

Всё это, естественно, не замедлило сказаться на отношениях между белогвардейцами и эстонцами. Они постепенно стали разлаживаться и сходить на нет. На фронте части ЭНА не пошли дальше Ямбурга (на севере) и Изборска (на юге), а в тылу нередкими стали случаи драк между эстонскими и русскими солдатами, нападений на русских офицеров, их избиения и даже убийства…

Неприятным сюрпризом для Юденича явился отказ прибыть на Нарвский фронт формируемых в Латвии, в районе Митавы (совр. г. Елгава), частей Западного корпуса белых (будущей Западной добровольческой армии) под командованием полковников Евгения Павловича Вырголича и Павла Рафаиловича Бермондта-Авалова. Формально полковники отказали генералу, сославшись на «неготовность» отрядов к выступлению. На деле же амбициозный Бермондт-Авалов, лидер местного Белого движения, сделавший ставку не на Антанту, а на Германию, вынашивал собственные военно-политические планы – создать еще одну русскую военную силу в Прибалтике, по крайней мере, равную Северо-Западной армии, а не находящуюся в подчинении.

Тщетными оказались надежды Юденича и на поддержку Финляндии: тамошняя политическая элита, разуверившаяся после военного поражения Германии в перспективах создания собственного королевства во главе с представителем прусско-гессенской династии, «переобулась в воздухе» и воспылала любовью к «демократии». Финны объявили об учреждении демократической республики по западному образцу и провели в июле президентские выборы. Победителя в Гражданской войне в Финляндии Маннергейма, выставившего свою кандидатуру, «прокатили», обвинив бывшего главкома белофиннов в поддержке «Белой России».

Характерно, что против барона объединились чуть ли не все политические силы Суоми – националисты и аграрии, центристы и социал-демократы! 25 июля, проиграв выборы Карлу Юхану Стольбергу, будущий маршал, разобидевшись на «неблагодарных соотечественников», фактически эмигрировал (как оказалось, на несколько лет) на Запад…

1 августа 1919 года, нарастив силы (на петроградском направлении имея двукратный перевес, а на псковском – шестикратный!), Красная армия перешла в наступление по всему фронту. 5 августа в ходе тяжелых боев красные оттеснили белогвардейцев за реку Лугу и овладели Ямбургом. На юге 26 августа пал Псков. Отметим, что на псковском направлении в составе РККА действовали эстонские коммунистические стрелковые полки под командованием бывшего подполковника Русской императорской армии Аугуста (Августа Ивановича) Корка.

Дабы отступление, пока еще носившее более или менее организованный характер, не превратилось в военную катастрофу и не переросло в паническое бегство, Юденич был вынужден пойти на политические уступки. В качестве «сводни» выступил деятельный представитель Антанты британский генерал Марч. При его посредничестве в Ревеле из представителей как русских эмигрантов, так и местных этнических русских было срочно организовано т. н. «Северо-Западное правительство», во главе которого встал крупнейший российский нефтяной магнат начала XX века, известный меценат и масон Степан Георгиевич (Геворгович) Лианозов (Лианосян). Политический спектр этого т. н. «правительства» был весьма широк. В его состав вошли конституционные демократы (кадеты), эсеры, меньшевики.

Оно спешно признало независимость Эстонии и поставило своей целью «ликвидацию большевизма в Петроградской, Псковской и Новгородской губерниях, организацию на их территориях, отвоеванных военной силой, гражданской власти и восстановление законности и порядка». (Северо-Западное правительство просуществует с 11 августа по 5 декабря 1919 года и самоликвидируется после провала второго наступления Юденича на Петроград.)

Но вернемся к хронологии описываемых событий. В середине августа девятнадцатого Юденич выехал из Ревеля к своему воинству в Нарву, где снова стали концентрироваться отступившие из Ингерманландии части Северо-Западной армии. Началось их переформирование и пополнение. Организацию похода на большевиков нужно было начинать заново…

До конца августа Юденич занимался вопросами снабжения армии. Были подготовлены (и с началом похода введены в обращение) бумажные денежные знаки достоинством 25 и 50 копеек, 1, 3, 5, 10, 25, 100, 500 и 1000 рублей. На оборотной стороне купюр имелась надпись, гласившая, что они «подлежат обмену на общегосударственные российские деньги в порядке и сроки, определяемые Петроградской конторой Государственного банка». По сути, это была наглядная агитация: любой, получивший такие знаки в качестве платежного средства, мог понять, что они станут настоящими деньгами лишь в том случае, если Петроград будет взят белыми. Таким образом, каждый обладатель этих знаков должен был подспудно быть заинтересованным в успехе похода.

В августе – сентябре прошло пополнение и переформирование частей. За счет проведенных мобилизации и добровольного набора среди русского населения Эстонии, а также частичной мобилизации на занятых в ходе «славного майского наступления» территориях Петроградской и Псковской губерний, и перешедших на сторону белых отрядов красноармейцев и «зеленых» (крестьян-партизан, занимавшихся большей частью защитой своих и соседних поселений) Северо-Западная армия значительно увеличила свою численность – с 20 тысяч штыков в июле до 59 тысяч к концу сентября.

Возросла и огневая мощь. На выделенные деньги были куплены или построены 4 бронепоезда, 4 броневика, 6 танков английского производства, 2 аэроплана, десятки новых орудий. Были оснащены полторы тысячи кавалеристов. Правда, аэропланы не летали, на танках не оказалось движущих цепей, английские пулеметные ленты не подходили к нашим «максимам»…

Несмотря на растущую неприязнь и враждебность солдат ЭНА к русским, вообще, и белым, в частности, эстонское командование, ввиду признания Юденичем независимости Эстонии, так же, как и весной, придало в помощь белогвардейцам две свои дивизии.

28 сентября 1919 года всё это воинство двинулось на восток. Основной удар вновь решили наносить на петроградском направлении. На лужском же и гдовском направлениях наносились лишь второстепенные, отвлекающие удары. На псковском направлении шла позиционная война с боями местного значения.

В начале октября восточнее Нарвы оборона красных была прорвана, и РККА снова стала откатываться назад. 12 октября белые взяли Ямбург (где эстонцы вновь остановились). Следом за Ямбургом СЗА овладела Лугой, Гатчиной, Красным Селом, Царским Селом, Павловском, и в двадцатых числах октября вышла на ближние подступы к Петрограду. Юденич из Нарвы телеграфировал: «Генералу Родзянко приказываю с 3-й дивизией взять Петроград».

19 октября в своем первом номере, вышедшем в Гатчине, газета Северо-Западной армии «Приневский край» вдохновенно призывала соратников сделать еще один, последний, бросок и войти в бывшую столицу империи освободителями. Главным редактором газеты стал один из самых известных «северо-западников» – замечательный русский писатель, поручик Александр Иванович Куприн. (Писателя, проживавшего тогда в Гатчине, как офицера запаса, мобилизовали.) Второй поход Юденича на Петроград и свой боевой путь он опишет потом в так и не опубликованной в СССР повести «Купол Святого Исаакия Далматского». Название символично – с Пулковских высот, докуда в ходе наступления дошли «северо-западники», был виден сияющий на осеннем солнце купол Исаакиевского собора. Белые воины, завидя его, радовались, обнимались, крестились, думая, что скоро конец войне, и победа близка…

Однако так же, как и весной, белогвардейцами были допущены серьезные стратегические просчеты, повлиявшие на ход всей кампании: во-первых, они вновь распылили силы на разные направления (на главном, петроградском, наступало не более 30 тыс. человек, включая эстонские части и Западно-Ингермандандский добровольческий полк, набранный из местных финноязычных народов – финнов-ингерманландцев, ижоры и води), а во-вторых – опять не перерезали ни Николаевскую железную дорогу, связывающую Питер и Северо-Запад России с Москвой и центральными губерниями, ни Витебскую железную дорогу, связывающую Питер со Смоленском и Восточной Белоруссией, где у власти также были большевики.

Это позволило председателю Реввоенсовета РСФСР Лейбе (Льву) Давидовичу Броншейну (Троцкому) оперативно перебросить под Питер свежие войска из Москвы, Вятки, Котласа, Тулы, Костромы, Витебска и Смоленска. Кроме того, в самом граде Петра были проведены несколько массовых мобилизаций. Таким образом, красным удалось создать многократное превосходство над противником, и 21 октября наступление Северо-Западной армии было остановлено, а на следующий день РККА перешла в контрнаступление.

Давайте вместе почитаем директиву «самого человечного человека» – председателя Совета народных комиссаров РСФСР Владимира Ильича Ульянова (Ленина) «товарищу Троцкому» от 22 октября 1919 года: «…нельзя ли мобилизовать еще тысяч двадцать питерских рабочих плюс тысяч десять буржуев, поставить позади них пулеметы, расстрелять несколько сот и добиться настоящего напора на Юденича?».

Перó (партийная кличка Броншейна-Троцкого) точно выполнил указания Ильича. В Питере и Кронштадте были сформированы дополнительные отряды для отпора «золотопогонникам и старорежимникам». На Пулковских высотах с красной стороны в бой в буквальном смысле пошли смертники. Взятые белыми в плен или перешедшие на сторону Юденича добровольно на допросах показывали, что в атаку красные комиссары их, действительно, подгоняли пулеметами, а в качестве стимула «для храбрости» давали кокаин. Вот вам и «Все на борьбу с Юденичем!» и «Все на защиту Петрограда!», как когда-то учили наше поколение в советской школе.

По самым скромным подсчетам, в районе Пулкова, полегло до 10 тысяч красных бойцов. Столько же было взято в плен или перешло к белым добровольно. А теперь почитаем архив белой эмиграции: «Красные солдаты большей частью происходят из восточных губерний, в основном, восемнадцати-девятнадцатилетние, насильно мобилизованные юноши, плохо одетые, производящие впечатление изголодавшихся. [В Красной армии] они получали ¼—½ фунта хлеба и ничего более. Большинство из них прибыло в Петроград для первого [начального военного] обучения и через короткое время было отправлено на фронт. На вопрос, почему они сражаются против белых, получался всегда один и тот же ответ, что в случае уклонения – расстреляют».

Между тем в СЗА снова, как и весной – летом, стала ощущаться нехватка боеприпасов и продовольствия. В начале ноября измученные «северо-западники», не имея более свежих сил в резерве, истощив боеприпасы, начали отступать на запад перед превосходящими более чем втрое силами противника. Вместе с белыми полками отходили и тысячи беженцев – представители прежних правящих и имущих классов, а также интеллигенции, духовенства, мещан, крестьян, которые уже познали на себе все прелести большевистской власти и больше не хотели испытать их вновь.

14 ноября после упорных оборонительных боев «северо-западники» оставили Ямбург, а 16 ноября тыловые обозы СЗА с ранеными, пленные красноармейцы и русские беженцы уткнулись в контрольную линию восточнее Нарвы. Ее обустроили еще немцы, которые, как мы помним из истории, оккупировали Эстляндию и другие бывшие Остзейские губернии Российской империи в соответствии с пунктами сепаратного Брестского мира, подписанного в марте 1918-го Германией и большевистским правительством России.

Контрольная линия представляла собой проволочные заграждения и тяжелые деревянные рогатки, густо оплетенные колючей проволокой. Поверху был пропущен электрический ток, а по периметру то тут, то там виднелись пулеметные гнезда и батарейные расчеты. Позади в полной боевой готовности стояли подразделения ЭНА. Разрешения на проход в Эстонию и тем более на переправу на левый берег Наровы эстонцы давать не спешили…

Мнение высшего военно-политического руководства Эстонской Республики в отношении прохода прижатых красными к правому берегу Наровы частей Северо-Западной армии и беженцев на территорию Эстонии (тем более – в контексте наметившихся между Ревелем-Таллином и Москвой мирных переговоров) было однозначным: свободного прохода не будет!

Главком ЭНА Лайдонер заявил: «Как вожди, так и солдаты Северо-Западной армии ненавидят идею самостоятельности Эстонии, поэтому было бы непростительной ошибкой и величайшей политической глупостью позволить такой враждебной силе, как СЗА, перейти границу нашего государства». Эстонское правительство в своем декабрьском меморандуме (переговоры с большевиками уже начались) высказалось даже еще категоричнее: «Было бы безумным самоубийством разрешить дезорганизованным враждебным массам перейти границы Эстонской Республики, а тем более собраться в тылу Эстонской Народной армии, которой нужны все ее силы для отражения бешенных атак военных сил Советов».

На позицию Ревеля-Таллина повлияли и события в соседнем новообразованном государстве – Латвии, а именно т. н. «авантюра» (как тогда ее называли в печати) генерал-майора (в Русской императорской армии – полковник) Павла Рафаиловича Бермондта-Авалова, который, как мы помним, формировал в Митаве (совр. г. Елгава) самостоятельные русские белогвардейские части, ориентированные не на Антанту, а на Германию. По мнению многих историков, именно амбиции этого военачальника не позволили белым взять Петроград, ведь если бы почти 60 тысяч «бермондтовиков» влились в СЗА, то вдвое (!) бы ее усилили…

Кто забыл – тому напомним, а кто не знает – тому расскажем, что во время наступления Юденича на Петроград Бермондт-Авалов объявил о создании Западной добровольческой армии (ЗДА) белых и потребовал от белолатышей пропустить это воинство через территорию новообразованного государства в Россию, на фронт с большевиками – под Великие Луки. Получив отказ, главком ЗДА не нашел ничего лучшего, как объявить себя верховной русской властью в Прибалтике и начать наступление на… Ригу.

Белолатыши с помощью ЭНА, а также главных корабельных калибров Королевского британского флота (англичане, как мы помним, после ухода немцев встали на рейде всех бывших российских портов на Балтике, кроме Кронштадта и Гельсингфорса) с трудом отбили бросок белогвардейцев. В результате, после неудавшегося штурма латвийской столицы «бермондтовики» повернули на запад, пробившись через Литву (с Войском Литовским они тоже повоевали!) в Восточную Пруссию, где и были интернированы немцами.

Одновременно большевики не снижали своей военной (для пущей сговорчивости оппонентов) и дипломатической активности по склонению эстонского правительства к миру при взаимных обязательствах (что, в конечном счете, и устроило обе стороны) разоружить и ликвидировать как русские белые, так и эстонские красные национальные части на подконтрольных территориях.

В результате всех этих политических хитросплетений «северо-западники» и русские беженцы в прямом смысле оказались между двух огней. С одной стороны – с востока, ценой неимоверных усилий они сдерживали нарастающий натиск Красной армии, а с другой стороны – на западе, уперлись в контрольную линию эстонцев, позади которой стояла ЭНА, готовая пустить в ход пулеметы и пушки…

Командование СЗА и Северо-Западное правительство всё это время вело с эстонскими властями напряженные переговоры. В частности, премьер-министр Северо-Западного правительства Сергей Георгиевич Лианозов (Лианосян) писал в МИД Эстонии: «Русская Армия не дезорганизована, [по крайней мере] часть ее сохранилась в виде боевой единицы численностью 7–8 тысяч человек и находится на русской территории и продолжает сражаться с большевиками, защищая Нарву, отвлекая на себя немалые силы их!»

В конечном итоге эстонцы дали-таки разрешение (при соблюдении жестких условий) впустить в Эстонию обозы беженцев, раненых «северо-западников» и пленных красноармейцев для размещения в Ивангородском форштадте Нарвы (ныне г. Ивангород, Ленобласть РФ). Была также достигнута договоренность, что боевые части СЗА, в случае перехода контрольной линии, подлежат немедленному и полному разоружению (включая личное оружие офицеров), имущество их (включая лошадей, деньги, снаряжение, личные вещи) – конфискации, а сами солдаты и офицеры переходят в распоряжение МВД ЭР.

Арьергардные подразделения Северо-Западной армии, сохранившие боеспособность, естественно, не ведали о всей подоплеке военно-политической ситуации и просто честно исполняли свой воинский долг – держали совместно с 1-й дивизией ЭНА фронт против большевиков, которые с середины ноября 1919 года начали штурм нарвских предместий. На город наступали полки 7-й армии РККА, усиленные частями 15-й армии РККА и переброшенными с Карельского фронта частями 8-й армии красных под личным командованием Лейбы (Льва) Давидовича Бронштейна (Троцкого).

Нарву буквально засыпали большевистские снаряды. Красные отряды наваливались на город. Очевидцы рассказывали, что в день бывало до 17 лобовых атак красноармейцев на эстонско-белогвардейские позиции! «Эстонцы и остатки нашей армии отбивали их геройски», – записал в своем дневнике поручик СЗА Шимановский…

На передовой для поднятия духа «северо-западников» снова стали распространяться номера «Приневского края» – армейской газеты СЗА, которую, как мы помним, редактировал замечательный русский писатель, поручик Александр Иванович Куприн. (После сдачи Гатчины газета стала выходить в Нарве). В газете печатали актуальные статьи по военно-политическому моменту, сводки о положении на фронтах, разоблачения большевистской политики внутри России и на внешнем контуре, незамысловатые зарисовки и стихи на злобу дня:

Вслед за Куприным, метко назвавшим Нарву «эстонским Верденом», древний город-крепость стали именовать так и все ее защитники:

Белые не только отбили навал красных, но и нередко переходили в штыковые контратаки, которые даже сами «северо-западники», а терять им было воистину нечего, называли «безумными». (Любопытно, что эстонские солдаты прозвали «северо-западников» «куррат-партизанид» – «чертовы партизаны».)

27 декабря на Нарвском фронте отличился Талабский полк СЗА под командованием уроженца Гдовского уезда Петербургской губернии, этнического эстонца полковника (в Русской императорской армии – штабс-капитан) Фердинанда-Роберта Андресовича Кабанова. Талабцы (это – русские рыбаки и крестьяне с Талабских островов Чудского озера, вступившие еще в 1918 году в Отдельный Псковский русский добровольческий корпус) захватили более 100 пленных, 5 орудий и пулеметы. Это было глубоко символично, ведь, по свидетельству А. И. Куприна, именно талабцы в ходе наступления на Питер первыми увидели с Пулковских высот сияние на осеннем солнце золоченого купола собора Св. Исаакия Далматского. А теперь, в ходе отступления и обороны последней пяди русской земли, получается, провели и последнюю контратаку. История закольцевалась…

Красные, не выдержав безудержного и в чем-то, действительно, безрассудного натиска «северо-западников», отступили от Нарвы, оставив под ее стенами тысячи трупов. Но это была лебединая песня Северо-Западной армии. Никакой благодарности со стороны эстонцев за помощь в отражении очередного наступления красных и закреплении за Эстонией правобережного Принаровья бойцы СЗА, увы, не дождались.

Оно и немудрено, ведь 2 января 1920 года эстонцы и большевики, ведшие с 5 декабря 1919 года в Юрьеве (совр. г. Тарту) мирные переговоры, в преддверии подписания всеобъемлющего мирного договора (он будет подписан 2 февраля) между Эстонской Республикой и РСФСР объявили о перемирии и прекращении огня по всей линии фронта. Частям СЗА надлежало отходить в Эстонию для разоружения и интернирования…

Отбившись от одного врага, терпя унижение, откровенный грабеж и оскорбления от бывших союзников, «северо-западники» совершенно неожиданно столкнулись с еще одним, невидимым, врагом – тифом и «испанским» гриппом…

Если у «испанки» это была уже не первая волна, и патогенность гриппа ослабевала, то эпидемия тифа, центром которой стала Россия и страны Восточной Европы, тогда только разгоралась. (Она будет объявлена пандемией и достигнет пика к осени 1920 года, поразив более 3,5 млн человек. Проблема приобретет настолько серьезный характер, что даже станет предметом рассмотрения Лигой Наций, которая назначит Верховного комиссара по борьбе с тифом.)

Первые случаи заболевания тифом на Северо-Западе России были обнаружены военно-санитарным ведомством СЗА у красноармейцев, перешедших на сторону белых, в октябре 1919 года под Волосово (Западая Ингерманландия). А в ноябре – январе среди около 40 тысяч бойцов СЗА, раненых, беженцев и пленных красноармейцев, пересекших эстонскую границу, до половины, как оказалось, были больны либо гриппом, либо тифом!

Больные всё прибывали и прибывали – на поездах, на подводах, пешком. Их уже перестали считать! Возникла опасность распространения заразы на всю Эстонию. Поэтому эстонские власти не нашли ничего лучшего, как поместить заболевших или подозреваемых в носительстве инфекции в «концентрационный карантин» (ничто не ново под Луной!). Поступили, не мудрствуя лукаво: из людской массы отобрали явных больных с признаками ОРЗ-ОРВИ или симптомами тифа, а заодно всех раненых и немощных, и разместили несчастных в пустующих домах, на заброшенных складах Ивангородского форштадта Нарвы, в больничных корпусах Суконной и Льнопрядильной мануфактур на Парусинке, в бараках, лазаретах и казематах Ивангородской крепости.

Остальных в запломбированных вагонах повезли дальше через Нарву в направлении Йевве (Йыхви), откуда вновь выявленных вшивых или простуженных отправляли на карантин в спешно обустроенные лагеря и на пустующие мызы Вируского уезда, а признанных здоровыми – батрачить на хутора.

Между тем, в Ивангороде эпидемия тифа быстро стала повальной и в начале декабря девятнадцатого охватила весь правый берег Наровы. Сбежавшие с карантина и здоровые на вид вирусоносители принесли заразу и на левобережье, в город и в эстонские части. Таким образом, к двадцатым числам декабря и в самой Нарве все госпиталя и лазареты оказались переполнены…

Немногочисленное военно-санитарное ведомство Северо-Западной армии не справлялось с таким количеством заболевших. Никакой помощи от эстонских медиков или медиков Антанты, которые проявляли демонстративное безразличие к судьбе «северо-западников», до конца февраля 1920 года ни русские военные чины, ни гражданские лица не получали. По существу, их заперли на карантин умирать… Они и умирали, тысячами и тысячами, в ужасных условиях, без всякой гигиены, без еды, а подчас и без воды в холодных, переполненных бараках среди кишащих сплошной бурой массой тифозных вшей, нечистот…

Умирали солдаты и офицеры, беженцы и пленные красноармейцы. Пленных давно уже никто не охранял. Тиф и грипп не различали политической окраски, и белые воины ухаживали за красными, а красные – за белыми. Умирали и геройски исполнившие свой долг военврачи, санитары, сестры милосердия. Практически весь военно-медицинский персонал СЗА сам оказался среди заразившихся. К настоящему времени установлены имена умерших от эпидемии в 1919–1920 годов 14 врачей, 3 фельдшеров, 41 санитара и 1 военного аптекаря.

Местные жители вели себя по отношению к зараженным по-разному. Кто-то сторонился людей в русских военных шинелях, кто-то отталкивал их, просящих помощи, кто-то, пользуясь нуждой больных в воде, продавал через окна карантинных бараков… снег, по 7—10 марок за котелок. Но были и такие, кто проявлял истинно христианское отношение к ближним, попавшим в беду: выхаживал раненых и больных, живыми трупами положенных на крылечках нарвских домов. (К примеру, поручик СЗА Рябчиков был спасен от тифозной смерти простыми эстонцами и переехал затем в Париж, с благодарностью написав об этом факте в своих воспоминаниях.)

Кроме Ивангорода, очаги эпидемии тифа и «испанки» вспыхнули в Иевве (Йыхви), в монастыре в Пюхтице (Куремяэ). После того, как заболел почти весь военно-медицинский персонал СЗА, больные остались вообще без всякого ухода. Мертвых попросту складывали в кучу, ждали, пока наберется 40–50 трупов, после чего грузовиками их свозили на кладбища, где без гробов зарывали в общие могилы. Полковые священники, одетые в серые солдатские шинели, сидели рядом с шоферами, чтобы пропеть над однополчанами «Вечную память»…

Таких братских могил «северо-западников» много по всему востоку Эстонии – в Азери и Раквере, в Ийзаку и Ваэкюла, в Кунда и Мяэтагузе, в Муствеэ (Черный Посад) и Алайые (Олешница), в Тарту и Тапа, в Нымме и Куремяэ, в Нарва-Йыэсуу и Люганузе… Ведь общее число умерших от пандемии тифа и «испанки» только бойцов СЗА (русских гражданских лиц и пленных красноармейцев даже приблизительно никто не считал) оценивают, по меньшей мере, в 12 тыс. человек! Есть могилы белогвардейцев и в Таллине, в Пярну.

Но самые крупные захоронения, конечно же, находятся в Ивангороде – на городском кладбище, и в Нарве – на Сивертсгаузенском кладбище, неподалеку от памятного креста в честь воинов Петра I, штурмовавших Нарву от этого места в XVIII веке. В Нарве над захоронениями «северо-западников» русская общественность города позднее водрузила земляной холм и чугунный крест с надписью: «Братская могила воинов Северо-Западной армии, погибших во время эпидемии тифа в 1919–1920 гг.».

В Ивангороде у южной ограды городского кладбища над братской могилой белогвардейцев на каменном постаменте высится железный крест с надписью: «На сем месте покоятся страдальцы – воины Северо-Западной армии, от ран и тифозного мора скончавшиеся в 1920 г. Имена же их, Господи, веси». В советское время могилы были осквернены, памятники уничтожены, в девяностые годы – восстановлены – и в Эстонии, и в России.

Командование СЗА и т. н. Северо-Западное правительство не бросили, как могло показаться, русских воинов на произвол судьбы. Во всё время карантина предпринимался целый ряд попыток спасти армию.

В частности, Н. Н. Юденич с чинами своего штаба неоднократно обращался к эстонским властям, лично встречался с руководителями Эстонии, посылал в Финляндию и Латвию своих представителей с просьбами пропустить через свои территории части СЗА на другие фронты – на Северный фронт, к генералу Е. К. Миллеру, или на Южный фронт, к генералу А. И. Деникину. Тщетно. Латыши отказали, сославшись на «авантюру» Бермондта-Авалова, де, «народные массы теперь более не доверяют русским войскам». Финны нашли еще какие-то отговорки.

Северо-Западное правительство вело переговоры со странами Антанты и Швецией о предоставлении пароходов для вывозки «северо-западников» к Деникину (Антон Иванович даже выделил 75 тыс. фунтов для этих целей). Также тщетно. Ко времени проблеска хоть о каких-то договоренностях тиф и «испанка» уже «эвакуировали» бóльшую часть боеспособных войск СЗА в мир иной…

22 января 1920 года Н. Н. Юденич, осознав всю тщету своих усилий и поняв, что помощи ждать неоткуда, издал приказ о роспуске Северо-Западной армии. Была создана Ликвидационная комиссия. Последнее, что сделал бывший главком – выписал ей ордера на подотчетные денежные суммы: 224 тысячи фунтов, 500 тысяч финских марок и 115 млн эстонских марок. 24 февраля Николай Николаевич вместе с последним командующим СЗА генерал-майором (в Русской императорской армии – полковник) Петром Владимировичем фон Глазенапом в вагоне английской военной миссии выехали из Эстонии…

Накануне, 23 февраля 1920 года, дабы сохранить лицо в глазах западных стран и легализовать ранее захваченное русское армейское имущество (включая вооружение, снаряжение, поезда и вагоны, лошадей и фураж, обмундирование и продовольствие), эстонское руководство предложило Ликвидационной комиссии СЗА и представителям Антанты заключить соглашение, по которому имущество белогвардейцев, и так уже находившееся в собственности ЭР, поступало к ним официально, также эстонцы получали от союзников 50 тыс. фунтов «за услуги». Взамен же они брали на себя заботу о лечении и попечительстве оставшихся еще в живых «северо-западников».

К весне «подоспела» и помощь Запада – американцы прислали продовольственные пайки. Датский Красный Крест организовал лазареты, шведский Красный Крест направил спецов, из Латвии прибыл сформированный русской общественностью Риги медико-санитарный отряд во главе с американским полковником Райаном в количестве 140 человек, который, по свидетельству очевидцев, только за одни сутки дезинфицировал в Нарве 16 тыс. комплектов белья. Благодаря всем этим мерам эпидемия в апреле начала стихать, а в июне – июле 1920 года ее, наконец-таки, удалось перебороть.

Однако это вовсе не означало окончание мытарств для «северо-западников». Переболевших и выживших во время эпидемии тифа и «испанки», не сошедших с ума от заточения в многомесячном карантине бывших солдат и офицеров СЗА, пленных красноармейцев и беженцев мужского пола ждало новое испытание. Едва стоявших на ногах людей (они, как мы помним, находились в ведении МВД ЭР) власти стали гнать на принудительные работы – рубку леса, торфоразработки, добычу сланца, рытье траншей и окопов.

Уклоняющихся от трудовой повинности ждал совсем уж тоскливый выбор: одногодичное заключение в концлагерь Паэскюля близ Ревеля-Таллина, штраф в размере 100 тысяч эстонских марок или же высылка в РСФСР. На принудработах русские мученики работали фактически на положении рабов – за похлебку или за символическую оплату, на которую можно было купить лишь хлеба да картошки…

Небезынтересно, что буквально всех представителей эстонских властей, принявших такие жесткие меры в отношении «северо-западников», пленных красноармейцев и русских беженцев, через 20 лет, когда Советы придут в Эстонию, то ли по иронии судьбы, то ли по высшему Закону Возмездия большевики, с которыми «буржуазное» эстонское правительство так усиленно пыталось договориться, либо расстреляют, либо сошлют в ссылку, где они погибнут в лагерях вдали от родных мест…

P.S.

…Лишь в конце 1920 года, когда после первых выборов в Рийгикогу (эстонский парламент) по принятой летом Конституции власть от местных социал-демократов перешла к центристам и правым, интернированным воинам-«северо-западникам» был разрешен выезд из Эстонии.

Израненные в боях, оборванные в походах, изголодавшиеся, чудом выжившие в тифозных бараках, одуревшие от изнурительного санитарного карантина в лагерях, обессиленные от принудительных работ на лесозаготовках, добыче торфа и сланца, они просто побрели пешком в разные стороны: кто – в Латвию, на милость Международного Красного Креста и бывших союзников по Антанте, кто – в Совдепию, в неизвестность, в руки своих злейших врагов большевиков, предпочитая свой последний час встретить хотя бы на Родине.

Почему? Потому что ехать им было решительно некуда и не на что. Да и документов у них никаких не было, поскольку имперские бумаги уже не признавали, а большевистское правительство объявило о лишении гражданства всех русских, находящихся за рубежом. Это автоматически зачисляло их, волею судеб занесенных Гражданской войной в самые разные уголки земного шара, в разряд «лиц без определенных занятий и местожительства», ведь т. н. «нансеновские паспорта», разработанные комиссаром по делам беженцев Лиги Наций норвежцем Ф. Нансеном, русским мигрантам станут выдавать лишь через несколько лет после описываемых событий…

По воспоминаниям рижан, видевших бывших «северо-западников» на улицах латвийской столицы, «они производили кошмарное впечатление, некоторые из них были на пути к сумасшествию». Немало «северо-западников» осело и в эстонской столице, среди которых был вышеупомянутый нами А. И. Куприн. Из Ревеля-Таллина он вскоре переехал в Гельсингфорс-Хельсинки, где сотрудничал в русскоязычных газетах, а затем в Париж. Эмиграция писателя продлилась долгих семнадцать лет. Наконец, в 1937-м по приглашению советского правительства, уже будучи тяжело больным, он вернулся на родину, «чтобы умереть в любезной сердцу Отчизне».

Другой русский классик-эмигрант – Иван Александрович Бунин не поддержал Куприна. Он отклонил аналогичное предложение Москвы, оставшись верным идеалам Белого движения. В те дни Бунин, рассуждая о нем, написал такие строки: «Пусть не всегда были подобны горнему снегу одежды белого ратника – да святится во веки его память».

Вечная память воинам-белогвардейцам, жизнь положившим за православную веру и Отечество! Вечная память мальчишкам-красноармейцам, которых гнали на убой коммуно-глобалисты! Вечная память и «идейным» красным, павшим в борьбе за свою правду и социальную справедливость, как они их понимали! Вечная память всем жертвам братоубийственной Гражданской войны в России! Мученическая кончина давно примирила всех их на небесах, ибо для Господа нет различия в политических «цветах».

Давайте вместе вспомним, что писала на этот счет, мудро и образно, Марина Цветаева:

Эти люди частью добровольно надели форму новоявленного государства (в том числе и после поражения белогвардейской Северо-Западной армии под командованием генерала от инфантерии Николая Николаевича Юденича), частью были мобилизованы. Качановцы сражались на Псковском направлении, держали фронт неподалеку от древнего русского города Изборска.

Их мотивация была самой что ни на есть высокой – большинство военнослужащих батальона было родом из Псковской губернии. Переживая за расставание с родиной и чувствуя тревогу за судьбы родных, личный состав батальона бился с особым воодушевлением. Свидетельством тому факт, что 16 (!) качановцев были удостоены высшей военной награды Эстонии – Креста Свободы.

