Из утреннего сообщения:

В течение ночи на 13 августа на фронтах ничего существенного не произошло.

Наша авиация во взаимодействии с наземными войсками наносила удары по мотомехчастям, пехоте противника и по его аэродромам.

11 августа немецкие самолёты тремя группами пытались прорваться к Ленинграду, но были отогнаны нашей авиацией и огнём зенитной артиллерии. Сбито три самолёта противника.

Бойцы Красной Армии самоотверженно оберегают в бою жизнь своих командиров и политработников. Красноармеец Шадриков, заметив, что лейтенант Иванов ранен, подполз к нему, окопался и начал отстреливаться от наседавших врагов. Он охранял раненого лейтенанта целые сутки и спас ему жизнь. Боец Болотов своей грудью встретил штыковой удар, который враг пытался нанести в спину политруку Алексееву. В бою был тяжело ранен командир подразделения тов. Афонин. Пробиваясь из окружения, бойцы прошли двенадцать километров. Несмотря на исключительные трудности, бойцы не оставили своего командира. Они на руках вынесли его в расположение наших войск.

Несколько фашистских бомбардировщиков пыталось прорваться к Н-ской военно-морской базе. Наши истребители ринулись в атаку на врага. Лётчики Петренко, Иванов и Колобов сбили два фашистских бомбардировщика «ДО-215». На другой день отважные морские лётчики-истребители Лазутин, Редько, Лакинский, Дейкин и Пичко атаковали девятку «Хейнкель-111». В ожесточённом бою были сбиты 7 вражеских самолётов.

Из вечернего сообщения:

В течение 13 августа наши войска вели бои с противником на КЕКСГОЛЬМСКОМ, СТАРОРУССКОМ, СМОЛЕНСКОМ, БЕЛОЦЕРКОВСКОМ направлениях. Несколько дней назад наши войска оставили гор. Смоленск.

Наша авиация продолжала наносить удары по войскам противника и атаковала его аэродромы.

За 12 августа уничтожено 43 немецких самолёта. Наши потери – 35 самолётов.

В Балтийском море нашей подводной лодкой потоплен немецкий танкер водоизмещением в 15 тыс. тонн.

Агент Дафна: В период с 11 по 13 августа значимых происшествий не случилось.

Ботаник 13 августа удалялся в 12 часов на 24 минуты, пришёл, благоухая пивом. По секрету сообщал Пеньку о возможности переезда места работы, в связи с событиями на фронте, в другой город. Разговаривал нервно. Бегал в курилку с 14 до 15 каждые десять минут. Леди пришла 12 августа на работу в сиреневой кофте и алой рубахе, кофту снимала и выходила на улицу в 13.30, прогуливалась в близлежащем сквере 15 минут. После чего вернулась на работу, надела кофту и больше её не снимала.

Длинная, но не гибкая ветка дуба одним концом утопала в тумане. Этот узловато-шершавый побег оказывался аккурат над дорогой и свешивался в светло-зеленые заросли лещины. Живущая в дупле дерева белка бесшумно и очень ловко продвигалась по импровизированному мостику, чутко прислушиваясь к происходящему вокруг. Зверёк был напуган тем, что вот уже который день слышал грохот вокруг и вдалеке. Нехорошее грохотание, как в грозу, но без мокрой воды сверху, крайне раздражало рыжика.

Грохот и тряску дерева сопровождал неприятный запах дыма. Почти такого же, от которого нужно бежать со всех лап, потому что жгучая и жаркая яркость мгновенно поглощает лес, и нет от этого марева спасения, кроме бегства.

Совсем другое дело туман. Он поднимался по утрам и рассеивался к восходу солнца. Иногда появляясь чуть раньше, в ночи, туман прятал ветки и ту самую назойливую лису с грязно-серой шерстью, хищницу, недавно повадившуюся шуршать листьями в кустах. Запах псины тоже беспокоил белку, хотя и не мог перебить божественный аромат орешника. И пусть вонь псины и дым настораживали пушистую, но уходить из привычной части леса она не спешила. Ограничивалась прогулкой по ветке, а далее по верху кустов – на землю не спускалась, помня о лисе. Орешник хорошо плодоносил, и орехов хватало. Близилась сытая осень.

Белка помнила тот панический ужас, который испытала пару лет назад, когда яркое пламя облизнуло шерсть на хвосте и обожгло заднюю лапу. Яростно цвиркая, неслась рыжая тогда по мягко-мокрому мху, ловко огибая кусты, заросли которых норовили шибануть её тонкими прутьями. Лапа нещадно саднила, а сладковатый дымок предательски закрывал глаза, но инстинкт упорно гнал подальше от яркого света. Рядом с ней бежал лесной кот. Припадая на отбитую лапу, он не пытался напасть, хотя непременно сделал бы это прежде. В тот момент весь охотничий задор зверя был напрочь отшиблен огненным вихрем, нёсшимся позади. Инстинкт погнал белку вниз, на землю, а верховой пожар уничтожал все над ними, обгоняя животных и ломая верхушки сосен.

Вылетев на берег ручья, и белка, и кот на мгновение затормозили. Однако взревевшее сзади пламя, поглощавшее очередной ствол, корёжа кусты и страшно скрипя, не оставило выбора. Не обращая внимания на боль в обожжённой лапе, белка бросила себя к другому берегу. Немного не долетев до суши, рыжая угодила в ручей, вынырнула и, отряхнувшись, побежала дальше. Коту не повезло. Резко шарахнувшись от звука выстрелившего сучка, он попал под падавшую верхушку сосны, та переломала ему лапы и придавила к земле. Отчаянный мяв сотряс окрестности и заставил белку бежать быстрее. Пламя быстро пронеслось по веткам придавившей кота верхушки, она смолисто запылала, одновременно начав плакать горящими каплями. Кот уже не мяукал, а истошно, жалобно орал, но какое дело огню до его боли? Огненный вихрь жарко охватил корчащееся тельце и задушил его в объятьях…

Белка не помня себя бежала и бежала, спасаясь сразу и от жара, и от света, и от дыма. Остудившая обожжённую лапу ванна и крики кота придали её бегу дополнительное ускорение. И внезапно налетевший жестяной, бьющий по листьям дождь стал для зверька спасением. Стена дождя, пролившись на часть леса, прилегающую к палу, достаточно быстро угомонила буйный огонь… Умирая, пламя шипело и дымилось, туманя всё вокруг. Промокла белка повторно и, как водится, насквозь, но осталась жива и даже нашла это чудное дупло в дубе, которое по полной возместило потерянное в пожаре жилище. А густые заросли плодоносящего орешника через дорогу на месте вырубок помогли пережить уже не одну зиму. И что особенно ценно, белка чувствовала себя абсолютной хозяйкой лещины – котов, лис и филинов поблизости не было.

И вот тебе на! Лиса появилась пару недель назад, вместе с далёким гулом, сотрясением земли и доносящимися странными запахами… Хищница была тоща и ободрана, как будто не один день бежала сломя голову от какой-то страшной опасности. Она спугнула белку с земли, где та создавала запасы орехов, утаптывая их лапами в пухлую, но не очень мягкую почву. После этого лиса затаилась где-то неподалёку, её запах иногда доносился до зверька на дереве.

Белка разведала путь, ведущий к орехам не через утоптанную землю, и бесшумно скользила по верху кустов, не спускаясь слишком низко, благо лещины хватало… Шуршало, правда, странно за спиной на дороге, ну да это ничего не значит для зверька. И вот тебе раз!!! Потянувшись за орехом, наступила на молодой отросток, прогнувшийся под лапой, – и почувствовала, что вместе с орехом летит в сплетённые стволы и туман. Автоматически подрулив хвостом, упала на спружинившие задние лапы и замерла.

Прямо перед её носом стояла обалдевшая от неожиданности лиса. Упавшая на неё из тумана добыча молчаливо таращила бусинки глаз, держа в лапках соцветие орехов. Как говорится, два в одном! Втянув в себя воздух, лиса начала плавно-быстрое движение к добыче, одновременно открывая пасть с очень неприятными на вид и вероятно острющими зубами, как вдруг… Резкий скрип колеса совсем рядом на дороге прозвучал, как гром божественного провидения – и для оторопевшего, но голодного хищника, и для обалдевшей белки. Моментально развернувшись, хищница опрометью бросилась в чащу; отмерзшая добыча, бросив орешки, метнулась к спасительному дубу через туманно-пыльную дорогу – ловко и очень удачно проскочив под той самой, напугавшей ее повозкой. Молнией взлетела на безопасную высоту и понаблюдала бусинками глаз за плывущими в тумане головами лошади и возницы…

11-й стрелковый двигался в сторону Кингисеппского укрепрайона. Пыль да туман сопровождали корпус, а вернее его остатки, на всём пути. Рука и бок Якова заживали, по словам лекпома[1], быстро и хорошо, без нагноений и прочих неприятностей. Ранило парня на удивление удачно, ничего не переломав: одна пуля прошла сквозняком через плечо, вторая, не заглубляясь, пропахала бок – конечно, не только кожу попортила, но не смертельно. Было больно, но двигаться хотелось, что врач на первой неделе категорически запрещал: «Швы разойдутся». Так и катили Яков с Пашей Логиновым на трясучей и скрипучей телеге, сопровождаемые ремарками возницы: «Не журись, ребяты! Доедем как на свадьбу! Ить тройка!»

Честно говоря, телега была не совсем телега, а скорее возок, отличавшийся от других едущих рядом упряжкой из целых трёх лошадей, ловко управляемых «дедом Егором Кузьмичом», как он сам себя представил сквозь клубы дыма из чудовищного размера самокрутки. Набивалась эта «трубища» смесью махорки и доставаемого с большим трудом самосада такой едкости, что ни комары, ни слепни не смели и подлететь к участникам поездки, что к лошадям, что к пассажирам. Возница же, естественно, был для них просто недосягаем.

Раненые бойцы переговорили многое и о многом. Морпех Паша был словоохотлив, чиркнувшая его голову пуля вырвала клок волос, но тоже не натворила особых бед. Везучий воин, как правильно они тогда с Гонтарём определили. Возница, деловито прислушиваясь, изредка влезал в разговор, да и часто навещавший сокурсника грузин не отмалчивался.

А Яков – вспомнил Гонтаря, и запершило в горле, защемило в районе сердца. Бесспорно, единственный среди курсантов отслужившим срочную службу Игнат был человеком практическим и к учёбе не приспособленным. Не зря он в своё время вылетел из училища и восстановился только после армии. Но это он, Гонтарь, прозорливо «дотумкал» про переноску морпеха на носилках через треклятую, расположенную на эстонской земле железку. И это Игнат остался там, в политой его кровью земле, поймав два аккуратных кусочка свинца от немецкого пулемётчика. И развидеть картинку, где его приятель лежит, распластанный по земле, у Якова не получалось…

Только теперь, на пятый день, осмотрев рану на боку, лекарь разрешил Старинову изредка слезать с повозки и немного ходить, держась за деревянные края «транспорта». Первая же прогулка чуть не бросила молодого парня на землю (голова закружилась так, что он едва не упал). Однако сумел удержаться. Цепляясь за возок, Яков сделал несколько шагов. Никто его слабости и не заметил. Дальше слезать и ходить было проще и спокойнее.

Дела 11-го стрелкового между тем были, мягко говоря, хреновые. Часть корпуса сдерживала наступающих гитлеровцев и находилась, судя по звукам разрывов, километрах в восьмидесяти от места сражений. А те подразделения, с которыми перемещались трое наших оставшихся в живых везунчиков, Паша Логинов, Яков Старинов и Теймураз Габаридзе, прошли город Нарву, не останавливаясь. Случилось это 12 августа.

Лежа на медвяном пахучем сене, Яков с удивлением увидел справа две крепости: одну небольшую, Нарвскую, а через речку, в Ивангороде – здоровенную. Подразделение проследовало дальше, вдоль железки – и двинулось в укреплённый район. Раненых было много, нужно было отправить их в тыл, хорошо хоть взятого на хуторе продовольствия впритык, но хватало. Со стороны Нарвской, а потом и Ивангородской крепости стоял заслон: сапёры и зенитчики. И хотя река Нарова не сильно широка и глубока, но если взорвать мосты, отступающие подразделения выиграют себе на дорогу какое-то время.

Один из мостов, матерясь и спеша, минировали уже при проходе раненых. Из обрывков разговоров, которые Яков слышал, лежа в обозе, было понятно, что железнодорожную переправу, расположенную выше по течению, заминировали раньше, «извозившись и ухайдакавшись, курва». Старший лейтенант взвода сапёров Максимов, оставив нескольких минёров в засаде, командовал бойцами у каменного добротного и старинного Моста Дружбы. Сил на то, чтобы взорвать эту конструкцию, требовалось больше, чем, например, на железнодорожную. Нужно было всё старательно рассчитать, взвесить.

Бойцы говорили про железнодорожный мост, возведение которого было начато в 1921 году по заказу властей весьма независимой Эстонии по конструкции профессора Пшеницкого. И это был последний стальной мост в Эстонии и одновременно первый крупный строительный проект свежей независимой Эстонской Республики, создание которого осуществлялось в основном местными силами. А по конструкции был достаточно стандартным, и старлей Максимов возился с ним не долго (такие конструкции ломать – любо-дорого!). Новая переправа «великой Эстонии» в своё время была построена в том же месте, где с 1902 года возвышался ее предшественник – российский мост. А строительство самой железной дороги было проектом британско-балтийского завода. Работу по магистрали возглавлял профессор со странным латышско-английским сочетанием имени и фамилии – Оттомар Мэддисон.

В декабре 1923 года новую конструкцию длиной 107 м открывал государственный деятель Константин Пятс. Появление новой переправы обошлось властям в устрашающую сумму – аж в 40 миллионов марок. Но сапёру Максимову для разрушения моста было достаточно всего одной хитрости…

Пока же под натиском озверевших фашистов весь Северо-Западный фронт катился в сторону Ленинграда. Город Сланцы вражеские войска взяли уже к первому августа, ещё несколько дней – и немцы оказались у стен Пскова и Гдова. Но не всё коту масленица – удар дивизии СС Мёртвая голова «Полицай» смог сдержать Лужский оборонительный рубеж. Обнаглевшие фашисты попёрли на позиции в полный рост, пьяные и с засученными рукавами. «Психологическая атака» как в фильме «Чапаев» не увенчалась успехом. Луга держалась. Хотя и из последних и не великих сил. Помогало кадровым военным народное ополчение. Но насколько хватит ему сил? Ведь шли в ополчение пожилые бойцы, прошедшие горнило Гражданской, а нынче числящиеся нестроевыми, да необстрелянные юнцы…

Проехав Ивангород, обоз с ранеными, обходя воюющий с немцами Кингисепп или, как говорили местные, «Ямбург», прямиком направился на станцию Веймарн. Однако, узнав, что территория захвачена уж пару недель, пошли на железнодорожную станцию Ястребино. В пути случилась неприятность: едва на возок присел поговорить Теймураз, как отовсюду загрохотало. И не какими-то сухими, далёкими выстрелами, стреляли близко, осколочными накрыло санитарный и хозяйственный обоз. Пожилой Егор Кузьмич был ранен в живот. От боли старик выпустил из рук поводья, и лошади понесли телегу куда глаза глядят. Остановить их Габаридзе смог только через километр, когда обоз, размётанный в разные стороны вражеским огнём, совершенно скрылся из виду. Вскоре дедушку, потерявшего сознание, перевязали, а движение продолжили. Через пару часов езды, когда отмахали уже порядочно и грохот прекратился, утомлённая тройка бойцов остановилась.

Теймураз провёл ревизию боеприпасов и провианта: одна винтовка, карабин возницы, два подсумка, тридцать пять патронов, ну из оружия ещё громадный старинный отцовско-дедовский кинжал, висевший на поясе. Вот и всё, а ещё коврига хлеба и две банки консервов.

– Что кушать будем, генацвале, – пригорюнился хлебосольный Габаридзе.

К утру пожилой возница умер. Горец похоронил его быстро – положил в воронку и присыпал выброшенной взрывом землёй. Крест соорудил из двух веток. Об одном жалел боец, он не знал, какую фамилию указать на могиле – раненые не интересовались, а Теймураз в суматохе не успел до такой степени познакомиться с дедом.

Закончив с нехитрой церемонией, поехали дальше. Благо лошади, отдохнув, шли ходко и, проскакав мимо станции Веймарн, понеслись вперёд. И этот маневр стал большим везением для нашей троицы.

Вокруг грохотало – бои шли достаточно близко. Особенно старалась артиллерия, видимо, поддерживая наступавшие неподалёку танки. Отъехав в сторонку, бойцы не спеша вышли к станции Ястребино.

– Погодите, – кинул через плечо Габаридзе, задумав задержаться у колодца, чтобы набрать воды. Но лошади, услышав ржание за станцией, потянулись к своим собратьям. Пара минут, и ехавшие в телеге раненые наткнулись на трех германских кавалеристов. Те горделиво возвышались над небольшим квадратообразным железнодорожником, остолбенело стоявшим у здания с плотницкой ящиком – «шарманкой» – в одной руке и небольшой кувалдой в другой…

«Да чтоб вам провалиться сквозь землю», – досадливо подумал про себя железнодорожник, едва выйдя на крыльцо станции. Сжатые губы подрагивали от напряжения и возмущения.

Наблюдал он эту троицу всадников в зеленоватых мундирах да касках не в первый раз, и взбесить они успели изрядно. Поломали защёлку и петлю сарая с «курями», дверь которого хозяйственный Вячеслав вчера вечером припёр доской, намереваясь починить не впотьмах. Одну его курицу на неделе ухитрилась утащить лиса, а ещё парочку вчера зарубили и забрали эти ироды. Пропахший шпальной пропиткой сарай мог, наверное, выдержать прямое попадание гранаты, но даже одно нашествие лисы – коих в окрестностях раньше не наблюдалось – угрожало ежеутреннему ритуалу вкушения Славой яйца «в мешочек». Ситуация и так была критической, а тут ещё и немцы! Кур осталось немного, и с появлением фашистов выискивание яиц в сарае могло вовсе сойти на нет.

Жизнь обходчика Вячеслава Викторова текла размеренно, без особых взлётов и падений. Был Викторов крепок, жизнерадостен и трудолюбив. Работа в МПС (Министерстве путей сообщения) дала бронь, и при посещении военкомата Слава был послан (но не на всем известные буквенные сочетания), а обратно в распоряжение начальника узловой станции. Ибо наркомат Кагановича сам являлся практически военной структурой с жёсткой иерархией. Встречались, конечно, ловкачи и проныры, ухитрившиеся «утечь» в действующую армию, но Викторов был «не таковский». Да и остался на этом разъезде он со вчерашнего вечера один как перст, а обходить пути, тянуть гайки, мазать механизмы да подбивать костыли надо невзирая ни на что. Так зараза начальник узловой станции Кабачков и выразился:

– Вас, Викторов, страна выбрала на выполнение ответственного и практически героического задания. Так будьте любезны!!

Слава открыл было рот для возражения, но следом услышал про ответственность за оставление вверенного поста и другие малоприятные вещи, и решил «не будить лихо, пока оно тихо». Так и продолжал обходить и осматривать свой совсем уж немалый участок.

Когда Кабачков получил известие о появлении в здании больницы неподалёку от станции Веймарн (в деревне Выползово) колонны тяжелораненых советских солдат, начальник поначалу даже обрадовался. Конечно, не страданиям бойцов, а тому, что наши войска – уже близко. Однако дальнейшее повергло железнодорожника в шок и заставило, бросив все дела и оставив Викторова «за старшего», бежать на попутном транспорте в сторону Ленинграда. Ведь всех тяжелораненых бойцов из потерявшейся части обоза, оставленных в госпитале деревни, гитлеровцы буквально через три часа после захвата поселения вынесли в парк и бросили под открытым небом. Умирать.

А потом к вечеру проявилась эта «несвятая троица» на лошадях, чтобы отломить дверь сарая, зарубить двух кур и, умыкнув их, с хохотом ускакать. Потихоньку перекрестившись, Слава отложил ремонт до утра, и вот на тебе – опять эти «кикимора́» на конях!

Причем, когда из-за длинного здания станции в сторону обступивших Викторова «кикимор» выехал возок, в сене которого виднелись две фигуры, обмотанные не сильно чистыми бинтами, мужчина вообще впал в ступор. И, помня о вчерашней выходке немцев с нашими ранеными, было от чего.

Всадники, а именно лейтенант Ганс Пфааль с рядовыми Шмидтом и Мюллером, были не меньше раненых и железнодорожника удивлены встречей. Вчерашние две курицы придали пикантности однообразному ужину, тем более что тушёной фасоли после встречи с русскими у подразделения вермахта осталось достаточно – полевая кухня успела наварить много, еще до понимания обстановки и масштаба немецких потерь.

Как утверждают историки, уже в ночь с 12 на 13 августа 1941 года передовые боевые группы 1-й немецкой танковой дивизии были накрыты огнём тяжелых артиллерийских орудий. Немецкая пехота была вынуждена срочно окапываться, чтобы укрыться от осколков. Это из 152-мм гаубиц открыли огонь артиллеристы 1-й Краснознаменной танковой дивизии. Враг сразу понёс ощутимые потери, так как в момент обстрела немецкая техника находилась в походных колоннах. Фашистские артиллеристы попытались подавить наши гаубичные батареи, но не смогли. Сказалась профессиональная выучка советских бойцов, ловко менявших позиции.

Под огнем войска противника всё-таки продолжили движение на Новые Смолеговицы и Старые Смолеговицы, за этими деревнями находилась основная цель вражеского наступления – станция Молосковицы.

Немцы попытались бросить в атаку боевую группу в составе 30 танков из 2-го батальона 1-го танкового полка. Фашистские боевые машины неотвратимо приближались к месту артиллерийской засады 5-й батареи. Расчёты замаскированных 152-мм гаубиц М-10 приготовились открыть огонь, командовал батареей младший лейтенант Пётр Николаев.

Точно в 13.00 немцы вышли к засаде, и канониры открыли огонь. В 1941 году 152-мм снаряд гаубицы М-10 пробивал броню любого немецкого танка. У наших пушкарей был выбор. Они могли расстреливать бронетехнику врага как бетонобойными, так и осколочно-фугасными снарядами или шрапнелью «на удар». После попадания 152-мм снаряда в танк последний превращался в груду металла. И накрошили воинов вермахта бойцы Николаева достаточное количество.

Личный состав 3-й мотопехотной дивизии СС «Мертвая голова» (в её составе и была «несвятая троица», конников в этих войсках хватало), приданной первой танковой для проведения разведки, был чертовски раздосадован. Места дикие и глухие, кругом болота и топи… А ещё сослуживцы на мотоциклах с большим удовольствием предоставляли удовольствие барахтаться в торфяной жиже именно конным разъездам.

Ганс перевёл взгляд с испуганно-бледного лица железнодорожника на вдруг возникший дребезжащий возок, запряжённый тройкой отощавших лошадей. Задумчиво пожевал бакелитовый мундштук со сменным хлопковым фильтром. Странно, вроде бы вчера всех раненых в госпитале приговорили к «процедурам» на свежем воздухе. А откуда взялись эти двое в возке – непонятно. Улыбнувшись, картинно выщелкнул окурок, повернул коня в сторону выпучивших глаза и обмерших врагов, убрал мундштук, решил пугануть «русских свиней» обнажённой сталью… Клинок с шелестом вылетел из ножен…

Степь пахнет полынью, душицей, ковылём, пылью, иногда мятой, иногда клевером. Она разная, степь… Аромат свежей травы и степных трав пахнет свободой. Так и хочется вскочить на Батыра и скакать, скакать…

В конце мая – начале июня зацветает пряная трава шалфей и потом цветёт до заморозков. Начиная с середины лета степные травы быстро выгорают, что придаёт степи оттенок золота, и степь напоминает золотое море. И если приглядеться, такая золотая маревая волна проходит от легкого ветерка, что захватывает дух. Вечером же степь краснеет алым полотном, быстро набирая этот цвет на закатном солнце.

Трава же у безымянного ручейка – сочная, зелёная – врезается в золото узкой полоской. Сразу видно, где бежит ключевая вода – зелёная вена золотого моря. Так приятно жарким летним днём окунуть в эту живительную влагу руку и горстями жадно напиться ледяной до ломоты в затылке воды… И уже потом долго глядеть на переплетение струй.

Дед любил повторять слова неизвестного мудреца:

– Человек никогда не устает смотреть в этом мире на три вещи: на звёздное небо над головой, на пылающий огонь и на бегущую воду.

С дедом Бикхан соглашался, вода зачаровывала его. Но заботы в Волгу с ручьем не утекали. Напоив коня Батыра, надо было идти дальше.

На влажной земле у ручья следы зверя остаются долго, можно попытаться проследить, разгадать и вычислить по ним добычу. Не всякое, конечно, существо следует выслеживать, вот, например, след слепушонка. Такой степной хомяк. Казалось бы, зверёк крошечный. Зачем тратить на него время? Ну тут уж как скажутся голод и твой охотничий азарт. Иногда и хомяк – заяц…

Фельдшер исправно делал парню перевязки той самой ноги, на которую пришёлся удар топором. Бригадир Ферапонтов вроде бы поуспокоился и к жеребчику, которого в своё время определил (наверное, в сердцах) на «тушёнку», претензий не высказывал. Да и с написанием Бикханом заявления по поводу перевода его на «дальние улусы» тоже пока не приставал.

Нога у молодого человека побаливала, но заживала (палка при ходьбе требовалась всё меньше), степь пахла пряно, и пора было проведать поставленные у дальнего ручья силки. Вдруг заяц или лиса попались – за пару дней всякое могло случиться. Да и подумать было о чём…

Позавчерашний приезд Николая Николаевича (так называл себя вежливый незнакомец) озадачил Бикхана. Вроде бы всё нормально, правильно – и говорит хорошо, красиво, и ведёт себя интеллигентно, но что-то настораживает. Парень стал вспоминать: гость остался на ночёвку в летнике (места после смерти деда хватало в аккурат), а переночевав, уехал ранним утром на кинопередвижке. Гостю повезло с попуткой, да и колхозникам привезли и показали не только старенького «Чапаева», но и продолжение – нового «Чапаев с нами». Фильм парню понравился, наконец, сбылась детская мечта, выжил командир и, выбравшись в наши дни, мокрый, сразу после выступления возглавил атаку на врага! Вот это дело! А ты сидишь тут, ждёшь восемнадцатилетия…

Прощаясь у плаката с рекламой фильма, парень поделился своими мечтами об отправке на фронт со словоохотливым Николаем Николаевичем. А гость ответил:

– Вы не особо торопитесь, молодой человек, – тут он слегка прищурился и улыбнулся. – Может, отец заглянет в скором времени…

Прокручивая в голове недавние события, вспомнил парень, что ночью мужчина много расспрашивал его о жизни, о происшедшем с дедом «несчастном случае» да и вообще про местное житьё-бытьё… И мало-помалу степняк рассказал ему всё (ну или почти всё), что произошло с ним в последние дни. Промолчал только про Алевтину – да и не его это был секрет, нечего говорить зазря… Рыжая Алевтина, встретив в летнике Бикхана Николая Николаевича, всё поняла – принесла еды на двоих и шмыгнула за дверь, не одарив гостя ни улыбкой, ни даже взглядом. Вроде бы есть человек – и нет его для неё. Степняк испытал смешанные чувства: с одной стороны – обрадовался, с другой – огорчился. Хороший человек Николай Николаевич, и пошутить, и вдумчиво выслушать может. Парень так проникся симпатией к гостю, что даже подарил ему одну из бережно прибранных дедом в сундучок газет. Той самой, где описывался поединок Бикхана с волком годичной давности. Только вот зачем приезжал к ним мужчина – молодой человек так до конца и не понял…

Слова Николая Николаевича, сказанные на прощанье, цапнули за сердце – отца он помнил смутно, как в мареве, только силуэт и несколько эпизодов из далёкого детства: сильные руки подхватывают, подбрасывают и ловко ловят, а он, Бикхан, летит – и испытывает чувство такое упоительное, такое яркое, что просто визжит от счастья. Одновременно слышит – довольный отцовский смех! Папа вкусно пахнет своим и лошадиным потом, степью, и отец большой, большой… Всё это изредка снилось Бикхану, во сне он пытался тянуться к отцу – но не успевал и иногда просыпался. Когда это случилось в летнике, чутко спавший дед сказал, что парень просто не мог помнить этих полётов, ему тогда года два было – но пацан помнил, помнил твёрдо.

Прощаясь с гостем, степняк хотел задать вопрос, уточнить, что тот знает об отце и что имеет в виду, но передвижка, выпустив клубы дыма из выхлопной трубы, бодро запылила в сторону города. Забренчав ведром, висящим сзади, она увезла начальника. Жаль – теперь у Бикхана было к нему много вопросов…

Пока парень утопал в своих мыслях, из степи донесся странный, доселе не слышимый в этом глухом краю звук, заставивший зашевелиться уши конька и настороживший молодого человека. Откуда в степи звук шелеста и удара будто бы лопаты о камень?

Всё оказалось очень просто – недалеко от ручья на ровном участке степи раскинулся настоящий лагерь, состоящий из больших военных палаток. Их было много, а не парочка, как у геологов с ГРП, до которых однажды доскакал степняк. У виденных когда-то исследователей мало было не только палаток, но и горючки – посредине лагеря стояло всего пяток бочек, защищаемых навесом от солнца, да и то непонятно – полные контейнеры были или пустые… А тут уже торчало больше десятка бочек, и солдаты суетливо продолжали ставить ещё и ещё. Устанавливали надёжно, рядами, оставляя проходы, делая всё по военной науке. Да то и понятно: работали под приглядом старшины-сверхсрочника, а у него особо не забалуешь.

В начале войны много стало в степи бойцов. То проедет полуторка с офицером и полувзводом солдат с винтовками, ощетинившимися штыками, то прокатится газик с парой офицеров… Появлялись служивые внезапно и так же внезапно исчезали, волнуя бригадира Ферапонтова и отрывая его от сна в самое неурочное время. Был момент, когда бригадир даже пару дней не прикасался к пиву, охлаждавшемуся в ручье, – некогда было. Всем военным требовалось поговорить с главным, а главнее него в бригаде кто? Никто.

Все разговоры проходили в тесной конторке за закрытыми дверями, здесь сладковатый пивной запах враз учуют. А тогда – прощай, бригадирская бронь, практически целиком женская бригада (слесаривший для всех Бикхан да староватый сухорукий сторож – не в счёт) – здравствуй, суровая военная служба. Ферапонтов дураком не был и пивной целибат воспринял чётко, как должное, да и в дальнейшем алкогольный запашок стал витать над ним гораздо реже. На глазах офицеров мужчина стал заниматься делами гораздо чаще, принимая гордые командирские позы и демонстрируя громкими указаниями всем подряд свою несокрушимую волю и полный контроль над ситуацией. В команде посмеялись и обращать внимание на громкие приказы Ферапонтова перестали, пропуская половину произнесённого мимо ушей.

К бригаде отношение военных было хорошее, можно сказать, замечательное – женщины почти все, как на подбор, разбитные, румяные и при военных – говорливые. Меткое словцо, удачная шутка радовали и военных, и работниц. Жалко, что бывали служивые по разу, реже – по два, пошутят, расскажут свежие новости и дальше. А куда дальше – молчат, посмеиваются. Но каждый приезд запоминался надолго, бабы потом шушукались по углам, не допуская, впрочем, Бикхана к своей беседе. Да он и не рвался туда – готовился к своей самой главной стезе, военной. Скоро-скоро он и сам будет гладко выбрит и во всём казённом поедет защищать нашу Родину.

Зорким глазом он присматривался к выправке и манере общения между бойцами, впитывая – как сухая степь лёгкий дождик, моментально, без луж – всё, до чего его пытливый ум добирался незряшной думкой. Военные – они все разные: одни – более ладные, с подогнанным обмундированием и продуманными, подстроенными под скупые мужские движения, амуницией и инструментами. Другие – с чубом, выбивающимся из-под пилотки, залихватские, громкие, шумные. Да и среди новобранцев встречаются как пришибленные и помятые, явно чувствующие себя не в своей тарелке, так и спокойные и молчаливые. Обувь у воинов разная, но всегда запылённая. При этом офицеры – в ладных, хромовых, юфтевых сапогах, солдаты – в кирзе или ботинках с обмотками. И под всеми пылит степь, что ни говори.

Интересно, выяснилось, что у бывалых солдат не по одному ножу. Казённый, висевший «по уставу» на поясе, обычно дополнялся засапожным, небольшим, но удобным, ухватисто располагавшимся в голенище, рядом с ложкой. И достать удобно, и окружающим не видно – чудеса, да и только.

Случилось однажды степняку повстречать и настоящего мастера метательного дела. Высокий шофер, ладный, как с картинки, достал зачем-то из кабины полуторки истыканную доску и, повесив её на задний борт, отошел метров на двенадцать. Встав вполоборота к мишени, он внезапно взорвался странным танцем, сопровождаемым молниеносным блеском и стуком о деревяшку. Когда сержант остановился, видевшие этот танец кухарка Стеша, Бикхан и сторож Пантюхин удивлённо ахнули – в доску в виде буквы «С» с точкой в конце были вогнаны девять странного вида (без рукоятей) ножей.

– Валентин Шалыгин, Советский Союз! – застенчиво улыбнулся метатель и, не торопясь, пошёл выдёргивать ножи и убирать их в штатные, абсолютно незаметные на обмундировании места. Два спрятались в пилотку, два в рукава, один за шиворот и целых четыре в сапоги (в каждый по два – слева и справа). Старшина, приехавший вместе с офицером и взводом солдат, покуривавший в шаге от бригадных, засмеялся и, закашлявшись, разъяснил замершим совхозникам:

– Валентин – артист Ленинградского цирка, тренируется при каждой возможности, может изобразить любую букву по заказу. Но чаще всего букву «С», жена у него Светлана, осталась с дочкой, когда он добровольцем на фронт пошёл. Скучает он по ним сильно…

При подъезде к лагерю Бикхана остановил вооружённый часовой:

– Стой, кто идёт?

– Борис Тягнияров, я – из соседней бригады, совхоз имени Маджафарова.

– Стой на месте, сейчас вызову разводящего, он разберётся, что за бригада. Товарищ старшина! – ещё громче и в сторону лагеря крикнул солдат.

– Шо ты голосишь, як скаженный, товарищ рядовой, – откликнулся дородный усатый старшина, – сейчас подойду, разберусь.

Подходил небыстро, уверенной походкой бывалого человека. Похож был на давешнего знакомца из полуторки, но точно не он. Есть во всех старшинах что-то общее. Цепким взглядом товарищ оглядел сначала Бикхана, потом Батыра – после чего спросил:

– Кто такие, чего здесь делаете?

– Я – Борис Тягнияров, из соседней бригады, – повторил Бикхан, – совхоз имени Маджафарова. А это – мой конь, Батыр.

– А делаете здесь чего?

– Силки проверял, вдруг попалось чего… Охотник я.

– И много у вас тут «охотников»?

– Да, почитай, я один остался. Дед помер, да ему с хромой ногой тяжело уже было по степи шататься.

– И где это вы стоите – далёко?

– Километров пятнадцать отсюда будет.

– Далековато…

Тут старшина приосанился, погладил усы, подумав, взмахнул рукой.

– Айда за мной к командиру, покажем тебя, охотничек!

Не дожидаясь, пока солдат опустит винтовку, зашагал к лагерю. Солдат пропустил коня и мотнул в сторону старшины головой, следуй, мол. Бикхан не стал ждать третьего приглашения и послушно направил конька вслед, а затем в параллель старшине. Шли молча, шагом, старшина взял поравнявшегося с ним конька под уздцы.

Дойдя до лагеря, повёл к одной из трёх больших палаток, уже стоявших в середине. Спешившись и накинув поводья коня на кол палатки, Бикхан вслед за старшиной зашёл за полог. Палатка была большая, видать, штабная. Командир и какой-то второй, высокий военный, разом прекратили негромкий разговор и повернулись к вошедшим.

– Разрешите доложить, – откозыряв, сказал старшина, – задержан на подходах к расположению отряда, говорит – колхозник, охотник.

– Хорошо, – ответил невысокий седоватый человек негромко, но значительно. И обратился к Бикхану расслабленным тоном: – Далековато забрался охотник. Ваши летние пастбища не здесь, городок должен быть в километрах 14–15, – и сразу без паузы, резко: – Как зовут? Кто старший в городке?

Взгляд командира моментально стал жёстким и колючим.

– …Зовут меня Борис Тягнияров. Старший у нас – бригадир Ферапонтов.

Командир достал из нагрудного кармана гимнастёрки небольшую записную книжечку, мельком глянул, и его взгляд, обращённый к Бикхану, потеплел.

– Тут вроде сходится, – задумчиво сказал он. – А на кого охотишься и почему без ружья?

– Так силки сладил на зайцев у ручья. С ружьем охотиться не могу, порох дорогой, да и собаки у меня нет – кто зайца загонять-то будет. Не на коне же рыскать, чтобы забивать серого плетью на скаку…

– Тоже верно, хотя и такой способ охоты в России был. Правда, ты правильно заметил, с собаками. Ладно, старшина, отпустите мальчика, а ты, Борис, передай бригадиру, заеду к нему на днях, познакомимся…

– Хорошо, товарищ…

– Полковник я, Гранкин Евгений Максимович. А это подполковник Журчихин – политрук. Вот, может, вдвоём и заедем.

– Спасибо, товарищ полковник, до свидания!

– До свидания, счастливого пути! Старшина, проводите Бориса.

– Слушаюсь, – старшина козырнул и, резко повернувшись на каблуке, одним движением вытянул Бикхана из палатки.

– Ну, бывай, охотник, – уже снаружи палатки протянул старшина руку для прощания. – Силки-то успел проверить?

– Нет, поскакал посмотреть, что тут такое…

– Что такое, что такое… Военный объект тут, шлындай поменьше, чтобы дозорные не задерживали, а то за каждым разом к тебе бегать – сапог не напасёшься…

– Хорошо, товарищ старшина!

…Заяц в одном из силков у реки всё-таки был, и, забрасывая тушку на луку седла, Бикхан боковым зрением увидел что-то странное в следе на влажной земле, а что – не успел умом осознать, вскочил на Батыра и направился в сторону летника.

Верховный главнокомандующий не спит по ночам. Бессонница, что ли. Разгар рабочего дня приходится на восемь-девять часов вечера. Поработает вождь с руководством до десяти, а помощникам приходится принимать переходящее знамя труда в ещё более позднее время. Хорошо, конечно, в Куйбышеве в августе ночью – не жарко, но разница с Москвой в плюс один час делает труд совсем невыносимым. Подготовку протоколов и выписок из совещаний ещё никто не отменял. Вот и готовишь по ночам доклады, читаешь и правишь новости… И так каждый день.

Волей-неволей входишь в подобный режим, ведь начальнику областного управления НКВД положено. При этом никто не снимает с тебя и текущей работы, а её прибавилось в разы. Совещания, бумаги, отчёты – какие-то уходят наверх, какие-то отправляются журналистам. А если запросят справку по состоянию дел на число за последние пару месяцев, всё собираешь заново, просматриваешь, продумываешь. В ожидании очередных запросов работаешь днём и ночью, все же справки нужны были вчера…

Вот и сейчас Николай Николаевич Харламов углубился в документы на столе, освежая в памяти недавние события к ближайшему совещанию:

«Это они молодцы, хорошо сделали – тесновато, конечно, но в тесноте – не в обиде. Плохи дела у Москвы, переводят оттуда заводы, посольства, печать, театры и ещё многое, и в Куйбышев, и дальше. Надо всех разместить, накормить», – думал, читая сводки, начальник.

«И это хорошо, нельзя дать пропасть урожаю, никак нельзя, – продолжал он свой внутренний монолог. – Каждая крошка хлеба, каждый колосок нужен Родине в её большой беде».

Сам проехался по дальним колхозам, посмотрел, что и как. Трудно, конечно, вырваться: оставляешь работу на заместителей – душа болит – доведут ли дело до конца, так ли. Но всё для фронта, всё для Победы. Благодаря этому, сидим спокойно, без карточек, как, например, сейчас в Москве. Да и сына Рената повидал, очень похож, вылитый отец! Это тоже очень важно, особенно сейчас.

«Тут деваться некуда, основные силы забирает фронт, туда уходят люди, как в прорву, а битву с врагом надо вести везде. У нас тут тоже фронт».

«Это надо, ой, как надо, враг не дремлет. Докладывали на совещании, как в первые дни войны по всем фронтам полезли на нашу территорию враги, нагло, с плохими документами, кто под видом беженца, кто военнослужащего… Да и внутренние недобитки стали поднимать голову», – всё думал и думал Харламов.

Покопался на столе – нашёл текст перехваченного ещё в июле, но расшифрованного только вчера послания с неизвестной радиостанции – Курцхаар: Операция «Степной Ветер» начата. Свинопас подключён. Выясняются оптимальные даты. Прошу провести пробу.

«Вот ещё загадка: кто это, где они, что за даты, проба чего? Может, с этим связана следующая строчка доклада:

Нельзя расслабляться, – рассуждал Николай Николаевич, – некогда. Нужно поймать, выяснить – кто. Хотя наши люди с первых дней трудятся. А у нас здесь вообще вал работы. Эвакуированные, местные. Изъяли от греха подальше все радиоприемники. Народ этим, разумеется, недоволен… Ещё одна задача, в связи с бомбёжками Москвы, эвакуируют большую часть телеграфного агентства ТАСС. Место для журналистов подобрали в Военно-медицинской академии, которое временно пустовало: все медики ушли на фронт, придётся, видимо, селить в каждую комнату по несколько семей. Но это – когда они приплывут пароходом. Кроме стола и нескольких стульев в помещениях пока ничего нет. Спать поначалу будут прямо на полу, пока не найдём железных кроватей. Надо во дворе организовать продажу чёрного хлеба, подкормить первую партию. Сейчас уже идёт оборудование аппаратной, ставят телетайпы. Организуем передачу тассовской информации областным газетам. Материалы будут приходить сначала из центральной аппаратной в Москве. Пробные сообщения пока прерываются приписками телеграфистов: «Подождите немного, нас бомбят». Потом в Куйбышев приедет ещё одна большая группа работников агентства, и основная работа из Москвы переместится к нам. Да, опять упираемся в изъятие у населения Куйбышевской области радиоприемников в августе 1941-го. Тассовцам приемники выдадим в нужном количестве – необходимы для работы. И место для радиопрослушивания в редакции организуем. Думаю, послушать передачи смогут приходить руководители крупных учреждений, а также московские писатели, артисты, учёные, много кого закинула к нам война. Говорят, с первой партией приедут «Кукрыниксы»! Жить журналистам, как всем, в городе придётся не сильно жирно, впроголодь. Питаться в основном картошкой и астраханской селедкой. Вместе с куйбышевцами выезжать на уборку урожая в местные колхозы. Ну да, голод не тётка».

«Да, бумаги стране нужно много, – произнёс про себя Харламов, – её на основные издания пустить придётся. Глядишь, и «Кукрыниксы» (художники Куприянов, Крылов, Соколов) сделают трафареты своих плакатов для «Окон ТАСС». Можно будет с помощью этих трафаретов в Куйбышеве плакаты размножить и рассылать их во все города страны. Пускай вывесят в витринах магазинов, в клубах и Домах культуры. «Окна ТАСС» будут поднимать боевой дух Красной Армии и тружеников тыла, высмеивать фашистское командование!»

«Да, тут сложнее, чем с эвакуируемыми в город. Прими, накорми, безопасно отправь дальше в пункт назначения. А людей не хватает. Но сделали всё, что от нас зависело. На 1 августа с начала войны на предприятия области и железнодорожного транспорта поступила на работу 4231 женщина, заменив ушедших на фронт мужчин. 3968 представительницы слабого пола стали сандружинницами, 6045 – вступили в ряды народного ополчения. Героические у нас женщины! Они всё сделали быстро и вовремя!»

Чуть ниже глаза выхватили название «Объект № 15» – и настроение резко испортилось.

Противостояние гитлеровской Германии и Советского Союза началось задолго до начала Великой Отечественной войны. В тот период главным местом этого противостояния был фронт информационный. Захватывая одно европейское государство за другим, гитлеровцы не испытывали больших сложностей с организацией передающих станций, они использовали уже существующие радиосети. Потоки нацистской пропаганды обрушивались на головы европейских граждан, одурманивая их. Правительство нашей страны, осознавая тяжесть положения Советского Союза, находившегося на пороге войны, было вынуждено немедленно искать способы противостояния геббельсовской информационной машине.

В 1939–1940 годах было принято решение о строительстве под Курском сверхмощной радиопередающей станции на 1200 киловатт. Техническое исполнение было возложено на профессора Александра Львовича Минца. Им был разработан проект, выбрана площадка, а заводы Ленинграда и Москвы получили заказы на изготовление оборудования. Вскоре заложили и пятиэтажное надземное техническое здание, к строительству которого приступили в 1941-м. В дальнейшие планы вмешалась война. Строительство передающего центра было срочно перебазировано в Куйбышев, точнее под него. А уже в июле 1941-го была определена новая площадка под строительство.

– Место выбирали с привлечением начальника строительства ГЭС Дмитрия Георгиевича Сергеева, прекрасного строителя и пламенного коммуниста, – вспоминал начальник. – Площадку искали, исходя из следующих соображений. Во-первых, строительство крупных передающих радиоцентров велось на расстоянии не меньше тридцати километров от крупных городов. Место подобрали именно в этом радиусе. Учли и то, что на этой территории проходила одноколейная железнодорожная ветка на строительство гидроузла. Дело в том, что до войны Куйбышевская ГЭС была спроектирована возле устья реки Сок, рядом с Царёвым курганом. Для целей строительства было заложено несколько посёлков, один из которых сразу получил название «Управленческий». Планировали привлечь и лагеря для заключенных, способных обеспечить стройку рабочей силой. Здесь должен был раскинуться Безымянлаг.

Имелась и энергобаза – уже работала Безымянская ТЭЦ, находившаяся в двух шагах. Что тоже являлось важным обстоятельством, поскольку в те времена КПД передающих станций был низким: на 1 излучаемый мегаватт передатчик потреблял 5–6 мегаватт электроэнергии. Исходя из требований военного времени, было дано задание поместить радиоцентр под землю, а наверху оставить только антенные сооружения. Силовые питающие кабели тоже провели под землей, а переход на воздушную линию осуществляется только за железнодорожной станцией «Водинская». Медные коаксиальные кабели большого диаметра, идущие к антеннам, тоже следовало убрать в подземелье и скрыть в специальном фидерном тоннеле.

Суть принятого профессором технического решения можно свести к следующему. В довоенные годы при строительстве радиопередающих центров инженеры столкнулись с проблемой отсутствия мощных радиоламп. Появлялись передатчики на 20–30 киловатт, но более мощных аппаратов создать не могли – не хватало соответствующих ламп. Выходили из положения путём одновременного включения нескольких ламп: двух, трёх, максимум пяти. При дальнейшем увеличении количества возникали паразитные ёмкости, погонные индуктивности, блокирующие работу передатчика. Такие трудности с лампами существовали в довоенное время, в период строительства только длинноволновых и средневолновых аппаратов. Позже, на коротких волнах большие мощности оказались уже не нужны, появились КВ – это «дальнобойные» волны, позволяющие с помощью всего 10 ватт связаться с любым передатчиком в любой части земного шара. Проблема касалась средних и особенно длинных волн. У средних в ночное время прохождение было хорошее, но днём и короткие, и средние волны за счет физических особенностей распространяются плохо. Однако задача была поставлена таким образом, чтобы передатчики покрывали большие площади, для этого на длинных и средних волнах и были нужны большие мощности. Никто во всем мире тогда не мог решить эту проблему. И американцы, и европейцы подбирались к ней путём различной компоновки ламп, при этом мощность самых крупных передатчиков всё равно не превышала 100 киловатт.

И тогда гениальный Минц озвучил не менее гениальную идею: собирать не лампы, а передатчики. Если несколько маломощных передатчиков будут работать на общую нагрузку (на общую антенну или на сложение в эфире), то это позволит достигнуть больших эфирных мощностей. Впервые по этому принципу был построен «Малый Коминтерн» – шесть передатчиков складывались в общем промежуточном контуре и выводились на антенну большой мощности, таким образом, достигалась эфирная мощность до 200–300 киловатт! После этого в Москве был построен и «Большой Коминтерн», тоже названый в честь Коммунистического интернационала, и этот аппарат уже работал на 500 киловатт, являясь самым мощным в мире, аналогов ему просто не существовало. Таким образом, ещё до войны Советский Союз стал мировым лидером в мощном радиовещании.

Харламов потёр лоб и, морщась, продолжил смотреть информацию по объекту № 15:

Одно из первых документальных упоминаний об Объекте № 15 было в записке от 7 июля 1941 года, составленной зам гл. инженера УОС НКВД СССР Радецким и начотдела инженерных изысканий Поляковым и направленной в Исполком Куйбышевского облсовета. В ней говорилось:

Проси не проси – колхозника на кривой кобыле не объедешь. Через два дня, в среду 9 июля 1941 года, общее собрание колхозников колхоза «Пробуждение» Ново-семейкинского сельсовета постановило:

Вот тут и началось такое, что вспоминать неприятно. Все как с цепи сорвались. Пришлось самому ехать говорить с крестьянским собранием. Даже мысль об этой поездке до сих пор вызывала у него содрогание – наговорился, казалось, на целый год вперёд. В ход шло всё – от уговоров до угроз. Парочку особо упрямых крестьянских голов, кулацких подпевал за слова: «Обчеству надоть компенсировать» и «Кудой нам выделили, за семь вёрст киселя хлебать», в сердцах чуть не шлёпнул прямо там. Но сдержался. Сумел переломить крестьянское упорство и убедить в своей правоте даже самых твердолобых.

Через два дня 11 июля 1941 года Исполнительный комитет районного совета депутатов вынес вердикт:

Информации о ходатайствах в пользу выплаты колхозникам денежной компенсации в протоколе Исполкома райсовета нет. В протоколе содержалась просьба в адрес Областного совета депутатов, трудящихся: утвердить решение районного исполкома.

