«Военные приключения» является зарегистрированным товарным знаком, владельцем которого выступает ООО «Издательство «Вече». Согласно действующему законодательству без согласования с издательством использование данного товарного знака третьими лицами категорически запрещается.

© Домовец А. Г., 2025

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2025

Сентябрьское утро было замечательным, и война казалась очень далёкой, даже нереальной. Синее небо, мягкое солнечное тепло и окрестное птичье разноголосье настраивали на лирический лад. И даже лицо часового у входа в управление разведслужбы было какое-то мирное, расслабленное. Что, впрочем, не помешало ему при моём появлении встрепенуться и придирчиво изучить документы. И правильно. Лирика лирикой, а служба службой.

Управление квартировало в одной из школ Рышнова, в которой вызвавший меня начальник службы занимал бывшую учительскую. Поднявшись на второй этаж, я одёрнул гимнастёрку, коротко постучал в знакомую дверь и, дождавшись ответа, переступил порог.

– Товарищ полковник! Гвардии капитан Русаков по вашему приказанию прибыл! – доложил я бодро.

Именно «прибыл», а не «явился». Был у меня когда-то начальник, – майор с убогим чувством юмора. Всякий раз на моё «явился» откликался он своим «не запылился» и хихикал. Как маленький, ей-богу. Но однажды вместо того, чтобы традиционно «явиться», я мстительно «прибыл». Заветная рифма осталась невостребованной. Вхолостую подвигав челюстью, майор помрачнел, словно я отнял у него конфету… И, хотя с той поры начальник у меня сменился, привычка к слову «прибыл» осталась.

– Проходи, Русаков, садись, – сказал Звягин негромко, глядя в какую-то бумагу.

Полковник Звягин (по моим агентурным данным, без пяти минут генерал) возглавлял разведывательную службу армии. Должность, – как бы это помягче, – многотрудная, а теперь, когда наша Седьмая гвардейская в составе Второго Украинского фронта освобождала Румынию, он и вовсе спал в сутки часа четыре, не больше. На это безошибочно указывали набрякшие мешки под глазами, покрасневшие веки и сероватый, нездоровый цвет лица.

Звягин молчал, медлил, – смотрел на меня задумчиво, можно сказать, изучающе. А что изучать-то? Он про меня и так всё знает. Русаков Вячеслав, двадцати семи лет от роду, так что пока можно без отчества. Капитан, начальник разведвзвода. Ходки за линию фронта, добыча «языков», диверсии в тылу врага, – всё, как полагается. Два ордена, пять медалей, благодарность командования. Со своим взводом нахожусь в непосредственном распоряжении Звягина, поэтому утренний вызов не удивил. Удивила медлительность, энергичному начальнику не свойственная. Хотя, может, просто скрутила хроническая усталость. Когда же мы все выспимся с этой войной, раскудри её в коромысло…

– А скажи мне, Вячеслав, где мы с тобой сейчас находимся? – спросил вдруг Звягин, откладывая скреплённые листки. – Да ты садись. Можешь курить.

– В управлении разведслужбы Седьмой гвардейской армии, товарищ полковник, – ответил я, усаживаясь, и внутренне напрягся. За простыми вопросами сплошь и рядом следует постановка сложных задач.

– Верно, – согласился Звягин. – А ещё?

– В городе Рышнов, что в Брашовском округе, – отрапортовал я и на всякий случай добавил: – Население до войны двенадцать тысяч человек, а сейчас и десяти не наберётся.

– Точно, – сказал Звягин с таким видом, словно моя эрудиция приятно его удивила. – Продолжай.

– Говоря шире, мы в провинции Трансильвания, – уточнил я в полном недоумении. Чего это вдруг начальник с утра пораньше устраивает мне экзамен по географии? Точно – переутомился.

Звягин многозначительно поднял палец.

– Вот! Именно Трансильвания. Историческая область Румынии, которой в пятнадцатом веке правил князь Влад Третий Цепеш. Он же Дракула. Ты о нём что-то знаешь? Кто такой, чем известен?

– Ну, так, немного, – сказал я, пожимая плечами.

В Румынии мы воевали уже недель пять, и за это время от местных людей много чего довелось узнать и наслушаться. Князь Дракула здесь – достопримечательность номер один, в каком-то смысле национальная гордость. Вампир, колдун, оборотень, – а вот поди ж ты… Нашли кем гордиться. Мы же не хвалимся своей нечистью вроде Бабы-яги или Кощея Бессмертного. Хотя, справедливости ради, они персонажи сказочные, а Влад Цепеш вполне реальный. По крайней мере, в своей исторической ипостаси.

– В пятнадцати километрах отсюда находится городок Бран, – продолжал Звягин, хлебнув остывшего чая. – А при нём одноимённый замок. Пять веков назад он служил охотничьей резиденцией Цепеша.

Замолчал. Придвинул к себе давешнюю бумагу. Заглянул в неё, и густые брови полковника сошлись на переносице. Я ничего не понимал. Ну, замок, ну, резиденция, ну, Цепеш, он же Дракула. Я-то тут при чём?

– Пока в округе стояли немцы, в замке квартировал их маленький гарнизон, человек двадцать пять, – заговорил Звягин, по-прежнему глядя в бумагу. – Потом куда-то исчез. Надо полагать, ушёл вместе с другими частями при немецком отступлении. Но один ефрейтор по фамилии Вернер откололся и решил перебежать к нам.

– И очень хорошо, – сказал я, не зная, что сказать.

Звягин поднял на меня глаза.

– Ничего хорошего, – произнёс неожиданно. – Напоролся тот Вернер на наш патруль, а ребята, не разобравшись, начали стрелять. Ранили немца, – и тяжело. Через два дня умер в госпитале. Всё время бредил. Похоже, хотел что-то рассказать и от чего-то предостеречь.

– О чём бредил? – спросил я, ощущая искорку интереса.

Звягин тяжело откинулся на спинку стула.

– То-то и оно, что о чём… К счастью, врач неплохо знает немецкий. Послушал он того перебежчика, удивился, да и позвал особиста. Тот провёл с Вернером все его остатние часы, – можно сказать, принял последний вздох. А перед этим весь бред запротоколировал. Ну, и в итоге написал рапорт. На вот, ознакомься.

С этими словами полковник передал мне скреплённые листки. Я быстро прочитал рапорт особиста Мартынова, потом ещё раз, – уже медленнее, вчитываясь в отдельные места.

– Точно, бред, – сказал наконец убеждённо, возвращая документ. – Похоже, ранили того Вернера в голову.

– В грудь его ранили и в живот, – возразил Звягин ворчливо. – Бред-то оно, конечно, бред… Но вот один умный человек с медицинским уклоном мне давеча разъяснил, что у любого бреда есть вполне материальная основа. То есть в бреду нельзя представить того, что никогда не знал и не видел. То же самое, кстати, относится и к снам.

– Ну, допустим, – согласился я. – Но что из этого следует, Пётр Кузьмич?

Полковник наклонился ко мне.

– Из этого следует, Слава, что покойник насмотрелся в замке Бран чего-то этакого… Чёрт, сло́ва нужного не подберу… Жути какой-то насмотрелся. Что, между прочим, с именем Дракулы вполне стыкуется.

Я озадаченно посмотрел на Звягина. Ещё вчера он был твёрдым материалистом, как и полагается члену ВКП(б) с дореволюционным стажем. Неужели одного-единственного рапорта хватило, чтобы поколебать основы мировоззрения?

Полковник верно оценил мой взгляд и слегка ухмыльнулся.

– Думаешь, на старости лет впал в мистику? Не бойся, не впал. Нет в природе никакой мистики, нету. Есть явления, до которых у товарищей учёных пока руки не дошли. – Прищурился. – Но, похоже, что-то в замке Бран всё-таки есть. Что-то этакое. – Сделал неопределённый жест. – В общем, сложилось мнение, что этот замок надо поизучать. Посмотреть, что там к чему.

Между прочим, судя по дате, рапорт был написан пять дней назад. И если полковник говорит, что с Браном надо разбираться, то уж, как минимум, у него было достаточно времени, чтобы прийти к такому выводу. А сначала подумать, навести справки, с кем-то посоветоваться…

Я выжидательно молчал, испытывая нехорошее предчувствие. И оно не обмануло.

Звягин устремил мне в грудь указательный палец.

– Изучать будешь ты, – закончил веско. – Ты и твои бойцы.

– Да почему же я и мои бойцы? – возразил я удивлённо. Что скрывать, не понравился мне рапорт особиста. Не испугал, нет, но… в общем, не понравился. – У нас всё-таки задачи другие. Для такого дела можно послать, например, пехотный взвод.

– Нельзя, – отрубил полковник. – В пехоте, не в обиду ей, люди всё ж таки прямолинейные. Привыкли наступать-отступать. А дело может оказаться мутным, необычным, неожиданным. И принимать решения придётся быстро и по ситуации. Вот как в разведке. – Неожиданно улыбнулся, явив до желтизны прокуренные зубы. – А ты у нас, Вячеслав, орёл. Человек молодой, энергичный, с нестандартным мышлением.

Ну, орёл не орёл… Хотя, чего там, – орёл. Во всяком случае, на интеллект, реакцию и физическую подготовку не жалуюсь. В разведке других не держат.