Однако в результате Тартуского (Юрьевского) мирного договора между Советской Россией и Эстонской Республикой (02.02.1920) едва ли ни треть этого подразделения была… выдана эстонцами большевикам! Вся «вина» депортированных состояла лишь в том, что они были либо уроженцами «внутренних» губерний, либо – уездов и волостей Псковской губернии, оставшихся за красными.

Печальный исторический сюжет, когда тот, кому ты помог, и кого ты считал своим другом и союзником, выдает потом тебя твоему противнику или непримиримому врагу, увы, в который раз повторился…

Для лучшего понимания фактов еще раз стоит подчеркнуть, что в отечественной историографии бои на территории бывших Эстляндской, Лифляндской, Санкт-Петербургской (Петроградской) и Псковской губерний традиционно трактуют как часть общероссийской Гражданской войны и интервенции. В эстонской – как часть Освободительной войны. (Часть – потому что национальные эстонские подразделения сражались не только с красными, но и с Ландесвером и Фрайкором – формированиями остзейских немцев, которые, в свою очередь, также боролись за свое, так и не состоявшееся, государство – Балтийское герцогство, и с русскими белогвардейцами т. н. Западной армии под командованием генерал-майора Павла Рафаиловича Бермондта-Авалова, сделавшего ставку на Германию, а не на Антанту.)

На петроградском и псковском направлениях частям Красной армии, в составе которых были довольно многочисленные национальные подразделения красных латышских и эстонских стрелков, противостояли упомянутые уже выше Северный корпус белых, преобразованный позже в Северо-Западную армию и союзная, отчасти, им Эстонская Народная армия – ЭНА. (Отчасти, поскольку белогвардейцы долгое время категорически отказывались признавать буржуазное эстонское правительство в Ревеле.)

Так что война на Северо-Западном ТВД носила, пожалуй, больше классовый, нежели национальный характер. Как и всегда в истории (при этом, кто именно противоборствует, не так уж и важно!), одни хотели что-то отнять или, выразимся более «политкорректно» – приобрести, а другие – сохранить…

Еще более убедительной эта простая теза становится после приведения данных о том, что и в составе ЭНА в 1919–1920 годах сражалось немало этнических русских. Там были даже сформированы полноценные русские подразделения. В частности, роты в 7-м пехотном полку, в составе Балтийского батальона, в партизанском полку Сакала, в Скаутском полку, во 2-м инженерном рабочем отряде, батальон полковника Станислава Никодимовича Булак-Балаховича («Батьки»), а также некоторое время действовавший в составе 2-й пехотной дивизии Паниковский батальон (3-й русский батальон 7-го пехотного полка). Практически полностью (на 93 % нижние чины и на 60 % – офицеры) русским был и Отдельный Качановский батальон. Именно он, укомплектованный, в основном, крестьянами Качановской волости Островского уезда Псковской губернии, оказался наиболее боеспособным русским национальным подразделением Эстонской Народной армии…

…В ходе наступления ЭНА на Псков весной 1919 года (большевики сдали город 25 мая) на южном направлении партизанский полк Сакала (в котором воевали и эстонцы, и русские) с боем взял деревню Лавры (эст. Лаура) (совр. Печорский район РФ), где и была достигнута эстонская этническая граница. (Псков с прилегающими районами 29 мая ЭНА передала под административное управление и оборону представителям Северного корпуса белых.)

В соседних с Лаврами Качановской и Палкинской волостях Островского уезда большевики удержались, отряды красноармейцев стали проводить там продразверстку и «экспроприацию» по полной программе, отлавливая «буржуев» и «кулаков». Множество крестьян близлежащих деревень и сёл вынуждены были бежать от красного беспредела в леса, где спонтанно стали возникать отряды «зеленых», или еще дальше – в Лавры, под защиту эстонских штыков.

Наиболее боеспособным, несмотря на плохое вооружение, среди «зеленых» был Качановский партизанский отряд под руководством боевого офицера Русской императорской армии – прапорщика Владимира Поворозникова. В июне 1919 года он вступил в контакт с командиром сакалавцев штабс-капитаном Отто Ойдерманном. Несмотря на директиву главнокомандующего ЭНА генерал-майора (в Русской императорской армии – подполковник) Йохана (в империи – Иван Яковлевич) Лайдонера не выходить за пределы этнических границ Эстонии, офицеры сумели договориться и совместным походом отбить у большевиков Качановскую волость. Отметим, что население, познавшее на себе все прелести «мировой революции», встречало освободителей с неподдельной радостью – цветами, хлебом-солью и самогоном…

В августе девятнадцатого ситуация поменялась: Троцкий бросил на псковское направление большие силы РККА. В середине месяца преимущество большевиков в живой силе составило здесь 6: 1. Псков был отбит. Белые, а соответственно и «зеленые», поддерживаемые эстонцами, отступили.

С потерей инициативы и отступлением русские белогвардейцы оставили идею формирования отдельных «Вооруженных Сил Пскова» и в сентябре частью влились в Северо-Западную армию Юденича, а частью – с разрешения Лайдонера – перешли в оперативное управление Эстонской Народной армии. 17 сентября эстонский главком дал приказ на формирование в зоне ответственности 2-й пехотной дивизии ЭНА отельного подразделения из тех русских, кто желает сражаться против большевиков под эстонским командованием. В формируемую воинскую часть были сведены качановские и палкинские партизаны, мобилизованные крестьяне Качановской волости, а также некоторые группы солдат русской национальности, преимущественно уроженцы Печорского уезда, служившие в 6-м и 7-м пехотных полках Эстонской Народной армии, и в Сакаласком партизанском батальоне.

Таким образом, было сформировано новое регулярное подразделение ЭНА, вначале – 1-й Качановский полк, из двух полноценных батальонов, а с октября (после отбытия еще одной группы русских военнослужащих к Юденичу) – немного уменьшенный по численности Отдельный Качановский батальон. Он состоял из пяти рот под командованием офицеров бывшей Русской императорской армии (перечислим их – штабс-капитан Александр Степанов, подпоручик Михаил Кузьмин, подпоручик Владимир Поворозников, поручик Федор Колобов, поручик Николай Гурьянов), хозвзвода, нестроевой команды, пулеметной роты, команды связи, группы пеших и конных разведчиков. Практически одновременно с батальоном была сформирована Качановская легкая батарея, которая, хотя и подчинялась 2-му артполку ЭНА, но взаимодействовала с качановцами. Всего в списке батальона насчитывалось 1068 военнослужащих, из них 21 офицер. 2 октября 1919 года в должность комбата вступил капитан ЭНА Артур-Александр Сауэсельг.

Судьба этого человека столь необычна, что об Артуре-Александре Иосиповиче стоит рассказать чуть подробнее. Он – офицер трех армий! До военной службы был матросом, рабочим-электриком. Как началась Первая мировая, добровольно вступил в Русскую императорскую армию. По окончании школы прапорщиков в Питере воевал в Польше, Румынии. Получил два ордена Анны, орден Станислава. Дослужился до штабс-капитана. В ЭНА стал капитаном. После войны окончил академию в Таллине, дослужился до полковника, занимал ряд командных постов окружного и дивизионного уровня, был начальником Таллинского военного училища. Кавалер Креста Свободы и ордена Орлиного креста. После инкорпорации Эстонии в состав СССР Сауэсельга, как это кому-то ни странно, не расстреляли, а… зачислили в кадры РККА с сохранением полковничьего звания! (Может, повезло, а может, потому что его сестра была замужем за 2-м секретарем КПЭ Каротаммом.) Сауэсельг воевал с немцами, командовал дивизией (но неудачно), преподавал на знаменитых высших офицерских курсах «Выстрел» (они еще долго служили стране и были разогнаны только в ходе сердюковщины, когда фактически окончательно уничтожили всю систему советского военного образования). По выходу в 1944 году в запас работал в Минпросвете ЭССР, на таллинском заводе «Норма». Получил советские медали «За победу над Германией» и «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

До перемирия (03.01.1920) качановцы в качестве регулярного подразделения ЭНА приняли участие в нескольких боевых операциях 2-й дивизии: в конце сентября – начале октябре в составе Изборской войсковой группы обороняли позиции близ озера Велье, в конце октября – ноябре вели наступление в направлении Острова и Пыталова, в декабре – январе держали позиции близ Изборска. (Тогда, кстати, батальон заметно пополнился личным составом из числа разбитых «северо-западников».) За период с 1 сентября по 31 декабря 1919 года потери Качановского батальона составили, по меньшей мере, 78 убитых, раненых и без вести пропавших.

После заключения Юрьевского (Тартуского) мира (02.02.1920) Качановский батальон был сосредоточен в южной части Печорского уезда (вначале в Паниковичах, затем – в Лаврах), где и была проведена демобилизация личного состава и ликвидация батальона.

Поскольку Качановская волость отошла к Латвийской Республике, в 1925 году в качестве административной единицы ее включили во вновь образованный Яунлатгальский (Пыталово латыши переименовали в Яунлатгале, затем – в Абрене) уезд, многие качановцы после демобилизации ушли в Латвию. Некоторые осели в Печорском уезде Эстонской Республики (Печорский уезд там стал маакондом Петсеримаа) и даже продолжили службу в рядах эстонских вооруженных сил.

Больше всех же не повезло третьей группе солдат и офицеров Отдельного Качановского батальона – выходцев из внутренних губерний России (в том числе и Псковской, за исключением уроженцев и жителей волостей, отходящих к Эстонии и к Латвии). Их приказом командования было запрещено демобилизовывать на территорию новообразованных государств. В соответствии с мирными договоренностями между РСФСР и Эстонией, всех этих людей, как мы анонсировали в начале очерка, выслали в Советскую Россию прямиком в руки их злейших врагов – большевиков. Впрочем, отдадим должное истории, некоторые качановцы (даже офицеры), поверив посулам комиссаров об амнистии всем участникам «гражданского противостояния, не запятнавших себя злодействами», приняли решение уйти в Россию добровольно. Что с ними стало? Бог весть…

Впрочем, нетрудно догадаться. Ведь даже если кто-то и прошел тогда, в двадцатом, чекистское чистилище в псковской тюрьме, отделавшись трудовыми работами или символическим сроком, то в конце тридцатых, как «активный участник Белого движения», благополучно «отскочить» от репрессивной машины шансов практически не имел…

Казалось бы, сегодня Тартуский мир – не что иное, как «преданье старины глубокой», исторический манускрипт и только, сродни какому-нибудь Ништадтскому или Столбовскому, или тому же Брестскому миру. Мало ли их было заключено за русскую историю? И, вроде бы, он должен быть интересен разве что историкам да юристам, специализирующимся на истории государства и права… Ан нет! Вот как раз-таки с этим документом далеко не всё так просто.

Дело в том, что утратившим юридическую силу его считает только РФ! По мнению же эстонской стороны, ее западных союзников, он правомочен и сейчас. Более того, Тартуский мирный договор 1920 года до сих пор числится в списке действующих международных договоров ООН!

Корни периодически возникающих проблем и сложностей в двусторонних российско-эстонских отношениях растут именно отсюда, из разных трактовок сего акта. К примеру, еще до резкого обострения международной обстановки из-за украинского кризиса эстонская сторона, ссылаясь именно на соответствующие статьи Тартуского мира, раз за разом отказывалась ратифицировать очередной вариант договора о границе между ЭР и РФ…

Что ж, давайте попробуем вместе разобраться, в чем тут подвох и какие аргументы и контраргументы действенны. Для этого надо мысленно перенестись на сто лет назад и вспомнить события, предшествующие Юрьевскому (Тартускому) трактату.

Итак, после капитуляции Германии в Первой мировой войне и начала отвода кайзеровских войск с занятых (согласно Брестскому мирному договору) территорий Красная армия, считавшая революционным правом и долгом «нести мировую революцию» на своих штыках аж «до Британских морей», двинулась немцам вслед. При этом предсовнаркома РСФСР Владимир Ульянов (Ленин) в телеграмме красному главкому и председателю Реввоенсовета Лейбе Бронштейну (Льву Троцкому) от 29.11.19 давал указания, чтобы в процессе продвижения Красной армии на запад, на «освобождаемых» ею территориях незамедлительно создавались местные органы советской власти, «дабы отнять у украинских, латвийских, литовских и эстонских шовинистов возможность представить продвижение наших войск как оккупацию».

На Северо-Западе бывшей империи с планами воссоздания Эстляндской Трудовой Коммуны (28.11.1918—05.06.1919) и глобалистским коммунистическим проектом в мировом масштабе не согласились другие противоборствующие силы. Они здесь были представлены объявившей о своей независимости Эстонской Республикой и т. н. «Правительством Русской Северо-Западной области», сформированного в… Ревеле, то бишь совр. Таллине, объявленного и столицей нового государственного образования.

Эстонцы, проведшие сначала добровольный набор, а потом и мобилизацию, выставили в качестве аргумента 75-тысячную Эстонскую Народную армию (Eesti Rahvavägi) под командованием подполковника бывшей Русской императорской армии Йохана (Ивана Яковлевича) Лайдонера и 14-тысячное ополчение «Союза обороны» («Kaitseliit»). Со временем численность ЭНА выросла до 86 тысяч, а «Кайтселийта» – до 100. На стороне эстонского «буржуазного» (фактически – «белого») правительства выступили финские, шведские и датские добровольцы общим числом до 3–4 тыс. человек. Поддерживал эстонцев и Королевский ВМФ Великобритании.

Русские белогвардейцы, в свою очередь, сформировали сначала Северный корпус, а затем и «целую» Северо-Западную армию под командованием генерала Николая Юденича. Армия – это, правда, очень громко сказано. Число белых бойцов, сражавшихся в 1919 году на петроградском и псковском направлениях, было весьма невелико. Эстонские источники оценивают их в 3,5—12 тысяч, российские – в 5—20 тысяч.

Получается, что знаменитая оборона Петрограда осенью девятнадцатого (кто постарше, наверняка помнит из школьных учебников лозунги, выброшенные тогда большевиками: «Социалистическое Отечество в опасности!», «Все на защиту Петрограда!»), представленная советским агитпропом, включая кинофильмы и книги, как грандиозное эпическое действо, на самом деле было «сражением» всего лишь с одной-двумя дивизиями белых, правда, состоявшими большей частью из офицеров и юнкеров.

Еще более любопытно, что части противостоящей им тут большевистской Красной армии, насчитывали к концу девятнадцатого ни много, ни мало… 120 тыс. штыков! Среди красноармейцев, согласно архивным данным, были не только этнически русские, как по понятным причинам это сейчас нередко пытаются представить некоторые историки, но и эстонские красные стрелки бывшей Эстляндской Трудовой Коммуны (до 8 тыс. чел.), а также печально известные своей жестокостью красные латышские стрелки…

Впрочем, и в рядах эстонских национальных частей (в советской историографии их, дабы отличать от дружественных «красных эстонцев», всегда, и не без основания, называли «белоэстонцами») сражалось немало этнических русских.

Думается, нет нужды подробно описывать весь ход здешних боевых действий. (Желающие легко отыщут требуемую информацию в том же Интернете.) Отметим лишь, что бои шли с переменным успехом. Одна Нарва переходила из рук в руки раз пять или шесть! То красное воинство стояло в 35 км от Ревеля (Таллина) и захватывало бóльшую часть бывших Эстляндии и Лифляндии, то эстонские части переходили в контрнаступление и выбивали их назад, занимая Псков, Гдов и Ямбург (совр. г. Кингисепп, Ленобласть РФ). (Отметим, что в составе частей белогвардейского генерал-лейтенанта Александра Родзянко весной девятнадцатого действовали две эстонских дивизии.)

Русские белогвардейцы Северо-Западной армии – те, так и вообще, смотрели на Питер с Пулковских высот и дошли во время осеннего наступления аж до Лигова! Поддержи их тогда эстонцы с юга, а тем более финны – с севера, советская власть в Петрограде бы неминуемо рухнула. Но Юденич, несмотря на все выкручивания рук со стороны англичан, долгое время отказывался признавать независимость новых государственных образований.

Стоит ли удивляться, что эстонцы дальше Ямбурга с белыми не пошли, а когда красные отбили наступление Юденича и Северо-Западная армия откатилась к Нарве, то после переправы через Нарову части северо-западников разоружили и интернировали. Судьба этих бойцов была трагичной: большей частью они окончили свою жизнь в концлагерях, на торфоразработках и лесозаготовках или в тифозных бараках. Сегодня на Братском кладбище в нарвском пригороде Сивертси им восстановлен памятник, уничтоженный в годы советской власти…

Но вернемся к нашей основной теме – непосредственно касающейся двусторонних российско-эстонских отношений. Нужно отдать должное большевикам и эстонцам: именно они первыми (не будем вдаваться здесь в мотивы) решили прекратить кровавую мясорубку. 31 августа 1919 года правительство Ленина сделало «белому» правительству Эстонии предложение о мире. 4 сентября министр иностранных дел ЭР Яан (в империи – Иван Иванович) Поска ответил согласием. Несколько дней во Пскове обсуждалась возможность заключения мирного соглашения. Однако переговоры к успеху не привели – западные державы (кто бы сомневался!), особенно Франция, были резко против мира с большевиками. Не поддержали Эстонию в стремлении к миру и другие возникшие на обломках империи страны-лимитрофы (как их называли в межвоенный период) – Финляндия, Польша, Литва, Латвия…

Для побуждения визави к миру и пущей убедительности своих аргументов в ноябре девятнадцатого Красная армия, отбившая второе наступление Северо-Западной армии белых на Петроград и заставив их укрыться на эстонской территории, развернула наступление под Нарвой. В результате переговоры о мире между Москвой и Ревелем (Таллином эстонцы начали называть этот город с 1919-го, официально он сменит название с 1925 года, до 1935 года, впрочем, его еще будут называть параллельно и прежним именем) 5 декабря возобновились, на этот раз – в Юрьеве (эстонцы стали называть его Тарту с 1919 года).

Итак, 5 декабря 1919 года в Тарту-Юрьеве советско-эстонские переговоры о мире были возобновлены. Делегацию Эстонии возглавил министр иностранных дел, министр юстиции и заместитель премьер-министра ЭР Яан (Иван) Поска, делегацию Советской России – Леонид Красин (в то время – нарком торговли и промышленности, а также путей сообщения РСФСР), которого потом сменил Адольф Иоффе.

Любопытно, что Иоффе, профессиональный революционер и видный меньшевик-интернационалист, в то время в РСФСР никакой официальной должности не занимал, будучи наркомом… госконтроля Украинской ССР! Впрочем, Адольф Абрамович был омандачен самим предсовнаркома Владимиром Ульяновым (Лениным). В мандате говорилось, что сей «член ВЦИК» уполномочен на ведение переговоров о заключении перемирия и мира с правительствами Эстонии, Литвы и Латвии, а также подписание договора как о перемирии, так и мира с указанными государствами.

Помимо Иоффе в состав делегации, представлявшей интересы Советской России на переговорах, входили: сотрудник Наркомата иностранных дел РСФСР Максим Максимович Литвинов (урожденный Меир-Генох Моисеевич Валлах) – будущий полпред РСФСР в ЭР, а впоследствии и наркоминдел СССР, Иссидор Эммануилович (Израиль Менделевич) Гуковский, будущий полпред и торгпред РСФСР в ЭР, а также известный деятель Коминтерна (смотрящий от коммуно-глобалистов?) Карл Радек (Кароль Бернгардович Зобельзон). (Да-да! Тот самый, который «вез Ленина через Германию в бронированном вагоне».)

В состав эстонской делегации, помимо профессионального юриста Яана (Ивана) Поска, бывшего адвоката и городского головы Ревеля, к слову, большого специалиста в обсуждаемом вопросе (еще его дипломная работа называлась… «заключение перемирия и мира»!), входили: замминистра иностранных дел ЭР Антс Пийп, также профессиональный юрист, сотрудник эстонского МИДа, юрист-международник и журналист Юлиус Сельмаа, начальник штаба Верховного главнокомандующего Эстонской Народной армии генерал-майор (в Русской императорской армии – подполковник) Яан (в империи – Иван Генрихович) Соотс, а также основатель и член первого Рийгикогу (эстонского парламента) Майт Пууман, врач.

Дипломированным врачом был, кстати, и глава большевистской делегации – Иоффе. Вообще, весьма любопытен ее профсостав. Радек был историком. Гуковский – провизором и нефтепромышленником, будущий советский наркоминдел Литвинов – выпускником хедеры и реального училища (нечто среднее между советскими ФЗУ-ПТУ и техникумом). Красин – дипломированным химиком, но реально – боевиком-террористом, руководителем боевой группы РСДРП… Специалистов-международников или хотя бы юристов среди них не было.

Современники писали, что переговоры шли трудно. Наибольшие споры вызывала государственная граница. Ее согласование со всей очевидностью выявило два подхода. Первый – «национально ориентированный», со стороны эстонцев, которые, наряду с признанием Эстонии, как нового государства де-юре, стремились продвинуть свои рубежи как можно дальше на восток, чтобы в состав вновь образованного государства вошли все земли, населенные эстонцами или близкородственными народностями (сету, водь, ижора), а в идеале – и территории со смешанным населением «для обеспечения стратегической безопасности». И второй – «интернационалистский», со стороны красных, которые в расчете на мировую революцию, или, по крайней мере, на революции на бывших имперских окраинах, не особо уж сильно заморачивались прохождением «разграничительных линий». (Позднее Иоффе вспоминал совершенно откровенно, что на этом строилась «стратегия» и в случае с немцами, и с эстонцами, и с латышами). Помните, как там у классика? «Чтобы в мире без Россий, без Латвий жить единым человечьим общежитьем».

В результате подобных «стратегий» и «ожиданий» красные «общечеловеки» не только согласились с независимостью Эстонии de jure («Россия признаёт безоговорочно независимость и самостоятельность Эстонского государства»), отказываясь «добровольно и на вечные времена от всяких суверенных прав, кои принадлежали России в отношении к эстонскому народу и земле», от всего движимого и недвижимого имущества, принадлежавшего российской казне на территории Эстонии, но и обязались выплатить в качестве компенсации за годы имперского владычества 15 млн золотых рублей (именно в эту сумму была посчитана доля Эстонии в золотом запасе бывшей империи) эквивалентом в 11,6 тонны, а также милостиво подарили соседям ряд территорий, ранее относившихся к Санкт-Петербургской и Псковской губерниям.

По условиям мирного договора, вновь образованное государство на северо-востоке получало Нарву, включая Ивангородский форштадт (совр. г. Ивангород), и почти десятикилометровую полосу Восточного Принаровья, т. н. Эстонскую Ингерманландию (Eesti Ingeri), населенную, в основном, финноязычными народами – ижорой, водью, финнами-ингерманландцами. (Всего в 13 деревнях, включая 1 русскую, там проживало ок. 2 тыс. чел.). На юго-востоке к Эстонии отошли Печоры (эст. Петсери) и Изборск (эст. Ирбоска), а также все земли исторической области Сетумаа, населенные эстонцами (ок. 20 тыс. чел.), русскими (ок. 38 тыс. чел.) и собственно сету (15 тыс. чел.). (Сету, или – сето, в Эстонии традиционно считаются этнографической группой южных эстонцев, крещенных в православие, а в России – чаще самостоятельным угро-финским народом, автохтонным населением тамошних мест, потомками летописной «псковской чуди», «полуверцами», «полуверками»). Кроме того, под контроль Таллина также отошли чудские острова и некоторые прибрежные территории, населенные русскими старообрядцами, в частности, вновь образованные волости Козе (позднее переименована в Пийри) и Скарятино (позднее переименована в Райа).

В итоге территория первой Эстонской Республики составила 47 549 кв. км, то есть увеличилась приблизительно на 5 % по сравнению с землями, заселенными эстонцами в период Российской империи.

А теперь: «ВНИМАНИЕ ЗАЛА!». Переданные указами Верховного Совета СССР 1944 и 1946 годов земли из состава ЭССР в состав Ленинградской и Псковской областей РСФСР – не что иное, как те (за небольшим минусом в пользу соседей) 5 % «приращенной территории»! Казалось бы, чем не аргумент для российского МИДа по поводу спорных регионов? Но «мидаки» и т. н. «кремлевские пропагандисты» в полемике его почему-то не используют. Видимо, просто банально не ведают, что до революции сии земли, включая города Нарву, Нарва-Йыэсуу (тогдашний Гунгербург), Печоры (эст. Петсери) входили в состав Санкт-Петербургской и Псковской губерний, а не Эстляндской и Лифляндской губерний! Выходит, послевоенная передача (если Тартуский мир с точки зрения Москвы перестал действовать в 1940 году) большей части Сетумаа, ставшей Печорским районом, и Восточного Принаровья, вошедшего в Кингисеппский район, с исторической точки зрения разве не было не чем иным, как восстановлением статус-кво?!

Еще один толковый аргумент недавно привела моя знакомая-юрист, специалист в области международного права. Тартуский мирный договор формально не предусматривал денонсации? Хорошо. Но процедуру-то аннулирования в одностороннем порядке (всё это абсолютно правомерно и полностью соответствует принципам и нормам международного права) никто не отменял! Основание? Да хотя бы нарушение другой стороной декларированного нейтралитета. Во время Второй мировой войны т. н. Эстонское Самоуправление (Eesti Omavalistus) на части рейхскомиссариата «Остланд» организовывали? Организовывали. Добровольно или по мобилизации в составе вермахта или ваффен-СС эстонцы служили? Служили. А после образования второй республики в НАТО вступали? Вступали. Тогда, как говорится, пожалте бриться… Но вернемся в год тысяча девятьсот двадцатый.

Помимо государственной границы между РСФСР и Эстонией устанавливались временные нейтральные полосы, где стороны обязывались не держать никаких войск, кроме пограничных. Договаривающиеся стороны обязывались не иметь вооруженных судов в Чудском и Псковском озерах. При этом воспрещалось пребывание на территории каждого государства войск, организаций и групп, ставящих целью вооруженную борьбу с другой договаривающейся стороной (привет от НАТО!); государствам, находящимся в фактическом состоянии войны с другой стороной. Воспрещалась перевозка через порты и территории всего того, что может быть использовано для нападения на другую договаривающуюся сторону.

Стороны взяли на себя обязательства информировать друг друга о состоянии неправительственных: войск, военных складов, военного и технического имущества, находящихся на их территории, а также производить обмен военнопленными и возвращать на родину интернированных. Соответственно, под интернирование белогвардейцев на территории ЭР подводилась юридическая база. Вскоре «зеркально» формально разоружили и дивизию т. н. «красных эстонских стрелков», воевавшую на Южном фронте.

РСФСР обязалась возвратить (исполнено не полностью) Эстонии вывезенные с ее территории ценности (корабли, заводское оборудование и т. п.), а также все эвакуированные в годы Первой мировой войны архивы, документы и другие материалы, имеющие научное или историческое значение, включая имущество Юрьевского (Тартуского) университета. Кроме того, ЭР получила право на лесную концессию на территории РСФСР площадью 1 млн десятин.

Эстонцы, проживавшие в Советской России, и русские, проживающие в Эстонии, получали возможность вернуться на родину. (Официально из РСФСР в ЭР оптировалось ок. 38 тыс. этнических эстонцев, а из ЭР в РСФСР, по некоторым данным, ок. 10 тыс. этнических русских). Между договаривающимися сторонами устанавливались дипломатические и консульские отношения, а также торговые и экономические на основе режима наибольшего благоприятствования.

Договор, в конечном итоге, оказался, как это ни странно с позиции дня сегодняшнего, выгодным для обеих сторон. Во-первых, он положил конец, пусть не самой кровопролитной на обломах Российской империи, но войне, к тому же во многом братоубийственной (см. выше). Во-вторых, стороны, приступившие, несмотря на все разногласия, к диалогу, могли наконец-то начать выстраивать цивилизованные межгосударственные и торговые партнерские отношения на солидной правовой базе, на основе равенства, взаимоуважения и взаимной выгоды. Торговать ведь всяко лучше, чем воевать! В-третьих, договаривающиеся стороны переставали в военном и финансовом плане поддерживать политических противников своих партнеров: эстонцы – русских белогвардейцев, а большевики – «эстляндских трудовых коммунаров». В-четвертых, стороны мирным путем разрешали возникшие в результате отделения Эстонии имущественные разногласия.

Эстонии договор был выгоден тем, что Советская Россия стала первым государством, de jure признавшим ее независимость. А признание метрополией отделения одной из частей является важной исходящей для становления и развития ее государственности и дальнейшего признания другими субъектами международного права. Эстония получила все свои этнические земли, а кроме того – территории со смешанным населением и стратегическую, буферную зону безопасности на правом берегу Наровы, весьма значимую с военной точки зрения.

РСФСР же договор был выгоден прежде всего тем, что он прорывал ее международную изоляцию. (Впрочем, этому весьма поспособствовало и решение Верховного Совета Антанты, принятое накануне подписания Юрьевского трактата – 16.01.1920, о прекращении блокады России). Тартуский мир давал в руки большевиков и другой немалый козырь – считаться защитниками самоопределения малых народов.

Хотя, еще раз следует подчеркнуть, большевистская делегация, подписывая Юрьевский (Тартуский) договор, сделавшая эстонской стороне немало уступок, держала в голове мыслишку, что он, мол, «ненадолго». Большевистский лидер В. И. Ульянов (Ленин), оценивая этот документ, в речи перед рабочими Пресни, в частности, заявлял:

«Советская Россия сделала много уступок, главной из которых является уступка спорной территории, заселенной смешанным – русским и эстонским населением. Но мы не хотим проливать кровь рабочих и красноармейцев ради куска земли, тем более, что уступка эта делается не навеки: Эстония переживает период керенщины, рабочие начинают узнавать подлость своих учредиловских вождей, разграбивших профессиональные союзы и убивших 20 коммунистов. Они скоро свергнут эту власть и создадут Советскую Эстонию, которая заключит с нами новый мир».

Увы, «вождь мирового пролетариата», а если уж называть вещи своими именами – троцкист и красный глобалист почище самогó «перманентного революционера» Троцкого, как это нередко с ним бывало, ошибся. Последствия его «прозорливости», в том числе в виде поминаемого нами договора, народы наших стран продолжают расхлебывать до сих пор…

Глава эстонской делегации на переговорах Яан (Иван Иванович) Поска, добившийся столь почетного для Эстонии мира, был встречен на родине как герой. Он умер через месяц после подписания документа – главное дело его жизни отняло у него слишком много сил… Эстонская Республика свято хранит память своего выдающегося сына и гражданина: ему поставлены памятники, его именем названы улицы, гимназии, фонды.

Глава делегации РСФСР на переговорах Адольф Абрамович Иоффе после Тарту вел аналогичные переговоры и подписывал мирные договоры с Латвией, Литвой, Польшей. Участвовал в Генуэзской конференции. Был послом красной России в Китае, Японии, полпредом в Австрии… Будучи последовательным троцкистом, после падения с политического олимпа Льва Давидовича с должностей слетел. Последние годы преподавал право в МГУ. Покончил самоубийством в 1927 году. Сам Троцкий в своем последнем прилюдном выступлении перед высылкой удостоил своего ученика надгробной речи… Сегодня имя этого троцкистского деятеля известно разве что специалистам.

Если верить «Википедии», посольство Эстонской Республики в Российской Федерации, начиная с 2001 года, ежегодно отмечает годовщину подписания Тартуского мирного договора памятным собранием на могиле Иоффе на Новодевичьем кладбище в Москве. В этом мероприятии, ставшим традицией, принимают участие не только посол Эстонии, дипломаты и работники посольства с членами своих семей, но и другие находящиеся в российской столице по тем или иным делам эстонцы…

Ранним утром 1 декабря 1924 года жители Ревеля (хотя город уже стали именовать Таллином, но до 1935 года во всех документах и в СМИ он еще проходил под прежним имперским названием), были разбужены хлопками ружейных и пистолетных выстрелов, гулко раздававшимися в предрассветной тишине, трескотней пулеметных очередей и грохотом взрывов. Стрельба и разрывы гранат слышалась повсюду – на Вышгороде у замка Тоомпеа, где располагались резиденция государственного старейшины (так тогда назывался глава государства) и здание эстонского парламента – Рийгикогу, у Балтийского вокзала, у станции Таллин-Вяйке, у Главпочтамта и телеграфа, у военного министерства, у армейских и полицейских казарм, в районе аэродрома на Ласнамяэ…

Быстро выяснилось: боевики запрещенной в первой республике Коммунистической партии Эстонии, бежавшие большей частью после поражения Эстляндской Трудовой Коммуны в Советскую Россию, предприняли попытку красного реванша. Вооруженное восстание, как писали учебники истории во время СССР, «застало эстонскую буржуазию врасплох», и в первые его часы повстанцам, использовавшим фактор внезапности, во многом сопутствовал успех.