Тогда же в июле 1941 года были выполнены разбивочные работы на месте сооружения антенных башен. Специальная комиссия рассмотрела документы и разбивку на местности, а также составила акт о том, что соответствующие работы были выполнены хорошо. «Центры точек «А» и «Б» (геометрические центры двух башенных комплексов) закреплены в натуре деревянными столбиками на глубину 1 метр, центры башен закреплены кольями на глубину 0,5 метра, центры квадратов и углы их закреплены колышками».

В этот самый момент, совсем неподалёку, прищуренные глаза впились в желтоватый лист бумаги. Агент Курцхаар извлёк из тайника копию проектной документации того самого – секретного объекта № 15 и начал шифровать информацию для дальнейшей передачи:

Агент был прекрасно осведомлён, что одновременно со строительством технической зоны рядом с железной дорогой шло возведение жилого посёлка. Изначально селение находилось в стороне от Новосемейкино, на расстоянии примерно одного километра, но со временем на этом промежутке также появились дома, и границы между населёнными пунктами стерлись.

В самом «поселке радистов» были предусмотрены собственные административный корпус, клуб, баня, больница, детский садик, водонапорная башня, столовая, школа и даже конюшня. Теплом территорию обеспечивала сама станция, вода поступала из трёх артезианских скважин, находившихся на расстоянии одного километра от технического здания. Так более двадцати домов, способных принять около тысячи жителей, возвели быстро.

Всю эту информацию агент быстро внёс в шифровку. Через двадцать минут донесение было готово и теперь только ждало своей передачи.

Николай Николаевич рассеянно потёр переносицу с вмятиной от очков…

Харламов знал, что строители работают в бешеном темпе, так как на создание радиоцентра отвели всего два с половиной месяца! Но ёжу понятно, что при имеющемся уровне оснащения за такой короткий срок завершить стройку не удастся. В распоряжении строителей был всего один паровой экскаватор с ёмкостью ковша один куб, рабочие руки и лопаты. Как тут строить? Но руководству всё равно доставалось чуть не каждый день за срыв сроков. А о том, кто и чем поплатится за позднюю сдачу радиоцентра в целом, и думать не хотелось.

«А ещё ходят упорные слухи о возможности создания в Куйбышеве «Объекта № 1», – думал начальник. – Про такое и слушать страшно. Тут уж точно не сносить нам всем головы…

Тем более что Техническое здание только «Объекта № 15 представляло собой разработку и создание подземного прямоугольного бункера (длиной 60 и шириной 50 метров), имевшего два этажа. Нижняя подошва строения находилась на глубине 22 метра. По проекту, бункер должен был выполнен из монолитного железобетона и иметь толщину стен аж целый метр. Над перекрытием здания сверху насыпался полутораметровый слой песка, ещё выше укладывалась монолитная железобетонная «шляпа» толщиной 2,5 метра, закрывающая объект и выступающая за его края на 5–6 метров. Сквозь толщу объекта проходили железобетонные вентиляционные шахты. Такое укрытие было способно выдержать прямое попадание 500-килограмовой авиабомбы, являвшейся в период Второй мировой войны самой опасной. Здание по проекту имело два грузовых входа – через них вниз подавались трансформаторы весом 20 и более тонн, а также передающее оборудование. С помощью кран-балки «ворота» в техническое здание могли быть заложены специальными бетонными плитами, а в случае необходимости быстро и надёжно загерметизированы. На первом этаже между этими люками имелась соединяющая их рельсовая линия. Наличие двух подобных входов требовалось для загрузки оборудования во время строительства. В нижнем этаже технического здания располагалось всё силовое хозяйство и вентиляционные системы охлаждения. Под землей находилась сверхмощная подстанция, питающая передатчик. Грузовой вход представлял собой шахту, уходящую вниз на всю глубину здания. Эти «ворота» были оборудованы лебедками, установленными на кран-балках. С помощью лебедок груз мог подаваться либо на верхний этаж здания, где размещались непосредственно передатчики, студия и обслуживающий персонал, либо на нижний, технический этаж, где находилось силовое оборудование, трансформаторы, блоки охлаждения, насосы, воздушные компрессоры и фильтры. Внизу также располагались две рельсовые линии, оборудованные электрическими тележками.

Основу энергетической системы проектно составляли два силовых вводных понижающих трансформатора 35 на 6 киловольт, 7,5 мегаватт мощности каждый. Изготовлены они были в Москве, на трансформаторном заводе им. Куйбышева в 1941 году. И, по иронии судьбы, попали не куда-нибудь, а в город Куйбышев. Для того чтобы только демонтировать этот трансформатор, необходимо было слить масло и снять с него все радиаторы; но даже в таком состоянии бак с катушками весил… 19 тонн!

Однако это только планы. Пока котлован 30-метровой глубины под проект ещё не начали копать.

Существовала и другая закавыка, добавлявшая Харламову седых волос. В 1941 году часть оборудования уже была изготовлена для курской радиостанции на ленинградских заводах, оставалось лишь доставить его оттуда. Пытались переправить ряд деталей по Ладоге, но бомбёжка не пощадила перевозившие катера. Радовало лишь то, что целы остались радиолампы. Ведь в распоряжении строителей не осталось фактически ни одного завода, имевшего опыт изготовления требуемой техники. К примеру, теперь высокочастотные конденсаторы – одну из важных деталей для мощных радиостанций – изготавливал Куйбышевский карбюраторный завод, который, как всем известно, прежде продукцию такого рода не выпускал. Чтобы разместить радиотехнические заказы, рыли землю в поисках производственных мощностей рядом, в средней полосе страны. В итоге Совнарком СССР принял решение – организовать филиал одного из радиозаводов в районе строительства радиостанции. Недостающее оборудование изготавливали на месте, порой под открытым небом. В прямом смысле этого слова. Хорошо, что «открытое небо» успели, не без участия Николая Николаевича, закрыть временными зданиями до дождей…

«Ладно, хватит о грустном, лучше дочитаю материалы», – подумал Харламов.

«Такое предприятие тоже принять и людей разместить в городе непросто».

Свой первый удар по Москве с воздуха гитлеровцы нанесли через месяц после начала войны. Тысячи «зажигалок» обрушились на предприятия столицы. Множество их упало на главный корпус 1-го государственного подшипникового завода (1-й ГПЗ) – единственного в то время предприятия зарождающейся в стране подшипниковой промышленности. В конце июля фашистская авиация повторила налёт, обрушив на здания десятки тонн фугасных снарядов. Ночные бомбардировки продолжались и сейчас, в августе. Враг знал, что без московских подшипников не сдвинется с места ни один танк, не взлетит самолет, не поедет автомобиль.

Правительство приняло решение срочно перебазировать 1-й ГПЗ из Москвы. Представители завода выехали в Саратов, Томск, Свердловск и Куйбышев для выбора площадки. В Куйбышевском горкоме партии им сказали: «Любое здание, пригодное для производственных нужд, считайте своим». Москвичи выбрали комплекс домов из красного кирпича на северо-востоке города. Квартал носил название Линдовского городка. Когда-то здесь размещался гусарский полк, а после революции квартировали различные воинские части. Здесь можно было разместить и станочное оборудование, и семьи подшипниковцев. В Москву полетела телеграмма: адрес для «шарика» найден, можно отправлять груз.

Эшелоны оборудования грузились один за другим, их – твёрдо знал Николай Николаевич – было ровно шестнадцать. Всё ждали к приёмке в сентябре.

«Ну что тут сказать, земной поклон Вам девчонки…»

«Много раненых, травмированных приезжает в эвакуацию. Больницы им нужны».

«Да, тут приходится привлекать молодёжь, своими силами, силами орлиц Кагановича не справиться».

Опять поморщился, увидев следующую справку:

«И где мне всё это взять? – подумал Харламов. – Всё уходит на стройки и производство… Хотя эпидемия тоже влияет на производство. И по такой справке мы все получим «по шапке». Хотя не впервой. Чай, не шапка Мономаха – не слетит».

«Ещё и эти сейчас начнут ходить. Горздрав и так уже цидулину накатал, мама не горюй, и сейчас вообще взбесится».

Вот и конец справкам.

Тут он задумался. Люди устали. Выжимай из них последние силы – и что ты получишь? Вот, казалось бы, курьер, должность не особо напряжённая. Знай, носи себе запечатанные пакеты и приноси отметки о получении. А в последнее время перетрудился старичок-курьер Кури́цин. То невзначай песню начнёт петь в приёмной, то устал однажды после смены так, что не растолкаешь бедолагу. И не будь дедуля – заслуженный работник – уволили бы его без сожаления. А тут нельзя, человек с первых дней революции в органах. Очень, понимаешь, проверенный гражданин. Дали ему три дня на отсып – пропал куда-то из ведомственного дома. Но на работу вышел вовремя – чудесить понемножку, правда, не перестал, ну да не до того сейчас…

Николай Николаевич только успел отложить просмотренную кипу бумаг и глотнуть остывшего чая, как зазвонил центральный телефон связи с Москвой. Проблемы на улице Степана Разина в доме № 37 продолжались.

Для наших раненых встреча с вражеской конницей стала большой неожиданностью. Ведь от колодца фашистов вовсе не было видно. Откуда отступавшим ребятам знать, что, в связи с проходящим Молосковицким сражением, немцами сюда была переброшена 3-я мотопехотная дивизия СС «Мертвая голова», а её разъезд послан для проверки обстановки на станции? Блеснувший в глаза Якову с рукава врага серебряный череп с костями, так называемого «прусского типа» (расположенный впол-оборота), ничего не говорил свежеиспечённому лейтенанту. В серо-зеленой форме, с закатанными рукавами, за спиной – карабины, на седле – сабли, фашисты казались чудны́ми ворогами, невесть откуда взявшимися на станции. Заметив двух раненых бойцов в телеге, ближний из фрицев широко улыбнулся, выщелкнул из мундштука окурок и медленно поехал к повозке, вытягивая из ножен на седле саблю. Он приближался с оружием наголо, как всадник Апокалипсиса с виденной Яковом в Куйбышеве у Ксюши гравюры Дюрера. Клинок враг держал так же, как второй справа дюреровский всадник – меч. А лицом был чрезвычайно похож на отвратительного третьего героя картины. К возку подкатывал до синевы бритый вестник Судного дня, почему-то с немецкой каской на голове. Яков был настолько зачарован зрелищем, что не мог пошевелиться. К неспешному стуку копыт коня первого всадника добавился ускоряющийся топот второго – он тронулся следом и в движении начал снимать карабин. Тем временем первый наездник сделал «свечку», и тут всё завертелось как в кино…

Грянувший из телеги винтовочный выстрел откинул нападавшего на круп коня. Нога фрица вырвалась из стремени, а сам он отлетел назад, оставив на теле скакуна широкую красную полосу. Это Паша, не впечатлившийся апокалипсической картиной, показал немцу преимущества огнестрельного оружия над холодным. Он застрелил врага из «мосинки», давно заряженной и дальновидно припрятанной в сене.

Испугавшись внезапного грохота, кони тройки рванули и ударили своего собрата, несшего второго всадника, оглоблей в грудь. Фашист выронил карабин, что-то сбоку звякнуло, и в это мгновение на круп вражеской лошади взлетела зелёная молния с кинжалом в руке. Миг – и горло фрица было перерезано. Третьего же всадника, остававшегося у входа в станцию и пытавшегося достать в наклоне из седельных ножен саблю, броском кувалды в правый бок каски оглушил и выбил из седла железнодорожник.

Выйдя из остолбенения, Яков увидел, как зелёная молния превратилась в Теймураза, вытирающего о сукно формы немца дедовский кинжал, а железнодорожник, выхватив из ящика топор, по-деловому огуливал третьего вражеского кавалериста обухом по голове, приговаривая: «Чуть… не напугали… ироды».

Когда дело было сделано, горец подобрал ведро, взял из возка карабин и, сплюнув в сторону немцев, снова отправился за водой.

Рельсы загудели, вдали послышался звук приближающегося состава. Только это был не поезд, а какой-то КОРАБЛЬ…

Точнее вот что это было. Мотоброневагон МБВ № 02 с тремя башнями от танка Т-28 и переделанными пушками. Эта удивительная конструкция, находившаяся с мая 1939 года в распоряжении Ленинградских Краснознамённых бронетанковых курсов усовершенствования командного состава РККА (ЛБТКУКС), ещё в начале войны была срочно приведена в боеспособное состояние, а 20 июля 1941 года вошла в состав бронепоезда № 60 для проведения совместных действий. Вплоть до первых чисел августа состав с экипажем из числа бойцов и командиров ЛБТКУКС поддерживал советские части на участках Кингисепп – Молосковицы и Ястребино – Молосковицы. А сам МБВ № 02 мог похвастаться хорошей боевой историей. За несколько лет он успел повоевать на «финской», сражаясь в составе 7-й армии Северо-Западного фронта на Карельском перешейке. Тогда корабль на колёсах действовал самостоятельно, поддерживая артиллерийским огнём наступление советских войск в районе станции Перк-Ярви. Вольготная жизнь «бригантины» на колёсах закончилась в марте 1940-го, когда МБВ № 02 придали 8-му отдельному дивизиону бронепоездов. Тот подавлял огневые точки финнов с открытых позиций в районе полустанка Лииматта, отвлекая на себя огонь нескольких артиллерийских и минометных батарей. Дел натворил немало, вот только та война быстро закончилась…

Стоило броненосцу приблизиться к остолбеневшим солдатам, как из одной из башен вылез морской офицер с хрящеватыми ушами и смешливыми голубыми глазами и громко поинтересовался:

– Подвезти куда, славяне? Или здесь, с «друзьями» останетесь? И тебя, Викторов, спрашиваю, мы на выстрел в твоём квадрате приехали…

– Конечно, подвезти, Кондратьич, – засуетился железнодорожник, – чичас прихвачу вещмешок с пожитками, подарочек тебе возьму и на борт! Ты бы кликнул своих, тут двое пораненных.

Стрелочник метнулся к «третьему всаднику Апокалипсиса» и, взяв лежавшую возле того офицерскую саблю, подошёл к дрожавшему немецкому коню, чтобы отстегнуть ножны. Бойцы с носилками бережно подняли Пашу и Якова и занесли в вагон. Не терявший времени Теймураз собрал оставшееся оружие. Не отставали и другие запасливые бойцы. Ребята сняли боеприпасы и снаряжение с убитых фрицев, забрали всё из телеги, да и куриц в сарае не забыли. После чего, обрезав постромки на русских лошадях и расседлав немецких, солдаты выпустили коников на волю.

В мотовагоне было тесно, жарковато, но безопасно. Пашу солдаты положили с краю, а железнодорожника Славу Викторова и Якова посадили в центре, рядом с командирской рубкой и радистом. Свистнули и поехали. Как сказал Слава, «на Молосковицы».

Капитана МВБ, настоящего «Кап-два», звали Евгений Кондратьевич, и пока радист передавал кому-то сведения о принятии на борт двух раненых и описывал обстановку в Ястребино, офицер успел по внутреннему телефону позвать санинструктора для осмотра. Тот быстро перевязал Якова, но, сняв бинты с Пашиной ноги, только зацокал языком. «Солевую повязку надо накладывать», – произнес, наконец, эскулап и, приготовив раствор, недолго думая, намочил марлю и приложил влажную ткань к ране морщившегося морпеха. Пока суть да дело, Яков успел немножко вздремнуть, привалившись лбом к борту. Ровный стук колёс умиротворял, настроение было приподнятое.

Но тут внезапно началось. Град ударил по бронированной стенке вагона, суровый металлический град. Канонада усилилась. Не снижая скорости, МБВ № 02 вступил в бой. Это был один из самых страшных боёв, как его потом назовут потомки, Молосковицкого танкового сражения.

В этот день наступала развязка.

МБВ метался огромным бронированным челноком, нанося артиллерийские удары и по 6-й, и по 1-й танковым дивизиям противника. Немцы, уже наступая этими дивизиями, ввели в бой из резерва ещё 8-ю танковую и почти прорвали оборону наших танкистов. В этот день именно 8-я танковая нанесла удар по левому флангу советских частей в направлении Остроговицы – станция Молосковицы. Практически сразу немцы встретили ожесточенное сопротивление. В решающий момент сказали своё веское слово советские артиллеристы.

Да и паровозная бригада МБВ № 02, имевшая в мирное время прозвище «Литературная», давала жару и пару. Это была лучшая бригада Варшавского и Балтийского вокзала, о которой на дороге широко разошлась, вот какая байка.

В довоенное время рядом с Балтийским вокзалом, чуть сбоку от здания, стояла едальня с чудесным набором чая и пирожков. А что для железнодорожников, собравшихся втроём, самое главное в такого рода заведении? Чай? Пирожки?

Нет, граждане, главное в едальне – это граненые стаканы под чай. Поскольку без этой ёмкости сложно употребить купленную как раз на троих «беленькую». Стаканы были. И шалман пользовался популярностью среди железнодорожников, особенно ехавших на электричках в сторону Петергофа.

В один жаркий день троица, жившая на юго-западе Ленинграда, только успела разлить горячительное и собралась употребить его после тяжёлой трудовой смены, как… Прервал идиллию двух пирожков и трёх стаканов старший сержант линейного милицейского отдела, расположенного практически напротив. Ибо употреблять в неположенном месте спиртное категорически запрещалось. О чём повествовала табличка, приляпанная аккурат в поле зрения железнодорожников. Козырнув, страж правопорядка забрал товарищей «для составления протокола» в отдел. А вот там и произошло…

– Фамилия! – спросил милиционер младшего из «трио».

– Пушкин, – бодро отрапортовал низкорослый парнишка…

Не пальцем деланный сотрудник отнёсся к попытке скрыть имя с пониманием. Не в первый раз реагировали таким образом на его вопросы задержанные. Не смутившись, страж перевёл взгляд на второго – постарше и повыше. С рыжеватыми усами и лёгкими бачками.

– Фамилия!

– Крылов, – спокойно, без тени издёвки в голубоватых глазах ответил второй.

Сержант побагровел от осознания, что его, должностное лицо при исполнении, дурачат и водят за нос.

Выйдя из-за стойки, он решительно подошёл к третьему задержанному. Напряг извилины, вспоминая школьную программу, и, чуть наклонив голову набок, спросил:

– А ты – Толстой, что ли?

– Да, – ответил третий и не успел увернуться от летящего кулака.

Кулак летел мстить за всю русскую литературу в целом и Льва Николаевича в частности…

Проверив документы, милиционер развел руками, извинился и отпустил ребят. Бригаду машиниста Николая Крылова и помощника Сергея Пушкина вместе с кочегаром Андреем Толстым.

Попав под огонь наших гаубиц и понеся потери, немцы ответили симметричным ударом. В результате во взводе старшего сержанта Коли Акиндиновича Щербакова у одного из орудий были ранены два артиллериста. Тогда Николай сам встал у гаубицы и меткими выстрелами уничтожил пять немецких боевых машин. Во время первой атаки четыре 152-мм гаубицы вывели из строя девять танков врага, а во время второй атаки ещё пять и две огневые точки противника. Остальные немецкие «коробки», не выдержав огня, отступили.

В бою за Старые Смолеговицы отличился танк младшего лейтенанта Елладия Ивановича Никонова. Командир выбрал прекрасную огневую позицию и искусно замаскировал верного стального друга. 13 августа советскую боевую машину атаковали 15 вражеских танков и рота пехоты. В ходе боя наши танкисты подбили три «железных зверя» противника, остальные отошли.

В ходе ожесточенного сражения МБВ № 02 попал под ответный огонь немецкой артиллерии. Ничего из того, что происходило на поле боя, Якову и троим его приятелям было не слышно. Они сидели, словно в большой жестяной бочке, которая двигалась вперёд и назад, перемещалась, притормаживала и вела непрерывный огонь. Но внезапно через грохот канонады пробился телефонный звонок. Капитан схватил трубку, из которой донёсся голос вперёдсмотрящего. Тот докладывал: «На пути к Ленинграду артиллерийским огнём противника повреждено железнодорожное полотно».

– Всё, – устало сказал капитан. – Каюк котёнку. Вражины разбили пути. Сейчас они нас отрежут сзади и расстреляют, как в тире…

– Погоди ты, Кондратич, убиваться, – коротко взглянув в смотровую щель на железнодорожные пути, сказал стрелочник Викторов, – я чичас сойду, ты отведешь вагон метров на триста, переведу стрелку, и после того как махну рукой, жарь вперёд – на подъездной путь. Меня только не забудь подхватить.

– Так ведь убьют же тебя, – возразил командир.

На что стрелочник ответил:

– Пропадать, так с музыкой. Шансец-то есть!

– Возможно, – задумчиво сказал капитан и решился. – Жарь!

Викторов помчался в конец вагона, мгновение – и он снаружи. Яков знал это наверняка – наблюдал за железнодорожником через смотровую щель. Слава «проехал» мимо него, ссутулившись, стоя на полотне дороги возле стрелки, скрылся из обзора щели. Вагон притормозил так резко, что все, кто не держался, попадали на пол. Не обращая на это внимания, корабль лишь на секунду остановился и начал обратное движение, с небольшим уклоном на стрелке. Викторов влетел в вагон в тужурке с вырванным клоком ваты из рукава, без фуражки – но живой!

И хотя осколки ещё интенсивнее забарабанили по стенам вагона, даже капитан поверил, что экипажу с железнодорожником на борту удалось спасти «корабль» и вывести его из-под удара.

– Ты ж мой родной! – воскликнул офицер и направился к маленькому квадратному человечку… Но тут в вагон что-то ударило, осколок снаряда, пробившего броню, огнём чиркнул Якову по ногам, парень упал и потерял сознание, напоследок успев удивиться запаху железа.

Он, да и другие в вагоне не знали, что, успешно выйдя из боя, они спасли боевую единицу, которая будет помогать блокадному Ленинграду и станет в 1943 году бронепоездом балтийского флота № 684 «Стремительный». Что 17 августа 1941 года и «Мост дружбы», и железнодорожный Нарвский будут разрушены отступающей Красной Армией. Что в реку Нарву спустят более 80 единиц подвижного состава, который не смогли эвакуировать в тыл.

А когда немцы приступили к восстановлению железнодорожного моста, минёры старшего лейтенанта Максимова осуществили подрыв ранее заложенной ими у основания одной из опор радиоуправляемой мины. Опасаясь дальнейших разрушений, противник отказался от восстановительных работ и в течение 8 месяцев переправлял грузы через реку с помощью канатной дороги.

Экипаж мотоброневагона также не знал, что, отвезя двух тяжелораненых и одного контуженного до станции Чудово и успев посадить бойцов на один из последних санитарных поездов, идущих в тыл, он спас солдат от голода. Ведь уже 30 августа немцы перерезали железную дорогу на станции Мга, полностью замкнув кольцо блокады. Уже в 41-м в осаждённом Ленинграде умрёт вся первая семья Евгения Кондратьевича. Обо всём этом они не догадывались. Впрочем, как и о том, что впереди их ждали долгие военные годы.

В течение ночи на 18 августа наши войска продолжали вести бои с противником на всём фронте.

В течение 18 августа советские войска продолжали вести ожесточённые бои с противником на всей линии фронта. После упорных сражений наши войска оставили гор. Кингисепп.

По уточнённым данным, за 16 августа в воздушных боях сбито не 19 немецких самолётов, как указывалось ранее, а 25. За 17 августа было уничтожено 22 летающие машины врага. Наши потери – 18 самолётов.

В Балтийском море советские торпедные катера и авиация потопили немецкую подводную лодку и два транспортных средства противника.

Красноармейская часть, которой командует тов. Загородов, была отрезана противником от основной группы советских войск. Двадцать дней бойцы этой части стойко и решительно действовали в тылу немецко-фашистских войск. Объединённые единой волей к победе, красноармейцы и командиры части героически пробивали себе путь на территорию, занятую Красной Армией. Сберегая материальную часть, как зеницу ока, красноармейцы старались нанести врагу наибольший вред, беспощадно истребляли встречавшиеся группы немецких солдат, уничтожали обозы, батареи, автоколонны и штабы. За 20 дней труднейшего рейда по тылам врага часть тов. Загороднова уничтожила 240 фашистских солдат, 25 обозов и колонн с продовольствием и боеприпасами, 14 станковых пулемётов, одну зенитную батарею, 12 закапанных в землю танков и один полковой штаб.

Командир части тов. Загороднов и политрук тов. Москвин вывели из окружения 520 бойцов, не потеряв ни одного орудия и пулемёта, ни одной винтовки. Выведены также 25 раненых красноармейцев.

Агент Дафна: В период с 16 по 18 августа значимых происшествий не случилось.

Ботаник 16 августа удалился в 12 на 24 минуты, пришёл, благоухая пивом.

Пенёк 16 августа нервничал. Тихо, соблюдая секретность, говорил с Ботаником. Бегал в курилку с 14 до 15 каждые десять минут.

Леди пришла 17 августа на работу с красной шалью и в белой рубахе, шаль завязывала особым узлом на голове и выходила на улицу в 13.50, прогуливалась в близлежащем сквере 15 минут. После чего вернулась на работу, шаль сняла и больше её не надевала.

В органах видели: напряжение вокруг столицы нашей Родины нарастало день ото дня. Фашистские полчища рвались в первопрестольную мощной, пока ещё сдерживаемой нашими войсками, лавиной. Всё это напоминало попытку прорыва по каменной осыпи асфальтаукладочного катка – вроде бы медленно, но верно «мчится» он на всех парах, с диким скрежетом перемалывая на своём пути отдельные камни. В данном случае прорыв производился, словно по горе, сверху вниз, и движение тяжеленных катков становилось всё стремительнее… Так и войска вермахта рвались в направлении городов Калинин и Тверь, неумолимо повышая градус давления на Советскую армию, перемалывая всё новые и новые людские резервы. Фашистов удавалось лишь сдержать, но не остановить. И Советская армия, следуя напутствию: «Ни шагу назад», делала всё возможное, а главное – невозможное. Получалось, как в анекдоте, где поймавший золотую рыбку человек первые два желания назвал пустяшные, типа выпивки и закуски, а третьим пожелал стать Героем Советского Союза! И моментально очутился в чистом поле, один как перст, против трёх фашистских танков с гранатой… Причём единственной.

Да, терпелив наш народ, стоек. Особенно это проявляется в дни бед и тревог. Казалось бы, раздолбаи, всё делающие с ленцой и не спеша, но возникни, допустим, пожар, и поведение большинства мгновенно изменится: кто-то наберёт пожарную часть, кто-то – побежит тушить, кто-то – эвакуировать имущество. И заметьте, всё это они совершат без предварительного сговора и чьего-то руководства.

Если кто-то думает, что эвакуация – дело быстрое и простое, он глубоко заблуждается. Попробуйте быстро и внезапно эвакуировать на дачу, например, парочку детей, собачку, диван, два чемодана одежды и немножко стеклянной посуды. Я думаю, задача сразу перейдёт в разряд нетривиальных, даже при наличии чёткого плана. Все куда-то бегут, что-то делают, пытаются скрыться от тебя и суматохи переезда, собачка лает, играет с посудой и детьми, пока ты пытаешься выпихнуть вещи из квартиры. Не зря в народе говорят, что один переезд равен двум пожарам. Точная народная арифметика не врёт. А если одновременно с тобой перебираться за город внезапно решат сосед Вася и соседка Люба?

Другое дело, ежели ты накануне соберёшь всё аккуратненько, подготовишь, поставишь на правильные места и вызовешь бригаду грузчиков, няню и милиционера. Картина переезда сразу приобретёт законченный вид – ты, не напрягаясь, ставишь перед всеми помощниками задачи и отслеживаешь исполнение. То же и с эвакуацией из Москвы наркоматов, заводов, посольств, предприятий и контор. Заранее было прописано, кто что делает, кто куда едет, кто где размещается. Таким образом, из Москвы в Куйбышев были перевезены Совнарком, Госбанк (вместе со всей наличностью), все наркоматы, в столице были оставлены только небольшие оперативные группы управления. Наркомат обороны и военные академии также были доставлены в этот волжский город, а Генштаб – в Арзамас. В Куйбышев были эвакуированы: Наркомат иностранных дел вместе с архивом и весь иностранный дипломатический корпус; Исполком Коминтерна во главе с Георгием Димитровым; ЦК ВЛКСМ; театры столицы (включая Большой). Туда же переправили и сталинскую библиотеку, весь его гардероб и три автомобиля вождя. Ценности Гохрана отправились в Челябинск и Свердловск, экспонаты Третьяковской галереи – в Новосибирск. Тело Ленина было вывезено в Тюмень. Кроме того, уже в июле в Куйбышев начали эвакуировать семьи начальствующего состава и сотрудников Комендатуры Кремля, 1-го отдела НКГБ СССР (охрана высших должностных лиц). Нельзя сказать, что этот «переезд» прошёл без сучка без задоринки. Были, конечно, и недостроенные в резервной столице здания и недовезённые станки, которые доставили позже и потом сгружали прямо в снег. Всё было. Однако перебазировать такие громадные объёмы из воюющей или находящейся под угрозой захвата врагом части страны в её середину в столь короткие сроки – это настоящий подвиг.

А перевезти за несколько дней посла другого государства вместе с его женой, имуществом, любимой кошкой, секретарём, секретными циркулярами и всем посольским аппаратом за тысячу километров в неподготовленное место – однозначно получишь как минимум ноту протеста, как максимум – разрыв отношений. Представьте картину: из «мягкого» вагона вылетает от пинка под зад посол, например, США, вслед за ним из вагона летит чемодан, переноска с кошкой, после чего «Топ Сикрет» документы ворохом шелестят из окна туалета. Потому что стоянка на станции Хацапетовка – всего одна минута. И проводник, высунувшись из вагона, тычет пальцем в какую-то сторону и громко (шипят тормоза поезда, тут тихо не скажешь) кричит:

– Туда давай! Там чай, начальник вокзала и комната отдыха транзитных пассажиров! До свидания! Спасибо за поездку! Счастливого пути!

Если учесть, что в сжатые сроки в волжский город переехало порядка двадцати посольств, картина приобретает масштабы действа, по сравнению с которым потоп и путешествие Ноя в ковчеге – лёгкая увеселительная прогулка на байдарке под тёплым грибным дождиком. Продумывались такие действия, просчитывались. Планирование в государстве – это тебе не хухры-мухры. Умные люди прикинули – куда, когда, на чём, как и главное – в какой последовательности, ехать. Сначала заранее предупредили всех причастных и частично перевезли для удобства иностранцев вещи, после чего начали работы уже в другом, безопасном городе страны.

Историки до сих пор задают вопрос, почему запасной столицей был выбран Куйбышев. Ведь были города и покрупнее – Горький, Свердловск, Казань. Но Куйбышев был ближе к центру, располагался на перекрестке водных путей с Севера на Юг и железнодорожных – из Европы в Среднюю Азию и на Дальний Восток. Был защищен естественной водной преградой – Волгой, имел хорошую производственную базу. И то, что в августе часть коллектива агентства ТАСС и большая группа работников Всесоюзного радио были эвакуированы именно сюда, подтверждает мысль, что вопрос о выборе запасной столицы был решен значительно раньше дней, когда враг подступал к первопрестольной.

По решению Государственного Комитета Обороны (ГКО) тыловой Куйбышев был назначен запасной столицей СССР. В то время этот город по сравнению с Москвой и Ленинградом являлся настоящей патриархальной глубинкой. И поэтому, представьте себе потрясение, которое испытали рядовые горожане, когда совершенно неожиданно для них в соседних кварталах вдруг стали расселяться высокопоставленные столичные руководители во главе с «всесоюзным старостой» Михаилом Калининым. По улицам стали прогуливаться известные московские артисты, писатели и композиторы, в магазины зачастили крупные заводские специалисты, но самое главное – сюда переехали сотни иностранцев, которые в то время были большой редкостью для провинциального города. В Куйбышев перебралось более 300 иностранных дипломатов, а плюс к ним ещё и многочисленный зарубежный корреспондентский корпус. А уж эти щелкопёры точно не будут сидеть сложа руки, моментально перешлют в свои газеты любую замеченную нестыковку.

При этом нужно подчеркнуть, что за всю историю нашей страны только три её города (Санкт-Петербург, Москва и Самара-Куйбышев) в разное время имели статус столицы Российского – Советского государства, на территории которой располагались резиденции зарубежных посольств.

В случае же с посольством США не забываем, что для работы с сопредельными службами – такими, как, скажем, АМТОРГ (советско-американской организации, занимающейся поставками той военной техники, что не попала под закон о ленд-лизе: прицелы, рации и прочее) – требуются и советские работники. Все понимают, что представитель дружественной страны не будет заключать контракты, сидя посреди улицы. Ему нужны дом, кровать, кухня и продовольствие.

Доходило до абсурда: сотрудник миссии США по военному снабжению полковник Файновилл был очень разочарован, когда ему отказали в просьбе дать квартиру из 16–18 комнат и гараж на 3 машины. Слов: «…это вам не Техас», конечно, не произносили, обошлись более дипломатичными выражениями. Просто после выхода американца из кабинета сотрудники соответствующего советского ведомства покрутили пальцем у виска и продолжили свою работу. Да и что переживать, все иностранцы немножко не в себе.

Хотя были и положительные примеры, например, Монголия прислала и лошадей, и тёплую одежду, да в таких количествах, что покрыла больше 20 процентов всего поставленного в армию в годы войны. Татаро-монгольское иго, конечно, помним, но сейчас монголы поступили как добрые и щедрые соседи. Правильно поступили. Как русские. От себя отрывали – но поставляли. Где-то чуть меньше, где-то вровень, а в некоторых позициях гораздо больше, чем поставки по ленд-лизу, которые обеспечивали сытые Штаты.

Но в целом общение с иностранцами просто не могло пройти без неприятных сюрпризов.

Каждый сотрудник спецслужб знал: в Англии были, а в Америке и сейчас есть действующие фашистские партии. Диву даёшься, Англия объявила войну Германии, а фашистская партия в государстве существует. Демократия, понимаешь! Британский союз фашистов, называвшийся к тому времени просто «Британский союз», был запрещён только в 1940 году. Пришёл к власти Черчилль, и только тогда интернировали руководителей, а потом и партию прикрыли. А немецко-американская федерация (преемница Друзей Новой Германии, партии нацистского толка) так и действует и сейчас, в 1942-м, даже после нападения Германии на СССР в 1941 году.

С началом войны сразу несколько германских ведомств проявили неуемный интерес к резервной столице.

Шестое управление РСХА (внешняя разведка Шелленберга). У них было несколько агентов в Москве в высоких сферах (посольства, наркоматы) и агенты помельче. После объявления войны всю эту шайку-лейку, слава богу, вышвырнули в нейтральную страну через Турцию. Сотрудники НКВД, ответственные за работу с немцами, немного выдохнули, потому что обстановка с германскими посольскими служащими перед началом войны была та ещё. В воздух чепчики, конечно, кидать не стали – работы и без этих красавцев хватало.

Военная разведка Абвера (Канариса, значит). Тут могли быть и спящие агенты, да и вообще… Ребята не такие замысловатые, как у Шелленберга. Это, знаете ли, диверсионное подразделение Абвера. В принципе никаких хитрых игр вдолгую, и задачи стоят простые: отстрелять, кого смогут, из высшего руководства СССР, замедлить, насколько смогут, диверсиями развертывание военной промышленности. Всё без особых затей.

И первым, и вторым, как воздух, нужна была информация: когда, где, как. И именно в такой последовательности. А где её взять?

Есть завербованные советские агенты (недобитки и прочее), но КПД у них не зашкаливает, поймают – голову снимут, причем, вспомнив тридцать седьмой год и последующие, профессионально и не очень быстро. Надо же узнать, что там, да как. Что и где передали, как нагадили.

Другое дело – сотрудники дружественных посольств. У этих и иммунитет, и конопатить их в случае чего следует аккуратнее. И не просто так, а с железными доказательствами враждебной деятельности. И скорее всего, не будут наши органы нарываться на дипломатический скандал. А наличные в их буржуазном мире хорошо конвертируются – была, скажем, марка, а глядь – теперь злотый, фунт или ещё какой песо… И все довольны.

А уж если сотрудник и так занимается этим делом… Двойные, тройные и n – ные агенты далеко не редкость. Мир капитализма сам подталкивает к торговлишке информацией, прям изо всех своих денежно-вещевых сил.

Ну а зарубежные корреспонденты – это вообще швах. За копейку, за нездоровую сенсацию и мать родную в Сибирь босиком отправят, причём в самый лютый мороз. Общёлкивая «лейками» и возвещая на весь мир о новых зверствах большевиков. А что не сделают за деньги, могут сделать за большие деньги. Или очень-очень большие. То ли дело наши советские корреспонденты – высокодуховные, политически грамотные. Выбирали и просеивали их сквозь сита НКВД тщательно, и самородки такие попадались. Приятно читать.

Вот и отслеживалось всё: и встречи журналистов в посольствах, и их статьи, и ещё много чего. Маршруты, как говорится, явки и пароли. И как выяснилось, не зря «наружка» и аналитические отделы пыхтели, как дизель в Заполярье.

Немецкое подразделение НКВД зафиксировало неоднократные пересечения германских агентов и мимолётные встречи парочки английских корреспонденток с лицами в посольстве, подозреваемыми в шпионской деятельности. Передали информацию британскому подразделению, те не остались в долгу. Оказалось, что эта парочка журналисток очень любит ездить в продуктовый магазин на другом конце города. Колбаса там им нравится больше, чем в магазине спецраспределителя посольства – такое, знаешь, стандартное изделие Микояновского завода. Аналитики по датам посещений вычислили, чем привлекает барышень именно этот магазин.

Магнитом, как выяснилось, стала кассирша, дежурившая в те самые дни. И наблюдение за покупками сладкой парочки журналисток не в самый первый раз, но принесло свои плоды. Вместе с деньгами хлюпающей и беспрестанно вытирающей нос девушке передали листок бумаги, моментально убранный кассиршей в карман рабочего халата. «Наружка» оживилась и предприняла беспрецедентные меры по выяснению – какую-такую эпистолу «моль бледная» (как окрестили девушку, сильно похожую на жительниц туманного Альбиона) прибрала недрогнувшей рукой.

Действовать надо было быстро и решительно, ибо сумей худенькая блондинка скрыться с глаз долой – и пиши пропало. Бумажка, а точнее записка, сделает дядям ручкой и растворится в окружающем пространстве. И тут, на счастье «подсматривающих, выслеживающих и высматривающих», вместе сошлись два феноменальных обстоятельства:

Первое – носительнице бумажного секрета (простуженной не на шутку), в связи с приступом кашля, сотрясавшего всё тело и не дававшего нормально работать, потребовалось покинуть рабочее место, скорее всего для приёма лекарства.

Второе – в этот самый момент за ней наблюдал и был совсем близко – ладный парнишка, прозванный коллегами «Циркачом».

Прозвище своё молодой человек получил не за красивые глазки, а за выкидываемые трюки по изъятию различных мелких предметов сначала на спор у коллег, а впоследствии и у подозреваемых. Ну, ежели человек может, глядя в глаза, вынуть платок из бокового кармана брюк оперативника, то бумажка в кармане халата кашляющей девушки становится просто детской шалостью…

Тихое сближение.

Короткий контакт.

Молниеносное движение рукой…

Извлечённая записка не глядя передана товарищу и, казалось, растворилась в воздухе. Времени, которое предоставила возликовавшей «наружке» кассирша, хватило на переписывание текста оказавшегося на бумажке.

Записка гласила «Пожалуйста, сделайте: одну гвоздику, две розы и одну лаванду». Прочитав текст, старший смены топтунов нервно потёр переносицу и ринулся к телефону.

В момент доклада наверх оригинал записки был мастерски подкинут в кассу под стул и вскоре снова очутился в халате (как будто и не покидал его). «Наружке» приказали «вести» кассира с запиской бережно, как зеницу ока!

Теперь в мозговом центре дело оставалось за малым: понять, что это за «гвоздика», «розы» и «лаванда». Мужская часть английского и немецкого подразделения успешно изображала финальную картину пьесы Н. В. Гоголя – «Ревизор» с замершими в различных позах персонажами. Моментально «отмершими» при словах миловидного оперативника женского пола:

– Так это заказ на сашэ – полотняные мешочки с сушёными травами. Кстати, три самых популярных и стойких запаха.

– Англичанки белены, что ли, объелись? Ездить на другой конец города за колбасой и полотняными «вонючками», – озадачилась мужская половина коллектива.

– Что бы вы понимали в создании домашнего уюта! – огрызнулась женская половина.

Вечером после окончания работы «наружка» провела кассиршу до большого, разляпистого дома дореволюционной постройки. Просочившись вместе с девицей в подъезд, один из сотрудников срисовал, как бумажка под робкое «Здравствуйте, тетя» перекочевала из узкой девичьей ладошки в руку необъятной бабищи, трубным басом ответившей: «Здравствуй, детка».

Управдом рассказал, что в 53-й квартире проживает, в том числе, вполне гренадёрского роста дама с голосом, пугающим даже лошадей пожарных выездов, привычных ко всему. Но насчёт запахов и рукоделия отозвался скептически – в связи со своими необъятными размерами дама практически не выходила из квартиры.

Квартирка, кстати, попалась не для слабонервных: шесть комнат, четыре семьи и две одиноких женщины. Одна из последних и попала на глаза сотруднику органов.

Мужской половине подразделения казалось, что ниточка прервалась на громогласной даме, но тут в ход пошла женская хитрость. Дамы в три телефонных звонка вызнали, что вышеозначенная мадам, действительно, практически не выходит из дома, обслуживаемая – как пострадавшая в революционные года пламенная большевичка – местным собесом. Пенсия, между прочим, была не золотой, сильно не разгуляешься.

Тут решили под видом представителя контрольной комиссии зайти «в гости» к пенсионерке. Так и сделали. Посещение коридора, извилистого, как удав, произвело неизгладимое впечатление на изучавшую подозрительное жилище сотрудницу. Нужная комната оказалась в конце – почти у чёрного хода.

Ну, зловоние, проползавшее с чёрной лестницы от выставляемого на ночь помойного ведра, её не смутило. А необычный – изысканный! – запах в комнате страдающей водянкой дамы показался несколько избыточным. Как выяснилось, страдавшая от тошнотворного смрада помоев женщина решила весьма оригинальным способом избавиться от раздражавшего зловония. Имея много свободного времени, парочку сердобольных соседей (цветочницу и портного), революционерка наладила производство сашэ. Из обрезков ткани, поставляемых портным, дама шила мешочки и набивала их неликвидными бутонами, приносимыми цветочницей. И заказов у революционерки было вполне достаточно. А ведь, кажется, возьми и сам сшей мешочек, искроши в него подсохшие цветы – что может быть проще? И пару недель будет в доме будет держаться нежный аромат… А потом поменяй наполнитель и продли наслаждение…

Но народ тянулся за копейку малую получить вожделенный продукт из рук искусницы.

Проверили портного. Аарон Израилевич оказался многодетным (точнее многодочным) отцом хлипковатого, на вид, сложения. Однако по характеру мужчина, как выяснилось, был железобетонным. Это не мешало ему, как доброму соседу, жалеть пенсионерку и посильно помогать ей обрезками приносимых клиентами тканей. А клиентура у него, мастера – золотые руки, не переводилась.

А вот к щедрой цветочнице Ольге посоветовал присмотреться старожил аналитического отдела. Он припомнил позабытые уже случаи – времен империалистической войны.

Крайне изобретательные немецкие резиденты (насколько он помнил, в Крыму и Прибалтике) передавали информацию сочетаниями и количеством фруктов и овощей. Пойдя в своих умозаключениях дальше, бодрый аналитик предположил: так вполне можно использовать и сочетания цветов. Тем более что «гансы» достаточно консервативны и склонны использовать старые наработки.

Согласились и присмотрелись к соседке. Невысокая, рыхловатая женщина в возрасте, казалось, была самой обычной цветочницей по фамилии Семёнова. Взяли в разработку всё окружение, стали перетряхивать подноготную, и внезапно всплыл донос соседки из квартиры этажом ниже о встречах с лицами со странным прибалтийским говором, по описанию очень похожими на тех самых сотрудников германского посольства – подозреваемых в шпионаже. Да и при рождении эта «дама» значилась поволжской немкой Ольгой Генриховной Фабер. Дальнейших связей не прослеживалось. Вытряхнув из окружения всю полезную информацию, решили прекратить слежку и брать явную пособницу врага. Незаметно так, при подходе к дому.

Дама оказалась не тем одуванчиком полевым, лекарственным из семейства сложноцветных, каким многими воспринималась в быту. Уложила двух сотрудников – одному бедолаге ловким движением заточенного гребня, выхваченного из причёски, рассекла сонную артерию. В горячке преследования другой получил шпилькой каблука туфли в глазное яблоко. Почти ускользнувшая «цветочница», однако, заметила других преследователей и, предчувствуя неминуемый захват, приняла яд.

Узнав о самоубийстве Семёновой-Фабер, приуныли оба отдела.

Во-первых, в запланированной операции захвата была очевидна недоработка; во-вторых, ниточка к британским любительницам колбаски на время оборвалась.

Начальство рвало и метало, обещало сослать всех в такие подразделения, что разговор с якутским оленем покажется праздником и самым запоминающимся событием года. Но вскоре руководство успокоилось и устроило мозговой штурм на тему: «Что делать дальше?»

В итоге английский отдел продолжил слежку за сладкой парочкой, а немецкий в целях реабилитации упорно шерстил весь оставшийся круг знакомств «кассирши» в самом большом радиусе, сосредоточив на этом все силы. К слову, силы немалые, потому что после объявления войны, как уже говорилось, всё германское посольство «выперли» из Страны Советов, и работы у наших специалистов стало поменьше – было кого привлечь.

Однако в поведении объектов слежки ничего интересного и необычного не находили. Аналитики уже привыкли пить чай с московскими баранками, подкидываемыми в отдел то одной, то другой «наружкой». Но дело с мёртвой точки не двигалось. Почувствовав опасность, журналистки перестали интересоваться колбасой и сашэ. Теперь они чинно выполняли свои обязанности: освещали выставки и встречи английских дипломатов.

При этом спецы обоих отделов не находили в поведении объектов слежки ничего интересного и необычного. Сами же журналистки, почувствовав опасность, перестали интересоваться колбасой и сашэ – теперь они чинно выполняли свои обязанности: освещали выставки и встречи английских дипломатов.

Но внезапно в «колбасно- (теперь уже) цветочном» деле случился настоящий прорыв – по адресу бодрой свежеусопшей «цветочницы» доставили письмо с подозрительно нейтральным содержанием.

Некий дядюшка Семён сообщал дорогой Оленьке много различной информации о родственниках всех видов и мастей. После чего восторженно сравнивал гражданку Семёнову с дивно пахнущими цветами с её работы. Лист, заполненный чётким бисерным почерком, передали в лабораторию, и получив результаты исследований, стали усиленно рвать на себе волосы.

Между строчками достаточно мудрёным, но уже разгаданным шифром (используемым немцами в Первую мировую), было написано небольшое, но сильно напугавшее начальство послание. Здесь были точные, хотя и не полные данные о строящемся объекте № 15, представлявшем собой одну из государственных тайн, а также упоминание о том, что подробные данные на тему будут храниться в условном тайнике под кодовым названием «прогулка». По штампу определили, что письмо пришло из города Куйбышев.

Тут начальству стало ясно, что, поспешив и быстро приступив к задержанию пособницы врага, оно позволило оборвать ниточку от английских корреспонденток к немецким шпионам. С гибелью Семёновой был потерян не простой «почтовый ящик», а один из центральных резидентов, владеющих информацией как минимум о шпионской сети в резервной столице и окрестностях.

Осознание уровня подготовки агентессы (напомнившее умения знаменитых японских средневековых шпионов-ниндзя) подталкивало к выводу, что, возможно, женщина держала в своих руках ещё больше связей и резидентов, в том числе и из других городов. Это вынудило начальство вместе с руководителями отделов устроить расслабляющий вечер, пахнувший пятизвездочным коньяком (понимая свой промах, начальству просто хотелось надраться с выборочными сослуживцами генеральского КВВК)…

А подготовка ставки «на всякий пожарный случай» к эвакуации в Куйбышев вообще привела оба отдела, а также аналитиков (почти полностью) на грань длительного неконтролируемого запоя. Предъявить английским корреспонденткам нечего, значит, поедут они как миленькие туда, где их присутствие точно не нужно. Одна надежда оставалась на доблестную Красную Армию – вдруг остановят врага на дальних подступах к белокаменной.

Но и тут не повезло…

Военные добрались до Ферапонтова не через пару дней, а дней через пять. Сидели служивые в бригадирской долго, обстоятельно говорили о чём-то, на выходе Ферапонтов на редкость угодливо проводил обоих к машине, пожал перед отъездом каждому из офицеров руку.

До их появления Бикхан успел ещё один раз доехать до речки, проверить силки и снять пару зайцев, которых отвёз Алевтине в общий котёл. Лагерь, и это было заметно издалека, приобрел законченность, палаток стало больше, задымил костёр. Запах чуть подгорелой пшенной каши долетал до ручья, перебивая запах степи. На веревках сверкало исподнее, быстро сохнущее на летнем солнце, бродили среди палаток дневальные, а основная часть солдат делала напротив лагеря в степи нечто странное. Ребята скосили траву и собрали её в небольшой стожок, а затем стали ходить под палящим солнцем… цепью. Шли и то ли выкапывали, то ли прикапывали что-то незаметное, как будто занимались поисками чего-то небольшого, но очень ценного. Патрон они потеряли или полковник обронил на скошенном поле свой орден Красного Знамени… вопрос.

Старшина успевал мелькать и в лагере, и на поле как заводная игрушка – что-то говорил, кому-то раздавал указания. По его совету Бикхан не подходил близко – хотя зорким глазом уже увидел, где стояли дозорные. Человек не машина, спокойно стоять не может, почесаться ему надо, подвигаться. Вот и заметны дозоры, издалека заметны. Ну, да и бог с ними, он на коне тоже виден отовсюду, особенно в степи. Заметил Бикхан и вытоптанную дорожку – дневальные носили воду, а воды, судя по всему, требовалось изрядное количество, человек на тридцать – сорок. И ведь не только на еду-питье, но ещё и на постирушку…

В следующий раз, через день после приезда офицеров, проверяя силки, Бикхан увидел, что стожок стал больше, тропинка шире, а по полю так же ходят с лопатами. Запах каши стал другим, теперь потянуло гречей. Но без тушёночного аромата, что характерно. Совсем. Зайцев попалось целых шесть штук, и парень решил, наплевав на предупреждение старшины, посетить «военный объект», отдать пару ушастых – может, пригодятся кому. Да и на лагерь посмотреть поближе, в особенности на странное поле.