Звягин сообщил, что с завтрашнего дня я временно назначаюсь комендантом замка Бран. (Неожиданно. С повышением, стало быть.) Соответствующий приказ подготовлен. Дела во взводе надо передать заместителю. За сегодня-завтра я должен сформировать команду из двенадцати своих ребят. Ещё троих ко мне прикомандирует полковник лично. («Я их знаю, Пётр Кузьмич? Тоже разведчики?» – «Не знаешь. И не разведчики. Но они могут пригодиться». – «Они в курсе ситуации?» – «Да». – «А кто такие? Чем будут полезны?» Звягин объяснил, чем именно прикомандированные будут полезны, и мне стало совсем интересно. И, не скрою, тревожно.)

В Бране стоит наш пехотный батальон. Его командир майор Рыбочкин в городе что-то вроде коменданта. Коллеги, стало быть. К нему можно обратиться за помощью, если что.

Закончив инструктаж, Звягин встал и сильно потянулся. Следом встал и я.

– В общем, разберись, Слава, – сказал полковник со вздохом. – Оно, конечно, может, и бред. Практически наверняка бред. Но вдруг не бред? – Положив руку на плечо, признался: – Я вот понять не могу: за каким хреном немцам понадобилось держать в замке отдельный гарнизон? Маленький, но всё же…

– Ну, может, солдат просто разместили там на постой? – предположил я.

– Это вряд ли. Замок хоть и числится в черте города, но на самом деле стоит сильно на отшибе. Уж очень отдалённый постой выходит. – Понизив голос, добавил: – И ещё странность. Почему состоял тот гарнизон не из простых вояк из вермахта, а из чёрных эсэсовцев?

– Так Дракула же, Пётр Кузьмич, – напомнил я. – Чёрное к чёрному тянется.

– Тебе бы всё шуточки… А вот скажи мне, шутник: почему в том замке люди исчезали?

– Не понял. Что значит «исчезали»?

– То и значит… За время, что здесь были немцы, в городе начали пропадать люди. Всего бесследно исчезло человек около тридцати. Старики, молодые женщины… Как в воду канули. Родня, конечно, искала, однако всё бесполезно. Обращались к немецким властям, но те только руками разводили, – исчезли, ну, так исчезли, мы-то при чём? И почему-то в городе сложилось мнение, что людей похищали эсэсовцы, засевшие в замке. И в замок же волокли.

– Да за каким хреном, Пётр Кузьмич?

– Знал бы, за каким, тебя не посылал бы…

Бран этот, если разобраться, – непонятно что. То ли крохотный город, то ли большой посёлок. До войны здесь жили тысяч шесть, а теперь и четырёх не наберётся.

На улочках молодые лица встречаются нечасто, да и те женские. Румынский диктатор маршал Антонеску поголовно забрил парней в армию воевать вместе с Гитлером против Советского Союза. Остались, главным образом, старики и женщины, детей почти не видать. Ладные девушки Брана тоскуют без женихов. Война войной, а любить-то хочется. Сержанты Огурцов, Гончаренко и Маркин – главные ротные бабники, которых я взял в свою команду – радостно оживились. И напрасно. Сидеть им в замке безвылазно, нести караульную службу и выполнять распоряжения вышестоящего командования. Мои, то есть. Ещё мне местных любовных коллизий с участием моих бойцов не хватало.

Городишко, откровенно говоря, – дыра дырой. Всё очень скучно. Правда, аккуратно и довольно чисто. Какая-никакая, а всё-таки Европа. Узкие мощёные улицы, одно-двухэтажные дома с черепичными крышами и выбеленными фасадами, несколько лавок, рынок, небольшая церковь и часовня. Люди тут степенные, ходят неторопливо, одеты всё больше в тёмное. Электричество бывает с большими перебоями, и по вечерам зажигают керосиновые лампы. Про железную дорогу что-то слышали, слово «самолёт» могут не понять. Что хорошо, так это мощные сливовые сады, растущие чуть ли не в каждом подворье. Вообще Бран утопает в зелени. Ощущение, что в зелени купается вся Румыния. Красивая страна.

Город расположился в котловине между Карпатских гор. Над ним зловеще нависал замок, оседлавший каменную скалу и казавшийся её продолжением. Стены замка из тёсаного белого камня (впрочем, изрядно побуревшего от времени) взметнулись вверх метров на двадцать. Цитадель князя Влада была взята в кольцо хвойным лесом – прямо-таки первозданным.

– Настоящее феодальное гнездо, – оценил мой новый боец Нестеров.

Ну, как боец? Вообще-то он старший лейтенант, военврач. Один из трёх человек, прикомандированных ко мне Звягиным. Лет ему около сорока, и в тёмных волосах пробивается ранняя седина. Лицо умное, располагающее, широкоскулое. Очки в тонкой металлической оправе как нельзя лучше вписываются в облик представителя самой гуманной профессии. Выглядит Нестеров настолько интеллигентно, что офицерские погоны на узких плечах кажутся недоразумением. И форма сидит мешковато, что и не удивительно, учитывая род его настоящих занятий.

Другой прикомандированный тоже старлей. Вот на нём форма сидит как влитая. Этот человек по фамилии Орлов – совсем иного склада. Внешность ничем не примечательная, когда бы не заметный шрам от виска через всю щёку к подбородку (должно быть, осколок пропахал. Интересно, в каком сражении?). Однако странным образом этот шрам его не портит – напротив, вполне гармонирует с бесстрастным лицом, холодным взглядом и немногословием. По виду лет ему двадцать пять, почти мой ровесник, и, судя по нашивкам, – артиллерист. Но артиллерист из него, как из меня переводчик с китайского. А вот крепкая, широкоплечая фигура при среднем росте и плавная ловкость движений выдаёт человека тренированного, с хорошими боевыми навыками.

– Будет твоим заместителем по боевой части, – определил Звягин.

Да уж ясно, что не замполитом.

Но, конечно, из прикомандированных самый интересный – это третий. Вернее, третья.

Каким образом молдавская цыганка Веселина Чебан попала в поле зрения нашего ведомства, знает лишь Звягин. Мне он сказал, что будет она в нашей группе переводчицей. Ну, это понятно: молдавский и румынский языки схожи. Переводчик у меня и так есть, – взял я в команду своего сержанта-молдаванина Богдана Кодряну. Впрочем, в чужой стране переводчиков много не бывает.

Одета Веселина в обычную армейскую юбку и гимнастёрку без знаков различия. Цыганское происхождение выдаёт внешность – смуглая кожа, роскошные волосы цвета ночи и глубокий грудной голос. А вот глаза у неё для цыганки нетипичные. Не чёрные, а ярко-синие, – красоты просто гибельной. По видимости, лет ей меньше тридцати. Девушка с гибкой, женственной фигурой и тонкими чертами лица очаровательна. Её легко представить у костра в таборе и трудно – в строю. Хотя уверен, что в строю она отродясь не стояла. Цыганка нужна Звягину для особых дел. Ну, очень особых.

Разбитая полуторка привезла мою команду в Бран ближе к обеду. Прежде чем ехать в замок, нашёл я в городке штаб нашего батальона и представился майору Рыбочкину. Майор – немолодой толстячок в мятом кителе – встретил радушно, хотя и с некоторым удивлением.

– В замок, говоришь? Да ещё с целой группой? А что вы там будете делать? – расспрашивал, угощая чаем.

Я принял простецкий вид и пожал плечами.

– Откровенно говоря, и сам толком не пойму, товарищ майор. Имею предписание стать в замке гарнизоном до особых указаний – и всё.

Майор задумался.

– Начальству виднее, – выдал наконец заключение. – У него мысли глыбже и лампасы ширше.

– Так и я о том, – подхватил я. – Наше дело исполнять… А вы в этом замке бывали? Что в нём интересного?

Рыбочкин отмахнулся.

– А что в нём может быть интересного? Нет, ну, архитектура, конечно, и вообще… Всё-таки шестьсот лет отстоял. Сам я в нём не был, а боевого заместителя с командой послал. По возвращении доложил, что там всё спокойно. С местными пообщался.

– Там и местные есть?

– Есть, есть. Старикашка-смотритель и две тётки при нём. Вроде как порядок поддерживают. В замке и живут.

– Интересно, – протянул я. – А как бы с вашим заместителем поговорить коротенько?

Первое дело в разведке – сбор информации…

Боевой заместитель Рыбочкина, веснушчатый капитан Звонков сообщил, что замок Бран – место спокойное, хотя и необычное, даже немного жуткое. Висит над ним тень веков и легенда о Дракуле. Впрочем, старичок-смотритель сообщил, что призрака вампира никогда здесь не видели. Ещё Звонков сказал, что со своими бойцами обошёл весь Бран и ничего особенного не обнаружил. Стоял в нём маленький немецкий гарнизон, однако снялся со всем скарбом и вооружением, как только наши части подошли вплотную к Брашову.

– Езжай, капитан, – напутствовал Рыбочкин. – Тут недалеко, километра два в гору. Если что, радируй или бойца пришли.

С тем и отбыл.

Извилистая узкая дорога к замку вела через дремучий хвойный лес. Трясясь вместе с бойцами в кузове (место с водителем уступили единственной женщине – Веселине), я вспоминал рапорт особиста Мартынова. Мирный рассказ капитана Звонкова с пугающим бредом немецкого ефрейтора никак не вязался. Хотя… что, собственно, мог обнаружить капитан во время короткого осмотра замка? Визит в Бран был чистой формальностью. Положено осмотреть объект на подконтрольной территории – вот он и осмотрел. И только. Моя задача была совершенно иной. Какой именно? Это я представлял пока смутно.

Машина вильнула на очередном повороте, и замок Бран вдруг явился взгляду во всей угрюмой красе – огромный, угловатый, окружённый рвом с опущенным деревянным мостом на ржавых цепях.

– С приехалом, – сообщил как-бы-артиллерист Орлов, чуть зевнув.