Восставшие, несмотря на свою немногочисленность (общее число взявшихся за оружие составило около 350 человек), сумели захватить вокзалы, Главпочтамт, замок Тоомпеа, включая здания правительства и Рийгикогу (парламента), резиденцию государственного старейшины у собора Александра Невского. (Тогдашний глава государства Фридрих Акель чудом остался жив, запершись в дальней комнате и затаившись там на всё время восстания, пока его не вызволили солдаты.) Также были взяты под контроль ряд воинских частей и полицейских участков. Солдат и полицейских разоружили, а из КПЗ освободили задержанных. Кроме того, на Ласнамяэ дружины Кристьяна Грюмбаха и Виллема Рообаха заняли территорию военного аэродрома и авиадивизиона. Практически все его солдаты и даже некоторые офицеры присоединились к восставшим, благодаря чему в распоряжении повстанцев оказались три самолета и несколько автомашин.

Кроме того, мятежники из числа военнослужащих бронедивизиона захватили 12 танков и привели их на Ласнамяэ. В эстонской армии, как и во многих европейских странах, использовали тогда легкие французские «Рено» FT. Они, конечно, были очень далеки от современных образцов, больше походя на броневики. Но даже вооруженные пулеметами бронемашины представляли весьма грозную силу для пехоты противника.

Как потом посчитали сами восставшие, тут-то они и допустили ошибку, ставшую одной из главных причин их поражения. Вместо того, чтобы перераспределить силы и двинуться дальше, на помощь другим боевым группам, повстанцы и перешедшие на их сторону военные заняли на Ласнамяэ круговую оборону, ожидая новостей с мест…

Одновременно с событиями в Ревеле-Таллине под Тарту боевая группа Йоханнеса Мянда взорвала железнодорожный мост через речку Амме у Вазула, а в Харьюмаа боевики Вольдемара Ракэсона уничтожили мост через речку Мустйыги близ станции Аэгвийду. В связи с этим военное министерство не смогло перебросить в столицу для подавления восстания ни кавалерийский эскадрон из Тарту, ни бронепоезд из Тапа.

Между тем при попытке занять здания военного министерства и кадетского училища в Тонди (их попытались забросать гранатами) восставшие получили решительный отпор и были вынуждены отступить. Им так и не удалось захватить имевшиеся там арсеналы, чтобы вооружить, как они планировали, сочувствовавших им рабочих. Неудачей окончилась и атака на казармы резерва конной полиции. Таким образом, рабочие массы, на поддержку которых рассчитывали коммунисты, остались невооруженными и невовлеченными в события…

Правительство объявило военное положение. Офицеры эстонской армии, оставшиеся верными присяге, сумели перегруппировать лояльные войска и наметить действия по нейтрализации восставших. Из запаса срочно был призван Йохан Лайдонер, которого восстановили в звании генерал-лейтенанта и вновь назначили главкомом эстонской армии. К военным присоединились и полицейские подразделения, многие из которых были вооружены не только легким стрелковым оружием, но и пулеметами. Объединенные правительственные силы начали решительное наступление на захваченные левыми радикалами здания и к 11 часам утра отбили их. Повстанцы повсюду отступили и после уличных перестрелок были рассеяны, поспешив укрыться на конспиративных квартирах.

Организованное сопротивление продолжали оказывать лишь на Ласнамяэ. Но после полудня стрельба закончилась и там – восставшие прекратили огонь после того, как израсходовали все боеприпасы. Часть повстанцев сдалась властям, а часть – в том числе и руководители КПЭ на двух самолетах – поднялись в воздух и взяли курс на восток. Впоследствии один самолет был то ли сбит пулеметным огнем, то ли потерпел аварию, то ли сам его пилот решил жестко посадить воздушную машину, чтобы сдать пассажиров властям (в их числе находился боевик В. Рообах), другой аэроплан сумел перелететь через границу и приземлиться в Советской России.

Туда же, спеша найти убежище у своих «единоверцев», последовали и другие участники мятежа – и из Ревеля-Таллина, и из других городов Эстонии. (По первоначальным планам коммунистов вооруженные выступления должны были произойти сразу в нескольких местах, однако тамошние ячейки КПЭ, получив сообщение о провале государственного переворота в эстонской столице, предпочли не лезть на рожон). Всего в СССР бежало около сотни эстонских коммунистов.

Между тем эстонское правительство по радио и через дневные газеты обнародовало следующее сообщение (перевод с эстонского): «Сегодня, в 5 часов 30 минут утра в Таллине вооруженные коммунисты предприняли внезапное вооруженное нападение на штабы нескольких армейских частей и на некоторые государственные учреждения. Эта попытка была немедленно подавлена, и через два часа в городе был восстановлен полный порядок. На остальной территории государства нарушений порядка не было».

Подсчитав потери (с обеих сторон погибло, как это ни странно, не так уж много – по паре десятков человек), пришедшие в себя власти, посадив под арест сдавшихся повстанцев, включая перешедших на сторону красных военных, развернули настоящую охоту на коммунистов и их симпатизантов. При этом, как нередко бывает при таких экстремальных обстоятельствах гребли подчас всех подряд – и правых, и виноватых. В ряде мест, как отголосок событий в Ревеле-Таллине, спустя несколько дней после подавления восстания произошел еще ряд вооруженных стычек. В частности, в деревне Нехату в Харьюмаа первый председатель комсомола Эстонии Арнольд Соммерлинг и два его товарища 5 декабря в течение девяти часов вели перестрелку с тридцатью полицейскими, окружившими дом, где они скрывались. Как писали советские историки, «герои пали смертью храбрых в неравном бою».

До конца года по подозрению в участии и подготовке восстания было арестовано, по разным оценкам, от 2 до 15 (!) тысяч человек. Из них 155 человек – расстреляно по приговору военно-полевых судов, а 208 человек – приговорено к различным срокам тюремного заключения…

Что же это было? Часть красного глобалистского проекта? Агрессия Москвы? Внутриэстонские разборки? Смотря с какого ракурса смотреть на события…

В советское время считалось, что это было вооруженное восстание эстонского пролетариата, доведенного до отчаяния репрессиями буржуазии. Ну а что, разве не было репрессий? Может, не расстреливали без суда и следствия участников I съезда профсоюзов Эстонии на болоте под Изборском? (В период нахождения в составе Эстонии этот древний русский город звали Ирбоска.) Не казнили вождя эстонских рабочих Виктора Кингисеппа? Не запрещали компартию, не громили три сотни организаций трудящихся? Не устраивали более 70 судебных процессов, в результате которых сотни рабочих и крестьян были приговорены к расстрелу или каторге? Может, не арестовывали, несмотря на провозглашенную конституцией парламентскую неприкосновенность, депутатов-коммунистов? А разве (прямо за несколько дней до восстания) не организовывали судилище над 149 коммунистами? Может, не приговаривали 39 из них к пожизненной каторге, не выносили смертный приговор председателю Центрального совета профсоюзов Яану Томпу?

Точно так же в первой и во второй Эстонской Республике полагали и полагают, что за спинами левых радикалов, поднявших мятеж, стояла Москва. Ну а что, разве эстонские коммунисты, члены Коминтерна, нашедшие после поражения Эстляндской Трудовой Коммуны пристанище в Советской России, не брали курс на реванш, на вооруженное восстание для свержения буржуазной власти? Разве не проникали нелегально в течение всего 1924 года в Эстонию? Разве на протяжении нескольких месяцев они не агитировали эстонских рабочих, не вербовали боевиков, формируя боевые тройки, сведенные потом в более крупные группы, в Таллине, Тарту, Нарве, Пярну, Вильянди, Раквере, Валге, Выру, других местах, на предприятиях, в воинских частях, чтобы сотни людей с оружием в руках выступили в «час X»? Может, Москва, в лице ВКП(б), об этом не знала, не помогала, в лице Коминтерна, эстонским коммунистам кадрами, информацией, оружием, деньгами?

Хотя прямых доказательств тому и не было, по крайней мере, сто лет назад, всё и всем было ясно… Любопытно, что спустя несколько недель после перводекабрьских событий сотрудник советского полпредства в Таллине Ф. И. Нотович (впоследствии, кстати, один из первых профессоров МГИМО) докладывал в НКИД СССР буквально следующее:

«Многие из арестованных вели себя довольно развязно <..> говорили, что они перешли границу при содействии соввластей (агентов ГПУ), и были снабжены деньгами, оружием и фальшивыми документами эстонской секции Коминтерна. Некоторые из них даже назвали те лица, которые якобы способствовали переходу границы. Но все эти лица – агенты низшего разряда, а самое важное – никаких письменных документов, указывающих на их связь с нашими органами власти, при арестах найдено не было».

По сути, лишь сегодня, век спустя, когда уже давно улеглись эмоции на фоне последующих, гораздо более кровавых и драматичных событий XX века, когда давно рассекречены многие архивы, когда написаны воспоминания политических деятелей той эпохи, в том числе очевидцев событий 1 декабря 1924 года, мы можем более или менее беспристрастно разобраться в них и понять, что это было. Итак, давайте вместе пройдемся по основным моментам…

В 1923 году в Эстонии начались серьезные политические и экономические проблемы. Импульс развития хозяйства, который придали средства, выплаченные Советской Россией по условиям Тартуского (Юрьевского) мирного договора 1920 года, угасал. Государственная казна пустела, разразился финансовый кризис. Кроме того, на страну обрушилась засуха, а мировые цены на товары не давали промышленникам сбывать свою продукцию. Прежние тесные связи с Россией были прерваны, а новые рынки сбыта в Европе найти не удавалось. Всё это привело к значительным трудностям в экономике, что и стало главной причиной падения правительства Константина Пятса в 1924 году. Однако новые министры не смогли провести через голосование свою программу антикризисных мер. И правые, и левые активно спорили, обвиняя друг друга в том, что страна, мол, скатывается либо к фашистской, либо к коммунистической диктатуре. На заседаниях Рийгикогу и правительства нередко слышалась брань. Горячие эстонские парни едва не доходили до рукоприкладства… На этом фоне народные массы нищали, росла безработица. В обществе зримо зрело недовольство…

Принимая всё это во внимание, руководство КПЭ посчитало, что момент для переворота становится идеальным. Впервые о его возможности эстонские коммунисты заговорили в феврале – марте 1924 года. Отметим, что после Тартуского мира КПЭ, прежде входившая в состав РКП (б), реорганизовалась в отдельную партию и вступила в Коммунистический Интернационал как секция. I съезд КПЭ прошел нелегально в ноябре 1920 года в Ревеле. Эстонские коммунисты, во главе которых встали Кингисепп и Анвельт, определили своей целью свержение буржуазного строя в Эстонии и восстановление там советской власти.

Впрочем, используя опыт большевиков, их эстонские коллеги посчитали целесообразным сочетать как нелегальные, так и легальные формы борьбы, опираясь на легальные объединения – профсоюзы, молодежные и рабочие организации, общества трудового крестьянства. Таким образом, КПЭ даже удалось провести в Рийгикогу депутатов-коммунистов, баллотировавшихся при официальном запрете компартии, естественно, от других объединений: в 1920-м – от Центрального совета профсоюзов (получили 5 мандатов), а в 1923-м – от Единого фронта трудящихся (получили 10 мандатов). В городских думах Ревеля-Таллина, Нарвы и Пярну до трети мест было в руках у коммунистов!

Что касается подготовки вооруженного восстания, то первоначально оно готовилось силами самих эстонцев. Политические вопросы координировал бывший председатель Совета Эстляндской Трудовой Коммуны Яан (Ян) Янович Анвельт, который после поражения революции в Эстонии бежал в Советскую Россию. В 1919–1921 годах во время Гражданской войны он был политработником в РККА, а с 1921 года находился на подпольной работе в Эстонии, будучи избранным членом ЦК КПЭ. Военные вопросы координировал также член ЦК КПЭ и одновременно завсектором 3-го отдела разведуправления РККА Карл Густавович Тракман, который, выразимся так, используя служебное положение, получал все необходимые сведения о ситуации в Эстонии от балтийской агентурной сети. Естественно, все эти сведения учитывались руководством эстонской компартии и в «нужном свете» преподносились руководству ВКП(б) и Коминтерна. К слову, Тракман был не дилетантом, а профессиональным военным. Он – участник Первой мировой и Гражданской войн, в Русской императорской армии – прапорщик, во время Гражданской – штабной работник. После победы в ней большевиков окончил Военную академию РККА. (Накануне событий 1 декабря он нелегально прибыл в Эстонию).

В разработке плана участвовали и другие члены ЦК КПЭ, военнослужащие РККА эстонского происхождения. Шла активная подготовка к выступлению рядовых эстонских коммунистов, находившихся на территории Советской России, особенно в приграничных районах. В ключевых эстонских городах предполагалось сформировать небольшие боевые группы (тройки), сведенные в более крупные подразделения, которые одновременно начнут выступление, захватят контроль над правительственными учреждениями и объявят о создании народной республики. Затем, после соответствующего обращения новых властей о помощи, из районов сосредоточения близ советско-эстонской границы к ним должны были выдвинуться отряды эстонских красногвардейцев. В общем, схема довольно стандартная для подобного рода ситуаций.

Дело оставалось за малым – заручиться поддержкой Москвы. Обосновывая необходимость скорейшего выступления в ЦК ВКП(б) и в Коминтерне, эстонские коммунисты утверждали, что ситуация в стране критическая. Экономический кризис, мол, приводит к увеличению безработицы и недовольству населения, а буржуазия якобы готова пойти на сотрудничество с фашистами. В этих условиях де нужно срочно нанести превентивный удар, захватить власть в свои руки, дабы спасти рабочих от незавидной участи.

Но все эти утверждения были преувеличением. Конечно, кризис серьезно ударил по республике, но об угрозе фашизма речь всё же не шла. Движение, похожее на фашистское, в стране находилось тогда в зачаточном состоянии и вышло на политическую арену несколько позже – на рубеже 1920–1930 годов, когда сначала оформилась организация «вапсов», ветеранов Освободительной войны, взявшая на вооружение идеологию антикоммунизма и национализма. (Она очень быстро превратилась в политическую партию, объединившую всех крайне правых, взяв за образец нацистские и фашистские партии Германии и Италии, и действительно намеревалась совершить государственный переворот, но это произошло лишь в 1934 году).

Несмотря на слабую связь с реальностью, в Москве часть тогдашнего большевистского руководства, ориентированная на красный глобалистский проект, поверила в россказни «эстонских товарищей». А может быть, и не особо поверила, но, исходя из политических соображений и планов мировой закулисы, решила их поддержать. В августе 1924 года Политбюро ЦК ВКП(б) сформировало особую комиссию помощи КПЭ, в которую вошли «пламенные мировые революционеры» Григорий Зиновьев, Лев Каменев, Иосиф Уншлихт и Дмитрий Мануильский, который курировал вопросы от Коминтерна. Уже осенью, получив деньги от большевиков и Коминтерна, эстонские коммунисты начали закупать оружие и боеприпасы и переправлять их на подготовленные заранее склады в Эстонии.

В ноябре 1924 года к проработке подключились и специалисты из РККА, включая, по некоторым данным, лично Михаила Фрунзе, который тогда был заместителем у наркомвоенмора СССР Льва Троцкого и одновременно начальником штаба Красной армии. Военные занялись проверкой готовности эстонских красногвардейцев, сосредоточенных на границе на направлениях Нарвы и Петсери (Печор). К ноябрю их насчитывалось до тысячи бойцов. Имеются сообщения, что даже Балтийский флот, якобы, был приведен в повышенную боевую готовность для возможной помощи восставшим…

Однако 29 ноября уже готовые к выступлению эстонские коммунисты получили неожиданное указание Коминтерна об отмене операции. Исследователи полагают, что его инициатором мог быть кто-то из высших советских чинов – либо Фрунзе, активный противник Троцкого (по некоторым сведениям, в следующем году именно по его приказу Фрунзе «залечат» до смерти), либо Сталин, главный противник красных глобалистов в Политбюро ЦК ВКП(б). Одна из причин – сообщения разведки о повышении боеготовности эстонской армии на границе, а также резкие противоречия в оценке внутриполитической ситуации в Эстонии советскими разведчиками и эстонскими коммунистами.

«Штирлицы» (по книжкам Семенова, молодой Исаев, кто не в курсе, в те годы шпионствовал как раз в Эстонии!) прямо информировали Центр, что для успеха восстания необходимо непосредственное вмешательство Москвы, де, без этого победа крайне маловероятна. Однако прямое вторжение РККА могло привести к резкому обострению отношений со всем Западом и в конечном итоге даже к затяжной войне. Несмотря на все тогдашние внутрипартийные противоречия в ВКП(б) и борьбу между «красными глобалистами» и «красными государственниками», Кремль был к этому не готов. По крайней мере, в тот конкретный исторический момент…

Но к повороту на запрет выступления оказалось не готово и ревельское подполье. Члены ЦК КПЭ были крайне недовольны изменением настроя Москвы. По их мнению, именно «здесь и сейчас» следовало брать власть, другой возможности могло и не быть. Действия же Москвы, мол, лишь мешают реализации исторической справедливости. Поэтому в ответ на указания Коминтерна в Ленинград полетела шифртелеграмма из Ревеля-Таллина: «Начало выступления назначено на 6 утра 1.12.24. Ни о какой отсрочке не может быть и речи».

Подпольщики решили действовать, как говорится, на свой страх и риск. 29 ноября на объединенном заседании ЦК КПЭ и комсомола Эстонии, проходившем в Ревеле-Таллине на улице Кадака, 9, был образован Военный революционный комитет из 10 человек, который возглавил Вальтер Кляйн, ветеран Гражданской войны в России. (Свои последние дни он проведет в подвале советского полпредства, где и скончается в марте 1925 года от пневмонии.) ВРК утвердил план восстания, которое, начавшись в Ревеле-Таллине и Пярну, должно потом было охватить и другие центры страны. Боевым тройкам стали выдавать оружие. Механизм был запущен. Не остановить…

…Остается только добавить, что Москва и Коминтерн, несмотря на указание об отмене операции, пристально следили за ходом выступления. Члены ЦК КПЭ, находившиеся в то время рядом с неназванными руководящими «российскими товарищами», сокрушались. Де, получая известия о провале выступления, те «<..> спокойно едят яичницу и в глазах равнодушие – они не верят в революцию!» Спустя несколько дней были отозваны отряды эстонских красногвардейцев, находившихся на границе. Попытка государственного переворота провалилась.

Как мы уже отмечали выше, коммунистическое восстание 1 декабря 1924 года имело далеко идущие последствия. Начнем, пожалуй, с внутриполитического аспекта, ибо переворот-то, прежде всего, касался самих эстонцев. Так вот, его неудавшаяся попытка весьма повлияла на общественную жизнь Эстонии. Главный вывод: красный мятеж сработал «в обратку», то есть способствовал выходу страны из кризиса и сплотил общество вокруг правительства. Лет пять в политической сфере здесь царил небывалый ни до, ни после консенсус. А в народе, который устал от войн и революций и натурально испугался новой крови и потрясений, царило поразительное единодушие.

Спустя пару недель после выступления коммунистов Рийгикогу образовало новое коалиционное правительство с широкой «от края до края» политической палитрой, в которое вошли аграрии, Народная партия, Христианская народная партия, Партия труда и социал-демократы. Государственным старейшиной стал народник Юри Яаксон. Новое правительство незамедлительно приступило к укреплению обороны и восстановлению политической и экономической стабильности.

Так, уже в 1925 году был принят Закон о защите государственного строя, который запрещал любые объединения, деятельность которых направлена против Эстонской Республики, и их участие в выборах государственных и местных органов власти. Мандаты коммунистов, избранных в Рийгикогу в 1923 году, были аннулированы. Были выделены средства на укрепление армии и полиции. Кроме того, был восстановлен «Кайтселийт» («Союз обороны») – нечто среднее, как мы помним, между вооруженными народными дружинами и территориальными войсками, похожий во многом на свой финский аналог «Шюцкор». Для обеспечения лояльности государству представителям других народов, проживавших тогда в Эстонии (прежде всего, русских, немцев, евреев, латышей, шведов) был принят Закон о культурном самоуправлении национальных меньшинств, предоставлявший им весьма широкий спектр прав в сферах культуры, образования, сохранения своей идентичности.

Для преодоления кризиса в экономике были взяты займы в банках Лондона и Нью-Йорка. Товарно-денежные и кредитные отношения же были урегулированы в конечном итоге денежной реформой 1927 года. На смену обесцененным эстонским маркам и пенни пришли эстонские кроны и сенты.

Впрочем, политико-экономическая стабилизация в Эстонии вскоре закончилась. Мировой финансово-экономический кризис 1929–1933 годов добрался и до стран Балтии, где появились недовольные уже с крайне правого фланга и возникла реальная, а не мнимая, как в 1924 году, угроза фашистского переворота…

Что касается внешнеполитического контура последствий коммунистического восстания, то эстонский МИД приступил к проработке вопроса о т. н. «Балтийской Антанте» – военно-политическом союзе Балтийских государств. Кроме того, Таллин неофициально обратился к Великобритании с просьбой оказать помощь и защитить страну в случае прямого нападения СССР. В Лондоне просьба эта, как вы догадываетесь, нашла полное понимание…

Перводекабрьские события, естественно, привели к резкому охлаждению российско-эстонских отношений. Хотя прямых доказательств участия Москвы в попытке красного реванша у Таллина не было, все же в профилактических целях была проведена высылка из страны наиболее опасных с точки зрения Политической полиции (тогдашней эстонской спецслужбы) сотрудников советского полпредства (посольства) и РОСТА (будущего ТАСС). Давая же политическую оценку случившегося, министр иностранных дел Эстонии Каарел Пуста в интервью русскоязычной газете «Сегодня», издававшейся в Риге, заявил следующее: «Я глубоко убежден, что организация, которая создана на территории СССР, называемая Коммунистическим Интернационалом, выступлением своих агентов и своих сторонников в последнее время сильно повредила положению СССР в других государствах. Мне кажется, что события 1 декабря повредили Советской России в особенности».

Когда информация о эстонско-британских переговорах и попытках создания военно-политического Балтийского союза дошли до Москвы, в ответ были предприняты экономические меры. В 1925 году Советская Россия ввела ограниченное эмбарго на эстонские товары, что привело к недовольству крупного эстонского бизнеса. Под его давлением новый состав правительства стал вести себя политически более осторожно, эмбарго было отменено.

Главным же итогом восстания 1 декабря 1924 года в Эстонии многие исследователи и историки считают фактический поворот в советской внешней политике. Вкупе с неудачей коммунистического выступления в Германии (в Саксонии) в 1923 году оно привело к тому, что в Москве возобладала точка зрения «красных государственников», а не «красных глобалистов». СССР на долгое время отказался от открытой поддержки вооруженных выступлений коммунистов в других странах. А на очередном съезде большевистской партии Сталин открыто бросил вызов троцкистам, провозгласив тезис о возможности построения социализма в отдельно взятой стране, без победы «мировой революции», что сплотило вокруг него «государственников». Они хотели укрепления собственного государства и не желали быть «хворостом для разжигания мирового пожара» с целью создания «Всемирной республики Советов». (Кстати, кто не знает, ее столицей Троцкий хотел сделать… Нью-Йорк! Ну, вот нравился Лейбе Давидовичу этот город).

Со сменой внешнеполитических ориентиров изменились и цели работы КПЭ. Теперь речь шла лишь об агитации и поисках легальных способов политической борьбы. С 1926 года они начали работу с Эстонской рабочей партией, отколовшейся от социал-демократов, используя ее как свое прикрытие. Впрочем, больше 5 % голосов левые радикалы не набирали (на выборах в Рийгикогу в 1929 году они получили 6 мандатов). А в 1930 году эстонские власти Рабочую партию запретили… Оставшиеся же в Советской России эстонские коммунисты занимали правительственные и армейские должности среднего и мелкого звена. Большинство из ветеранов Гражданской войны и подпольной борьбы в Эстонии были репрессированы в конце 1930-х годов, как леваки-троцкисты. Но это уже совсем другая история…

P.S.

В ЭССР организаторов и участников восстания всегда помнили и чтили. К дате выступления устраивали приемы в пионеры и комсомол, проводили митинги памяти, партийные и профсоюзные собрания на предприятиях, организовывали возложение венков и цветов к монументу, возведенному неподалеку от Балтийского вокзала в Таллине. (После восстановления независимости Эстонии его едва ли не первым делом снесут задолго до крушения других монументов и памятников советского периода.)

О событиях 1 декабря, их подоплеке и последствиях писали книги, статьи, снимали фильмы. В их числе был и весьма неплохой психологический триллер известного режиссера, сценариста и актера «Таллинфильма» Кальйо Кийска «Цену смерти спроси у мертвых». Учебники истории ЭССР, рассуждая о всемирно-историческом значении события, писали буквально следующее: «В тот период в Европе это было одним из самых смелых и решительных революционных выступлений за свержение власти буржуазии. Восстание вооружило эстонский рабочий класс новым опытом для дальнейшей борьбы»…

В независимой Эстонской Республике также не забывали и не забывают перводекабрьские события, придавая этой дате, разумеется, иное звучание и значение. 1 декабря в стране теперь отмечают День внутренней безопасности. Он посвящен всем полицейским, спасателям, пожарным, сотрудникам госбезопасности, военнослужащим – всем людям в погонах, честно исполняющим свой профессиональный и служебный долг, которые охраняют жизнь и покой граждан, обеспечивают безопасность и правопорядок. В этот день у восстановленного монумента у казарм Тонди проходят мемориальные мероприятия памяти кадетов. На кладбище в Рахумяэ руководство Минобороны, МВД и полиции Эстонии возлагают венки и цветы к могилам военных и полицейских, погибших при подавлении восстания, зажигают свечи памяти.

Хотя в постсоветской Эстонии фильмов снимают и немного, но о событиях 1 декабря как раз снята художественная кинолента – «Декабрьская жара». Когда-то диск с этим фильмом вместе со своей книгой «Красная ртуть» автору сих строк подарил на тот момент начальник Полицейского колледжа, будущий министр юстиции и внутренних дел Эстонской Республики Андрес Анвельт – родной внук, к слову сказать, главы Эстляндской Трудовой Коммуны и одного из организаторов и руководителей восстания эстонских «декабристов» Яана Анвельта…

Если имя финского главнокомандующего – русского генерала и маршала Финляндии барона Карла Густава Маннергейма широко известно в России (даже полный профан в политике и в истории словосочетание «линия Маннергейма», пошедшее гулять с легкой руки журналистов, наверняка слышал), то о его эстонском визави знают разве что специалисты – исследователи региона, военные историки. В самом деле, фигура Йохана Лайдонера остается для широкого российского читателя полностью неведомой.

Да и в самой современной Эстонии после серии «разоблачительных» публикаций на стыке XX–XXI веков, представивших и президента ЭР Константина Пятса, и Йохана Лайдонера чуть ли ни «агентами Москвы», которые де в отличие от «мужественных и храбрых финнов», «сдали независимость» без всякого сопротивления и «без единого выстрела», их имена не то чтобы замалчиваются или выброшены из символического «пантеона героев», нет, но, скажем так, не особо афишируются. Даже сегодня, когда в эстонском обществе уже поутихли эмоции от во многом конъюнктурного «разоблачительства», оценки их деятельности и личностные характеристики нередко диаметрально разнятся от политических предпочтений того или иного исследователя, историка или политика.

Что ж, попробуем и мы, для лучшего понимания событий, произошедших на Северо-Западе бывшей Российской империи в послереволюционный и межвоенный период, разобраться в персоне Йохана Лайдонера, долгие годы бывшего в первой Эстонской Республике главкомом и фактически политиком № 2. Тем более, что, волею судеб, Иван Яковлевич (именно так его, крещенного в православии, называли в имперский период и в начале советского периода, пока он не потерял имя во Владимирской спецтюрьме) оказался на острие эстонского-российского противостояния как во время Гражданской войны, так и дни ввода советский войск в Эстонию в 1939–1940 годах.

Приоткроем завесу времени и расскажем об этом человеке, русском офицере, ставшим в результате исторических перипетий главнокомандующим Вооруженными Силами Эстонской Республики…

…После подписания 28 сентября 1939 года Договора о взаимной помощи между СССР и Эстонской Республикой, открывшего двери к скорому вводу в Эстонию советских войск, отмечая этот «мудрый шаг эстонского руководства» и «широкое взаимопонимание между РККА и ВС Эстонии», в Москву в начале декабря была приглашена делегация эстонских военных во главе с главкомом Йоханом Лайдонером. В делегацию, по сообщению газет, входили представители эстонского Генштаба, журналисты…

В советской столице эстонская делегация была окружена вниманием и помпезностью. На Ленинградском вокзале ее встречали с почетным караулом, знаменами, исполнением гимнов. Состоялись встречи эстонцев с Молотовым, Ворошиловым, Микояном, Буденным. Делегация посетила Академию имени Фрунзе, автозавод ЗиС, в знак особого доверия – «номерной» авиазавод, а также передовой подмосковный совхоз, Большой театр, музеи. Для Лайдонера и сопровождавших его лиц на «Мосфильме» устроили просмотр советских кинокартин «Чапаев», «Трактористы», «Если завтра война»…

В заключение визита в Кремле эстонскую делегацию принял Сталин. Всё, как всегда, было обставлено на самом высоком уровне – звучала классическая музыка, гостям были предложены изысканные яства, черная икра, осетрина, шашлыки, кавказские вина, коньяки, русская водка. Произносились тосты в честь «вождей» – Сталина и Пятса, провозглашались здравицы в честь «нерушимой советско-эстонской дружбы» и «советско-эстонского сотрудничества в военной сфере»…

В ходе приема генерал Лайдонер, улучив момент, предложил свое посредничество в прекращении разразившейся тогда между СССР и Финляндией войне, названной позже «Зимней», и в урегулировании зашедших в тупик советско-финляндских отношений. «Отец народов» отнесся к порыву главы эстонской делегации с безразличием. Он покивал головой, вздохнул и, взяв эстонского главкома под локоток, отвел того чуть в сторону от собравшихся.

– Товарищ Лайдонер! – обратился советский вождь со своим характерным грузинским акцентом к генералу. И, видя изумление собеседника от «партийного» обращения, продолжил: – Да, да, я не ошибся, называя вас звонким, емким и почетным словом «товарищ». СССР и Эстония ведь стали союзниками, а значит и вы, несмотря на то, что вы бывший белый офицер и бывший идейный противник, теперь мой товарищ. Так вот, Иван Яковлевич, я хочу вам сказать, если когда-либо в будущем вы окажетесь в Советском Союзе в тяжелом, затруднительном положении, смело обращайтесь прямо ко мне. Я помогу.

Лайдонер был человеком неглупым и, видимо, сразу всё понял… Не теряя самообладания, он спросил вождя:

– Иосиф Виссарионович, я могу надеяться, что с моей супругой, Марией Антоновной, всё будет в порядке?

Сталин ничего не ответил. Лишь еще раз вздохнул, раскурил потухшую было трубку, пожал генералу руку, похлопал по плечу и удалился…

Об этом разговоре Лайдонер рассказывал только своим самым близким людям. Случайно его свидетелем стал и стоявший неподалеку член эстонской делегации полковник Генштаба ВС Эстонии Виллем Саарсен, который слышал обрывки беседы. Позднее он вспоминал, что посещение Москвы сильно изменило главкома. Всегда разговорчивый, улыбчивый, сыпавший остроумными, но не колкими шутками, Лайдонер замкнулся в себе, стал угрюмым, словно предчувствуя свою дальнейшую нелегкую участь и непростую судьбу отчизны…

…Йохан родился 30 января (12 февраля) 1884 года на хуторе Раба (нынешний эстонский уезд Вильяндимаа) в крестьянской семье Йака (Якова) и Марии Лайдонер. Мать будущего генерала говорила, что сын с детства хотел стать военным, поэтому не случайно, что после окончания школы в городке Вильянди (тогдашний Феллин) и реального училища в Санкт-Петербурге юноша в 1901 году записался вольноопределяющимся в 110-й пехотный Камский полк. В 1902 году рядовой Иван Лайдонер поступил в Виленское пехотное юнкерское училище, которое окончил в 1905 году. За успехи в постижении военного дела новоиспеченного подпоручика наградили золотыми часами.

Как отличнику ему разрешили самому выбрать место будущей службы. Подпоручик Лайдонер выбрал элитную часть – входивший в Кавказскую дивизию 13-й лейб-гренадерский Эриванский полк, где почетным командиром числился лично император Николай II. Безупречная служба и отличная аттестация позволили молодому офицеру выдержать экзамены и поступить в 1909 году в Императорскую Николаевскую военную академию в Санкт-Петербурге, которая готовила офицеров для Генерального штаба. В 1912 году, успешно окончив академию, Иван Яковлевич Лайдонер, произведенный к тому времени в штабс-капитаны, вернулся в свой полк. На Кавказе он и встретил Первую мировую войну.