Повел коня под уздцы по тропинке, и дозорных обходить не стал, пусть сами к нему выходят. Так и случилось. Дозорный заступил дорогу неподалёку от лагеря. Ритуал с окриком прошёл, как и в прошлый раз, за исключением того, что старшину звать не стали, Бикхан сразу сказал, что к нему, и дозорный проводил к одной из палаток. Брови старшины приподнялись в удивлении, а усы разъехались в улыбке:

– Свободен боец, на пост! Тю, старый знакомый, чего шлындаешь?

– Да пару зайцев решил принести к вашему столу. Много наловил.

– Подкормить решил, значит, родную армию? Да нам эта пара зайцев на один понюх…

– Так я могу и увезти…

– Ладно, – довольно сказал старшина. – Солдат ребёнка не обидит – давай сюда своих «косых», пригодятся. Дневальный! – загремел он. – Ко мне!

Дневальный проявился, как призрак, и замер у входа.

– Гостей накормить, зайцев освежевать. И…

– И? – сказал дневальный, голубоглазый курносый блондин.

– И – быстро!

Гречневая каша с луковой поджаркой на топлёном масле – это вещь! Маслянисто обволакивает горло, давая мясной вкус, как будто и сварено вместе с мясом. Батыр получил пук сена из стожка и аккуратно подхватывал травинки мягкими губами. Хозяин пил чай, налитый из дымящего котла. Дневальный по имени Ваня притащил откуда-то странный сахар (Бикхан такого никогда не видел) – пиленый, но завернутый в пергаментную бумагу по два кусочка. Оно, конечно, удобно, но в последнее время, после того как фашисты захватили южные сахарные заводы, пилёный сахар степняку вообще не попадался, в бригаду привозили сахарные головы, которые кололи, бережно обернув тканью, чтобы сохранить даже крошки. А пилёный в прошлое, мирное время, как он помнил, продавали на вес, щедро загребая жестяным совком из мешка. Зачем заворачивать в пергаментную бумагу, и кому это пришло в голову?

Зайцев свежевали вместе с Иваном, оба ловко надрезали и ободрали шкурки (Бикхан шкурки прибрал, пригодятся). Дневальный рассказывал, что у него на родине, в Псковской губернии, косые чуть не сами прыгают в ягдташ, главное, успеть вовремя закрыть ловушку. А ещё те ушастые, в отличие от степных, более крупные.

Хороший парень Иван, душевный. Прямо такой, как солдат с плаката, белозубый, с волосами цвета спелой ржи. Не высокий только. Но зато такой весь ладный, в слегка побелевшем от стирок обмундировании, улыбчивый и разговорчивый. И старшина молодец, сразу накормить гостя – правильный обычай, вообще в степи три дня не принято спрашивать: «чего заехал, что надо». Захочет гость, сам всё расскажет под горячий чай. Или не расскажет, это уж его, гостя, дело. Дед говорил: «Гость – божий посланник, прими, поделись, чем есть, и дай отдохнуть, отоспаться…»

Военная часть Бикхану нравилась, все заняты делом, никто не бродит с потерянным видом, у каждого задание. Парень помог Ване притащить воды, к ручью ходили несколько раз. Конёк поначалу немножко волновался и тихонько ржал, но потом привык и наблюдал за переноской с любопытством. Степняк выпросил у старшины ведро и принёс коньку ключевой воды, которую тот благодарно выпил. Капельки, задержавшиеся на морде, скакун убрал одним коротким фырканьем и прянул ушами. В процессе переноски выяснилась и странность поведения остальных солдат на поле. Аэродром здесь строят, а для какой надобности в степи, далековато от всех выселков, взлётная полоса – военная тайна. Ну, так оно и понятно, люди служивые, дело военное, Бикхан покачал головой: «Надо – значит надо». Кто его, солдата, спрашивает.

Старшина Карапселькин (смешная фамилия!) попросил передать бригадиру Ферапонтову, что сами отцы-командиры приехать пока не смогут, пускай с оказией присылает. Видать, договорились в прошлый приезд командиры с «высоким» начальством о каких-то надобностях, тут тоже всё понятно.

Лозунг «Всё для фронта, всё для победы», бывший в ходу, как говорил дед, ещё в Гражданскую, в одном из последних услышанных выступлений товарища Сталина, по Феденькиному, на тот момент ещё не конфискованному приёмнику СВД, Бикхану запомнился крепко. Уже и приемник, и Феденька отправились (каждый по-своему) защищать нашу могучую советскую Родину от нападения вероломного врага, выступлений «отца народов» больше не было, радиосвязь налаживать было некому. Деда похоронили, забрали одного из двух оставшихся мужчин, бывших на кочевье, и тогда с большим опозданием привезли газету «Правда», где большими буквами прямо на первой странице был размещён лозунг, который буквально врезался в мозг своей лаконичной правильностью. Бикхан даже смотался в правление и выпросил одну газету себе.

– С оказией, говоришь… – бригадир почесал подбородок. – Как им, будьте-нате, оказию организовать? – проговорил он уныло.

И, действительно, последний из оставшихся взрослых мужчин уехал в третью бригаду, куда Ферапонтов сватал Бикхана, и с тех пор о звеньевом не было ни слуху ни духу. Видать, бригадир смог убедить, а уж чем: званием ли звеньевого с прибавкой, женским ли звеном – тут не угадаешь. У самого начальника тоже не спросишь, общались они скупо и кратко, только по делу. Правда, Ферапонтов после похорон деда вроде бы несколько «помягчел» к Бикхану, да кто поймёт, что у бригадира на уме. Такой скользкий, как уж или полоз, вон, призадумался. Мужчин-то осталось в бригаде трое: он – Ферапонтов, сторож – старик Пантюхин да Бикхан. Есть о чём поразмыслить… Сам бригадир не в счёт – не бросишь же женщин, вдруг чего.

– Вот что, – сказал Ферапонтов после короткой паузы, – через пару дней пошлю тебя с Пантюхиным с оказией к военным. Государственная, стало быть, надобность, будьте-нате хрен в томате. Стало быть, так и сделаем… И прекрати болтаться возле лагеря, стратегический всё ж таки объект, будьте-нате.

Бикхан хотел было сказать, что не болтается он там, а проверяет силки. Из-за палящего солнца заяц перебрался поближе к воде, и самое уловистое место теперь как раз у дальнего ручья, но сдержался и промолчал. Чего зря дразнить любителя сна и холодного пива? Будет ему. Всё равно раз в три дня парень проверял и будет проверять силки, а тут есть возможность сделать это на законных основаниях, да и с трудоднём в ведомости. И не, как обычно, урывком, а спокойно – ведь по государственной надобности! Вот повезло!

Оставшихся зайцев Алевтина прибрала, Бикхан пошёл мездрить шкурки, дед приучил не откладывать этот процесс на завтра. Инструмент лежал в бывшей дедовой, как раньше называли, «мастерской Федотыча». Хорошо работать в теньке, хотя мездрить – дело нудное. Да это ничего. Потом подтянулись бабы с разным мелким ремонтом, так и провозился по мелочам до заката. Солнце потихоньку укатилось за линию горизонта, стемнело, и парень не спеша пошёл в летник. Алевтина уже успела приготовить и быстро принесла зайца. Пока ел, смотрела на него зеленющими глазами, аж поперхнулся разок. И, как всегда, осталась.

– Ха. Я – незаметный, я – хитрый, я – ловкий Курцхаар нашего Фюрера! Вы, ничтожные подданные азиатского властителя, не видите меня, но я, как универсальная охотничья собака, вижу и слышу всё. Все ваши мысли, глупые движения, попытки выбраться из капкана. Всё!

– Не зря мой позывной – Курцхаар! Вы даже не знаете, кто это! А это немецкая короткошёрстная легавая, выведенная из старых немецких легавых пород. Я – пойнтер! Что в переводе с английского «указатель». А это значит, я принадлежу к охотничьей собачьей элите с отменным чутьём, быстрыми лапами и аристократичными повадками.

– История этого немецкого короткошёрстного пойнтера начинается с собак, которые использовались для охоты на птиц с сетями, в первую очередь в Средиземноморских странах, а также соколиной охоты. Через Францию, Испанию и Фландрию (так фламандцы называют свою землю) пойнтеры попали в немецкие поместья. Самой важной отличительной особенностью этих собак было их умение работать в стойке (замирать, вытянувшись в стрелу от носа до кончика хвоста, указывая направление к месту нахождения добычи). После появления первого двуствольного ружья (в 1750 году) возникла потребность в пойнтере для охоты, что называется, «влет из-под собаки» (стрельба, ведущаяся при взлёте испуганной птицы). Это было началом перехода породы от чистого пойнтера (только дичь) к универсальной подружейной собаке. Серьёзным основанием для становления и развития породы с 1897 года стала «Племенная книга Немецкого Курцхаара». Принц Альберт Сольмс-Браунфельс собрал особенности этой группы, оценочные правила и, наконец, простые правила испытаний для охотничьей собаки.

– Я неприхотлив в быту. Меня как представителя этой породы можно легко содержать в квартире. Я любопытный, добродушный и общительный. Обожаю играть с детьми. Рассказывать сказки. При вольерном содержании мне, как и другим собакам, требуется будка с подогревом. Обычно курцхаарам купируют хвост – от половины до двух третей длины, что связано с большой вероятностью травм при охоте в крепях (крепь – ареал проживания дичи). В среднем курцхаары живут 12–14 лет. Я же, в отличие от них, – человек – и только сейчас настало моё время!

– Сегодня, как немецкая короткошёрстная легавая, по-прежнему прохожу через фильтр разведения, улучшения породы и испытаний. Я сам улучшаю себя, всё больше хитрости, ловкости – я развил в себе молниеносную реакцию на нужные новости! Собачий стандарт предусматривает телосложение курцхаара, как универсальной охотничьей собаки, которое позволяет мне выполнить все требования, связанные с охотой, даже в возрасте. В моём возрасте! Не сильно старый, но и не молодой, я всё время на виду и одновременно незаметен!!

Я знаю о курцхаарах всё. Может быть, из-за одержимости этой собакой я и получил свою кличку при забросе в Россию, во мне самом есть многое от этой породы…

Курцхаар – охотничья собака, легавая, то есть делающая стойку по птице и мелкому зверю. Курцхаар универсален, работает на все виды пернатой дичи. Лучше всего вид проявляет себя во время охоты в поле. Пёс хорошо плавает, отлично аппортирует (достаёт и приносит добычу), может применяться как кровяная ищейка (ищет подранков по запаху крови). Также у собаки вполне развит охранный инстинкт. В Европе курцхаар – одна из самых популярных и используемых на охоте пород.

Ещё расскажу, что за счёт плотной и жёсткой шерсти пёс не боится кустов и насекомых. В поиске, при движении легко переносит мороз до −20 °C, однако может простудиться при транспортировке в санях или открытом кузове, поэтому после охоты собаку рекомендуется накрыть накидкой или одеялом. Два курцхаара, прижавшись друг к другу, легко переносят в машине морозные ночи до −7 °C.

Выдерживает работу в холодной, почти ледяной воде. Но после охоты собаку необходимо хорошо вытереть и накрыть накидкой. На весенней охоте необходимо брать с собой подстилку.

Всё так – всё правильно! Я был хорош в любой обстановке и даже больше – я был лучшим! Был и остаюсь! Я работал везде – прошёл через Францию, Испанию и Фландрию в той своей прежней немецкой жизни при Кайзере. После того как сам Вальтер Николаи, мой соратник, мой друг, оценил мою работу во Франции, я ещё в первую Германскую войну был заброшен на долгое залегание в это богом проклятое место. Заброшен и забыт, как мне казалось!

Ещё во Франции я услышал несколько легенд про очень-очень интересные и поучительные события. Вот, например: зимой 1450 года Париж находился в осаде. Его осаждали не вражеские войска, а стая волков-людоедов.

Интенсивное развитие сельского хозяйства и плохой надзор за состоянием лесов спровоцировали экологическую катастрофу. В округе сократилось количество оленей и диких кабанов, их стало недостаточно, чтобы хищные волки страны могли прокормиться.

Ситуация усугублялась тем, что до этого государство более ста лет находилось в состоянии жестокой войны за владение французской короной. Это была так называемая «Столетняя война», которая на самом деле представляла собой серию войн, отнявших у страны 116 лет.

В результате французам стало очень тяжело, можно сказать, они находились на гране жизни и смерти. Фермы и чащи исчерпали свои возможности прокормить население. И не только человеческое. Это означало дополнительные трудности для санитаров леса.

В определённый момент по неизвестной причине парижские власти отказались от ремонта городских стен, которые были возведены несколькими столетиями ранее. А необходимость в реставрации, несомненно, была. Ведь помимо защиты от врага стены также оберегали горожан от лесных хищников. Однако в результате бездействия знати стаи волков получили возможность попасть в Париж.

Голодные зверюги часто охотились на беззащитную домашнюю скотину. Но когда жвачных не осталось, волки поняли, что и человек – вполне питательная добыча. К несчастью для сельских жителей, во Франции, как и в большинстве европейских стран того времени, крестьяне не имели права владеть оружием. Чаще всего объектами нападений становились женщины и дети, так как у них было меньше шансов отбиться от хищников.

И именно с этой целью зимой 1450 года голодная волчья стая вошла во французскую столицу.

До того как от серой банды удалось избавиться, её жертвами стало порядка 40 парижан, в те времена такие потери были способны вызвать у населения массовую истерию. По всему городу распространялись страшные истории: горожане поговаривали, что вожаком стаи серых людоедов являлся рыжеватый зверь с коротким хвостом. Среди напуганной толпы он получил прозвище «Courtaud» – «Короткохвостый».

Возможно, главарь и был нечистокровным волком. Некоторые французские собаки от природы имеют короткие хвосты, например, порода легавых из Бретани или Брак дю Бурбонне.

Историки, изучающие развитие собачьих пород, вообще полагают, что Короткохвостый вполне мог быть иберийским волком, которые часто бывают рыжими. Все мы знаем, что лесные хищники, когда они отбиваются от родной стаи, способны путешествовать на большие расстояния. Такие животные могут уходить за 800 километров от территории своих родителей в поисках мест для пропитания. Иберийский волк, появившись на свет в Пиренеях, был в состоянии добраться до парижских окраин. Но что бы ни говорили историки, я знаю наверняка – это был предок курцхаара!

В то время на волков охотились с собаками, на серых также ставили ловушки, поэтому вполне возможно, что вожак потерял свой хвост в битве с людьми. Или в боях с другими волками, которые, как известно, иногда хватают своих противников за эти отростки, в случае, если соплеменники пытаются бежать. Но я-то точно знаю – это был курцхаар!

Когда гибнет около сорока человек, правительство просто обязано принять меры. Для борьбы с городскими волками была собрана группа самых смелых парижан. Они оттеснили хищников в Иль-де-ла-Сите (один из двух сохранившихся островов реки Сены в центре столицы), а затем загнали непрошеных гостей в переднюю часть самого собора Нотр-Дам! Где клыкастых забили копьями и камнями.

На этом «кровавый террор» закончился.

И это только первая из моих весёлых сказок про курцхааров!

Сказок, в которые я вплету и свою!

Дневное сообщение:

В течение ночи на 21 августа наши войска вели упорные бои с противником на новгородском, гомельском и одесском направлениях.

Большой ущерб фашистским оккупантам наносит партизанская группа днестровских рыбаков под командованием орденоносца, активного участника Гражданской войны тов. Я. На четырёх моторных лодках партизаны совершают смелые налёты на немецкие переправы, мосты и охранные отряды. 12 августа фашисты погрузили на плоты 4 тяжёлых орудия, намереваясь переправить их на восточный берег Днестра. Когда плоты достигли середины реки, партизанские моторные лодки на большой скорости понеслись к плотам. Перебив из пулемёта немцев, находившихся на плотах, партизаны сняли с орудий замки, а затем орудия потопили. Близ пункта Ж. партизаны нагнали немецкие баржи с продовольствием. Уничтожив охрану, партизаны потопили 4 баржи. Передвигаясь по ночам либо на вёслах, либо под парусом, партизаны умело скрываются в многочисленных, густо заросших камышом, притоках и бухтах. За три недели боевых действий против немецко-фашистских войск партизаны сорвали семь переправ противника. В боях на переправах бойцы отряда тов. Я. истребили около полусотни немецких солдат и потопили до двух десятков орудий.

Вечернее сообщение:

В течение 21 августа наши войска вели упорные бои с противником на всём фронте и особенно ожесточённые на кингисеппском, новгородском, гомельском направлениях. После сражений наши войска оставили город Гомель.

По неполным данным, за 20 августа в воздушных боях сбит 21 немецкий самолёт. Наши потери – 12 самолётов.

Днём 20 августа на подступах к Москве нашими истребителями сбито не 3 немецких самолёта-разведчика, как сообщалось, а 5 самолётов-разведчиков.

Рота моряков под командованием тов. Ермоленко неоднократно громила крупные белофинские банды. За последние дни она уничтожила 700 финских солдат и несколько десятков офицеров.

Агент Дафна: В период с 19 по 21 августа значимых происшествий не случилось.

Ходят упорные слухи о пароходе для эвакуации, служащие пытаются создавать коалиции по размещению, договариваясь между собой.

Ботаник 19 августа удалялся в 12.00 на 24 минуты, пришел, покачиваясь, благоухая пивом и немного водкой.

Пенёк 20 августа очень сильно нервничал. Тихо, соблюдая секретность, говорил с Ботаником. Из курилки практически не выходил, чем чуть не парализовал всю работу отдела. Слон принял на себя основную роль в распределении задач, топоча и взбадривая сотрудников трубными возгласами.

Леди пришла 21 августа на работу в чёрном костюме и алом шарфе, шарф не снимала, выходила на улицу в 13.50, прогуливалась в близлежащем сквере 15 минут. После чего вернулась на работу, шарф заменила синеньким платочком.

Не обманул товарищ майор госбезопасности Соргич, не только выполнил все обещания, но даже перевыполнил. Стахановец, блин. Говорил про три недели, а уложился в две. Несмотря на всё сопротивление Мальцева, попытки списаться вчистую были пресечены госпитальной комиссией во главе с главврачом. «Служите, товарищ лейтенант Пантелеев, на благо нашей многострадальной Родины. А что рёбра побаливают и нос набок, это ничего, обстановка сейчас не та, чтобы на мелочи внимание обращать». Вот и пришлось натягивать форму и идти служить.

Оно, конечно, в деле выздоровления весьма помогали постоянные Зиночкины «процедуры», ежевечерне повторявшиеся после того, первого раза. Спали, конечно, урывками, но недовольных в их крепкой парочке не было. Зиночка после летала с сияющими, не выспавшимися глазами по госпиталю, да и Глеб пытался отмазываться от службы всё меньше и меньше, сил на это не оставалось. Вот и «допроцедурились».

По получении известия о выписке друга Зиночка, конечно, поплакала, Глеб успокоительно бурчал стандартные слова «ну что тут делать, служба, ну не плачь, всё будет хорошо…» и другие глупости, но девушка только сильней вжималась в плечо и всхлипывала всё неудержимее…

В какой-то момент он как бы посмотрел на их слившуюся парочку со стороны, чужими глазами, и в голове «лейтенанта Пантелеева», а по правде говоря, Глебушки Мальцева, внезапно, со щелчком отчётливо вспыхнула уже виденная ранее подобная мизансцена. Нет, две. Он совсем забыл о них, точнее, попытался забыть, и это практически удалось, но вдруг… Память иногда и не такие фортели выкидывает.

Это было в детстве. В день отправки отца, в самый разгар торжественного ужина, прослушав энное количество здравиц сослуживцев: в честь отбывающих на фронт, во славу русского оружия и других банальных и не очень слов, мать, всегда державшаяся с ледяным спокойствием, внезапно встала из-за стола и, смахнув на скатерть лафитничек с любимой клюквенной настойкой, стремительно вышла в коридор. Хлопнула дверь. Отец, прервав на полуслове разговор с высоким, статным офицером, потянулся следом – взяв шинель с вешалки, батя негромко стукнул дверью, оставив жужжать шумное, как улей, общество. Выглянув на чёрную лестницу, Глебушка увидел мать. Она всхлипывала, отчаянно обнимая отца, набросившего на неё свою шинель и успокоительно гудевшего в её небольшое округлое ушко. А потом они долго целовались, забыв про всё на свете, там же, окруженные легким запахом хранящейся на чёрной лестнице кислой капусты. «Как маленькие», – подумал тогда Глеб.

Второй раз случился, когда отец вернулся на побывку с фронта. Он был в солдатской шинели с чужого плеча. Мать так же стремительно бросилась мужу на шею, абсолютно не обращая внимания на его слова: «У меня могут быть вши», а потом навзрыд рыдала на пропахшей дымом так странно смотревшейся на папе чужой, совсем негенеральской, некрасивой одежде. Отец, уже не пытаясь её отстранить, так же успокоительно гудел в ушко…

Эти воспоминания разбередили что-то в душе Мальцева, он весь наполнился воздушной кристальной свежестью. Лёгкая грусть заставила его обнять Зиночку чуть крепче, чем всегда, и поцеловать такой милый и, как выяснилось, очень родной, беззащитный затылочек. Он ясно понял: если всё сложится хорошо, он обязательно к ней вернётся. И плевать на все законы, понятия, опасности и прочую ерунду.

В оборот он попал практически сразу по выходу из госпиталя. Только успел передать продаттестат, выписанный взамен сгоревшего в спецвагоне лейтенанту НКВД Пантелееву, и тут же стал обладателем повышенного пайка, койки в общежитии, двух комплектов формы и гражданского (хорошо сшитого, уж в этом-то он понимал) костюма. Правда, шикануть с этим сокровищем не удалось – очутился он со всем скарбом в вагоне поезда, идущего в Куйбышев. Отдельном вагоне для сотрудников НКВД, собранных со всех просторов нашей необъятной Родины. Знакомых лиц или сослуживцев Пантелеева, слава богу, не оказалось, так что не пришлось включать свою «амнезию» на полную, разве только чуть-чуть, в качестве объяснения сломанного носа и исполосованного шрамами лица.

Поездка выдалась более долгой, чем в мирное время. Вместо полутора суток поезд ехал почти пять, то и дело останавливаясь и перепуская эшелоны и составы, имеющие, видимо, более высокую степень важности, чем набитый сотрудниками НКВД плацкартный вагон «ДИП». А были в составе вагоны, набитые под завязку, с выставленной по тамбурам охраной. Получился совсем не литерный состав, что было даже смешно, поскольку аббревиатура плацкарта расшифровывалась как «Догоним и перегоним». Личное оружие пассажиры сразу побросали в личные же, стандартные у всех чемоданы и вещмешки. И начали знакомиться. Тут Мальцеву очень помогла объявленная лёгкая амнезия: не давал залезть в свою жизнь, при этом все происходившее вокруг впитывал как губка – жадно, до капельки. Запоминал всё: рассказы, примеры… И хотя от обилия информации голова у нашего героя шла кругом, это был единственный шанс не выдать себя по приезду. И шансом этим он воспользовался на все сто процентов.

Народ, как и во всех коллективах, внезапно собранных с бору по сосенке, подобрался очень разношёрстный. Здесь были всякие: и говорливые, и молчуны, и прижимистые, и читающие, и какие хочешь ещё. И в этом был один огромный плюс. Глеб успел под шумок полистать инструкции: для производящих обыск и записку о вторжении в частные квартиры и содержание под стражей, для производящих обыск и дознание; подписанные ещё самим Дзержинским. Ознакомился он и с памяткой сотрудникам ЧК от июля тысяча девятьсот восемнадцатого года. Гвардия Феликса Эдмундовича, а точнее воспитанные в духе старой закалки сотрудники чтили эти, казалось бы, устаревшие, но до сих пор остающиеся актуальными слова. Ведь для них они не были просто словами…

Так что к приезду на вокзал города Куйбышев Глеб был нафарширован методами, способами работы, приёмами обработки и другими ухватами спецподразделений, как та «рыба фиш» в Одесском ресторане. Слава богу, на память Мальцев не жаловался, а на документы она была просто фотографической, что очень облегчало его профессию «шнифера» высшего разряда. Облегчало в смысле подготовки к «акциям». Единственный взгляд на все повороты и проходы (обозначенные на планах эвакуации, висящих на самых видных местах) давал полную картину для отхода.

В город привезли днём, но выпустили из душного вагона только поздно ночью, сразу загрузили в стоявшие на пакгаузе автомобили и скрытно отправили куда-то по неосвещённым улицам. Ехали в горку – правда, недалеко, потом чуть спустились вниз и повернули налево. После остановки перед воротами и проверки документов закатились во двор через арку и начали выгружаться. Дом явно был ведомственный. Тихий двор, помимо четырехэтажной громадины вокруг себя, содержал разноуровневый двух-трёхэтажный флигель со множеством дверей и наружных металлических лестниц. Строение понравилось Мальцеву, он сразу оценил, что покинуть жилье сможет легко и незаметно. Дело несколько омрачала постоянная вооруженная охрана периметра, ну да на всякую хитрую попу всегда найдётся винт с левой резьбой. Что-нибудь придумается…

Построившихся сотрудников приветствовал невысокий, худощавый, неприметной внешности человек в гражданском, представившийся начальником областного управления НКВД, Николаем Николаевичем Харламовым. Поприветствовав приехавших, кратко сказал, что цели и задачи вверенной ему группы товарищей будут обрисованы на следующее утро, в одиннадцать на совещании, куда их приведёт комендант здания (моложавый офицер слева встрепенулся), пожелал спокойной ночи и посоветовал на данный момент форму повесить в долгий ящик, ибо те самые цели и задачи будут в плоскости скрытого наблюдения и прочее. Вместо утренней зарядки посоветовал осмотреться на местности, не привлекая внимания. Потом был плотный ужин, во время которого комендант распределял по списку народ по номерам комнат. Глебу досталась отдельная комнатушка, без подселенцев – чему он очень обрадовался. Зайдя в помещение, боец буквально возликовал – комната метров в восемь выходила окнами в маленькую часть двора противоположную въезду в дом. И самое главное – металлическая лестница вниз была от той самой комнатушки в двух шагах. Опечатанная дверь заперта, конечно, на замок, ну да для Мальцева это не препятствие. Едва успев положить голову на подушку, воин моментально провалился в сон.

Проснулся часа через три-четыре. По наказу старшего товарища, прихватив удостоверение, пошёл по светлому от восходящего солнца городу на разведку. Пропустили его патрульные в мегаполис на редкость свободно, видимо, были заранее предупреждены. Натянув на свои шрамы кепку, Глеб пошел куда глаза глядят.

Волга оказалась в двух шагах – что в это раннее время в свете уже начинавшейся духоты было прекрасно. Речной вокзал, пляж! – вода была как парное молоко. Освежившись на скорую руку, Мальцев стал неспешно, но не отходя далеко – патрульные предупредили о завтраке и построении на медосмотр, – осматривать окрестности. Город Куйбышев был как расписной хохломской поднос с деревянно-заборчатыми и каменными домами, стоявшими вперемешку вдоль улиц. Привыкший к широким улицам Петрограда, расположенным практически на равнине (а Санкт-Петербург очень равнинный город, Поклонная гора не в счёт), Глеб с удивлением для самого себя вспомнил старинную «уркаганскую» песенку из беспризорного детства:

Не удержавшись, стал насвистывать то замолкая, то как будто заново вспоминая немудреный мотив. Мальцев пошёл вокруг квартала: прогулялся по улице Комсомольской до пересечения с Куйбышева. Последняя была чуть подлиннее, тянулась вдоль комплекса разновеликих домов (от одного до четырёх этажей). Одно из строений чем-то неуловимо напоминало изукрашенный тульский пряник с башенками. Дойдя до зелёного сквера, свернул на Пионерскую, до конца путешествия, как оказалось, осталось совсем чуть-чуть. Глеб прошёл медсанчасть и опять очутился у охраняемых ворот, из которых выходил часа полтора назад. Мужчина не угомонился, обошёл внутренние постройки, оценил число и места расположения патрулей. Тут и построение с завтраком подоспело. Проглотил макароны по-флотски, чай с хлебом-маслом. И только успел собраться с мыслями, как всех повели в санчасть. Там начался осмотр прибывших шестидесяти двух человек.

Энкавэдэшники набились в небольшую санчасть трехэтажного здания, как сельди в бочку. Ребят раздели и начали гонять по кабинетам, благо, на улице было тепло, утром даже становилось жарковато. Карточки сначала переносили лекпомы, но потом им надоело, и они выдали каждому – для ускорения процесса – по медицинскому документу вместе с покабинетным бегунком.

Засунул нос в свою карточку и Глеб. Что-то насчёт амнезии было, но вся остальная информация утонула в куролапом почерке врачей. Как у них так получается – специально, что ли, учат эскулапов писать непонятно для всех, кроме самих докторов? Так и примерещилось: стоит на вузовской кафедре преподаватель в хорошем костюме, а на доске начирканы непонятные чёрточки и штрихи, приравненные к буквам русского алфавита. И педагог, конечно, картавя изо всех сил, разъясняет, как ловчей запутать читателя медкарты. И вся громадная уходящая ввысь аудитория внимательно слушает, постигая нелёгкую науку докторского письма. Непонятную всем, кроме посвящённых. Представив такое, Глеб улыбнулся.

И от его улыбки проходившие мимо медсёстры сначала шарахнулись в сторону, а затем подлетели с вопросом: «Что случилось?!» Поскольку ухмылка, как выяснилось из разговора, выглядела как оскал боли на шрамированном лице. И вообще, осмотрев себя ещё раз, Мальцев мысленно взвыл. Розовые шрамы на лице и теле очень сильно бросались в глаза – слава богу, по науке Графа он хоть не портил себе тело наколками. Не зря учил старый уголовник: наколки для простых «бродяг», других специальностей. А шнифферам высшей категории нужно быть неотличимым от «фраеров ушастых» и по манерам, и по внешнему виду, включая чистое тело и приличный костюм. Не должно стать исключением и отношение к женщинам.

Его наука хорошо легла на воспитание генеральского сына Глеба Мальцева, он же впоследствии беспризорник Жига, а теперь лейтенант Пантелеев. Хорошо воспринялась, тем более что манеру органично держать себя в высшем обществе, в присутствии офицеров и генералов, Мальцев постиг ещё в младенчестве, так сказать, впитал «с молоком матери». Помогал и природный артистизм, который позволял Глебу держаться с достоинством принца крови. Не лишней оказалась и проглоченная до беспризорных метаний родительская библиотека, она легла на жадный юношеский ум, как хорошая кладка – без пробелов, кирпичик к кирпичику. Во время беспризорной жизни читать, правда, оказалось особо нечего, отыскать удавалось только Ната Пинкертона и Шерлока Холмса, и то, если повезёт. Попадались, правда, в руки и похождения Путилина – небольшие тонкие нумерованные брошюрки, проглатываемые зараз. Тут уж хрен редьки не слаще. Но больше в выживании на улице он насматривался на людей разных сословий и поведения. Потом наблюдения пригодились ему в «работе». И перевоплощаться научился – сыщик Путилин с Холмсом позавидовали бы.

Девчонки-медсёстры шушукались в стороне, поглядывая на шрамы на спине и руке, в лицо старались не всматриваться. Да, выделялся он из толпы других пациентов медсанчасти, как белая ворона… Прямо об этом, конечно, никто не говорил. Окружающие старались лишь глаза молча отводить да мимо поскорее проскользнуть. На заключении врач, осмотрев оценивающим взглядом, тяжко вздохнул и подвёл вердикт:

– «Наружка» – это теперь не ваше, Евгений Иванович. Совсем не ваше, переквалифицируем на охрану периметра областного НКВД. И не благодарите – работа не пыльная, как раз по вашим ранениям. Вот в царской армии все, – тут он поперхнулся следующим словом, но быстро нашёлся, – послужившие солдаты придавались охранению, и ничего, при деле.

Мальцев – Пантелеев усмехнулся:

– Вы хотели сказать, инвалиды. Да смолчали. Что ж, правда – она, конечно, глаз не колет… Хотя обидно. – Подошёл к окну и стал глядеть на улицу.

Доктор помолчал немножко и примирительно зажужжал из угла бессмысленную успокаивающую тягомотину. Глеб не слушал, в глазах стояла виденная когда-то давно в Петерурге картина: инвалид с наполовину обожжённым лицом (одна половина страшна, с оплывшим вниз уголком рта и слезящимся глазом, зато вторая – с выбившимся из-под шапки седым чубом и лихим взглядом бесцветного глаза с приподнятым вверх уголком рта). Напоминало лицо античную маску комедии и трагедии. Обрубком правой руки инвалид придерживал несколько лучин, а левой ловко совал в жерло печи поленья. Глеб, тряхнув головой, отогнал видение. Не так всё плохо.

– Ну, на охрану так на охрану, – произнёс Мальцев, обернувшись к эскулапу.

Доктор ожидаемо отвёл взгляд…

После медосмотра суматоха не закончилась. Распределили по подразделениям, троих вместе с Глебом отправили в комендантский взвод знакомиться с планами несения службы. Давешний комендант привёл всех в свой кабинет, показал большой расчерченный план с нанесёнными маршрутами обхода, основными точками входа и въезда в комплекс зданий. План не просто висел – был скрыт непроницаемой шторкой. Проведя короткую информацию по службе, повёл показать, как это выглядит на местности. Придержав Мальцева в кабинете, негромко сказал, что, согласно врачебному заключению, лейтенанту Пантелееву, скорее всего, придётся заниматься перекрытием внутреннего периметра и проверкой документов на стационарных постах.

Потом обошли всё, что хотел показать комендант, неспешно приглядываясь к основным точкам. Ещё раз изучили схему зданий, уже больше понимая и представляя себе, что и как. Что-то в этом чертеже «цапнуло» глаз Мальцева, некая неосознаваемая схожесть с ранее виденным, но не вспомненным планом. В Куйбышеве Мальцев в своих скитаниях ещё не бывал, разве только проездом… Но тут набежали остальные, получавшие инструктаж в другом подразделении, и все пошли на обед. Жара, конечно, давила, и до трёх-четырёх пополудни выходить на улицу – как и трапезничать – не хотелось.

Обед, завтрак и ужин были, по меркам военного времени, шикарными. Каждая калория на своём месте. Конечно, не ресторанные разносолы – плотный немудрящий, рабочий столовский обед. С подливами, резаным хлебом и ядрёной горчицей на столах. Ребята шушукались об объекте «Дочка», о двадцати двух местах под особым контролем, раскиданных по «старому городу». Глеб, почти не вслушиваясь, как бы записывал на подкорку все самые незначительные слова, решив проанализировать на досуге.

После обеда потянуло в сон, и воин ненадолго прикорнул. Потом пошёл оглядеть уже другую часть прилегающей территории. Прогулялся дальше по улицам. Обратил внимание и на дом, словно зажатый между русским храмом и костёлом. Как выяснилось позже, смотрел он на усадьбу Алексея Аполлоновича Бострома, отчима Алексея Толстого, где, возможно, жил граф, когда учился в «реальном». Может, именно на этих улицах вынашивал планы «Аэлиты» и «Гиперболоида». Смешно, кругом храмы, а его, Глеба, тянет к фантастике.

Повернул назад, обошёл комплекс зданий с другой стороны. Крепко было перекрыто всё, и мышь не проскочит без посторонней помощи. Вот если бы кто изнутри ту мышь поддержал, как говорится, «огнём и маневром», шансы есть. И невольно вспомнил Мальцев притчу:

«Однажды две мыши упали в кувшин с молоком. И одна из них решила, что уже не спастись, перестала барахтаться и утонула. Зато другая продолжала отчаянно барахтаться, в конце концов взбила молоко в масло и смогла выбраться из кувшина наружу».

Вот и он барахтается, как та зверюшка, но ничего придумать не может. И деньги есть, и документы, а уйти с таким лицом – нельзя. Вмиг повяжут «архангелы». И тут уж за оставление боевого поста лейтенантом Пантелеевым в условиях военного времени, понятно, что.

В таких думах зашёл он в свою комнату и, глотнув воды, вдруг внезапно понял: вот он, ШАНС! Настоящий ШАНС! Больно уж комплекс зданий НКВД города Куйбышева напоминал вход в тот объект с тайным, даже сверхсекретным подземным хранилищем, над которым он работал в ЦКБ до мая 1941-го… Да, видимо, их комплекс таковым и являлся. Тогда покинуть его реально! Осталось только ещё раз убедиться в правильности своей догадки, осмотрев подходы к центральному хранилищу.

Позывной «Дафна» Ксюша выбрала себе сама. Имя девушка позаимствовала у героини одной из своих самых любимых историй. Миф рассказывал про речную нимфу, к которой воспылал страстью бог Феб – он же Аполлон. Не просто так воспылал, а будучи пронзенным стрелой Амура (какового сам перед этим дразнил, укоряя за несерьёзность оружия). Очарованный красавицей, Феб тщетно пытался добиться её любви. При очередной встрече девушка решила спастись бегством. Бог бросился вслед за Дафной, но стоило ему заключить объект страсти в объятия, нимфа превратилась в гибкое деревце.

По горькому стечению обстоятельств сейчас Ксюше казалось, что псевдоним этот оказался для неё пророческим. Ну, посудите сами: дорогой и самый любимый человек на земле, улыбчиво-молчаливый Яков, отправившись на учения, прислал ей, по прибытии на сборы, всего одно многостраничное письмо, после чего сгинул в страшной мясорубке первых дней войны. Теперь от него ни слуху ни духу. А места, где проходили его лейтенантские сборы, находятся под вражеской армадой. И катится фашистская махина штормовым валом на Ленинград и окрестности, несмотря на все усилия наших войск её остановить.

Так вот – хотя Яков и молчал, бесконечным попыткам неугомонной соседки по квартире Вареньки познакомить Ксюшу с очередным столичным офицером девушка давала категоричный и резкий отпор – куда там нимфе. За античной Дафной по тёплым греческим лесам гонялся всего один влюблённый. А с подачи Вареньки на руку одинокой привлекательной барышни таковых претендовало аж целых четыре. Эта осада неимоверно тяготила девушку, мешая сосредоточиться на задании. Так было до появления в роли ухажёра – Костика.

Сама-то Ксюша, уже закрепившись в «Амторге» переводчицей, пытается выяснить, кто и как именно вредит торговле и американским поставкам в Советский Союз. Но на данный момент – все старания тщетны. Хотя наблюдения и отчёты, согласно постигнутым наукам, девушка ведёт постоянно. Всё новое и свежее поначалу завораживает. Это же так интересно тайно оценивать возможности падения наблюдаемых в пропасть предательства. Куратор хвалит Дафну, а у самой от непонимания, что ещё предпринять, чтобы отыскать виноватых, руки прямо опускаются.

Пытаясь понять, кто из коллег может работать против своей страны, Ксюша прямо голову сломала. У пособника на лбу же не написано: «Я – ВРАГ».

Костик правильно говорит: обращай внимание на самых незаметных, самых исполнительных. Ищи в их поведении странности и примечай в странностях – закономерности. Оцени поступки тех, кто контактировал с утёкшей информацией, и мог нанести вред:

начальник отдела Иссовский (получивший кличку Пенёк – за ношение с собой пеньковой трубки);

заместитель начальника по фамилии Мышкин (кличка Слон).

Ещё в список попали атлетического сложения мордоворот – начальник сектора машинисток Филигранов (кличка Ботаник) и неразговорчивая машинистка Щевелькова (кличка Леди). Именно от них исходили перешёптывания и слушки о скором и неминуемом начале эвакуации. Немного народа – но…

Пенёк и Слон имеют неограниченный доступ к информации. Могут менять её вместе со сменой курса партии. Бывает, что в последний момент заменяется (по непонятным соображениям) фраза, да и сама расстановка слов и знаков. И поди пойми, кто и как руководит этой парочкой…

С Ботаником всё просто и сложно одновременно. Вроде бы здоровый мордоворот и по выражению своего лица (по виду простого как три копейки) не должен «волочь» в смысловых экзерсисах отправляемой корреспонденции. Но не так прост этот любитель благоухать «жигулёвским». Враз вылавливает нестыковки и описки. И его прямая обязанность заключается именно в этом. Но ведь как-то происходят непостижимые дописки и исчезновения в текстах…

Большой теплоход покачивало на волнах. Тихим ходом по Москве-реке в сторону Волги шёл корабль, везя в чреве, как кит Иону, коллектив сотрудников «Амторга». Не торопясь, теплоход двигался из столицы, часто останавливаясь вдали от больших городов. А само судно смутно напоминало Ноев ковчег со зверями. Причём самыми разными. Но в человеческом обличье. Как говорится, каждой твари по паре.

Документы, которые не поместились в трюме, стояли на палубе в наспех сколоченных ящиках, однако самые важные бумаги были надёжно укрыты внутри. Остальное имущество торгпредства вместе с частью сотрудников отправили по железной дороге. Эти люди и вещи были не столь важны, как те, что ехали на теплоходе в Куйбышев.

Собрались на корабле сотрудники на удивление быстро. Всех предупредили вечером двадцать первого августа, а уже двадцать второго распределяли людей с личными вещами по каютам. Грузчики быстро таскали ящики в трюм, там работа шла своим чередом. Ксюше досталась неплохая каюта на четверых. Компаньонками были не знакомая по «плотной» работе сотрудница и машинистка Щевелькова, с которой эвакуировалась четырёхлетняя дочка Маша. Та самая Щевелькова, которую в докладах агент Дафна называла кодовым словом «Леди».

Может, это старший лейтенант госбезопасности Константин Бояркин постарался, может, и случай. Не исключено. Костик накануне двадцатого августа неожиданно притащил чемодан и, уединившись на глазах соседки Вареньки в «келье» Ксюши (Варенька, фыркнув в коридоре, громко хлопнула дверью, дав знать, что плацдарм чист, после чего отсутствовала пару часов), показал, в какое тайное место в чемодане нужно спрятать пистолет ТК в кобуре и коробку патронов. Выходило интересно. Если не знать секрет, найти в сумке для путешествий оружие не представлялось возможным, при этом при наличии знаний достать его было плёвым делом. Пистолет предварительно зарядили, надежно поставили на предохранитель и спрятали в чемодан. Костик попросил для тренировки быстро достать оружие. С третьего раза это стало получаться довольно ловко. Потом куратор объяснил, к чему все эти приготовления.

Об объявленной двадцать первого вечером эвакуации Ксюша знала заранее. Как и договорились, донесение оставила в тайнике по дороге на работу двадцать второго. В этот день она несла с собой чемодан, в который, конечно, поместилось не всё. Костик попросил оставшееся сложить в коробки или завязать в узлы и клятвенно пообещал, что к приезду девушки в Куйбышев все вещи будут её ждать. Необходимость эвакуации объяснил просто: несмотря на героическое сопротивление наших воинов, враг рвётся к столице Родины, не щадя никого. Если так пойдёт и дальше, придётся эвакуировать посольства со всем штатом в резервную точку. Так смешно и выразился: «точку», хотя мог сказать и «город». Слушая его, Ксюша даже обрадовалась, ибо точкой оказался родной ей Куйбышев, где не нужно ничего снимать, где были знакомы и улицы, и люди. Были здесь у Ксюши подруги. А ещё там же жила и мама Якова. Девушке очень хотелось узнать, что у него нового, жив ли. Связь с любимым у Ксюши прервалась в начале войны, отчего девушка тайком часто плакала в подушку.

Костик сказал, что планы эвакуации посольств давно готовы и выполняются неукоснительно. Вот только по датам пока нет определённости: то ли конец сентября, то ли начало октября. Уточнил и быстро закрыл тему. Переводчице, конечно, хотелось спросить про подробности, потому что сводки Совинформбюро оставляли надежду на локализацию действий фашистов. Но девушка сдержалась.

Всё прошло чётко. По словам лейтенанта, эвакуацию объявили за час до окончания рабочего дня. Народ быстро уложил самые важные и необходимые документы и отправился паковать вещи. Ксюша тоже сделала всё, что от неё требуется, но домой не спешила – вещи упаковала накануне, двадцатого августа, незаметно разместив в комнате. Вместо суеты погуляла по Москве, вечером огорошив соседку Вареньку известием, которому та, впрочем, вроде как обрадовалась. Похоже, наконец, появился кавалер, готовый возместить расходы и проживание одной, что вполне устраивало Ксюшину подругу. Так что проводы получились недолгими, расстались девушки без особого сожаления.

Елизавета Юрьевна, так звали машинистку Щевелькову, была женщина лет тридцати, державшая себя отстранённо и холодно. Нет, по работе никаких претензий – печатала быстро, имела врождённое чувство грамотности, в связи с чем перепечатываемые ею документы, будь это административные или протоколы заседаний, не говоря уже про статьи, содержали минимальное количество помарок и опечаток. Могла на ходу улучшить стилистику текста, чем любили пользоваться переводчики, а то, бывало, такого нагородят в этих непонятных технических терминах, что сами удивляются. Под руками Елизаветы Юрьевны всякое косноязычие становилось строгим, выверенным текстом.

В жизни же «Леди» отличалась спокойным, уравновешенным нравом. Но в ней всегда чувствовалась отстранённость. На дни рождения или юбилеи коллег женщина, как все, скидывалась, помогала накрыть стол в отделе, но, пригубив первый бокал (исключительно вина, ничего более), исчезала «по-английски», напоследок мазнув по собравшимся карими глазами.

Теперь выяснилось, куда вечно спешила машинистка, ибо на работе о наличии дочери Маши не подозревали. Догадывались – но догадки к делу не пришьёшь. Девочка оказалась ребёнком словоохотливым, любила «маму, пшенную кашу, сказки, соседскую собаку Мальвину, свою куклу Дашу». Последняя была размером чуть меньше самой Маши, со светлыми мочалистыми волосами, заплетаемыми то в одну, то в две косички, и блестящими пуговичными глазами. Опрятные платьица куклы (которых, как выяснилось, было ровно семь, по числу дней недели) обязательно содержали застёгивавшийся на пуговицу карманчик на животе. А по своим цветам наряды располагались, как в известной считалке: «Каждый Охотник Желает Знать, Где Сидит Фазан» – в точном соответствии с цветами радуги.

Сказки, рассказываемые некапризной Маше на ночь, Елизавета Юрьевна повторяла очень близко к тексту, практически дословно воспроизводя произведения детгизовских изданий. Причём широта знания сказок была поразительной: русские, восточные, грузинские, казахские, сказки Прибалтики, не забыты были и легенды народов мира, включая африканские и английские. Хорошая такая география… Сказок Маше перед сном требовалось несколько. За двадцать минут засыпания она их внимательно слушала, чётко отмечая сонным воробьиным голоском те, которые уже знала.

Была у Маши ещё одна особенность. Будучи ребенком небольшого роста и веса, она ухитрялась, проснувшись раньше всех, «утекать» на пару с Дашей из комнаты на поиски приключений, несмотря на тяжёлую дверь каюты, сложно открываемую изнутри даже взрослыми. К завтраку беглянку находили и возвращали в родные пенаты, но ежеутренний подъём редко обходился без поисков малышки, путешествовавшей по всему кораблю со своей игрушечной товаркой. Однажды девочка забрела в машинное отделение, откуда была извлечена дежурным механиком и представлена для строгого внушения «товарищу Капатану», которому клятвенно пообещала не лезть в сумрак трюма и не выходить на верхнюю палубу. В процессе внушения капитан растаял и вместе с девочкой прочитал стишок про «…вдруг охотник выбегает прямо в зайчика стреляет». На словах «пиф-паф, ой-ёй-ёй» Маша разрыдалась навзрыд, признавшись, что «…стисок очень страсный, я его не люблю». Но вполне удовлетворилась исходом приключения и в спокойном расположении духа была возвращена в каюту прямо в руки счастливой матери.

Надо сказать, что Елизавета Юрьевна получила кодовое имя «Леди» не зря. Она держалась с достоинством аристократки, чётко контролировала свои эмоции и во время жизни в Москве ежедневно совершала недолгие моционы в ближнем к «Амторгу» скверу в Трубниковом переулке. Одевалась она с шиком, красиво и, несмотря на небольшую зарплату и расходы на дочку, могла позволить себе не повторяться в костюмах на протяжении двух недель. Возможно, виною тому последовательность радужных цветов из детской считалочки, но спустя месяц Ксюша могла совершенно спокойно предсказать, в какой одежде появится на работе машинистка, разнились только аксессуары. Хотя, конечно, ошибки в предсказаниях встречались…

По пути в Куйбышев случился казус, слегка омрачивший практически туристическую поездку на теплоходе. Как известно, прохождение шлюза – дело не сильно долгое: корабль останавливается, ждёт наполнения шлюзовой камеры до уровня воды в следующем отсеке, аккуратно заходит и ожидает выравнивания с новым отрезком пути. Так было бы, если бы амторговцы плыли в обратном направлении. Но на этом маршруте корабль не поднимался, а плавно и ступенчато опускался до уровня Волги, которая лежит гораздо ниже высоты самой Москвы, а также ее рек и каналов.

Корабль как раз преодолевал шлюз, когда Ксюша была неожиданно разбужена Елизаветой Юрьевной.

Накануне третья их взрослая компаньонка – бухгалтер Ольга – отмечала день рождения. Праздник был проведён скромно: бутылка вина «Кюрдамир» и шоколадка из ещё довоенных запасов. Гордость Азербайджана, достойную медалей, распили на троих, Маше достался кусочек шоколадки – чему девочка была несказанно рада и пыталась разделить сокровище с куклой. Ее мама не смогла отказаться от праздничного стола, поэтому содержимое бутылки ровно распределилось между тремя дамами и дало некоторое покачивание не только корабля, но и самих дегустаторов божественно-сладкого напитка. В этот вечер дочка заснула на удивление быстро, не дослушав первую же сказку, да и вся каюта прекратила бодрствование довольно рано.