В школьных учебниках истории я всегда с упоением разглядывал картинки с изображением старинных феодальных замков. Нравились они мне. В их прямоугольных очертаниях жила тяжёлая мощь и мрачное величие ушедших эпох. Но Бран оказался совсем иным.

Странная у замка была конфигурация – словно состоял он из разных по высоте и форме строений, склеенных воедино. Полная асимметрия. И выступающие за общий периметр башни, и мезонины, и печные трубы – всё разнокалиберное, всё расположено на несовпадающих уровнях. Башни, кстати, тоже разные, – и круглые, и квадратные. «С пьяных глаз проектировали, не иначе», – предположил сержант Огурцов. «Не-е, это по вдохновению», – заспорил сержант Гончаренко. «Какое тебе в четырнадцатом веке вдохновение? Тогда и сло́ва такого не знали, – не согласился старшина Ермаков. – Лепили, как бог на душу положит, вот и всё вдохновение».

Интуицией бог не обидел, и на войне она не раз выручала. Привык я ей доверять безоговорочно. Так вот: сейчас интуиция почему-то говорила мне, что в этом странном замке ухо нужно держать востро. Внятно говорила, настойчиво. Знать бы ещё, почему.

– …И получается, что замок Бран служил князю Цепешу не только и не столько охотничьей резиденцией, сколько стратегическим наблюдательным пунктом.

С этими словами Попеску указал на прекрасную панораму, открывавшуюся с крепостной стены.

– Видите, какой обзор? Отсюда, с горы, местность просматривается на много километров, вплоть до Рышнова. Ни турки, ни венгры, ни мятежные бояре незаметно подойти не могли…

На крепостную стену взобрались впятером: мы с Нестеровым, Веселина с Орловым и смотритель замка Попеску.

Смотритель выглядел колоритно. Представьте немолодого Колобка (короткие ручки и ножки, толстый животик, пухлые щёчки), одетого в потёртый, однако пристойный костюм серого цвета. Катается себе по вверенному замку самым энергичным образом. Лицо топорное, тонкогубое, глаза маленькие, голова большая, круглая и безупречно лысая, – ещё один аргумент в пользу сравнения с Колобком. Словом, не красавец.

Закончив когда-то исторический факультет Гейдельбергского университета в Германии, Попеску вернулся на родину. Несколько лет преподавал в школе, а потом через родственные связи выхлопотал место в замке Бран. В тринадцатом веке замок был построен на деньги жителей Брашова, которым за это власть разрешила не платить налоги, и формально принадлежал городу. А в 1918 году, когда была провозглашена Великая Румыния, горожане подарили Бран любимой в народе королеве Марии Эдинбургской. И двадцать лет назад Попеску, таким образом, пришёл на должность смотрителя королевской резиденции.

Одинокий и бездетный, в Бране он зажил безвылазно, погружённый в исторические изыскания и хлопоты по сбережению замка. В этом ему помогал штат резиденции, состоявший из десяти человек. Однако с началом войны почти все разбежались-разъехались кто куда, и Попеску остался сам-трое с двумя старухами – Иляной Димитру и Флорей Георге, которым податься было некуда.

Первая из них напоминала поседевшую грузную ворону (нос-клюв на суровой физиономии и каркающий голос), вторая, напротив, была худенькой, с хитрым, прямо-таки лисьим выражением лица, когда-то явно красивого, а теперь… в общем, когда-то красивого. Колобок, Ворона и Лиса – вот такая компания встретила нас в замке.

Вряд ли визит непрошенных гостей, да ещё военных, смотрителя обрадовал. Однако деваться от нас было некуда, и он тут же развил бурную деятельность, размещая группу на постой. Общего казарменного помещения в замке, понятно, не оказалось, но просторных жилых комнат на втором этаже хватало. Бойцов поселили по двое.

– Как в гостинице, ёлы-палы, – оценил старшина Ермаков и был прав.

Веселине и мне как коменданту досталось по отдельному номеру. Нестеров и Орлов устроились вместе. Старухи Иляна и Флоря обеспечили нас постельным бельём, – как подозреваю, оставшимся от немецкого гарнизона. И чёрт с ним.

Велев командовать размещением и обустройством Ермакову, я забрал с собой неформальный штаб (Нестерова, Орлова и Веселину), и вслед за Попеску отправились мы на ознакомительную экскурсию по замку. Смотритель свободно говорил по-немецки, мы все тоже изъяснялись более-менее сносно, а в трудных случаях Веселина переспрашивала Колобка на румынском и переводила на русский. Рассказ о замке Попеску перемежал кое-какими сведениями о себе.

Для шестисотлетнего ветерана Бран выглядел неплохо. Хотел бы я в его возрасте выглядеть так же. Чувствовалось, что королевская казна в своё время на ремонт не поскупилась. Крепостные стены, выщербленные временем, были аккуратно отремонтированы, разноуровневые крыши и башни щеголяли добротной красно-коричневой черепицей. В замок провели электричество (ныне подаваемое от случая к случаю) и даже телефонную связь (и вовсе не действующую). Война, раскудри её в коромысло…

Внутри замка всё тоже было вполне пристойно и чисто. Обшитый потемневшими от времени дубовыми панелями обеденный зал на первом этаже производил впечатление солидное и торжественное, хотя и несколько мрачное. А вот жилые комнаты радовали глаз белизной стен. Старомодная, грубо сколоченная мебель придавала жилью архаичный вид, но, в общем, ощущения многовековой истории не было.

– Такое впечатление, что вашему замку не шестьсот лет, а намного меньше, – сообщил я смотрителю, но тот лишь покачал головой.

– Шесть столетий, и ни одним банем[1] меньше! – заявил авторитетно. – А если считать с начала строительства, и того больше. Всё дело в том, что он не раз реставрировался, потому и смотрится довольно свежо. Реставрация, знаете ли, возраст у объекта крадёт. Но если бы не она, здесь уже всё бы давно разрушилось, и в развалинах поселились змеи и совы.

– Как же вы втроём содержите весь замок, порядок наводите? – спросил Нестеров.

– Ну, весь замок – это громко сказано, – возразил Попеску. – Третий и четвёртый этажи практически законсервированы до лучших времён. Мы туда, считайте, и не заходим. В башни тоже. Зачем? Можно было бы закрыть и второй этаж, но до последнего времени там была расквартирована немецкая команда, а теперь вот вы разместились.

– Спальная территория, – обронил Орлов с ноткой скуки в голосе.

– Совершенно верно! На первом этаже у нас обеденный зал, кухня, кладовые. Ну, и мы трое живём. Точнее, четверо…

Да, четверо. Попеску между делом показал нам ещё одного обитателя замка. Звали его Фридрих, и был он немецкий солдат. Вернее, бывший солдат. Получив тяжёлую контузию, Фридрих к дальнейшей службе оказался негоден – фактически впал в детство. У нас таких называют «дурачок».

Однажды Попеску попросил командира стоявшей в замке команды капитана Шульца выделить для хозяйственных работ одного-двух человек. Людей Шульц не дал, но позвонил в Брашовскую комендатуру, и оттуда прислали Фридриха. При всей умственной немощи этот уже немолодой человек в застиранной форме оказался вполне полезным – заготавливал дрова, убирал в помещениях, помогал на кухне. В общем, прижился, безобидный и тихий. Когда Попеску хотел его нам представить, выходивший из кухни Фридрих бросил ведро с помоями и пугливо убежал к себе в каморку, издавая неясные звуки и нелепо размахивая руками. Смотритель только пожал плечами: дурачок, мол, что взять…

После экскурсии Попеску пригласил нас в свой кабинет на первом этаже и заявил, что готов ответить на все имеющиеся вопросы.

Это он, конечно, погорячился. Вопросов у меня было столько, что смотритель рисковал отвечать до утра. А потом устроить второй тур экскурсии. А если понадобится, то и третий. Но я решил с расспросами погодить. Время близилось к вечеру, есть хотелось зверски, да и пора было посмотреть, что там нахозяйствовал мой старшина Ермаков.

– На сегодня достаточно, – сказал я, поднимаясь. – Завтра продолжим. Надо бы ещё кое-то осмотреть. Наверняка будут и вопросы.

– В любой момент к вашим услугам, – сообщил Попеску с готовностью.

Поднявшись на второй этаж, я с удовольствием обнаружил, что Ермаков времени зря не терял. Личный состав был распределён по комнатам, на каждой двери висела бумажка с фамилиями проживающих бойцов. Наладил старшина и питание. Из продуктов, захваченных в части, наш кашевар Куликов приготовил на местной кухне ужин. Бойцы уже были накормлены, и теперь настала наша очередь.

– Давайте пригласим Попеску с помощницами, – предложил Нестеров. – Всё же хозяева. Да и познакомимся поближе.

Так и сделали. В обеденном зале, скудно освещённом масляными настенными светильниками, уселись за длинный стол. Куликов поставил на груботканную красную скатерть кастрюлю со своим коронным блюдом – гречневой кашей с тушёнкой, не забыл хлеб и чай. Старухи-помощницы принесли салат из помидоров с огурцами, сливы, груши и яблоки. Смотритель устроил на столе большой шандал с десятью свечами. Поднявшись к себе на второй этаж, я взял водку. В общем, с учётом военного времени стол был почти шикарный.

Ради торжественного случая старухи достали из комода красивый сервиз (неужели королевский?), и теперь мы ели кашу серебряными вилками с больших фарфоровых тарелок, украшенных замысловатыми вензелями. Водку пили из невесомых, тонкого хрусталя рюмок (хотя, как по мне, лучше кружки сосуда нет. В крайнем случае, стакана).