В начале войны Лайдонер получил назначение офицером для поручений при штабе 3-го Кавказского армейского корпуса. Штабс-капитан стремился в гущу событий с относительно спокойного участка. Он неоднократно пишет рапорты начальству, что готов служить даже с понижением по должности, и, наконец, был переведен на Западный фронт, в Галицию. На первом этапе Иван Яковлевич стал адъютантом штаба 21-й пехотной дивизии, а затем, с конца 1915 года, офицером штаба Западного фронта.

Основные военные заслуги И. Я. Лайдонера – именно на Западном фронте. В их числе имперские ордена Св. Владимира, Св. Анны, Св. Станислава, наконец, Георгиевское золотое оружие «За храбрость» – очень почетная награда тех времен. В наградном листе читаем: «За то, что 11 октября 1914 года во время боев у ст. Горбатка с явной опасностью для жизни провел рекогносцировку <..>, причем данные разведки послужили основанием для организации ночной атаки, <..> увенчавшейся полным успехом». В ходе службы на этом, одном из самых жарких, участков фронта Лайдонер был произведен сначала в капитаны, а в 1916 году – в подполковники.

Кто-то скажет: подумаешь, какие заслуги – едва ли не у каждого старшего офицера Русской императорской армии, прошедшего войны, такой набор орденов! И что это за «боевая» служба – при штабе? В окопах-то «герой» не сидел, вшей не кормил, дивизией, корпусом, армией не командовал… Дилетантские рассуждения! Во-первых, именно штаб является мозгом любого мало-мальски значимого армейского подразделения, именно штаб разрабатывает планы ведения кампании, именно штаб, в конечном итоге, отвечает за успех или неуспех боевых действий. Ну а во-вторых, как говорят погонные люди, «кто на что учился». Иван Яковлевич, напомню, окончил Академию Генштаба, находя применение своим военным талантам и, видя свое призвание, как раз в этом виде военной службы.

…В 1917 году после Февральской революции Временное правительство решило сформировать национальные военные соединения, и незадолго до вторичной перемены власти в октябре Лайдонера отозвали с фронта в Петроград, дабы он лично возглавил процесс организации отдельной Эстонской дивизии. Точно такие же подразделения (где корпуса, где дивизии, где полки, в зависимости от численности) стали организовывать повсеместно, и из самых разных народов – украинские, белорусские, латышские, даже крымско-татарские!

В воспоминаниях эмигрантов читал, что даже члены Петросовета, понимая, куда это может привести, вопрошали военного министра Керенского, дескать, Александр Федорович, зачем? Это же даже не зачатки, а будущие самые настоящие национальные армии! На что, якобы, «демократический» главковерх лишь загадочно улыбался и ответствовал: «Такое решение приняла ложа! Россия не должна больше никогда быть империей и тюрьмой народов!».

Опаньки! Так это, оказывается, не большевики начали растаскивать население и военнослужащих империи по «национальным квартирам»? Нет, именно «демократы»-февралисты предприняли первые, и наиболее действенные шаги. А красные, получается, склепали по-новой, на новых условиях и под новыми лозунгами части разваленной февралистами страны… Мн-да… Эти господа, или, как они сами себя называли – «граждане», так постарались в деле развала государства за несколько месяцев своего правления, что до сих пор икается от их усилий!

Но это к слову. Итак, герой нашего очерка получил назначение комдивом I Эстонской дивизии уже от новой власти, то бишь от большевиков! Это произошло 5 января 1918 года. Справедливости ради отметим, хотя в Петрограде уже вовсю заседало новое правительство в виде Совета народных комиссаров, который активно создавал свои структуры исполнительной власти, номинально прежняя императорская армия в первые месяцы после Октября еще продолжала существовать. Даже Генштаб действовал! Понятное дело, в усеченном составе – в виде тех генералов, которые сочли для себя возможным остаться на должностях при большевиках. Служивые люди получали новые назначения, вышедшим в отставку выписывали пенсии. Кстати, тот же К. Г. Маннергейм был официально уволен с русской военной службы только в феврале 1918-го, и российская часть пенсии ему была назначена, между прочим, за подписью… нового наркомвоенмора Троцкого!

Затем события завертелись с калейдоскопической быстротой. 18 февраля сепаратные мирные переговоры с немцами, который от Совнаркома вел этот самый Троцкий, были прерваны (помните, «ни мира, ни войны, а армию распустить»?), и рейхсвер для пущей сговорчивости большевиков начал наступление. (К тому времени Красная армия еще не была создана, а прежняя, императорская, уже порядком разложена, и солдаты просто стали разбегаться при приближении противника.)

В результате немцы, в частности, высадились на Моонзундском архипелаге и взяли под контроль острова Эзель (Сааремаа), Даго (Хийумаа) и Моон (Муху), а также начали продвижение на материковой части Лифляндии и Эстляндии. 19 февраля Лайдонер подал в отставку и выехал в Ревель. Буквально за день до вступления туда германских частей, 24 февраля 1918 года, сформированный Земским советом Эстляндии т. н. «Комитет спасения» в лице Константина Пятса, Юри Вильмса и Константина Коника в одностороннем порядке провозгласил создание Эстонской Республики.

Понятно, что всё это в условиях немецкой оккупации носило чисто символический характер, хотя «провозглашатели» даже образовали Временное правительство Эстонии во главе с Пятсом, существовавшее, как вы понимаете, лишь номинально. Тем не менее, оно издавало какие-то постановления, делало назначения, пока немцы не арестовали Пятса и Коника, отправив их, на всякий случай, от греха подальше в Беларусь – в лагерь для военнопленных и интернированных лиц, а Вильмса не застрелили при попытке перейти в Финляндию по покрытому льдом Финскому заливу.

Однако Лайдонеру, вернувшемуся в Петроград, успели присвоить звание полковника, и он принял его, несмотря на то, что вся территория самопровозглашенной республики, в соответствии с заключенным-таки в начале марта 1918 года в Брест-Литовске мирным договором между Германией и Советской Россией, отошла, как и многие другие земли бывшей Российской империи, под контроль Берлина…

Будущее показало, что Иван Яковлевич поступил весьма прозорливо. После Ноябрьской революции в Германии, 11 ноября в Ревеле срочно было сформировано Эстонское Временное правительство второго созыва во главе с Яаном Поской, которое объявило о «возобновлении» Эстонской Республики. (Хотя были и сторонники создания федерации с Финляндией). В соответствии с подписанным с Антантой Компьенским перемирием, Германия, в свою очередь, начала незамедлительный отвод своих войск со всех оккупированных территорий, включая Прибалтику.

30 ноября 1918 года Лайдонер вновь уехал из Петрограда и к 8 декабря через Финляндию добрался до Ревеля, который эстонцы тогда начали параллельно называть и Таллином. (Такой «параллелизм» продлится, к слову, до 1935 года, когда эстонскую столицу стало принято называть уже однозначно Таллином). 23 декабря герой нашего очерка (освобожденный от присяги императору Всероссийскому по причине его отречения от престола) присягнул на верность новообразованной Эстонской Республике. И от второго Эстонского Временного правительства (к тому времени его уже возглавил выпущенный из немецкого лагеря Пятс) получил свое новое назначение – главнокомандующим Эстонской Народной армии (Eesti Rahvavägi). Так на начальном этапе назывались республиканские вооруженные силы. Воодушевленный идеей национального государства Лайдонер преуспел в наращивании военной мощи Эстонии. Вот когда пригодился хребет в виде I Эстонской дивизии! На него принялись нанизывать «мясо» – части из бывших фронтовиков, добровольцев, партизан, «национально ориентированной» молодежи – студентов, гимназистов, скаутов, спортсменов общества «Калев». Буквально за неполный месяц численность ЭНА возросла с первоначальных 6 до 13,5 тысячи человек.

Англичане еще до ухода рейхсвера прислали на ревельский рейд Королевский военно-морской флот и за несколько дней (значит, всё уже было заготовлено заранее?) предоставили армии новоиспеченного, государства всё необходимое – вооружение, боеприпасы, продовольствие. Эстонцы на экстренно выделенные Лондоном деньги оборудуют свои бронепоезда, оснащают бывшие русские корабли. По соглашению с белогвардейцами, нашедшими приют в самопровозглашенной республике, ЭНА подчиняют и все русские белогвардейские группы, дислоцированные здесь…

Однако с «национальной» властью в Ревеле-Таллине, объявив ее «белой» и «контрреволюционной», не согласились эстонцы красные, которые, в свою очередь, 29 ноября 1918 года провозгласили в Нарве коммунистическую власть – Эстляндскую Трудовую Коммуну во главе с Советом ЭТК. Им стал руководить известный эстляндский социал-демократ большевистского толка Яан Анвельт, который дал указание начать формировать отряды Красной гвардии. (Потом, уже потерпев поражение, красные эстонцы будут сетовать, мол, главная ошибка их заключалась в том, что они не провели обязательную мобилизацию. Впрочем, после драки, как говорится, кулаками не машут.)

Но это еще не всё. Была и третья сила – издавна населявшие бывшие Остзейские губернии этнические немцы, которые также считали прибалтийские земли своими. Во время кайзеровской оккупации 5 апреля 1918 года они провозгласили создание собственного государства – Балтийского герцогства, которое признал, правда, лишь один кайзер. Остзейцы, организовав регентский совет, рассматривали в дальнейшем два варианта: посадить на местный престол какого-нибудь принца из германской династии либо присоединить всю Прибалтику к «Великой Германии». В условиях вывода рейхсвера в Германию, смекнув, что они остаются одни и против красных, и против белых, и против латышей, и против эстонцев, остзейцы также принялись формировать свое национальное ополчение – ландесвер, численность которого достигло вскоре 15 000 штыков.

Стало ясно, что гражданской войны не избежать. Она и разразилась уже в декабре 1918 года. Вкратце расскажем ход этой войны, называемой в Эстонии Освободительной (считается, что большей частью эстонцы сражались не между собой, а все-таки против русских, в виде Красной армии, и против немцев, в виде ландесвера), там более, что в контексте основной темы нашего очерка без этого не обойтись…

Итак, в начале декабря 1918 года эстонские красные начали наступление и к январю 1919 года взяли Печоры-Петсери, Выру, Муствеэ, Тарту, Валгу, Тапу, Раквере, Йыхви, Йыгеву. 5 января линия фронта проходила всего в 25–35 километрах от Ревеля-Таллина. Естественно, такого успеха они добились не сами по себе, а при помощи частей уже сформированной к тому времени в качестве регулярной военной силы Красной армии. В соответствии с директивой Петрограда, она пришла из Советской России оказать всяческое содействие «братьям по классу».

В составе северной группировки РККА под командованием Сергея Каменева, идущей со стороны Нарвы, были эстонские коммунистические полки. В составе южной группировки, под командованием Иоакима (Юкумса) Вацетиса, идущей со стороны Пскова, были полки латышские. Северная группировка двинулась в направлении б. Эстляндской губернии (совр. северная часть Эстонии), южная – в направлении б. Лифляндской губернии (совр. южная часть Эстонии и северная часть Латвии).

Однако во-многом это была чистой воды авантюра. Согласитесь, пусть даже вами движут самые «великие идеи» «светлого будущего для всего человечества», но с шашкой наголо и войском, численностью 8 тысяч бойцов (а именно на таком количестве зашедших в бывшие Эстляндию и Лифляндию красноармейцев настаивает большинство исследователей), даже такие небольшие страны не «захватывают», ну или не «возвращают в родную гавань», или не «несут мировую революцию» (выбирайте любое определение, какое вам больше по душе). Прибавим к этому числу еще 3–4 тысячи эстонцев-красногвардейцев. Но, в общем, как ни крути, максимум две – две с половиной дивизии легкой кавалерии периода Первой мировой войны. Плюс артиллерия. Не нашел данных, сколько было пушек у наступавших с южной стороны, а про северную группировку РККА известно. У нее было… аж 18 орудий! Мн-да… Маловато!

Белоэстонцы (пожалуй, лучше называть противостоящую сторону так – и по сложившейся исторической традиции, и по сути, да и нарукавные повязки и ленты поперек папах и сами папахи у белоэстонцев и белофиннов, у белоказаков и т. п. были белые, в отличие от красных лент у красных) в качестве контраргумента привели гораздо более весомые цифры. Проведя буквально за две недели сначала добровольный набор, а потом и мобилизацию, они смогли довести численность ЭНА до 75 тысяч штыков, прибавим сюда и 14-тысячное ополчение «Союза обороны» («Kaitseliit») (нечто среднее между финским «Шюцкором» и советским Осавиахимом-ДОСААФ). Когда был школьником, удивлялся, откуда набралось столько народа? Как это эстонские крестьяне пошли защищать интересы «эксплуататорских классов»? Советские учебники ответа на это не давали…

Всё оказалось довольно просто, как три царские медные копейки: Эстонское Временное правительство пообещало всем вступившим в ЭНА крестьянам землю, при проведении последующей за победой земельной реформы! Умно! Вместо идей гипотетического «светлого будущего», «свободы, равенства и братства» в «единой семье народов Земли», предлагались совершенно конкретные земельные наделы, которые намеревались (и сделали потом это!) экспроприировать у остзейских баронов-помещиков!

На стороне эстонского «буржуазного» (читай – «белого») правительства сражались также финские, шведские и датские добровольцы общим числом до 3–4 тыс. человек, немало этнических русских, особенно жителей Причудья, Принаровья и Сетумаа – Печорского края (Петсеримаа), не желавших жить под властью большевиков. Хотя Антанта впрямую (несмотря, кстати, на запрос Ревеля-Таллина) свои войска посылать в Эстонию не стала, но, как мы помним, в полной мере поддержала новообразованное государство. Королевский ВМФ Великобритании, в частности, обеспечивал прикрытие прибрежных операций белоэстонцев корабельной артиллерией и даже высаживал десанты в тыл красноармейцам! Командующий английской эскадрой адмирал Синклер взял на себя и координацию всеми боевыми операциями, проводимыми ЭНА.

В результате, в январе 1919 года белоэстонцы перешли в контрнаступление по всему фронту, и к 24 февраля, то есть к первой годовщине самопровозглашения, получивший к тому времени чин генерал-майора Лайдонер доложил руководству республики о том, что вся ее территория де очищена от противника. Это, конечно, было преувеличением (во все времена и везде, получается, начальству докладывают то, что оно хочет слышать…), поскольку, пусть и небольшие, но целые очаги сопротивления красных эстонцев еще сохранялись. В частности, на юге Эстонии почти до конца мая. Хотя, в принципе, общей картины это не меняло. Белые в Эстонии победили красных…

Не обошлось и без белого террора. По оценкам советских историков, было убито до 2000 пленных красных и сочувствовавших им мирных жителей. Отмечалось, в т. ч. и западными исследователями, что особо зверствовали финские добровольцы, которые имели с Гражданской войны в Финляндии свои счеты с красными. Косвенным свидетельством тому прозвище, которые, вслед за красными финнами, дали белофинским «специалистам» даже просто нейтральные эстонские обыватели – «лахтари» (рус. – «мясники»). Остается только добавить, что окончательно красные эстонцы были выбиты с территории провозглашенной ЭР к началу июня 1919 года. 5 июня Совет Эстляндской Трудовой Коммуны в этой связи объявил о самороспуске.

Между тем в апреле 1919 года в Эстонии прошли выборы в местное Учредительное собрание, которое подтвердило обещание Эстонского Временного правительства на землю ветеранам и приступило к изъятию поместий, земельных угодий и лесов у остзейских баронов. Это вызвало воодушевление в обществе. В результате, численность ЭНА увеличилась до 86 тысяч штыков, а в «Кайтселийт» записалось аж под 100 тысяч человек!

Перенесемся чуть южнее. Здесь красная группировка, наступавшая на Лифляндию, оказалась более успешной, чем группировка, наступавшая на Эстляндию. Подразделения РККА, которые, напомним, большей частью состояли из красных латышских стрелков, 3–4 января 1919 года даже взяли Ригу, установив номинально провозглашенную еще 4 декабря 1918 года советскую власть в виде Латвийской Советской Социалистической Республики.

Однако лидер тамошних красных, предсовнаркома ЛССР Петерис Стучка не решился раздать конфискованные у немцев земли в частные руки и стал организовывать вместо этого… совхозы, к чему местное население явно не было готово. Это вызвало уныние и у чрезвычайно ожидавших получения своих наделов латышских красных стрелков. Боевой дух и боеспособность их упала, чем не преминул воспользоваться остзейский Ландесвер. 22 мая 1919 года ландесверовцы (за помощью к ним, к слову, обратилось белолатышское Временное правительство во главе с Карлисом Ульманисом, существовавшее параллельно с СНК ЛССР), отбили у красных Ригу, натурально вырезал там после этого сторонников советской власти, и вскоре выдавили из большей части Латвии остальные подразделения РККА.

Отвоевав свои, как считали остзейские немцы, земли в Курляндии и Лифляндии, они повели наступление на Эстляндию-Эстонию, стремясь также вернуть конфискованные поместья и угодья. Бои между Ландесвером и ЭНА шли в мае – июне 1919 года, и завершились победой эстонских национальных частей, обладавших, надо отметить, значительным численным перевесом. Окончательно остзейские немцы были разбиты 23 июня в ходе сражения у ныне латышского города Цессис (эст. назв. Вынну).

С тех пор именно эта дата стала праздноваться в независимой Эстонии как День Победы, что в первой республике, что во второй. (Любопытно, что праздник был установлен все-таки не в честь какой-нибудь победы над эстонскими красногвардейцами или русскими красноармейцами, а именно над немцами, «железными людьми» – вековечными врагами эстов…) После разгрома под Цессисом беспорядочно отступавших ландесверовцев гнали аж до самой Риги. От физического уничтожения их спасло лишь вмешательство Антанты. Белоэстонцам и также белолатышам, разорвавшим союз и начавшим сражаться с Ландесвером, дали указание (напомним, британский Королевский ВМФ стоял и на рижском рейде) остудить победный пыл. Но и остзейцам никакого Балтийского герцогства уже было не видать – из Курляндии, Латгалии и южной части Лифляндии слепили государственное новообразование – буржуазную Латвийскую Республику «демократического» толка. Впрочем, что там происходило в дальнейшем, не является предметом нашего маленького исследования.

…На Советском фронте ЭНА участвовала весной – летом и осенью 1919 года в двух наступлениях Северо-Западной армии генерала Юденича на Петроград (см. выше). Нам, в контексте характеристики Лайдонера, пожалуй, интересен тот факт, что эстонский главком в обоих случаях, поддержав русских белогвардейцев несколькими дивизиями, одновременно отдал своим подчиненным приказ далее Ямбурга и Пскова «не ходить». Непосредственно во взятии Петрограда белоэстонцам было разрешено участвовать только в случае признания русскими белыми независимости Эстонии…

Все перипетии той военной кампании мы уже разобрали в предыдущих главах. Поэтому отметим лишь, что военно-политическое противостояние Ревеля-Таллина и Москвы окончилось 2 февраля 1920 года компромиссным, но взаимовыгодным Юрьевским (Тартуским) мирным договором. Получивший свою порцию славы герой нашего очерка Йохан Лайдонер в марте стал генерал-лейтенантом, после чего буквально сразу же подал в отставку с военной службы. Эстонская пресса в те дни назвала генерала «эстонским Маннергеймом», «победителем в Освободительной войне». При всей условности подобного журналистского клише (все-таки характер Гражданских войн в Эстонии и Финляндии весьма отличался), с ним нельзя не согласиться…

Выйдя в отставку Лайдонер поселился на берегу Финского залива в местечке Виймси (совр. уезд Харьюмаа) в подаренной ему за заслуги правительством Эстонии мызе, которую конфисковали у некоего остзейского помещика. Бывал в тех местах – тихий поселок, красивый мызный парк, добротный господский дом (сейчас там, кстати, эстонский Военный музей). Как говорил один киношный персонаж, «хороший дом, хорошая жена, что еще надо, чтобы встретить старость?» В самом деле, наслаждайся себе жизнью отставника, купайся в лучах славы, гуляй по парку с женой, «трубку кури да селедку лови» в заливе. Авось, и минули бы в будущем крутые перипетии судьбы…

Но не такого склада человеком был Иван Яковлевич, ох, пардон, Йохан. Не для него было пенсионное бездействие, спокойная семейная жизнь, покой и умиротворение на лоне природы. Лайдонер вступает в партию Аграрный союз и избирается в Государственное собрание – Рийгикогу (согласно Конституции 1920 года Эстония стала буржуазной парламентской республикой западного толка). В Рийгикогу он возглавляет парламентский комитет по иностранным делам. Заседает в Лиге Наций (тогдашней ООН), работает в ее комиссии по демаркации турецко-иракской границы, участвует в расследовании выявленных гонений на христиан и их депортаций турками в Мосуле…

Но судьба настигает генерала дома. 1 декабря 1924 года эстонские коммунисты предпринимают попытку красного реванша, организовав в Таллине вооруженное восстание. Правительство объявляет чрезвычайное положение и срочно восстанавливает Лайдонера на военной службе, вновь назначая его главкомом. Спустя четверть века генералу ничего не забудут и при предъявлении обвинения в советском суде всё учтут… А пока же, после отмены чрезвычайного положения, Лайдонер в январе 1925 года вновь выходит в отставку и приступает к своей деятельности парламентария, работает в представительстве Эстонии при Лиге Наций, где становится известным своей позицией «изоляционизма», выступает на генеральных ассамблеях организации…

В 1929 году Лайдонер заканчивает свою каденцию в Рийгикогу и вторично пытается зажить жизнь отставника на своей мызе… Но снова не получается. Если в 1924 году эстонское руководство призывало его на службу ввиду «опасности слева», то в марте в 1934 году призвало ввиду «опасности справа». Тогдашний государственный старейшина Константин Пятс отменил предстоящие выборы из-за угрозы прихода к власти вапсов – как их называли в советских учебниках, «профашистской партии», выступавшей с антикоммунистических и националистических позиций.

Вновь объявив в стране чрезвычайное положение, Пятс самоназначил себя «государственным протектором», запретил все партии и всю политическую деятельность ради достижения «национального мира». Лайдонера вновь сделали главкомом, коим он и оставался до конца первой республики. Армия во главе с Лайдонером (его авторитет в войсках был непререкаем) взяла под контроль все «критически важные» объекты, разогнала парламентские институты власти и, совершив фактически госпереворот, поставила во главе страны чрезвычайный триумвират в лице Пятса, который впоследствии станет президентом республики, главкома Лайдонера, которому присвоят позднее чин полного генерала, и министра внутренних дел Каареля Ээнпалу (наст. имя и фамилия Карл Эйнбаум), который будет назначен премьер-министром. Государство стало контролировать все сферы жизни, была введена жесткая цензура, в Эстонии наступил т. н. «период молчания», который в советское время называли не иначе, как «фашистской диктатурой»…

Со временем режим Пятса смягчится. Вапсы, посаженные в 1934 году в тюрьму, будут амнистированы, но страна, по Конституции 1938 года, станет президентской республикой авторитарного толка, где роль нового двухпалатного парламента – Rahvuskogu будет не такой, как ранее. Сменится также политико-экономическая ориентация страны – со стран Антанты, прежде всего, Великобритании, на Германию. Сотрудничество с Рейхом в военной области прибавило уверенности во внутренней стабильности в Эстонии, незыблемости жизненных устоев, возможности отстоять их перед лицом внешней угрозы. 29 марта 1939 года генерал Лайдонер, обращаясь к руководящему составу эстонской армии, заверял, что «в случае войны армия и народ сумеют защитить свою независимость и государственность. У нас есть сильная армия. Ее мощь возрастает сознанием того, что она защищает свою землю и свой народ».

В Европе, между тем, вовсю запахло новой войной. Уже случился «Мюнхенский сговор». Жаждущая реванша за унижение в Первой мировой войне Германия получила Судеты, расчленила Чехословакию, осуществила «аншлюс» Австрии, возвратила Мемель… Западноевропейские лидеры, желавшие повернуть «агрессию Берлина на Восток», потворствовали амбициям Гитлера. Присматривалась к германской экспансии и Москва, имевшая собственные виды на способы обеспечения своей безопасности. Как-то в узком кругу в присутствии Лайдонера президент Пятс произнес: «Даже страшно подумать, что будет, если Гитлер и Сталин сумеют договориться…»

Как известно, 23 августа 1939 года в Москве был заключен советско-германский пакт о ненападении (кстати, точно такие же договоры 7 июля подписали с немцами и эстонцы с латышами!). 1 сентября 1939 года Германия вторглась в Польшу, которая, справедливости ради следует отметить, сама неоднократно провоцировала немцев на активные действия, в частности, преследованиями немецкого меньшинства. Запад назвал Германию агрессором и объявил Третьему рейху войну. 17 сентября СССР, предприняв т. н. «Освободительный поход», взял под контроль восточные польские воеводства. Советский Союз при этом западники почему-то агрессором называть не стали и, осудив на словах его действия, войну Москве не объявляли…

В конце сентября Москва обратилась к Таллину (одновременно и другим странам Балтии) о необходимости срочно подписать «в сложившихся условиях начавшейся войны в Европе» договоры о взаимной помощи и размещении во всех трех прибалтийских странах контингентов Красной армии… Об этих драматичных событиях будет наш рассказ в отдельной главе, поэтому здесь мы коснемся не глобальных судеб стран Балтии и перемен в жизни ее обывателей, а лишь судьбы самого Йохана Лайдонера после ввода советских войск в Эстонию и ее инкорпорации в состав СССР.

Вопрос вопросов: почему же, в частности, руководство Эстонии решило не сопротивляться вводу частей РККА в страну? Почему эстонская армия встречала красноармейцев орудийным салютом, поднятием флагов и исполнением гимнов на границе? Почему год спустя в июне 1940-го Пятс принял советский ультиматум о смене правительства и вводе дополнительного контингента войск, а Лайдонер подписал т. н. «Нарвский диктат»? Неужели, в самом деле, вы думаете, из-за того, что они, якобы, были платными агентами на содержании Москвы? (Кстати, в своих воспоминаниях бывший замначальника ИНО НКВД СССР П. А. Судоплатов, написав, что всё латвийское руководство, включая президента, министра иностранных дел и министра обороны, были таковыми, про их эстонских визави ничего подобного не утверждал, хотя и не отрицал, что Пятс пользовался советскими деньгами.) Разве такая уж глупая мысль: не сопротивлялись, потому что хотели сохранить свой народ в условиях ясного исхода вооруженного сопротивления?

…Лайдонер оставался на посту главкома до 22 июня 1940 года, когда формально еще действовавший президент Пятс принял его отставку. Генерала задержали 17 июля, еще до формального присоединения Эстонии к СССР, а 6 августа отправили вместе с женой, Марией Антоновной, в Пензу. Капитан госбезопасности Владимиров, сопровождавший пару в глубь России, пояснил Лайдонерам, что это делается для их же блага. Супругам, мол, надо будет пожить вне пределов Эстонии, пока идет европейская война…

В принципе, классической «ссылкой» или даже «депортацией» это назвать трудно. Скорее, тут уместно модное нынче слово – «отселение». В самом деле, где вы видели, чтобы депортированным или ссыльным назначали пенсию, соответствующую военному рангу, селили в отдельном пятикомнатном особняке? Поначалу режим пребывания Лайдонеров в Пензе (они проживали по адресу: ул. Гоголя, 38) был вполне щадящим. К ним даже не приставили «топтунов», лишь обязав раз в неделю приходить в местное управление НКВД – отмечаться. Мол, на месте, никуда не уехали. Лайдонерам было разрешено принимать гостей, общаться с кем пожелают, выписывать газеты, журналы, в т. ч. зарубежные, пользоваться библиотекой. Так что доступом к информации генерал был обеспечен. Рассказывали, в Пензе он много читал, большей частью литературу по военному делу и истории. Следил за ходом военных действий в Европе. Известно, когда Рейх напал на СССР, Лайдонер воскликнул: «Всё, это конец Гитлера!»

Через четыре дня после нападения Германии на СССР, 26 июня 1941 года, Лайдонера формально «интернировали в связи с началом войны», а фактически арестовали. Сначала содержали в Пензенской тюрьме, затем перевели в московскую Бутырку, после отправили в Киров, позже – в Иваново. Потянулись бесконечные допросы. Требовали сознаться в связях с немцами, работе на Берлин. Лайдонеру признаваться было не в чем…

…Шли годы, война закончилась. Казалось, что о генерале все забыли. Он тяготился тем, что приемный сын еще в сорок первом погиб в лагере, а супруга – тоже в заключении. Здоровье ухудшалось. Лайдонер переболел цингой, сыпным тифом, перенес инфаркт. Наконец, в начале пятьдесят второго гордый эстонский главком написал-таки письмо Сталину, сообщив о своем тяжелом положении и нахождении долгие годы в заключении без суда и следствия. Просил разобраться и в деле своей жены…

Известно, что генералиссимус наложил такую резолюцию на прошение: «Тов. Голованов, подготовьте справку по этой группе». Лайдонера переводят из Иваново в Москву, во внутреннюю тюрьму на Лубянке, где снова следуют допросы. Они теперь касаются давно минувших дней. Генерала допрашивают о подробностях Гражданской войны, подавления коммунистического восстания в декабре 1924-го… Наконец, 4 апреля 1952 года рядом со сталинской резолюцией появляется резолюция какого-то Левина, то ли партийного, то ли чекистского начальничка: «В дело. Согласно указанию инстанции, Лайдонер должен быть осужден».

Так, прошение на имя Сталина сработало, можно сказать, в обратную сторону. 16 апреля 1952 года Особое совещание приговорило Лайдонера И. Я. «за активную борьбу против революционного движения и враждебную деятельность против СССР» к 25 годам заключения. Не нашел сведений, засчитали или нет 11-летнее пребывание под стражей в общий срок, но для 68-летнего человека и оставшиеся 14 были, конечно, сродни пожизненному сроку…

Бывшего эстонского главкома 30 апреля переводят во Владимир, в печально знаменитый Владимирский централ, точнее в один из его корпусов – особую тюрьму МГБ (КГБ), куда помещали VIP-зеков. (К примеру, среди ее «постояльцев» были сын «Вождя народов» генерал Василий Сталин, сестра жены Сталина Анна Аллилуева, бывший премьер довоенной Литвы Антанас Меркис, бывший министр иностранных дел довоенной Литвы Юозас Урбшис, легендарный разведчик генерал Павел Судоплатов, артистка Зоя Федорова, певица Лидия Русланова, позднее – летчик-шпион Фрэнсис Пауэрс, самые известные советские диссиденты Владимир Буковский, Натан Щаранский и др.) Там Иван Яковлевич Лайдонер лишился имени и фамилии, став числиться под присвоенным ему персональным номером – 11, как и другие заключенные с особым статусом. Во владимирской камере-одиночке он и провел свои последние дни…

Скончался генерал эстонской армии, подполковник Русской императорской армии, ЗК № 11, 13 марта 1953 года. О кончине Лайдонера спецдонесением наверх доложил некий подполковник госбезопасности Журавлев: «Настоящим докладываю, что заключенный № 11, 1884 г.р., 13.03.1953 г. умер. Смерть наступила при явлении сердечной слабости на почве вторичного кровоизлияния в мозг». На следующий день тело Лайдонера погребли на тюремном кладбище.

Со временем его могила, отмеченная лишь табличкой с номером, была утеряна. После восстановления капитализма в России не раз во Владимир после соответствующей переписки с российскими инстанциями (автор этих строк, в силу служебных обязанностей, сам даже как-то отвечал на запросы из Таллина) приезжали эстонские военные и полицейские атташе, пытаясь установить точное место захоронения своего знаменитого земляка. Тщетно. Разве что приблизительно. А посему память Лайдонера решили почтить просто на стене Владимирского централа, где была установлена сделанная совместно с эстонцами мемориальная доска в честь генерала. В 2023 году, после известного обострения отношений с Западом, доска была демонтирована…

Супруга Лайдонера, Мария Антоновна, за которую просил у «Вождя народов» бывший эстонский главком, пережила мужа почти на четверть века. В 1954 году ее выпустили из лагеря, определив местом ссылки город Меленки Владимирской области. Там Мария Антоновна работала учительницей английского языка и преподавала фортепьяно в музыкальной школе. Неизвестно, посещала ли она могилу Ивана Яковлевича (Меленки – это ведь совсем недалеко от Владимира). В 1961 году женщине после двадцатилетней разлуки с Эстонией разрешили вернуться на родину. Последние годы она жила в Хаапсалу и Вильянди, где скончалась в 1978 году, на 90-м году жизни.

Не так давно в Виймси, где в 1920—1930-е годы проживала чета Лайдонеров, в мызовом парке был установлен трогательный памятник – в виде их силуэтов, выточенных в граните, сквозь которые видны деревья…

…В мифологизированной истории едва ли не каждого народа есть миф о т. н. «золотом времени», об «утерянном рае». К примеру, у финнов – это предания о «тучных шведских временах». Напомним, до 1809 года, когда Финляндия перешла под контроль России, она с эпохи викингов входила в Шведское королевство. Входила, естественно, не как Великое княжество, обладающее всеми атрибутами государства, которое из Суоми сформировали «клятые русские оккупанты», а как нищая и дальняя окраина, болотно-таежно-тундровая глухомань. Шведские аристократы, к слову, туземных жителей и за людей-то особо не считали, ну, во всяком случае, за людей, равных себе… Но вот, поди ж ты, закрепилось в коллективном сознании финнов словосочетание «тучные шведские времена» и всё тут!