Проснувшись позже, чем обычно, Леди не обнаружила дочь на нижней койке, чему не удивилась, и отправилась на поиски. Однако больше часа не находя девочки, встревожилась и разбудила соседок, попросив о помощи. Конечно, никто не отказал. Быстро оделись и, разделив корабль на условные сектора, женщины стали методично обшаривать судно. Несмотря на все усилия, никаких следов девочки не обнаружили. Юрьевна метнулась к капитану, переполошила и верхнюю палубу, и всех с нижней, так что поиски стали напоминать операцию в южной Африке. Народ метался по кораблю, мешая друг другу и полностью оправдывая кодовые имена в донесениях агента Дафны. Слон – топотал и «трубил» призывно: «Маша, Маша-а-а», Пенёк, поминутно хватаясь за сердце, ползал под ногами, Ботаник с красными глазами рыскал, как гончая.

Утомившись от суматохи, Ксюша забрела на верхнюю палубу и присела на брезент, покрывающий прикреплённые к палубе ящики. Берег реки тёк пред глазами зеленоватой непрерывной полосой, уходя в голубое бесконечное небо. Солнце ещё не вошло в полную силу, было не жарко, а приятно тепло. Подогретый брезент приятно щекотал ступни, сброшенные тапочки зацепились за кусочек светлого мочала, торчавшего из-под брезента. Озарённая внезапной догадкой, Ксюша заглянула под зеленоватое выгоревшее полотно и… нашла беглянку. В образованном натянутым леером «палаточном» пространстве сладко спала, обнявши любимую куклу, девочка Маша. Она даже не догадывалась о суматохе, охватившей корабль. Тоненькие ручки и ножки образовали затейливый узел с верёвочным телом. Ксюша озадачилась: каким же образом извлечь обеих пропавших и доставить, желательно не разбудив, в каюту? Пятно солнца заслонила неожиданная тень. Мягкий мужской голос спросил:

– Вам помочь?

Ксюша оглянулась – и была ослеплена белоснежной улыбкой. Мужчина, освещённый со спины солнечным лучом, напоминал изображения святых с нимбом, только его нимб мешал разглядеть против солнца черты лица.

– Да, нужно аккуратно достать и вернуть беглянку в каюту, – со смущённой улыбкой произнесла девушка.

– Не извольте беспокоиться, барышня, – с легкой картавинкой ответил незнакомец.

Через несколько минут счастливая мать воссоединилась с, казалось, потерянным дитём и его куклой. При этом Маша так и не проснулась.

Дальнейшее путешествие ковчега под названием «М. Горький» проходило уже без эксцессов, тихо, буднично и безмятежно. Солнце светило, река лениво текла, капитан Патрикеев стал относиться к девочке менее официально и даже позволял ей находиться в капитанской рубке, а однажды, по большому секрету, доверил Маше вести корабль метров триста. Счастью ребёнка не было предела. Обласканная всеми участниками переезда, малышка была принята во всех каютах и на всех палубах как «дочь полка», если здесь уместны такие сравнения.

Принёсший сонную Машу маме мужчина раньше Ксюше на глаза не попадался, и неспроста. Директор Мэтью Казакофф, возглавлявший подразделение «Амторга», а точнее – американскую его часть, жил на верхней палубе в каюте «люкс» и питался за капитанским столом. По причине многочисленных командировок в родные Штаты в московском здании представительства красавиц появлялся нечасто. Будучи в два раза старше Ксюши, он был моложав, высок, мускулист и обладал ослепительной улыбкой, бешеным обаянием и красивым загаром. Разговоров после его внезапного появления в каюте со спящей девочкой на руках было достаточно. На задаваемые украдкой вопросы о времени и причинах столь интересного знакомства девушка отвечала правду – что вызывало недоверчивое хмыканье и завистливые взгляды соседок. Да и сам Мэтью старался теперь все время оказываться поближе к Ксюше, усугубляя ситуацию в глазах «сокаютниц». Между тем сама поездка проходила великолепно.

Мало-помалу судно достигло излучины Волги, показалась Стрельная гора, и корабль выбрался на стрежень, как раз на тот самый стрежень, на который «из-за острова выплывали… челны». Ксюша глядела на песчаный пляж и вспоминала известную ей с детства историю о Стеньке Разине.

Девушка прокрутила в голове те сведения, которые знала об атамане. Вспомнила, что родился он на Дону, в Черкасске, в 1630 году. Его отцом был казак Тимофей Разя. А матерью, скорее всего, пленная крымская татарка. Атаманом Степан стал в 22 года – в 1652 году. А в 1663-м во главе отряда донских казаков, участвовавших в сражениях совместно с запорожцами и калмыками, ходил в поход против крымских татар под Перекоп. В это время супруга Разина и его сын Афанасий проживали в Кагальницком городке.

Вспомнившийся Ксюше школьный учитель истории – сутулый очкарик с окладистой бородой и кличкой Стакан Стаканыч (от имени Степан Степанович) – завывал бы эту тему так однотонно (скучновато, практически без пауз):

– В 1665 году царский воевода князь Юрий Долгоруков во время одного из конфликтов с казаками, желающими во время несения царской службы уйти на Дон, велел казнить Ивана Разина, старшего брата Степана, как дезертира. После смерти брата Сеня воспылал ненавистью к русскому дворянству и решил идти войной на Москву, дабы освободить страну от боярщины.

В 1667 году он стал предводителем казаков. В его войско вошло около 2000 человек – огромная цифра по тем временам. Уверенная в собственном могуществе, армия ринулась к столице. По дороге воины активно грабили крестьян, но Разин смотрел на это с пониманием, мол, ребята же делают это от нужды. Хотя по-настоящему всё происходило так: «старые» казаки тайно снабжали голытьбу всем необходимым для грабительских рейдов, а те по возвращении отдавали «дедам» часть своей добычи. Поэтому воровские походы были делом всего казачества: донского, терского, яицкого.

В эти годы на российском престоле сидел царь Алексей Михайлович (Тишайший), отец Петра I. Грабежи в то время не воспринимались властью как бунт, так как воровство было неотъемлемой частью существования казачества. И Степана бы никто не тронул, не переступи он черту. В селе Чёрный Яр атаман устроил расправу над стрелецкими войсками, а затем отпустил всех ссыльных, находящихся под стражей. После чего отправился на Яик. Войска мятежника хитростью проникли в крепость к уральским казакам и подчинили себе слободу. Вот это уже был бунт!

Тут историк обязательно почесал бы свою всклокоченную, с прилипшими крошками пряников (до которых был большой охотник) бороду, а потом, спохватившись, пригладил растительность и загудел бы дальше:

– В 1669 году пополнившаяся беглыми крестьянами банда отправилась на Каспий, где учинила ряд нападений на персов. В схватке с флотилией Мамед-хана русский атаман перехитрил восточного полководца. Струги Разина имитировали побег от персидского флота, после чего перс отдал приказ объединить 50 кораблей и окружить войско казаков. Но Разин неожиданно развернулся и подверг мощному обстрелу главное судно противника. Корабль начал тонуть, а казаки разбили и остальной флот. Так малыми силами Степан вышел из боя у Свиного острова победителем. Затем его войско отправилось через Астрахань на Дон. В легенде о Разине упоминается персидская княжна. Предполагается, что девушка (дочь командующего персидским флотом) попала в плен к казакам после этого знаменитого боя в Каспийском море. Она стала второй женой Разина и даже успела родить казаку детей, но потом атаман решил не разводиться (долгий и муторный в то время был процесс), а просто утопил новую супругу в пучине вод.

После этого атаман пошел вверх по Волге, захватывая прибрежные селения и города, планируя таким образом дойти до Москвы. Для привлечения местного населения на свою сторону Разин использовал «прелестные письма» – особые грамоты, которые он распространял среди городского люда. В сообщениях говорилось о том, что гнёт боярщины можно скинуть, если примкнуть к армии мятежников. Разин распространял слух, что с ним следуют пропавший царевич Алексей Алексеевич и ссыльный патриарх Никон.

В бою под Симбирском флотилия казаков была разбита войсками князя Юрия (не везло семье Разиных с князьями Юриями) Барятинского, а сам Степан после ранения был вынужден отступить к Дону. Полгода бунтарь укрывался с приближенными в Кагальницком городке, но местные зажиточные казаки тайно приняли решение о сдаче атамана правительству. Старейшины опасались гнева царя Алексея Михайловича, который мог разозлиться на все русское казачество. В апреле 1671 года после короткого штурма крепости Разин попал в плен и был вывезен в Москву вместе с соратниками. После продолжительных пыток смельчака прилюдно четвертовали на Лобном месте в Москве. Прочитали длинный приговор. Атаман выслушал его спокойно, потом повернулся к церкви, поклонился на три стороны, минуя Кремль с царём, и сказал: «Простите». Палач сперва отрубил ему правую руку по локоть, потом левую ногу по колено. Его брат Фрол, видя мучения Степана, растерялся и закричал: «Я знаю слово и дело государево!» «Молчи, собака!» – прохрипел в ответ Степан. Это были его последние слова: после них палач спешно отсёк ему голову.

Руки, ноги и голова Разина были отвезены «на Болото» (Болотную площадь), в Замоскворечье и нанизаны там на пять специально установленных кольев «до исчезнутия». По сведениям очевидцев, колья простояли там не менее 5 лет. Туловище же было брошено на съедение собакам.

Брат Фролка, присутствующий на казни и не выдержавший увиденного, попросил пощады в обмен на тайные сведения. Его казнь была отсрочена на время, впрочем, ее он, в конце концов, не избежал и был умерщвлен через 4 года после Сеньки путём отсечения головы. Он умер на Болотной площади 28 мая 1676 года…

«Да, – подумала Ксюша, – интересная получается история…»

Но до причала кораблю оставалось ходу не больше получаса, и пора было собираться. Куйбышев, раскинувшись вдоль Волги причудливой лентой, встречал девушку летней жарой. Мельком увидев на палубе Мэтью, агент решила – в донесениях будет называть его «Директор».

А в этот момент в далеком госпитале в Подмосковье врачи боролись за жизнь не приходящего в сознание молоденького лейтенанта Якова. Молодой организм тоже бился со смертью изо всех сил. При этом боец даже не догадывался, как он уже давно находится ни под Кингисеппом и даже ни под Ленинградом…

«Оказия», которую нетерпеливо ждал Бикхан, случилась не через два, а через три дня. Это было хорошо – подошел срок проверки силков у дальнего ручья. Как и обещал Ферапонтов, в дорогу с Бикханом отправился сухорукий сторож Пантюхин. А «государственной надобностью» оказались четыре хороших барана. Для перевозки бригадир выделил двух верблюдов. Общими усилиями бабы привязали баранов к горбам. А вот как громоздили на корабль пустыни сторожа, вышла отдельная сказка.

Выбираться из овчинного тулупа и лезть на верблюда мужичок наотрез отказался. После сорока минут препирательств и падений Пантюхина на колени перед верблюдом с криком: «Православные, погибаю ни за грош!» – сторожа усилиями почти всей бригады усадили на того из горбатых, что шёл в связке первым. Зрелище было еще то: двое баранов смирно висят на боках верблюда, а третий, седок в овчинном тулупе мехом наружу, в железнодорожной фуражке, тоненьким визгливым голоском причитает: «Господи, спаси и сохрани! Пресвятая Богородица, спаси мя, грешного»… Ферапонтов, взмокший от усилий и ругани, запихнул в карман тулупа гонца какие-то бумажки, плюнул в сердцах на землю и огрел ведущего верблюда палкой по заднице. Не обращая внимания на взвизгивания наездника, мохнатый великан царственно и неспешно зашагал в заданном направлении.

Бикхан посмеялся над Пантюхиным вместе со всеми и поехал рядышком со стариком на Батыре. Сторож всё время нетерпеливо елозил, сползая с мохнатого верблюжьего горба назад. Но, несмотря на преклонный возраст, за повод своей единственной действующей рукой держался цепко – попробуй, вырви! Держал так же, как своё ружьё или заначку – намертво. И медленно, но верно, пара верблюдов плыла по степи маленьким, но очень гордым мохнатым караваном, шествующим под акустический аккомпанемент сирены – причитаний деда.

Постепенно сторож пообвык, успокоился и визг выключил. Потом подбоченился и только время от времени задавал Бикхану вопрос: «ДалЁко ли ещё?» Но у степняка ответа на этот вопрос не было…

Ехали долго, степь морила, воздух колыхался, как над сковородкой без дыма, создавая иллюзию дрожащей земли. Мало-помалу Пантюхин задремал, ослабил хватку и чуть не грохнулся с верблюда (вот точно костей бы тогда не собрал). Однако в последний момент упёрся в привязанного барана сапогом, на что тот коротко бекнул. Пронесло. После этого мужичок ещё крепче вцеплялся в повод в те минуты, когда его одолевала дремота, а ощущая, что начинает засыпать, ожесточённо тряс головой. Так с грехом пополам и доехали.

Добравшись до дальнего, безымянного ручья, наездник мохнатого кораблика снова включил свою сирену, сменив репертуар на более приличествующий военному лагерю. Звучали в его словах и призывы к отдельным солдатикам, и к старшине, и к командирам, и к самому даже Верховному главнокомандующему о спасении его, сторожа Пантюхина, жизни из лап «мохнатой и очень свирепой животной». По словам наездника, эта самая «животная всю душу из него вытрясла, мать её в дышло, по государственной надобности!». Часовой, увидев процессию, остолбенел и пропустил чудо чудное без обязательного ритуала: оклика и дальнейших действий, чётко прописанных уставом. Просто проводил глазами. Бикхану же махнул рукой, как старому знакомому, и остался нести тяготы и лишения воинской службы.

При въезде в лагерь «сирена» заверещала так, что сбежавшиеся с поля и покатывающиеся от хохота на траве бойцы не сразу сняли сторожа с верблюда, позволив ему дотрюхать аж до палатки Карапселькина. Только суровый окрик старшины вернул бойцов в нормальное состояние. Многорукое солдатское воинство сковырнуло с верблюда мохнатый ком в фуражке, стащило вниз баранов, придало Пантюхину вертикальное положение, после чего, гогоча и пересмеиваясь, ушло по своим военным делам. Дневальные повели баранов за палатки, Ваня принял повод из руки сторожа и вместе с Бикханом отвёл верблюдов и Батыра за лагерь, к знакомому стожку. Старик из вертикального положения быстро принял почти горизонтальное, раскорячившись, как невиданный зверь.

После чего достал из тулупа бумаги и со словами: «Подписать надоть, мил человек, акты» – впихнул их в руки усатому старшине. Старшина (сразу видно, человек ответственный) принялся внимательно читать, сосредоточенно шевеля усами. Пантюхин, не теряя времени даром, достал из кармана кисет с махоркой и нарезанными кухаркой Стешей бумажками для самокруток и попытался скрутить цигарку. И это простое действие превратило сказку с посадкой на верблюда в истинно народный эпос…

Для начала ветром унесло бумажку. Дневальный долго ловил её между палатками старшины, командира и политрука (прижимистый сторож в этот момент причитал о дороговизне бумаги и трудностях рабочего класса). Затем солдату пришлось сдувать с находки пыль, «…потому что, мил-человек, глыбоко я затягиваюсь, мне в нутро пыль допускать нельзя…». Доведя бумажку до состояния «…как в хихрурхическом кабинете…», служивый поспешно удалился, передав эстафетную палочку старшине, не вовремя принесшему подписанные акты из палатки командира. Пантюхин, положив белый листик на колено, пытался насыпать махорку, но рука после поездки дрожала и не слушалась. Старик всё просыпал. Мат стоял такой, что выглянувшего из-за палатки Ваню унесло в неизвестном направлении, старшина покраснел и крякнул, а один из баранов, вырвавшись из рук повара, начал носиться по лагерю, сея на своём пути хаос и разрушения…

В этот момент Пантюхин, ловко выхватив акты, всунул в руки крякнувшему Карапселькину бумажку и кисет и жалостно попросил:

– Скрути мне «цигарочку», мил-человек, курить хочу с самого дома, а рука после повода не может.

Старшина поглядел на сухорукого с лёгким недоумением и начал крутить «цигарку» странными неловкими движениями, как будто делал это в первый раз. Махра от одного из таких жестов просыпалась вторично, что вызвало повтор серии нецензурных выражений из редкозубого старческого рта, но с новыми пикантными подробностями. Пётр Великий, придумавший, по легенде, «большой» и «малый» матерные загибы, вполне мог отнести этот образец народного творчества к «среднему».

Старшина Карапселькин вторично крякнул и начал краснеть. Из одной командирской палатки показалась голова политрука, очевидно привлечённая необузданностью услышанной речи.

В этот момент баран, наметив себе очередной жертвой Бикхана, нагнул рогатую голову и набрал скорость. Степняк успел отпрыгнуть. Кудлатый пронёсся мимо и наскочил на солдата Ваню. Тот, видимо, мгновенно оценил ситуацию и, выхватив из сапога длинный нож, одним экономным движением вогнал его в загривок подлетевшего «снаряда». Вот что значит охотничья жилка! Баран упал как подкошенный, что позволило уже изрядно умотавшимся повару и дневальным утащить тушу к месту разделки.

Старшина прервал поток выражений, глубоко чуждых советской армии и печати, впихнув в руку сторожа кисет с вложенной в него бумажкой, после чего достал из нагрудного кармана две сигареты.

– Попробуй, отец, трофейные…

Таких сигарет ни Пантюхин, ни Бикхан ни разу в жизни не видели. Обычно все – и мужики, и военные, и начальство курили махорку, предварительно пересыпав ее из желтоватых пачек в кисеты. По слухам, в Куйбышеве были ещё и папиросы, но стоили они дорого и предназначались для самого высокого начальства.

Пантюхин сигареты взял с удовольствием. Одну тут же раскурил, а вторую запасливо припрятал в фуражку. Вот что значит стратегический объект – снабжение по первому классу!

Потом пили с Ваней и старшиной горячий чай, шкуры двух зарезанных баранов Бикхан прибрал в седельную торбу, туда же сложил бараньи хвосты и головы. Взял с повара слово, что шкуры второй пары при следующем приезде тоже отдадут ему. Карапселькин и Ваня, присутствовавшие при этом разговоре, обещали проследить. Уезжали уже без происшествий. Сторожа торжественно загрузили на отдохнувшего, накормленного и напоенного верблюда, дали страдальцу ещё пару сигарет. Пантюхин осмелел, сползать с «корабля пустыни» перестал, а наоборот, подгонял его ранее услышанными от Жанлыса странными словами: «Цоб цобе». В общем, обратный путь, после того как Бикхан забрал из силков двух зайцев, показался сторожу короче и приятней, он не ныл, а вёл зряшный, пустой разговор.

Бригадир по приезде забрал акты, поспрашивал, как всё прошло, и, увязнув в рассказе словоохотливого сторожа, поспешил отпустить обоих восвояси. Мездрить шкуры Бикхан стал сразу после ухода Пантюхина, за вечер успел обработать и бараньи, и заячьи. И занимался этой работой до позднего вечера. Духота стала спадать, удушливый зной сменился легким, прохладным, очень приятным ветерком. Степняк шёл к себе в летник походкой усталого, но довольного сегодняшним днём человека.

Алевтина уже была там.

Утреннее сообщение:

В течение ночи на 30 августа наши войска вели упорные бои с противником на всём фронте.

Наша воздушная разведка обнаружила немецкий аэродром в 35 километрах восточнее села Д. Для разгрома врага вылетела авиагруппа майора Засекина. Первое звено советских бомбардировщиков появилось над аэродромом в тот момент, когда на поле шла заправка машин и опробование моторов. Заметив наши самолёты, фашисты ввели в действие все свои огневые средства. В это время из-за леса нагрянули на бреющем полёте советские штурмовики. Увлечённые обстрелом бомбардировщиков, фашисты прозевали появление наших штурмовиков. Командир головной машины старший лейтенант Изюмов короткой очередью сбил один немецкий истребитель, пытавшийся подняться в воздух. Два других истребителя были уничтожены политруком Селивановым и сержантом Мамоновым. Волна за волной шли советские штурмовые машины. Через несколько минут все зенитные установки прекратили стрельбу. На большом поле ярко пылали фашистские «мессершмитты». Не ушли и два патрулировавшие над аэродромом самолёта противника. С ними быстро расправились стрелки-радисты т. Синючков и Лебедев. Разгром фашистского аэродрома довершили бомбардировщики. Фугасными и осколочными бомбами они разбили все аэродромные постройки, склад боеприпасов и цистерны с горючим. Всего на аэродроме уничтожено 28 «мессершмиттов».

Вечернее сообщение:

В течение 30 августа наши войска вели упорные бои с противником на всём фронте.

По уточнённым данным, за 27 августа уничтожен не 41 немецкий самолёт, как сообщалось ранее, а 66 самолётов. По неполным данным, за 28 августа в воздушных боях сбито 29 немецких самолётов. Наши потери – 10 самолётов.

Советские лётчики, охраняющие подступы к Ленинграду, продолжают наносить сокрушительные удары по фашистской авиации. За 27 августа наши самолёты уничтожили 23 самолёта противника. В этот день фашистские бомбардировщики, сопровождаемые истребителями, пытались налететь на наш аэродром. Но на земле они не застали ни одного советского самолёта. Бой завязался над самым аэродромом. Наши истребители смело атаковали немцев. Батальонный комиссар Шалыганов в этом бою сбил два «Мессершмитта-109». Третий самолёт сбил старший лейтенант Яшин. Успешные воздушные бои вело подразделение майора Радченко. В районе Т., действуя против большой группы бомбардировщиков противника, лётчики этого подразделения лейтенанты Кузнецов и Жигулин сбили по одному самолёту «юнкерс». Самоотверженно дралось с врагом звено лейтенанта Дорофеева. Летчики-лейтенанты Лазарев и Косаренко атаковали и зажгли самолёт «хейнкель». Вслед за этим лейтенант Лазарев вступил в единоборство с самолётом «юнкерс» и сбил его.

Агент Дафна: В период с 22 по 29 августа значимых происшествий не случилось.

Эвакуация и заселение прошли хорошо.

Пенёк 24 августа нервничал. Говорил с Ботаником и Слоном, после 12 часов уехал в администрацию.

Ботаник 28 августа удалялся в 12.00 на 24 минуты, пришел, покачиваясь, благоухая пивом с легкой спиртовой ноткой.

Леди ходит на работу в чёрном костюме и алом шарфе, шарф не снимает, несмотря на жару. Ежедневно выходит на улицу в 13.50, прогуливается в близлежащем сквере 15 минут.

Директор трижды в день меняет рубашку и галстук, до 12 – серый, до 16 – синий, вечером – чёрный с «искрой».

Догадка о местонахождении сверхсекретного хранилища очень сильно подбодрила Мальцева. Сил придала, что ли? Новоиспеченный «лейтенант Пантелеев» стал нести службу так исправно, что Глеб сам себе диву давался. Откуда взялось такое рвение в неслужившем уголовнике (высшей, правда, квалификации) – аж комендант не мог нарадоваться, нахваливал втихую – не в лицо. …А объяснялось это рвение просто.

Из разговоров между назначенными в «наружку» энкавэдэшниками, приехавшими вместе с Глебом, стало ясно: объект «Дочка» – это дочь самого «Хозяина». И непонятно, то ли она уже в городе, то ли прибудет на днях, но если сюда распределена такая важная птица, значит, и САМ может приехать. А если ОН здесь, значит, и подготовленное хранилище не останется пустым. Что-то очень ценное обязательно прибудет вместе с Верховным главнокомандующим. Или нет, очень-очень ценное! Но сюда! И это правильно, в областном НКВД попробуй что свистнуть. Получишь, по законам военного времени, немедленную пулю в свой, возможно, узкий, возможно, широкий лоб.

По разумению Мальцева, самое ценное, что есть у страны, – «ЗОЛОТО ПАРТИИ». И понять бы, когда его привезут. А может, оно уже здесь и положено в мешок, уложено в сундук? Только вместо Лиха одноглазого или Кощея Бессмертного охраняют сокровище бравые ребята из НКВД, прибывшие в резервную столицу вместе с одним шрамированным «шнифером». «Наружка» меж тем, притворяясь обычными гражданами, трудолюбиво охраняла старую часть города, опекая известные им адреса и подходы к обозначаемым руководством зданиям. В связи с нахлынувшим потоком беженцев и эвакуирующихся как в чудный город Куйбышев, так и по всей стране, – меры безопасности были усилены. Проверка же документов осуществлялась сотрудниками того же НКВД, но в форме. Ещё 20 июля 1941 года Указом Президиума Верховного Совета СССР НКГБ СССР и НКВД СССР были объединены в единый НКВД СССР. Поговаривали, что милицию в городе усилят столичными сотрудниками, ждали прибытия большого десанта.

В целях правильного разрешения задач, поставленных перед личным составом милиции, был объявлен приказ о подготовке к самостоятельной и совместной деятельности с частями Красной Армии по ликвидации диверсионных групп, парашютных десантов и регулярных частей противника. Режим несения службы личного состава ввели усиленный: часы работы с 10.00 до 00.20, отменили отпуска, выходные и праздничные дни, к тому же было запрещено покидать место службы по личным обстоятельствам. При Управлении НКВД созданы три ручные пулемётные группы для возможной выброски по оперативным надобностям.

Как было написано в циркуляре Управления НКВД Куйбышевской области, вывешенном на стенде:

И работали не покладая рук. Так, начальство отчиталось в центр, что:

… в короткое время с территории городов Куйбышева и Чапаевска удалены следующие категории лиц:

Не зря свой хлеб ели сотрудники. Глеб это видел. Присутствуя на оперативках, узнал, что в конце августа 1941-го было зарегистрировано две тысячи семьсот убийств. А, значит, нужно быть ещё более осторожным. Тут, конечно, помогал внешний вид – без слёз на Мальцева в первый раз не взглянешь, во второй – тоже, а вот на третий народ уже привыкал, меньше шарахался. Примелькавшаяся физиономия даже помогала – на прогулках по городу не тормозили. Несмотря на то что пропускной режим в городе ещё не был введён, потихоньку, полегоньку к новым правилам готовились.

После вторичного осмотра здания мужчина удостоверился: строение точно является хранилищем. Здесь это специальное здание сооружено – в Куйбышеве! Больше всего Мальцеву недоставало информации о том, есть ли в хранилище что-либо особо ценное или нет. Из прежних навыков в шарашке бойцу вспомнился способ входа в подвал. И этот метод всплыл в мозгу как нельзя кстати – ведь ему, выполнявшему практически работу стрелков ВОХР, ходу туда не было, да и не во все дежурства он стоял на охране заветных дверей. Комендант, как и говорил, большей частью ставил его на ненагруженные участки, где внешность Глеба не бросалась в глаза. Мало-помалу, оценив рвение сотрудника Пантелеева, стал назначать его и в другие смены (воины могли заболеть, люди всё-таки не железные). Мужчине стали поручать проверку на более загруженных входах и въездах. А однажды начальник даже посадил Мальцева на центральный вход. Не сказать, что сильная лафа, постоянно застёгнут на все пуговицы и крючки, но доверие руководства в этом жесте чувствовалось. А курьер Кури́цин (прямо как по Чехову: «Я не Ку́рицын, Я Кури́цын»), приятный пожилой дядька, напоил Мальцева вкуснейшим чаем с травками (не на посту, конечно, а в пересменку). Позвал в небольшую каморку под лестницу, где постоянно кипел небольшой чайничек с водой. Предложенное к чаю Алексеем Ивановичем малиновое варенье и вовсе повергло усталого после смены Глеба в состоянии некоторой эйфории и расслабления. Так, расслабленный, он и отправился в свою комнату.

Думы о том, как и где получить информацию, терзали Мальцева и днём, и ночью. Особенно ночью. Способы им рассматривались самые фантастические – сам граф Толстой бы позавидовал. Про них можно было легко написать с десяток приключенческих книг, но у всех был один громадный недостаток. Нежизнеспособность. И все они чётко выводили на след преступника, чего Глебу абсолютно не хотелось. При любом сосредоточенном внимании к своей персоне «лейтенант Пантелеев» моментально был бы разоблачён, не помогла бы ни травматическая амнезия, ни другие ухищрения. И если в своё время Мальцев за вскрытие сейфа с дурацкими деталями поплатился свободой и чуть не простился с жизнью, то проступок здесь был бы вообще сверхнаглостью. Что-то вроде бега по рельсам навстречу паровозу ИС20 – 16 (Иосиф Сталин улучшенной модификации с обтекаемым кожухом) с криками «Сворачивай! Задавлю!». И с тем же примерно эффектом. И даже хуже. Разоблачение Глеба было бы подобно крушению императорского экспресса, и вряд ли нашёлся бы царь, который (подобно Александру) удержал бы крышу вагона, позволив выбраться всем застрявшим… Короче, всё, что придумал, туфта и фук!

Оставалось только молить ангела о ниспослании Глебушке божественного озарения или какого другого чуда. И он бы молил – не отвалилась бы голова, но ангел предусмотрительно явил чудо без подсказок. И какое! Такого подарка судьбы «шниффер» не ожидал.

А выглядело чудо так.

В очередной раз заболел боец из смены, менявшейся с мальцевской. Кто-то мудрый сказал: «Если не хочешь видеть человека – поставь его своим сменщиком». Это он правильно, со знанием дела, подметил. Потому как всех людей при смене ты не видишь – обычно приходят к тебе начальники караула и боец, реже два. Заменили – и вперёд, на отдых. А всех в карауле даже и не увидишь, не выставка-продажа, каждый на своём месте. Из менявших его людей Глеб видел всего двоих-троих, всю смену никогда. В этот раз пришёл новый, плешивый какой-то воин, с хрящеватыми, странно знакомыми ушами и повадками. Бывает так, в лицо человека не узнаёшь, но по жестам, движениям чувствуешь – знакомы точно! Это был как раз тот самый случай. И, возможно, второй великий ШАНС и замысел ангела Глебушки прошёл бы стороной, если бы не лёгкое нарушение устава со стороны начальников караула. Решили мужики втихую перекурить, оставив сменщиков вместе на пару минут. Что в такой ситуации теоретически может произойти? Ничего? А вот и неправильный ответ…

Пришедший мужчина, почувствовав себя без начальства свободней и, опять же, нарушая устав караульной службы, запрещающей часовому много разных действий, в том числе и свист, начал насвистывать странно знакомую мелодию. Мальцев аж обалдел, услышав блатную песню, которую сам же недавно вспоминал:

Свист звучал до мурашек знакомо. Не обошлось и без лёгкой фальши во втором куплете. Со своим стопроцентным музыкальным слухом Мальцев ошибаться не мог: так свистел всего один человек на свете – его приятель по беспризорному детству – ХРЯЩ!

После такой судьбоносной встречи план действий сложился сам собой. По сравнению с придуманными ранее фантастическими планами по добыче сведений, эта идея казалась лёгкой и практически не требующей усилий шалостью. Ссылаясь на ноющие травмы и дикую головную боль, Глеб взял у лекпома отвод от наряда, перевёлся в нужный караул, присмотрелся и прислушался – его сменщиком, действительно, оказался Хрящ, а точнее, товарищ Хрящёв! Вот тут и стал ясен замысел творца, помощь пришла абсолютно неожиданная, но в необходимый момент! Пуститься бы в пляс, но мешал вопрос: не скурвится ли дружок при виде старого беспризорного товарища? Впрочем, другой реальный вариант решения вопроса всё равно не приходил Мальцеву в голову, а значит, следовало играть теми картами, которые сдали. И без вариантов – играть.

Дмитрий Петрович Хрящёв из угловатого вертлявого беспризорника, начинавшего, как и все они, уголовника, волшебным образом превратился в невысокого спортивного сотрудника НКВД, в очках, крепко сидевших на хрящеватых ушах. Кстати, теперь, узнав фамилию, Мальцев стал сомневаться, отчего Хрящ получил такое прозвище – из-за фамилии или из-за ушей… Больно уж их хрящеватость бросалась в глаза любому прохожему. Ну да это не имело никакого значения.

Проверять своего приятеля на прочность стал, конечно, без свидетелей, и тут помогла привычка Хряща к художественному свисту.

Есть такой тип людей, что мнят себя великими в какой-либо области и каждодневно, не обращая внимания на чувства окружающих, упражняются в выбранном деле до полного изнеможения. Такие фанатики рано или поздно становятся крепкими середняками (не гениями, а людьми второго-третьего плана) или бросают гиблое дело, осознав, наконец, всю тщетность усилий. Например, графоман, в детстве написавший пару заметок в школьную стенгазету, публикует потом несколько статей в каком-нибудь взрослом издании, дальше начинает «бомбардировать» журналы и альманахи своими более длинными шедеврами, норовя осчастливить человечество. И добро, если это рассказы не длиннее пяти машинописных страниц. Но вне зависимости от количества букв обычно такой самородок отказов не приемлет. К мнению редакторов не прислушивается, а оттерев с рукописи карандашные пометки, перебрасывает её в другой, третий журнал – благо, в нашей великой стране изданий хватает. А пропихнув публикацию в третьесортном или специализированном, ведомственном издании для «своих», автор окончательно уверует в свой талант.

Видимо, примерно такая история произошла и с Дмитрием. Его приняли в студию художественной самодеятельности, несмотря на то что пел Хрящ так, что у окружающих возникало дикое желание найти и убить того самого медведя, который по ушам товарища не просто потоптался, а станцевал модный в двадцатые годы танец блэк-боттом. Причём сделал это не один, а с приятной медведицей, даже, пожалуй, не один раз. Весь вечер, как видно, плясали…

Зато со свистом у Хряща дело обстояло гораздо лучше – свистел приятель почти всегда правильно, за исключением одной, реже двух нот. Ради свиста и был товарищ Хрящёв взят в художественную самодеятельность в областном НКВД. И, будучи человеком ответственным, оправдывал оказанную ему великую честь, тренируясь при каждом удобном и, как мы уже знаем, неудобном случае. Караульная смена тоже была в курсе особенностей парня и, заслышав первые трели «курского соловья», потихоньку, не привлекая внимания, испарялась, видимо уже наслушавшись его репертуара. При удобном случае Мальцев попросил Диму просвистеть тот мотив, который слышал при смене караула. Хрящ раздулся от гордости, сказал, что это редкая и неизвестная в этих краях песня, и начал. Со второй строчки Глеб стал вполголоса напевать текст, внимательно глядя на постепенно обалдевающего напарника.

– Ты откуда её знаешь?

– Ты не узнаёшь меня, Хрящ?

Мгновенно покраснев, сменщик внимательно поглядел на лицо Глеба, но понимания в его глазах Мальцев так и не увидел. Мудрено узнать товарища детства в человеке с лицом бестиария-убийцы со сломанным носом. Тут и родные не всегда могут, а что говорить про приятеля, да ещё и после более чем пятнадцати лет разлуки. Да и багровые шрамы не облегчали задачу.

– Не припоминаю, – осторожно сказал Дмитрий.

– Давай после караула прогуляемся, пивка попьём… Там, может, узнаешь… Где предлагаешь?

– Ну… Давай через два часа после смены, например, в городском Парке культуры и отдыха имени Горького. Том, что напротив Чапаевской площади. Встретимся у памятника. Знаешь где?

– Знаю, – усмехнулся Мальцев и покинул ошеломлённого коллегу.

Встреча двух бывших беспризорников прошла, как говорится обычно в центральных газетах, «…в тёплой, дружественной обстановке». Мальцев ещё немного помариновал Хрящёва, совершенно не припоминавшего «лейтенанта Пантелеева», но после пары пива, взятой в бывшем Струковском саду (а теперь Парке культуры) в павильоне «Пиво-Воды» у вялой от жары буфетчицы, сжалился. Тем более, обдумав на посту свою линию поведения, решил делиться воспоминаниями и рассказом о жизненном пути дозировано. Напомнил эпизод с «американкой», когда на глазах Хряща попытавшийся выполнить уговор Жига попался на свою беду (или счастье) Графу, как Граф тихонько увел его от витрины бывшей кондитерской Крымзенкова, а в тот момент магазина № 2 «Петрокондитертреста» с выставленной головой знаменитого Петроградского налетчика. Хрящёв же, встретив побывавшего в той же шкуре товарища, наоборот, размяк и рассказывал о своей жизни и судьбе охотно, не останавливаясь. Ему в тот злосчастный поход к витрине повезло меньше. Отловили его и как беспризорный элемент отправили в школу имени Достоевского, хорошо известную читающим товарищам по книге «Республика ШКИД». Правда, попал он в это учреждение в двадцать третьем году, а потому авторов и основных героев повести, за исключением Виктора Николаевича Сорока-Росинского и его жены Эллы Андреевны Люминарской, не застал, зато в двадцать пятом застал уход «ВикНикСора» с поста заведующего. Плохо тогда с ним поступили, замордовали после критической статьи Надежды Константиновны Крупской. Да и как было не поиздеваться над интеллигентным преподавателем после слов «первой леди»: «…не в Чухломе какой-нибудь, а в Ленинграде процветает советская бурса, руководимая людьми, работа которых ничего общего с задачами, поставленными советской властью, не имеет… Бурс, хотя бы они и называли себя советскими детдомами, нам не надо…»

По словам Дмитрия, Виктор Николаевич бывал непримирим ко всякой лжи, фальши, наплевательскому (его, учителя, словечко) отношению к общему делу. Не терпел раскисших, небрежных, грубых, «распоясавшихся» (его же слово) внешне и внутренне людей. Был строг, суров, иногда излишне. Редко хвалил. Никогда не заигрывал с классом, держал в ежовых рукавицах. Абсолютное большинство коллег-педагогов откровенно ненавидели Виктора Николаевича за его яркость, необычность, собственную методу обучения, за блистательные результаты деятельности, за любовь и уважение, которое к нему испытывали ученики буквально с первых дней совместной работы.

Книгу же, вышедшую в двадцать седьмом году, Хрящёв купил сразу, как увидел, ещё до того, как её раскупили и потом стали подворовывать из библиотек. Произведение выдержало до тридцать пятого года пять изданий с улучшениями, изменениями и дополнениями. Жиге в своё время она тоже попадалась, читал он её с большим интересом, даже не зная о судьбе приятеля. А вот о «Последней гимназии», сюжетно продолжившей «Республику», Хрящ не слышал и, услышав критический отзыв товарища, даже не собирался читать. Посетовал, что книги Белых и Пантелеева пропали из продажи и библиотек (ходили упорные слухи, что одного из соавторов посадили по тридцать восьмой, политической статье), в связи с чем его истрепавшийся экземпляр было не заменить. После ШКИД Хрящ попал в Самарский мукомольно-крупяной техникум, потом по распределению на завод, откуда был как молодой специалист по целевому направлению отправлен уже в Куйбышевский НКВД на работу. Случилось это в тридцать пятом. Так что уже шесть лет работает он здесь, хотел бы сменить деятельность на другую, подальше от всех чекистских дел. Этот рассказ, да ещё один эпизод доказали Мальцеву, что бывшему товарищу вполне можно доверять.

А приключилось следующее.

Надо сказать, что в те приснопамятные двадцатые и Жига, и Хрящ не зря отирались у витрины магазина № 2 и спорили не просто так. Уже тогда оба были сложившимися «щипачами» низкой, правда, по сравнению с «наставником», квалификации. Зато тренировались они в те времена постоянно, и успехи Хряща были гораздо круче, чем у товарища. Потому-то Малышев и поддался на подначку Дмитрия, после чего и попал в руки Графа. Времени с тех пор прошло много, но глаз на воровские дела у Глеба оставался острым, да и опыт, как говорится, не пропьёшь.

Во время прогулки по аллеям Парка культуры приятели обогнали парочку: высокого, статного мужчину в тёмном костюме и чёрном с «искрой» галстуке и тонкую, аристократического вида девушку. Спутник оживлённо рассказывал барышне об угловом доме, расположенном практически напротив входа в сад со стороны площади Чапаева. Питерцы и раньше видели этих двоих. Мужчина у них на глазах прикуривал от странной зажигалки, блестящей, открывавшейся одной рукой с характерным звуком, привлёкшим внимание товарищей. И зажиглась она моментально, от первого лёгкого движения пальца. Дивились ребята, но, отвлечённые своим разговором, шли дальше. При этой же встрече Хрящ, неловко качнувшись, чуть не уронил мужчину, но вовремя придержал за талию, не дал совершиться такому некрасивому происшествию на глазах идущей рядом дамы. Потом, конечно, извинился, застенчиво поправил очки, получил ответ бархатным, чуть грассирующим голосом. В конце мужчина прибавил странное слово «Вел». И разошлись они, как в море корабли…

При этом Глеб опытным глазом заметил, зачем младший лейтенант НКВД Куйбышевского областного управления Дмитрий Петрович Хрящёв совершил этот «акробатический этюд»: с ловкостью фокусника он одним движением «увёл» интересную зажигалку…

Совещание началось, как и планировалось, в одиннадцать. Жара ещё не набрала полную силу, поэтому окна актового зала, смотрящие на улицу, были закрыты, зато открытые настежь во внутренний двор давали небольшое, но очень приятное движение воздуха. Народу пришло не так много, как хотелось, но были замечены и новые лица. Николай Николаевич дал слово председателю, первому секретарю исполкома горсовета депутатов трудящихся г. Куйбышева. Вышедший на трибуну чиновник, достав доклад, начал монотонную усыпляющую «песню»:

– Уже в первые месяцы войны сельское хозяйство страны понесло огромные потери. Немцы оккупировали территорию, на которой в мирное время производилось тридцать восемь процентов зерна, сорок процентов крупного рогатого скота и шестьдесят процентов свиного поголовья. Эти потери должны компенсировать мы, восточные районы страны. Пословица «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик» родилась, видимо, сейчас, во время нашей жатвы 1941 года. Весной хлеб сеяли с помощью техники полные сил мужчины, а убирают женщины, причём практически вручную. В самую горячую пору ушли на фронт почти все колхозные механизаторы. Вместе с ними война забрала третью часть тракторного парка и девяносто процентов грузовых автомобилей. Даже лошадей в сёлах осталось в два раза меньше, чем в довоенные годы. А хлеб нужно спасать, товарищи!

– В поле, как всем известно, вышли все трудоспособные жители области: студенты, пенсионеры, домохозяйки. В уборочной 1941 года принимает участие сто пять тысяч школьников и восемь тысяч учителей. Рожь и пшеницу сначала косят косами, потом подбирают граблями. Кое-где работают даже старинными серпами. 80-летняя колхозница артели «Большевик» Исаклинского района Анна Алексеева, убирая вручную хлеб, сама выполняла по две нормы и научила многих молодых колхозниц работать серпом.

– Война пришла к нам с первыми горькими сводками Совинформбюро, с всеобщей мобилизацией мужского населения, с тысячами беженцев, которые хлынут в нашу область, товарищи, из западных районов страны…

Тут докладчик прервался на глоток воды из стоявшего на трибуне графина и, вытерев пот со лба, продолжил:

– Уже третьего июля Исполком горсовета депутатов трудящихся г. Куйбышева принял решение о предоставлении жилья рабочим эвакуированных заводов. А в наступающем сентябре 1941 года поток приезжих начнёт нарастать, товарищи. Кратно нарастать. Хуже придется тем, кто приедет с последними эшелонами, когда отведенный москвичам Линдов городок будет уже переполнен. Новеньких планируем подселять к местным жителям. Делать будем так. Каждую квартиру куйбышевцев обследуем специальной комиссией райисполкома и решим, сколько приезжих можно туда вселить. Разговор с жильцами будем заканчивать словами: «Одну комнату вам придется отдать эвакуированной семье. Сегодня же». А что делать?!

– Сейчас уже в рамках подготовки к возможному прибытию иностранных посольств успешно начато перемещение вспомогательных служб. Уже прибыл «Амторг» со служащими – и американскими и нашими советскими. Наши органы (кивок в сторону Николая Николаевича) заранее усилены личным составом, несут патрульную службу как в форме, так и в гражданской одежде. В старом городе, который иностранцем разрешён к свободному передвижению, усилена работа с местными жителями, ведётся наблюдение и проверка документов.

– Несмотря на все наши усилия, в высокие инстанции посыпались жалобы от эвакуированных. Не получая поддержки местных властей, жены красноармейцев жалуются мужьям, воюющим на фронте.

Откашлявшись, продолжил чуть более энергично и напористо, начав махать свободной от перекладывания страниц доклада рукой:

– При перлюстрации можно узнать много интересного. Вот что писала эвакуированная Прусс Р. А. на полевую почту своему мужу:

– А вот что написала в воинскую часть Рыбкина А. Г. из села Рождествено:

– Ещё письмо:

– Сотни писем с жалобами на районные власти приходят в Куйбышевский обком ВКП(б) и в Москву от бойцов и командиров Красной Армии. Письма анализируем, руководителей райсобесов наказываем, снимаем, но поток не заканчивается, товарищи! С этим надо что-то делать.

– Ещё одной болью стали транзитники. Проблемы с устройством приезжих начинаются уже на вокзале. Рассчитанное на обслуживание максимум двадцати тысяч пассажиров в день, здание куйбышевского железнодорожного вокзала стало принимать до тридцати тысяч человек. Многие эвакуированные направлялись в Сибирь и Среднюю Азию, но и их надо оформить, временно разместить, накормить, а потом отправить к месту назначения.

– Привокзальный ресторан стал питательным пунктом эвакуированных. Вместо обычных трёх тысяч человек в сутки он стал обслуживать до двадцати тысяч человек. Кухня не успевает готовить такое количество пищи. В самом здании вокзала негде сесть. Ко мне лично обратился задерганный начальник дорожного отдела милиции майор Бызов, буквально взмолился о помощи. Он просит обком ВКП(б) организовать специальный эвакопункт вне территории вокзала для прибывающих в Куйбышевскую область. Эшелоны с транзитниками он предлагал пропускать без остановки в нашем городе. Мы с мнением Бызова согласились и дали задание горсобесу – подыскать помещение эвакопункта, где все вновь прибывшие могли бы отмыться, продезинфицировать одежду, получить направление на подселение, талоны на питание, справку о начислении пенсий, пособий и другие документы.

– И такой эвакопункт уже начал действовать в районе кинотеатра «Россия» на Чернореченской улице. А питание приезжие стали получать через специально открытое во двор окно кухни привокзального ресторана. И есть положительные сдвиги, например, мальчик Илья Цирин написал благодарственное письмо, описав, как после изнурительного переезда из Сталинграда в Куйбышев их семья получила, наконец, возможность отмыться. Потом в окошечке вокзального ресторана на четверых они получили полведра горячей пшённой каши с настоящим мясным гуляшом, да ещё буханку белого хлеба. И все это бесплатно, по талонам. А уже через день с помощью Горсобеса их семью отправили на попутке в Пестравку, где подселили в дом местной крестьянки. Так, товарищи, и должна работать служба социальной помощи в первые дни войны!

Раздались жидкие аплодисменты. После этого слово взял Харламов. В целом ничего сильно нового с предыдущего совещания он не раскрывал, улучшавшуюся ситуацию с эпидемией, которой всех не так давно пугал Горздрав Радаев (вон сидит, нахохлившись, – видимо, сильно тогда прилетело по шапке из обкома), преподнёс в лучших красках. Мельком задел строительство объекта № 15 (первый секретарь аж побледнел, вспомнив выволочки за «…такое усердное проведение работ…»), но быстро перешёл на тему, которую мусолили практически на каждом совещании – про три пулемётных группы, про расстрелянного за воровство директора столовой, про вредителей и саботажников всех мастей…

Слушая всё это, капитан Шаганов достаточно громко и отчётливо произнёс слово, глубоко «чуждое советской печати»…

Капитана Антона Павловича Шаганова в Самаре знали все, могучий человек, человечище. Закончил он в своё время что-то морское секретно-связевое (тут народ, не видевший личного дела, путался, а видевший – помалкивал), отслужил, начал быстро подниматься по карьерной лестнице, но в один миг по неведомым причинам вылетел с военной службы, зато был с распростёртыми объятьями принят речниками. Характер у капитана был просто как у заглавного героя романа Буссенара «Капитан Сорви-голова» из хорошо известного собрания сочинений, выпущенного в лохматом 1911 году издателем Сойкиным. Словно того персонажа с Шаганова и писали.

Несмотря на разницу в возрасте (Жан Грандье был гораздо младше), Антон Павлович вёл себя так, что слухам, ходившим о нём по городу, не было конца. Набранную им на судно команду можно по праву называть так же, как в книге «Молокососы», только сосали они молочко из-под бешеной коровки. В рабочее время капитан держал всех железно. Своих людей в обиду не давал, если что, заводил такую сирену, чертям становилось тошно! Однако вне работы… Выпить мог в два раза больше, чем любой из его сорвиголов. А гуляли они всей командой после длинного рейса и получки так, что по любой сводке происшествий сразу можно было определить: «шагановцы» вернулись. И главное, как ухитрялись не попадаться стражам правопорядка – никто не понимал. И все свои подвиги Антон Павлович совершал, несмотря на наличие красавицы-жены и детей.

Внешность «Палыча», как звали его в народе, тоже была примечательна – высоченный, бородатый, могучий, но в очках. Несмотря на неважное зрение, резкий, как понос. Только жена, хотя и обладала небольшими размерами, могла остановить эту глыбу мускулов и бешеного темперамента. На свои очки моряк внимания не обращал. Как андабат – слепой гладиатор – бил недруга с лёту. Капитанская фуражка возвышалась на его уже не сильно волосатой голове, как шлем викинга.

Меры не знал и в другом своем увлечении: рыбалке. Но надо сказать, ловцом он был настолько искусным, что рыба в доме не переводилась. За два года Шаганов издал восемь книг, посвященных различным аспектам любимого хобби, а на третий год объединил их в один увесистый том, габаритами напоминающий дореволюционную кулинарную книгу Молоховец «Для молодых хозяек». Какую, к примеру, вы хотите поймать рыбу: карася, налима или щуку? А когда думаете этим заняться: летом или зимой? А что планируете использовать: крючковые снасти, сети, экраны или что-то ещё? На все эти вопросы ответ давался подробнейший. И написаны работы были таким языком, что выдержали не одно издание, и рыбаки всего Союза гонялись за ними как за лучшим, что выпускалось Куйбышевским краевым книжным издательством. Вот такой это был человек-парадокс.