Как полагается, выпили за знакомство, и разговор, сначала неловкий, постепенно оживился.

Попеску пожаловался, что с началом войны ассигнования из министерства культуры прекратились, а главная башня замка давно нуждается в реставрации, деревянные панели на втором этаже надо заменить, оконные рамы тоже.

Слегка захмелевшая старуха Флоря (Лиса), поглядывая на меня, сообщила, что румынские газеты писали о страшных русских солдатах, а они совсем не страшные, есть и очень даже симпатичные. Кокетливая нотка в поблёкших устах звучала забавно.

Старуха Иляна (Ворона) ворчливо напомнила Флоре, что в её возрасте все мужчины уже на одно лицо и, мол, постыдилась бы на эти темы распространяться. (Нестеров галантно возразил, что женщина – в любом возрасте женщина.)

Веселина, сидевшая рядом с бабками, казалась рассеянной и задумчивой, однако исправно переводила колкие реплики, и я невольно любовался девушкой, её большими (да чего там – большущими!) синими глазами, опушёнными длинными ресницами.

Пока старухи препирались, Попеску наклонился ко мне и, таинственно понизив голос, сообщил:

– Очень вы меня сегодня удивили, до́мнуле[2] капитан.

– Чем же, домнуле Попеску?

– Я вас полдня водил по замку, а вы ни разу не спросили про Влада Цепеша. Правда ли, что он знаменитый вампир Дракула, что бессмертен, что по-прежнему обитает в подземелье Брана, лёжа в дубовом гробу. Ну, и так далее… Поверите ли, за многие годы провёл по замку массу экскурсий, и ни разу не было, чтобы меня об этом не расспрашивали.

Показалось мне или Орлов действительно чуть повернулся к нам, прислушиваясь к разговору?

– Успеется, домнуле Попеску, – успокоил я. – У нас с вами ещё впереди много времени, так что непременно расспрошу. Да вот хоть бы и завтра. Заодно и подземелье посмотрим.

На самом деле тема Цепеша-Дракулы меня интересовала очень. Просто не хотелось обсуждать её на ходу. Подземелье меня тоже интересовало – были на то свои причины.

Смотритель помолчал.

– Как вам угодно, – произнёс наконец. – А я вот хотел спросить: вы у нас в замке надолго стали? Если, конечно, это не военная тайна…

– Зависит от решения вышестоящего командования, – туманно ответил я. – Может, на неделю, а может, на месяц. Кстати, долго ли у вас квартировала немецкая команда?

– Долго, – сказал Колобок со вздохом. – Считайте, два года.

Я удивился.

– Два года? Что же они у вас делали всё это время?

– Службу несли, – ответил Попеску, пожимая плечами. – Взяли замок под контроль, на главной башне устроили наблюдательный пост. Караулы на территории круглосуточно ходили…

– Ну, это всё понятно, – перебил я. – А за каким чёртом… то есть, в чём был смысл их пребывания, как вы полагаете?

Колобок всплеснул ручками.

– Да разве я знаю? – спросил печально. – Они тут хозяйничали, как дома, а мы для них были прислугой, и всё. Лишний раз боялись на глаза попасть, по стенке ходили… А потом, когда ваша армия подошла, немцы в одночасье снялись и уехали. Тут мы, конечно, вздохнули…

– Но следом приехали русские, – закончил я. – Не беспокойтесь, домнуле Попеску. Наш постой два года уж точно не продлится. И хозяйничать у вас мы не собираемся.

– Правда? – спросил Колобок недоверчиво.

После ужина я выстроил свою команду в длинном коридоре второго этажа. Вид у ребят был какой-то расслабленный, чуть ли не сонный. Тишина и покой замка не прошли даром, – война, что называется, отпустила. Всего-то и понадобилось полдня. Ничего, гайки подвинтим.

– Товарищи бойцы, слушайте сообщение, – сказал я строго. – Мы заступили на чрезвычайно ответственный пост. Как временный комендант замка Бран приказываю бдительности не терять и постоянно находиться в состоянии боевой готовности. Составлен график несения караульной службы.

Ермаков значительно кашлянул.

– Ворота замка и периметр круглосуточно патрулируют два человека. Первый и второй этажи также круглосуточно контролирует один человек. Итого наряд из трёх человек. Кашевар от несения караульной службы освобождается, радист в моём резерве, старшина проверяет соблюдение графика и общего порядка. Наряды меняются каждые восемь часов. Свободным от несения службы бойцам выход из замка запрещаю. Вопросы есть?

– Есть, – сказал рядовой Филиппов. – Товарищ капитан, прошу пояснить. Находимся в состоянии боевой готовности – к чему?

– Ко всему, – отрезал я.

(Господи, если б я тогда мог знать, насколько попал в точку, дежурно отвечая на вопрос бойца…)

Филиппов едва заметно пожал плечами. Похоже, мой ответ его не удовлетворил.

– Дополнительно сообщаю, – продолжал я, – что моим заместителем по боевой части назначается старший лейтенант Орлов. В моё отсутствие осуществляет руководство командой. (Как-бы-артиллерист слегка наклонил голову.) Медико-санитарную помощь в случае необходимости оказывает военврач старший лейтенант Нестеров. (Врач слегка поклонился.) Переводчиком команды назначена товарищ Чебан. (Веселина сделала маленький шаг вперёд. Бабник Огурцов взволнованно толкнул бабника Маркина.) И вот что ещё…

Я выдержал паузу, подбирая слова. Ребята у меня, конечно, хорошие. Но не святые. Как бы так сказать, чтобы не обидеть…

– Замок Бран, где мы разместились, – исторический памятник, достояние румынского народа, – медленно произнёс я. – Поэтому мы обязаны бережно относиться и к этим стенам и ко всему, что в них находится. Всё должно быть в полном порядке и всё должно оставаться на своих местах. Если у кого-то есть трофейные инстинкты, приказываю свернуть и забыть. Предупреждаю без обид: любое проявление мародёрства будет наказано самым строгим образом.

Обвёл взглядом шеренгу. Вроде поняли. Собственно, в моей роте мародёры не водились, – может, потому, что я вовремя бил кое-кого по рукам. Так что предупреждение было сделано, скорее, на всякий случай. Уж очень не хотелось, чтобы после нашего стояния в замке старухи Иляна с Флорей не досчитались серебряных вилок или красивых тарелок с вензелями.

– Всё поняли, товарищ капитан, – сказал Ермаков, на правах старшины выразивший общее мнение.

– Не сомневаюсь… Все свободны. Разойтись, готовиться ко сну. Дежурному наряду приступить к несению службы.

Бойцы разошлись. Орлов с Нестеровым пожелали спокойной ночи и ушли к себе. Веселина, помахав на прощанье, грациозно удалилась в свою комнату.

– Товарищ капитан!

Окликнул меня Богдан Кодряну. Любимчиков у себя во взводе отродясь не держал (дело принципа), иначе это непременно был бы Богдан. Ладный и смуглый парень, весёлый и симпатичный (на зависть отчаянно курносому бабнику Гончаренко), Богдан отличался смелостью, с оружием и полевой рацией работал виртуозно, за словом в карман никогда не лез. С таким в разведку можно идти без колебаний. Что я многократно и делал.

– Слушаю тебя, Богдан.

– Поговорить бы, товарищ капитан…

Невооружённым взглядом было видно, что парень не в своей тарелке. И с ноги на ногу нерешительно переминается. Что это с бойцом?

– Ну, тогда пошли ко мне, – сказал я, несколько удивившись.

Зайдя в комнату, я зажёг свечи и указал Богдану на стул. Сел рядом. Внимательно посмотрел на взволнованного парня.

– Рассказывай, Богдан, что там у тебя стряслось, – предложил, закуривая.

– Не у меня, товарищ капитан, – негромко ответил Кодряну, покусывая губы. – И, может, ничего не стряслось, но…

– Говори, как есть. Мы одни.

– Я по поводу этой переводчицы. Ну, Чебан.

Я удивился ещё сильнее.

– Насчёт Веселины? А что с ней не так?

– Не знаю, как она в нашей команде очутилась и с какими задачами. Не моего ума это дело. Только она, товарищ капитан, – ведьма…

Проводив Богдана, я не раздеваясь лёг на кровать. Закинул руки за голову и уставился в перекрещённый деревянными балками потолок, обдумывая рассказ бойца. Ещё пару дней назад он бы меня крепко озадачил. Но позавчера состоялся разговор с полковником Звягиным, после которого я уяснил, каких своеобразных людей он прикомандировал к моей группе. Поэтому, слушая Богдана, я старательно делал вид, что удивляюсь…

А рассказал Богдан, если разобраться, очень странную историю.

Родом он происходил из маленького бедного села Иордановка, что в Бессарабии. Ещё мальчишкой был, когда на окраине села стали табором цыгане – человек пятьдесят. Ну, стали и стали. Кого в Молдавии удивишь цыганами? Никому не мешали, напротив, наладились между ними и сельчанами отношения, кое-какая торговля началась.

Но вот однажды у зажиточного крестьянина Тэтару пропали деньги. А деньги эти он накануне выручил, продав цыганам две бочки вина и десяток свиных окороков. Хорошую цену взял. На радостях зазвал соседей и как следует с ними выпил. Да так выпил, что проснулся утром прямо за столом, в окружении храпящих собутыльников. А чуть позже хватился денег и взвыл на всю Иордановку.