У двоюродных братьев финнов – эстонцев тоже есть похожий миф об «утерянном рае». За неимением более древней истории за рай там почитают времена первой буржуазной республики (1918–1940). Разумеется, в обоих случаях, что «рай» кончился, виноваты пришедшие «злые русские».

Бог его знает, как там было в «темное средневековье», но события XX века всё-таки к нам поближе. Еще недавно были живы их непосредственные участники. И мы можем о недавнем прошлом судить получше, чем о временах викингов. Поэтому попробуем вместе разобраться касательно «счастливого» межвоенного периода 1920—1930-х годов. Рискну предположить, что в Эстонии, как, собственно, и в других образованных на развалинах Российской империи прибалтийских государствах, хорошо жили тогда разве что имущие классы. Одно дело, если ты «владелец заводов, газет, пароходов», банкир, зажиточный крестьянин-кулак или представитель обслуживающего богатых граждан чиновничества, а другое дело – коли ты пролетарий, батрак, люмпен или вообще безработный и нищий…

Еще один миф в современной Эстонии, раздуваемый пропагандой, гласит, что буквально все ее жители, включая и эстонцев, и русских, и представителей других национальностей, были, разумеется, против «русского вторжения» в 1939–1940 годах. Попробуем во всем этом неспешно разобраться…

Итак, после заключения Юрьевского (Тартуского) мира (1920) Эстония в первые полтора десятилетия своего развития представляла собой довольно типичную буржуазную (по конституции – парламентскую) республику, опирающуюся на буржуазию и зажиточное крестьянство. Основу экономики новообразованного государства положила передача, согласно Юрьевского (Тартуского) мирного договора, «эстонской доли» золотого запаса Российской империи в размере 15 миллионов царских золотых рублей.

Немалую прибыль в начале 1920-х годов имела Эстония и на большевистском транзите золота, ювелирных изделий и драгоценных камней на Запад. Из-за торгового эмбарго и санкций, наложенных «демократическими странами» на Москву (ах, как всё знакомо!), Советская Россия не имела возможности напрямую осуществлять такую продажу и закупку на вырученные средства требуемого. Соответственно, в Банке Эстонии эти золото и драгоценности «отмывались», и наши северо-западные соседи имели на подобных операциях неплохой гешефт за посреднические услуги. (Данный сюжет описан в произведении Юлиана Семенова про молодого Исаева, будущего Штирлица, «Бриллианты для диктатуры пролетариата».)

Сильный ход эстонской власти – конфискация земли у остзейских (немецких) баронов и предоставление наделов крестьянам, в первую очередь, ветеранам т. н. «Освободительной войны». Таким образом, было образовано свыше 50 тысяч новых крестьянских хозяйств и разрушена спайка между двумя «революционными классами».

Во многом именно по этой причине провалом окончилась попытка красного реванша – вооруженное восстание, предпринятое в Ревеле-Таллине местными коммунистами 1 декабря 1924 года. (После Тартуского мира они, ранее входившие в РКП (б), образовали собственную организацию – Коммунистическую партию Эстонии.) Если пролетариат и сочувствовал восставшим, то крестьянство, а главное, армия, костяк которой, собственно, крестьяне и составляли, выступили против. Основной причиной поражения восстания позже сами коммунисты посчитали то, что они не сумели взять под контроль арсеналы, имевшиеся в военном министерстве, военном училище в Тонди, и не вооружили рабочих.

Подавив красное восстание, казнив наиболее активных революционеров (а чуть раньше и лидера эстонских коммунистов Виктора Кингисеппа), буржуазный режим стабилизировал обстановку, и какое-то время страна развивалась поступательно. Немалым образом этому способствовала и денежная реформа 1927 года, проведенная на займы банков Лондона и Нью-Йорка. Она урегулировала товарно-денежные и кредитные отношения. На смену обесцененным эстонским маркам (привязанным к курсу шведской кроны 100: 1) и пенни, пришли эстонские кроны (привязанные к золотому стандарту – 0,4032 грамма чистого золота за 1 эстонскую крону) и сенты.

Коммерческий Банк Эстонии был преобразован в Государственный банк, который перестал выдавать кредиты промышленным предприятиям: политика промышленной ориентации была заменена политикой сельскохозяйственной ориентации. Завершилась и аграрная реформа, укрепившая позиции сельской буржуазии. Были упорядочены таможенные тарифы. В результате резко выросло производство мясо-молочной продукции, увеличился ее экспорт в Западную Европу, прежде всего, в Великобританию.

Однако на фоне мирового экономического кризиса 1929–1933 годов, коснувшегося и стран Балтии, появились недовольные с правого фланга. После прихода к власти фашистов в Италии, нацистов в Германии, в Эстонии постепенно оформилось свое, схожее националистическое и антикоммунистическое движение – вапсов (так по латинской аббревиатуре их Союза называли упомянутых ветеранов «Освободительной войны»). Движение возглавили генерал-майор в отставке (в Русской императорской армии – полковник) Андрес Ларка (в империи – Андрей Иванович Ларкó) и липник (младший лейтенант) запаса Артур Сирк.

Впрочем, тогдашние лидеры Эстонии – государственный старейшина Константин Пятс и главком ВС Эстонии генерал-лейтенант (в Русской императорской армии – подполковник) Йохан (в империи – Иван Яковлевич) Лайдонер, не желали делиться властью. Опасаясь проигрыша на выборах, 12 марта 1934 года они разогнали конкурентов, объявив введение чрезвычайного положения на 6 месяцев с опцией продления. Фактически был совершен государственный переворот. Армия взяла под контроль все госучреждения, выборы были отменены, Ларка арестован, Сирк бежал в Финляндию. А Пятс, ставший сначала «государственным протектором», а затем, по новой конституции, президентом, и Лайдонер с министром внутренних дел, а затем и премьер-министром, Каарелом Ээнпалу (наст. имя и фамилия – Карл Эйндунд) фактически установили собственную диктатуру, называемую в советской историографии «фашистской». Это, конечно, преувеличение. Скорее, новый режим, как и аналогичные прибалтийские – литовского диктатора Сметоны и латвийского диктатора Ульманиса, были режимами авторитарными, но никак не «фашистскими».

В самом деле, ведь при традиционной прибалтийской русофобии, юдобофии и германофобии, в те времена никто граждан по национальному признаку открыто не преследовал, концлагерей по «перевоспитанию» инакомыслящих или уничтожению неугодных не устраивал. Никто даже не задумывался, скажем, о запрещении публичного использования русского или немецкого, закрытии русскоязычной прессы или о запрете получения образования на русском или немецком языке. Но если еще в начале первой республики земля, поместья и леса остзейских баронов были национализированы, то, скажем, на российскую собственность или российские активы никаких поползновений не было…

Гонений на православную церковь тоже не учиняли. Свобода совести соблюдалась. У неугодных конфессий храмы не отбирали. К слову, эстонский глава Константин Яковлевич Пятс сам был воцерковленным православным верующим. Существует такая легенда или версия (кому как нравится): после уничтожения в Варшаве властями возрожденной Польши православного Александро-Невского собора в 1924–1926 годах (понадобилось свыше 15 тыс. мелких взрывов, чтобы снести эту громаду – «памятник русской оккупации»!) в 1928 году на рассмотрение Рийгикогу (Государственное собрание – эстонский парламент) вынесли законопроект о сносе в Таллине его тезки и «близнеца». Так вот Пятс на слушаниях, якобы, заявил парламентариям, что взрывать Александро-Невский храм на Вышгороде они будут только вместе с ним. Он де специально придет в храм перед взрывом… Красавец-собор был спасен.

Когда в середине 1930-х годов пошла вторая волна разговоров и предложений о сносе «символа русификации Эстонии», «не представляющего художественной ценности» «сооружения, не вписывающегося в готический ансамбль Старого Таллина», на защиту собора встало всё руководство Эстонской православной церкви, а настоятелем храма был назначен брат президента – Николай Пятс. Русофобы и вандалы от архитектуры снова отступили… (Любопытно, что во время нацистской оккупации Александро-Невский собор «толерантно» закрыли. А в третий раз захотели уничтожить уже во время отступления немцев, и только быстрое взятие эстонской столицы «безбожными большевиками», кстати, эстонцами из 8-го Эстонского стрелкового корпуса Красной армии, спасло храм от разрушения.)

Но вернемся к хронологии событий. Годы режима Пятса в советской историографии называли «годами безмолвия», националистическая же пропаганда именовала их «временем стабильности и национального мира». Управление страной осуществлялось без созыва Рийгикогу, деятельность всех партий за исключением пропятсовского «Отечественного союза» («Isamaaliit»), была запрещена. СМИ попали под жесткий контроль цензуры (в этих целях при МВД Эстонской Республики было сформировано управление информации и пропаганды).

Между тем в годы авторитарного правления вновь стабилизировалось экономическое положение в стране. На фоне притока иностранного капитала, прежде всего германского, начался рост промышленности, торговли, аграрного сектора, вырос экспорт, который сменил ориентацию с Великобритании на Германию. Помимо деловых и торговых укреплялись и другие связи с Рейхом – межгосударственные, военные, политические. Эстонские лидеры, как, впрочем, и другие политические деятели Балтии второй половины 1930-х годов, опасаясь возможного коммунистического реванша, с одной стороны, и растущей мощи СССР – с другой, в качестве противовеса Москве и Коминтерну склонились к выбору Берлина, а не Лондона и Парижа…

Что касается Советской России, то с Кремлем при всех опасениях и сомнениях эстонцы выстраивали, скажем так, весьма прагматичные отношения. В отличие от финнов, границу на протяжении всего времени существования первой республики Таллин не закрывал. Развивались торговые отношения, не прерывались контакты ни на государственном, ни на частном уровне. (Для россиян, к примеру, даже была предусмотрена квота на эстонских курортах.) Основой взаимодействия с Москвой был, как мы помним, довольно выгодный обеим сторонам Юрьевский (Тартуский) мир 1920 года, дополненный в мае 1932 года двусторонним договором о ненападении и мирном разрешении конфликтов.

Однако все надежды Таллина сыграть на противоречиях между различными центрами силы рассыпались в конце августа 1939 года после заключения СССР и Германией известного Пакта о ненападении. Согласно секретному дополнению к этому документу, в частности, Эстония, была отнесена к сфере интересов Советского Союза. И уже в начале сентября в Эстонии думающие люди поняли, «насколько далеко распространяется действие» нового советско-германского соглашения. Окончательно всё ясно стало после партнерских контактов по линии спецслужб. Когда в условиях начавшегося политического давления со стороны Москвы эстонцы кинулись искать защиты у Рейха, с которым 7 июля 1939 года в Берлине они вместе с латышами подписали Договор о ненападении, немцы без обиняков заявили, что отныне у тех «другая крыша». (Совсем как в «бандитском» сериале «Бригада». Помните, как куратор Петр прямо обозначил комсомольцу-бизнесмену: «Прости, Артур, я тебе тут ничем помочь не могу. У тебя теперь новая защита – Саша Белый. И запомни: это без вариантов!»)

Гибкие соседи всё поняли правильно и в конце сентября засобирались в Москву – заключать новое торговое межгосударственное соглашение. Однако на переговорах в Москве глава советского внешнеполитического ведомства В. М. Молотов вдруг заявил своему эстонскому коллеге Карлу Сельтеру, что, де, с торговыми отношениями между СССР и Эстонией и так всё хорошо, а вот с политическими неладно! Фактически Таллину был предъявлен ультиматум – на условиях Москвы заключить «договор о взаимной помощи», а фактически – «об оккупации», если говорить жестко, ну или о «вводе советских войск в Эстонию и предоставлении им для дислокации баз, портов и аэродромов», если говорить мягко. Озадаченный Сельтер был отправлен домой для консультаций…

На срочно созванном заседании Госсовета (по новой конституции эстонский парламент стал двухпалатным и получил новое наименование – Национальное собрание – Rahvuskogu) политическая элита Эстонии бурно обсудила «советскую мирную инициативу». От волнения некоторые ораторы даже периодически сбивались на русский. Хотя и звучали отдельные голоса «сопротивляться» или «поторговаться», или не принимать все пункты ультиматума, но в массе своей выступавшие, скрепя сердцем, склонялись принять условия Москвы, дабы «сохранить эстонский народ». Фактически реалистичные мнения ораторов подытожил главком ВС Эстонской Республики Йохан Лайдонер, заявивший, что Эстония, конечно, может попытаться сражаться, и, вероятно, даже сможет продержаться несколько месяцев, но итог войны изначально предопределен и ясен, тем более, что реально помощи ждать неоткуда. Противостоять Советам не помогут ни немцы, ни, тем более, «западные демократии», которые, как всегда, ограничатся, в лучшем случае, говорильней и «осуждением». А посему «было бы более, чем легкомысленно ввергать государство в вооруженный конфликт с очевидным исходом».

Более чем весомым аргументом стали и приведенные разведданные, услужливо предоставленные прибалтам немцами. Против трех стран Балтии Москва, де, сосредоточила 437 235 солдат, 3635 орудий, более 3000 танков, более 300 самолетов, около 22 000 автомашин. В случае несговорчивости соседей по подписанию договора войска ЛВО были готовы нанести рассекающие удары в направлении Раквере – Тапа – Таллин и на Пярну – Валга. Командующий Балтийским флотом адмирал В. Ф. Трибуц, мол, уже отдал приказ в случае неудачи советско-эстонских переговоров 29 сентября атаковать эстонский флот с целью уничтожения таллинской и кундаской военно-морских баз.

Эстония могла противопоставить этому кадровую армию в 12 600 штыков, 233 орудия, 18 танков, 13 бронемашин, 2 бронепоезда, 10 самолетов и 15 военных кораблей, включая 2 подводные лодки… Мобилизация, конечно, увеличила бы эстонскую мощь до 104 тыс. солдат, но, по словам, Лайдонера, «грозила непредсказуемыми последствиями».

Предостережения главкома возымели действие: руководство Эстонии решило покориться неизбежности, и министр иностранных дел Сельтер отбыл в Москву, наделенный всеми полномочиями для подписания требуемого документа. Он был подписан в Кремле в 24 часа 28 сентября 1939 года. Эстония согласилась на размещение в стране 25 000 советских солдат на морских, воздушных и сухопутных базах на островах Сааремаа и Хийумаа и в Палдиски (Балтийский Порт). До готовности военно-морской базы в Палдиски Балтийский флот получал возможность использовать Таллинский порт.

Договор о взаимной помощи между СССР и Эстонской Республикой пышно отпраздновали в ночь на 29 сентября. Очевидцы свидетельствовали: спиртное на заранее подготовленном приеме лилось рекой. Члены делегаций закусывали икрой с осетриной и провозглашали тосты за Сталина и Пятса с восклицаниями на эстонском языке: «Elagu Eesti!», «Elagu Päts!», «Elagu Stalin!» («Да здравствует Эстония!», «Да здравствует Пятс!», «Да здравствует Сталин!»). Советские участники мероприятия со своей стороны заверяли эстонцев, что СССР, де, «никоим образом не будет вмешиваться во внутренние дела Эстонии».

После получения шифртелеграммы от посла Эстонии в Москве Аугуста Рея о подписании договора отлегло и у напряженно ждавших в таллинском замке Тоомпеа эстонских лидеров. Стало ясно: войны с могучим соседом удалось избежать, а суверенитет, хотя и в усеченном виде, но удалось сохранить. В своем утреннем радиообращении к нации 29 сентября Константин Пятс объявил соотечественникам, что новый договор с «великим восточным соседом» (!) не ограничивает суверенных прав Эстонии и никак не меняет государственный строй, а наоборот, будет поддерживать страну и в военном, и в экономическом плане. После выступления, рассказывали, Пятс выдохнул и произнес: «Фу-у, ну а теперь можно и в сауну!»

…Во исполнение пунктов договора 18 октября 1939 года советские войска двумя нескончаемыми колоннами от границы со стороны Изборска и Нарвы вошли в Эстонию и двинулись к предоставленным им базам. На советско-эстонской границе частям РККА эстонскими пограничниками и военнослужащими была приготовлена торжественная встреча. Были исполнены государственные гимны двух стран, подняты государственные флаги, произведен торжественный артиллерийский салют. К вечеру следующего дня в Эстонию вступило свыше 21 тысячи красноармейцев, прилетело 255 самолетов. Кстати, случайно или нет, именно в этот день начался массовый отъезд в Рейх остзейских немцев! В Эстонии наступил период, именуемой в официальной истории второй республики «периодом баз», продолжавшийся с октября 1939-го по июнь 1940-го…

…События, произошедшие летом 1940 года в Эстонии, а равно и в других странах Балтии, советская историография трактовала не иначе как «свержение буржуазного строя», «солнечную социалистическую революцию» и «торжество народной демократии». В постсоветское время, что у нас, что, тем более, в самих Эстонии, Литве и Латвии, вновь получивших независимость от Москвы, дополнительный ввод частей РККА, смену власти и последующую инкорпорацию балтийских республик в состав СССР однозначно называют окончательной «оккупацией». (К слову, Запад всегда именно так и интерпретировал произошедшее.) Попробуем воспроизвести хронологию тех событий на примере Эстонии.

Итак, драматические перемены начались в середине июня 1940 года на фоне значительных подвижек в деле построения первого, нацистского, варианта Евросоюза. Весной германские войска захватили Данию, Норвегию, Нидерланды, Бельгию, Люксембург. А 14 июня части вермахта, фактически не встречая сопротивления французов, победоносно вошли в Париж. 22 июня побежденную Францию разделили надвое: северную часть оккупировали, а в южной установили пронацистский марионеточный режим из сторонников Берлина – т. н. «правительство Виши».

Сейчас, конечно, сложно утверждать, впечатлил ли Сталина стремительный блицкриг немцев, и он стал опасаться, что Гитлер раньше времени повернет оружие на Восток, то ли просто настало время оформить свою, причитающуюся по т. н. пакту Молотова – Риббентропа, часть Восточной Европы, пока это не сделали немцы. Поводом для скорых перемен стало подписание Пакта о взаимопомощи между Эстонией, Латвией и Литвой (т. н. «Балтийская Антанта»). Молотов заявил, что сей документ нарушает ранее заключенные двусторонние соглашения СССР с этими странами, и, по сути, является военным союзом, угрожающим Москве.

Советская разведка, к слову, доводила до сведения Центра, что молотовские догадки подтверждаются оживленными контактами военных руководителей балтийских государств, в частности, в ходе проведенных в декабре 1939-го и в марте 1940-го конференций, на которых, де, за спиной СССР разрабатывались секретные мероприятия по борьбе с растущим влиянием Советского Союза. Последней каплей стала т. н. «Балтийская неделя», открывшаяся 15 июня в Таллине, на которую съехались политические и военные лидеры «Балтийской Антанты», включая министров иностранных дел и начальников генеральных штабов.

Срочный созыв этого военно-политического мероприятия, выражаясь современным мидовским языком, был связан с неожиданно возникшими «новыми вызовами и угрозами», а именно – стремительным продвижением немцев в Западной Европе и, в частности, молниеносным падением Франции. Причем делалось всё, по некоторым данным, не только с ведома, но и по прямой рекомендации Берлина. (Как-то не очень это вяжется с установленным упомянутым пактом разделением сфер влияния в Восточной Европе.)

16 июня 1940 года правительство СССР передало правительству Эстонской Республики ноту, в которой подчеркивалось, что Таллин, де, не соблюдает пункты договора о взаимопомощи и предпринимает тайные попытки к нарушению этого документа. А посему Москва требует от Таллина допуска на территорию Эстонии дополнительного контингента советских войск и образования в стране нового правительства, «дружественного Советскому Союзу», которое бы «честно выполняло советско-эстонский договор». (Аналогичные ноты были переданы Литве и Латвии.)

Поскольку руководство Эстонии после предъявления фактического ультиматума не предприняло никаких действий по организации сопротивления (более того, командование ВС Эстонии отдало в тот же день, т. е. 16 июня, приказ в войска соблюдать спокойствие и относиться к РККА как к союзникам), можно сделать вывод, что в Тоомпеа и на этот раз предпочли покориться судьбе и не решились на военные действия. Современные эстонские исследователи не без оснований отмечают, что в условиях нахождения в стране с осени 1939 года частей РККА это привело бы к значительным людским потерям…

Первые дополнительные части Красной армии стали прибывать в Эстонию уже утром 17 июня, а части, расквартированные в Палдиски (Балтийский Порт) и Хаапсалу, выдвинулись в сторону Таллина и в течение последующих двух суток взяли под контроль некоторые тамошние объекты. Спешно выехавший в Нарву главком ВС Эстонии генерал Лайдонер встретил там командира советского контингента генерала армии К. А. Мерецкова, которому передал перечень новых мест дислокации РККА (для расквартирования красноармейцам предоставили казармы эстонской армии и пустующие летом школы) и различные военные сведения. После чего в честь Мерецкова был дан обед. Иван Яковлевич (Йохан), как водится, поднимал бокалы за здоровье Сталина, а Кирилл Афанасьевич – за Пятса…

В соответствии с нарвскими договоренностями (сегодня во второй республике их называют «нарвским диктатом») Лайдонер отдал приказ гражданским лицам сдать имевшееся у них на руках оружие, запретил общественные собрания и манифестации, а также фотографирование и киносъемку. Несмотря на это, в условиях ввода советских войск в Таллин, на промышленных предприятиях города 17–18 июня начались стачки и забастовки, в разных районах стали возникать стихийные митинги, а 20 июня пока еще действовавшее в подполье бюро КПЭ срочно созвало собрание активистов, которое прошло в помещении таллинского Рабочего спортивного клуба.

Между тем 17 июня посол Эстонии в СССР Аугуст Рей телеграфировал в Таллин, что срочное формирование нового правительства, де, «даже важнее решения вопросов, связанных с вводом дополнительного контингента советских войск». Поэтому после возвращения из Нарвы в Таллин Лайдонер срочно посетил советское полпредство (посольство) на улице Пикк, где поинтересовался у полпреда СССР в Эстонии К. Н. Никитина, всё ли прежнее эстонское правительство «действовало неудовлетворительно», или можно поменять лишь отдельных министров?

Кузьма Николаевич прямо ответил, что, безусловно, всё правительство несет ответственность, но, в первую очередь, это премьер, военный министр, министр иностранных дел и министр внутренних дел. С таким ответом советского полпреда эстонский главком и поспешил к президенту Пятсу, который, судя по всему, в те дни находился в состоянии прострации от неожиданно быстрых и кардинальных перемен в жизни страны…

Пока в Тоомпеа ломали голову, кто же из действующих эстонских политических деятелей может удовлетворить Москву и войти в состав обновленного правительства, 19 июня в Таллин на Балтийский вокзал прибыл специальный посланник советского руководства – член Политбюро ЦК ВКП(б) А. А. Жданов. Прямо-таки в ленинском стиле он демонстративно прокатил по городу от вокзала до здания полпредства на улице Пикк на броневичке… В этот же день Андрей Александрович встретился с Пятсом, который в качестве нового премьера предложил посла Эстонии в СССР Аугуста Рея. Однако тот не удовлетворил Жданова, который, по рекомендации полпредства, остановился на кандидатуре сторонника левых взглядов врача и литератора Йоханнеса Вареса (псевдоним Барбарус). По такому же принципу были выбраны и другие министры.

21 июня с утра в разных уголках страны – в Таллине, Тарту, Валге, Кохтла-Ярве и ряде других населенных пунктов нелегальное пока еще бюро КПЭ уже вовсю организовывало «стихийные» демонстрации трудящихся (ныне эстонские историки утверждают, что в их числе были и «переодетые советские солдаты», и «русские рабочие», строители новых военных баз). Демонстранты выдвинули требования Пятсу отправить правительство «поджигателей войны» в отставку и поддержать его новый состав. В Таллине собравшиеся направились к Кадриоргскому (Екатерининскому) дворцу, на балкон которого вышли Пятс и Лайдонер, которые тщетно призывали народ соблюдать спокойствие.

Никто их, разумеется, слушать не стал, и толпы двинулись обратно в город, где принялись громить полицейские участки, освобождать из кутузок и тюрем политзаключенных… В конце концов вооруженными рабочими из формируемых отрядов т. н. «Народной самозащиты» была взята и резиденция правительства замок Тоомпеа, над которым, равно как и над ратушей в Тарту, взвились красные флаги…

Вечером 21 июня президент Пятс отправил буржуазное правительство в отставку, а новый премьер Варес-Барбарус предоставил ему на утверждение поименный список нового состава «народного правительства», утвержденный накануне Ждановым. На следующий день в отставку был отправлен Лайдонер, а в армии были введен институт политкомиссаров, нейтрализовавший высшее и старшее офицерство. В конце июня – начале июля были запрещены «Союз Отечества», «Кайтселийт», начались аресты политических противников, офицеров, пошла чистка государственного аппарата, 4 июля официально вышла из подполья Компартия Эстонии…

Идеалисты «народного правительства» полагали, что Эстонии будет позволено формально сохранить независимость и сделаться политическим сателлитом СССР по типу Монголии или Тувы. Этот оптимизм разделял даже формально остававшийся пока президентом Пятс, который 3 июля в беседе с послом Германии в Эстонии Гансом Фровейном заверял того, что «несмотря на левизну некоторых министров нового правительства, советизации и присоединения в Советскому Союзу не ожидается». Возможно, поначалу в Кремле рассматривали такой вариант. Однако что-то в очередной раз «пошло не так», а соответственно, посетивший в эти дни Москву и возвратившийся в Таллин Жданов получил новые указания.

По его настоятельной «рекомендации» 5 июля Пятс назначил на 14–15 июня внеочередные и досрочные парламентские выборы. КПЭ в срочном порядке сформировала широкий левый избирательный блок – «Союз трудового народа Эстонии». На 80 мест в Рийгикогу левые выдвинули 80 кандидатов, буржуазные партии – 83 кандидата. По официальным результатам, на выборах проголосовало 84 процента зарегистрированных избирателей или 591 030 человек. Если верить официальным результатам голосования, то почти 93 процента из них (548 631 человек) отдали свои голоса за СТНЭ.

17 июля после оглашения итогов выборов в Таллине прошла грандиозная по масштабам Эстонии 70-тысячная манифестация «победивших трудящихся», как писала советская пресса. Коммунисты в ходе митинга выдвинули лозунг – восстановить в Эстонии советскую власть. Манифестанты несли транспаранты с надписями: «Да здравствует Советская Эстония!», «Требуем вступления Эстонии в состав Союза Советских Социалистических Республик!».

21 июля в Таллине собралось новоизбранное народное Государственное собрание – Рийгикогу, которое провозгласило восстановление советской власти и объявило Эстонию советской социалистической республикой. 22 июля было принято ходатайство о вступлении ЭССР в состав СССР, оформленное как Декларация. В тот же день была образована комиссия по разработке Конституции ЭССР. Согласно ее проекту, должность президента республики упразднялась. Обязанности президента, таким образом, перешли к премьер-министру. Соответственно, Константин Пятс лишился даже формальной власти. 6 августа Верховный Совет СССР удовлетворил ходатайство ЭССР о вступлении в Советский Союз. На этом история первой Эстонской Республики окончилась де-факто и де-юре.

Любопытно, как прокомментировал действия Москвы полномочный представитель СССР в Лондоне И. М. Майский (наст. имя и фамилия Ян Ляховецкий) министру иностранных дел Великобритании лорду Галифаксу, заявившему «решительный протест против аннексии стран Балтии» и подчеркнувшему, что Соединенное Королевство никогда не признает вхождение Литвы, Латвии и Эстонии в состав Советского Союза. «Дорогой лорд, – заявил Майский, – представьте себе сибирского крестьянина, который был болен и без сознания, а в этот момент соседи украли у него имущество. Когда он выздоровел, он вернул свое имущество силой. Так кто виноват, кто затеял ссору? Крестьянин или его соседи?» Что ж, позиция совершенно понятная, ее можно принимать или не принимать, но тут уж, как говорится, ни убавить, ни прибавить.

25 августа 1940 года советская власть утвердилась в Эстонии и законодательно – вступила в действие скопированная с Конституции СССР Конституция Эстонской ССР. Согласно ей, Эстония стала «социалистическим государством рабочих и крестьян, в котором власть принадлежит трудовому народу в лице Советов». По новому Основному закону Государственное собрание – Рийгикогу было преобразовано в Верховный Совет Эстонской ССР. Председателем его стал Йоханнес Варес. Правительство переформатировали в Совет Народных Комиссаров, его председателем был утвержден коммунист Йоханнес Лауристин.

КПЭ Эстония стала единственной и, естественно, руководящей партией в республике. Любопытно, что накануне ввода дополнительного контингента Красной армии в КПЭ официально значились… 133 человека. В кинотеатре народа и то больше! Впрочем, даже после нескольких месяцев советской власти в рядах компартии, официально принятой в состав ВКП(б), число членов увеличилось не кардинально. IV съезд КПЭ, прошедший весной 1941 года, зафиксировал 2 тыс. членов на более чем миллионную республику.

Продолжилась чистка госаппарата и его реформирование по советскому образцу. Министерства преобразовывали в наркоматы. Полиция заменялась рабоче-крестьянской милицией. Вместо прежних буржуазных судов формировались «народные суды». Шла национализация крупных промышленных предприятий, банков. Затем последовала очередь торговых и транспортных компаний. Бóльшую часть мелких предпринимателей и кустарей объединили в кооперативы. На заводах и фабриках повысили зарплату рабочим, женщинам стали платить наравне с мужчинами.

На селе начали земельную реформу – у крупных землевладельцев (кулаков), имевших хуторские хозяйства свыше 30 гектаров, урезали земельные участки и передавали их безземельным или малоземельным крестьянам, батракам. В результате землю получили или увеличили свои угодья около 50 тысяч человек. Были созданы и первые альтернативные частному землевладению совхозы (около ста).

Помимо земельной была проведена и реформа денежная, которая, по мнению современных исследователей, «добавила отрицательных эмоций». В ноябре эстонская крона была заменена на рубль по курсу 1 эстонская крона = 1,25 советского рубля. Тогда как ранее обменный курс эстонской кроны равнялся 10–15 советским рублям. Все сбережения свыше 1000 рублей подлежали национализации. В дополнение ограничили и жилую площадь, установив норму в 9 квадратных метров на одного человека. Обладателей «излишков» могли теперь совершенно законно «уплотнить»…

Как пишут уже упомянутые современные западные исследователи, результат принятых мер не замедлил сказаться: возник дефицит товаров, были введены ограничения на продажу продовольствия, постепенно сошло на нет частное предпринимательство, реальные доходы населения падали, высший и средний класс потеряли бóльшую часть своего имущества, во многих местах до 10 % выросла безработица.

Любопытно, что советские эстонские историки писали ровно наоборот! Де, в результате проводимых социалистических преобразований быстро повышалось материальное благосостояние трудящихся. Безработица была ликвидирована уже к концу 1940 года, даже стал ощущаться дефицит рабочей силы. (Кому верить, дело читателя!)

Достоверно точно, что национализация крупных домовладений позволила снизить квартплату и переселить в нормальные благоустроенные дома часть рабочих семей, имевших особенно плохие жилищные условия. Отменили плату за высшее и среднее образование, учащиеся начали получать стипендии. Стала бесплатной медицинская помощь, для трудящихся открылись санатории и дома отдыха, для детей – пионерские лагеря, площадки для игр…

Еще с конца июня 1940 года под лозунгом «демократизации» полным ходом шло и реформирование вооруженных сил. Их стали называть «Народной армией Эстонии». Был сформирован институт политкомиссаров и политруков, заменивших, по сути, реальных командиров. В военных лагерях и в частях стали поднимать красные флаги, вместо эстонского гимна исполнять «Интернационал». Прежнее обмундирование пока сохранялось, но в обиход ввели обращение «товарищ» вместо «господин».

17 августа нарком обороны СССР С. К. Тимошенко издал приказ, требующий образовать из «народной армии» каждой балтийской республики, инкорпорированной в состав Советского Союза, отдельный территориальный стрелковый корпус. Соответственно, из Народной армии Эстонии сформировали 22-й территориальный стрелковый корпус, в который вошли две дивизии по 6000 военнослужащих в каждой, а также другие части бывших ВС ЭР. Всего в корпусе, таким образом, оказалось 15 142 военнослужащих. Корпусу было передано всё вооружение независимой Эстонии. Осенью ввели воинские звания, принятые в РККА. Преобразованиями «народной армии» в стрелковый корпус Красной армии руководил приехавший из Москвы этнический эстонец, уроженец Сибири, подполковник Лембит Пярн (в советской литературе – Пэрн). (Запомним это имя, он станет впоследствии генерал-лейтенантом РККА, «главным освободителем» ЭССР в 1944 году).