Николай Николаевич, видя закипание Палыча, едва заметно улыбнулся и закруглился со словами «На работу, товарищи! Враг не ждёт…». После чего с удовольствием пронаблюдал, как своей неторопливой раскачивающейся капитанской походкой Шаганов удалился из зала. Собрав бумаги и вспомнив о дожидающемся его внизу курьере Кури́цине, Харламов спустился вниз.

И сразу заметил человека, который издалека стал привлекать внимание странными движениями и фальцетистым голосом. Встреча с ним сейчас была крайне нежелательной. Это был персонаж, известный всему городу. Он потряс спутанной нечесаной головой с небрежной бородой и взял с места в карьер:

– Я знаю, где спрятан клад Степана Разина! Воюющей стране лишнее золото не помешает!

И поглядел косящим глазом мимо Харламова. Николай Николаевич вздохнул, как перед прыжком в холодную воду, и шагнул вперёд.

– Чей образ вызывают в памяти слова о свечном заводике под Самарой? Да, образ отца Фёдора Вострикова из «12 стульев» Ильфа и Петрова. «Терзаемый видением больших заводских барабанов, наматывающих толстые восковые канаты», предприимчивый священник мечтал, что называется, не на пустом месте. Свечные заводы под городом, один из которых был, если верить авторам, давно присмотрен к покупке о. Фёдором, действительно существовали, успешно работали и приносили владельцам неплохие прибыли, – вещал, забегая чуть вперёд Харламова, косоглазый Николай Иванович Фазин. – А вы знаете, что «Гигантами самарской свечной индустрии» были купцы братья Головкины – Иван и Кузьма Гавриловичи, трудящиеся на этой ниве аж с 1877 года? Фамилия сразу предполагает родство с известным историком-краеведом Константином Павловичем Головкиным. Но можно вспомнить, что отец Константина Головкина пришел в наш город без гроша за душой и, чтобы прокормить мать и малолетних братьев, начал бизнес с уличной торговли пряниками, а Иван и Кузьма Головкины в эти годы уже владели унаследованным от отца салотопенным и свечным заводами. Поскольку в купеческой среде сильна была родственная и клановая поддержка, то при наличии кровной связи они наверняка бы поучаствовали в судьбе бедного родича. Павлу Головкину же пришлось пробиваться в жизни без чьей-либо помощи, потому делаем вывод, что свечным магнатам он приходился лишь однофамильцем. Да и людьми они были совсем разными, но об этом чуть позже.

Харламов стал ускорять шаги, но Коля Фазин не отставал.

– Что касается свечного завода, находился он на берегу Самарки, работал бесперебойно и обеспечивал свечами все местные храмы, составляя серьезную конкуренцию заводу епархиальному, располагавшемуся на нынешней улице Чкалова, 100. Надо сказать, что комитет церковного предприятия буквально засыпал надзорные органы рапортами о разнообразных нарушениях на производстве у Головкина и о его незаконной торговле церковными свечами. Это были, видимо, бессильные происки конкурентов, поскольку только компания предпринимателя могла выпускать цветные, фигурные и ароматизированные свечи. Проживал Иван Гаврилович неподалеку от своего завода, на улице Соборной (нынешняя Молодогвардейская). Городская усадьба была большой, состояла из нескольких домов и выходила на две улицы – Молодогвардейскую и Венцека, при этом застроена была довольно хаотично.

Фазин набрал в грудь воздуха и зафальцетил дальше:

– Хотя здание по Молодогвардейской, 45 тоже относится к усадьбе Головкина, интерес представляет «главное» здание, расположенное на Молодогвардейской, 43. По большому счёту, ценно оно уже тем, что построено в редком для Самары стиле, близком к классицизму. И сохранило оригинальные двери и множество красивых, но обветшавших деталей фасада. А ещё купцы Головкины запомнились городу иконой, подаренной ими Троицкой церкви. Икона изображала Святое семейство, причём в образе праведного старца Иосифа, умильно глядящего на супругу, был запечатлен сам Кузьма Головкин, в образе Богоматери – его молодая жена, младенца Христа изображал младший сын, а старшая дочь присутствовала на иконе в образе Иоанна Крестителя.

Показав жестами и мимикой ничтожность и мелочность вписавшегося в икону купчишки, Фазин продолжил:

– Конкурент предпринимателя – епархиальный свечной завод – пережил национализацию и объединение с бывшей спичечной фабрикой Льва Зелихмана. Нелишне сказать, что Лев Львович был в дореволюционной Самаре фигурой яркой и заметной. Он родился в 1844 году в богатой торговой семье в далёкой от наших краёв Могилевской губернии. После окончания гимназии учился в одном из самых престижных учебных заведений империи – Санкт-Петербургском Практическом технологическом институте. Диплом защищал под руководством профессора Вышнеградского – будущего министра финансов. Получил специальность «инженер-технолог промышленного производства». А к нам приехал спустя десять лет и в 1877-м начал работать на новой частной Оренбургской железной дороге. В должности главного инженера службы подвижного состава Лев Зелихман был, что называется, успешен и эффективен, но параллельно специалист занимался приумножением собственного богатства путём коммерческих махинаций. За эту деятельность был в 1880-м уволен… Однако практически сразу же восстановлен «ввиду полезной его деятельности», да ещё с увеличением оклада и награждением медалью «за усердие»!

Фазин многозначительно помолчал и продолжил голосить:

– Дальше дела шли куда интереснее. В том же 1880 году Зелихману было поручено найти в Самаре усадебное место и построить дом для контрольного управления Оренбургской железки. Землю Лев Львович на углу Фрунзе и Льва Толстого присмотрел, но каким-то чудесным образом приобрел этот участок на свое имя. Не теряя времени даром, отремонтировал имевшийся дом и возвел рядом на существующем каменном подвале еще один. Ремонт и стройка были произведены за счет акционерного общества Оренбургской железной дороги, а затем в домах инженера Зелихмана с 1883 по 1897 год размещались железнодорожные службы – и платили «владельцу» арендную плату 7 тысяч рублей в год!

– Такое вот творческое распоряжение ресурсами чугунки вызывало много вопросов, но не помешало начальнику тяги закончить службу с двумя медалями. Как бы там ни было, после перехода Оренбургской железной дороги из собственности акционеров в ведение государства инженер счёл, что лучше службу покинуть. Участки с домами Зелихман продал по высокой цене Земской управе (на них были возведены шикарные здания Земства) и открыл свою строительно-техническую контору. В «полезной деятельности» фирма, конечно, тоже преуспела. Занималась всем на свете – разрабатывала и осуществляла проекты водопроводов и канализации, электрического освещения, парового и водяного отопления. Доставляла заказчикам огнеупорный кирпич, изразцы для печей, сами переносные печи, любой инструмент, в том числе хирургический и физико-механический, ванны, умывальники, клозеты, холодильники, противопожарное оборудование, велосипеды, сельхозтехнику и даже экипажи для выезда. Через «контору» покупались и продавались заводы, фабрики и мельницы. Клиентами Зелихмана были все предприятия Самары, при этом город своего живого и веселого «главного инженера» любил, называя «технической палочкой-выручалочкой»…

Муха, пролетая мимо замершей посреди коридора парочки, попыталась присесть на маленькую лысину на затылке говорящего, но, согнанная энергичным движением руки, обиженно зажужжала дальше.

– А еще Льва Львовича, как химика по профессии, не оставляла мечта открыть у нас собственное промышленное производство. В 1892 году он эту идею воплотил, купив фабрику шведских спичек у прежнего владельца – инженера Г. Б. Каппа на дворовом месте купцов Кожевниковых – сейчас улица Коммунистическая, 1. Без приключений тоже не обошлось, С купцами был заключен договор об аренде сроком на 10 лет. Но Кожевниковы нежданно обанкротились, недвижимость пошла с торгов и в итоге оказалась в собственности Самарской епархии. Новый владелец планировал произвести здесь устройство богадельни для престарелых священнослужителей, а спичечная фабрика сохраняла право работы до конца срока аренды. О взаимной симпатии не могло быть и речи: предпринимателя не радовало повышение стоимости аренды, требование предоплаты и презрительное отношение к рабочим и самому владельцу со стороны «сброда», именующего себя церковными пенсионерами. Ещё производственный шум мешал вознесению молитв, а производственный цех занимал место, где могла бы разместиться богадельня! При этом арендные платежи были заложены в смету богоугодного заведения до 1903 года. Итогом противостояния стало прошение Зелихмана в городскую управу о сдаче под его фабрику другого места. Богодельщики переходили от радости к унынию – «супостат» съезжал, но и арендные платежи прекращались! А в начале лета 1897 года внезапный пожар превратил здание фабрики в руины. Инженер Зелихман обвинил в поджоге богоспасаемых пенсионеров – а те, в свою очередь, твердили, что он, вывезя станки, паровой котел и инструменты, сам подпалил здание «из-за своей злобной сути». Разрешилась ситуация вполне благополучно – ущерб от пожара с лихвой покрыло страховое возмещение, епархиальный архитектор Тадеуш Хилинский составил проект перестройки комплекса в церковь-школу, и к 1900 году место епархиальной богадельни преобразилось. Её даже сравнивали с «благоустроенной дачей».

– Фабрика Зелихмана на новом месте продолжила изготовление спичек без дальнейших потрясений. Продукция была качественной, привозила медали с выставок и пользовалась спросом в России и за пределами вплоть до Персии. Больших прибылей, правда, не давала, поскольку изначально была невелика и конкуренцию с более крупными предприятиями выдерживала с трудом. Но смогла продержаться до 1928 года, когда было принято решение о её закрытии.

Слушая разрозненные факты, Николай Николаевич стал закипать:

– Какое отношение имеют все эти истории к кладу Степана Разина?

– Всё очень просто, – улыбнулся в бороду Коля Фазин. – Деньги на завод купцы Головкины в 1877 году где взяли? Вот как раз из клада Степана Разина!

– Я гляжу, вы забегали в поисках меня! Засуетились, не зная отдыха. Ваши плоские мозги не могут вместить мысль о том, что я вырыл нору прямо у вас под носом и веселюсь, глядя на то, как вы меня разыскиваете! Вы ходите мимо моего логова, ни в чём меня даже не подозревая.

Вы мерзкие русины, со своими не менее мерзкими детишками! Вы отвратительны мне не только своей национальностью, но и советской идеологией.

И как же вы взбодрились после моего сеанса связи! Да – это было смело, неожиданно и ловко. Вы представить себе не можете, какая вам предстоит весёлая «карусель» и какие подарочки я вам приготовил.

Всё, конечно, будет зависеть от первых лиц. Привезут ли они в Куйбышев грузинского вождя? Явится ли вместе с ним качающий головой нарком Калинин? Какие ещё фигуры приедут, где поселятся… Но, что бы ни было, я узнаю всё. Серой мышкой проползу, ясным соколом пролечу. У меня хватит сил собрать информацию по каждому из ваших руководителей.

Я – улыбчивый оборотень ушедших дней, невидимая длань кайзера.

Я много лет наблюдал судьбу отдельно взятого русского человека в Стране Советов, его трансформации в «Гомо советикус»! Могу говорить о психологии советских людей и предельно ясно выражаю свою точку зрения: «Я до последнего дыхания буду бороться с большевиками. И единственным способом борьбы со Сталиным и выращенным им «сталинским поколением» остаются только бомбы. Ваш народ – стадо зверей, сдерживаемое только чекистами». Убеждён – все, кто живёт сейчас в России, это мерзкие морлоки или тупые покорные животные! Я открою на вас охоту и подобно Зигфриду выкраду у вас, карликов-цвергов, все ваши сокровища!

Хе-хе. Я – слабый отросток на нежном теле Германии. Я – дуновение «Степного ветра». Я – рыцарский пёс, знающий ответы на все вопросы. Меня славно описывает моя любимая сказка! Давайте я ещё раз прочитаю эту книгу:

«В реальной жизни порой происходят события, перед которыми меркнут сюжеты даже самых страшных сказок. Такова была и история, произошедшая во французском районе Жеводан провинции Овернь во второй половине XVIII века. Чудовище, которое появилось там, не было вымыслом или легендой. На протяжении трёх лет, которые во Франции получили официальное название «Годы Зверя», неведомый монстр держал в страхе население этой области. Многочисленными источниками зафиксированы двести тридцать случаев нападения на людей огромного, отдаленно похожего на волка, животного. От шестидесяти до ста двадцати трёх человек (по данным разных авторов) были тогда убиты хищником, их имена были занесены в церковно-приходские книги графства. Такое разночтение в числе погибших объясняется тем, что в качестве жертв некоторые авторы рассматривали людей, бесследно пропавших в то время в окрестных лесах. Основные трагические события происходили в районе Маржеридских гор – на границе Оверни и Лангедока.

Как же выглядел Жеводанский зверь? По свидетельству выживших очевидцев, он был размером с большого телёнка, имел вытянутую, как у борзой, морду, очень широкую грудь, длинный, больше похожий на кошачий, хвост с кисточкой и большие выдававшиеся из пасти клыки. Шерсть Зверя была желтовато-рыжей с тёмной полоской вдоль хребта.

Некоторые очевидцы вспомнили о тёмных пятнах на спине и боках. Один из свидетелей оставил такое описание:

«Мерзкая тварь была немногим меньше осла, с широкой грудью, огромной головой и толстым загривком; уши походили на волчьи, только малость длиннее, а морда – что кабанье рыло».

Были и другие описания.

«Тело у Зверя вытянутое, он жмётся им к земле; шерсть рыжеватая, с чёрными полосами на спине. Очень длинный хвост. Когти – невероятной величины».

А вот свидетельство одного из охотников:

«Этот хищник намного крупнее даже самого рослого сторожевого пса; шерсть у него бурая и очень густая, а на брюхе она желтоватая. Голова – огромная, как и два передних клыка, торчащих из пасти с обеих сторон; уши – короткие и прямые; хвост довольно жёсткий, потому как Зверь, когда бежит, им почти не машет».

Очевидцы с удивлением и ужасом говорили, что этот хищник, не проявляя никакого интереса к скоту и домашним животным, нападал только на людей. Необычна была и манера атаки: он поднимался на дыбы и сбивал человека с ног ударами передних лап. В отличие от волков он не пытался перегрызть жертве шею, а кусал за голову и лицо.

Описан случай, когда хищник прыгнул на круп коня и опрокинул его вместе с всадником.

Поражала «сверхъестественная» изворотливость и неуязвимость существа: расставленные в окрестных лесах ловушки были бесполезны, отравленные приманки – не тронуты, с невероятной легкостью уходило животное и от многочисленных облав. Большинство выживших после его нападения людей уверяли, что Зверь понимает человеческую речь. И очень многие считали его демоном либо оборотнем, что ещё больше усиливало страх перед возможной встречей. Священники не отрицали вероятности, что это чудовище было ниспослано в Жеводан Адом – в наказание за прегрешения людей. В церквях для охотников освящались серебряные пули и служились молебны об избавлении от «дьявольской твари».

Но некоторые говорили о находившемся неподалеку от хищника человеке, которого считали хозяином животного, колдуном, вызвавшим жуткое чудовище из Преисподней.

Ряд исследователей предполагают, что, одновременно со Зверем, и даже маскируясь под него, свирепствовал в Жеводане и какой-то маньяк – именно он якобы был виновен в смерти красивых девушек. Но официально подтвердить и доказать эту версию никому не удавалось.

Впервые волк дал о себе знать первого июня 1764 года, когда напал на пастушку из города Лангонь. Женщина рассказала, что собаки, сопровождавшие её, лишь скулили и дрожали, не смея защитить её от чудовища. Однако девушка успела спрятаться за быками, которые, выставив рога, не подпустили к ней монстра.

А вот 14-летней Жанне Буле не повезло – именно она тридцатого июня того же года стала первой официально подтвержденной жертвой Зверя. Впрочем, к тому времени уже числились пропавшими десять человек – возможно, таинственное существо было причастно к их исчезновению.

В августе монстр убил двух детей. Местные охотники, осмотрев тела малышей, предположили, что животное, напавшее на них, должно быть крупнее волка, но меньше медведя. В сентябре, при нападении этой нечисти, погибли пять человек, в том числе – сын графа д’Апше.

6 сентября 1764 года хищник впервые показался людям: около семи часов вечера он вошел в деревню Эстре и набросился на 36-летнюю крестьянку, работавшую возле дома, в саду. Соседи рискнули отогнать монстра от несчастной, и тот ушел, бросив мертвое тело.

Так начинались «годы Зверя» в Жеводане. Ужасу, охватившему население графства, казалось, не будет конца. Люди стали бояться ходить в лес и отпускать детей из дома. Крестьяне, у которых не было ружей, выходили за пределы деревни, только взяв с собой пику. А отправляться в соседние деревни или города старались группами, состоящими из не менее трёх человек.

Губернатор Лангедока граф де Монкан отправил на поиски чудовища пятьдесят шесть солдат под командованием драгунского капитана Дюамеля, который организовал несколько облав в окрестных лесах. Тогда были уничтожены около сотни волков, но Жеводанский зверь остался цел.

В октябре 1764 года с хищником неожиданно столкнулись местные охотники: мужчины дважды выстрелили в чудовище и утверждали, что ранили его, но догнать либо найти мертвым не смогли. Зато наткнулись на обглоданный труп 21-летнего юноши. После встречи со стрелками нападения Зверя на месяц прекратились, но двадцать пятого ноября возобновились. В тот день волком была убита 70-летняя женщина, отправившаяся в лес за хворостом. В декабре существо явно было в ударе – оно бросалось на людей почти каждый день, двадцать седьмого декабря было зафиксировано сразу четыре атаки, закончившиеся гибелью двух человек.

12 января 1765 года семь детей в возрасте от девяти до тринадцати лет встретились с монстром на опушке леса, но сумели отпугнуть зверя громким криком и киданием в него камней. Видимо, смущенный столь нетипичным поведением потенциальных жертв, хвостатый убежал в лес, но вскоре вернулся и на том же месте убил ребенка, который в одиночестве отправился в чащу на поиски своих товарищей.

Другой известный случай благополучного исхода встречи не вооруженного человека и чудовища – противостояние хищника и Полак Мари-Жанны Вале – девушки из деревни. С помощью самодельной пики барышня сумела отбиться от животного и вернуться домой. Вот бы у въезда в её родную деревню поставить памятник! Зверю! Но благополучные столкновения с «волком» были исключением из правил. Только за январь 1765 г. погибли восемнадцать человек.

5 апреля того же года хищник напал на четырёх детей и убил всех. К осени число зафиксированных нападений достигло ста тридцати четырёх, а количество погибших – пятьдесят пять человек.

В январе все того же, 1765 года сведения о таинственном чудовище, уничтожающем людей в Оверни, дошли до Людовика XV. Король отправил на поиски Зверя знаменитого нормандского охотника Денневаля, который к тому времени имел на своем счету более тысячи лично застреленных волков. Вместе с сыном, также известным охотником, Денневаль поехал в Жеводан. С собой они привезли восемь испытанных в многочисленных облавах гончих. В течение несколько месяцев, начиная с 17 февраля 1765 года, семья прочесывала леса Оверни, не делая перерывов даже на время непогоды.

1 мая 1765 года Жеводанский зверь был всё же найден, больше того, ранен, но ему вновь удалось уйти от погони».

Я перелистываю очередную страницу. И тут начинается ещё одна история: История Волка из Шазе.

«В июне 1765 г. Людовик XV на замену Денневалю прислал в Жеводан Франсуа Антуана де Ботера, Лейтенанта Охоты, имевшего придворное звание «носитель королевской аркебузы». Приближённый короля, пытаясь оправдать высокое доверие и используя «административный ресурс», привлёк к охоте на хищника огромное количество людей. Так, в облаве, состоявшейся девятого августа того же года, приняли участие сто семнадцать солдат и шестьсот местных жителей. За три месяца удалось убить около тысячи двухсот волков. Но того самого людоеда среди них не было. Наконец, двадцатого сентября собаки выгнали на охотников огромного волка, почти вдвое крупнее обычного. Гигант был застрелен. В желудке монстра нашли несколько полос красной материи, что стало прямым доказательством: хищник питался людьми.

Старинные записи делают акцент на живучесть монстра. Так, первая пуля, выпущенная Ботером, едва задела Зверя. Вторая пуля – из ствола неизвестного охотника – попала хищнику в глаз, но не убила исчадие. Решающим оказался лишь третий выстрел.

Чучело этого существа Ботер доставил в Версаль и получил королевскую награду в 9400 ливров, но так как нападения Жеводанского Зверя продолжались (к этому времени он стал нападать на людей даже поблизости от их домов), убитый Лейтенантом Охоты хищник был назван «волком из Шазэ».

С первого ноября 1766 года нападения Зверя вдруг прекратились, о нем ничего не было слышно в течение ста двадцати двух дней, и люди наконец вздохнули спокойно, поверив, что кошмар закончился. Но не тут-то было. Второго марта Зверь снова появился в Жеводанских лесах, и нападения вновь стали регулярными.

Теперь охоту на Зверя возглавил граф д’Апше, сын которого, как мы помним, стал одной из первых жертв этого чудовища. Успеха удалось добиться девятнадцатого июня 1767 года, когда одному из участников облавы, в которой принимало участие около трёхсот человек, Жану Шастелю удалось застрелить чудище. Осмотр и вскрытие монстра несколько разочаровали охотников: как это часто бывает, выяснилось, что у «страха глаза велики», и «не так страшен чёрт, как его малюют». Оказалось, что длина Зверя от головы до хвоста – «всего» один метр (размеры волка из Шазе, как мы помним, – один метр семьдесят сантиметров). При этом новое застреленное животное вполне подходило под описания. Хищник имел непропорционально большую голову с огромными клыками и тяжелыми челюстями, непропорционально длинные передние лапы, его шерсть была серой с рыжими подпалинами, а на боках и у основания хвоста располагались несколько черных полос. Тело Зверя было покрыто шрамами, в правом бедренном суставе королевским нотариусом найдены три дробины, в желудке – предплечье пропавшей недавно девочки.

Награды от короля и официальных властей не последовало. Благодарные жители провинции организовали сбор средств и смогли выплатить Шастелю 72 ливра. Чтобы успокоить людей, тушу Зверя долго возили по всему Жеводану, а затем, сделав из неё чучело, доставили королю.

Если бы это чучело сохранилось, сегодня можно было бы дать совершенно однозначный ответ на вопрос, волнующий всех исследователей и историков: кем же на самом деле был этот знаменитый Зверь из Жеводана? Но, увы, умелых таксидермистов в Оверни не нашлось, и к моменту прибытия в Версаль чучело стало разлагаться, в результате чего было сочтено «непригодным к рассмотрению» и выброшено на свалку. Зато версий о происхождении чудовища и его видовой принадлежности в настоящее время высказано более чем достаточно.

В занюханной британской газете «St. Games’s Chronicle» в начале 1765 г. сообщалось, что одну из французских провинций терроризирует «животное нового вида, являющееся чем-то средним между волком, тигром и гиеной».

Некоторые историки и сейчас считают, что Зверь Жеводана был гиеной, которую кто-то якобы привёз из Африки. А может быть, говорят они, это был последний экземпляр ранее обитавшей на территории Европы реликтовой пещерной гиены. Длина тела этого хищника могла достигать 190 см, вес – 80 кг, передние лапы длиннее задних, грудная клетка – широкая и узкий крестец, окрас серо-желтый либо серо-бурый, имеются пятна либо полосы на спине и боках.

Кроме внешнего сходства, ещё одним аргументом в пользу того, что существо было гиеной, являются характерные для этого вида укусы в лицо. При этом противники этой версии заявляют, что гиены не умеют бегать ровной рысью, на которую было способно чудовище, и, в отличие от монстра, плохо прыгают.

Большинство историков сходится во мнении, что это чудовище – всего лишь необычайно крупный волк-людоед, либо помесь волка и собаки. Но зоологи и опытные охотники утверждают, что серые не нападают на человека, если поблизости имеется более лёгкая добыча. А вот Жеводанский Зверь, если верить многочисленным свидетельствам тех лет, на домашних животных внимания не обращал, неизменно атакуя находившихся поблизости хозяев. К тому же, как уже говорилось, нападение этого хищника на людей не характерно для волков. Поэтому была выдвинута ещё одна версия, доказать которую в настоящее время невозможно, но, в отличие от других гипотез, выглядит она вполне правдоподобно. Версия про Хозяина Зверя!

Ряд исследователей обратили внимание на свидетельства о некоем таинственном человеке, что иногда находился поблизости от нападавшего Зверя, но не вмешивался в происходящее, не испытывал страха и не пытался помочь пострадавшим. Предположив, что речь идет о хозяине этого существа, историки стали искать подходящую кандидатуру. И выяснили, что Антуан – младший сын Жана Шастеля (да, того самого, убийцы Зверя) во время службы на флоте провел некоторое время в плену у алжирских пиратов, после возвращения на родину работал в бродячем цирке укротителем диких животных, а дома занимался разведением собак. Все соседи характеризовали Антуана как мрачного и нелюдимого человека, подверженного приступам беспричинной жестокости. Особый интерес вызывает то обстоятельство, что зиму 1766–1767 гг. парень провел в местной тюрьме, куда угодил за драку. Именно в этот период зафиксировано прекращение нападений Зверя. Кое-кем было высказано предположение, что этот «молодец», скрещивая своих собак с волками, обучал и натаскивал метисов на убийства людей. Именно этим может объясняться невероятная неуязвимость чудовища: во время облав Зверь спокойно сидел в подвале дома Шастелей, а в случае его гибели выпускался другой хищник, очень похожий на первого. Может быть, одновременно вели охоту на людей сразу несколько Зверей. Однако внимание властей и большой резонанс, который вызывали все новые и новые нападения, вероятно, стал беспокоить главу семейства. А может быть, последний из оставшихся в живых чудовищ стал выходить из-под контроля. Возможно, именно поэтому и было принято решение избавиться от него, причем заработав на этом «репутацию» и кое-какие деньги.

И, действительно, убийство Зверя Шастелем выглядит подозрительно. Участники охоты воспоминали, что чудовище не спеша вышло из леса и село примерно в двадцати метрах от Жана. Хладнокровие охотника поразило свидетелей: вместо того чтобы сразу же стрелять в монстра, мужчина достал молитвенник и прочитал молитву, потом убрал книгу в сумку, прицелился и двумя выстрелами поразил считавшегося неуязвимым монстра. Возможно, Зверь узнал одного из своих хозяев и остался на месте, выполняя его команды.

Если это так, в истории Франции появляется еще один маньяк уровня сказочного «герцога Синяя борода», но уже не придуманный врагами реального маршала Франции Жиля де Рэ, а настоящий».

Эта сказка подтверждает мою давнюю теорию о необходимости Хозяина для каждого курцхаара!

Мой же, вспомнив обо мне, дал дело, к которому я пригоден более всего!

Он приказал, чтобы я охотился на вас!

И ваших вождей!

И вот настаёт финал!

Я совершу правосудие над всеми вами, ничтожными недочеловеками!

Жернова правосудия уже работают в полную силу, а я – мельник! Я – сделал все, чтобы под них попали все!

Жернова судьбы мелят медленно, но неотвратимо!

Утреннее сообщение:

В ночь на 12 сентября наши войска вели бои с противником на всём фронте.

С огромным патриотическим подъёмом отдают свои силы делу беспощадной борьбы с фашистскими варварами работники советского искусства. Многие из них в рядах Красной Армии борются с ненавистным врагом. Многие работники искусств обслуживают фронт. Ленинградские работники искусств организовали для Красной Армии и Флота 3500 концертов и больше 110 выездных спектаклей на фронте. Артисты Москвы и Московской области дали больше 3800 концертов. В концертах для бойцов участвуют народные артисты СССР т.т. Барсова, Козловский, Рейзен, Пирогов, Михайлов, народные артисты республики т. Турчанинова, Ливанов, Гоголева, Топорков и сотни молодых актёров. На днях из действующей армии вернулась одна из московских бригад во главе с заслуженным артистом РСФСР В. Хенкиным. За 15 дней пребывания на фронте эта бригада выступила в 50 концертах. Успешно обслуживает бойцов и командиров Красной Армии Киевский театр эстрады и миниатюр.

Композиторы Советского Союза дали для фронта много новых песен и маршей. Композитор А. Хачатурян написал «Песню о капитане Гастелло». Большое произведение-ораторию «Народная священная война» создал Мариан Коваль. Балладу «Отец и сын», воспевающую героизм и беззаветную преданность советских людей своей великой родине, написал Вано Мурадели. Народный артист СССР Глиэр написал марш «Красная Армия». Несколько оборонных песен создал лауреат Сталинской премии Н. Я. Мясковский.

Вечернее сообщение:

В течение 12 сентября наши войска вели бои с противником на всём фронте. После упорных боёв наши войска оставили город Чернигов.

За 10 сентября в воздушных боях и на аэродромах противника уничтожено 53 немецких самолёта. Наши потери – 32 самолёта.

В Финском заливе наши бронекатеры 10 сентября потопили несколько немецких катеров и две баржи с фашистской пехотой. Вражеские корабли пытались ночью скрытно подойти к нашему берегу и высадить десант. Советские моряки расстроили их планы. На полном ходу бронекатера лейтенантов Еськова и Тунгускова начали таранить неприятельские корабли. Советские моряки потопили один за другим четыре немецких катера. Не слыша выстрелов, немцы вслед за катерами послали две баржи с буксирами. Наши командиры решили, не открывая огня, снова идти на таран. Бронекатеры нанесли мощные удары по буксирам, а затем по баржам. Получив пробоины, баржи быстро затонули. На дне Финского залива нашли себе могилу несколько сотен фашистских солдат и офицеров.

Что может быть радостней, чем возвращение домой? Дом – это то самое место, где тебе нравится, наверное, всё: любой запах, скрип пола, вся обстановка. Недаром английская поговорка гласит «Home sweet home», что в переводе означает – «Дом, милый дом!».

Для Ксюши он был родней, чем красивая, гораздо более богатая, но так и не ставшая родной столица. Москва – это место учёбы, работы, отдыха, но не дом. А тут всё родное – и жара, и улицы, и люди. Всё-всё! Поселилась она, конечно, у себя дома, не в общежитие же ей и не в здание гостиницы «Первой» на Ленинградской улице было ехать вместе со всем составом «Амторга». У неё был свой дом, тем более идти совсем недалеко, минут двадцать. Мимо реального училища (где учился Алексей Толстой) по улице Степана Разина, мимо зданий НКВД со всегдашними патрулями. Сквозь Площадь Революции, а там уж совсем рукой подать. Как раз есть возможность подумать. А думать было над чем.

Костик появился, как и обещал, через пару дней после приезда Ксюши и привёз оставшиеся кутули. Потом, прогуливаясь с девушкой по Фрунзе, подробненько расспросил, как и что происходило на пароходе в поездке. Известию о знакомстве с Мэтью, казалось, обрадовался, но и задумался. Некоторое время шли молча, при этом товарищ, явно обдумывая услышанные новости, щёлкал пальцами и не обращал внимания ни на людей, ни на столбы. Так прошли кирху и проследовали в сторону Волги крутоватой улочкой. Тут Костика отпустило, и он предложил пройтись по аллеям Парка культуры имени отдыха, чему Ксюша воспротивилась. И были причины.

Совсем недавно её практически этим маршрутом провёл Мэтью, показывал театр и памятник Чапаеву. По дороге рассказывал о своей непростой судьбе. Как выяснилось, один из домов, стоящих на улице Максима Горького, был фамильным особняком этого красавчика. И какой это был дом! Особняк Наумова. Настоящий дворец. Или, выражаясь на итальянский манер, палаццо. Ведь именно в архитектуре итальянского Возрождения черпал вдохновение самарский архитектор Александр Александрович Щербачев, проектируя и возводя эту постройку. Еще одним архитектурным ориентиром для проекта особняка послужило здание парижской «Гранд-опера». Отец Мэтью, предводитель дворянства Александр Николаевич Наумов, был человеком консервативных взглядов и, будучи особо отмечен императором Николаем II, позже даже стал министром сельского хозяйства Российской империи. Поэтому, несмотря на тогдашнее торжество эпохи модерна в архитектуре, дом выглядел как образец классицизма эпохи модерна, а не изящная экспериментальная постройка, которыми в первые два десятилетия XX века так щедро одаривалась Самара архитекторами и их главными заказчиками – купцами.

Особняк изначально строился как элитное жилье экстра-класса. Здесь, кроме винных погребов, корпусов для прислуги и зимнего сада, была даже своя автономная электростанция. Кованые орлы на фасаде держали в своих лапах флаги России и охраняли фамильный герб Наумовых и вазоны на крыше. Хорош был и фонтан во дворе особняка. Несмотря на строгость и монументальность форм, дом был возведен из довольно необычного материала: из местных пород известняка, добытого в Жигулевских горах, вид на которые открывается с балконов второго этажа здания. До появления особняка Наумова считалось, что местный камень не подходит для массивных строений. Однако отец Мэтью Казакоффа (тогда ещё Дмитрия Александровича Наумова), будучи самарским патриотом, сам настоял на том, чтобы его дом строился именно из этого материала. Особняк стоит до сих пор, и местный камень, как выяснилось, по прочности не уступает другим породам.

В июле 1904 года, по просьбе губернатора Брянчанинова, Наумов предоставил только что построенный, но ещё пустовавший особняк для размещения прибывшего с визитом в Самару императора Николая II. Однако самодержец с отъездом поторопился, в городе не заночевал и особняк так и не посетил.

Митя с семьёй переехал в фамильный дом в 1905-м, после избрания его отца губернским предводителем дворянства. В том же году на Александра Николаевича было совершено покушение. Случилось это, когда он вышел на балкон особняка. Мэтью сам этого не помнил, ему тогда было чуть меньше пяти лет, но отец рассказывал: «Не успел я встать у одной из боковых колонн, как послышались из соседнего Струковского сада один за другим три выстрела. Пули просвистели мимо меня. Я отошел, перекрестился, вернулся к вам, своим ребятишкам, и с особой радостью поднял с вами забавную возню. Могло бы быть хуже!»

В воспоминаниях же Мити-Мэтью остался другой известный деятель – Столыпин. Он помнил, как важный гость прогуливался вместе с отцом. Пётр Аркадьевич, проездом в Самаре, заехал между прочим и «любовался нашим домом. Около особняка, незадолго до приезда министра, была закончена постройка обширного каменного здания для отделений Крестьянского и Дворянского банков… Отец сильно досадовал на это непредвиденное и уродливое соседство, совсем не гармонировавшее с красивым очертанием моего дома. Недаром Столыпин, отойдя на противоположную сторону улицы и показывая на эти два смежных здания, дал им такое сравнение: «Чистокровная арабская лошадь и вьючный верблюд». После смерти Павла Аркадьевича Митя очень переживал.

После того как Александр Николаевич в 1915 году был назначен членом Верховной следственной комиссии, расследовавшей злоупотребления высших военных чинов при военных поставках, он продал особняк и переехал в Петербург. С 10 ноября 1915 по 21 июля 1916 года – министр земледелия и председатель Особого совещания по продовольственному делу; в кабинете принадлежал к либеральной группе министров. Служить в правительстве Б. В. Штюрмера не захотел. После назначения последнего председателем Совета министров Наумов доложил Николаю II, что «нынешний премьер достойным помощником ему (Государю) быть не может», и вскоре после этого был отправлен в отставку. Революцию же встретили по-разному – отцу повезло больше, чем детям. Он как раз уехал по неотложным делам во Францию, и для него громом стали события октября 1917 года. Разделённой семье было очень трудно восстановить связь. Матери Мити для конспирации пришлось взять девичью фамилию Казакова и по поддельным документам первым же подвернувшимся рейсом уплыть в Америку вместе с детьми, где она попросила убежища. Семья долго не могла воссоединиться, что волшебным образом переменило существенные детали: вместо имени Дмитрий – Мэтью, вместо Наумова – Казакофф (на американский манер). Найтись и встретиться мать с отцом смогли только незадолго до войны, что не прибавило старшему Наумову любви к большевикам. Однако, оставаясь врагом советской власти, он высоко оценивал своего одноклассника Володю Ульянова:

– Способности он имел совершенно исключительные, обладал феноменальной памятью, отличался ненасытной научной любознательностью и необычайной работоспособностью… Воистину, это была ходячая энциклопедия, полезно-справочная для его товарищей и служившая всеобщей гордостью для его учителей… По характеру своему Ульянов был ровного и скорее весёлого нрава, но до чрезвычайности скрытен и в товарищеских отношениях холоден: он ни с кем не дружил, со всеми был на «вы»… в классе он пользовался среди всех его товарищей большим уважением и деловым авторитетом, но вместе с тем, нельзя сказать, чтобы его любили, скорее – ценили.

Выросшие дети не поехали во Францию – прижились и неплохо себя чувствовали. Да и фамилию менять не захотели.

Всё это Мэтью рассказал Ксюше, гуляя с ней по аллеям бывшего Струковского сада, а ныне городского парка культуры и отдыха им. А. М. Горького Куйбышевского городского Совета депутатов трудящихся. Вот с этой-то прогулкой и были связаны заставляющие задуматься события…

Пока Мэтью гулял и оживлённо рассказывал о своей жизни и судьбе своей семьи (надо сказать, очень красиво и литературно), всё было хорошо, но по пути он потерял свою американскую зажигалку «Зиппо» самым таинственным способом. И вроде никто им не встречался на пути, за исключением, наверное, парочки выпивших мужчин (один со сломанным носом и багровыми шрамами через лицо, а второй – с бородкой и в очках), но те вроде бы прошли мимо, всего лишь задев Мэтью, сильно извинялись. А понадобилась зажигалка ровно перед тем самым моментом, когда Мэтью сделал Ксюше предложение. И не просто так, а купил у цветочницы шикарный букет, встал чуть не в лужу на одно колено и, красиво подав цветы, попросил стать её его женой…

Вообще-то шло к этому давно. После встречи на палубе Мэтью наблюдал за Ксюшей, оказывал ей знаки внимания, а в тот раз пригласил на прогулку и в театр. Девушка как всякая истинная женщина вниманию к себе была рада, а вот приглашению замуж – не очень… Жених-то у неё есть! Яша её жених! Только вот жив ли он – в этой круговерти войны непонятно. После первых писем больше от него ни единой весточки. Приехав в Куйбышев, едва забросила вещи домой (без помощи Мэтью не обошлось) и, не раздумывая, полетела к матери Якова узнать, что с любимым. Но и эта встреча не принесла облегчения. Мать Яши тоже не знала о судьбе сына ничего нового, пропал, как говорится, без вести. Рыдали обе.

Мэтью отторжения не вызывает, красивый, умный, внимательный – отличная партия. Замуж звал не просто так, предлагал переехать в Америку подальше от войны. Но как быть с Яшей, как оставить папу! Пускай он и нечасто появляется дома, но он есть! И вообще переезд в чужую ей абсолютно страну не радовал…

Всё это она неторопливо рассказала Костику.

– Однозначно надо соглашаться, даже думать нечего, – запальчиво сказал Костик, – тут такой шанс, ты себе просто не представляешь! «Амторг» эвакуирован в Куйбышев, и мы подозреваем, что здесь сидит вражеский агент, причем даже вроде не нацистский, а связанный с теми влиятельными кругами в США, что против линии Рузвельта на союз с СССР и на войну с Германией. США пока в войну не вступили, хотя всё идет к тому, и кое-кто очень хочет этому воспрепятствовать. А тут ты как невеста, а потом жена первого человека фирмы, больше того – ДИРЕКТОРА, весь этот клубок со змеями распутаешь моментально! А потом внедряешься абсолютно официально в высшие круги США… Да тут думать не надо, надо прыгать! И чем скорее – тем лучше!

Ксюша поняла, что у неё кружится голова, пухнет и кружится. Как бросить всё своё родное и уехать, она просто не представляла. Что делать?

– Ты, надеюсь, всё вот это Мэтью не сказала? – осведомился Костик.

– Нет.

– Вот и не говори, побереги силы. А мне нужно срочно позвонить. Сама дойдёшь?

Ксюша, поджав губы, кивнула. Ей было что обдумать в одиночестве.

Одинокая прогулка к и по Площади Революции не принесла барышне желанного отвлечения от проблем, хотя место было просто шикарное. Раньше, до 20-х годов, в городе Самаре называлась эта площадь Алексеевской, и, ей говорили, стоял на ней единственный в то время в городе памятник (мелкие купеческие бюсты не считались памятниками – так, безделушки). Был тот памятник открыт в конце августа тысяча восемьсот восемьдесят девятого года и, по всеобщему мнению, получился очень красивым. Не просто красивым, а лучшим во всех губернских городах! Весь облик императора выражал спокойствие человека, уверенного в себе и чувствующего ответственность за судьбу государства. Император был изображен в генеральском сюртуке, в военной фуражке, опирающимся на саблю. По углам постамента располагались четыре символические фигуры. Это: черкес, ломающий шашку (символ покорения Кавказа); болгарка, благодарившая царя за освобождение своей страны; среднеазиатская женщина, сбрасывающая чадру; и русский крестьянин, осеняющий себя крестным знамением. Ещё на двух щитах золотом здесь были прописаны и некоторые другие деяния царя-реформатора. В их числе – присоединение к России Приамурского края, отмена телесных наказаний, создание земских учреждений, гласное судопроизводство, всесословная воинская повинность. Все фигуры мемориала были выполнены из чеканной бронзы, а пьедестал – из финского гранита. С момента открытия памятника Алексеевская стала главной площадью, где в выходные дни любили прогуливаться сотни жителей города. Сюда не только приходили жители соседних кварталов, но и целыми семьями приезжали с городских окраин и даже из сельской глубинки. Сама же Алексеевская площадь считалась наиболее благоустроенной в городе, а постоянно работающий в летнее время фонтан долгие годы оставался единственным в Самаре. Кстати, окрестные крестьяне, приезжая в город и осматривая скульптурную композицию, первым делом обращали внимание на то, какими достоверными, «настоящими» были лапти на ногах скульптурного крестьянина. Памятник играл огромную роль в жизни города. Тогда Алексеевская площадь с памятником императору в центре занимала в жизни Самары примерно то же место, что потом – площадь Куйбышева. У памятника проходили народные торжества, раздача подарков во время коронации, чествования воинских частей. Любовь самарцев к памятнику была настолько высока, что даже после революции большевики, когда пришли к власти в семнадцатом году, не посмели сразу уничтожить его. Хотя в других городах они довольно быстро расправлялись с монументами, напоминающими о «проклятом царском прошлом». В Самаре памятник просто забили досками. И когда чехословацкие легионеры в июне 1918 года вошли в город, самарцы первым делом ринулись освобождать своего царя. Для них он был символом всего, на чем держалось российское государство. И только после ухода Народной армии и чехословацких легионеров большевики устроили расправу над памятником. Сначала стали пускать слухи о том, что «Царь-«освободитель» на самом деле не на Волгу глядит, а горделиво смотрит на здание Суда – словно всех освобождённых посадить хочет…» Доля правды в этом была, повернута голова была влево. После разошедшихся слухов памятник довольно быстро исчез с пьедестала, и на его место стали водружать революционных вождей, маленькие композиции, изображающие борьбу труда с капиталом и пропагандирующие государственные праздники. По городу ползли хохмы про неизвестного героя-невидимку, потому что не получалось предсказать, кто будет стоять завтра на постаменте – или он вообще окажется пустым. Так было до 1927 года, когда место императора занял вождь мирового пролетариата.

Это было типовое изделие скульптора Манизера, какие ставились и в других городах. И главное, памятник поставили на постамент, который был слишком велик для этой скульптуры. Памятник Александру II (тридцать восемь метров!) был, наверное, на треть выше. Поэтому Ленин на постаменте – какой-то коротышка. И сразу видно, что постамент ворованный. Да и с расположением что-то недодумали – если, по словам остряков, Александр гордо взирал на здание суда, то Ленин, в своё время проработавший юристом именно там чуть не полгода, видимо, устал от работы, отвернулся от Суда и то ли с недоумением смотрит на здание кирхи, то ли – с вожделением – в направлении не видного с этого места пивоваренного завода. «Видать, пива хочет», – очень осторожно шептались бывшие самарцы, теперешние куйбышевцы! Говорят, привычка самого человечного из людей к пенному напитку взялась не на пустом месте, тем более в Самаре.

А место оставалось притягательным, особенно для мам с детьми, пожилых дам и других любителей не только походить, но и посидеть на скамейках, которые большевики, к счастью, не тронули.

В числе таких отдыхающих увидела Ксюша сказочного старичка. Сказочного не в смысле героя сказки, а рассказчика сказок, к которому тянулись дети. Дедушка благообразного вида, румяный, как райское яблочко, собрал вокруг себя множество детей, и побольше, и помладше. Среди них Ксюша заметила и Машу Щевелькову со всегдашней товаркой – куклой Дашей. Ребёнок слушал сказку раскрыв рот. Видимо, девочка переходила с места на место в маленькой толпе, пытаясь найти лучшую для прослушивания точку. Кукла волочилась за малышкой по мощёной площади.

Заинтересовавшись, девушка решила послушать белобородого старца, чем-то смахивавшего на ватного Деда мороза, устанавливаемого у них дома под ёлку. Ксюша дальновидно проскользнула поближе к рассказчику и встала со стороны лужайки, а не дорожки, чтобы не попасться на глаза машинистке Щавельковой, держащейся невдалеке от дочки. Позиция позади густых кустов, примыкавших к облепленной детьми скамейке, – вполне устроила Дафну.

А вот текст истории сказочника её изрядно взволновал. Ксюша была единственной взрослой, услышавшей, ЧТО рассказывает малышам румяный крепыш. Родители стояли чуть в стороне и были заняты своими разговорами.

– Ещё не соскучились по моим Сказкам, детишки? – сладким голосом почти пропел дедуля. – Вот вам ещё одна…

Он открыл толстую книжку и нараспев начал читать:

– Волк из Суассона был людоедом, и в течение двух дней 1765 года он терроризировал коммуну Суассон к северо-востоку от Парижа. За столь короткий срок зверь умудрился напасть на восемнадцать человек, четверо из которых скончались от полученных ран. Ха! Это был далёкий потомок того самого Короткохвостого Курцхаара, который во главе стаи убивал во французской столице!

– Вы помните, я читал эту историю, детишки?

Раздалось несколько утвердительных детских ответов. Старичок продолжал:

– Первой жертвой суассонского кошмара стала беременная женщина, подвергшаяся нападению в приходе Септмон в последний день февраля. Религиозные местные жители извлекли плод из утробы погибшей, решив окрестить младенца перед смертью. В момент крещения недалеко от костёла волк снова накинулся на горожан. Но на этот раз его жертвам – мадам д'Амберев и её сыну – удалось выжить, поскольку мать и мальчик отчаянно сопротивлялись.

Неудача не отбила у хищника желание охотиться на людей, уже первого марта недалеко от деревни Курсель волк снова выследил человека. У потенциальной еды оказалось ружьё, но даже будучи раненным в голову, людоед выжил. Потеряв интерес к вооруженным мужчинам, убийца переключился на детей. Следующими его жертвами стали два маленьких мальчика: Буше и Марешаль, на которых серый накинулся на дороге в Париж. Дети получили тяжёлые ранения. Затем жребий пал на юного фермера, ехавшего верхом на лошади. Волк откусил юноше часть лица. Семнадцатилетний парень вырвался от преследователя и побежал на ближайшую мельницу, но существо настигло и убило подростка.

Одна из девочек в толпе стала тихонько всхлипывать, заворожено слушая рассказчика дальше.

– После этих зверств волк бежал в соседнюю область – Базош. Там хищник не стал скромничать и сразу продемонстрировал свой нрав. В первый же день обезглавил женщину и тяжело ранил девочку. Последняя, правда, оказалась не робкого десятка. И, несмотря на раны, нашла в себе силы добежать до деревни и позвать на помощь. На борьбу с исчадием ада вышло четверо мужчин. Они устроили засаду у тела обезглавленной барышни, но когда волк вернулся, чтобы доесть бедняжку, выяснилось, что охота храбрецам не по силам. Четверке не только не удалось справиться со зверем, но и пришлось бороться за свои жизни. Слава богу, на подмогу из деревни прибежали соседи. Драться с оравой людей зверь не рискнул и обратился в бегство. Но даже тогда, загнанный во двор, не отказал себе в удовольствии вступить в бой с цепной собакой. Наблюдая за сражением, крестьяне, конечно, не считали ворон. Один из французов, улучив момент, набросил запасную цепь на шею зверя. Когда крестьяне уже мысленно праздновали близкую победу, цепь, не выдержав метаний волка, оборвалась… Людоед рванул куда глаза глядят. Преследуемый крестьянами, он промчался через пастбище, по ходу дела убив несколько овец. А напоследок ворвался в стойло, где за считанные секунды покалечил ни о чём не подозревавшего слугу и корову.

К всхлипам девочки стали добавляться приглушённые всхлипы чуть менее впечатлительных детей. Не обращая на это внимания, дедушка продолжал читать ужасающий рассказ:

– Эта сказочка закончилась, когда бывший член местной милиции Антуан Саверель, вооруженный вилами, выследил волка в небольшом переулке. Зверь традиционно бросился на нападавшего, но Антуану удалось увернуться и своим незамысловатым инструментом пригвоздить голову хищника к земле. В таком положении бывший полицейский продержал ужас этих мест примерно минут пятнадцать, прежде чем вооруженный крестьянин пришел ему на помощь и убил животное. За храбрость Саверель получил награду в 300 ливров от короля Франции Людовика XV.

– Как вам эта история?

Заворожённые дети молчали, возможно, осознав ужас истории, рассказанной приторно-сладким голосом.

Сказка закончилась, дети потихоньку потянулись к родителям, но заметивший интерес малышки Щевельковой к страшной сказке, старичок поманил её к себе, коротко переговорил и, удовлетворённый ответом, вручил девочке конфету в красивой бумажной обёртке. Такую же конфету он ловко положил в карман куклы (видимо посчитав, что обижать куклу нехорошо). Дедушка аккуратно застегнул карман на пуговичку и погладил девочку по голове. Мать Маши, стоявшая неподалёку, с умилением смотрела на эту сцену. А затем, приняв из рук пожилого человека дочурку, пошла по направлению к гостинице, которая служила местом работы и проживания сотрудников «Амторга».