Если где-то что-то пропало, а рядом стоит табор, подозрение всегда падает на цыган. Уж такое вороватое племя. Опять же, знали они, что у Тэтару появились деньги, – сами накануне платили за вино и мясо… Несколько десятков мужиков с дубьём в руках кинулись на окраину села разбираться, окружили табор. Навстречу вышел барон. Поклялся он, что цыгане к пропаже не причастны. Однако толпа уже была на взводе. «Верните деньги по-хорошему, не то спалим табор вместе со всеми кибитками и шатрами!» – истошно орал Тэтару, и ему вторили возбуждённые селяне.

И вот тогда вперёд вышла цыганка Веселина. Подняв руку, потребовала тишины. Удивительно, однако толпа эту молоденькую девушку послушалась, – притихла. Веселина стала медленно ходить среди селян, вглядываясь в лица. Люди ёжились. Наконец остановилась возле мужичка по фамилии Стратулат. «Вот он украл», – сказала вдруг девушка, ткнув пальцем в Стратулата.

«Ты что несёшь, ведьма! – закричал тот, отступив на шаг. – Да мы с Тэтару вчера вместе продажу обмывали, вместе за столом заснули, вместе проснулись!» – «Обмывали, верно, – согласилась Веселина. – Только пил ты меньше других, а когда все заснули, нашёл в комоде у хозяина деньги. Отнёс их к себе домой, потом вернулся через окно, снова сел за стол. Ну, а утром сделал вид, что всю ночь спал беспробудно…» – «Врёшь!» – завопил Стратулат, поднимая руку. Но цыганка посунулась к его лицу и посмотрела прямо в глаза. Кулак селянина сам собой опустился, медленно, словно нехотя. «Да что же это, господи…» – пробормотал Стратулат, чуть не плача. «Пусть кто-нибудь пойдёт к нему домой, – велела девушка, не отрывая взгляда от побледневшего мужика. – Деньги он спрятал в сарае, слева от входа, в щели между дверным наличником и стеной». Стратулат упал на колени и, обхватив голову, заскулил.

Трое селян, метнувшихся к нему домой, вернулись минут через двадцать. Впереди бежал Тэтару, тряся пачкой найденных денег. «А теперь расходитесь», – властно сказала Веселина. С тем и удалилась к себе в шатёр.

– …Я это всё, товарищ капитан, своими глазами видел, – рассказывал Богдан. – В той толпе мой отец был, ну, и я следом увязался. Интересно же!

– М-да, – протянул я. – А ты ошибиться не можешь? Точно это была Веселина?

Богдан замотал головой.

– Такую разве забудешь? Она это, клянусь! Ну, повзрослела, конечно… Глаза её синие увидел и снова всё вспомнил, как вчера было.

– Ну, хорошо, – сказал я медленно. – Предположим, та девушка из табора и наша переводчица – одно и то же лицо. Но почему ведьма? В конце концов, тогда ничего плохого она не сделала, наоборот. Помогла найти вора, предотвратила побоище между деревней и табором…

– Это да, товарищ капитан. И помогла, и предотвратила… Но уж больно странно выходит. – Богдан нервно сглотнул. – Вы бы видели наших мужиков. Она им только два слова сказала, и они мигом кроткими сделались, точно ягнята. А ведь готовы были уже тем цыганам головы проломить… Это как? А как она узнала, кто вор и куда деньги спрятал? Она же мысли его прочитала.

– Да, странно…

– Воля ваша, только не людское это дело – в чужих мозгах копаться. А вы спрашиваете, почему ведьма. О ней люди потом так и говорили, когда всё закончилось.

– Кстати, а чем закончилось? Стратулата судили?

– У нас в деревне, товарищ капитан, свой суд, – сказал Богдан спокойно. – Били его смертным боем. Может, и забили бы, да жена отмолила. Они потом из Иордановки куда-то исчезли. Дом за бесценок продали и уехали. И цыгане вскоре с места снялись. Ну, этим не привыкать, птицы перелётные. Так что Веселину я больше не видел… до сегодняшнего дня.

– И решил меня предупредить?

– Ну а как не предупредить? На всякий случай, да. И без того место здесь тёмное, а тут ещё эта…

Я с интересом посмотрел на парня.

– А чем тебе место не угодило, Богдан?

– Не только мне, товарищ капитан. Все бойцы в нашей команде о нём уже наслышаны. В замке здешнем когда-то знаменитый вампир и оборотень жил. Ну, граф Дракула. Может, и сейчас где-то рядом. Он, говорят, бессмертный, – закончил Богдан, понизив голос.

Этому смелому парню, ходившему за линию фронта, как в ларёк за папиросами, было явно не по себе. Я сделал вид, что рассердился.

– Богдан! Стыдобище! А ещё комсомолец! Не граф Дракула, а румынский князь Влад Третий. И не жил, а бывал наездами, когда охотился в этих краях. А вампиров в природе не бывает. Так ребятам и передай.

– Да я-то передам…

– А ещё передай, что устрою вам внеплановые политзанятия. Объясню, что такое суеверие и как с ним бороться. Ясно?

– Так точно, товарищ капитан, – отчеканил сержант.

– Ведьм, кстати, тоже не бывает. Это насчёт Веселины.

– Но я же своими глазами видел…

– А что ты видел? Колдовала она при тебе? На метле летала? Подумаешь, нашла вора… Выдал он себя. Побледнел, допустим, волноваться начал, задышал часто, вспотел… ну, что-то ещё. Запаниковал, словом. А Веселина девушка умная, наблюдательная, догадалась что к чему. Вот и весь сказ.

– А про место, где он деньги схоронил, как узнала? – спросил Богдан не без ехидства.

Да, в моей версии это было слабое место. Никакая паника не укажет, где вор спрятал краденое. Тут что-то другое… Не зная, что сказать, я встал и, заложив руки за спину, изрёк строго:

– Сержант Кодряну! Наверняка всё объясняется каким-то естественным образом. Мы просто не знаем, каким именно. И гадать не будем. Нас сюда послали не для того, чтобы друг друга подозревать. Переводчица Чебан – наш боевой товарищ, а вовсе не ведьма, и точка. Всякое суеверие приказываю выбросить из головы. Уяснили?

Поднявшись, Богдан вытянулся в струнку.

– Так точно, товарищ капитан, уяснил, – отрапортовал он.

– Отлично. Свободен! А за сигнал спасибо…

Хороший парень Богдан, только тёмный и в предрассудках по уши. Надо же, Веселина – ведьма… Чушь собачья. После разговора со Звягиным я знал это точно.

Хотя, положа руку на сердце, было в её красоте, в глазах её синих и бездонных нечто колдовское, пугающее и вместе с тем притягивающее…

Встав, я начал раздеваться. Выглянул в окно и невольно залюбовался полнолунием. В бледном сиянии ночного светила вековой лес отбрасывал на замок густую тень. Издалека донёсся надсадный вой, – то ли собачий, то ли, вернее, волчий. Надо полагать, этого серого зверья в окрестном лесу водилось с избытком.

Наутро после завтрака пришлось позаниматься хозяйственными делами.

Старшина Ермаков деловито сообщил, что взятых в части продуктов надолго не хватит и потому придётся ехать на местный рынок. Стало быть, нужны леи, нужен переводчик Кодряну и нужна полуторка. Ну, надо так надо. Деньги из подотчётной суммы я ему выдал, Богдана и машину взять разрешил, – всё это машинально. Мысли мои занимало совсем другое.

Проводив старшину, я созвал совещание своего, так сказать, штаба. Хороший у меня штаб, представительный. Команда вместе со мной насчитывает всего шестнадцать человек, а штабистов аж четверо… Но так решил Звягин. Лучше бы позволил взять не двенадцать, а хотя бы двадцать бойцов. Учитывая габариты замка, здесь и весь взвод не помешал бы, все пятьдесят два человека… Однако у взвода свои задачи, которые никто не отменял.

Итак, штаб. Рассадив господ штабных на стульях, я сам уселся на кровать, у изголовья которой притаился кокетливый ночной столик, сурово облагороженный папиросами, зажигалкой и сумкой-планшетом. Вдумчиво посмотрел на подчинённых. Подчинённые вдумчиво смотрели на меня.

Подтянутый, в начищенных сапогах Орлов с бесстрастным выражением гладко выбритого лица. Протирающий замшевой тряпочкой очки и подслеповато прищурившийся Нестеров. Прекрасная Веселина, собравшая роскошные волосы в строгий пучок на затылке (красота красотой, а устав уставом). Выглядела девушка усталой и озабоченной, словно не выспалась.

Кое-что об этих людях я уже знал.

Проще всего было с Олегом Орловым. Звягин охарактеризовал его ёмко и без затей: машина для убийства. Служил старлей в специальном подразделении контрразведки и был специалистом по силовым операциям. Ко всему прочему, повоевал на Халкин-Голе и потом у пленных японских самураев не один год набирался диковинных приёмов рукопашного боя. Ну-с, виртуозное владение всеми видами огнестрельного и холодного оружия, управление всеми видами транспорта вплоть до самолёта, – всё, как полагается. По словам Звягина, способен решить любую боевую задачу.

С Нестеровым интереснее. Не был Владимир Георгиевич военным врачом… точнее, врачом он когда-то был, но это не главное. Главное, – работал он в «энкавэдэшном» засекреченном научно-исследовательском институте. Не знаю, что он там исследовал, но, судя по намёкам Звягина, был там одним из ведущих специалистов… Видимо, полковник включил Нестерова в состав группы по принципу «пусть будет, а вдруг пригодится». Исходя из содержания предсмертных слов эсэсовского ефрейтора, никакая предусмотрительность не казалась лишней.