Первым комкором назначили генерал-лейтенанта Густава Джонсона, командующего ВС в «народном правительстве» Вареса. В июне 1941 года, накануне войны с нацистской Германией, он будет «превентивно арестован» вместе с рядом других эстонских офицеров, которых заменили офицерами, присланными из РСФСР. Впрочем, чистки личного состава корпуса шли на протяжении всего первого года советской власти. Кого-то просто увольняли, кого-то арестовывали по неким компрометирующим обстоятельствам.

Равно как и других «социально враждебных элементов» – активистов «контрреволюционных буржуазных партий», «членов антисоветских националистических организаций», бывших крупных промышленников, землевладельцев, высших государственных чиновников, видных предпринимателей, полицейских. Все они подлежали аресту и высылке на 5–8 лет в лагеря с последующим 20-летним поселением в глубинной России. Такое решение было принято ЦК ВКП(б) и СНК в мае 1941 года в отношении не только Эстонии, но и других республик Балтии. Массовую депортацию провели накануне германского вторжения – 14 июня 1941 года, а на островах Эстонии и в конце июля. Всего, по оценкам современных эстонских исследователей, было депортировано 10 205 человек. (По всей Балтии – 45 000.)

Незавидная судьба ждала первых лиц независимой Эстонии – президента Константина Пятса и главкома Йоханна Лайдонера. В августе 1940-го их вывезли из Эстонии: Пятса – в Уфу, Лайдонера – в Пензу. Там до нападения Германии на СССР они жили под надзором, но без лишения свободы. С началом же войны их взяли под стражу. Пятса до его кончины в 1956 году в Тверской психиатрической клинике держали в различных психушках в разных уголках страны, Лайдонера – в тюрьмах. Он умер в 1953 году во Владимире, в особой тюрьме МГБ, располагавшейся в одном из корпусов «Владимирского централа». Место его захоронения достоверно точно не известно. Предполагают, что на тюремном кладбище. Могила Пятса была известна, его прах после вторичного обретения независимости перевезли в Таллин и торжественно захоронили на Лесном кладбище.

Из 73 министров были арестованы 48, выжили в тюрьмах и лагерях только трое. Из 40 членов верхней палаты парламента – Госсовета арестованы были 19. Не выжил никто. Из 80 членов нижней палаты арестовали половину. Выжил один. Из находившихся на военной службе в 1940 году 16 эстонских генералов 8 были казнены, 6 умерли в заключении. Невеселое будущее ждало и идеалистов «народного правительства». Министр внутренних дел Макс Унт был расстрелян в 1941-м, министр юстиции Борис Сепп умер в лагере в 1942-м, премьер Варес в 1946-м был то ли убит, то ли покончил самоубийством. Единственным, избежавшим ареста, стал министр просвещения Йоханнес Семпер.

Характерно, что репрессиям подверглись не только этнические эстонцы, но и представители других национальностей, проживавшие в республике. В списках репрессированных можно встретить эстонские, немецкие, еврейские, даже шведские фамилии. Много русских. Среди них не только вышеперечисленные категории, но и белогвардейцы, нашедшие в Эстонии убежище после Гражданской войны, а также представители бывших имущих классов, бежавшие сюда от революции, или у кого на берегу Нарвского залива были дачи… Всего, по оценкам западных исследователей, за 12 предвоенных месяцев в ЭССР было арестовано 7691 человек. (Заметьте, не расстреляны, не осуждены, а именно арестованы. Кого-то из них отпустили после выяснения.)

Разумеется, всё это ни тогда, ни теперь не добавляет любви эстонцев к своим соседям. Вместе с тем, придется признать, что репрессивные действия Москвы и местных коммунистов в отношении политических противников в Балтии в те годы отнюдь не были «этноцидом» или тем более «геноцидом», как это пытались и продолжают пытаться представить некоторые исследователи и политики, а носили исключительно классовый характер. А если хотите, эта была и месть красных за поражение в Гражданской войне на прибалтийской территории и за прежний белый террор…

Современная эстонская историография утверждает, что во время Второй мировой войны все «эстоноземельцы», так у наших соседей теперь называют ее жителей, чтобы, не дай бог, кого-то из представителей иных национальностей не причислили к «коренной нации» (кстати, точно так же появились в постсоветском политическом новоязе «латвийцы», «казахстанцы», «таджикистанцы» и пр.), едва ли не поголовно с оружием в руках «отстаивали свободу и независимость Эстонии», и все, как один, боролись с «русскими оккупантами». При этом, правда, стыдливо умалчивается, что такие «борцы» давали клятву на верность «фюреру германской нации» и воевали не сами по себе, а в составе или войск СС, или вермахта, или зихерунг-батальонов и зихерунг-групп (т. н. батальонов и групп безопасности).

Это тоже, как вы понимаете, далеко от правды. Число этнических эстонцев, воевавших за Гитлера и объединенную по нацистским лекалам Европу, было вовсе не больше числа эстонцев, воевавших на стороне Москвы, и искренне верящих в идеалы социализма (в его интернациональном варианте) и выступавших за советскую власть. Тем более, если мы говорим, выражаясь новоязом, и об «эстоноземельцах».

В самом деле, если посчитать число сторонников Советов – рабочих (ок. 60 тыс. человек), батраков, крестьян-бедняков, получивших наделы или улучивших свое положение в результате социалистической земельной реформы (ок. 50 тыс. человек), коммунистов, комсомольцев, работников нового советского аппарата и т. д., прибавим сюда членов их семей, то их общее число будет приблизительно равно их политическим противникам – представителям бывших имущих классов, включая промышленников, банкиров, крупных и средних предпринимателей, раскулаченных крупных землевладельцев, работников старого аппарата, офицерство, ветеранов-вапсов, студентов, гимназистов, другой «национально ориентированной» молодежи и т. д.

Фактически Эстония накануне германского нападения на Советский Союз разделилась ровно на две половины, и разделилась, как это кому бы не нравилось, именно по классовому, а не по национальному, религиозному или еще по какому-либо другому признаку… Но обо всём по порядку.

Итак, как мы помним со школьной скамьи, 22 июня 1941 года Германия, разорвав Пакт о ненападении, атаковала западные границы Советского Союза на всем их протяжении от Северного Ледовитого океана до Черного моря. Хода самих боевых действий на территории собственно Эстонии мы коснемся лишь кратко, поскольку в нашу задачу не входит подробный анализ и отслеживание детальной хронологии сражений, тем более, что главное противостояние было все-таки на других фронтах и все-таки непосредственно между немцами и русскими. (При всем уважении к представителям других народов, воевавших в Красной армии, вряд ли, кто оспорит, что основную тяжесть войны вынес на себе именно русский народ.)

Наш же рассказ будет об эстонских подразделениях, которые воевали на стороне Москвы, и, соответственно, их противниках – эстонских подразделениях, которые воевали на стороне Берлина.

…После германского вторжения на призыв КПЭ вступать в т. н. «истребительные батальоны» откликнулось немало эстонских трудящихся. По разным данным, таких батальонов из числа добровольцев было сформировано от 16 до 18 единиц. Ядро их составили эстонские коммунисты и комсомольцы, профсоюзные активисты, промышленные рабочие. В главную задачу «ястребков», как их стали называть, входило обеспечение тыла от диверсионно-разведывательных групп противника, уничтожение пособников врага, особенно из числа кулаков, отчасти – охрана госимущества, коммуникаций и линий связи, обеспечение эвакуации и осуществление тактики «выжженной земли» при отступлении. Общее число добровольцев-«ястребков» оценивается исследователями в 6 тысяч человек.

С приближением линии фронта, а немцы достигли границ ЭССР уже 7 июля 1941 года, истребительные батальоны стали оказывать помощь непосредственно боевым частям РККА. Эстонию обороняла 8-я армия Северо-Западного фронта. Вся власть в республике после введения здесь военного положения перешла в ведение ее военного совета. 8-я армия РККА в ходе оборонительных боев в начале июля в Юго-Восточной и Южной Эстонии понесла большие потери, потеряв пять дивизий из восьми. К 9 июля немцы, а на этом направлении воевала 18-я армия вермахта, организационно входившая в состав группы армий «Север», взяли Вильянди, Пярну, Валгу, Выру, Петсери-Печоры (до войны этот город территориально относился к ЭССР). 12–14 июля в районе Пыльтсамаа-Марьямаа красноармейцы и истребительные батальоны нанесли по наступающим германским войскам ощутимый контрудар, после чего фронт на какое-то время стабилизировался по линии река Эмайыги – озеро Выртсъярв – Пярну.

Параллельно, в соответствии с объявленной еще 30 июня на территории ЭССР мобилизацией, здешними военкоматами осуществлялся набор в РККА эстонских призывников 1919–1922 годов рождения и мобилизованных из числа запасников 1907–1918 годов рождения. Пока указания дошли до уездной глубинки, пока к середине июля развернули работу, немцы уже приблизились к Центральной Эстонии. Поэтому набор фактически ограничился уездами Центральной и Северной Эстонии. На призывные пункты, тем не менее, явились около 45 тысяч человек. 13 тысяч из них были направлены в формируемые части РККА (в основном в Ленинград), а 32 тысячи, которых органы безопасности, по всей видимости, отнесли к не совсем «благонадежным», направили в рабочие батальоны (аналог трудоармейцев или стройбатовцев) в глубь территории РСФСР.

К таковым их отнести у чекистов, вероятно, были свои резоны, поскольку НКВД ЭССР за несколько месяцев своей деятельности на территории относительно небольшой республики, развернув довольно широкую осведомительскую сеть и тщательно изучив имеющиеся архивы, был хорошо информирован о населявших Эстонию гражданах. Ветераны-чекисты в частных беседах рассказывали, что почти на каждого здешнего жителя у органов имелась и установочная, и даже характеризующая информация…

Что же касается «благонадежности», то будет уместно привести пример 22-го эстонского территориального стрелкового корпуса, который, как мы помним, был сформирован из военнослужащих бывшей эстонской армии. К началу войны в корпусе (после всех чисток и арестов) насчитывалось около 7000 штыков. В первой декаде июля корпус, которому не очень доверяли, на всякий случай вывели из Эстонии в окрестности Пскова. Уже во время перехода некоторые солдаты дезертировали. А в ходе последующих боев в июле – августе под Порховом, Дно и Старой Руссой из корпуса, в котором к тому времени оставалось около 5600 человек, до пяти тысяч бойцов перебежало к немцам или было взято в плен… 24 августа 1941 года корпус официально упразднили, оставшихся его членов распределили по рабочим батальонам.

Но даже в числе этого не совсем «благонадежного» эстонского национального соединения было немало солдат, смело сражавшихся с нацистами и честно (с советской точки зрения) исполнявших свой воинский долг. Одним из таких был младший политрук Арнольд Мери. Под Порховом, неподалеку от станции Дно, на батальон, где служил Мери, немцы сбросили десант. Их штурмовой группе удалось прорваться к штабу батальона. Политрук не растерялся и, собрав вокруг себя с дюжину бойцов, сумел организовать круговую оборону. Даже получив несколько ранений, он продолжать руководить боем до победного конца. За этот бой Мери в августе 1941-го, когда ордена просто так не раздавали, было присвоено звание Героя Советского Союза.

Он стал первым эстонцем, отмеченным высшей советской наградой (за годы войны их станет 11. Помимо Мери, это Эндель Пуусепп, Август Аллик, Александр Вильямсон, Хелен (Леэн) Кульман, Якоб Кундер, Людвиг Курис, Генрих Гендреус, Иосиф Лаар, Арнольд Папель, Альберт Репсон).

Мери после вторичного формирования эстонских национальных подразделений в Красной армии стал комсоргом 249-й Эстонской стрелковой дивизии, затем – помощником начальника политотдела 8-го Эстонского стрелкового корпуса по комсомольской работе. Он довоевал до конца войны, дослужился до звания полковника. Дальнейшая его судьба была полна драматизма. После Победы он стал первым секретарем комсомола ЭССР, затем первым заместителем министра просвещения ЭССР. В 1951-м пытался добиться пересмотра дел ряда депортированных эстонцев, но, по доносу, был исключен из партии, лишен работы. Однако ареста избежал – слишком очевидны были его заслуги. Впрочем, орденов и звания Героя Мери все-таки лишили. Он уехал в Горно-Алтайск, где работал столяром, преподавателем. В 1956-м Арнольда Мери полностью реабилитировали, все ордена и звание Героя вернули. Он возвратился в Эстонию, где избирался депутатом Верховного Совета ЭССР, работал председателем Эстонского общества дружбы и культурных связей с зарубежными государствами. В конце советского времени, уже будучи на пенсии, Мери стал председателем Антифашисткого комитета (Общественного совета против неофашизма и национальной розни). Как потом писали российские СМИ, это возбудило к нему новую порцию ненависти со стороны разного рода реваншистов…

В возрожденной Эстонской Республике ветеран ожидаемо подвергся травле и судебным преследованиям. Ему было предъявлено обвинение в «соучастии в геноциде эстонского народа и депортации эстонских граждан с острова Хийумаа». Свою вину Мери отрицал, утверждая, что все предъявленные ему обвинения носят исключительно политически мотивированный характер. Дело прекратили только в связи со смертью обвиняемого в 2009 году.

Пикантность ситуации заключается в том, что его кузен, Леннарт Мери, был в советское время диссидентом, одним из лидеров движения за независимость Эстонии. Во второй Эстонской Республике он стал ее первым президентом после восстановления этого поста (1992–2001).

Мн-да… Как там в Писании? «И восстанет брат на брата, а сын на отца…» Что ж, эта маленькая, но поучительная история красноречивее всего доказывает, что линия противостояния в Эстонии (да и не только в ней, а, пожалуй, на всех территориях бывшей Российской империи, еще долгие годы после ее крушения проходила даже внутри семей, что только подтверждает гражданский характер идеологической борьбы, в т. ч. вооруженной.)

…Теперь самое время рассказать, кто из эстонцев после начала войны противостоял красноармейцам и «ястребкам», выступив на стороне наступающих немцев. К ним, в первую очередь, следует отнести тех представителей бывших имущих классов и обслуживавшего их аппарата первой республики, кто уже в первые месяцы советской власти ушел в подполье, бежал в леса, став т. н. «лесными братьями» – «метсавеннад». Если в период до депортации 14 июня 1941 года их было не так уж много (несколько сотен), то после «мероприятия» число «лесных», по некоторым оценкам, стало доходить до 2–3 тысяч. Во главе групп «метсавеннад» вставали, как правило, бывшие офицеры эстонской армии и полиции, ветераны-вапсы. Несмотря на нехватку оружия, они стали бороться с частями РККА и истребительными батальонами партизанскими методами.

По мере продвижения немцев активность «лесных» возрастала, и после оставления Красной армией тех или иных волостей и уездов ЭССР вакуум власти здесь стал заполняться именно выходящими из подполья «метсавеннад». Они стали костяком формирующихся отрядов «Омакайтсе» («Самозащиты»). В них стали вступать как идейные противники коммунистов, так, по сути, и все претерпевшие какие-нибудь обиды от советской власти. Общее число членов «Омакайтсе», сражавшихся летом 1941 года вместе с вермахтом, по утверждениям ряда западных исследователей, оценивается в 12 тысяч человек. По крайней мере, достоверно известно об одном крупном отряде «Отепяа Омакайтсе» под командованием бывшего капитана эстонской армии Карла Талпака числом в тысячу бойцов, который участвовал в конце июля в боях за Тарту.

Помимо участия непосредственно в боевых действиях, члены «Омакайтсе» принялись уничтожать не успевших эвакуироваться политических противников: партийный и хозяйственный актив – «большевистских чиновников», идейных сторонников советской власти – «красных угнетателей», организаторов депортации 14 июня, отставших от частей или дезертировавших красноармейцев, членов истребительных батальонов. Даже современные западные и эстонские историки признают, что в числе подвергшихся подобным расправам без суда и следствия были не только красноармейцы, коммунисты или активисты, сыгравшие какую-то роль в установлении советской власти или ее «мероприятиях» на территории Эстонии, но и подчас совершенно не причастные ни к чему люди. На выбор жертв нового «белого террора» зачастую влияли личная вражда и сведение счетов…

Еще одну группу эстонцев, сражавшихся против советских сил летом 1941 года, составили добровольцы из числа эстонских беженцев в Финляндии, которые на личные средства бывшего эстонского адмирала Йохана Питки и под его непосредственным руководством сформировали разведывательно-диверсионную группу «Эрна». Группа, командовать которой был назначен полковник Хенн-Антс Куре, после заброски в Эстонию разбила лагерь на болоте Каутла и стала действовать на границе Харьюского и Ярваского уездов. К ней присоединились местные «лесные братья». Общее число этого воинства достигло нескольких сотен. 6 августа они, образовав отдельный батальон, влились в вермахт.

Между тем в конце июля – начале августа 1941 года немцы, перегруппировав войска и подтянув в Эстонию резервы в количестве не менее трех дивизий, снова начали наступление. После ожесточенных боев им удалось рассечь силы 8-й армии РККА надвое и в районе Кунда выйти к Финскому заливу. 17 августа Красная армия сдала Нарву и отступила из Восточной Эстонии в Ленинградскую область. Оставшиеся в Западной Эстонии советские войска сосредоточились в районе Таллина и приступили к обороне города и порта, тогдашней главной базы Балтийского флота. Бои на подступах к эстонской столице продолжались целую неделю. 24–25 августа частям вермахта, в числе которых действовало до 4000 эстонцев из «Эрны» и «Омакайтсе», удалось выйти на городские окраины.

27 августа в Таллине началась эвакуация партийных и государственных учреждений, уничтожение военных объектов. На 150 судах в Кронштадт вместе с моряками и красноармейцами также направились сторонники советской власти из числа гражданского населения (всего около 23 000 человек). В ходе тяжелейшего рейда, проходившего в условиях постоянных торпедных атак и бомбовых ударов со стороны немцев и финнов, а также в условиях попадания на минное поле, затонуло 55 кораблей. Около 6000 человек погибло, в их числе и предсовнаркома ЭССР Й. Лауристин.

28 августа 1941 года Таллин был оставлен, 1 сентября германские войска овладели городами Хаапсалу и Виртсу, и вся материковая часть Эстония оказалась в их руках. Еще какое-то время РККА и Балтфлот продолжали удерживать острова Муху, Хийумаа и Сааремаа, с которых советская дальняя бомбардировочная авиация совершила несколько воздушных налетов на Берлин.

Говоря о смелых авиаторах-«дальниках», нельзя не упомянуть и эстонца Энделя Пуусеппа (Пусеп), также участвовавшего в авиарейдах на нацистскую столицу. Этот красный военлёт прославился еще и тем, что в мае 1942 года в условиях войны совершил беспримерный трансконтинентальный и трансатлантический перелет в Великобританию и США, доставив для переговоров с Черчиллем и Рузвельтом советскую правительственную делегацию во главе с наркоминдел Молотовым. За этот, вне всякого сомнения, подвиг Пуусепп был удостоен звания Героя Советского Союза.

Но вернемся к основному повествованию. Остров Муху был оставлен 14–15 сентября, остров Сааремаа перешел под контроль немцев 3 октября, а остров Хийумаа – 21 октября. На мелких эстонских островах в Финском заливе советские войска сопротивлялись вплоть до декабря. Последними пали остров Омусаар – 2 декабря и остров Суурсаар – 9 декабря 1941 года. На этом бои в Эстонии закончились. На всей ее территории был установлен нацистский оккупационный режим.

Хотя в задачу автора также не входит подробный разбор организации германского оккупационного правления, но, вероятно, будет правильно немного коснуться и этой темы. Во-первых, для расширения кругозора интересующихся. А во-вторых, для отрезвления, так сказать, некоторых «горячих эстонских парней», даже сегодня думающих, что при нацистах все, если бы и не катались, как сыр в масле, пили баварское пиво, закусывая саксонскими колбасками и берлинским печеньем, то жили бы уж, во всяком случае, не хуже, чем при большевиках. Спешу разочаровать почитателей немецкого «орднунга». Для эстонцев, как, впрочем, и для других прибалтов, попавших под оккупацию, нацисты придумали и готовили нечто иное…

Уже 17 июля 1941 года Гитлер подписал указ об учреждении Имперского министерства оккупированных восточных территорий. По иронии судьбы его возглавил земляк эстонцев, бывший подданный Российской империи – остзейский немец Альфред Розенберг, уроженец Ревеля и выпускник Московского высшего технического училища (будущей «Бауманки»). В годы русской революции он перебрался на родину предков, где еще в двадцатые годы примкнул к нацистам, сделав в НСДАП (Национал-социалистической рабочей партии Германии) завидную для многих его коллег карьеру. Он стал ее основным идеологом, главным экспертом по России и главой партийной внешнеполитической комиссии! Этому функционеру Гитлер и поручил подготовку и реализацию всех вопросов, связанных с оккупацией восточных территорий.

Для управления «новыми землями» Розенберг сформировал в рамках своего министерства рейхскомиссариаты. В частности, для управления объединенных в одну область Эстонии, Латвии, Литвы и большей части Беларуси был образован рейхскомиссариат Остланд со столицей в Риге. Ему подчинялись генеральные комиссариаты Эстонии, Латвии, Литвы и Беларуси, которые, в свою очередь, делились на еще меньшие территориальные единицы – комиссариаты. В Эстонии генеральный комиссариат возглавил прусский юнкер, сын кайзеровского генерала и убежденный нацист Карл Литцман (Лицман).

Для обеспечения лояльности местных жителей проводимым «имперским мероприятиям» и для видимости политического консенсуса в Таллине образовали и марионеточное Эстонское Самоуправление (Eesti Omavalistus). Его права, правда, были основательно урезаны, и оно рассматривалось немцами исключительно как исполнительный орган «имперской воли». По сути, главными задачами Самоуправления было обеспечение снабжения германских сил, расквартированных в Эстонии, вывоз в Германию полезных ископаемых (прежде всего горючих сланцев) и продовольствия, помощь в поддержании оккупационного порядка. Во главе Самоуправления встал ученый-геофизик, бывший вапс, бежавший в свое время в Финляндию, Хяльмар Мяэ, ярый противник Пятса и Лайдонера, что, как отмечают даже западники, «не придавало ему популярности в народе».

Из Рейха в Эстонию прибыли подразделения полиции безопасности (Sicherheitspolizei – SiPo), включая гестапо, полиции порядка (Ordnungspolizei – OrPo), СД, специальные айнзатцгруппы и зондеркоманды, которые Берлин направил сюда для «борьбы с антигерманскими силами в тылу» и зачистки эстонской территории от «враждебных, деструктивных и нежелательных элементов». В соответствии с идеологическими постулатами нацистской доктрины о «расовой чистоте и расовой гигиене», а также рекомендациями Главного управления имперской безопасности, к таковым, в частности, относили: евреев, цыган, масонов, коммунистов, советских функционеров и активистов (не успевших эвакуироваться), комиссаров и политработников (из числа военнопленных), партизан, педерастов, сумасшедших, дегенератов, уродов, иеговистов, криминальных преступников, осужденных по тяжким уголовным статьям (убийц, разбойников, грабителей, насильников), и т. д.

В помощь вышеперечисленным структурам директорату по внутренним делам Эстонского Самоуправления разрешили набирать во вспомогательные подразделения по обеспечению безопасности (т. н. зихерунг-батальоны и зихерунг-группы) и полицейские (охранные) батальоны также и эстонцев. (Всего в них было набрано около 5000 человек.) Организационно германской полиции порядка подчинили и подразделения «Омакайтсе». В них, по состоянию на начало 1942 года, значилось 44 000 человек, в основном зажиточных крестьян. Ничего удивительного в этом числе нет: германские власти вернули им отнятые советской властью земельные наделы, и эстонские кулаки совершенно искренне поддержали «новый порядок», едва ли не поголовно вступив в «Самозащиту».

Батальоны и группы безопасности из эстонцев привлекались немцами к охране путей снабжения германских сил, железных дорог, борьбе с партизанами внутри Эстонии и в России. Полицейские батальоны – для конвоирования военнопленных и арестованных, охраны концентрационных и трудовых лагерей. (Вся Эстония покрылась ими, как паутиной. Всего их было организовано 25 единиц. В них содержались как военнопленные и евреи, так и разного рода преступники, совершившие не столь значительные уголовные преступления, а также инакомыслящие, которые подлежали «перевоспитанию».)

«Омакайтсе» же стали использовать для контроля над населением, охраны внутри небольших населенных пунктах, а также для грязной работы – осуществления казней и экзекуций «враждебных, деструктивных и нежелательных элементов», назначенных немецкими айнзатцкомандами, а также для расстрелов советских военнопленных.

Надо отметить, что головорезы-«самозащитники» весьма преуспели в этом малопочетном деле. В советское время приводились цифры, что всего в годы войны на территории Эстонии было уничтожено и замучено до 61 тыс. мирных жителей, включая 800 цыган, 1000 евреев (уже в феврале 1942 года было отрапортовано в Берлин, что Эстония отныне «юденфрай», то бишь «свободна от евреев»). Кроме того, во время оккупации было расстреляно около 64 тыс. советских военнопленных. Западные исследователи приводят иные цифры: всего за 1941–1944 годы, де, было казнено 7798 человек местных жителей, а также предположительно около 8 тыс. европейских евреев, привезенных в местные концлагеря. Что же касается числа убитых советских военнопленных, то западные исследователи считают, что их было не более 15 тыс. человек. (Всё равно цифры внушительные!)

К слову, «Омакайтсе» привлекали для преследования и казней евреев не только на территории Эстонии, но и за ее пределами. Достоверно известно, к примеру, что они участвовали в уничтожении еврейского населения Новогрудка… Вместе с тем «самозащитники» после подчинения германской полиции порядка были лишены полномочий полиции и рассматривались немцами исключительно как исполнители. Проводить допросы они уже не могли, право производить аресты им сильно урезали, а арестованные должны были передаваться германской полиции безопасности.

Между тем, пока Хяльмар Мяэ и его присные питали иллюзии об участии Эстонии в «едином строю с Германией» в формировании «Новой объединенной Европы», совместной «священной борьбе с большевизмом, мировым еврейством и варварским, азиатским Востоком», у их обер-земляка Розенберга и его подчиненных по цепочке – рейхскомиссара Лозе, генерального комиссара Литцмана вызрели совершенно иные и конкретные идеи по дальнейшей судьбе и Эстонии, и самих эстонцев. Они, впрочем, уже озвучивались ранее, но окончательно оформились к концу 1942-го – 1943 году.

После межведомственных споров и согласований по вопросу возможного предоставления ограниченной автономии Эстонии (равно как Латвии и Литве) под контролем и опекой Германии на организованных Имперским министерством оккупированных восточных территорий в декабре 1942 года и в ноябре 1943 года на конференциях с участием Гитлера и Гиммлера, это было признано нецелесообразным. По мнению руководства Рейха, после победоносного завершения войны (даже после Сталинграда и Курска нацисты верили в свою победу!) Литву, Латвию и Эстонию следовало объединить с Великой Германией. Эстонцев же, в частности, для создания свободного пространства немецким колонистам нужно переселить… за Чудское озеро, в Новгородскую область, или в Восточную Карелию (Карело-Финскую ССР), где «братья по оружию» финны активно строили в тот момент «Великую Финляндию».

Что же касается «враждебных, деструктивных и нежелательных элементов», то было решено, что, коли таковые, еще остались, их, де, надлежит физически уничтожить, а что касается «подходящего в расовом отношении населения Эстонии», то его в течение 25 лет следует постепенно онемечить. С этой целью «расово полноценных» эстонцев надо, мол, активнее привлекать в формируемый авангард будущих граждан Тысячелетнего Рейха – легион СС.

Для воплощения в жизнь задуманного нацисты разработали т. н. «План Ост», где все этапы с немецкой педантичностью были расписаны по пунктам. Как говорится, занавес. Всё всем ясно или, как говорил один известный киношный персонаж: «Какие вам еще нужны доказательства?»

На бумаге у немцев всё было гладко. Однако с набором эстонцев в эсэсовцы с самого начала как-то не заладилось… Осенью 1942 года после получения разрешения Берлина на формирование Эстонского легиона СС германскими оккупационными властями было объявлено, что в подразделение в качестве добровольцев принимаются годные к военной службе молодые жители Эстонии 17–30 лет, «нордического типа», ростом не менее 178 см (и прочими «расовыми стандартами»), готовые пройти физиогномический отбор, умственные и физические тесты, безоговорочно подчиняться строжайшей дисциплине, стать «новым человеком Новой Европы, сочетающим в себе качества воина, администратора, ученого и лидера», а главное, сражаться с «большевизмом и мировым еврейством» до победы и наступления «светлого будущего» (с нацистской точки зрения).

Со своей стороны, вступать в легион призывал земляков и глава Эстонского самоуправления Х. Мяэ, который вещал, что легионеры, де, будут бороться с большевиками за «светлое будущее народа Эстонии», и «чем многочисленнее будет легион, тем лучше сможет выполнять эту задачу»…

Помимо таких вот глобальных целей, заманивали и чисто земными «пряниками» – германским гражданством после контрактной выслуги, солидным денежным содержанием, налоговыми льготами, погашением долгов, предоставлением регулярных отпусков, бесплатным посещением музеев и публичных домов, страховыми выплатами в случае ранения или увечья, денежной компенсацией родне в случае гибели легионера, а также различными ветеранскими привилегиями и т. п.

Однако, несмотря на такую «агрессивную», как бы сейчас сказали, рекламу подразделения, к концу 1942 года служить в легионе изъявили желание всего лишь… 686 жителей Эстонии. К концу марта 1943 года таковых набралось 969. После отсева по результатам тестов и «расовых требований» годных к службе осталось около 700. А посему ввиду малочисленности из «легиона» образовали отдельный моторизованный батальон СС «Нарва». После «курсов молодого бойца» и идеологической подковки, проведенных в эсэсовской учебке в польском местечке Дембице, батальон направили воевать на Украину – в полк СС «Нордланд» 5-й дивизии СС «Викинг», в которой проходили службу европейские добровольцы, в основном скандинавы.

Во исполнение решений упомянутых конференций, немцы организовали на территории Эстонии мобилизацию мужчин 1919–1924 годов рождения. (Поскольку оккупант, в соответствии с международным правом, не имеет право делать это, призыв замаскировали под добровольное вступление.) Мобилизованные могли выбирать из трех вариантов: записаться в ваффен-СС, выполнять подсобные работы в вермахте или отправиться на предприятия военной промышленности в Германию. В результате в Эстонский легион СС второго формирования осенью 1943 года набрали 5300 человек, в вермахт – 6800. Ну и где здесь, господа западные пропагандисты, «все эстонцы, как один, воевали против Москвы»? Теперь самое время посмотреть, как обстояли дела на другой стороне…

Начнем с того, что на территории Эстонии осталась группа коммунистов для организации работы в подполье. Группа, видимо (данные были засекречены, и до сих пор точная цифирь неизвестна), была немалая, если ей руководил лично первый секретарь КПЭ Карл Сяре. В 1943 году немцы, по некоторым данным, из-за предательства часть коммунистического подполья раскрыли. Кто-то из членов группы был расстрелян, кто-то арестован и отправлен в Германию в концлагерь. В числе их был и К. Сяре, о дальнейшей судьбе которого ничего не известно.

Вместе с коммунистами-подпольщиками в Эстонии действовали и партизаны. Их численность, ввиду объективных причин (большие лесные массивы имеются разве что в Причудье и на юге и юго-востоке республики плюс отсутствие широкой поддержки населения, запуганного «Омакайтсе» и полицаями), конечно, не была многочисленной, как, скажем, в Беларуси или на Брянщине. Если взглянуть на карту партизанского движения в оккупированной части СССР, то в Эстонии не найдем ни одного кружечка соединения или штрихов «партизанского района». (Даже в других республиках Балтии они были! В Латвии – в Курляндии, в Литве – на левобережье Немана-Нямунаса.) Но всё же и в ЭССР, где это позволяли природные условия, партизаны имелись. И не диверсионные группы, засылаемые, как в Советской Карелии, для рейдов по тылам противника из-за линии фронта, а сидевшие, так сказать, на местных «базах».