Ксюша порадовалась, что за кустами её не заметили, и уже планировала направиться в сторону улицы Фрунзе, но тут увидела, как, воровато оглянувшись по сторонам, Елизавета Юрьевна ловко забрала из рук девочки куклу и достала из кармашка вторую конфету. Внимательно осмотрев сладость и, видимо, здраво рассудив, что шоколад может вызвать у ребёнка диатез, поменяла на карамельку. Дочка же, вернув себе любимую игрушку, вприпрыжку поскакала вперёд.

Болтливая парочка Щевельковых последовала по своим делам дальше. А Ксюше почему-то показалось странным то, как было обставлено матерью простейшее действо замены детской конфеты. К чему этот цепко-вороватый взгляд вокруг? Тем более у машинистки, отличавшейся ледяным спокойствием во всех ситуациях, кроме пропажи дочки? Почему идут они не к своему временному жилищу? Ведь подходит время кормить малышку.

Наблюдая издалека, Ксюша вслед за Щевельковыми прошла одну улицу и свернула на другую. Девочка сначала ходко гуляла с куклой и матерью, но, внезапно сев на качели, стала раскачиваться, энергично болтая ногами и требуя маму качать её выше и выше. Вскорости уставшая женщина начала убеждать девочку куда-то идти, но дочь явно не соглашалась. После долгих уговоров Маша слезла с качелей и уже пошла вслед за мамой, как внезапно дорогу старшей Щевельковой, словно старой знакомой, перегородил не кто иной как… директор Мэтью. Казакофф обменялся с машинисткой парой коротких фраз, улыбнулся и чем-то обрадованный… забрал яркую конфету из рук довольной Елизаветы. Они коротко попрощались и разошлись в разные стороны. Ситуация стала ещё более странной, Ксюше казалось, что Казакофф не знаком с Юрьевной так коротко, чтобы забирать у неё детскую конфету. При встрече в каюте в тот приснопамятный день эта парочка вела себя как незнакомцы и в дальнейшем общение тоже не возобновляла. Слишком уж они были птицами разного полёта.

Ксюша пожала плечами и, незамеченная, пошла в сторону дома. Пасмурный вечер и ветер, дувший с Волги, заставили её свернуть на свою улицу. Там девушка, уже издалека увидев готические башенки особняка, пошла к нему не торопясь вдоль бульвара с ещё зелёными деревьями. Вечер в целом был довольно приятный: проблемы с предложением Мэтью отошли на второй план, а жара с духотой больше не беспокоили. Подустав, присела на скамейку дома, почти на углу с улицей Пионерской, вытрясла камешек, попавший при ходьбе в туфлю, и готова была продолжать свой, уже недолгий путь к дому, как вдруг случилось ЭТО…

Незаметный человек в брезентовом плаще выступил из-за памятника Чапаеву и, достав пистолет, трижды выстрелил в спину военному, похожему на маршала Ворошилова… К нему рванули трое прогуливавшихся неподалёку, двоих убийца обогнул и, отстреливаясь на бегу, углубился в Парк культуры и отдыха… Третий перевернул военного, пощупал пульс и, достав из кармана платок, закрыл лицо трупа.

Одновременно с этим вышедшего из арки дома неподалёку немолодого человека с бородой, сильно напоминавшего всесоюзного старосту Калинина, остановил, почувствовав засаду, сотрудник охраны. Блеснувший на лету нож должен был пробить горло охраняемого, но, воткнувшись в косяк двери, задрожал, как будто от сдерживаемой досады. Охранник, мужчина в гражданском костюме, моментально достал откуда-то из-под пиджака пистолет и выстрелом в сторону нападавшего показал дежурившим неподалёку товарищам, за кем нужно начать погоню…

В это же время во дворе дома девятнадцать по улице Пионерской девочка восточного вида с ужасом глядела на приближавшегося к ней невыразительного человека с чем-то воронёным, глядевшим ей в лицо бездонным отверстием. Она хотела спрятаться за деревом палисадника, но не могла сдвинуться с места. Выстрел практически в упор отбросил бы её на дорожку, по которой она, расчертив «классики», только что прыгала, пиная носком ботинка камешек…

Рука наблюдавшей за девочкой «матроны» в последний миг выбила пистолет, и, упав на камень, он выстрелил, не причинив особого вреда, кроме выбитого оконного стекла. Не дожидаясь дальнейшего развития событий, незнакомец ринулся прочь. Резкий звук выстрела привлек внимание и Ксюши, и проходившего мимо парня в странно знакомой одежде. Только после того, как он непонятно откуда достал ТТ и начал стрелять в выскользнувшего из ворот дома высокого человека непримечательной внешности, Ксюша узнала Костика. Сосредоточенно выцелив и выстрелом пробив бежавшему незнакомцу ногу, старший лейтенант подбежал, мельком глянул вглубь двора дома девятнадцать и ринулся к подстреленному с искажённым от ярости лицом. Стоявший неподалёку человек за считанные мгновения осмотра Костиком двора успел оторвать ворот рубахи раненого и прицелился в Ксюшу, безотчетно зашагавшую к ним.

Костик, мгновенно оценив ситуацию, громким выкриком: «Не стрелять» остановил сотрудника «наружки» и рявкнул на девушку:

– Нечего здесь стоять, домой немедленно!

После чего, не обращая внимания на обмерших прохожих, занялся раненым. Тот пытался ползти в сторону ближайшего дома, но удар по руке носком ботинка прервал это движение. Хруст ломающихся костей локтя совпал со стоном раненого. Схватив за ворот, приподняв убийцу с мостовой, сотрудник НКВД Костик начал напористый допрос. Ксюша видела всё это, но ужас громко стучал пульсом в ушах, мешая услышать детали разговора. Как во сне девушка наблюдала шевелящиеся губы куратора. Он, сверкая глазами, повторял что-то снова и снова. Лежавший на мостовой человек отрицательно шевельнул головой и плюнул Костику в лицо. Лицо куратора исказилось, и он, засунув пистолет за пазуху, пальцами сильно нажал на рану на ноге. Практически засунул палец в рану. От боли калека потерял сознание. Тут же сильнейшая оплеуха оставила на его лице кровавый след. Костик не церемонился, бил той самой рукой, пальцы которой засовывал в рану. Раненый, очнувшись, стал что-то быстро говорить. Это вполне устроило и куратора и второго, как поняла Ксюша, сотрудника. Отпустив страдальца, Костик оглянулся и, подойдя к девушке, почти беззвучно прошептал. Произнесённую коллегой фразу она разобрала со второго раза.

– Ты почему не идёшь домой? – спрашивал коллега. – Отправляйся немедленно, ты же рядом живёшь.

– Ноги не держат, – наконец смогла произнести девушка.

– Ух ты, – оценил ее состояние Костик, – ничего, сейчас я тебя доведу… – После чего обратился к сотруднику «наружки»: – Зови подмогу, надо красавца перенести в госпиталь, я сейчас отведу девушку и сам обо всём доложу.

Бережно поддерживая Ксюшу за локоть окровавленной рукой и пачкая ей блузку, куратор повел девушку в сторону её дома. И тут вдали раздался громкий взрыв. Ксюша аж присела от неожиданности. Костик поглядел в сторону донёсшегося звука и уже почти нормально, как на свидании в Москве, сказал:

– Ну, не расклеивайся, ситуация, конечно, совсем нештатная, но ничего такого серьезного не происходит, всё по плану.

– Что это за план такой, – в сердцах уточнила Ксюша, – что за выстрелы, что за взрыв?

– Много будешь знать – скоро состаришься, – усмехнулся внезапно ставший прежним Костиком суровый стрелок. – Ничего больше необычного по дороге не видела?

Повинуясь непонятному инстинкту, девушка подробно рассказала о виденном и слышанном ею на Площади революции. Правда, пришлось ещё вспомнить и происшествии на корабле и о платьях куклы Даши. Про нелюдимость Машиной матери, Дафна напоминать не стала, Костик и так об этом знал.

Услышав новые данные, куратор крайне заинтересовался внешностью старичка. Ксюша подробно описала и лицо, и фигуру, и манеру речи, и бушлат, в который пожилой мужчина был одет. За разговорами успели дойти до дома и даже подняться на нужный этаж.

Домработница Прасковья сначала отшатнулась, увидев человека с окровавленной рукой и дочь хозяина с кровавыми пятнами на одежде, но быстро пришла в себя, организовала куратору помывку рук, а Ксюше – рюмку валериановых капель. Костик быстро привёл себя в порядок и, распрощавшись, ушёл. Ксюша же, отправив одежду в стирку, приняла ванну и без сил опустилась на кровать. Сон мгновенно сморил её. И снились Дафне окровавленные люди, бегущие мимо дома № 19 по улице Пионерской. Их почему-то преследовал Мэтью, подгонявший их кнутом…

Сам же «Мэтью Казакофф», более известный в кругу своих собратьев по незримому оружию как капитан Фрэнк Челси Дэм по кличке «Кровавый пес», заслышав на близлежащей улице взрыв, понял, что вопрос его разоблачения является делом считаных часов. Мужчина спешно переоделся в плащ рыбака и распихал по карманам всё, что могло его выдать.

Больше всего было жаль «легенды», так хорошо проработанной и выверенной. Железная была «легенда», не подкопаешься. И проверять её могли сколько угодно, ведь вся биография Мэтью была чистой правдой, за исключением одного ма-аленького нюанса: настоящий Казакофф уже давно жил вместе с отцом во Франции. Той самой, которая нынче была в руках германской армии, и опасаться появления оттуда Димы Казакоффа, а точнее Наумова, не приходилось. Зато его место в Стране Советов занял сын дипломата из штата Флорида, Фрэнк Челси Дэм, похожий на Мэтью Казакоффа практически как брат-близнец.

Но это лирика. После взрывов и стрельбы Дэм, переплыв через Волгу в сторону посёлка Рождествено на заранее подготовленной лодке, укрылся в убежище, которое на экстренный случай соорудил неизвестный Казакоффу помощник. Лёжка была надежная – сруб с амбаром и другими подсобными сараями. А набор масок для маскировки в багаже автомобиля американца давал уверенность в безнаказанном уходе от НКВД. Именно так всё и случилось. Мужчина ушёл в сторону Дальнего Востока и надолго окопался в Сибири…

Дальнейший путь Мэтью был подробно описан в практически документальном произведении дальневосточного писателя Ланина «Красная маска»…

Как ни старался Николай Николаевич избежать повторной встречи с Колей Фазиным, но тот всё-таки сумел подловить Харламова. А ведь какие ухищрения предпринимались: выезд с территории только в машине, строгий наказ не пускать «косого»… Ничего не помогло. В городе Николая Ивановича Фазина, главного сторонника идеи, что клад Разина укрыт под Самарой, считали городским сумасшедшим. Он давно приставал к властям, требуя найти злополучный клад. А теперь «искатель» и вовсе активизировался – стал упирать на то, что воюющей стране лишнее золото не помешает.

Только на этот раз Коля совсем уж перегнул палку. Поймал начальника НКВД в самом неожиданном месте – практически у входа в служебный туалет. И сразу взял быка за рога:

– А вы знаете, что Степан Разин не был эдаким простым выходцем из народа, каким его рисуют в учебниках?

– В каком смысле?

– В самом прямом! Его отец был настоящим казаком – сильным, смелым, энергичным. Без него не обходился ни один военный поход. Он даже жену себе привез из одного такого похода. Взял в плен турчанку, женился на ней, и родилось у пары трое сыновей: Иван, Степан и Фрол. Крёстным Степана, кстати, стал выборный атаман Войска Донского – Корнила Яковлев, которого в тех краях именовали «Черкесом». А когда Степан подрос, казаки нарекли его «Тума» – «полукровка».

– И что с того? – раздражённо уточнил Харламов – в его планы явно не входило погружаться в историю.

Но тут Николай Фазин окончательно потерял берега и понёс такую фантастическую дичь, что начальник даже заинтересовался:

– Но, несмотря на это, казаки так верили в силу Разина, что приписывали ему волшебные возможности. Одни утверждали, что брошенная атаманом в воду кошма (ковёр) превращалась в корабль, а из любого острога Степан мог бежать, нарисовав лодку углем на полу или стене. Другие рассказывали, что этот казак умел заклинать змей, после чего они переставали жалить.

А кто-то утверждал, что «взять его никаким войском нельзя, поскольку Разин – чернокнижник», знающий «такое слово, что ядра и пули от него отскакивали», а «под каждым ногтем у него была спрыг-трава (скакун-трава), от которой замки и запоры сами сваливаются и клады даются».

– Всё это крайне любопытно, но я спешу, – снова предпринял начальник попытку проститься с навязчивым рассказчиком.

Но тот вошёл в раж.

– Да послушайте вы! – воскликнул он. – Я долго сидел в архивах, собирал сведения. И нашёл много информации о кладах Разина. Одни данные утверждают, что Разин даже после смерти якобы охраняет свои сокровища:

А в других рассказах Сенька, наоборот, пытается показать свой клад людям, потому что атаман только тогда сможет «упокоиться», когда кто-нибудь откопает главную из его сокровищниц – в Шатрашанах:

Николай Николаевич внимательно посмотрел на собеседника, а тот, приободрённый, продолжил нести свою ахинею:

– Все разговоры о том, что Степан был простым казаком – ерунда. До 1661 года атаман успел трижды побывать в Москве – в том числе в составе войскового посольства, а такие походы выпадали в судьбе далеко не всякого казака. И дважды совершить паломничество в Соловецкий монастырь (в первый раз – по обету, за не успевшего сделать это отца).

Жизнь Степана изменилась в 1665 году. В то время его старший брат – Иван, участник русско-польской кампании, решился на самовольный уход с позиций. Он хотел забрать свою армию и вернуться домой. Никто не видел в этом ничего предрассудительного, поскольку, в соответствии с обычаем, представители вольного казачества могли не выполнять приказы правительства. Однако войско Юрия Долгорукова остановило Ивана Разина и его бойцов. Долгорукий предъявил им обвинение в дезертирстве и отдал приказ казнить на месте. Узнав о несчастье, Степан люто возненавидел русское дворянство. Даже воевать с Москвой он решился во многом, чтобы покончить с боярщиной. Положение крестьян тоже волновало Разина, и это была еще одна причина идти с войском на белокаменную.

– Ну это лирика, – попытался вставить пару слов Харламов.

После чего его блаженный собеседник снова обрушил на него шквал информации.

– Характер у атамана был суровый и за борт он приказывал бросать не только персидских княжон, но и тех, кто напивался во время похода или воровал у товарищей. Это была достаточно распространённая среди казаков казнь, у которой имелось собственное название – «сажать в воду». Провинившихся не просто кидали в «набежавшую волну», а «завязывали над головой рубаху, насыпали туда песку и так отправляли за борт». Еще атаман пресекал блуд и матерные выражения. За что приказывал вешать провинившихся за ноги на деревьях.

Но при такой дисциплине побед было много. Так Разин взял хитростью Яицкий каменный городок.

Попросил у её коменданта разрешение помолиться в местной церкви. И хотя атаману было дозволено взять с собой всего сорок человек, но и этого оказалось достаточно, чтобы в короткой схватке убить около ста семидесяти стрельцов, остальным было предложено вступить в разбойную ватагу, либо идти на все четыре стороны.

– И при чём здесь сокровища? – чуть освободившись от гипноза фазинского голоса, пробормотал Николай Николаевич…

– Не торопитесь, всему своё время!

Разин был удачливым атаманом, одержавший множество морских и сухопутных побед. Как гласит предание, во время одного из походов Степан и его есаулы Иван Черноярец, Лазарь Тимофеев и Ларион Хренов зарыли свои сокровища близ Кагальницкого городка (сейчас это территория Азовского района Ростовской области). Некоторые утверждают, что якобы Разин и основал это поселение в 1670 году. Однако многие полагают, что это село было основано лишь в XVIII веке. А легенда о сокровищах Кагальского городка первоначально была связана с кошевым атаманом запорожцев Петром Калнышевским, о котором скоро забыли, заменив его имя на гораздо более известное – на Степана Разина. И это значит, что сокровища зарыты у нас возле города Ставрополя-Волжского! А от него до Куйбышева всего 90 км!

Николай Николаевич Харламов отёр пот со лба.

Неподалеку стоял Дмитрий Георгиевич, ждал, как договаривались, для обсуждения планов объекта № 15. Да и дверь ватерклозета манила. Со словами «ничего это не значит» Харламов скрылся за нею. Сидел он в туалете долго, ещё дольше мыл руки, надеясь, что найдутся сотрудники, не ослушавшиеся устного распоряжения насчёт Фазина. Так и случилось – за дверью начальника ждал лишь Сергеев, возмущённые же возгласы Фазина раздавались уже далеко в коридоре. Улыбнувшись, пригласил инженера в кабинет.

Говорили долго, подробно обсудили, что можно ещё сделать для ускорения процесса, разложили документы и чертежи. Вдумчиво проанализировали все последующие шаги. Выпили по стакану чая, предложенного хозяином кабинета.

И тут внезапно ожил телефон.

Николай Николаевич поднял трубку. Срывающийся голос доложил о происшествии у театра. Туда мгновенно отправили пулемётную группу.

Второй звонок через минуту поведал о происшествии с ножом. Вторая пулемётная полетела туда.

Близкие выстрелы бросили обоих сидевших в кабинете к окну. Телефон молчал. Дмитрий Георгиевич, видя состояние Харламова, молча собрал документы в папку.

На последовавший взрыв отправилась третья пулемётная группа. В здании из сотрудников, как знал Николай Николаевич, оставались только несколько дежурных постов. Все силы были брошены на устранение диверсантов.

Внезапно в кабинет вошёл молодой, но крепкий человек в гражданской одежде:

– У меня срочная конфиденциальная информация!

– Подожди меня, пожалуйста, в коридоре, Дмитрий Георгиевич! Только обязательно дождись!

Сергеев присел на банкетку снаружи. Через десять минут Харламов с молодым сотрудником вышли из комнаты. Запирая дверь, улыбающийся хозяин кабинета сказал:

– Пройдемся, Дмитрий Георгиевич?

– Да, разомнём ноги, Николай Николаевич.

Покидая здание, парочка наткнулась на запыхавшегося курьера Кури́цина, с глазами, как у человека, который спал после обеда. Старичок, наверное, торопился к себе в теплое, подлестничное пространство пить всегдашний чай «…с малинишним вареньем» и на ходу утирал клетчатым платком раскрасневшуюся лысину.

Харламов легонько придержал курьера за локоть расстегнутого бушлата. Курьер вытянулся перед высоким начальством и, лупая выцветшими бессмысленными глазами, сказал:

– Чавой-то, Николай Николаевич?

– Далеко собрались, Алексей Иванович? Может, конфеткой угостите начальство? Или как вас там зовут по-настоящему, агент «Кунцхаар»?

Слова эти, казалось, заморозили Кури́цина на месте, его брови удивлённо поднялись домиком, морща и без того несвежую кожу. Старичок замер, только его рука, зажатая Харламовым, мелко задрожала. Незаметно для Николая Николаевича правая рука его скользнула под куртку. Блеснула сталь. Финка должна была ударить в левый бок, но подставленная среагировавшим на движение Сергеевым кожаная папка с проектами не дала завершиться страшному делу. Налетевшие сотрудники НКВД подхватили раскрытого агента под руки, ловко прощупали одежду и вырвали ворот рубахи.

– Так закончить разговор вам не удастся, ампулы с ядом вам не достать, – продолжил Харламов. – Хорошо, что мы смогли разгадать ваши замыслы. Вот полюбуйся, Дмитрий Георгиевич, этот гражданин вызвал сегодняшние нападения, воспользовавшись информацией, передаваемой в опечатанном, направленном тебе письме. И ты бы попал под подозрения, не случись казуса с диверсантом. Мне доложили, он знал и другую ложную дату прибытия высшего руководства и дочери Сталина. Не зря, ой, не зря курьер постоянно держал вечно кипящий чайник у себя в каморке, ведь так удобно вскрывать паром засургученные письма и читать их содержимое…

– Но тут вы просчитались, – опять обратился Николай Николаевич к врагу, обмякшему в могучих руках, – эта часть операции «Балалайка» для выявления вашего участия была продумана хорошо, сильно нам помог задумавший её и прибывший курировать третьего сентября сотрудник центрального аппарата НКВД Вильям Генрихович Фишер. Через ваши руки прошло лишь одно письмо с дезинформацией по приезду товарища Калинина. Откуда же вы узнали два других места – обозначенные в записке в «Амтор», направленной другим способом? Да, да, мы знаем о переданном вам контакте для корректировки планов с американской стороны и обязательно вычислим и его. Если уже не вычислили. Наш сотрудник работает в этом направлении достаточно давно. Куда вы, кстати, так спешили? Хочется заодно узнать, кто такой «Свинопас» и каково место расположения его и его группы…

Рванувшийся из рук сотрудников шпион поразил Дмитрия Георгиевича внезапным преображением. Вместо бессмысленного взгляда выцветших глаз на него исподлобья блеснул волчьим взглядом матерого загнанного зверя оборотень-убийца. В довершение сюрреалистичной картины с искажённых губ сорвался вой проигравшего волка…

Отправив Сергеева домой, Николай Николаевич распорядился перевести шпиона в камеру близлежащего отделения милиции, сам же вместе со старшим лейтенантом Константином Бояркиным отправился на машине по местам диверсионных операций противника. В зданиях НКВД оставался всего один сдвоенный пост, охраняющий ту самую комнату с секретным грузом. И один человек на входе.

Ни Сергеев, ни Харламов, ни Бояркин не заметили стоящую чуть поодаль от выезда полуторку с выключенными фарами.

Если бы они только знали… Но они не знали!

Как Глеб и предполагал, товарищ Хрящёв был очень даже не против операции «Золото партии». И даже более того, он ЗНАЛ, что в хранилище прибыло нечто в ящиках, причём привезено это нечто совсем недавно. Повезло Глебу несказанно: есть надёжный сообщник, разбирающийся в системе охраны, – та самая «мина», заложенная под стену крепости по имени «секреты НКВД» и вполне готовая в нужный миг рвануть. Да рвануть так, что чертям станет тошно!

Вторым огромным плюсом было то, что есть человек НЕПРИМЕЧАТЕЛЬНОЙ внешности, согласный помочь в организации самого главного – отхода от выпотрошенного хранилища. В смысле покидания «сей юдоли скорби» и перемещения на просторы страны, с дальнейшим намерением реализации сокровища, а затем и прощания с СССР в принципе. Сам-то Мальцев был теперь обладателем совсем уж ПРИМЕЧАТЕЛЬНОЙ внешности, причём в самом плохом понимании этого слова, увидишь – точно запомнишь! Да и как забыть шрамированное лицо, если оно само всплывает в памяти, вызывая лёгкий холодок в затылке? А посему стали продумывать операцию и прикидывать даты возможного проведения её вместе. Ребята уже нашли катер для скорого перехода вверх по реке, организовали лёжки в неприметных местах, подстроились под график дежурств, чтобы попасть охранять то самое место вдвоём… Продумали вроде бы всё, оставалось только назначить дату и время операции. Золото материал такой, много не возьмёшь, не утащить. На обоих вполне достаточно и одного ящика. Тогда его можно искусно опустошить и оставить нижним в пирамиде. Сразу не заметят и не хватятся. А вот если разом исчезнет пара сотрудников НКВД, шум внутри конторы поднимется неимоверный. И над этим вопросом следовало ещё поразмыслить.

Погода стояла отличная, и ребята кумекали: не пойти ли, к примеру, купаться на один из пляжей у Куйбышева и вместе сгинуть в водной пучине? Сейчас, правда, не август с его жарой, но тепло, может, и пройдёт… Конечно, опасно, с лицом в шрамах могут взять в любой части нашей прекрасной Родины. Хотя… Пока поищут, пока разошлют приметы, есть шанс уже покинуть крупные узловые станции и залечь где-нибудь в глухомани. Благо, глухих мест в Советском Союзе хватает, даже с избытком. А там, по пути в вожделенную заграницу что-нибудь придумается. Недаром говорят: перееду в другой округ – никто не найдёт. По всей стране ходили слухи о пропавшем в Казани секретаре партии, которого через пять лет обнаружили в Ленинграде, где он спокойно работал… дворником. Так что всё возможно. А если ещё и правильные документы Хрящу сварганить (у Глеба они уже были – осталось только фото обновить), так вообще – гуляй «рванина»! Подспудные мысли о Зиночке он пока гнал, успокаивал себя, сделаю дело, а уж потом всё решим…

А ещё не давал покоя вопрос о зажигалке. Когда Мальцев спросил приятеля, зачем тот стянул такую приметную вещь, Хрящ с неожиданной злостью ответил:

– А ты посмотри на него: и сам весь одет не в наше, и деви́ца у него – фифа, каких свет не видывал! Типичный пижонистый фраер, его бы к нам в Петроград, когда – помнишь? – жрать было нечего! Вот и посмотрели бы тогда на улыбочку его белозубую. И что бы он там стал делать…

– Так когда это было? – отозвался Глеб. – Всё быльём поросло…

– Ничего не поросло. Сидел, небось, у мамки, как у Христа за пазухой, трескал паштеты с разносолами, когда мы с тобой за горбушку ломались…

– Так ты же теперь не за горбушку ломаешься. Пусть служба и не такой сахар, как хотелось бы, но всё ж не на заводе твоём мукомольно-крупяном или как он там у тебя назывался…

– А всё едино! Ты-то, Жига, что за него впрягаешься?

– Да мне всё равно, просто не дай бог прихватили бы тебя «на кармане», что тогда делал бы?

– Я уже шесть лет – власть! А власть кому попало не дают. Махнул бы корочкой и забрал «жениха» в капэзэ. А там уж разобрались бы, что за фрукт с заграничной зажигалкой, откуда костюмчик – может, шпион английский или какой американский… Всё бы выяснили. До донышка выскребли бы «фраера».

– Ты, как я гляжу, всё продумал. А почему американский или английский?

– А ты глянь на донышко зажигалки… Надпись ZIPPO, видишь? Вот то-то и оно!

– Хитёр бродяга!

На том разговор завершили и бросили все силы на подготовку.

Дел и вправду было навалом. Несмотря на то что всё вроде бы шло в правильном русле, операцию, названную подельниками «Золото партии», спланированную уже, казалось, до мелочей, постоянно что-то тормозило. То заминка с катером, то сменами их разводили, пришлось опять «ездить по ушам – лепилам» про головную боль, чтобы влезть в нужную смену. Но наконец, вроде бы стало складываться. Да и начальство чаще начало отвлекаться с внутреннего периметра на «наружку»…

С десятого сентября вообще не стало житья, все какие-то нервные, раздражённые, словно белены объелись. Говорили, что приехала дочка Сталина Светлана вместе с золовкой Галиной, что живут они где-то недалеко, в шаговой доступности. Упоминали и о том, что прибыли важные гости не просто так – в школу, где училась девочка, в самом начале сентября попала бомба, и заботливый отец, большой друг всех советских детей, моментально переправил ребёнка в Куйбышев. Одновременно поручил органам изучить вопрос: кто навёл на московскую школу бомбардировщик? Потому что в совпадение не верил никто.

Ходили слухи, что в резервной столице дочь пошла в обыкновенную школу недалеко от дома. А необходимость обеспечивать ей безопасность доброты и человечности начальству не добавляла. Приехавшие вместе с ней московские коллеги в здании на Степана Разина не появлялись. Опять же, по слухам, этих людей было двое, мужчина и женщина. Ну, помимо этого упоминали, что объект «Дочка» – рыжая. Вот практически всё, что было известно о причине резкой перемены в поведении начальства в худшую сторону.

Обсуждали возможный скорый приезд всесоюзного старосты Калинина и чудо-военачальника, давшего название нагрудному знаку «Ворошиловский стрелок». Согласно легенде, своим названием сей наградной значок обязан одной истории, произошедшей с Климом Ворошиловым на зачётных командирских стрельбах летом 1932 года. Стрелки, которые выстроились у своих мишеней после проведённых стрельб, докладывали результаты наркому по военным и морским делам, председателю Реввоенсовета СССР Ворошилову. У одной совершенно новой и чистой мишени командир посетовал на плохой револьвер. Климент, взяв у жалобщика оружие, отошел на рубеж для стрельбы. И начал палить. При проверке выяснилось, что семью выстрелами нарком выбил 59 очков. Возвращая оружие тому командиру, Ворошилов сказал: «Нет плохого оружия, есть плохие стрелки». Кстати, рассказ об этом случае был напечатан в окружной газете и, как утверждали некоторые, получил большую известность. Такие ситуации тоже не давали начальству посидеть на месте. Вот и прыгали руководители то на совещания, то по адресам… При этом, понятное дело, дёргали своих подчинённых.

И хотя общий ажиотаж приводил подготовительную работу в некоторый хаос, в чём-то общее напряжение даже играло на руку заговорщикам. Ведь в такой мутной воде гораздо легче ловить рыбу, а точнее обделывать тёмные делишки. Операцию явно следовало провести, пока всё не устаканилось. И ребята решились: назначили на ближайшее дежурство, как раз на двенадцатое сентября.

Вроде с утра всё шло по плану: поставили их вместе куда нужно, к заветной двери. Вооружённый знаниями ещё полугодичной давности Мальцев при молчаливом согласии подельника мельком взглянул на лежавший в хранилище груз. И пара начала мучительно ждать вечера, темноты. В управлении собирались провести какое-то совещание, комендант после обеда разок наведался к хранилищу, проверил «контрольки» замков, опечатанные рубильники и остальную тряхомудию, не представлявшую для Глеба особой проблемы. Заступили они радостным тандемом, причём Хрящ, слава богу, в этот раз не свистел, то ли помня пословицу «не свисти, денег не будет», то ли в предвкушении операции. Был, правда, один очень тонкий момент, связанный с выносом содержимого ящика из помещения, но как справиться с непростым процессом, ребята обсудили ещё в первый совещательный день.

Вблизи от поста проходили канализационные трубы, запертые, как водится, на замок в громадном футляре, похожем на металлический шкаф. Эту особенность приятели обратили себе на пользу – накануне из туалета двумя этажами выше протянули крепкую проволоку с двумя вещмешками, укреплёнными хитрой защёлкой. Стоило потянуть проволоку, и грузы попадали прямо в руки человеку, полностью спрятавшемуся в том самом шкафу. Ещё «футляр» был, словно специально, оборудован щелями отдушин, что делало микропомещение очень удобным для наблюдения изнутри. Тем более что места на одного человека здесь хватало в аккурат. Предполагалось, что потом, прикрепив полные вещмешки той же самой проволокой, приятели не торопясь поднимут их и закрепят в пространстве между вторым и третьим этажом. Окна туалетов выходили во внутренний двор, причём на тёмное не просматриваемое с постов место. Открыть окно и сбросить тяжёлые, «золотые» упаковки – задача несложная. Дальше через заднюю часть жилого флигеля выскакиваем на улицу. И всё! Шашки прыгнули в дамки! Реализуем продуманный маршрут на волю!

И только всё началось сбываться, как в счастливом сне, как жизнь стала вносить в план свои коррективы. Причём непонятно, к добру или к худу…

Для начала взвыла сирена, предвещая какие-то неприятности. Внутренние посты тоже слышали тревогу, но что случилось, могли узнать только получив информацию от сменщиков. Несмотря на стоящий на столе внутренний телефон и тревожную кнопку на стене. Полными данными по месту срабатывания сигнализации владел исключительно оперативный дежурный. Как говорил Хрящёв, однажды побывавший в этой святая святых, на плане обозначены все помещения, и нажатие кнопки моментально включало сирену, а также показывало световым миганием место происшествия. Две минуты – и любое помещение перекрывала дежурная группа, теперь усиленная пулемётами. При выезде в город первой команды в дело вступала вторая. Случись тревога, явно не будешь названивать дежурному с вопросом: «Что случилось?» Тот в лучшем случае пошлёт тебя куда подальше, в худшем – заработаешь «губу». Ни того, ни другого подельникам не хотелось, а привлекать к себе внимание, приступив к операции, было совсем ни к чему. Сидели, как мыши, и ждали, что произойдет дальше.

Вторичный звук сирены, раздавшейся минут через пять, привёл их в недоумение. Что случилось, почему потребовалась вторая пулемётная группа? Чудно, ей-богу. …А тут сирена взвыла в третий раз. Это было совсем странно. Зато сильно упрощало план действий: скорее всего, их не побеспокоят, причём от слова «абсолютно»! Прибодрившиеся Глеб и его приятель уже ждали момента, чтобы взяться за дело, как вдруг произошло новое чудо.

Выглядело это чудо, как донельзя взъерошенный комендант со съехавшей набок портупеей. Ворвался, как демон, к двум оцепеневшим товарищам, оглядел бешеным взглядом все «контрольки» и печати, остановил взор на неразлучной парочке, гаркнул:

– С поста – ни шагу!

– Что случилось?

– В городе совершены четыре террористических акта, пойман германский шпион, начальство сняло всех, кого возможно. Вы со мной в здании втроём, ни на шаг не отходить от спецхрана! Я – на посту при входе, при любых странностях звонить туда, внутренний телефонный номер А-21. Повторить!

– От спецхрана не отходить, при любых странностях звонить А-21, – хором ответили обалдевшие от счастья подельники.

– Молодцы, чуть что – разрешаю открывать огонь на поражение. Пароль для входящих: «Выстрел», отзыв – «Взрыв». Повторить!

– Пароль для входящих – «Выстрел», отзыв – «Взрыв», – послушно, как сиамские близнецы, повторили Хрящёв и Мальцев, – разрешено открывать огонь на поражение…

– Смена, возможно, появится поздно. Не спать, байки не травить и, – внимательно посмотрел на Хряща, – не свистеть!

– Да понятно всё, – покраснел звезда художественного свиста.

– Всё, соколики, полетел я на пост.

Проводили его обалдевшим взглядом. Эти теракты были настолько в дугу, что лучшего момента начала операции и представить нельзя. Посидели минут пятнадцать после ухода коменданта и потихоньку начали готовиться к взятию неприступной вершины.

Хрящ встал на «стрёме» практически у входной части здания со стороны внешней двери, Глеб, не торопясь, открыл опечатанный воском ящик, влез внутрь и аккуратно начал вытягивать первый вещмешок с инструментами и необходимой оснасткой. Шёл груз не очень хорошо, но минут через десять лег к ногам Мальцева. Не обращая внимания на внешние звуки, потянул второй мешок. Пока тащил его миллиметр за миллиметром, внезапно дверца ящика бесшумно прикрылась, и Хрящ прошипел в смотровую щель:

– Шаги! Замри и не отсвечивай!

Мальцев успел развернуться и увидел в вентиляционное отверстие напряжённое лицо Хряща. Тот, расстегнув кобуру, смотрел в полумрак у входной двери…

Шаги слышались за дверью всё отчётливей. И вскоре подошедший (судя по шагам, один человек), не торопясь, её открыл. Вступив в свет бокового фонаря, он направился к Хрящу практически строевым шагом, одновременно прикладывая руку к фуражке. По петлицам – капитан, по виду – узкоглазый степняк в форме НКВД. Не дойдя до остолбеневшего охранника полшага, завершил отдание воинского приветствия и представился:

– Капитан Есиноман. Прибыл на усиление поста!

– Здравия желаю, товарищ капитан, – ответил Хрящёв, кладя руку на расстегнутую кобуру, – попрошу назвать пароль.

Вошедший открыл открыл было рот и вдруг резко бросил руку вниз по странной траектории. Издав сдавленный хрип и схватившись за горло, Хрящ повалился на дверцу шкафа и стал оседать к земле. И было от чего: резкое движение капитана высвободило кинжал, спрятанный в рукаве, и перерезало артерию неудачливого охотника за сокровищами. Глеб, и без того вспотевший от неожиданного появления чужака, почувствовал запах крови. Уж его-то ни с чем не перепутаешь. Оцепенев, Мальцев мог только наблюдать.

Капитан протяжно свистнул, и коридор наполнился людьми в форме. Один из них, часто сверяясь с листком бумаги, начал производить действия, которые Глеб продумывал ещё при производстве сигнализации. А именно – целенаправленно и не спеша её отключать. Интересные дела!

Люди, дождавшись полного отключения всех систем защиты, моментально вскрыли дверь и вошли в спецхран. «Капитан Есиноман», или как его там звали по-настоящему, мгновенно определил, какие из ящиков нужно выносить, и приказал своей молчаливой команде:

– Брать с номера 34 и дальше, из второго ряда.

Молчаливые, как привидения, бойцы, моментально подхватив первые четыре ящика, понесли их к выходу. Причём делали это практически в гробовой тишине. Шелест одежды и легкий стук подошв говорил о слаженности действий этих странных охранников. Мальцев мог только смотреть, как уносят его сокровище.

Куда несли ящики, было не видно и непонятно. Слаженные действия под руководством капитана продолжались довольно долго, ящики носили аккуратно, но видно, что спешно. Капитан контролировал действия команды и постоянно подгонял, отслеживая время по наручным часам. Управились, наверное, за полчаса – достаточно, чтобы перетаскать примерно тонну груза. Мальцев, наблюдая это, бессильно комкал вещмешок и чуть не плакал. Золото утекало сквозь пальцы, как песок из горсти на пляже – не быстро, но постоянно. Хотелось выть, но разделять участь Хрящёва не улыбалось…

Видимо, проверив, что забрали всё нужное, «капитан Есиноман» легкой походкой отправился на выход, аккуратно прикрыв за собой дверь. Глеб, с усилием отодвинув заблокировавшего телом дверцу ящика (спасибо ему за это, не нашли ведь!), метнулся к столу, на котором сиротливо стояли телефон и серебристая зажигалка. Машинально сунув её в карман, стал красться за уходящим капитаном. Желания позвонить коменданту по телефону А-21 не было. К великому стыду, в голову лезли только мысли, как вылезти из создавшейся ситуации. Если догнать похитителей, скорее всего, убьют и глазом не моргнут. Если остаться в здании, то вся мощь советского правосудия обрушится на нерадивого сотрудника, «лейтенанта Пантелеева», допустившего наглое хищение золота партии. Тут, по законам военного времени, можно и пулю схватить в момент. Конечно, надо рвать когти, и чем скорее, тем лучше. Оценив ситуацию, Глеб двинулся туда, куда понесли ящики. А несли их к входу в управление.

Миновал пост на входе. Увиденный труп коменданта, застывший в неестественной позе, убедил его, что он, Глеб, всё сделал правильно. Осторожно выглянул из приоткрытой двери, ужом выполз в образовавшуюся щель. Ящики уже загрузили в «полуторку», стоявшую под парами перед входом, и «сотрудники» раскладывали чуть поодаль широкое брезентовое полотно, под надзором непонятного «капитана» восточной внешности. Стремительно запрыгнул в машину, забившись в щель между ящиками в самом тёмном уголке. Возившиеся с брезентом как будто ждали его движения, и накинув на ящики полотно, полностью скрыли убежище Мальцева. Закрепили ткань, молчаливо расселись на ящиках, и полуторка покатила в неизвестном направлении. Через минут тридцать машина остановилась, Глеб напрягся, но, судя по звукам, парочка бойцов спрыгнула на землю. То же самое произошло ещё четыре раза, через равные промежутки времени. Похоже, кузов покинули все молчаливые похитители. Ход машины изменился, стал более неустойчивым, как если бы ехали по просёлочной дороге. Переволновавшийся Глеб, убаюканный качанием машины, потихоньку провалился в сон. Была у него такая особенность организма – после быстрых действий, совершённых вследствие выброса адреналина, его неудержимо клонило в сон. В детстве мог заснуть в любой неудобной позе, даже стоя.

Он не знал, да и не мог знать, что именно его проникновения в кузов непонятный «капитан» и ждал. Второй из запланированных германской разведкой целей операции «Степной ветер» была эвакуация резидента «Курцхаара». Того самого, разоблачённого и сидящего в одном из «обезьянников» милиции города Куйбышева, старого курьера Кури́цина, место которого в полуторке Мальцев так удачно для себя занял…

Утреннее сообщение:

В ночь на 13 сентября наши войска вели бои с противником на всём фронте.

За два последних дня бомбардировщики Черноморского флота уничтожили в районе Одессы 23 немецких танка, много автомашин с пехотой противника и зенитную батарею. Крупными фугасными бомбами, сброшенными в расположение двух батальонов вражеской пехоты и эскадрона конницы, убито и ранено много румынских солдат. Звено самолётов капитана Цурцумия успешно разбомбило группу бронемашин и батальон пехоты. Старший лейтенант Горбылёв сбил в воздушном бою «Мессершмитт-109».

Истребители авиачасти капитана Кожемякина за два месяца непрерывных боевых действий на северо-западном направлении фронта сбили в воздушных боях 46 немецких и белофинских самолётов, потеряв 4 своих самолёта.

Вечернее сообщение:

В течение 13 сентября наши войска вели упорные бои с противником на всём фронте.

За 11 сентября в воздушных боях и на аэродромах противника уничтожено 50 немецких самолетов. Наши потери – 34 самолёта.

В ночь на 13 сентября наша авиация бомбила Бухарест. Все наши самолёты вернулись на свои базы.

Торпедными катерами Северного флота потоплены немецкий сторожевой корабль и крупный немецкий транспорт.

Танковая часть под командованием тов. Чернова нанесла серьёзное поражение танковой группе противника на одном из участков Западного направления фронта. В боях с фашистами уничтожены 30 немецких танков и бронемашин, 20 орудий и 50 транспортных машин. Убито и ранено 600 вражеских солдат и офицеров. Зенитчики части сбили 2 фашистских пикирующих бомбардировщика, пытавшихся атаковать наши танки и мотопехоту.

Разбуженная стараниями приходящей домработницы и кухарки Прасковьи, Ксюша вспоминала свой странный сон. Вспоминала в ванной, вспоминала за завтраком, задумавшись, чуть не пропустила время выхода на работу, но, к счастью, спохватилась. По дороге на работу девушка даже обошла злосчастный дом девятнадцать, больно уж живо помнилось, как алая человеческая (тут поправила сама себя) вражеская кровь лилась на мостовую. В ушах до сих пор стоял хруст ломающегося запястья, перед глазами – окровавленные пальцы Костика… Да и блузку, наверно, придётся выбросить, хотя Прасковья моментально её застирала, сказав, что пятен не останется. А если потом проявятся? Хотя, может, и будет всё по её словам, тут уж посмотрим… А как выкинуть из головы все остальное? Ксюша себе этого даже не представляла.

Шагая по улице, она, как наяву, видела вчерашнее и думала, думала, думала. …Так в думах и дошла до своего отдела, поздоровалась со всем честным народом и погрузилась в мир рассказов о других происшествиях, которым не была свидетелем.

Как водится в нашем народе, молва бежала впереди всех. Совсем не большой (по московским меркам) город Куйбышев уже бурлил рассказами, а точнее пересказами рассказов тех, кто видел всё своими глазами. Истории, естественно, обрастали такими подробностями, что, услышав их, любой из диверсантов с гордостью мог бы сложить о себе хвалебную песнь, по уровню пафоса не уступающую карельским или норвежским сказаниям. Чего только не нёс народ, например, по поводу взрыва. Поговаривали, что немецкий диверсант «…прилетел на парушуте, кинул бонбу и обратно улетел». Особенно умилял Ксюшу, как человека, совершившего три прыжка с парашютом, улёт врага. Она едва не расхохоталась прямо в лицо человеку, с серьёзным видом живописавшего улет на парашюте. Но это история хотя бы звучала забавно.

Другие диверсии тоже приобретали фантастические черты. Скажем, покушение на «Ворошилова». Враг, замаскировавшись под одну из фигур на монументе Чапаеву, сначала убивал военачальника из снайперской винтовки, а потом, спрыгнув с постамента с помощью плаща, превратившегося в импровизированные крылья, огромными, нечеловеческими прыжками (чему способствовали пружины на ногах) доскакал до берега Волги. Там он сделал из крыльев лодку и уплыл в неизвестном направлении. «Калинину» повезло ещё больше – ему подлетевший на вороном коне былинный герой (прям чуть не сам Чапаев) срубил голову шашкой, подаренной самим Степаном Разиным! После чего, перепрыгивая дома, незнакомец унёсся вдаль. И был тот самый герой так заговорён, что пули, пущенные вслед, отскакивали от плаща, как косточки сливы или алычи. А что рассказывали про убийство «Дочки Сталина» – вполне можно было сравнить с плохими театральными пьесами. Такой вот Шекспир и племянники!

Наслушавшись до обеда вдоволь всяческих баек и вспомнив до конца про свой сон, Ксюша решила поделиться впечатлениями с Мэтью. Сказано – сделано. Не откладывая в долгий ящик, пошла в его приёмную. Секретарша вежливо сказала, что начальник сегодня ещё не появлялся, несмотря на плотный график и ожидающих в приёмной посетителей. Гостей было, по правде говоря, немного, но раньше пунктуальный американец в таком пренебрежении к людям замечен не был. Это поразило девушку. Такого от ответственного и весёлого иностранца она не ожидала. Балагур – да, трепло – возможно, но точно не прогульщик.

Серьёзно озадачившись, Ксюша спросила, пытались ли коллеги звонить начальству на домашний телефон. Выяснилось, что пытались, и не раз. Однако трубку никто не брал. Так что свалить отсутствие Мэтью на внезапную болезнь было нельзя. Пропал и пропал – в неизвестном направлении. Тут подумалось самое-самое нехорошее. Срочно нужен был Костик. Уж он-то наверняка знал, что с важной персоной. Тем более такой важной, как представитель правящих кругов союзной державы. Только подумав об этом, девушка увидела своего куратора. Всё произошло крайне быстро и неожиданно…

Костик, в гражданском костюме, заглянул прямо в приёмную. Поинтересовался наличием Казакоффа и выслушал всё, что чуть ранее было пересказано Ксюше, только в укороченном виде, более сухом и сжатом во времени. После этого спросил машинистку Щевелькову, на что услышал резонный ответ, что в обеденный перерыв, скорее всего, её на рабочем месте нет, а где это самое место, вполне может показать лучший переводчик, присутствующий здесь же, в приёмной. Ксюша согласилась и увела Костика, так необходимого ей для приватного разговора. Дошли до кабинета машинисток, ожидаемо убедились в отсутствии Щевельковой, и, по настоянию сотрудника НКВД в штатском, девушка без особого сопротивления пошла обедать с коллегой по оружию. Как всегда, Костик умудрился найти поблизости столовую, в которой народа было немного, а кормили вкусно.

Рассказал о диверсантах и вчерашних диверсиях, описал, как убийца «Ворошилова» рванул в Струковский сад, где, действительно, был удостоен полёта в Волгу. Но не с волшебным плащом, а упав, получив пулю в ногу. Костик сокрушался, что не удалось взять живым ни его, ни метателя ножей. Захватили лишь остановленного им самим неудачливого убийцу «Дочки». Про взрывника объяснил: что-то не рассчитал он или подвели часы – подрывник погиб в магазине вместе с добрым десятком покупателей, кассиршей и парой продавцов. А потом они с Харламовым вернулись в здание НКВД, а там двое зарезаны, один пропал, украдены важные документы. Да, такие дела. Когда объявили план по полному закрытию города, то практически у наплавного моста через реку Самара с мощеными каменными дамбами и раздвижными конструкциями для пропуска судов наткнулись на парочку диверсантов, прикрывавших отход, как видимо, машины с похищенным. Засаду, конечно, перебили и двинулись дальше в степь, но наткнулись на ещё одну парочку. Задержка в погоне стала больше, а шансы поймать ниже. Да и куда рвали когти диверсанты, было совсем не понятно. Проехав с полсотни километров, он и Харламов, выслав дальше отряд бойцов, повернули назад. Солнце садилось. Разбираться с пропажей пришлось сразу по приезду, не откладывая. На вопрос, что пропало, криво усмехнулся, пробормотал в сторону «что упало, то пропало» и перевел разговор на другую тему. Да еще вскользь упомянул железобетонное спокойствие Харламова, который принял известие о пропаже ящиков крайне стоически. Спокойно так принял. Как должное.

– Кстати, – вдруг встрепенулся Костик, – всё, что я тебе рассказываю, государственная тайна! Поэтому – никому!

Ксюша кивнула, и он продолжил:

– Взяли мы германского резидента, кстати, не без твоей помощи. Причём, что характерно, на него никто бы и подумать не мог. Такой, знаешь, незаметный старичок, сидел себе тихонько и шпионил. Это именно он организовал все вчерашние диверсии. Забросили его ещё при кайзере, перед Первой мировой, за эти годы дед успел и за красных повоевать на полную катушку. И как подозревать героя Гражданской, вообще непонятно. Но факт остаётся фактом. Немцы ведь народ очень аккуратный, приберегли его, вытащили, как старый носок, из нафталина и натянули на подходящую ногу. И настолько он пришёлся кстати, аж страшно становится. Если бы не операция «Балалайка», очень много мог бы натворить бед, гораздо больше, чем сейчас… И самое смешное, пока он сидел как «спящий агент», у него потихоньку съехала крыша. Вроде сидит перед тобой благообразный дедуля, а внутри – зверюга злобная. Сейчас, перемежая вой с лаем, понемногу рассказывает о своей сети. Правда, как-то очень странно, он определяет их как героев сказок, которые очень полюбил в последние годы рассказывать детям. Все у него сказочные персонажи: свинопас с сыном, колокольчик в замке и другие. Ну ничего, мы всех разгадаем, тем более твоя помощь в разработке «Колокольчика» нам очень помогла. А вот с «Хламушкой» или «Румпельштильцхеном» придётся разбираться отдельно, пропал он… Да, забавный старикашка. Причем, несмотря на возраст, навыки ножевого боя не растерял, чуть не всадил «финку» в бок начальнику здешнего управления НКВД, хорошо, люди рядом помогли. Теперь этот гриб-поганка у нас попоёт.

– Почему гриб – поганка?

– Тут всё очень просто, ты же в съедобных грибах разбираешься?

– Ну, так…

– Есть среди грибов очень ядовитые, практически на сто процентов похожие на съедобные. И не дай тебе бог хотя бы лизнуть этот гриб, а чего хуже съесть. Травятся любители тихой охоты и их семьи за милую душу. Съедят грибной суп – и всей семьёй на небеса… А всё от незнания. Ты, если грибы будешь собирать, те, в которых хоть чуть сомневаешься, выбрасывай.

– Да, папа всегда так говорит, тут у нас грибов много…

– Ну и ладушки, давай закругляться, обеденный перерыв заканчивается.