И, наконец, Веселина Чебан. Девушка умела такое, что никакому Орлову не снилось. Был у неё врождённый дар гипноза и телепатии.

Про гипноз я кое-что слышал, про телепатию – ничего. Звягин объяснил (возможно, с подачи Нестерова) что это – редчайшее умение проникать в чужие мысли. Владеет им, дай бог, один человек на миллион. Наука пока телепатию объяснить не может. Известно лишь то, что она фактически существует и многократно зафиксирована. Больше того, в разное время и в разных странах телепатов активно использовали в сугубо практических целях.

Нетрудно догадаться, что, случайно обнаружив столь талантливую девушку, специальные органы привлекли её к своей деятельности. Во время войны Веселина, покинув родной табор, работала в контрразведке. Она участвовала в допросах пленных немцев, помогала отделить в показаниях правду от лжи. Возможно, её дар использовали также в каких-то иных целях, но Звягин о том не распространялся.

Боевик, учёный, цыганка-телепат… В такой компании воевать ещё не приходилось. Изучив рапорт особиста Мартынова, Звягин понял, что столкнулся с чем-то необъяснимым, – встревожился. И, стремясь быть готовым к любым неожиданностям, влил в команду фронтовых разведчиков людей с самыми неожиданными способностями, знаниями и талантами.

Так что же было в рапорте?

Если принять бред умирающего немца-ефрейтора на веру, в замке творилось нечто запредельное. Люди здесь превращались в пьющих кровь упырей, в невероятных чудовищ. Человек мог неожиданно и мгновенно потерять рассудок и в таком состоянии вести себя самым омерзительным образом. По ночам в замке бродили призраки, сводя с ума леденящим душу хохотом. В подземелье замка обитали уму непостижимые монстры. «Этот замок проклят, – хрипел умирающий немец. – Под его сводами клубится зло. Отсюда оно расползётся по всему свету. И не будет от него никому ни пощады, ни защиты…»

В общем, рапорт читался, как страшная сказка. Так сказать, мифы эсэсовца Вернера. Детям школьного возраста в руки не давать.

Я достал из сумки-планшета и положил на столик копию документа.

– Рапорт Мартынова, надо полагать, читали все, – сказал я с оттенком вопроса.

– Просто взахлёб, – пробормотал Нестеров.

Орлов и Веселина ограничились тем, что кивнули.

– Очень хорошо. Предлагаю обменяться мнениями насчёт этого документа. Ну, и первыми впечатлениями от пребывания в замке. Порядок обсуждения свободный.

Орлов пожал плечами.

– Пока могу сказать лишь одно. Монстров, привидений и прочей нежити лично я пока не заметил. Ни вечером, ни ночью, – сообщил он серьёзно.

– Не ты один, – успокоил я. – С утра я расспросил бойцов дежурного наряда. И в самом замке, и снаружи, включая внутренний двор, – всё было тихо, без происшествий.

– Я внимательно ознакомился с этим рапортом, и он наводит на определённые мысли, – обронил Нестеров, рассеянно глядя в окно.

– Так поделитесь, Владимир Георгиевич.

– Охотно… Мартынов квалифицирует всё изложенное как бред умирающего, и тут он, безусловно, прав. Но что такое бред? Лекцию, так и быть, читать не буду. («Благодетель», – тихо, но отчётливо произнёс Орлов.) Скажу только, что бред в искажённом виде отражает действительность, окружающую больного. И понятно, что здесь главное слово – действительность. – Нестеров многозначительно поднял палец. – Другими словами, покойный немец реально видел нечто такое, что трансформировалось в горячечные описания нечисти и так далее.

– То есть вы думаете, что рапорт надо воспринимать всерьёз? – уточнил я.

– В общем, да, – сказал Нестеров, поколебавшись. – В принципе, можно предположить, что когда-то Вернер начитался страшных сказок и наслушался жутких историй, и вдруг перед смертью они всплыли из глубин подсознания. Но это мне кажется притянутым за уши. – Он постучал каблуком сапога по полу. – Скорее готов поверить, что вот здесь, в Бране, находится нечто… м-м… действительно необычное, странное, жуткое. (Орлов хмыкнул.) Конечно, рассуждать в категориях «верю-не верю» не лучший вариант, – добавил Нестеров слегка виновато, – но данных для анализа ситуации почти нет. Пока приходится опираться на интуицию и логику. Уж не взыщите.

– Не будем мы взыскивать, – пообещал я. – Это всё, Владимир Георгиевич?

– Собственно, да. Удивила, правда, одна деталь…

– Какая именно? – спросил Орлов с интересом.

– Бредя о местных ужасах, покойник упоминал упырей, монстров и прочую нечисть. А про князя Дракулу – ни слова. Хотя что может быть естественнее, коль скоро ты находишься в его замке, так сказать, во владении главного вампира? И тем не менее…

Действительно странно. К стыду своему, эту деталь я не заметил. Мелочь, конечно, а всё-таки запомним – на всякий случай. Вот тебе и рассеянный с виду учёный…

– Ваше мнение запротоколировал, – сказал я медленно. – Лично я с вами согласен. Монстры не монстры, но какая-то гниль здесь водится. Разберёмся, даже если придётся весь Бран вывернуть наизнанку.

– Это можно, – обронил Орлов. – Ты только команду дай.

– Понадобится, – дам… А начнём со смотрителя и его старух. Они уверяют, что всё здесь спокойно и тихо, но вот можно ли им верить? Исходя из рапорта, не факт. – Я повернулся к девушке. – Веселина, понадобится ваш телепатический дар. Надо прощупать сознание Попеску, Иляны и Флори. Так сказать, оценить степень их правдивости…

Действительно, что могло быть проще? Нестеров и Орлов, не сговариваясь, одобрительно закивали. Однако Веселина вдруг отрицательно покачала головой.

– Ай, даже не знаю, как сказать… («Да уж скажите как-нибудь», – хмыкнул Нестеров.) Короче, ничего я здесь не могу. Как отшибло.

Мы с Орловым удивлённо переглянулись.

– Здесь, – в смысле в замке? – педантично переспросил Нестеров.

– Ну, да, да. Именно в замке…

Что за притча?

– Попрошу объяснить подробнее, Веселина, – сказал я сдержанно. – Каким образом обнаружили исчезновение способностей, что думаете по этому поводу и вообще…

И она объяснила.

Для Веселины мысли окружающих сливались в единый невидимый поток и воспринимались девушкой как лёгкий шум, звеневший в голове с самого рождения наряду с обычными звуками. («Общий ментальный фон», – не очень понятно прокомментировал Нестеров.) Шум этот был для неё естественным, словно дыхание. А чтобы проникнуть в сознание отдельного человека, надо было оказаться рядом с ним и сосредоточиться. Настроиться на его волну, что ли, – примерно так. Лучше всего смотреть прямо в глаза. И тогда чужие мысли становились ясны и понятны, как на ладони.

Врождённый свой дар Веселина считала данностью и относилась к нему спокойно, хотя, в общем, жилось с ним нелегко. Не очень-то нравилось людям, что девушка при желании может выяснить подноготную любого из них. Как-то раз её даже хотели выгнать из табора. Отстоял барон, смутно чувствовавший, что необыкновенные способности молодой цыганки однажды могут соплеменникам пригодиться. И как в воду глядел! В Иордановке табор от расправы спасла именно Веселина, распознавшая вора Стратулата…

Каково же было удивление, а следом и потрясение девушки, когда, очутившись в замке, она вдруг обнаружила, что ничего не слышит. Ментальный фон исчез. Так случалось, когда она оставалась одна и поблизости никого не было. Но теперь-то её окружали люди! Больше того, по пути в Бран, трясясь в кабине полуторки рядом с косящимся на неё водителем, девушка отчётливо читала его мысли. Были эти мысли исключительно сальные и касались женских достоинств цыганки, кои сулили так много радости в постели…

И вот – как отрезало. Был дар, да весь вышел, без каких-либо видимых причин.

В рассказе Веселины звучала растерянность пополам с испугом. Мне даже показалось, что, если бы не цыганская гордость, девушка уже разревелась бы в голос. А так – держится, лишь дышит тяжело и красивые розовые губы плотно сжала, да чистый лоб прорезали морщины.

Нестеров кашлянул.

– Вот и первый привет от замка, – негромко произнёс он. – Для начала он лишил нас чрезвычайно важного инструмента – телепатии Веселины.

– Видим, что лишил, – огрызнулся Орлов. – А вот каким образом?

– Ну, этого я сказать не могу. По крайней мере, пока. Ясно только, что речь идёт о каком-то воздействии на головной мозг, в результате которого блокированы его сегменты, ответственные за способность проникать в чужие мысли. Своего рода нечувствительная операция.

– Кто воздействует? – спросил я быстро. – И как?

Наш профессор лишь развёл руками.

– Спросите, что полегче.

– А какие могут быть варианты? – поинтересовался Орлов.

– Теоретически возможно, что в данной местности существует повышенный радиационный или геомагнитный фон. Как это скажется на ментальных способностях именно Веселины, – непредсказуемо… Человеческий мозг вообще изучен крайне слабо, коллега.

Всё-таки Нестеров был неисправимо гражданским человеком. Назвать офицера коллегой… Хотя, учитывая, что плывём в одной лодке и решаем общую задачу, – пожалуй, да, коллеги.

– А другой вариант не рассматриваете? – спросил Орлов неожиданно.

– Это какой же?

– А вот представьте, что в замке действительно затаилась нечисть. Колдовским чутьём признала в Веселине опасность и каким-то колдовским же макаром отшибла её способности. Ну, чтобы избежать разоблачения.