Конечно, является вымыслом существование прямо под Таллином «крупного отряда Августа», упомянутого в советском сериале «Вариант Омега», в который якобы сновали туда-сюда таллинские подпольщики. Но мобильные партизанские группы численностью от нескольких десятков до четырех сотен человек действовали и в Вирумаа, и в Вырумаа. Наиболее известен среди них отряд под командованием Юриссона, наводивший страх на противника в Пярнумаа. По крайней мере, одной из партизанок-разведчиц, уроженке Тарту, комсомолке Леэн Кульман посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза…

…Еще в конце 1941 года второй секретарь ЦК КПЭ Николай Каротамм после окончания эвакуации из Эстонии частей РККА, Балтийского флота, сторонников советской власти и мобилизованных военкоматами ЭССР граждан, направленных, как мы помним, в глубь СССР в т. н. «рабочие батальоны», добровольцев, «ястребков» и т. д., обратился к Верховному Главнокомандующему И. В. Сталину с предложением сформировать в составе Красной армии эстонские национальные подразделения взамен упраздненного в августе 1941 года 22-го Эстонского территориального стрелкового корпуса. Было получено согласие на формирование двух таких дивизий. В них в начале 1942 года стали направлять эстонцев, проходивших службу в других подразделениях РККА, бывших «ястребков», а также призванных из ЭССР граждан – членов рабочих батальонов. Дивизии начали военную и политическую подготовку в Уральском военном округе – в Челябинской и Свердловской областях, а затем продолжили в Подмосковье – под Егорьевском и Коломной…

В мае 1942 года Каротамм снова обратился к Сталину с предложением об объединении двух эстонских национальных дивизий в полноценный Эстонский корпус. Это, де, «имело бы и международное значение, поскольку наступление крупных эстонских частей Красной армии в направлении Эстонии, а в дальнейшем – освобождение ЭССР от немецко-фашистских оккупантов было бы достойным ответом англо-американским кругам, мечтающим об отделении Эстонии от Союза ССР».

Сталин с предложением снова согласился, и в результате осенью 1942 года был сформирован 8-й Эстонский стрелковый корпус под командованием уже упомянутого нами Лембита Пярна, ставшего к тому моменту генерал-майором. В состав корпуса вошли 7-я Эстонская стрелковая дивизия, 249-я Эстонская стрелковая дивизия, 1-й Эстонский отдельный стрелковый запасной полк, 19-гвардейская стрелковая дивизия, 221-й танковый полк «За Советскую Эстонию!» и 87-я отдельная авиаэскадрилья ночных бомбардировщиков «Tasuja» («Мститель»). (Так называлась историческая повесть эстонского писателя конца XIX века Эдуарда Борнхёэ о восстании средневековых эстов против немецких захватчиков.) Общее число бойцов в корпусе насчитывалось около 32,5 тысячи человек, из которых эстонцы составляли до 90 % личного состава.

В конце 1942 года – начале 1943 года корпус принял боевой крещение в сражении за Великие Луки. В результате ожесточенных боев город был взят 16 января 1943 года. За героизм, проявленный в ходе освобождения Великих Лук, более тысячи бойцов корпуса были награждены орденами и медалями. Однако соединение понесло ощутимые потери (по некоторым данным, до половины личного состава), и корпус, после перехода к обороне на этом участке фронта, был направлен на Урал, на отдых и пополнение.

В боях под Великими Луками, кстати, со стороны противника, в составе 16-й армии, тщетно пытавшейся оказать помощь окруженному немецкому гарнизону города, воевали и земляки эстонцев-красноармейцев – эстонцы-эсэсовцы… В дальнейшем некоторые подразделения Эстонского корпуса (в частности, танкисты и артиллеристы) примут участие в боях в Псковской области – за освобождение городов Невель (октябрь 1943 года) и Новосокольники (январь 1944 года). Под Невелем они снова столкнутся с эстонцами, воевавшими на нацистской стороне – как бойцами Эстонского легиона СС, так и полицейскими батальонами, направленными на фронт для усиления германской группировки. Но основное противостояние двух эстонских сил произойдет несколько позднее – весной, летом и осенью 1944 года, когда Красная армия начнет наступление непосредственно на Эстонском направлении…

После поражения германских войск под Сталинградом и Курском инициатива перешла к Красной армии, которая приступила к наступательным действиям практически на всех фронтах. В конце января 1944 года, окончательно отогнав нацистов от города на Неве, войска Ленинградского фронта начали наступление против немецкой группы армий «Север». Противник покатился назад, 20 января был освобожден Новгород, и вскоре РККА вышла на линию река Нарова – Чудское озеро – Псков. Здесь ценой неимоверных усилий, путем перегруппировки и переброски войск с других участков фронта, немцам, после нескольких недель боев, к апрелю удалось остановить наступающих красноармейцев. Под Нарву были, в частности, переброшены с Украины и из Беларуси (в основном, они участвовали там в карательных операциях против партизан) все национальные эстонские части, включая полицейские батальоны и легионеров, объединенных к тому времени в отдельную Эстонскую бригаду СС.

Ввиду приближения Красной армии к Эстонии Х. Мяэ еще в феврале 1944 года объявил новую мобилизацию среди мужчин 1904–1923 годов рождения, которая прошла весной, и прошла, надо отметить, успешнее, чем ожидалось. Под ружье было поставлено свыше 38 000 человек. В результате были сформированы эстонские полки в составе вермахта. Появилась возможность получить пополнение и у Эстонской бригады СС. Рейхсфюрер СС Гиммлер приказал до 15 июня 1944 года увеличить ее численность до штата полноценной дивизии. Соответственно, бригада была преобразована в 20-ю Эстонскую добровольческую гренадерскую дивизию СС. Число эстонских эс-эс-манов к пику доукомплектованности летом сорок четвертого достигло 13,5 тысячи. В состав дивизии вошли три гренадерских (пехотных) полка ваффен-СС, один артиллерийский полк ваффен-СС, фузилерский батальон ваффен-СС, саперный батальон ваффен-СС, батальон связи ваффен-СС, два запасных батальона и некоторые другие подразделения.

Всё это воинство совместно с германскими частями, а также многочисленными эсэсовцами из разных стран Европы, приступило к защите двух возведенных здесь линий обороны – «Пантеры», вдоль реки Наровы (Нарвы), и «Танненберг», неподалеку от Нарвского залива, которая шла от города Силламяэ к холмам Синимяэд, далее поворачивала на юг к озеру Пеенъярв. Для поднятия боевого духа Гитлер лично посетил Нарвский фронт (он останавливался на постой в поселке Гунгербург – эст. Нарва-Йыэсуу, рус. Усть-Нарва) и объявил реку Нарову «восточной границей Рейха», которую призвал оборонять до последней капли крови, чтобы «ни один большевистский солдат не ступил на священную немецкую землю». (Снова привет эстонским националистам, где здесь что-либо про Эстонию?)

Вероятно, нет нужды описывать во всех подробностях грандиозное сражение, развернувшееся в нынешнем эстонском уезде Ида-Вирумаа и нынешнем Кингисеппском районе Ленобласти. Пытливый читатель несомненно найдет материалы об этих боях, называемых в западной литературе, кстати, не иначе, как «Битвой европейских СС»! (На Западе, ввиду того, что тут сражались выходцы практически со всей Европы, всегда придавали сражению за Нарву гораздо большее значение, нежели чем в советской и российской историографии.)

Скажем лишь, что в общей сложности более полугода (!) объединенная нацизмом Европа сдерживала здесь наступление советских войск, даже несмотря на отвоеванные красноармейцами на западном берегу Наровы плацдармы, и даже несмотря на потерю 25 июля 1944 года Ивангорода, а 26 июля года самой Нарвы. С обеих сторон вдоль реки Наровы и у холмов Синимяэд погибло, по разным оценкам, от 100 до 200 тысяч человек! Автор этих строк не раз бывал в тех местах и видел еще не снесенные тогда эстонцами памятники советским солдатам, а также монументы и обелиски воевавшим на стороне Гитлера: танковой гренадерской дивизии СС «Нордланд», моторизованным бригадам СС «Нидерланды», «Лангемарк», «Валония», полк СС «Дания»…

На каких языках там только нет надписей! Кто только там не захоронен! Немцы, австрийцы, венгры, эстонцы, латыши, финны, шведы, норвежцы, датчане, французы, голландцы, бельгийцы – фламандцы и валлоны, люксембуржцы. Есть испанцы, хорваты и румыны, чехи со словаками и даже босняки! Встретилась и надпись совсем уж экзотическая: «Жителям Баната»! (Банат – историческая область, ныне поделенная между Сербией и Румынией, где проживают представители 26 национальностей, в т. ч. украинцы, русины, поляки, сербы. Всех перечислять, видимо, из экономии места, на камне не стали.) Ну и кто воевал против России тогда? Есть еще сомнения, что почти вся Европа? Самый настоящий нацистский интернационал. Воистину, как сказано в Писании про бесов – «имя им Легион!»…

Нам для понимания межэстонского противостояния в годы войны важно, что в составе наступавших войск 2-й ударной армии Ленинградского фронта под командованием генерал-лейтенанта И. И. Федюнинского находились бойцы 8-го Эстонского стрелкового корпуса. Ими командовал уже известный нам Лембит Пярн, ставший к тому времени генерал-лейтенантом. И они не просто принимали участие, а были одной из ударных сил! (Свидетельством тому, что среди наиболее отличившихся при взятии Нарвы частей и соединений, получивших почетное наименование «Нарвских», есть и 85-й артиллерийский полк корпуса, сражавшийся в первом эшелоне.)

В составе же оборонявшихся, как вы поняли, воевали эстонцы из уже упомянутой 20-й дивизии СС. И не просто воевали, а были тут одной из основных боевых единиц! Все повторилось снова – «брат на брата и сын на отца». Принимая во внимание отчаянные, совершенно бескомпромиссные боестолкновения эстонцев с эстонцами, приходишь к выводу, что обе стороны были равно высоко мотивированы, у тех и других были свои резоны…

За что воевали солдаты Эстонского корпуса, кстати, понимаю. Можно разделять или не разделять коммунистическую идеологию, но, несмотря на изрядно подпорченную ее репутацию – и советскими репрессиями в сталинский период, когда под раздачу попадали подчас совершенно не причастные ни к чему и ни в чем не виновные лица, и маоистскими экспериментами при строительстве «нового общества» в Китае, и разными прочими «красными кхмерами», идеи социальной справедливости и построения общества, где бы отсутствовала эксплуатация человека человеком, никто не отменял до сих пор.

А вот за что сражалась другая сторона? Ей-богу, не могу до конца понять. За то, чтобы стать гражданами «Тысячелетнего рейха»? Но ведь даже самому малограмотному хуторянину должно было быть ясно, что в «сверчеловеки» нацисты готовы взять лишь малую часть эстонцев, тем более, что, по расистской теории, финно-угров к арийцам не причисляли. Получается, что эстонцы, воевавшие за Гитлера, бились за то, чтобы и их самих, и подавляющее большинство их соотечественников вывезли в Новгородскую область или в Карелию, а Эстонию заселили немецкими колонистами? Чудны дела твои, Господи…

…Наконец, советское командование пришло к выводу, что «в лоб» на этом направлении германо-европейскую оборону не прошибить, и нацистский интернационал решили взять из-под «мягкого подбрюшья», то бишь с южного берега Чудско-Псковского водоема. Туда, для усиления армий 3-го Прибалтийского фронта, передав нарвский участок под контроль 8-й армии, и были скрытно переброшены подразделения 2-й ударной армии, включая 8-й Эстонский стрелковый корпус.

На Южно-Эстонском направлении удара оккупанты явно не ждали, и результат не замедлил сказаться: 11 августа были освобождены Печоры-Петсери, 13 августа – Выру, 16 августа – Пылва, 19 августа – Валга, 23 августа – Отепяа. Несмотря на то, что немцы подтянули серьезные подкрепления, 25 августа Красная армия взяла и Тарту. И снова ударной силой были бойцы 8-го Эстонского стрелкового корпуса. Правда, число эстонцев в нем (в результате невозвратных потерь) поубавилось, но всё равно достигало 75–80 % личного состава.

На какое-то время немцам удалось остановить фронт по реке Эмайыги. Однако в сентябре 1944 года стратегическое положение Германии на всем северном фланге фронта претерпело серьезное изменение. Берлин узнал о готовящемся выходе Финляндии из войны с СССР (Московское перемирие было подписано 19.09.1944), и не просто выходе, а об обязательствах Хельсинки перед Москвой и Лондоном «выдавить» немецкие войска со своей территории. В результате военно-политическое руководство Рейха приняло решение оставить Эстонию, ставшую уязвимой не только с востока и юга, но и со стороны Финского залива. Понятное дело, что принять такое решение помогли и советские войска, которые также начали «поддавливать» и на северном, и на южном направлениях.

Так, на южном участке части РККА, в составе которых действовал 8-й Эстонский стрелковый корпус, форсировали реку Эмайыги и 17 сентября освободили Калласте и Муствеэ. На северном участке РККА 19 сентября освободила Йыхви, 20 сентября – Раквере, 21 сентября – Тапа. В Поркуни 20–21 сентября состоялся ожесточенный кровавый бой между 8-м Эстонским стрелковым корпусом и отступающими эстонскими частями в составе вермахта и СС. Это было последнее сражение в Северной Эстонии. Здесь, в районе Вяйке-Маарья, наступавшие с юга подразделения Красной армии соединились с войсками Ленинградского фронта.

Чтобы не дать гитлеровцам осуществить планы взрывов 75 военных и гражданских объектов в Таллине (о них сообщила разведка), из танковых и артиллерийских подразделений (САУ) Эстонского корпуса был сформирован моторизованный передовой отряд, который в ночь на 22 сентября совершил марш-бросок к эстонской столице. Красноармейцы-эстонцы применили военную хитрость: они двинулись по трассе с зажженными фарами, и отступавшие солдаты противника принимали их за своих. (Ничего, кстати, удивительного – у немцев было много трофейной советской техники, и подчас целые подразделения были укомплектованы нашими «тридцатьчетверками». Опознавательных знаков, естественно, ночью не видно, но и не рисовали ничего особо на броне, кроме разве что значков своего подразделения – это только в кино и на постановочных фото все танки со звездами или крестами, как на параде…)

Близ Таллина, по воспоминаниям одного из участников марш-броска (тогда подполковника) В. Вырка, произошел забавный эпизод. На одном из перекрестков они по-эстонски уточнили дорогу в город у гитлеровского регулировщика. Тот указал путь, недовольно пробурчав, тоже по-эстонски: «Ох, курат! Даже этого вы не знаете! Что же вы тут, в первый раз, что ли? У-у, деревенщина». В общем, как в том анекдоте: «Далеко ли до Таллина?»… Кстати, вовсе не все эстонцы корпуса были уроженцами Эстонии, многие родились в коренной России, так что они, действительно, на родине предков очутились в первый раз!

В общем, таким хитрым образом на рассвете 22 сентября 1944 года мобильный ударный отряд корпуса вышел на окраину эстонской столицы. Перед бойцами предстала картина вздымаемых взрывами клубов дыма – оккупанты начали осуществлять задуманное. Это еще больше подвигло к действию – оборона противника на реке Пирита и возвышенности Ласнамяэ была смята, и к 10 утра танкисты достигли Копли и Таллинского порта. Над башней «Длинный Герман» в Тоомпеа взвился красный флаг. История сохранила имена поднявших его красноармейцев 8-го Эстонского стрелкового корпуса – лейтенант Йоханнес Лумисте и старший сержант Эдьмар Нагельман. За проявленный при освобождении Таллина героизм корпус приказом Верховного главнокомандующего получил наименование Таллинского Эстонского стрелкового корпуса. Его бойцы, к слову, успели очень вовремя – нацисты взорвали только портовые сооружения.

Остается добавить, что история повторилась. Корабли кригсмарине эвакуировали из Таллина около 44 000 бойцов германских и эстонских подразделений и около 20 000 гражданских лиц, не пожелавших оставаться в городе. Цифры вполне сопоставимы с теми, что были при советском отступлении в 1941 году…

После освобождения эстонской столицы сопротивление нацистов на материковой части Эстонии было быстро сломлено. К 26 сентября советские войска вошли в Хаапсалу, Пярну, Виртсу. За десять дней Эстонский корпус с боями прошел более 500 км, и именно он, как и обещало Сталину руководство ЦК КПЭ, стал основной ударной силой Красной армии по освобождению ЭССР от нацистских оккупантов и очистке от врага ее территории. (Впрочем, ныне в Эстонии «освобождением» это не считают. Не так давно по Эстонскому радио лично слышал, как вступление Красной армии на оккупированную гитлеровцами территорию республики диктор называл «советским вторжением».)

Напрасно немецкие войска и воюющие за Гитлера эстонские части думали, что им удастся закрепиться на Моонзундском архипелаге. 30 сентября Красная армия зачистила остров Муху. 2 октября части РККА, в числе которых вновь были, в основном, бойцы 8-го Эстонского стрелкового корпуса, высадились на остров Хийумаа, 5 октября – на остров Сааремаа. 7 октября они вошли в город Куресааре.

В ночь с 8 на 9 октября в 20 км к юго-западу от Куресааре возле деревни произошел знаменитый и до сих пор вспоминаемый в Эстонии кровопролитный рукопашный бой между наступавшими подразделениями Эстонского корпуса и отступавшими на полуостров Сырве гитлеровцами, среди которых, как вы догадались, бóльшую часть также составляли эстонцы – эсэсовцы, вермахтовцы и члены полицейских батальонов.

Ночь выдалась темной, да еще туманной, не видно было даже на расстоянии вытянутой руки. Знакомый эстонский пограничник-полковник рассказывал, что в условиях натурального отсутствия видимости огнестрельное оружие применять было бессмысленно – не видно ведь, в кого стреляешь! Поэтому в ход шли саперные лопатки, штыки, ножи, каски. Своих же узнавали путем… ощупывания головы противника. Если стрижка была налысо – красноармеец, если под полубокс – гитлеровец. По-другому было не распознать, ведь все кричали и ругались по-эстонски…

В результате боя красноармейцы уничтожили бóльшую часть противника, лишь немногим удалось прорваться на Сырве. Там, на узкой косе, нацисты (ок. 10 000 солдат) закрепились и оборонялись до 24 ноября, пока их не выкурили и оттуда. (Едва ли половине гитлеровцев удалось эвакуироваться на кораблях в Латвию.)

В память о том «Ночном бое» в Техумарди в 1967 году возвели грандиозный, пожалуй, самый известный в Эстонии, 27-метровый монумент с надписью по-русски и по-эстонски: «Советским воинам, освободителям и защитникам Сааремаа 1941–1945». Каким-то чудом ему удалось простоять до 2024 года, в то время как практически все памятники красноармейцам уже были снесены в рамках проводимой «десоветизации» и «декоммунизации». Характерно, что одновременно со сносом советских монументов возникли целые мемориалы в память о погибших с противоположной стороны – с Железными крестами и даже с символикой дивизий СС, но это никого не смущает…

Остается лишь добавить, как сложились судьбы главных фронтовых противников в Эстонии. Бойцы 8-го Эстонского стрелкового корпуса зимой 1945 года участвовали в боях под Мажейкяем в Литве, а победной весной были снова приданы войскам Ленинградского фронта (в 42-ю армию) и переброшены в Латвию. Там, в Курляндии, засела внушительная немецкая группировка, отрезанная со всех сторон, прижатая к морю и готовая биться до конца. Красноармейцы-эстонцы закончили боевой путь уже после победы. До 13 мая они зачищали леса под Салдусом от отказавшихся капитулировать «курляндцев»…

29 мая корпус возвратился в Эстонию, где 17 июня его бойцы торжественным победным маршем прошли по Таллину. Посмотрите фотографии, которые красноречиво свидетельствуют – таллинцы приветствуют красноармейцев-эстонцев и встречают их цветами! (Еще раз большой привет антисоветской, антикоммунистической и антирусской пропаганде.) 24 июня 1945 года сводный взвод корпуса принял участие и в главном Параде Победы в Москве.

28 июня за огромные боевые заслуги корпус причислят к гвардии и переименуют в 41-й гвардейский Эстонский Таллинский стрелковый корпус и введут в состав 10-й гвардейской армии Ленинградского фронта. 7-я Эстонская стрелковая дивизия станет 118-й гвардейской Эстонской Таллинской Краснознаменной стрелковой дивизией. 249-я Эстонская стрелковая дивизия станет 122-й гвардейской Эстонской Краснознаменной стрелковой дивизией. Корпус просуществует еще почти год. Приказ о расформировании корпуса последует 6 мая 1946 года, бойцы-эстонцы будут демобилизованы к 31 мая.

…Остатки эстонских эсэсовцев, отступивших с немцами из Эстонии, в ноябре 1944 года отправили в Нойхаммер в учебный центр СС на переформирование, где из них, присоединив к ним других эстонских гитлеровцев и нацистский интернационал из разных стран, наспех слепили новую дивизию, присвоив ей обновленное наименование – 20-я гренадерская дивизия войск СС (1-я эстонская). В январе 1945 года она была отправлена на фронт.

Нацисты-эстонцы воевали до конца войны, сначала в Верхней Силезии, затем – в Чехословакии. Последним командиром дивизии стал эстонец – бывший капитан эстонской армии, бывший капитан РККА (вычищенный из нее в 1940 году, как неблагонадежный), в войсках СС дослужившийся до штандартенфюрера – Альфонс Ребане, кавалер Рыцарского Железного креста. К слову, он первый (февраль 1944) среди эстонцев получивший эту высшую, по сути, награду Третьего рейха.

Не нашел сведений о том, пытался ли СССР после войны добиться от ФРГ его выдачи как военного преступника, зато известно, что после вторичного обретения Эстонией независимости прах Ребане был перенесен в Таллин, где бывшего эс-эс-мана перезахоронили на Лесном кладбище как национального героя со всеми воинскими почестями. Это, правда, вызвало протесты местной еврейской общины, а Американский еврейский конгресс даже вручил послу Эстонии в США гневное письмо… Но тогдашний президент ЭР Арнольд Рюйтель, комментируя случившееся, вежливо «отшил» все эти «наезды», заявив, что Ребане «участвовал лишь в боях на фронте и абсолютно не принимал участия в уничтожении мирного населения». Чего, мол, вы к нам пристали? Мы сами тут решим, кто у нас герой, а кто преступник…

В начале мая 1945 года, когда бои в середине Европы уже завершались, эстонские эсэсовцы и эстонцы из других подразделений, подчиненных немцам, попытались сдаться американцам. Однако довольная большая часть их (до 6000 человек) оказалась в плену у чешских партизан. Чехи, занявшие в конце войны сторону Объединенных Наций, не мудрствуя лукаво, начали методично и ежедневно эстонцев расстреливать. Критерием для расстрела было наличие двух «электрических» рун на форме. Так, в числе получивших свою порцию свинца оказался эстонский кавалер Рыцарского Железного креста штурмбаннфюрер СС Пауль Майтла.

Один мой сослуживец, рассказывал со слов своего отца, освобождавшего Чехословакию, что от полного расстрела эстонцев спасли… наши солдаты, которые сказали чехам: «Хальт! Прекратить! Вы чего же, (непечатное слово), творите?! Это же наши советские граждане». Чехи русский мат поняли, и, хоть и нехотя, но пленных отдали. Их потом судили, отправили в лагеря, но они остались живы.

Такие вот загадочные «злые рюсся»… Впрочем, это финское ругательство. В Эстонии «цивилизованные европейцы» русских обзывают другим словечком – «тиблад» (мол, русские сами так выражаются). Хотя перевод и понятен, но «политкорректно» сей жаргонизм в прессе и художественной литературе обычно интерпретируют как «быдло».

К слову, среди спасенных красноармейцами от расправы оказался и самый раскрученный нацистской пропагандой эстонский легионер – обершарфюрер СС (унтер-офицерское звание, эквивалент старшего сержанта) Харальд Нугисекс. В 1944 году он даже попал на обложку глянцевого журнала «Сигнал», главного пропагандистского рупора для военнослужащих Рейха и их союзников, включая весь нацистский интернационал. (Кстати, издавался журнал этот общим тиражом аж под 2 млн экземпляров практически на всех европейских языках, а также на языках народов СССР, включая редкие для пропаганды, например, туркменский.)

Нугисекс был вторым среди четырех эстонцев, сражавшихся на стороне Берлина, которых наградили Рыцарским Железным крестом. (Помимо него, кавалерами этой награды стали Альфонс Ребане, Пауль Майтла и Харальд Рейпалу). В 1941 году будущий эсэсовец уклонился от призыва в РККА, убежав в лес. Дождался прихода немцев и вступил сначала в т. н. группу безопасности (зихерунг-групп), а потом, в сорок третьем, записался и в Легион СС.

Высшую награду Третьего рейха (если не считать совсем уж редкие «добавки» к Рыцарскому Железному кресту в виде дубовых листьев, мечей и бриллиантовых подвязок) Нугисекс получил за сражение под Нарвой, в апреле 1944 года, будучи унтершарфюрером 1-го (46-го) добровольческого пехотного полка СС, который, как вы догадались, входил в 20-ю добровольческую гренадерскую дивизию СС (1-ю Эстонскую). Конкретно – за бои по ликвидации плацдарма РККА на западном берегу Наровы у деревень Сивертси и Вепскюля близ Нарвы.

Показательна дальнейшая судьба Нугисекса. (На его примере покажем, насколько гуманно «клятая советская власть» поступала со всеми ему подобными.) Никто после доставки в СССР пленного эсэсовца не казнил, не пытал, не бил, голодом не морил, иголки под ногти не загонял. Дознавателям МГБ в фильтрационном лагере «герой» «честно» поведал, что, мол, был мобилизован немцами, поэтому после года лесоповала в Сибири уже в сорок шестом (!) вернулся в Эстонию. Правда, в 1947-м был арестован вторично (кто-то «стуканул» о его добровольном вступлении в Легион СС). Второй раз эсэсовец, впрочем, топтал зону тоже относительно недолго с учетом статьи и характера деяний. Осенью 1953-го Нугисекса из лагеря выпустили и после пятилетней сибирской ссылки в 1958-м разрешили вернуться на родину.

В Эстонии он осел под Пярну. Может, люди старшего поколения, приезжавшие на сей балтийский курорт, даже встречали этого улыбчивого седоватого гражданина на улице! Работал разнорабочим, про войну особо не вспоминал, слыл хозяйственным: в семидесятые своими руками выстроил дом. В 1981-м, по достижении Нугисексом шестидесяти лет, «клятые Советы», против которых он воевал, причем идейно, «злые, бесчеловечные тиблад» – «унтерменьши», которых он, не задумываясь, убивал по «праву сверхчеловека», назначили ему пенсию… Интересно, а не доплачивали за наличие у новоиспеченного советского пенсионера Рыцарского Железного креста? А что – награда-то по значимости где-то как на уровне Золотой Звезды. Мн-да… Чудны дела твои, Господи!

…Если с восстановлением Эстонской Республики таких, как уже упомянутый нами Арнольд Мери, первый Герой Советского Союза среди эстонцев, сражавшихся на стороне Москвы, объявили врагами нации и подвергли судебным преследованиям, то таких, как Нугисекс, сделали героями и борцами за независимость. Бывший обершарфюрер СС, в частности, был окружен почетом, вниманием и заботой. Видимо, нынешние власть предержащие в Таллине полагают, что именно таких вот «борцов-ветеранов» и следует приглашать на встречи со школьниками, молодыми солдатами, чтобы делились они, понимаешь, с подрастающим поколением своими воспоминаниями о «борьбе» и «подвигах»?

Правительство одарило ветерана-эсэсовца почетным титулом «Сломанный василек» (василек считается символом Эстонии) как «незаконно репрессированного» при Советах. Нугисекс до конца своих дней мог бесплатно пользоваться муниципальным транспортом, ходить в музеи и с большой скидкой посещать общественные бани…

Дошло до того, что «васильку» присвоили даже офицерское звание – капитана Сил обороны Эстонии (так теперь называется эстонская армия). Поэтому хоронили Нугисекса (умер он не так давно – в 2014-м, дожив до 92 лет) со всеми воинскими почестями, с ружейным салютом, гимном, торжественным маршем военнослужащих. Отпевавший бывшего обершарфюрера пастор назвал его «идейным борцом с коммунизмом». На похоронах присутствовало более тысячи человек: эстонские политики, парламентарии, дипломаты, были видны знамена с символикой 20-й дивизии СС…

Но вернемся в год 1945-й. Те эстонцы, из числа бывших эсэсовцев, вермахтовцев и членов полицейских батальонов, которые сдались американцам, были признаны военнопленными. Американцы, несмотря на запросы Москвы, ссылаясь на непризнанность присоединения Эстонии к СССР Вашингтоном, отказались выдавать их Советскому Союзу. И они, пройдя фильтрационные лагеря, расселились потом на Западе. Особо, считаю, цинично, что англо-саксы сформировали из них и других прибалтов, пожелавших послужить новым хозяевам, сторожевые роты для охраны лагерей перемещенных лиц, тюрем с нацистскими преступниками. (Как знатных спецов привлекли, что ли?) Известно, что, к примеру, отдельная 4221-я сторожевая рота, зачисленная в военизированные подразделения союзников из эстонцев, ранее воевавших за Гитлера, сторожила нацистских преступников в… Нюрнбергском Дворце правосудия! Нацисты стерегут нацистов. (Интересно, советская сторона это тогда знала?) Еще раз впору воскликнуть вслед за псалмопевцем: «Воистину, чудны дела твои, Господи!»

Для поколения наших мам и пап этот человек, пожалуй, был самым известным эстонцем Советского Союза. После смерти певца именем Отса назвали улицы, школы, корабли, даже малую планету! А вот для нынешней молодежи (даже собственно эстонской) это имя вряд ли скажет многое. В лучшем случае, кто-то, где-то, что-то о нем слышал.

Между тем полвека назад его изумительный мягкий, лирический баритон в буквальном смысле этого слова звучал из каждой квартиры, где имелись в наличии радио, телевизор, радиола, транзисторный приемник или магнитофон. Ни один «масштабный» эстрадный концерт не обходился без участия эстонского артиста.

До сих пор бегут мурашки, как слушаешь записи его исполнения таких знаковых песен, как «Хотят ли русские войны», «С чего начинается Родина», «Севастопольский вальс», «Одинокая гармонь», «Я люблю тебя, жизнь», «Подмосковные вечера», «Московские окна»… А как он пел романсы на стихи Есенина! Нынешние «короли эстрады», как говорится, нервно курят в сторонке…

Диапазон творчества Георга Отса просто поразителен. Помимо патриотических и лирических песен (их он, кстати, исполнял на добром десятке языков!), это также были и арии в классических операх – «Евгений Онегин» и «Дон Жуан», «Демон» и «Риголетто», «Отелло» и «Кармен», «Иоланта» и «Мадам Баттерфляй», «Борис Годунов» и «Аида». Широко известны отсовские партии из чрезвычайно популярных в 1950—1960-е оперетт «Принцесса цирка», «Цыганский барон», «Баядера», «Марица», «Веселая вдова». Его Мистер Икс, к слову, до сих пор считается лучшим воплощением жанра. Фильмография же Отса насчитывает полтора десятка кинокартин…

…Недавно исполнилось ровно 100 лет со дня рождения этого замечательного артиста. Прекрасный повод, чтобы вспомнить о нем и помянуть добрым словом этого разностороннего и талантливого во всех смыслах человека. Саму биографию Отса и информацию о его жизненных достижениях можно легко отыскать в Интернете, поэтому остановимся лишь на малоизвестных фактах, которые, по разным причинам, не афишировались ни раньше, ни теперь.

Георг Отс родился 21 марта 1920 года в Петрограде в семье выходцев из Эстляндии. Его отец – Карл Отс, выпускник питерской консерватории, участвовал в музыкальной жизни имперской столицы, исполнял партии в операх, мать – Лидия Отс – была учительницей. Вскоре после рождения Георга, в соответствии с Тартуским мирным договором между РСФСР и Эстонской Республикой (от 02.02.1920), Отсы приняли решение оптироваться в эстонское гражданство и переехать в Эстонию. На родине они поселились в Таллине.

Там, в эстонской столице, в 1928 году маленький Георг поступил в престижный Французский лицей. В этом учебном заведении изучали несколько иностранных языков: французский, английский и русский. (Поэтому впоследствии он пел на них, так же, как и на немецком, итальянском и финском, практически без акцента). Помимо языков и общеобразовательных предметов, в учебную программу лицея входили музыка, бальные танцы и история искусства.

К слову, о музыкальных способностях Георга в семье и не подозревали. Но как-то на занятии музыки и пения учитель попросил школьника исполнить какую-нибудь мелодию, и он спел… арию Каварадосси из оперы «Тоска». Оказалось, мальчик легко запоминал и мог на слух (!) воспроизводить партии, которые репетировал дома отец. Георга сразу же взяли в школьный хор. (Кстати, в лицее же Отс научился играть на фортепиано и кларнете, и по вечерам стал аккомпанировать отцу).

Однако школьника привлекала не только пение и музыка. В старших классах Георг, вступив в спортивное общество «Калев», стал активно заниматься спортом – баскетболом, фехтованием и плаванием.