Костик заглотил котлету, быстро доел пюре и одним глотком выпил компот.

– Теперь я готов к труду, а тем более к обороне!

И они пошли. Рассуждая о шпионских реалиях. Тут Ксюша узнала много интересных подробностей.

Задержание агента «Колокольчик» или, по другому переводу сказки, «Рапунцель», прошло тихо, можно сказать, буднично. Подошли, что-то негромко сказали и, моментально зафиксировав руки, прощупали ворот блузки и курточки. Сразу увели. Всё провернули так быстро, что практически никто не заметил.

В дальнейшем машинистка Щевелькова созналась в своём преступлении. Как и большинство агентов-инициативников, сама вышла на врага. Как показывает практика, носители уникальных государственных, военных, разведывательных, контрразведывательных, научных, секретных и совершенно секретных сведений по собственной инициативе без какого-либо побуждения извне устанавливают контакт с целью сотрудничества с подразделениями спецслужб иностранных государств. Для спецслужбы в этой ситуации важна готовность принять, обработать так называемого «инициативника» и в кратчайшие сроки организовать с ним агентурную работу, главное в которой – обеспечение конспиративной связи. Агенту-инициативнику нечасто дают разведывательные задания, он действует, исходя из сложившихся у него возможностей в силу служебного и иного положения, он сам определяет объем и периодичность передаваемой в спецслужбы информации, нередко диктуя иностранной разведке или контрразведке порядок обмена сведениями и условия сотрудничества.

Побудительные мотивы установления связи с иностранной разведкой в основном материальные, как и было у Елизаветы Юрьевны. Всё ей чего-то не хватало, всё нужно было больше. И вроде бы всё есть, надбавка к жалованью по работе с иностранцами, садик ведомственный, прикрепление к спецраспределителю. Казалось бы, что ещё надо? Живи и радуйся. Но не тут-то было. Жадность всё, жадность… И откуда только берутся такие люди в нашей советской стране? Может, это расстройство в психике? Ни одна спецслужба не любит «инициативников». Поначалу им не доверяют, видят в них провокаторов или сумасшедших, заболевших на почве шпиономании. Разведка предпочитает нужного агента завербовать. И на это не жалеет ни сил, ни средств. А людям, по своей инициативе предложившим сотрудничество, платят чаще всего смехотворно мало. И лишь двойным агентам – «кротам» – в чужой разведке выпадает солидный куш.

А самый жуткий период – это весна и осень. Тут уж стройными рядами летят на свет НКВД мотыльки «инициативники». На свет других спецслужб, видимо, тоже. Такое ощущение, что в весенние и осенние обострения все пациенты стройными рядами идут записываться в тайные агенты. Практически стоят в очереди, распихивают друг друга на лестнице. Да, примерно так это и выглядит. В разы повышается количество персонажей, желающих прямо сейчас стать тайным агентом или, на худой конец, заложить спецслужбам «братьев по оружию». Казалось бы, весна, всё цветёт, жизнь прекрасна! Нет, рыцари «союза меча и орала» тут как тут! Или осень – походи, прошурши листиками, отдохни, переключись…

Но история знает много инициативных людей. Возьмём, к примеру, начало 1860-х годов. На этот период пришёлся подъём подрывной активности польской эмиграции. Заграничные конспираторы считали, что ослабленная Крымской войной Россия стала уязвимой. Поляки принялись за подтачивание устоев нашей страны. А нашим спецслужбам было очевидно, что для раскрытия зарубежных планов готовящегося восстания простого наружного наблюдения за эмигрантскими «демагогами» явно недостаточно.

Решение этой проблемы пришло, благодаря инициативе никому не известного отставного подпоручика Юлиана Александровича Балашевича. Этот мелкий дворянин из-под Вильно, прошедший Крымскую войну в рядах Ростовского гренадерского полка, а затем оставивший военную службу вследствие трений с начальством, раздобыл где-то брошюры и воззвания с призывом к новому польскому восстанию. И с кипой этих крамольных изданий в мае 1861-го отправился на приём к митрополиту Московскому Филарету (Дроздову), прося свести его с властьимущими. На вопрос, почему инициативный товарищ обратился не в полицию, а к служителю Богу, честолюбивый Балашевич патетически ответил, что он действует не «доносом, оскорбляющим чувство человеческого достоинства», а «силой убеждения», как подобает христианину. Потрясённый митрополит отрекомендовал визитера Александру II, который, оценив смелость соискателя, велел начальнику III отделения Василию Андреевичу Долгорукову допросить Балашевича.

И тут всё срослось. Собеседование с князем Долгоруковым прошло успешно. Уже в июле того же года новоиспеченного агента отправили в Париж под начало Якова Николаевича Толстого, поэта и театрального критика, который ещё с 1838-го возглавлял местную резидентуру III отделения.

Юлиан должен был заниматься внутренним разобщением и ослаблением польской эмиграции. Для вхождения в доверие отставной подпоручик назвался именем полковника русской армии польского графа Альберта Потоцкого. Настоящий Потоцкий умер на Кавказе от холеры ещё в 1847-м, однако вероятность провала была очень велика, если бы за границей отыскались знакомые покойного. Однако русский «авось», на который традиционно надеются, не подвёл.

В Париже фиктивный граф начал работать совсем не так, как советовал ему опытный агент Толстой. Начальник был уверен, что внедряться в ряды эмигрантов не стоит: «Было бы полезнее, если бы господин Балашевич сообщался с польскими выходцами под предлогом археологических занятий как предмета более ему известного, и чтобы под видом учёного археолога он получал информацию о том, что делается в революционных комитетах и посреди главных заправил эмиграции. До сих пор русское правительство не вмешивалось явно в движение польских демагогов, оно становилось как бы поверх их наглых происков; агенты также вели себя осторожно, не выступая в качестве их сообщников». Но мнимый Потоцкий не послушал руководителя и, едва прибыв в столицу Франции, от имени своей фиктивной организации выступил в качестве сообщника генерала Генрика Дембиньского, ветерана польского восстания 1830–1831 годов и венгерской революции 1848–1849 годов. В письмах «граф» всячески льстил пожилому военачальнику, предлагая ему встать во главе национально-освободительного движения. Афера увенчалась успехом: Дембиньский поверил в легенду агента и 13 октября 1861 года предоставил ему соответствующую аккредитацию.

Тут уж Балашевич развернулся по полной! В Париже тогда агент провел меньше года, но достиг немалых успехов. Он не только успешно внедрился в ряды эмигрантов, но и умело рассорил Дембиньского с другим лидером эмигрантов Людвиком Мерославским, активно готовившим новое восстание в Польше. По достоинству оценил способности нового сотрудника и Толстой. В письме Долгорукову от 3 апреля 1862 года он писал о Юлиане: «Я хорошо изучил его характер и могу ручаться за его преданность, благодарность и верность его характера и чувств на протяжении восьми месяцев, что он провел под моим руководством».

Активная работа нового агента требовала существенных денежных ресурсов, каковых у III отделения в тот момент не оказалось. В мае 1862-го самозваного графа отозвали из Парижа, но уже в июне его услуги потребовались вновь. Князь Долгоруков нашёл ему нового покровителя в лице великого князя Константина Николаевича, младшего брата Александра II, генерал-адмирала русского флота и убеждённого реформатора, назначенного тогда же новым наместником Царства Польского.

Балашевича на улучшенных финансовых условиях вскоре снова отправили в столицу Франции. Он наладил тесное сотрудничество с местной префектурой полиции, что дало ему возможность перлюстрации корреспонденции поляков. Взамен «Потоцкий» доставлял французам сведения о польской эмиграции. Благодаря увеличившимся ресурсам, агент сумел накануне польского восстания 1863–1864 годов развернуть свой шпионский потенциал на полную мощность. Одной из крупнейших интриг самозваного графа был временный арест парижской полицией трёх влиятельных членов варшавского Центрального национального комитета, руководящего центра «красных» во время польского восстания.

Беда подкралась оттуда, где её не ждали, в июне 1863 года личный секретарь графа Александр Бутковский, напившись пьян, проболтался об истинном характере миссии своего начальника. Тому пришлось покинуть Францию в декабре того же года.

– Откуда ты это знаешь? – спросила Ксюша.

– А вот оттуда! – ответил Костик. – Архивы, понимаешь, место познавательное. Однако побег из Франции был еще не концом карьеры графа. В 1864 года Балашевичу удалось возобновить провокаторскую работу, но теперь уже в… Лондоне. В Англию с её либеральным иммиграционным законодательством стекались самые опасные и радикальные эмигранты, которых не могло больше терпеть французское правительство. Там обосновались и деятели Первого интернационала во главе с Карлом Марксом, которые тесно сотрудничали с поляками. В Англии Потоцкий уже не стал резко рвать с «джентльменской» эпохой политического сыска, которую олицетворял Яков Толстой. В туманном Альбионе молодой агент стал более осторожным.

Он открыл антикварную лавку близ Британского музея. Магазинчик пользовался успехом. Среди его клиентов был даже второй сын королевы Виктории – принц Альфред, герцог Эдинбургский, женившийся на дочери Александра II – великой княжне Марии Александровне. Наличие процветающего антикварного бизнеса обеспечивало «графу» финансовую автономию, и шпионить в пользу российской разведки он мог не от материальной безысходности, а из честолюбия и даже своеобразного государственнического патриотизма!

Со временем «Потоцкий» ловко сменил имидж повстанца на амплуа щедрого мецената, покровительствующего землякам на чужбине. В январе 1867-го основал организацию «Общество взаимопомощи», которое выступало «за христианскую помощь ближнему», осуждало аморальное поведение, а обнищавшим помогало устроиться на работу. В 1871-м, воспользовавшись отъездом радикалов для участия в Парижской коммуне, Балашевич сумел получить контроль уже над всей британской ветвью польской эмиграции, в которой числилось около 500 человек. Вскоре агента избрали председателем Постоянного комитета польской эмиграции в Великобритании и Ирландии.

Возглавив британскую польскую колонию, Юлиан поставил задачу ее очищения от «демократов» и «коммунистов», а также поддержания в организации жёсткой дисциплины. 22 июня 1871-го «Потоцкий» заявил, что будет держать эмиграцию «на коротком поводке», и потребовал от нее «военного послушания без возражений». Недовольных без особых церемоний выставляли за двери зала заседаний. Может показаться, что пафосное описание в донесениях лондонского агента воспитательных мер в отношении «эмигрантских бродяг» в чем-то предваряет авантюры Остапа Бендера. Но цели у «графа» были вполне серьёзные, и он их успешно добивался. Например, Балашевич не допустил объединение польских радикалов с Первым интернационалом.

«Потоцкий» поддерживал в Лондоне дружеские и деловые отношения с Карлом Марксом и даже выполнял его поручения. Скажем, 17 июля 1872-го автор «Капитала» вместе с Валерием Врублевским, польским генералом Парижской коммуны, будучи в гостях у мнимого графа, провели с ним двухчасовую беседу. В итоге агенту доверили важную миссию – отправиться на переговоры по объединению британской польских, французских и швейцарских эмигрантов. Маркс и Врублевский мечтали организовать агентурную сеть в России, однако деятельностью российских «либералов», по словам Балашевича, были «весьма недовольны». Усомнившись в русских коллегах, Карл и Валерий решили обратиться к знакомым с Россией полякам, зарекомендовавшим себя в Европе XIX века в качестве пламенных бунтарей и конспираторов.

Но чтобы эффективно помочь Интернационалу, эмиграции надо было сплотиться, а не заниматься внутренними разборками. Тут «Потоцкий» подвернулся весьма кстати. Уважаемый всеми польский граф-благотворитель своим авторитетом уж точно должен был бы поспособствовать «наведению мостов». К тому же Маркс и Врублевский очень обрадовались, что состоятельный антиквар, в отличие от типичных революционеров-скитальцев, сам мог оплатить все дорожные расходы.

Ловкий агент успешно саботировал поручение Карла. Приехав в Европу, Балашевич потребовал в качестве условия объединения, чтобы все эмигранты платили взносы в его лондонский комитет, да еще и подчинялись его директивам. Местные предводители ожидаемо отказались идти на уступки, и проект Маркса благополучно провалился.

Тем не менее Маркс так ничего и не заподозрил и по-прежнему рассматривал шпиона III отделения как ценного и влиятельного союзника и мецената, через которого можно поддерживать контакты с поляками. Отношения классика марксизма и агента «реакционного царизма» продолжали крепнуть. В донесении от 6 октября 1872 года патриот рапортовал, что Карл прислал ему утром свой портрет и частенько заглядывал в гости. Показательно, что еще в феврале того же года основоположник научного коммунизма проявил осторожность и категорически заявил мнимому графу, что ни одного собственного портрета у него нет. Шпиона это не обескуражило, и он не исключил, что с течением времени ему удастся склонить Карла «к фотографированию», что в итоге и случилось. Наблюдательный агент составил также словесное описание внешности философа. Между прочим, оно было одним из первых в отечественной истории: «…роста среднего, 60 лет, у него седая борода и темные усы, корпулентный, нос мясистый, черты лица грубые». Это сейчас образ Маркса является вездесущий, а тогда Карл был человеком, чья внешность была известна лишь ограниченному числу лиц, а, следовательно, описание представляло особый интерес для царской разведки.

Между тем шпион не только рос над собой и занимался самообразованием. Постепенно он увлекся философией и естествознанием и даже пытался популярно о них писать в духе модного позитивизма. В 1868 году Альберт Потоцкий выпустил брошюру на французском языке «Познай самого себя. Этюды о природе», переизданную в 1877-м с посвящением великому князю Константину Николаевичу. Ловкий агент не забыл позаботиться и о конспирации. Рассказывая об ураганах, «граф» для пущей достоверности включил в произведения свои вымышленные впечатления от этой стихии, якобы застигшей его в одном из собственных имений в Киевской губернии в 1859 году.

Однако конспирацию соблюдали не все, и лондонская легенда «Потоцкого» в итоге рухнула. Второе разоблачение произошло снова по вине всё того же пьяного Бутковского (кто бы мог подумать!), который в Швейцарии в 1874 году проговорился одному русскому эмигранту об истинных целях работы своего патрона. Лавочку у Британского музея пришлось прикрыть, а в 1875-м завершилась и шпионская карьера Балашевича. Дальше следы его, как принято у хороших разведчиков, теряются, и единственным известным фактом дальнейшей биографии «графа» стало переиздание им в 1877 году той самой брошюры, в которой агент теперь смог открыто упомянуть имя своего покровителя из династии Романовых.

Эту и другие занятные истории рассказывал Ксюше куратор при личной встрече, а девушка внимательно слушала и запоминала…

После пропажи Мэтью Казакоффа было высказано предположение, что именно он являлся тем самым «Хламушкой», связанным с немецкими резидентами и теми кругами в США, которые так не хотели помогать нашей прекрасной Родине. Факт пропажи, конечно, всех взбудоражил – не каждый день в Куйбышеве пропадают иностранные директора… А Ксюша была скорее рада – после исчезновения Мэтью её больше не терзали вопросами о свадьбе и отъезде заграницу. Это было весьма кстати!

Дни тянулись один за другим, похожие, как братья-близнецы. Краткие посещения безымянного ручья с обязательным заездом в полевой лагерь вошли в привычный ритм. Всё становилось будничным и однообразным: чай, разговоры с Ваней и старшиной, путь домой, ожидание Алевтины по вечерам… Между тем потихоньку заканчивался август, наступил сентябрь, приближался день рожденья, такой долгожданный и волнующий. Будет мобилизованный Бикхан служить в воинской части (Карапселькин сказал, что подключит свои связи в штабе, возьмут молодого бойца под крыло хорошие люди). Жалко, конечно, что нельзя взять с собой конька, хотя тут были свои надежды. Слышал как-то краем уха, что есть в Красной Армии конные полки, чуть ли не башкирские, куда могут взять и с Батыром. Но говорил это сторож Пантюхин, а он слыл среди бригады большим выдумщиком. Может, и нет таких полков, может, не по стати придется конёк, многое может случиться до мобилизации…

В поездках спокойствие степи передавалось Бикхану, умиротворение разливалось по его жилам, степь одновременно будоражила и расслабляла своей бескрайней шириной и мощью. Временами парень ощущал себя богатырём из сказок, которые рассказывала ему мать. Большим, сильным, ловким, способным защитить всю свою огромную, такую разную и любимую Родину. Всю, всю, с городами, посёлками, лошадьми и людьми. Такой Святогор из дедовских и материнских русских сказок: мудрый, громадный, тяжелый до такой степени, что мать-земля не всегда могла выдержать поступь своего могучего сына.

Он опять стал видеть сны, чего с ним не случалось со смерти деда. Странные сны. То придет к нему отец, видимый как расплывчатый силуэт. То дед – грозит пальцем чему-то, усмехаясь в бороду. Мать он видел всего один раз, она гладила по холке того самого волка, который чуть не убил его, и кротко улыбалась. Серый лежал головой у неё на коленях и не пытался напасть. Один раз во сне почти вся бригада во главе с бригадиром Ферапонтовым плясала в степи танец под удивительную металлическую мелодию, звучавшую как будто в исполнении кузнецов. Танец был странный, ритмичный, выглядел дико, но привлекательно. Даже Пантюхин в том сне был с двумя рабочими руками, и зубы у него были все и здоровые. Сторож приплясывал и улыбался. Кухарка Стеша танцевала позади него, дальше стояли Жанлыс, Феденька, дед, почему-то кузнец Ферапонтов и другие. Все повторяли одинаковые, как заученные, движения за бригадиром, будто кто-то большой и невидимый дёргал их сверху за нити, привязанные к конечностям. Дергал твёрдо, чётко ведя танец. Единственный, кого не было видно, это Алевтина. Он пошёл вдоль рядов, пытаясь её найти, но почему-то не встретил. Парень понимал, что черноволосая красавица в мешковатой балахонистой одежде с татуировками стоит на месте Алевтины, приплясывает, а где сама хозяйка – не рассказывает. А потом кто-то сзади закрыл степняку глаза мягкими ладонями, и Бикхан проснулся с ощущением счастья. К чему все эти сны, парень не понимал и потом не думал об этом.

Бригадир Ферапонтов стал чуть больше пить и дышать на людей лёгким перегаром. От Бикхана окончательно отстал, давая ему только разовые указания и распоряжения и исправно проставляя парню трудодни, на зависть всей бригаде. И вообще поведение начальника стало меняться в лучшую сторону – стал он к людям мягче и человечнее. Эти изменения заметили в бригаде многие женщины и шушукались по этому поводу по углам. Так, из случайно подслушанного у мастерской разговора двух баб Бикхан узнал, что они уверены – Ферапонтов влюбился, и гадали в кого. Странный народ женщины, все мысли у них про любовь. Нет чтобы о главном!

Время всё тянулось и тянулось, пока не наступил ЭТОТ день.

С утра всё не заладилось, конёк не давал затянуть подпругу, фыркал и пытался уйти. Ну, с подпругой Бикхан справился, не впервой, и не такие норовистые кони попадались, и тех запрягал. Сперва поскакал на могилку к деду, поправил холмик, посидел, подумал. Потом проехался по близлежащим силкам, снял парочку зайцев, отвёз Алевтине. Та была грустная. Принимая зайцев, просила не уезжать, но силки на дальнем ручье он не проверял уже четыре дня и не хотел, чтобы добыча досталась корсакам. Тихо успокоил, прошептав, что скоро вернется, пусть готовит зайца и ждёт. Пока отъезжал от летника, пару раз оглянулся и заметил, что она печально смотрит ему вслед. Чего грустить, вся жизнь впереди! Ещё несколько дней, и он уйдёт в армию, а там уж всё будет по тому плану, который продумал ещё в середине лета. Сердце тихо ёкнуло.

Батыр всё норовил повернуть назад, но после того как Бикхан его пришпорил, стал послушнее и понёс к ручью. Зайцы попались во все силки, настроение улучшилось, направил коника с раздутыми от ушастых сумками к военному лагерю. Там творился лёгкий хаос, дозорных почему-то не было, как и большей части солдат. И вообще в лагере ощущалась некая нервозность, как перед большим прыжком через реку на коне. Катали бочки, начинали снимать палатки, не тронув ту, в которой, как Бикхан уже знал, хранилось оружие. Старшина был везде: и у кухни с котлами, где в этот день варилась картошка в мундирах, и у заметно подросшего стожка, и, казалось, у всех палаток сразу. Хорошо, Иван был посвободнее и не отмахивался от степняка, хотя и он чего-то напряжённо ждал.

– Приказ какой пришёл? – спросил Бикхан.

– Ожидаем с минуты на минуту, – серьёзно ответил Ваня и притащил всегдашнюю кружку чая. – Ты пей здесь, никуда не ходи, – заторопился он, – я сейчас приду.

Ушёл за палатки, прихватив плоскогубцы. Бикхан ждал, прихлёбывая горячий чай с двумя кусочками сахара, как любил.

Если бы он только видел, что за палатками Иван, подняв копыто Батыра, вырвал теми самыми плоскогубцами три из четырех державших подкову гвоздя…

Но откуда же парню было об этом знать?

Конь стал прихрамывать с первых же шагов, ещё не дойдя до ручья. Бикхан слез, осмотрел копыто и понял: не есть ему сегодня зайца. Подкова держалась на одном гвозде, ещё немного, и Батыр совсем обезножеет. Пришлось спешиться, оторвать подкову (вместе с гвоздём бережно прибрал её в карман) и повести жеребца за повод назад, в лагерь. Ваня выскочил навстречу со словами: «Случилось чёй-то?» Выслушал, подумал, и они вдвоём пошли к старшине. В лагерной суете степняк так и не успел поговорить с Карапселькиным, поэтому даже обрадовался. Беспокоило его только, что подкову одним гвоздём не приладить. Кузнец нужен. Старшина успокоительно загудел через усы:

– Ты того, не волнуйся, у нас машина пошла за кузнецом, нужно кой-чего сделать по его части, возьму тебя пока на довольствие. Поправим твоего коня, и поедешь спокойно.

Потом долго говорили о будущей службе (старшина сказал, что всё на мази, знакомец из штаба организует «…шоб ты був, як у Христа за пазухой. Да, кстати, тот самый знакомец должен приехать на той самой полуторке с кузнецом, вот и поручкаетесь»). Бикхан посетовал, что бригадир Ферапонтов не проставит трудодень, на что старшина, улыбнувшись, ответил: «Решим вопрос, ты пока сходи, поклюй бульбы, сокол ты мой». И, коротко махнув кому-то рукой, поспешил дальше по делам.

Степняк не спеша, вразвалочку (куда теперь спешить, вишь, как ловко всё получается) пошёл к повару. В котелке на столе дымилась картошка, а за столом сидел политрук, здоровенный жердинистый дядька с самым большим размером ноги среди всех военных в лагере. Это парень знал наверняка, Ваня как-то сказал. Не зря среди бойцов политрук носил тайную кличку «каланча». Высокий, с загоревшим на степном солнышке лицом и странно белой кожей, видневшейся из-за расстёгнутого ворота гимнастёрки, он, нервно пристукивая сапогом, задумчиво тыкал в солонку пёрышком зелёного лука, раз за разом, совершенно не замечая его, Бикхана, и к чему-то прислушивался. Видно, нервная обстановка сборов лагеря (и предстоящий переезд) передались майору. Волновался он сильно. А когда человек сильно переживает, для снятия напряжения нет ничего лучше хорошей шутки.

Бикхан решил помочь дядьке. Да и обстановка за столом располагала к воспроизведению знакомой всем советским людям, от мала до велика, сцены из фильма «Чапаев», совсем недавно пересмотренной степняком вместе с Николай Николаевичем в передвижке на полевом стане. Парень резко, с грохотом перевернул котелок (картошка раскатилась по столу), а майор, наконец, обратил на гостя внимание, после чего степняк отрывисто спросил, копируя артиста Бабочкина из фильма:

– Где у нас командир?

Лицо политрука застыло в маске недоумения. Он глядел на Бикхана с непониманием. Казалось, майор не знает, как надо отвечать, лицо его начало бледнеть. Повисло секундное недоумённое молчание. Вошедший с кружками чая Ваня мгновенно разрядил обстановку правильным ответом:

– Командир впереди, на лихом коне! Правильно, товарищ майор?

– Таа, – политрук выдохнул слово, произнося его странно с непривычным акцентом. Мгновенно, с хрустом зажевал пёрышко лука и как сыч бесшумно улетел в свою палатку. Даже удивительно, у майора такие здоровенные голенастые ноги, а движется он легко, словно призрак.

– Ты его сейчас не трогай, – вкусно прихлёбывая чай из кружки, посоветовал Ваня. – «Каланча» такой обалдевший уже пару дней ходит, может, чего неприятного из дома в письме получил…

– Да очень надо, – обиженно отозвался Бикхан. – Пошутить хотел…

Больше не отвлекаясь, подхватил пару раскатившихся картофелин, начал счищать кожуру и макать в соль. Картошка в мундирах с зелёным луком – вкусно!

После сытной еды и сладкого чая с разговорами Ваню стало клонить в сон. Раз ответил невпопад, два. А потом начал клевать носом. Иван заметил, попытался увести парня в палатку, но Бикхан сонно отнекивался. Тогда, выпросив у старшины кусок брезента (с возвратом, конечно), солдат отвёл гостя к стожку, где парнишка мгновенно провалился в сон. И не простой, а со сновидениями. Сначала во сне он долго летал над бескрайней знойной степью, Батыр почему-то бежал за ним следом как привязанный. Ветер ерошил волосы, раздувал рубаху, лететь было легко и приятно. Потом в небесах появились два человека в старинных нездешних одеждах. Мужчины почему-то светились. Видно, что воины, но уж больно несовременные, один совсем молоденький, второй постарше, с мягкой коротенькой бородой. Постояли, помолчали и, махнув рукой, словно приглашая куда-то, пошли восвояси. Бикхан хотел полететь за ними, но на пути возник дед и загородил дорогу. «Вспоминай, думай, складывай», – строго сказал старик и махнул рукой. Из пятерни вырвалась россыпь красочных картинок, которая начала кружиться и отдельными «кадрами» останавливаться перед глазами.

Первой встала картинка ручья с громадным следом сапога на влажной земле. Отпечаток был гигантским, как у политрука, но почему-то не гладким как у всех остальных, ранее виденных военных или гражданских. На следе четко выделялись шипы, расположенные равномерно по всей поверхности. Вторая картинка вылетела и наложилась на первую: след политрука, совсем недавно оставленный под столом, полностью совпал с отпечатком на берегу. Потом замаячила картинка с невиданным сахаром, завёрнутым в бумагу, расфасованным по два кусочка. Рассыпанный старшиной табак закрутился в вихре и улетел, остались только фабричные сигареты в руках Карапселькина и солдат, потом всплыло недоумённое лицо политрука, не знавшего фильма «Чапаев». Все эти картинки стали складываться в большой, заданный дедом вопрос: «Они странные, не такие как мы, кто они такие?» Тут старик странно зажужжал и прыгнул в небо. Бикхан проснулся. Как выяснилось, жужжал не дед. Над степью, кружа над подготовленным полем, снижался самолет. Вспомнилось: стратегический объект, которым занимались военные, – ВПП, взлетно-посадочная полоса. Вдоль, обозначая её, горели сигнальные костры и суетились оставшиеся солдаты.

«Главное, не поджечь степь, – подумал Бикхан, – займётся, ить не потушить будет».

И это по-дедовски мысленно произнесённое им слово «ить» опять натолкнуло парня на вопрос из сна: КТО ОНИ ТАКИЕ?

Всё остальное стало для Бикхана продолжением прерванного сновидения. Или не продолжением? Словно степняк и не просыпался. Хотелось себя ущипнуть, и парень потянулся к ноге, когда из тьмы, чуть различимые в отблесках посадочных костров, к нему вышли четыре фигуры. Почему-то Ферапонтовы (старший и младший), политрук и Ваня. Бригадир держал в руке странное оружие, направил его на Бикхана, остановился поодаль. Политрук и Иван остановились чуть дальше Ферапонтова. К степняку приблизился только кузнец. Подошёл, глянул почти в упор и заговорил:

– Я вижу, вы проснулись, юноша, – произнес Ферапонтов-старший, – самолёт сейчас сядет, ваш батюшка довезёт груз, и мы закончим эту затянувшуюся комедию. Земля моих предков ждёт и меня, и вас…

Эта фраза под жужжание садящегося самолёта так поразила парня, что тот оцепенел. Сон продолжался. Кузнец в своей обычной жизни говорил простым, понятным всем окружающим языком, похожим на речь сторожа Пантюхина. И выражение, перенятое бригадиром у отца «будьте-нате, хрен в томате», а также подзабытые слова типа «таперича» и «окуль», причём с растянутым, раскатистым «о», не сходили с уст Петра Святославовича…

Так, как произнёс слова и построил фразу Ферапонтов-старший, не говорил на памяти Бикхана никто, кроме учительницы русского языка, коренной ленинградки, выдававшей парню учебники, Ивана Ивановича и, пожалуй, того циркового артиста, волей судьбы ставшего шофёром. Слова из уст кузнеца Ферапонтова лились плавно, неторопливо. Пётр Святославович странно вытянулся, прищёлкнул каблуками стоптанных сапог и продолжил:

– Позвольте представиться, Герберт фон Краузе, оберст.

Бикхан молчал. Если бы сейчас, как в недавнем сне, заиграла музыка, а Ферапонтов-отец начал плясать, петь или подобно деду летать, парень ничуть бы не удивился.

– Вы, конечно, не очень понимаете, что здесь происходит, – продолжил кузнец, – позвольте немного прояснить диспозицию. Всё, что вы наблюдаете, является окончательным звеном цепи, ковка которой была начата ещё при кайзере, а до последнего своего элемента доходит только сейчас. В столь удачное для Великой Германии время.

Говорящий откашлялся и продолжил:

– Ещё в 1910 году кайзер начал подготавливать всё для нанесения сокрушительного удара по стране, которая должна была исчезнуть с лица земли. Исчезнуть, отдав свои богатства, так неразумно используемые вашими соотечественниками что 30 лет назад, что нынче. Больно видеть, как эти ресурсы могли возвысить вас над всеми! – Тут его голос, на мгновение взвизгнув, вернулся к прежнему тону, очень негромкому, по-отечески вбивающему в голову пожелания или даже приказы. – Над всеми этими недочеловеками: мерзкими Объединёнными штатами, диким Востоком, позорной Англией, нерешительной мямлей Европой. Вы же, вместо того чтобы кануть в Лету ещё в германскую (империалистическую) войну, поступили в истинно русском стиле – растранжирили и раздали все свои богатства неучам и лентяям, едва оторвавшимся от материнской груди… Повторяю – НЕУЧАМ и ЛЕНТЯЯМ, мужикам сиволапым, не понимающим, ЧТО попало им в руки, забирающим крошки от каравая, способного насытить страну, действительно достойную и готовую управлять всем этим быдлом. А точнее теми из них, кому мы оставим их жалкую, ничтожную жизнь в обмен на работу, которая, возможно, приблизит их к нижнему порогу великой германской нации! Са-амому нижнему!

Он помолчал, пожевал губами и продолжил:

– Я вошёл в эту операцию ещё лейтенантом, получил приказ из дома Зингера. Вы, конечно, не знаете такого здания, молодой человек, но поверьте, оно так и стоит на Невском проспекте в… – он усмехнулся, – Ленинграде. Странно слышать это название. Великая столица названа по псевдониму удачливого авантюриста и горлопана, задействованного в нашей, германской, многоходовой операции. Развалившей, как и предполагалось, империю, но завершившейся вовсе не по нашему плану. Ленин смог создать всё это, – старик описал рукой полукруг, – и развить до пределов, угрожающих Великой Германии. Правда, выросла она уже не в его руках, а стараниями хитрого «Чингисхана».

– Меня, как человека с юности знакомого с кузнечным делом, направили в помощь резиденту на глубокое залегание в приволжские степи, – продолжил кузнец, – я стал родным и степям, и этой дикой смеси казаков, дикарей и образованных вкраплений. Прошу заметить – крайне малочисленных вкраплений. Я воспитал многих борцов с вашей никчёмной властью. После капитуляции Германии был вынужден жить практически один, забытый, среди всех глубоко ненавидимых мной подобий человека. Пришлось быть хитрым, изворотливым. Не раз я проходил по краю – но, как видите, всё обошлось. Совсем недавно на меня вышли мои братья, – он махнул рукой в сторону майора и Ивана, – остзейские немцы. Меня не забыли! Все эти годы я был включён в планы моей Великой Германии! Мои труды не пошли прахом! И вашего отца, Борис Ренатович, в мусульманское подполье направил именно – я!

Эти слова произвели в голове Бикхана эффект взорвавшейся бомбы. Отец, его отец – связан с мусульманским подпольем! Он пошёл туда по указанию германского агента! Рука парня невольно потянулась к рукояти ножа медленным движением, незаметным для глаза, стоявшего напротив него кузнеца Ферапонтова – оберста фон Краузе. Тот, не замечая, продолжал говорить:

– Конечно, не всё пошло по плану, мой сын должен был удалить всех, кто мог заподозрить это подразделение учебного полка особого назначения «Бранденбург-800», кто мог передать информацию в ненужные руки. В первую очередь, – говорящий прищурился, – вас и других охотников и следопытов. Но вы отказались переезжать и сами, повторяю, сами, подписали смертный приговор вашему деду. Сергей Федотович погиб из-за вашей, Борис Ренатович, упёртости и мальчишества. Что вам стоило сесть на коня и поехать в третью бригаду? Да ничего! А между тем мне пришлось спешно прибыть самому и уменьшить ваши возможности следопыта совершенно диким и невозможно жестоким способом…

Рука Бикхана замерла на рукояти ножа. В его висках с чёткой периодичностью стали повторяться слова «…на коня, на коня, на коня…». Вторая рука сама собой медленно стала переползать в карман, к увесистой, оттягивавшей штанину подкове. Враг же, не заметив и этого движения, продолжил монолог:

– Вашему деду не было больно, я сделал всё быстро. Отвлёк его стандартной фразой, потом попросил передать мне отвёртку, старик отвернулся – и вуаля! Шашка прошла в дамки. Ну, тут уж ничего переменить нельзя, хотя мне бы хотелось, чтобы мы пришли к финалу несколько другим способом…

Движение руки Бикхана несколько ускорилось, он почти перестал слышать Ферапонтова-старшего. Голос кузнеца долетал до его ушей гулко, как будто Пётр Святославович произносил слова в большое пустое ведро или бочку. Жужжание самолёта прекратилось, крылатый пробежал по полю и замер. Вдали в степи на линии горизонта громыхнул гром, показались два огонька, которые начали быстро приближаться. Кузнец немного помолчал и продолжил:

– Теперь же, когда на этом ландо к нам едет самый долгожданный груз, одно появление которого способно изменить ход истории, и ваш отец…

Ферапонтов коротко взглянул на огни. Судя по звуку, это был набиравший скорость автомобиль. Оберст на мгновение выпустил степняка из поля зрения и…

Секунды Бикхану хватило. Выдернув из кармана кулак с зажатой в нём подковой, он молча нанёс Ферапонтову-старшему страшный удар в висок. Боковым зрением, угадав намерение парня, Пётр Станиславович качнулся в сторону сына, но дробящий удар прилетел в череп чуть выше виска – в лоб. Что-то хрустнуло, и кузнец обвалился на руки наследника. Степняк тёмной молнией метнулся во мглу, за стог, и стремглав рванул в сторону коновязи. Реакция Ферапонтова-младшего оказалась не молниеносной, но быстрой. Мягко положив отца на сено, он открыл огонь в сторону Бикхана. Под крик «политрука» «Нихт шиссен».

Пули свистели мимо парня, но тот летел как ветер и смог бы убежать, если бы не фары подъезжающего автомобиля, осветившие и выдавшие его. Одна из пуль пробила Бикхану ногу, отбросила его на жёсткий ковыль. Бежавший следом Иван прыгнул на степняка, в полёте выдернув нож из сапога.

Резкая боль пронзила тело юноши, он оглянулся и не узнал Ваню, тот сильно изменился – вместо псковского охотника в свете фар на него глядел убийца, остзейский немец. Белёсыми арийскими глазами.

Боль разлилась по всему телу, навалилась усталость, потянуло в сон. Закрывая глаза, степняк увидел ласковую зелень очей Алевтины. Потом, разомкнув веки, заметил давешних светящихся воинов из сна, дед взял его за руку, и они все вместе вчетвером пошли…

К матери, сидевшей вдали и гладившей по голове волка.

Когда Мальцев пробудился от сна, машина всё ещё ехала по бескрайней степи. Пахло полынью, ковылём, пылью, немножко нагретым железом и бензином. Солнце медленно клонилось к закату. Брезент, которым были покрыты ящики, служил мужчине и матрасом, и покрывалом, действуя не хуже перины матушки Метели из старой сказки, читанной маменькой ещё в далёком счастливом детстве, так не похожем на его прочую жизнь.

Полуторка ходко шла в непонятном направлении, видимо, огибая посёлки и деревни. Или не огибая. Мальцев со сна не понимал, да и не мог понимать, куда едет этот экипаж, возглавляемый странным капитаном, низкорослым то ли бурятом, то ли башкиром с необычными, молящими и умными глазами. То, что капитан ехал с ними, Глебу было слышно через нагретый металл кабины – лжеэнкавэдэшник изредка давал шофёру следующий ориентир, после чего машина сворачивала в указанную сторону. Люди в кабине не видели пассажира – ящики, сложенные в передней части кузова, надежно закрывали авантюриста от их взоров. Немного отойдя от сна, Мальцев решил узнать, что всё-таки лежит в этих так тщательно охраняемых ящиках. Ведь не зря же это сокровище было спрятано в хранилище, из которого его столь ловко и нагло вывезли? Пассажира полуторки вполне бы устроили компактные, но дорогие вещи, лучше не бьющиеся и не повреждаемые. Он сбросил бы один ящик и спрыгнул сам, а в кабине, скорее всего, из-за ровного гула двигателя шума ничего бы и не услышали. А Глеб переложил бы ценности в вещмешок и, с божьей помощью, как-нибудь добрался бы до ближайшего посёлка. Там, благо деньги есть, переночевал бы, с оказией доехал до станции, и вот он – большой город. Не центральный или столица. Любой большой. А уж там бы Мальцев по обстоятельствам решил, как действовать.

Посидев, приступил к работе. Первым делом залез под брезент и с потайным фонариком осмотрел ящики. Маленький тащить проще, да и вскрывать лучше – самые ценные вещи обычно небольшие и кладут их не в огромный ящик, а отдельно. Нашёл подходящий (тяжёленький!) и перетащил поближе к заднему борту. Под брезентом, так же в свете фонарика, достал любимый набор отмычек. Повозившись с первым замком, быстро сорвал пломбу, затем второй замок и нетерпеливо открыл крышку.

От обнаруженного внутри он оцепенел…

Мечты о благоденствии разлетелись, как осколки хрустальной вазы. Из своей прежней жизни Глебушка помнил, как с легким грустным звоном разлетается ваза при ударе о камень. С таким же музыкальным сопровождением рассыпалась вся, уже продуманная, лёгкая и беспечная, хорошо обеспеченная жизнь. Внутри ящика были только папки. Одинаковые канцелярские папки! Серые канцелярские папки! Всё!

Правда, на каждой из них была надпись «Совершенно секретно», но кому эти бумаги были нужны в степи, в движущемся непонятно куда автомобиле, он не понимал. И почему ради ЭТОГО нужно было убивать охрану, устраивать перестрелку, оставлять прикрытие? Что там такое – архив Ленина? Письма Сталина? Чертежи нового сверхоружия? Компромат на папу Римского? Зачем такая охрана и новое хранилище нужны этим документам? И как он, профессиональный медвежатник, попал впросак, сначала продумывая и воплощая план проникновения, потом забираясь и прячась в кузове грузовика и рискуя быть обнаруженным и убитым теми, кто устроил в городе неимоверный тарарам с целью прикрыть похищение ящиков, содержащих, как сейчас выяснилось, одни лишь папки…

Мальцев подтащил ещё один небольшой ящик, вскрыл. Всё те же папки. Ему захотелось завыть, закричать от несбывшейся тоски по своей голубой мечте, спокойной и сытой жизни. Подумав, достал одну из папок. Надпись на ней гласила «Рамо́н Ива́нович Ло́пес (Жа́уме Рамон Меркаде́р дель Ри́о)». Открыл, посмотрел. На вид стандартное дело.

«Отец – Пау Меркадер, мать – Эустакья Мария Каридад дель Рио Эрнандес». Неразборчивая надпись красным карандашом поверх имён родителей. Дальше читать не стал. Со вздохом закрыл дело, потушил фонарик, собрал все свои инструменты в вещмешок и стал прикидывать, как бы спрыгнуть с машины, чтобы этот манёвр остался незамеченным. Но тут полуторка чуть ускорилась и завиляла по степи. Решил подождать более ровного и плавного хода. В его планы не входило разбиться в конце пути. Решил почитать дальше:

«Родился в Барселоне, в богатой семье железнодорожного магната-каталонца Пау Меркадера. Рос во Франции с матерью, кубинкой Каридад дель Рио. В 1920-х годах жил в Париже. Являлся одним из руководителей коммунистической молодёжной организации в Барселоне. В 1935 году осуждён за коммунистическую деятельность и провёл несколько месяцев в тюрьме в Валенсии. Участвовал в Гражданской войне в Испании на стороне республиканцев, в воинском звании майора участвовал в боях под Гвадалахарой.

В 1937 году был завербован НКВД СССР при помощи своей матери Каридад дель Рио, являющейся агентом (см. дело № 86–99—10104). Под руководством Наума Эйдельмана подготовил покушение на бывшего наркома военных и морских дел Советской России Льва Троцкого, в 1929 году высланного из СССР, в 1932 году лишённого советского гражданства, в 1938 году выступившего инициатором создания «Четвёртого интернационала», и считающегося руководством ВКП(б) злейшим врагом СССР, советской власти, а также предателем идей марксизма».

Тут Глеб похолодел и с гораздо большим энтузиазмом продолжил чтение:

«В сентябре 1939 года Рамон Меркадер переправлен в Нью-Йорк с паспортом на имя канадского бизнесмена Фрэнка Джексона, сблизился с Сильвией Агелофф, входившей в окружение Троцкого. В октябре того же года Меркадер перебрался в Мехико, где Троцкий проживал со своей семьёй. Рамон объяснял переезд этот якобы делами фирмы (на самом деле – прикрытием, созданным для него Эйдельманом) и убедил Агелофф перебраться к нему. В марте 1940 года Меркадер под именем канадца Фрэнка Джексона и не без помощи Сильвии впервые попал на виллу Льва Давидовича, которому понравился молодой человек, умело выдававший себя за убеждённого троцкиста.

Двадцатого августа 1940 года Джексон-Меркадер приехал на виллу под предлогом того, что хочет показать хозяину свою статью, а когда тот начал её читать, ударил его ледорубом по голове. Удар был нанесён сзади и сверху. Меркадер надеялся бесшумно убить Троцкого и незаметно скрыться, но Лев Давидович закричал и набросился на убийцу. На громкие звуки прибежали охранники и скрутили Рамона, предварительно избив его, но революционер приказал не убивать нападавшего. Со слов Эйдельмана, он ждал на улице в машине, однако, поняв, что Меркадер задержан, уехал и покинул страну по основному каналу переправки агентов. В дальнейшем Наум Эйдельман, как засветившийся агент, был снят с заграничной работы, направлен на консультационную и преподавательскую деятельность в школу ГУГТ. Рана 60-летнего Троцкого достигала семи сантиметров в глубину, но после полученной травмы он прожил ещё практически сутки.

После ареста Меркадер, объяснив свой поступок актом возмездия борца-одиночки, назвал себя уже не канадцем Джексоном, а бельгийцем Жаком Морнаром, и отказался давать показания. Достаточно быстро мексиканскими спецслужбами было установлено, что «Морнар» в действительности не бельгиец, и предположение о том, что за убийством стоят советские спецслужбы, стало ведущей версией в мировых газетах. Однако личность покушавшегося мексиканским спецслужбам выяснить не удалось.

Длительное время Рамон содержался в полицейских тюрьмах, непрерывно подвергаясь избиениям и пыткам. В марте 1941 года Меркадера перевели в городскую тюрьму, где условия содержания были мягче. Мексиканский суд приговорил его под именем Жака Морнара к двадцати годам лишения свободы, максимальному наказанию по закону».

И тут Глеб вспомнил статью в газете «Правда» от 22 августа 1940 года. В ней было написано: «Покушавшийся назвал себя Жан Морган Вандендрайш и принадлежит к числу последователей и ближайших людей Троцкого». Мальцев разобрал надпись, сделанную карандашом: «Не показывать вовлечённость. Рассмотреть награждение». Мысленно присвистнул, оглядел множество накрытых брезентом ящиков и почувствовал, что голова не то что пошла, побежала кругом, а в глазах потемнело – или от осознания проблемы, или от приближающейся грозы…

Тут до него окончательно дошло, и эта МЫСЛЬ шарахнула по башке: судя по объёму бумажной продукции НКВД (тысячи, а может, десятки тысяч папок), которую сейчас вёз автомобиль, здесь содержится большая часть документов зарубежной агентуры СССР. И везут её явно не на просушку и сортировку, а скорее всего, во вражеское логово. Да и карандашная резолюция немалым человеком написана, может, самим Сталиным! Значит, эта поездочка ему в любом случае встанет пулей в лоб или холодным железом под рёбра. И тут всё равно, НКВД его возьмет в машине с документами или враги найдут. «Куда ни кинь – всюду клин, и конец будет один», – подумалось в рифму. Стало всплывать давно забытое слово: «гаррота», да и «Меркадер» на его голову с ледорубом легко найдётся. Вывод прост и однозначен: надо рвать когти, причём прямо сейчас!

Он схватил и надел вещмешок, занес ногу на борт, но призадумался и не стал торопиться. Перед взором всплыла недавно вспомнившаяся картинка: отец обнимает мать. Обнимает бережно, хотя сам небрит и в грязной солдатской шинели с чужого плеча. Потом всплыли сияющие Зиночкины глаза. И пришло понимание, что он просто не имеет права, да и физически не может просто так бросить этот бесполезный для него, но такой ценный для РОДИНЫ груз.

Вор, знаете ли, бывает разный. Даже по убеждениям, твёрдо усвоенным: сначала Глебушкой Мальцевым, в доме Либиха на Моховой, от отца генерал-майора, потом сформировавшихся у Жиги в среде товарищей беспризорников, и наконец, закрепившихся в обучении у Графа. А уж учеником парень был достойным. Граф – вор старой дореволюционной формации, медвежатник и фармазон, всегда говорил:

– Есть вор помельче – тот считает, что помогать власти в любом деле – западло, он – «законник», отказывается от всех дел с властью, а настоящий вор, если стране грозит опасность, может и должен помогать. А чтобы победить врага, любые средства хороши – тут можно и власть поддержать. Матушка-Родина важнее.

Эти слова странным образом сходились с убеждениями отца и старшего брата Глеба. Видать, и Граф, и Мальцевы были из одной породы – патриотов своей страны. И Жига-Глебушка эту установку принял. И опять перед глазами прошли вереницей Хрящ, Граф, молодой лейтенант Пантелеев – все те, кто вольно или невольно на пути к этой развилке судьбы Глеба. И он на этой развилке стоит один как перст, жадно читая полустёртые слова на каменной глыбе.

Прямо как в сказке из далекого детства:

…и на развилине путей-дорог лежит Вещий камень, а на нём надпись:

– направо пойдёшь – коня потеряешь, себя спасёшь;

– налево пойдёшь – себя потеряешь, коня спасёшь;

– прямо пойдёшь – и себя и коня потеряешь…

Его нестерпимо ожгло осознание бесполезности и глупости для его будущей сыто-беззаботной жизни – того, что он сейчас собирается совершить…

Опять вспыхнули Зиночкины глаза, светлая улыбка на рябеньком лице, и послышались звуки, какими она успокаивала младенца…

И почему-то отчётливо вспомнилось, что папа очень хорошо и талантливо рисовал. Ему ничего не стоило взять листок бумаги, сложить его пополам и нарисовать, например, половинку рыцаря. Потом фигурка вырезалась по контуру и давалась на дорисовку Глебушке. Так мало-помалу он научился срисовывать с натуры. И однажды в гимназии на уроке дали задание нарисовать чучело ворона. Тот ворон получился лучше всех в классе, но Глебу за него поставили «хорошо». У многих, чей ворон был более страшный, стояли пятёрки, и это было ужасно обидно. И только став взрослым, Мальцев увидел в одной из поездок небольшую фигурку черного ворона, сидящего на книге, и понял, почему получил такую отметку…

Он мог нарисовать лучше, но не сделал этого. А другие старались изо всех сил, но у них не получалось. Глеб купил и забрал этого ворона с собой. Часто ставил его перед глазами. Чтобы помнить, что всегда необходимо творить по полной, наотмашь…

Тут он отчётливо понял, что при всей его неохоте на этой развилке придётся идти прямо. Прямо до конца.

Глеб Мальцев медленно, но твёрдо опустил ногу на прыгающий пол. И закрутилась другая мысль: как сорвать вражье намерение увезти архив? На правильный лад мысли направила вжавшаяся в бедро при очередном прыжке машины зажигалка. Наверное, где-то здесь в кузове должна быть канистра с горюч…

В ушах послышался вой самолётного двигателя, железная птица пролетела совсем близко над авто, машина резко ускорилась, поехала вслед за звуком. От резкого толчка Глеб рухнул назад – на брезент и ящики. Да так, что и дух вышибло, как показалось на мгновение. Звук самолёта прекратился. Зато рядом послышался громкий крик: «Нихт шиссен» (догадка оказалась правильной. Немцы!). Пока продышался, машина, вильнув пару раз, резко остановилась. И моментально заглушила мотор. Выглянув в щель, Мальцев увидел следующую странную картину.