Нестеров уважительно посмотрел на Орлова.

– Смело, – оценил он. – Фантазия, конечно, лютая. Однако, рассуждая формально, чем не вариант? И в логику эсэсовского бреда вполне укладывается. Правда, не при Веселине будь сказано, в таком случае проще было бы её вообще убрать…

Молчавшая Веселина напряжённо вслушивалась в наш разговор и наконец вмешалась.

– Ай, умные люди, со мной-то как? – спросила, нахмурив соболиные чёрные брови. – Это теперь навсегда? Или моё ко мне ещё вернётся?

– А вот это мы выясним прямо сейчас, – сказал Нестеров, не задумываясь.

– Как?

– Очень просто, голубушка. Берёте доброго молодца под руку, – указал на Орлова, – спускаетесь вниз и уходите из Брана по направлению к городу. Вы говорили, что на полпути к замку, в кабине машины, поймали давеча скабрезные мысли нашего водителя… Дойдите до этой точки и попробуйте заглянуть в голову Олега. Если получится, то, значит, блокада вашей телепатии ограничивается пределами Брана. Ну, а если не получится, то…

Нестеров пожал плечами. Орлов посмотрел на меня вопросительно.

– Хорошая мысль, – сказал я решительно. – Выполняйте.

– Отродясь лакмусовой бумажкой не служил, – проворчал Орлов, поднимаясь со стула.

С тем и удалился, пропустив Веселину в дверях.

Оставшись вдвоём, я достал папиросы и угостил Нестерова. Некоторое время мы молча дымили, затем я спросил:

– Вы сами-то, Владимир Георгиевич, к какой версии склоняетесь?

– С учётом ситуации оба варианта оцениваю как бредовые. Радиационный или геомагнитный фон так быстро подействовал бы вряд ли. Нечисть и вовсе вне естественных категорий. – С этими словами Нестеров аккуратно затушил окурок. Добавил вдруг: – Но есть и третий вариант.

– О как! Прошу изложить.

– Слушаюсь, товарищ командир… – Нестеров пригладил седеющую шевелюру. – О пропаже возможностей Веселины мы знаем со слов самой Веселины. А почему, собственно, мы должны ей верить?

Я опешил.

– То есть, по-вашему, она врёт? И у неё всё в порядке?

– Может, и врёт, – невозмутимо сказал учёный. – В это легче поверить, чем в происки затаившейся нечисти.

– Но зачем ей врать? Какие мотивы?

– Мотив один: по непонятной причине Веселина в нашей ситуации играет на стороне замка. Поэтому и разоблачать никого не хочет. Мол, исчезла моя телепатия, люди добрые, и ничем теперь помочь не могу…

– Что значит «играет на стороне замка»?

– То и значит. Под замком я имею в виду совокупность сил, собравшихся под крышей Брана. Людских или не людских, или тех и других вместе. Кто-то или что-то в замке исподволь существует. Подчёркиваю: исподволь. И не просто существует, а тайно управляет ситуацией. В этом лично я не сомневаюсь.

Нестеров откинулся на спинку стула, глядя на меня испытывающе. Стыдно сказать, но капитанская моя голова пошла кругом. Машинально закурил новую папиросу, не чувствуя вкуса табака. До чего же не нравились мне эти детективные хитросплетения…

– Получается, что Веселина – предательница? – спросил наконец.

– Изначально – нет, – откликнулся Нестеров. – В конце концов, в состав группы её назначил сам Звягин. Но представьте, что за несколько часов, проведённых в замке, – надо полагать, ночью, – её чем-то напугали до такой степени, что она согласилась перейти на чужую сторону. Или шантажировали чем-то для неё очень дорогим…

Я даже не стал спрашивать Нестерова, кто смог (или что смогло) испугом ли, шантажом ли склонить девушку к предательству. Вместо этого я спросил:

– Вы сами-то в такое верите, Владимир Георгиевич?

– Не больше, чем в любой из двух предыдущих вариантов, – ответил Нестеров, морщась. – Поймите, Вячеслав Евгеньевич, в нашей ситуации можно подозревать каждого, стало быть, опасаться надо всего. Только что я вам это показал на простом умозрительном примере. Будем настороже постоянно и тогда, быть может, сумеем разобраться, что тут бред, а то не бред.

– Ваше «быть может» излишне, – отрезал я. – Разберёмся обязательно.

Нестеров неожиданно улыбнулся.

– Есть разобраться, товарищ командир, – официально произнёс он. – Ваша воля к победе и оптимизм заряжают верой в успех. Так держать!

Вообще-то оценивать командира, да ещё напутствовать его было не по уставу. Прозвучало даже в какой-то мере фамильярно… хотя и не обидно, – Нестеров был намного старше. Я уже решил про себя, что уставные требования на отношения внутри штаба не распространяются. Уж очень нестандартной была ситуация и задачи, подлежащие решению.

С коротким стуком в комнату вошли Веселина с Орловым.

– Ну?! – одновременно и нетерпеливо спросили мы с Нестеровым.

– Всё в порядке, – доложила Веселина со слабой улыбкой, усаживаясь на стул. – Ну, как в порядке? Отошли от замка метров двести, я попробовала заглянуть в мысли Олега. И получилось.

– До того получилось, что я схлопотал по физиономии, – доложил в свою очередь Орлов, потерев щёку и ухмыльнувшись.

– За что ж тебя приласкали, болезный? – спросил я. Впрочем, всё было ясно.

Веселина погрозила Орлову кулачком.

– Этот дылэ́но[3] думал, как бы увидеть мою грудь без лифчика.

– А чего? Нормальное мужское желание, – огрызнулся Орлов, на всякий случай отодвигаясь со своим стулом подальше от Веселины. – И вообще, для чистоты эксперимента. Водитель вчера о чём думал?

Я только покачал головой, хотя, между прочим, как мужчина мужчину Олега очень даже понимал.

– Ведите себя прилично, товарищ старший лейтенант, – сказал для порядка строго. – Всё же не водитель – офицер…

– А вернулись в замок, и опять всё пропало, – закончила цыганка невесело.

– Так что у нас получается? – спросил Нестеров, потирая руки. И сам себе ответил: – Можно считать доказанным, что способности Веселины, как мы и предполагали, блокируются исключительно в пределах Брана. Что, впрочем, не проясняет вопрос о природе блокирования. Действует чья-то злая воля или некие вполне естественные факторы?

– А я бы естественные факторы исключил, – сказал Орлов, постукивая носком сапога по каменному полу. – Какой там радиационный или геомагнитный фон? Отошли от Брана двести метров, и фон уже кончился? Так не бывает. А вот злая воля локализована исключительно в стенах замка и за нами, естественно, не последовала.

– Вполне логично, – оценил Нестеров. – Я и сам считаю, что естественный фактор можно исключить. Остаётся версия о целенаправленном воздействии на Веселину некой злой воли. – Помолчав, добавил: – Надо только ответить на один вопрос.

– Это какой же? – спросил я подозрительно.

Нестеров понизил голос:

– Откуда злая воля вообще узнала, что Веселина – телепат, а значит, может быть опасной и для самой воли, и для её не известных нам планов?

Спуск в подземелье замка оказался делом непростым.

– Осторожнее, осторожнее! – приговаривал Попеску заботливо. – Берегите ноги!

«А также руки, голову, позвоночник и всё остальное», – добавил я про себя и, чуть не споткнувшись, про себя же выругался по матери.

Первым спускался смотритель, освещая путь керосиновой лампой. Такие же лампы держал каждый из нас. Вроде бы пять ламп должны были давать много света, однако в абсолютной, давящей тьме подземелья они казались пятью светлячками и рассеивали мрак скорее символически.

Вниз круто вели высокие, неровные ступени, безжалостно траченые временем. Были они к тому же осклизлыми, так что идти приходилось потихоньку, придерживаясь за натянутые вдоль каменных стен верёвки.

– Домнуле Попеску, вы, кажется, говорили, что замок не раз ремонтировали. А до подземелья, значит, руки не дошли? Чтобы, например, перила поставить? – поинтересовался Нестеров.

– На реставрацию подземелья, домнуле Нестеров, ассигнования не выделялись, – ответил Колобок виновато. – По сути, вы его увидите практически таким же, как и шестьсот лет назад.

Ну, насчёт «увидите» он, конечно, преувеличил. Будь здесь электричество… То есть, оно было проведено, и я заметил проложенные по стенам кабели. И распределительный щит заметил. А толку? Энергия поступала от маленькой гидроэлектростанции на реке Олт, пересекавшей Трансильванские Карпаты. В последние годы станция давать энергию почти перестала, – не до замка, электричество шло на армейские и промышленные нужды.

– Сюда, наверно, и князь Цепеш когда-то спускался? – спросил я.

– А как же! – сказал Колобок. – По одной из версий, именно здесь, в подземелье, его пытали турки.

– Пытали?

– Ну да. Он с ними всю жизнь то дружил, то враждовал. И замок им случалось захватывать, и самого князя…

Тернистый путь вниз наконец закончился. Подземелье оказалось глубоким. Одолев несколько десятков ступеней, спустились мы никак не меньше, чем на семь-восемь метров. Подземный зал был пуст, если не считать массивных колонн, подпиравших каменные своды. Пол был земляной, в мелких буграх, под ноги попадались камешки.

– Периметр подземелья примерно соответствует периметру замка, – вещал смотритель. Голос его гулко отдавался под каменными сводами. В тусклом свете лампы Попеску выглядел жутковато, глаза и рот казались ввалившимися. – Здесь до восемнадцатого века содержались пленники румынских князей, владевших замком. Многие узники, не дождавшись освобождения, здесь же и умирали.