В 1938 году будущий певец окончил лицей и поступил в Высшее военное училище в Тонди. Кто не был в Таллине, Тонди – это памятник русской военной архитектуры, имперский казарменный городок 1913 года постройки. Здесь с мая 1920 по июнь 1940 года функционировали Высшее военное училище Эстонской Республики, Военно-техническое училище и Боевое училище. За два десятилетия существования первой республики эти военные учебные заведения окончили практически все кадровые офицеры эстонских вооруженных сил и офицеры-резервисты.

Помимо собственно военной подготовки в ВВУ делали упор на технические дисциплины и на физическую подготовку кадетов. Усиленные тренировки вскоре стали приносить неплохие спортивные результаты. Впрочем, впервые значимые соревнования по плаванию Георг выиграл еще во время вступительных сборов в знаменитом Куперьяновском батальоне летом тридцать восьмого, став победителем всеармейского заплыва на озере Тамула. А в 1939 году он завоевал золото чемпионата Эстонии по плаванию на марафонскую дистанцию 1500 метров. В 1940 году снова одержал победу в национальном первенстве, но уже в эстафете 4 × 200 метров вольным стилем. За это время Георг неоднократно призывался в сборную Эстонии по плаванию и трижды обновлял республиканский рекорд!

Обучение в военном училище длилось два года. Георг Отс окончил его незадолго до «инкорпорации» Эстонии в состав СССР, получив в числе кадетов последнего выпуска офицерские погоны липника (эстонский эквивалент звания имперского прапорщика, мичмана или советского младшего лейтенанта), и даже был распределен для дальнейшего прохождения службы в кадры Военно-морских сил Эстонской Республики. Весной 1940 года герой нашего повествования получил новенький морской китель с мичманскими нашивками и традиционный кортик. (Известно фото Отса в эстонской военно-морской форме). Однако ввиду скорых и кардинальных перемен в жизни всех стран Балтии на семейном совете родители Георга настояли на прекращении им военной карьеры и посоветовали сыну получить высшее гражданское образование.

Рассматривались две специальности: инженер и врач. В результате раздумий Отс выбрал строительный факультет Таллинской технической школы (университета), куда и поступил тем бурным на события летом, начав учиться на архитектора. Однако обучение завершить не удалось: ровно через год началась Великая Отечественная война…

В августе 1941 года Георга Отса как советского гражданина, к тому же имевшего профессиональную военную подготовку, мобилизовали в РККА. Поскольку немцы подходили к Таллину, эстонских призывников стали пароходами отправлять в Ленинград, дабы зачислять в кадры и распределять по воинским частям уже в городе на Неве. Вместе с ними на судах размещали и беженцев – началась массовая эвакуация местных жителей, которые по тем или иным причинам не хотели оставаться в оккупации.

18 августа в Финском заливе на траверсе острова Гогланд пароход «Сибирь», на котором находился Отс, попал под немецкую бомбардировку. В результате прямого попадания бомбы корабль был потоплен. Молодой человек отдал свой спасательный жилет раненому, а сам поплыл в направлении ближайшего маяка. (Вот когда пригодились навыки спортивного плавания на марафонские дистанции!)

Позднее знаменитый певец вспоминал: «Вспыхнул пожар, огонь распространялся от центра к корме. <..> Но волна была высокая, а вода в открытом море ледяная. Я ухватился за обломок бревна, но скоро в него вцепился еще кто-то, и я оставил его». Через несколько часов Георга подобрали на борт моряки минного тральщика, который вел в этом районе боевое траление. Что и говорить – просто повезло!

Всех спасшихся призывников доставили в Ленинград, но из-за угрозы блокады Отса и других эстонцев-призывников вскоре отправили на поезде дальше в тыл – в Челябинскую область. Там, неподалеку от Чебаркуля, шло формирование одного из эстонских национальных подразделений РККА, известного вначале как 423-я стрелковая дивизия, а с марта 1942 года – как 249-я Эстонская стрелковая дивизия.

Ее костяк составили бывшие офицеры ВС Эстонской Республики, члены истребительных батальонов, укомплектованных добровольцами из числа жителей Эстонии, мобилизованные в Красную армию жители Эстонской ССР, эстонцы, проживавшие в СССР до 1940 года, и советские партийные работники, эвакуировавшиеся из Эстонии в начале войны в глубь Советского Союза. В составе дивизии около 80 % составляли этнические эстонцы.

Весь 1942 год дивизия, вошедшая в состав 8-го Эстонского стрелкового корпуса, (в 1943–1945 годах корпус, как мы помним, воевал на Северо-Западном направлении), находилась в резерве. Резервисты проходили военное обучение, осваивали новое вооружение. Поскольку в ВС Эстонской Республики у героя нашего повествования уже имелся офицерский чин, в РККА при прохождении переаттестации он был сохранен. Младшего лейтенанта Георга Отса назначили командиром противотанкового взвода. В декабре 1942 года началась погрузка в эшелоны…

Однако непосредственно на передовую он так и не попал. К счастью для искусства (неизвестно, как сложилась бы судьба Отса на поле боя!), эстонский режиссер Прийт Пылдроос набирал тогда артистов в художественные фронтовые ансамбли. На железнодорожной станции он встретил группу советских офицеров, говоривших по-эстонски. Позднее Пылдроос так вспоминал о том эпизоде: «Поговорив о том, о сем, я поинтересовался, нет ли среди них кого подходящего для ансамблей. Выяснилось, что нет. Но среди офицеров оказался сын известного тенора Карла Отса. <..> Мы познакомились, и я сразу же приступил к делу. «Ваш отец – знаменитый оперный певец, а вы как, тоже поете?» – спросил я. Отс ответил сдержанно, с присущей ему скромностью: «Не знаю, не пытался, но можно попробовать».

Так, благодаря его величеству случаю, лейтенанта Георга Отса откомандировали в Ярославль, где по результатам отбора (вот когда пригодились навыки занятий пением и музыкой в детстве и юности!) его приняли в хор эстонского композитора и педагога Густава Эрнесакса, присвоив звание артиста второй категории. Коллектив много гастролировал: за 1943 год его участники дали 400 концертов на фронте и в госпиталях! Вскоре Георг Отс познакомился с солистом джазового оркестра Виктором Гурьевым. Они подружились и стали выступать вместе: Гурьев пел, а Отс – аккомпанировал.

Во время войны Георг Отс стал брать уроки профессионального вокала у эстонского певца Александра Ардера. В 1944 году Отс впервые выступил как солист: в ярославском госпитале он спел «Я не забыл свой дом родимый». Война подходила к концу: советские войска перешли в генеральное наступление, и военные художественные ансамбли стали распускать, а артистов, носивших, как мы помним, погоны, – демобилизовывать. Перед демобилизацией всем им подыскивали подходящие места в театрах и творческих коллективах. В частности, старшего лейтенанта Георга Отса отправили в Государственный академический театр «Эстония», где работал его отец…

Осенью 1944 года Георг Отс прибыл в освобожденную эстонскую столицу и приступил к работе в театре, исполняя эпизодические роли в операх. Снова вмешался случай – за день до премьеры оперы Чайковского «Евгений Онегин» заболел артист, и партию Зарецкого пришлось петь Отсу, который сделал из малоприметного персонажа целого отрицательного героя. Выступление так понравилось режиссеру, что он стал давать Георгу крупные роли и в других постановках, а вскоре стал и солистом…

Одновременно Отс исполнил и родительский наказ о гражданском образовании: он уже решил связать свою жизнь с пением и музыкой, поэтому поступил в Таллинское музыкальное училище, которое через два года экстерном закончил. Ну, а далее Георг сделал блестящую карьеру профессионального певца и артиста, о которой мы вкратце рассказали в начале нашего небольшого рассказа.

Остается только добавить, что по окончании Великой Отечественной войны Отс, как офицер, находившийся в период войны в Красной армии, получил медаль «За победу над Германией». Этой наградой Отс весьма гордился, она никогда не терялась и среди полученных позднее артистом орденов Ленина, Трудового Красного Знамени, Почета. А на эстрадной сцене, как признавали все слышавшие артиста, ему особо удавались песни (а их за свою творческую карьеру он спел более 500!) героической тематики, посвященные войне…

К слову, песня «Сааремааский вальс» композитора Раймонда Валгре является самой популярной и любимой из исполнявшихся Отсом на эстонском и финском языках. Уже после восстановления государственной независимости Эстонии в 1991 году и последовавшим за этим отвержением всего советского, популярности песне не убавило даже присутствие в ней строчки поэтессы Деборы Вааранди «…ты молоденький воин с золотой звездой» («…kuldtärniga nooruke sõjamees sa») – песня продолжает звучать в радиоэфире и телевизионных передачах.

Старшему поколению «рожденных в СССР» наверняка знакомо имя эстонского писателя Ахто Леви (Леви Липпу), автора автобиографического романа-исповеди «Записки Серого Волка». В произведении повествуется о нелегкой, полной драматизма судьбе бывшего «лесного брата», вышедшего из леса и сдавшегося властям. Во времена оные и сам зачитывался этой книгой, по которой в 1971 году наш знаменитый актер и режиссер В. П. Басов (к слову, по происхождению финн-ингерманландец, наст. фамилия Басултайнен) снял захватывающую кинокартину «Возвращение к жизни». Она пополнила фильмотеку на тему движения «лесных братьев» в Прибалтике, начатую безусловным шедевром литовского режиссера Витаутаса Жалакявичюса «Никто не хотел умирать». Помните рефрен фильма? «Умом я понимаю, мама, классовая борьба и так далее… А на сердце тошно! А может, мое сердце – мой классовый враг?»

В отличие от Литвы или, скажем, Запада Украины, где формирования ОУН-УПА, Литовской освободительной армии, а после ее разгрома – Союза борцов за освобождение Литвы действовали повсеместно и во время наивысшего подъема движения фактически контролировали целые районы, движение «лесных братьев» в Эстонии не носило столь массового характера. Если в упомянутых регионах для борьбы с ними проводили полноценные войсковые операции, привлекая для этого регулярные войска и дивизии внутренних войск НКВД-МВД-МГБ, в ЭССР каких-то крупных боестолкновений с антикоммунистическими повстанцами не было, как, собственно, не было и самих больших отрядов, а тем более соединений «лесных братьев».

Тому, на взгляд автора этих строк, имеются две основные причины. Во-первых, наиболее активная антикоммунистическая и националистическая часть населения, включая лиц, воевавших на стороне нацистов, а также идейных противников Советов, пособников гитлеровцев и членов их семей, после отступления немцев из Эстонии ушла вместе с ними. Западные исследователи, на основании данных послевоенной демографии, полагают, что общее число эстонцев, покинувших тогда родину, составило до 75–80 тыс. человек. (Сегодня, к слову, в Таллине решают вопрос об установке им специального монумента.) А во-вторых, природные условия Эстонии, где практически нет сплошных лесных массивов значительной площади, не способствуют действию крупных партизанских отрядов. (Мы это уже отмечали выше в контексте советского партизанского движения.)

Поэтому наиболее активны «лесные братья» (эст. – «metsavennad») были в тех же местах, где и советские партизаны, то есть – в районах глухих лесов и обширных болот в Вирумаа, Пярнумаа, Ляанемаа и Вырумаа. Всего на территории Эстонии, включая Петсеримаа – Печорский уезд (район), переданный 16 января 1945 года из состава ЭССР в состав РСФСР, действовало до 50 партизанских отрядов «метсавеннад».

Ядро второго движения «лесных братьев» в Эстонии (после аналогичного первого 1940–1941 годов) составили эстонцы и местные жители иной национальности, служившие в рядах вермахта, ваффен-СС или в других германских подразделениях, а также в «Омакайтсе», которые по каким-то причинам не успели, не сумели или не захотели бежать на Запад. После отступления немцев из Эстонии во второй половине 1944 года они укрылись в лесах. Затем их ряды пополнили уклонисты от советской мобилизации и скрывавшиеся от депортации. Кстати, по национальному составу «братья» были не только эстонцами. Среди них встречались русские, в т. ч. из Петсеримаа (Печорского уезда), из Вырумаа, Вирумаа и Причудья, этнические немцы, латыши из Валгамаа и даже шведы с островов и из Харьюмаа.

Если в конце 1944 года, зимой и весной следующего года «метсавеннад» не предпринимали активных действий и фактически лишь укрывались в лесах и на болотах, выжидая результатов окончания войны в Европе, то с лета сорок пятого они начали гораздо более интенсивную вооруженную борьбу. Поначалу «братья» использовали немецкое оружие, а позже стали применять и оружие, отвоеванное у советских подразделений. Продовольствие, одежду, медикаменты, какие-то инструменты и другие вещи и средства, необходимые для жизни в полевых условиях, они получали у сторонников из числа хуторян. Какой-то униформы у «лесных» не было. «Братья» носили либо немецкие, либо довоенные эстонские армейские мундиры, либо форму «Кайтселийта», или же использовали обыкновенную крестьянскую одежду.

Западные исследователи считают, что общее число эстонских «лесных братьев», принимавших участие в вооруженной борьбе против советской власти в 1944–1956 годах, составляло до 10 тыс. человек. Сочувствующих, но не бравших оружие в руки, еще ок. 20 тыс. человек. Известны и советские оценочные цифры. Так, в отчетах органов госбезопасности ЭССР сообщается, что в 1947 году было «нейтрализовано» (т. е. убито или посажено за решетку 8468 «бандитов и их пособников», а 6600 человек было «легализовано» (то есть отказалось от борьбы и вышло из леса).

«Метсавеннад» применяли тактику нападения на противника малыми группами и быстрый отход, характерный для ДРГ. Из засады они обстреливали армейские колонны, атаковали транспортные средства с продовольствием и инкассаторские машины, нападали на волостные исполкомы, сельские магазины и кооперативные лавки, военные патрули, склады, топливохранилища, на места временного содержания арестованных с целью их освобождения, даже на небольшие гарнизоны Красной (с 25 февраля 1946 года – Советской) Армии. Используя методы индивидуального террора, «лесные» убивали милиционеров, сотрудников органов госбезопасности, членов истребительных батальонов, а также, после вынесения письменных предупреждений, местных советских активистов, коммунистов, комсомольцев и сельских уполномоченных, если те «продолжали сотрудничество с оккупантами». (По данным эстонских исследователей, таким образом было убито ок. 900 «коллоборационистов».)

Кроме того, «лесные» использовали и невооруженные методы борьбы: срывали советские флаги с госучреждений, по национальным праздникам вывешивали эстонские триколоры, печатали и распространяли антисоветские и антикоммунистические газеты и листовки, всячески мешали проведению выборов и различных советских политических кампаний, субботников, воскресников, в ответ на уничтожение монументов периода т. н. «Освободительной войны» 1918–1920 годов они стали взрывать советские памятники.

На допросах пойманные «метсавеннад» показывали, де, таким образом они хотят «посеять среди оккупантов неуверенность» и пытаются «поддержать в эстонцах дух сопротивления и надежду на восстановление независимости». Известна пара случаев, когда осенью 1945 года «лесные братья» даже захватили и удерживали какое-то время целые поселки – Харгла (Валгамаа) и Килинги-Нымме (Пярнумаа). Вместе с тем, «метсавеннад» адекватно оценивали свои возможности, понимая, что это, как, собственно, и вся их деятельность в целом, не может привести к «освобождению Эстонии от Советской Армии».

На что же они тогда надеялись? Ответ очевиден – на обострение начавшейся холодной войны, на то, что Запад рано или поздно столкнется с СССР и предпримет (для своей выгоды) шаги по восстановлению независимости Эстонии и других стран Балтии. А пока, мол, «метсавеннад» должны сохранять боевую готовность («держать винтовку у ноги», как говорили, к примеру, идеологи антикоммунистической польской Армии Крайовой) и в нужный момент вмешаться в развитие событий.

История сохранила имена командиров наиболее активных антисоветских, актикоммунистических партизанских групп – Антс Кальюранд по кличке «Антс Грозный» (Пярнумаа), Хейно Липп (Вирумаа), Хальянд Коовик по кличке «Зеленый генерал» (Вырумаа). А вот какой-то общенациональной, единой структуры по руководству борьбой «метсавеннад» в Эстонии не было. Хотя и известны попытки создания неких объединенных националистических организаций. Так, в 1944 году, еще в период немецкой оккупации, «национально ориентированные» эстонские активисты попытались сформировать некий «Национальный комитет Эстонии» и связаться с эмигрантским руководством в Швеции, а в 1945 году пытались организовать деятельность т. н. «Комитета спасения Эстонии», но также безуспешно.

Наиболее многочисленная и наиболее широкая по охвату (первоначально объединила «метсавеннад» из уездов Харьюмаа и Ляанемаа) организация антикоммунистических партизан была создана в 1946 году. Она называлась «Союз вооруженной борьбы» («Relvastud Võitluse Liit» – RVL). Инициатором создания RVL стал молодой, но очень активный «лесной брат» Эндель Рёдлих (1923–1949). Он написал устав организации и развернул бурную деятельность по превращению ее в единый орган, который бы координировал деятельность всех эстонских «метсавеннад». Его усилиями RVL стал объединять антикоммунистическое партизанское подполье семи уездов Эстонии, а также Таллина и Тарту.

Кроме того, был установлен контакт с эстонскими эмигрантами в Швеции, откуда в октябре 1946 года на помощь «лесным братьям» прибыла целая группа хорошо экипированных и подготовленных диверсантов во главе с бывшим офицером эстонской армии Ричардом Саалисте. Диверсанты сумели скрытно высадиться на эстонском побережье Финского залива и пробраться в леса Пярнумаа. Саалисте привез «метсавеннад» оружие, боеприпасы, радиопередатчики и деньги.

Между тем, органы МГБ, МВД, понимая степень потенциальной угрозы со стороны ширящегося движения «лесных братьев» уже в 1946-м, а особенно, в следующем, 1947-м, году, развернули с ним беспощадную борьбу. Но если репрессивные меры в отношении сочувствующих движению хуторян, несмотря на грозящие арест и депортацию за укрывательство и помощь «бандитам», особо к результатам не приводили, успех стала приносить другая тактика. Она применялась еще немцами на оккупированной советской территории и японцами в Китае, была перенята и освоена чекистами (в частности, испытана и хорошо зарекомендовала себя на Западной Украине).

Это внедрение в действующие отряды партизан своей агентуры. (Легенда проста: новые, молодые, идейные противники большевиков, мол, желают «бить красных» и ищут контактов с «борцами за свободу».) А также создание ложных партизанских отрядов, состоящих как из сотрудников органов госбезопасности, так и из перевербованных бывших «лесных». (Легенда тоже незамысловата, но, как оказалось, весьма действенна: одни партизаны ищут других, чтобы объединиться и воевать сообща. Так, мол, легче.)

Таким образом, благодаря этой тактике чекисты стали выявлять места дислокации настоящих партизанских отрядов и групп «лесных братьев», определять местоположение бункеров, хуторов симпатизантов, где проводились какие-либо сходки, собрания и совещания «лесных». Устанавливались личности как самих «метсавеннад», так и сочувствующих движению хуторян, которых брали в разработку. Чекисты стали всё чаще заманивать «братьев» в хорошо расставленные ловушки.

Известны несколько таких успешных операций МГБ. Так, в апреле 1946 года чекисты окружили заранее выявленное место сбора руководства нескольких групп «лесных» уезда Вырумаа на хуторе Мяаритса (волость Сымерпалу). На предложение сдаться «метсавеннад» ответили отказом и, вывесив в окне эстонский флаг, открыли огонь. Чекисты забросали гранатами место сбора и подожгли дом, где засели «братья». Все они предпочли сгореть заживо, но не сдаться, отстреливаясь до последнего…

В конце 1947 года в подобную же ловушку попали несколько лидеров RVL, которые были арестованы. А в феврале 1949 года сотрудники МГБ ЭССР раскрыли расположение главного бункера RVL в Ляанемаа и уничтожили остававшееся на свободе руководство организации. Чудом там не оказалось ее лидера Э. Рёдлиха, который, однако, тоже был вскоре (в июне того же года) ликвидирован чекистами, которые заманили его в засаду в уезде Ляанемаа.

По сути, 1949 год стал последним годом активности движения «лесных братьев» в Эстонии. В марте месяце, в соответствии с решением Совета министров СССР, в Прибалтике были проведены два масштабных мероприятия – насильственная коллективизация и массовая депортация «кулаков, владельцев крупных хуторов, бандитов и националистов вместе с семьями». Всего из Прибалтики были высланы 29 тыс. семей или 87 тыс. человек. Из Эстонии – 7488 семей или 20 535 человек.

25 марта 1949 года силами МВД и МГБ Эстонской ССР с привлечением войсковых соединений, членов истребительных батальонов и партийных активистов по всей Эстонии были проведены задержания, согласно заранее приготовленным спискам. Задержанных доставляли к местам погрузки и увозили железнодорожными составами. К вечеру 29 марта все задержанные были отправлены на поселения в Северный Казахстан и Сибирь – в Новосибирскую, Омскую, Иркутскую области и Красноярский край.

Месть «лесных братьев» за депортацию была кровавой и беспощадной, даже по оценкам современных эстонских исследователей. Так, один из главных хроникеров движения Март Лаар писал, что именно после депортации 1949 года «метсавеннад» перестали, нападая на жилища советских активистов, разбирать – где там главы семейств, а где их жены и дети. Хотя до этого, де, никогда не убивали членов семей своих политических оппонентов. Казнь для «коллаборационистов», участвовавших в депортации, была проста и жестока: советских активистов и их семьи запирали в домах, которые обливали бензином и поджигали…

Естественно, жестокость порождала ответную жестокость. Чекисты всё реже стали брать «лесных братьев» живьем, предпочитая отстреливать их при малейшей попытке к сопротивлению. Труппы ликвидированных «метсавеннад» выкладывали в ближайших населенных пунктах, следя за тем, не заплачет ли по ним кто-то из тамошних жителей. Если таковые находились, их немедленно арестовывали для выяснения обстоятельств – не являются ли они родственниками убитых…

В следующем, 1950-м, году депортация «бандитов, их пособников и членов их семей» коснулась и жителей входившего, как мы помним, до января 1945 года в состав Эстонии Печорского района (б. уезда Петсеримаа). Всего из Печорского, а также других новых районов Псковской области – Качановского и Пыталовского (Абренского), переданных в РСФСР из состава Латвии, также в январе 1945 года, было депортировано до 1,5 тыс. человек.

Хотя насильственная коллективизация и депортация привели к кратковременной «подпитке» движения «лесных братьев» в виде нескольких тысяч хуторян, сумевших убежать от «мероприятий», но именно тогда, в 1949–1950 годах, антикоммунистические партизаны в Эстонии, по сути, практически потеряли свой «тыл» и «материальную базу». Наиболее активные сочувствующие «лесным» оказались в Сибири, а создание колхозов, сгон людей с хуторов в деревни окончательно выбило почву из-под ног «метсавеннад».

Все эти меры, а также упомянутые беспощадные действия чекистов привели к тому, что к началу 1950-х годов в Эстонии, по сути, не осталось организованных антикоммунистических партизанских отрядов. Хотя небольшими группами по 3–4 человека и поодиночке «лесные» действовали еще какое-то время. Последние перестрелки с «метсавеннад» в ЭССР, по отчетам чекистов, фиксировались в 1955–1956 годах. Амнистия 1955 года практически прекратила деятельность «братьев». Веру же в гипотетическую помощь западных держав у последних эстонских «лесных», как они сами говорили, окончательно убили венгерские события осенью 1956 года, когда Запад отреагировал на них с позиции стороннего наблюдателя.

На этом движение антисоветских, антикоммунистических партизан в Эстонии фактически закончилось. Впрочем, аж в 1978 году в советских газетах писали, что последний «лесной брат», так и остававшийся все эти долгие годы на нелегальном положении, некий Аугуст Саббе предпочел утопиться в реке, нежели сдаться чекистам, которые установили-таки его местонахождение и пришли арестовывать…

1940 год в Эстонии. Документы, материалы / Сост. А. Кёёрна, Ю. Лепп, Х. Линдпере, Л. Мери, Э. Труувяли. Таллин: Olion. 1989.

Абрамов В. В. Нарвский рубеж в годы войны и мира. Историко-краеведческие очерки о западе Ленинградской области. СПб.: Альянс-Ахео, 2009.

Айда А.Б. Печорский край в годы Великой Отечественной войны. Печоры. Печорская центральная районная библиотека, 2015.

Александров О.Б. Северный вектор внешней политики России: внешняя политика России на Балтике, в регионе Северной Европы и в Арктике. М.: Спутник +, 2012.

Ару Арнольд. Король Ингерманландии / Пер. А. Пюккянена. СПб.: Ингерманландия – Гьйоль, 2014.

Бережков Валентин. С дипломатической миссией в Берлин. М.: АПН, 1966.

Бишоп Крис. Иностранные дивизии Третьего рейха. Иностранные добровольцы в войсках СС 1940–1945. М.: Эксмо, 2006.

Васьков М. Ю. Полиция Эстонии // Полиция и борьба с преступностью за рубежом. Вып. 6. М., 2007.

Великая Отечественная война глазами очевидцев / Сост. В. Пилли. СПб.: Гйоль, 2015.

Герои Советского Союза. Краткий биографический словарь. М.: Воениздат, 1987.

Граф Мати. Эстония и Россия 1917–1991. Анатомия расставания. Таллин: KPD, 2007.

Двойных И. Я. Моонзунд 1941 года – кровавая трагедия на Балтике // Цитадель. № 22. СПб.: Остров, 2016.

Емельянов Юрий. Прибалтика. Почему они не любят Бронзового солдата? М.: Издатель Быстров, 2007.

Зиркин С.Г. Голгофа Северо-Западной Армии 1919–1920 гг. Венок памяти соотечественникам. СПб.: Береста, 2011.

Ида Оскар. Эстония: эхо истории. Нарва: SATA, 2000.

Ида Оскар. Эстонские были. Нарва: SATA, 2007.

Илляшевич В. Н., Шумаков Ю.А. Эстляндские были. Таллин: Тарбеинфо – Русский телеграф, 1998.

Ингрия – наша родина. Воспоминания, эссе, стихи, рассказы / Сост. Э. Панкратова. СПб.: Гйоль, 2017.

История Ордена Ленина Ленинградского военного округа. Л.: Лениздат, 1968.

История ингерманландских финнов. Ред. Михаил Браудзе. Пер. на русский язык Д. И. Орехов. СПб.: Ингерманландия – Гьоль, 2012.

Канн П.Я. Нарва. Страницы истории города. Таллин: Ээсти раамат, 1979.

Кривошеев Е., Михайлов К. Нарва. Таллин: Ээсти раамат, 1976.

Кривошеев Е. П., Костин Н.Ф. Битва за Нарву: Февраль – сентябрь 1944 года. Таллин: Ээсти раамат, 1984.

Крысин М. Прибалтийский фашизм. М.: Вече, 2007.

Крысин М.Ю. Прибалтика между Сталиным и Гитлером. М.: Вече, 2004.

Литвинов М. Против агрессии. М., Госполитиздат, 1938.

Мерзляков Юрий. «Россию и Прибалтику связывает многовековая совместная история» // Балтийский мир. 2012. № 5.

Мощанский И.Б. Наша Прибалтика. Освобождение прибалтийских республик СССР. М.: Вече, 2010.

Народ сету: между Россией и Эстонией. М.: Европа, 2005.

Не прервется связь времен: материалы о-ва краеведов при Печорской районной библиотеке. Вып. 5 / Печор. центр. район. б-ка / Сост. В. А. Шувалова. Печоры, 2014.

Новейшая история.1939–1975 гг. Курс лекций под ред. проф. В. В. Александрова. М.: Высшая школа, 1977.

Очерки истории российской внешней разведки. В 6 Т. М., 1996–2000.

Паульман Ф.И. От Нарвы до Сырве. Таллин: Ээсти раамат, 1980.

Полещук Вадим. Неграждане Эстонии. М.: Европа, 2005.

Политическое совещание при Юдениче и белые власти на местах. Юденич под Петроградом / Из белых мемуаров. Л.: Красная газета, 1927.

Прибалтийско-финские народы России / Отв. ред. Е. И. Клементьев, И. В. Шлыгина. М.: Наука, 2003.

Прибалтийско-финские народы. История и судьбы родственных народов / Сост. Мауно Йокипии. Ювяскюля: Атена, 1995.

Пустобаев М. Хроника агрессии. Вильнюс, Амжюс, 1994.

Пэрн Лембит. В вихре военных лет. Воспоминания. Таллин: Ээсти раамат, 1976.

Пюккенен А. Ю. Георг Эльвенгрен. Белый воин. СПб.: Гйоль, 2022.

Россия и «санитарный кордон». Сборник / Сост. ИА REGNUM. М.: Европа, 2005.

Россия и Балтия / Инст. всеобщ. истории РАН. Вып. 6. Диалог историков разных стран и поколений / Отв. ред. А. О. Чубарьян. М.: Весь мир, 2011.

Судоплатов П.А. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930—1950-е годы. М.: Олма-пресс, 1997.

Судоплатов П.А. Хроника тайной войны и дипломатии. 1938–1941 годы. М.: Алгоритм, 2024.

Эстония. Кровавый след нацизма: 1941–1944 годы. Сборник архивных документов. М.: Европа, 2006.

Эстония. Энциклопедический справочник. Таллин: Издательство Эстонской энциклопедии, 2008.

Эстонский энциклопедический словарь. Таллин: KRK, 2008.

Ярв Антс. История Эстонии / Прибалтийско-финские народы. Ювяскюля: Атена, 1995.

Andersen Lembit. Eesti kooli ajalugu. Algusest kuni 1940. aastani. Teine täiendatud ja parandatud trükk. Tallinn, 2003.

Arumäe Heino. President Konstantin Päts Saksa saaadiku hinnaguis 1930–1940 // Akademia. 2000. № 12.

Eesti Leegion. Sõnas ja pildis / koostujad Maart Laar, Lauri Suurmaa. Tallinn: Grenader, 2008.

Eesti Töörahva Kommuun. Dokumentide ja materjalide kogumik. Tallinn, 1958.

Eesti Vabadusõda 1918–1920, I–II. Tallinn, 1996, 1997.

Eesti ajalugu VI. Vabadussõast taasiseseisvumiseni. Peatoimetaja Sulev Vahtre. Tartu, 2005.

Eesti rahvas Nõukogede Liidu Suures isamaasõjas 1941–1945. Dokemente ja materiale. Tallinn: Eesti raamat, 1975.

Hiden John, Salmon Patrick. The Baltic Nations and Europe / Estonia, Latvia and Lithuania in the Twentieth Century. London, 1995.

Hiio Toomas, Kaasik Peter. Estonian units in the Waffen-SS / Estonia 1940–1945. Reports of the Estonian International Commision for the Investigation of Crimes against Humanity. Tallinn, 2006.

Hiio Toomas. Combat in Estonia in 1944 / Estonia 1940–1945. Reports of the Estonian International Commision for the Investigation of Crimes against Humanity. Tallinn, 2006.

Hovi Olavi. The Baltic Area in British Policy 1918–1921. From Copienge Armistice to the Implementation of Verssailes Treaty // Studia Historica. Vol. 11. Helsinki, 1980.

Ida Oskar. Nimed ja ajad eestlaste maal. Narva, 2002.

Kaasik Peeter. Nõukogude võimusüsteemine Eestis ja Nõukogude asutuste evakueerimine Venemaale 1941. aasta suvel – 1941. aasta Eestis // Eesti sõjamuuseumi – kindral Laidoneri Muuseumi Aastaraamat. 2006. № 6.

Kaasik Peter, Hiio Toomas, Paavle Indrek, Maripuu Meelis, Niglas Aivar. The Occupation of Estonia by the Soviet Union in 1940 / Estonia 1940–1945. Reports of the Estonian International Commision for the Investigation of Crimes against Humanity. Tallinn, 2006.

Kaasik Peter. The 8th Estonian Rifle Corps in Conquest of Estonia in 1944, in Courland and from Summer 1945 in Estonia / Estonia 1940–1945. Reports of the Estonian International Commision for the Investigation of Crimes against Humanity. Tallinn, 2006.

Krikk Mai. Eesti politsei loomine ja areng 1918–1940. Tallinn, Olion, 2001.

Laar Mart. Estonia in World War II. Tallinn, Grenader, 2007.

Laar Mart. Sinimäed 1944. Tallinn, 2006.

Laar Mart. The forgotten war / Armed resistance movement in Estonia in 1944–1956. Tallinn, Grenader, 2007.

Lindmäe Herbert. Kas Sinimägede pärandiks // Kultir ja Elu. 2013. № 4.

Lõhmus M., Siilvask K. Eesti NSV ajaloost. Tallinn, Valgus, 1971.

Mattisen Edgar. Tartu rahu. Monografia. Tallinn, 1988.

The Sovietization of the Baltic States, 1940–1956. Edited by Olaf Merteismann. Tartu, 2003.

Uustalu V. Eesti vabariik 1918–1940. Lund, 1968.

Zetterberg Seppo. Eesti ajalugu. Tallinn: Tänapäev, 2011.