В свете фар лежал небольшой, но длинный, серый, продолговатый мешок, на нём сидел солдат, который наносил мешку короткие экономные удары ножом с хыканьем, далеко слышным в тишине ночной степи. Когда вояка слез, Глеб увидел, что под ним было тело. Убийца деловито вытянул из трупа нож и стал его чистить, втыкая в сухую землю. А лжесотрудник вылетел из кабины и коротко огляделся. В этот момент Мальцев, насколько мог бесшумно, прыгнул с борта и мышью забился за несколько бочек, вонявших бензином. Подумалось, значит, счастлив мой бог – помогает в пути на этой развилке как надо. Как бы облить полуторку горючим?

Выглянув в просвет между бочками, Глеб ясно увидел очень напоминавшую немое кино картину: освещаемый светом фар труп, белобрысого невысокого солдата-убийцу, лжекапитана и длинного армейского офицера в сапогах огромного размера. Странный узкоглазый капитан, повернув лицо убитого к себе, неожиданно с криком «Бикхан улы» схватил белобрысого солдата за горло и стал душить. Тот хрипел, пытался разжать руки, забыв про нож, но куда там… Большеногий офицер тоже попытался оторвать руки узкоглазого от чужой шеи. Капитан откинул его одним ловким движением, да так, что армейский перелетел через труп. Вскочив на ноги, ногастый выхватил пистолет и стал стрелять.

Пули, пробив тело лжесотрудника, звонко цвенькнули о бочки, из двух из них забили фонтанчики горючего, и ручейки быстро побежали в сторону машины. Два других кусочка металла, пролетевших мимо оседавшего, но не отпустившего врага капитана, попали Глебу прямо в грудь, отбросив его на сухой ковыль. Мужчина ощутил дикую боль, как от удара кувалдой, а во рту ощутил привкус железа. Жизнь толчками стала уходить из ран на груди и тонкой струйкой потекла изо рта.

– Гадина фашистская, – подумал Мальцев, достал из кармана американскую зажигалку, щелкнул ею и изо всех оставшихся сил бросил в бензиновый ручеёк, уже достигший машины.

Степь вспыхнула страшно. Сухая трава и корни занялись мгновенно, огонёк пробежал по штабелю бочек, и они с грохотом стали рваться, обдавая машину с секретными документами огненным ливнем, попутно накрыв собой три трупа, лежащие в свете фар, и задев двинувшегося в сторону авто армейского офицера. Загоревшийся водитель вскрикнул и побежал, живым факелом поджигая всё на своём пути. Покрышки машины взорвались с жутким грохотом. Офицер отпрянул от страшного жара, исчез во тьме. Жаркий огонь подбежал к Мальцеву, скрючил его тело, уже перестающее чувствовать боль ожогов. Последнею мыслью было: «Как Зиночка назовёт сына?» То, что у неё родится именно мальчик, Глеб был уверен.

И его не стало.

Он уже не видел, как большеногий офицер (это был «Зуев» – так звучал оперативный псевдоним «политрука» отряда, делавшего ВПП для самолета), напуганный огнём, столкнулся с Ферапонтовым-младшим. Вместе они быстро загрузили беспамятное тело кузнеца Ферапонтова – оберста Герберта фон Краузе – агента Абвера Швайнштайгера (Свинопаса) – в самолет. Они успели взлететь в те последние секунды, когда гудящее пламя уже собиралось сожрать крылатую малютку. Глеб не увидел, как полностью сгинул архив вместе с полуторкой, как разгоревшееся жадное пламя уничтожило всех «бранденбуржцев», дотла выжгло фальшивую военную часть в степи. Погубила разыгравшаяся стихия и старшину Карапселькина – а на самом деле инструктора подразделения учебного полка особого назначения «Бранденбург-800» по кличке «Хохол».

Самолёт по пути попал в начавшуюся грозу и еле ускользнул от разряда молнии.

Никто из участников наглой операции так и не узнал, что, сев на промежуточном аэродроме для перегрузки Свинопаса, «политрук Зуев» обнаружил, что оберст потерял возможность двигаться и говорить. И что умер Герберт фон Краузе, не дожив два дня до вручения полагавшейся ему награды, которую ему должны были дать за долгие годы службы. Ферапонтова-сына и «Политрука Зуева», допустивших провал операции Абвера с красивым названием «Степной ветер», в немецкие поместья не отпустили, кинули на Восточный фронт, и сгинули фашисты, повешенные членами партизанского отряда на ветке одной осины…

После того как догорели дотла последний из бранденбуржцев и бедный стреноженный конёк Батыр, пламя пошло в сторону посёлка Полевой. А потухло лишь на берегу безымянного ручья. Над местом, где так дерзко был построен аэродром, разразилась невиданная в этих краях гроза, ужаснувшая всех страшным ливнем. Дождь полностью потушил пламенеющую степь, залил заячьи норки, размыл прах людей, конька и пепел документов, сделал на полчаса безымянную речку серой от пыли, поднял уровень воды до угрожающей высоты. Через полчаса бурное течение унесло всё в Волгу, и в степи остались только обгоревшие ржавые бочки, осевший остов полуторки да три как бы сиявших в свете луны и звёзд невиданным светом кристалла. Там, где сгорело тело Бориса (Бикхана) Ренатовича Тигниярова, на земле виднелся белый кристалл, где тело Рената Тигниярова – красный, а где тело Глебушки Мальцева – синий. По калмыцким да бурятским поверьям такое чудо случается, когда сжигают тело особо почитаемого ламы или праведного божьего человека, да и то не всегда…

Быстро-быстро кристаллы засыпало степной пылью, и они пропали с людских глаз. Так и лежат до сих пор в степи.

Постскриптум: вдова Алевтина родила мальчика Николая, а медсестра Зиночка – мальчика Ярослава…

Странная была осень сорок первого, совсем не похожая на все остальные. Сентябрь с середины стал непривычным, прохладно-ветреный и штормящий. Обычно сентябрь в Куйбышеве тёплый, не жаркий, а именно тёплый, расслабляющий. Октябрь начался дождями и такими штормовыми ветрами, что и сам капитан Антон Павлович Шаганов не помнил. Рассказывали о таких старожилы гораздо старше Палыча, в ключе, сильно напоминающем моряцкие байки, в которые не сильно верилось. И на тебе, случилось. И снег впервые выпал в середине октября, причём, как рассказывала жена Алёна (Шаганов был в рейсе), вместе со штормовым ветром снег пришёл жуткой метелью. В городе людей чуть ли не сносило, а особенно неприятно было на улицах Водников, Алексея Толстого, Степана Разина и других параллельных Волге. На куске же улицы Куйбышева, прилегавшей к парку культуры и отдыха, снесло будку сапожника, разломав строеньице в мелкие щепки и, на радость окрестной детворе, рассыпав немудрящий сапожников скарб. Сам мастер на своё счастье в этот момент обедал, вернулся, когда мелкотня уже успела растащить по тайным норам свалившееся на них богатство – множество коробочек ваксы, щёток и других непонятных, но крайне нужных в хозяйстве вещей…

Ноябрь от октября не отстал. Ощущения были – как от плохо сложенного костра. То потухнет, то погаснет. Жёсткие морозы перемежались оттепелями, снег – дождём. Такие получались катки на улицах – любо-дорого посмотреть! Народ падал штабелями, а упасть на брусчатку – удовольствие ниже среднего. Травматизм так возрос, что верещавшие в начале эвакуации на совещаниях «лекари» подзаткнулись, выполняли свою работу быстро и ловко, хотя и стиснув зубы. Не до возмущений им теперь было. Как и всем остальным.

Жёсткая осень вывела из строя много народу – простуды и гриппы никто не отменял. А введённый седьмого октября в городе пропускной режим и запрет Куйбышевского горисполкома временно, впредь до особого распоряжения, на въезд в город всем, в нём не прописанным (кроме командированных), эвакуированным (кроме прибывающих вместе с предприятиями на основании специального решения СНК СССР или Совета по эвакуации), улучшения ситуации не добавил. Пойди теперь привези в город рабочие руки. Приходилось обходиться тем, что есть, а было этого «что есть» совсем немного. Совещания теперь проходили чаще, но Палыч присутствовал всего на парочке – работы было за гланды. Перед ноябрьскими, правда, заглянул и поразился изменениям, приключившимся с ведущими лицами. Главный представитель партии в городе стал пухлым до невозможности, можно сказать, одутловатым. Николай Николаевич Харламов же, наоборот, похудел, заострился лицом, глаза немного впали. Конечно, забот полон рот – то стрельба и взрывы, то поговаривают нападение на саму вотчину «чекистов», то дочка Сталина вместе с другими членами семьи приехала, а, съездив к отцу в Москву в начале октября, говорят, вызвала гнев отца народов…

Прошедшая эвакуация посольств и других иностранцев в старый город здоровья тоже не добавила. Журналистов понаехало чуть ли не из всех стран. И для их охраны прибыло ещё человек триста московских оперативников разных чинов и званий. Так что теперь толклось в старом городе незнакомого народу прорва. Улицы, правда, стали убирать лучше, этого у нас не отнимешь, пыль в глаза любим пускать, особенно иностранцам! Но и приехавшие всесоюзный староста Калинин с маршалом Ворошиловым тоже создавали Харламову проблемы. Шлындают по городу где попало, а народ у нас как в народной песне:

Беспокойных хватало, успокоителей вроде тоже стало побольше – так что порядок в городе теперь был получше, чем до войны.

Шаганов поднялся с койки, сделал пару шагов по каюте и, улыбнувшись, стал напевать «Самару-городок». Хорошая песня, одна из тех, что прилипают моментально и избавиться от них сложно.

Лирическое отступление с исторической справкой.

Точную дату, когда впервые на берегах величественной Волги, вблизи Жигулёвских гор, зазвучала эта задорная мелодия, сегодня не могут назвать даже самые пытливые исследователи народного творчества. Тем не менее специалисты, изучающие самарский фольклор, утверждают, что композиция родилась на рубеже XIX – XX веков, когда стало процветать городское песенное творчество. Предпосылками для такого активного развития этого направления стало появление в России гармони.

Привезённый из-за границы удивительный инструмент, на котором можно было сыграть мелодию и аккомпанемент, сразу завоевал уважение у податного сословия, то есть крестьян и мещан. С течением времени гармонь так полюбилась жителям России, что без неё не проходил ни один праздник. Под игру этого инструмента не только весело плясали и пели задушевные песни, но и исполняли на ходу сочинённые задорные частушки. Данный новый фольклорный жанр, появившийся в последней четверти девятнадцатого столетия, быстро завоевал популярность в центральных, северных и восточных регионах страны, а также на территории Поволжья. Шуточные миниатюрные песенки, в содержании которых отражалась любовно-бытовая тематика, пришлись по душе молодым жителям Самары. Собираясь на вечеринках или отправляясь с гармонями и семиструнными гитарами на яликах к жигулёвским возвышенностям, они любили развлекаться, сочиняя и распевая частушки, которые на свой лад именовали припевками.

Гармони у самарцев были особенные: с необычным звонким тембром и колокольчиками. Такой вид популярного инструмента создал саратовский музыкальный мастер Николай Карелин. Припевки, исполняемые жителями Самары на такой гармони, тоже были весьма оригинальные. Для них была характерна игривая средневолжская мелодическая интонация, отличающаяся яркими индивидуальными чертами. Данной своеобразной манерой исполнения прославился одарённый самородок – слепой гармонист Михаил Угаров. Его композиции, украшенные виртуозными переборами и называемые угаровскими припевками, быстро перенимали талантливые музыканты-самоучки.

Вероятнее всего, к одному из таких музыкальных мотивов неизвестным автором были придуманы бесхитростные слова, преобразившие его в песню под названием «Самара-городок», впоследствии получившую известность по всей России.

Весьма значимый вклад в популяризацию композиции, которая со временем обросла множеством вариантов, внесла великая русская певица Лидия Русланова. Уроженка Поволжья, а именно одной из деревень Саратовской губернии, она с детства знала много народных песен и частушек. В юности творческий репертуар будущей выдающейся исполнительницы народных песен значительно пополнился, однако когда во время её выступлений стала звучать «Самара-городок», об этом история умалчивает. Лидия Андреевна начала петь композицию ещё на концертах перед войной, но не забывала и в Великую Отечественную – так как песни про мирную жизнь и любовь пользовались особой популярностью у солдат. Впрочем, Русланова была не единственной певицей, чей репертуар украшало это произведение. Песню частенько исполняли артисты, приезжавшие на фронт в составе различных концертных бригад. Композицию в еще не поверженном Сталинграде (и надеялись, что в будущем в поверженном рейхстаге) с большим успехом пела солистка Куйбышевской филармонии Вера Зенкевич, но по-настоящему «Самару-городок» в военное время прославила молоденькая певица из Казахстана Роза Багланова. Её очень завораживающее исполнение, с чудным пропеванием каждой ноты, было особенно запоминающимся. Багланова услышала композицию про Самару в исполнении Лидии Руслановой в начале войны и сделала это произведение своим главным хитом, а впоследствии и визитной карточкой.

Допев «Самару-городок», Палыч крепко задумался, и было от чего. Во-первых, на том самом совещании, где, наконец, подняли вопрос о недоукомплектованности экипажей гражданских судов в связи с уходом на фронт молодых матросов, начальство пообещало дать пополнение. И не обмануло. Но пополнение пришло такое же, как и к железнодорожникам и прочим военным и полувоенным организациям. Девушки, в общем. А женщина на корабле, как известно, к несчастью. Взять хотя бы фильм «Волга-Волга». Кстати, как говорят, любимая картина Сталина. «Друг всех детей» эту киноленту постоянно пересматривал, знал наизусть и нередко произносил реплики персонажей за секунду до актёров. Что не меняло отношение Шаганова к этому фильму. «Чушь собачья!» – был убеждён капитан. Хотя и эта лента полностью подтверждала традиционное морское суеверие – женщина на корабле – к несчастью.

Во-вторых, после совещания Николай Николаевич попросил капитана взять двух распределённых девиц под своё командование. Пришлось подчиниться, не ссориться же из-за этого с главным чекистом города. Барышни были, правда, боевые, но всё равно – девушки. Кока перевели из тесной каютки при камбузе в общий кубрик, девицы с трудом разместились в его бывшей каморке. Дочку Харламова Елену приставил к камбузу – всё повеселее стала еда. Готовила она неплохо, даже по меркам штатного повара, а коронное блюдо, грузинская «долма», вообще получалось божественно, тут даже кок Владимирович у неё был на побегушках. Выходило отменно, и экипаж нахвалиться не мог на глазастую «Дюймовочку», ставшую помощником кока. У подруги, тоже Лены, но Мончук, была тяга к технике, и она пропадала в машинном отделении у братьев Крыловых, Николая и Владимира. Последний вообще был механик от бога. В общении, правда, дядька резковатый, но очень обязательный и правильный, как и его старший брат. Если надо что сделать, будут добиваться своего до конца! Работу выполнят как надо и быстро.

Была небольшая загвоздка – слова и выражения, неприемлемые в Советской армии и печати, при девушках на корабле решили не употреблять. А за вырвавшееся случайно крепкое словцо (по общей договорённости) стали наказывать денежным штрафом, небольшим, но идущим в общую копилку. Поначалу наполнялась сокровищница бойко, но потом народ попривык, и щедрый ручеёк иссяк. Палычу и самому приходилось иногда проглатывать готовое сорваться выражение. М-да-с!

Кстати, нервничал и худел энкавэдэшник Харламов не просто так. Положение под Москвой было таким, что 15 октября 1941 года Государственный комитет обороны принял решение, закреплявшее, по сути, за Куйбышевым статус «запасной столицы». Сталин предложил политбюро выехать из Москвы в тот же день, а сам намеревался уехать утром 16-го. Но, по предложению Анастаса Микояна, было решено, что политбюро выедет только вместе с главнокомандующим. Сам генералиссимус Белокаменную так и не покинул. По слухам, около двух с половиной часов ходил по платформе у своего литерного поезда. Остался.

7 ноября 1941 года в городе Куйбышев состоялся военный парад в честь 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Он прошёл одновременно с парадами на Красной площади в Москве и в Воронеже.

Праздник в Самаре включал в себя не только прохождение войск и боевой техники, но также и воздушный парад, в котором участвовали десятки новых самолетов. Были задействованы восемь запасных авиаполков и пять авиашкол, дислоцировавшихся на территории Приволжского военного округа.

Командовал парадом генерал Пуркаев, а принимал сам маршал Ворошилов. На торжестве присутствовали руководители партии и правительства во главе с Калининым. Случился там казус с известным всему городу Колей Фазиным, прорвавшимся к всенародному старосте Калинину, – но про эту выходку городского чудика Палыч ничего точно не знал, сам готовился в момент внезапного появления исследователя к маршу на параде.

В шествии приняли участие двадцать пять тысяч шестьсот военнослужащих: сводный батальон моряков, военные медики и другие подразделения, проехались сто семь танков, тягачи с 45-мм противотанковыми пушками и около двухсот противотанковых, средних и дальнобойных орудий.

Над площадью им. Куйбышева пролетело двести тридцать три самолёта. Волны самолётов дальней и фронтовой авиации, сменяя друг друга, прошли над площадью в несколько эшелонов на разных высотах – некоторые на высоте 100–300 метров. Но это случилось чуть позже.

Подготовка к мероприятию шла на стадионе «Динамо». Однажды сюда приехал маршал Ворошилов. Он заметил командиру дивизии, что экипировка солдат старовата. На что Кошевой ответил, что другой у них нет. Климент Ефремович распорядился найти и выдать участникам шествия новое обмундирование.

Парад в Самаре длился полтора часа, став самым продолжительным из трёх проводившихся в стране. Вслед за военными шла демонстрация трудящихся, в которой приняло участие 178 тысяч человек. Процессия двигалась больше часа. Вот там со своим экипажем, включая девиц, и шёл капитан Шаганов. Прохождение войск и демонстрантов сопровождал сводный оркестр. Кстати, в своей речи именно на этом мероприятии Клим Ворошилов впервые назвал Куйбышев второй столицей страны.

На параде присутствовали члены дипломатического корпуса из двадцати двух стран, сотрудники английской и американской военных миссий и иностранные корреспонденты. Шествие, развернувшееся перед глазами иностранцев в течение полутора часов, гостей поразило. А на военных атташе произвело неизгладимое впечатление. Иностранные дипломаты и корреспонденты наперебой интересовались у представителей советского командования, откуда те взяли столько техники. Оказывается, Геббельс врёт, русская авиация жива! И летают русские лётчики на вполне современных самолетах. К тому же после парада у чужеземцев сложилось твёрдое убеждение: раз Советы могут позволить себе столь масштабные мероприятия, то в своих силах они уверены. Этот парад стал демонстрацией значительной военной мощи и зримым проявлением единства всего народа в борьбе с агрессором за независимость и процветание своей Родины.

Кстати, переезд видных государственных деятелей из первопрестольной в момент опасности в другие города случился не впервые в нашей истории. Так, в Отечественную войну 1812 года в Нижний Новгород был переведен из Москвы ряд государственных учреждений и знаменитостей. В волжский город на время перебрались Николай Карамзин, Василий Пушкин (дядя Александра Пушкина).

Во время войны самой большой головной болью Палыча стало появление в городе иностранцев и столичных людей. Поскольку после закрытия города бежавших к нему сестру с племянником отказались прописывать на жилплощади капитана и всё время пытались выселить. Шаганов отбивал их, как только мог, ругался с жилконторой, прятал у друзей, ходил к Харламову, но оставить родных в Куйбышеве не получилось. И под новый год пришлось вывозить их на корабле. Правда, посильную помощь Николай Николаевич моряку всё же оказал. Капитан вывозил близких не абы куда, а к знакомому абхазу. А сам рейс значился как сверхсекретный и сверхнужный партии и правительству, согласованный на самом высоком уровне. Рейс за абхазскими мандаринами.

Тут уже не узнаешь, сам ли Сталин распорядился, или дипломатический корпус захотел увидеть эти восточные фрукты на столах, а может, всё вместе совпало… Короче, секретный рейс за мандаринами отчалил десятого декабря. Время рассчитали с запасом, чтобы точно успеть. Хорошо, что спала жара и прошли дожди. Когда довезли мандарины до порта, удостоверились, что весь товар не жухлый, качественный! Вёз из Абхазии груз один из самых верных друзей Шаганова, председатель колхоза имени Сталина в посёлке Ермоловск, бывший одноклассник, Ганс Михайлович Северин. Он и пообещал посодействовать нормальному поселению сестры и племянника. Так что тут Палыч был спокоен, Ганс не подведёт.

Пока пришли в порт, перегрузили мандарины, посидели, повспоминали юность, забрали родственников с их барахлом, настало время отчаливать и идти назад. Поначалу всё было не так плохо, шли ходко, Волга текла, корабль шёл нормально. Поддержка на самом высоком уровне давала преференции немыслимые. Горючим их заправляли первыми, отодвигая даже военных, везде зелёный свет – лети, не хочу! И успевали они прийти, даже по расчётам капитана, не к крайней дате тридцатое декабря, а на пару дней пораньше.

Но как говорит меткое выражение: «Хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах». И Палыч уже начинал потихоньку проклинать погоду декабря 1941-го.

Началось всё, как и думал Шаганов, с крайне неблагоприятных ноябрьских штормов. Стало быстро холодать, что на реке ощущается особенно ярко. И несмотря на то что Волга, река быстрая, в 1930-е замерзала обычно к сочельнику, то есть в январе, в этом году не повезло. Уже с двенадцатого ноября шарахнул мороз в двадцать с гаком градусов. Волга потихоньку стала леденеть. Уходили в не сильный (градусов пятнадцать) мороз, по достаточно чистому фарватеру, а берега уже затянулись ледком. Обратный путь мало того, что держали против течения, так ещё и мороз трещал, как говорили по радио, достигая и переваливая отметку в минус 25. Фарватер стало затягивать ледком.

Шли максимально ходко, не берегли топливо, надо было успеть. И оставалось уже немного. Чуть дотянем, и всё!

Тут думы капитана прервала установившаяся на судне непривычная тишина. Моторы встали.

Взлетел он на мостик, как молодой, в один секунд! Вахтенный стоял в рубке, держа руль, шли сквозь начавшуюся после полуночи метель. Накануне проговорили по радиосвязи с Куйбышевом. Военные разбили ледок, сковавший воду на фарватере двадцать девятого и тридцатого числа, ходу оставался час, может, два. Предупреждали, что последние два дня было морозно и ясно, опасаться шуги (снежная каша) на медленном течении вроде как не стоило, и тут – на тебе. Мороз спал очень незначительно, но пошёл снег со штормовым ветром. Сейчас шуга закроет фарватер, замёрзнет – и всё, приплыли!

Рванул трубку телефона, зарычал в машинное:

– Что случилось?

Ответили кратко:

– Встали двигатели, сначала зачихал один, потом второй. Теперь и запасной не выдержал.

– Сколько на поломку надо?

– Час как минимум.

– Нас за час вморозит по самое не балуйся! Давайте ребяты, чините!

– Делаем, что возможно!

Матерился Палыч на мостике так виртуозно и крепко, что, чуть отойдя, отложил для штрафа тройную, против обычной, сумму. Радист доложил: беспокоятся, спрашивают, когда будем. Рявкнул, что уже почти на рейде, в связи с поломкой легли в дрейф, чиним. А ветер со снегом не унимались.

Через час Крыловы завели все машины. С обожжёнными руками, чёрные, как черти, доложили, что всё на мази. Мончук угробилась так, что еле доползла до каюты у камбуза и вырубилась, едва сев на койку. Механики же остались у дизелей на вахте, очень долгой вахте.

Палыч посмотрел на состояние воды у носа корабля. Шуга превратилась в лед. Насколько промёрзла, непонятно. За кормой, как закрутились винты, вроде забултыхало, и стало видно, что ледок не крепкий. Послал вахтенного обежать всех и предупредить, чтобы вылезли наверх, надели спасательные жилеты и держались крепче, будем делать манёвры. Народ, зная капитана, приготовился к худшему.

В нарушение инструкции, предписывающей в такой ситуации вызывать буксиры и не вырываться из ледового плена самому, решил: либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Сам стал на штурвал, крепко сжал в кармане образок Николая-чудотворца, покровителя моряков, и дал команду в машинное отделение:

– Полный назад!

Ситуация осложнялась ещё и тем, что совсем недалеко была мель, сядешь на неё и хана – без буксиров не сойти. Рискнул.

Корабль рванулся назад, как раненый зверь. Предчувствуя скорую мель на сложном фарватере, крикнул в трубку:

– Полный вперёд!

Народ от резкой инерции чуть не попадал, палуба уходила из-под ног, как доска, которую машиной рванули вперёд. Корабль дрогнул и, набирая скорость, пошёл вперёд. Скрежетнул о мель один из винтов, но, слава богу, не погнулся и не оторвало. Палыч ждал первого касания заледеневшей шуги.

Удар, скрежет корпуса о лёд, нос немного приподняло, но он практически сразу попал в ещё не успевшую схватиться воду. И пошли. Такой маневр пришлось повторить ещё трижды, рискуя пропороть сталь обшивки или сорвать заклёпки. Капитан матерился, но управлял судном.

Через два часа – около шести утра – были на разгрузке.

Палыч пополнил штрафную банку десятерной суммой и, забрав её, увел всех, кто нес вахту, в сторону рюмочной. Принесли его домой на руках, пьяного в лоскуты. Часа через четыре. Он улыбался во сне как ребёнок…

Известный нам готический дом.

К подъезду подходит уже подзабытый нами, сильно хромающий жених Ксюши – Яков Старинов.

Честно говоря, ему сильно везло. Не сгинув в Молосковицком сражении, Яков счастливо избежал отправки в госпиталь города Ленинграда, перенаправленный в уходящий на Москву, наверное, последний вырвавшийся из тисков блокады санитарный поезд. Да, ранило его тяжело, врачи чуть было не «оттяпали» ногу. Но ведь не отняли. Помогла – санитарка Зиночка, с гордо вздёрнутым на рябом личике носиком. Бережно неся округлившееся тело по коридорам и лестницам больницы, она просила, умоляла и требовала, и не было на земле врача или санитара, способного отказать Зиночке в просьбе. Не хватало людям сил отказать девушке с такими счастливыми глазами. А какого только лечения не перепробовали на тяжелораненом зенитчике врачи! И в сознание Старинов пришёл, уже практически излечившись от своей хворобы. Писем (по-мальчишески и хулигански) решил не писать – а приехать внезапно, как снег на голову.

Неловкий хромающий шаг, сопровождаемый звуками палки, оборвался у знакомой двери. Стук. Пауза. Второй стук, громче и уверенней. Пауза.

Дверь распахивается, свет и тепло вырываются на лестничную площадку. Стучавший щурится от внезапного светового удара, глаза слезятся, и ему непонятно, кто стоит в дверях. Туманно всё, силуэт вроде женский, запах из дверей потрясающий: дичи, варёного картофеля, еловой хвои и всамделишного, не казённого хлеба, а ещё незнакомых сладковатых духов.

– Вам кого, товарищ? – вопрос практически сбивает с не очень окрепших ног.

– Добрый вечер! Тут жила семья… Ксюша?

– Яша!!! ЯША!!! ЯШААА!

Звук долгого поцелуя.

– Заходи же, скорей.

Стук палки, скрип закрывающейся двери.

До конца войны оставалось долгих четыре года.

Свадьбу, пожалуй, что и не играли, расписались у командира части. Отец Ксюши помог с праздничным столом и лично поздравил молодых. Свидетелями были Прасковья и Гена Морквин. Кулёк мандаринов, привезённый папе, оказался как нельзя кстати.

Дочка Ксюши отца не увидела, похоронка пришла вместе с Золотой Звездой Героя и медалью за Будапешт. Яков застал освобождение самого города, но второго марта 1945 года в оборонительных боях за озеро Балатон удача ему изменила. Оставленная на попечение свекрови, Ксюша за ночь поседела. Проводила деда девочки в Москву, села у порога и, как показалось дочке, тихонько заснула. Почему-то с открытыми глазами.

Внучку Женечку дед воспитывал сам…

От родителей ей досталось одна коробочка, в ней погоны лейтенанта и сержанта госбезопасности лежали вперемешку с чёртовой дюжиной наград…

Была там и любительская фотография 1941 года – отец и мать стоят на фоне новогодней ёлки. Он, опираясь на палку, неловко улыбается в объектив, мама смотрит на него во все глаза и сияет так, как может только влюблённая женщина.

31 декабря 1950 года.

С утра все стояли на ушах, как же – Харламов едет! Сам Харламов! Ушедший в своё время на повышение в Москву, но до сих пор курирующий Куйбышев и область. Пять лет прошло с Победы, а он по-прежнему здесь всё знает, всё помнит…

Дмитрий Георгиевич не участвовал во всеобщей свистопляске по подготовке встречи старого знакомого, прибывающего в город на Новый год. Дел было выше крыши, смотрел расчёты. Экономисты, как всегда, дали выкладки с небольшим опозданием, и тот самый люфт по времени, который изначально закладывался для успешного попадания в сроки подготовки документов, почти «съелся».

«Всё как всегда», – досадливо подумал Сергеев и, наморщив лоб, углубился в цифры. Через сутки с лишним окончательные расчёты должны уйти наверх, а у него, как назло, конь не валялся…

– Опять всю ночь не спать, – Дмитрий произнёс это вслух, подойдя к карте района с нанесённым на неё прогнозным уровнем затопления и исчезновения деревушек и посёлков. – Людей надо перевозить на другие места, а пока предупредить, чтобы собирали пожитки. Пора уже объявлять, кто куда поедет. Но это только после первоначального утверждения наверху…

Рассуждая так, Сергеев подстёгивал себя крепким, горьким, почти дегтярного вида чаем с сахаром. Напиток бодрил и придавал сил. На встречу с бывшим главным энкавэдэшником города не пошёл, думал, может, пронесёт, забудут о нём, и времени на работу останется чуть больше. Но не свезло…

Сначала снизу, взревев, загнусавил оркестр, потом послышались приветственные речи. Не обращая внимания на праздничный шум снаружи, строитель перебирал цифирь, кроя её звуками арифмометра. И тут дверь кабинета заскрипела, и уверенный, узнаваемый шаг приблизился к столу.

– Здравствуй, Дмитрий Георгиевич! Поискал тебя на встрече – не увидел. Решил сам навестить. Если гора не идёт к Магомету, он сам идёт к той горе, как говорят восточные люди. Ты чего не вылез из своего – моего кабинета?

– Сроки горят, перепроверяю цифры, – взмах рукой в сторону карты, – сам видишь, Николай Николаевич, какая коллизия с затоплением, экономистов на всякий пожарный проверяю, чтобы расчёт тютелька в тютельку сошёлся…

– Дело, конечно, хорошее, но спешить не след. На самом верху решили – я привёз тебе последние новости. Возобновляем строительство ГЭС, но будет она теперь в другом месте – вот здесь (показывает на карте).

Нокаутирующий удар со стороны Харламова был хорош! Аж звёздочки в глазах завертелись… Всё, буквально всё насмарку, теперь всё надо считать заново, с начала и до конца, посмотреть на грядущий разлив, проверить отметки геодезистов и далее… И на всё это полтора суток! Рука нащупала на краю стола недопитый стакан чая – выпил залпом, как водку, и потянулся к нагрудному карману рубашки, к успокоительному валидолу. Вытряхнул таблетку, положил под язык… В голове бродили мысли: «Но как, почему? Уже столько сил в подготовительные работы вбили, стройка с тридцать девятого начата…»

И услышал спокойный уверенный голос:

– Руководство партии тебе доверяет. Сам лично товарищ Сталин помнит твои, Дмитрий Георгиевич, заслуги перед Родиной. Понимает и объём работы, поэтому, не волнуйся, будет у тебя и время, и средства. И выплюнь эту таблетку, давай лучше сосуды правильным напитком расширять.

В руках у него появилась бутылка коньяка «КВВК».

– Тару найдёшь?

Стопки нашлись, как и блюдечко, на которое гость ловко выложил остро пахнущий лимон и порезал его на тонкие невесомые кружочки. Выпили по первой, за товарища Сталина, потом по второй, не чокаясь, за всех павших за нашу Родину, дальше пошёл непривычный тост. Обычно третий пьют за родителей – чокаясь за живых, иначе по-другому. Здесь же тост был: за нашу Победу! После замолчали, задумавшись.

Дмитрий Георгиевич прикидывал, как разольется река, что примерно попадает под затопление. Жаль, конечно, трудов, но партия зря не прикажет. Значит, есть необходимость в переносе, партии-то виднее. Она и рулевой, и кормчий нашего народа. Недаром люди перед самыми страшными сражениями подавали заявки на вступление в партию, оканчивающиеся строгими, но очень правильными словами «…если не вернусь, прошу считать меня коммунистом».

Мысли же Николая Николаевича текли в другом русле: проклятое золото Стеньки Разина найти так и не удалось. Коля Фазин тогда, плюнув на субординацию, дошёл до самого товарища Калинина, причём поймал его, по своему обыкновению, чуть не на трибуне, с которой Михаил Иванович наблюдал парад. Как городскому сумасшедшему удалось проникнуть в столь тщательно охраняемые места, одному богу было известно. И ведь смог убедить председателя Президиума Верховного Совета СССР, крепко убедить. После этого визита прилетела им команда – облазить вместе с Фазиным все возможные места хранения кладов. Лазали долго и старательно, но не нашли ни-че-го. Жигулёвские горы вместе с окрестностями города Ставрополь-Волжский цепко хранили тайну и отдавать треклятое золото не спешили. Провозились долго, почитай, только сейчас решили прекратить поиски. Хотя имели показания одного беглого каторжанина, утёкшего со стройки объекта № 15 жуткой зимой сорок первого – сорок второго года, когда сидельцы умирали в нечеловеческих условиях. Парень рассказал много интересного о кладе, но ещё больше о том, что творилось в лагере. За быстрые темпы пришлось заплатить жизнью тысяч заключенных. Только за ноябрь – декабрь 1941 года на строительстве объекта № 15 и других умерло 3178 узников, а каждый четвертый был признан медкомиссией нетрудоспособным. Стоит упомянуть, что в 1942 году Безымянлаг (так называли комплекс лагерей под Куйбышевым) занимал первое место среди всех лагерей ГУЛАГа по количеству побегов. Причина – тяжелейшие условия труда в совокупности с низкой дисциплиной и моральным уровнем охранников. Были даже случаи групповых побегов на грузовых автомобилях, но закончились они неудачно – всех участников поймали и расстреляли. Всего же за 1941–1945 годы из Безымянлага бежало восемьсот пятьдесят заключенных, пятьсот тридцать из них было задержано. Часть заключенных расстреляли, другим добавили сроки от 2 до 10 лет.

В 1942 году «качество рабсилы» упало до критической отметки. В этой печальной статистике этот лагерь опередил все остальные учреждения ГУЛАГа НКВД. Данный факт можно объяснить высокой степенью эксплуатации лагерного контингента, из которого выжимали максимум физических возможностей в условиях авральных работ на морозе. Зэки возводили заводские корпуса на территории, где уже находились эвакуированные авиационные предприятия из Воронежа и Москвы. Кроме того, продовольственные фонды ГУЛАГа в связи с войной были урезаны, что негативно отразилось на рационе заключенных. В целом 1942 год оказался самым трагичным в истории Безымянлага. Напряженный труд, антисанитарные бытовые условия и низкокалорийное питание делали свое дело – к началу июля в лагере насчитывалось 9000 нетрудоспособных, или 21,6 процента.

В так называемый «профилакторий» в мае свезли со всех подразделений пару тысяч больных и истощенных заключенных, которые, как писал потом проводивший проверку участка прокурор Бахаров, «были брошены на произвол судьбы… не организовано ни лечения, ни питания… состояние режима находится в хаотичном состоянии и грозит тем, что участок из лечебного превратится в место, где люди будут умирать». Что касается инвалидных городков, то руководство Управления создавало их для концентрации полностью потерявших трудоспособность заключенных с дальнейшей перспективой вывоза из лагеря либо с освобождением, либо с переводом в колонию, поскольку инвалиды не соответствовали производственному профилю Безымянлага. Количество категорий инвалидов постоянно росло. Как отмечал в справке Харламову о санитарном состоянии Безымянлага исполняющий обязанности начальника санитарного отдела УОС Бернштейн, причиной инвалидности в большинстве случаев становились истощение и пеллагра, вызванная недостатком витамина бэ-три.

Пойманный же в окрестностях Ставрополя-Волжского беглец во время своих скитаний увидел открывшиеся после осыпи камней старинные пушки, и одна выпускала из трещины золотой ручеёк. Но последняя степень истощения заключенного сыграла злую шутку. Бойцы самообороны принесли доходягу, у которого началась гангрена, в госпиталь, а сами ушли. Беглец же, получив до конца жизни воспоминание о золотом ручейке, трясущуюся голову и амнезию, указать место не смог. Так и ушёл как-то во время поисков в степь и замёрз. Да-с.

Появление Светланы, дочери Сталина, в октябре месяце в московском бункере добавило всем седых волос. В Белокаменную девочка приехала двадцать восьмого – в тот самый день, когда бомбы попали в Большой театр, в университет на Моховой и в здание ЦК на Старой площади. Все были возбуждены, Сталин не замечал дочь. Кругом висели и лежали карты, ему докладывали обстановку на фронтах. Наконец, он заметил Светлану, надо было что-то сказать… По легенде, он спросил:

– Ну, как ты там, подружилась с кем-нибудь из куйбышевцев?

– Нет, – ответила девочка, – там организовали специальную школу из эвакуированных детей, их очень много, – абсолютно не предполагая, какова будет на это реакция.

Вождь народов вдруг вскинул на неё быстрый взгляд, как он делал всегда, когда что-либо его задевало.

– Как? Специальную школу?

Все видели, что он постепенно приходит в ярость.

– Ах, вы! – он искал слова поприличнее, – ах вы, каста проклятая! Ишь, правительство, москвичи приехали, школу им отдельную подавай! Власик – подлец, это его рук дело!..

Он был уже в гневе, и только неотложные дела и присутствие других отвлекли его от этой темы. Но он не забыл.

Досталось тогда всем, и Власику, и Берии, и Харламову. Только приезд большого количества иностранцев уберёг их от праведного гнева. Поразмыслив, вождь пришёл к выводу, что в отдельной школе был резон, и гнев сменился на милость. Хотя нервы исполнителям, конечно, потрепал.

Но вернёмся к золоту Степана Разина. Искали его и дальше, но не нашли. Больно уж тайник был хорош, недаром лежавшее там золото Стеньки никому не открылось. Тогда-то и было принято решение затопить, на хрен, весь район возможного нахождения сокровища, то есть окрестности города Ставрополь-Волжский (ныне Тольятти), чтобы никто золотишко случайно не нашел. Поэтому-то и приехал в Куйбышев Николай Николаевич.

Вспомнилось ещё, что по приезде в резервную столицу Исполкома Коминтерна во главе с Георгием Димитровым поискам похищенного из здания областного НКВД архива было придано дополнительное ускорение. Расследования 41 года, как и нескольких последующих лет, результатов не принесли. И Рената Тигниярова (участника операции «Балалайка», внедрённого в немецкую диверсионную школу) тоже не обнаружили. Вскорости в степи, километрах в полтораста, колхозники показали остатки сгоревшего дотла лагеря, полуторки и бочек, но здесь ли был архив Коминтерна, никто сказать не мог. Судя по тому, что массовым арестам зарубежные агенты не подверглись, резонно решили, что секретные папки утеряны. Поэтому в разгар войны 15 мая 1943 года Сталин внезапно распустил Коминтерн, хотя организация имела чёткую, отлаженную структуру и идеально подходила для руководства антифашистским движением. А уже 10 июня 1943 года в СМИ вышла короткая заметка о закрытии коммунистического интернационала. По-тихому, без лишнего шума.

Роспуск Коминтерна фактически являлся условием западных союзников по антигитлеровской коалиции для открытия ими второго фронта в Европе против Германии.

Объявление о закрытии Коминтерна было положительно воспринято в странах Запада, особенно в США, и привело к укреплению отношений этих стран с Советским Союзом.

А речь шла, ни много ни мало, об официальном отказе СССР от идеи мировой революции. Была опубликована официальная версия генерала Вольского. Что Коминтерн мы распустили понарошку, всё это временно – ради скорейшей победы в войне. Этакая военная хитрость. А потом опять всё по новой. Но так не бывает! Нельзя публично, на весь мир, отказаться от мировой революции, а потом сделать вид, что ничего не было. Это билет в один конец.

Сталин это прекрасно понимал, однако отказ от идеи мировой революции не был жертвой – это был обмен. К тому времени мы уже договорились с союзниками о разделе сфер влияния в Европе. И по этому соглашению Восточная Европа уходила под СССР без всяких мировых революций!

Иосиф Виссарионыч таким образом убил двух зайцев одновременно.

Во-первых, по уважительной причине прикрыл Коминтерн, который ему больше мешал, чем приносил пользы, а, во-вторых, без всяких проблем с каплагерем заполучил себе в союзники страны Восточной Европы, ну и Китай, наверное.

И лишь несколько человек, включая Харламова, знали настоящие причины роспуска…

Кстати, в доме, где располагался Исполком Коминтерна, жил ещё один примечательный персонаж. На площади Чапаева, угол улиц Фрунзе и Рабочей, писал четвёртую, заключительную часть своего произведения великий советский композитор Дмитрий Шостакович, который именно в Куйбышеве и завершил работу над знаменитой 7-й «Ленинградской» симфонией. Её первое официальное исполнение состоялось в резервной столице в здании оперного театра, а вовсе не в Ленинграде, как считают многие.

С помощью Всесоюзного радио из Куйбышева была организована историческая трансляция первого исполнения этого произведения. На последней странице партитуры рукой автора выведено «27 декабря 1941, г. Куйбышев», а на титульном листе: «Посвящается городу Ленинграду».

Впервые целиком симфония прозвучала на квартире у арфистки ГАБТ Веры Дуловой. На взятом напрокат пианино композицию исполнили в четыре руки: сам автор и пианист Лев Оборин. На звуки незнакомой мелодии в помещение стали стекаться расквартированные по соседству оркестранты Большого театра, пришёл дирижёр ГАБТ Самуил Самосуд. Когда стихли последние аккорды, все бросились поздравлять автора. Тут же было решено готовить симфонию к исполнению. В городе не оказалось нотной бумаги, не было переписчиков. Но музыканты театра сами взялись расписывать голоса, а за бумагой в Москву послали специальный самолёт.

5 марта 1942 года в переполненном зале Куйбышевского театра оперы и балета состоялось первое исполнение Седьмой симфонии. Концерт транслировался всеми радиостанциями страны. Автору и музыкантам устроили бурные овации. Через несколько дней Шостакович вылетел в Москву, где 29 марта симфония прозвучала в Колонном зале Дома союзов. А 9 августа она неслась из осажденного Ленинграда. Партитуру произведения тут же запросили крупнейшие симфонические оркестры Америки и Великобритании. Писатель Алексей Толстой написал тогда в «Правде»: «Шостакович прильнул ухом к сердцу Родины и сыграл песнь торжества… Вместе с Красной Армией он создал симфонию мировой победы». Поразительно, но эти вещие строки были написаны в дни, когда фашисты на всех фронтах ещё наступали, а до начала переломной Сталинградской битвы оставалось более полугода.

С иностранцами, прибывшими в запасную столицу той осенью, продолжали работать советские органы контрразведки. Наибольшее беспокойство чекистам в 1941–1943 годах доставляло посольство Великобритании – государства, которое официально считалось союзником СССР в борьбе против фашистской Германии. Уже с осени 1941-го в НКВД пошла информация о деятельности в Куйбышеве резидентуры МИ-6 (английской разведки), сотрудники которой действовали под прикрытием дипломатического статуса. Еще несколько английских разведчиков, выдавая себя за журналистов, занимались сбором разведданных о местных предприятиях. В том же году советской контрразведкой в Куйбышеве был раскрыт и впоследствии выслан из страны опытный кадровый офицер МИ-6 Бульмер, а следом за ним двое английских псевдожурналисток – мисс Паркер и мисс Турнер.

Тут Харламов улыбнулся, вспомнив про чудных зарубежных писак.

Зарубежный корреспондентский корпус, так же, как и Комитет национального освобождение Франции, разместился в гостинице «Гранд-отель». Но корреспонденты изнывали от скуки: выезжать на фронт им было категорически запрещено, и они искали случайных рассказчиков. Из Куйбышева война виделась им далекой и тихой. Маршруты их поездок по городу сократились до минимума: на Безымянке строились оборонные заводы, и об их продукции незачем было знать иностранцам, которые вполне могли оказаться шпионами. От безделья газетчики много пили. В один из дней декабря 1941-го в ресторане «Гранд-отеля» американские журналисты подрались с японскими. Повод для потасовки был более чем убедительный. 7 декабря 1941 года японская авиация совершила налет на Пёрл-Харбор – американскую военно-морскую базу на Гавайских островах. Такого сокрушительного поражения США еще не видели.

Высокопоставленных эвакуированных опекали обком ВКП(б), облисполком и даже руководители народных коммисариатов. В отличие от работников соцобеспечения делали они это не очень профессионально. Известен случай, когда посол Японии в СССР господин Татекава пожаловался заместителю наркома иностранных дел Андрею Януарьевичу Вышинскому, что в его доме на улице Чапаевской, 80 холодно, и бедолаге приходится ночевать на кухне возле плиты. Вышинский немедленно отдал распоряжение своим службам найти японскому посольству нового истопника. Нашли, но он оказался горьким пьяницей. Через три дня Татекава полушутя сказал про него заместителю наркома: «Я впервые увидел такого плохого русского». Только после этого через горсобес японцам нашли добросовестную прислугу.

Поначалу резервная столица показалась иностранцам слишком провинциальной и тихой, но 18 декабря 1941 года по улице Куйбышева, 72 был открыт промтоварный магазин для дипломатического корпуса. В нём можно было купить уже подзабытые простыми жителями города меха, костюмы и хорошую обувь. Но по-настоящему жизнь начала налаживаться, когда на углу улиц Ленинградской и Куйбышева, где был гастроном «Утес», открылся специальный продовольственный магазин, только для своих. В нем продавались (в канун голодного для населения 1942 года!) продукты совершенно невообразимые по тем временам: вина, ликеры, водка, красная и чёрная икра, шоколад, колбасы, кофе, белая и красная рыба. Окна магазина были забелены мелом, а у входа стояли два охранника из НКВД. Кроме того, члены дипломатического корпуса могли получать продукты в спецмагазине. Дипломаты получали в месяц 8 кг мяса, 30 кг хлеба, 8 кг сахара и 10 литров водки. Некоторые сотрудники посольств выезжали в пригородные села и выменивали там водку на другие продукты. Но такое «предпринимательство» было пресечено, и дипломаты стали получать в месяц уже не 10, а только 4 литра водки.

С английской резидентурой в военном Куйбышеве очень активно сотрудничало посольство буржуазного правительства Польши, многие сотрудники которого были настроены откровенно антисоветски. Это выражалось прежде всего в том, что они повсюду распространяли литературу и листовки подрывного характера. В них, например, содержались призывы к бойцам Красной Армии сдаваться в немецкий плен, расписывались картины райской жизни для «остарбайтеров» в фашистском рейхе. И, конечно же, поляки не раз пытались собирать информацию о куйбышевских оборонных предприятиях. При этом наша контрразведка установила, что эти разведданные польская «Дефензива» в первую очередь передавала своим английским коллегам.

Различные инциденты в Куйбышеве случались также и с некоторыми другими иностранными миссиями – в частности, с посольством Швеции, на территории которого чекистами был обнаружен скрывающийся здесь рядовой Шубин, дезертировавший с фронта. С поличным однажды были задержаны и норвежские дипломаты, пытавшиеся завербовать советскую гражданку, которая работала у них в посольстве машинисткой. Немало работы нашей контрразведке давало также и посольство Японии, которая в годы Второй мировой войны была союзником фашистской Германии. Сотрудники этого посольства осенью 1941 года даже пытались проникнуть в район строительства оборонных предприятий на Безымянке. После разбирательства с японцами выяснилось, что дипломаты имеют право на свободное передвижение только в старой части города. Разрешения для выезда на Безымянку и осмотра строящихся здесь оборонных объектов у японцев, конечно же, не оказалось. Но поскольку в ходе проверки НКВД было установлено, что никаких секретных сведений иностранцы собрать не успели, этот дипломатический скандал решили замять без каких-либо особых последствий для японской стороны.

Куйбышев вернул Москве статус столицы СССР только в конце августа 1943 года, после Курской битвы. Правительственные учреждения и иностранные миссии выезжали из города в течение месяца. Самый большой багаж оказался у посольства Японии, которое через Наркомат иностранных дел СССР заказало для его перевозки около 80 вагонов. У других дипломатических представительств имущества оказалось куда меньше. Так, американцы уместились в 15 вагонах, а шведы – всего лишь в 12. Другим понадобилось транспорта еще меньше: например, миссиям Кубы и Тувы хватило одного вагона на двоих.

В своем куйбышевском бункере и вообще в городе Иосиф Виссарионович так ни разу и не побывал, но вполне мог появиться здесь в любую минуту. По воспоминаниям его дочери Светланы Аллилуевой, в резервную столицу отправили его личные вещи, библиотеку и даже три бронированных автомобиля – ЗИС, «бьюик» и «кадиллак». Для этого их под специальной охраной доставили сначала в Горький, там погрузили на баржу и повезли к месту назначения. Шоферы приехали на обычном пассажирском пароходе.

Николай Николаевич потянулся и предложил Дмитрию Сергеевичу:

– Давай выпьем за Новый год, зря я что ли приехал?

– Давай!

Новый, 1951 год, оба успели встретить правильно, один – с семьёй, которую уже не надеялся увидеть до полуночи, другой – с ожидавшей его верхушкой Куйбышевского горисполкома. Как было написано на воротах одного крайне неприятного заведения в Германии: «Каждому своё».

Никто из них так и не узнал, что после постройки ГЭС и затопления части города Ставрополь-Волжский заполняющая водохранилище вода смыла камни, засыпавшие старинные пушки, одна из которых лопнула и из неё текла слабым ручейком золотая речка, однажды виденная безымянным зэком. Так и лежит сокровище Степана Разина на дне теперь уже Жигулёвского водохранилища. Указывает на неё старинная часовня, стоящая почти напротив пещеры, где в своё время ночевали Разины. Клад ждёт своего нового хозяина уже много лет. И, возможно, дождётся!

Но это совсем другая история…