Весёленькое место. Я уж молчу, что от каменных стен несло леденящим холодом… Вытащив фонарик, я направил сильный луч направо, потом налево. По обеим сторонам просторного подземного зала тянулись ржавые железные двери, скрывавшие входы в какие-то помещения.

– Что там, – камеры?

– Не только. Есть и пыточные комнаты.

– Заперты?

– А зачем? Здесь уже два века никого нет. Разве что крысы.

Словно в подтверждение где-то сбоку в темноте раздался отчётливый шорох. Веселина невольно ойкнула и прижалась к моему плечу. Женщина – она и есть женщина. Чуть что, ищет мужской поддержки. Хотя и мне стало как-то неуютно.

– Должно быть, и привидения водятся? – спросил Орлов небрежно.

– Не встречал, – сказал Колобок извиняющимся тоном.

– А вон там что?

Я ткнул лучом фонарика в дальний угол. Там виднелось некое подобие выгородки.

– А, это… Клеть для хранения припасов. Тут же ещё и погреб.

По моей просьбе Попеску открыл несколько камер по обеим сторонам подземелья. Двери раскрывались трудно, со рвущим душу скрежетом. Камеры были совершенно пусты, лишь из почерневших стен торчали большие ржавые кольца. («К ним крепились цепи, на которых держали узников», – пояснил смотритель.) Пыточная тоже оказалось пустой и отличалась от камер лишь большими размерами и грубо сложенным камином.

– Я когда-то хотел устроить здесь музей пыточного дела, – сообщил Колобок задумчиво. – Представляете, какие могут быть экспонаты! Клещи, колодки, дыба, «испанский сапог», кожаная воронка для пытки водой. А в стороне на «испанском осле» сидит манекен, – обнажённая женщина со связанными руками. Непременно молодая и красивая, – добавил он. – Ещё можно было бы поставить гридирон…

– Что это? – спросил Нестеров с любопытством.

– Решётка для пытки огнём, – мрачно пояснил смотритель. – Вообще много чего хорошего можно было бы собрать и выставить. Кое-что у меня в запасниках уже есть. Туристы бы валом валили! Пощекотать нервы за свои денежки – милое дело. Да теперь не до этого. Вот, может быть, после войны…

С этими словами он вздохнул. Ай да Попеску, ай да энтузиаст пыточного дела! Его противоестественный интерес к мерзкой теме покоробил, – и не только меня. Веселина очень демонстративно отвернулась.

Выйдя из камеры, я принялся бродить по залу. Светил под ноги лампой и фонариком, изучал пол. Хождение на первый взгляд было бесцельным, однако я-то знал, что шляюсь в кромешной темноте с определённым смыслом. Посетила одна странная мысль, и почему бы не проверить её для очистки совести?

Ко мне присоединился Нестеров.

– Изучаете территорию? – спросил с интересом. – Ищете могилу Дракулы?

– Почти угадали, – откликнулся я. – А скажите мне, Владимир Георгиевич…

– Что, Вячеслав Евгеньевич?

– Если назовёте просто Славой, не обижусь. Не при подчинённых, естественно… Как, по-вашему, тут чем-то пахнет?

Нестеров старательно принюхался.

– Да вроде бы ничем особенным не пахнет, – сказал озадаченно. – Воздух, конечно, сырой, затхлый, но каких-то особенных запахов не чувствую.

– Вот и я не чувствую, – признался я. – А значит…

– Что «значит»?

– Мимо кассы, значит. Будем думать дальше.

Недоумение, с которым Нестеров уставился на меня, было заметно даже в темноте. Но объяснять, что к чему, я не стал. Говорить пока что было не о чем.

Подошли Веселина с Орловым и Попеску.

– А тут командир ищет захоронение Дракулы, – наябедничал Нестеров.

– Почти уже нашёл, – сообщил я замогильным тоном. – Вот чую, что гроб с вампиром где-то рядом… Домнуле Попеску, у вас тут осиновых кольев не завалялось?

Подземная тюрьма настраивала на кладбищенский лад, и шутка была пропорциональна обстановке. Веселина нервным жестом прижала руку к груди, словно восприняла разговор о Дракуле всерьёз. Не зря говорят, что цыгане – народ суеверный.

Попеску вздохнул.

– Нет тут никакой могилы вампира, – сказал он. – Я живу в замке много лет и ни разу никакой нечисти не видел. – Выдержал паузу. – Но Дракулу, если хотите, могу показать. Так сказать, лицом к лицу.

Окинул меня внимательным и чуть насмешливым взглядом.

– Ведите, – согласился я.

Заинтриговал Колобок.

Лично я ничего дурного в лице князя Влада Третьего Цепеша не обнаружил. Хотя бесспорно лицо было незаурядным, – увидев, не забудешь.

Узкое, худое, с тонким хрящеватым носом, под которым раскинулись холёные – волосок к волоску – усы, скрывающие верхнюю губу. Над большими выпуклыми глазами карего цвета плавно изогнулись брови. Замечателен был взгляд, устремлённый куда-то в сторону, – меланхолический, с оттенком усталого любопытства. Решительный, гладко выбритый подбородок говорил о силе характера, чуть впалые щёки намекали на суровый нрав. Из-под красной атласной шапки, отороченной металлическими бляшками, на плечи падали длинные тёмные волосы.

Ну, здравствуй, Дракула… Вот ты какой.

Нестеров откашлялся.

– Прекрасный портрет, – сказал негромко. – Как живой… Да точно ли это князь Цепеш? Вроде бы его жестокость вошла в поговорку, а тут изображён какой-то благообразный человек с умным, задумчивым взглядом. Мыслитель, практически.

– Да, портрет замечательный, – согласился Попеску. – То есть это не сам портрет, конечно, а копия, но очень хорошая, тщательная. Оригинал хранится в королевском музее в Бухаресте. – Улыбнулся. – Изображён, безусловно, князь Влад Третий. Внешность обманчива, знаете ли. Его жестокость даже по меркам той эпохи была из ряда вон выходящей.

– Даже так?

– Ну, это-то общеизвестно. Со своими врагами князь расправлялся безжалостно, хотя и однообразно, – любил сажать на кол. Отсюда, кстати, его прозвище[4]. Зато пытал изобретательно, люто, собственными руками… впрочем, о пытках мы уже говорили.

– Садист? – поинтересовался Орлов.

Попеску поморщился.

– Я думаю, да, – сказал он. – Впрочем, применять современные оценки и термины к людям давно ушедших эпох было бы ошибкой. Что значит «садист»? Цепеш постоянно боролся за власть, за престол, наконец, за свою жизнь. В его борьбе внушающая страх жестокость была естественным и незаменимым инструментом. – Покрутил головой. – Хотя, надо признать, что инструментом этим он злоупотреблял.

– В каком смысле?

– Видите ли, ему нравилось быть жестоким. Чего стоит хотя бы его любимая шутка! Пообещал оставить в живых врага – и оставлял. Просто подреза́л ему сухожилия на руках и ногах, а потом бросал беспомощного человека в лесу на съедение хищникам. Или, допустим…

– Достаточно, – остановил я словоохотливого смотрителя, покосившись на Веселину. – Князь как князь. Все они одним миром мазаны. Вы лучше скажите, с чего это Цепеша в народе окрестили вампиром, оборотнем, – в общем, нечистью?

Колобок всплеснул ручками.

– Да всё из-за жестокости его нелюдской! Кто ещё может так любить казни, убийства, пытки? Для кого милы человеческие страдания, кровь рекой? Ясно же, что ассоциация с вампиром просто напрашивается. Я бы сказал, что своим зверством Цепеш сам себя вычеркнул из христианского сообщества. И людская молва мало-помалу сформировала легенду о кровожадном чудовище в человеческом обличье…

– А с течением веков легенда окрепла и укоренилась, – закончил Нестеров, не отрывая глаз от портрета.

После того, как мы поднялись из подземелья во внутренний двор замка и порадовались тёплому сентябрьскому солнцу, Попеску повёл нас на второй этаж. Открыл дверь в самом конце коридора. Вошёл первым, почиркал спичками и лишь затем позвал. Войдя, мы увидели висевший на стене портрет князя Влада, по обеим сторонам которого в высоких железных подставках горели толстые витые свечи.

Просторная комната музеем, конечно, не была, но что-то музейное в ней ощущалось. Может быть, из-за пиетета, с которым Попеску ввёл нас в этот маленький зал с высокими сводами и узкими стрельчатыми окнами.

– Когда-то эта комната служила кабинетом князя во время его посещений замка, – пояснил он чуть ли не шёпотом.

Действительно, в простенке между окнами стоял обширный стол. На нём валялись живописно разбросанные бумаги, высился массивный шандал со свечами, пристроилась фигурная чернильница с гусиным пером. К столу был придвинут типичный средневековый стул без спинки и с сиденьем подковой. Хоть сейчас садись и работой. Можно и отдохнуть, – в углу комнаты стояла широкая кровать под балдахином, застеленная красным покрывалом. Камень пола был укрыт толстым ковром. На выбеленных стенах висели гравюры с библейскими сюжетами. Обстановку комнаты дополняли камин и массивный шкаф тёмного дерева, в котором, как сказал Попеску, хранилась одежда князя.

– Экспозиция, конечно, скудная, – самокритично признал Колобок. – Но сделали, что могли. Интерьер и мебель той эпохи, само собой, не сохранились, – восстанавливали по имеющимся рисункам уже сравнительно недавно.

– А там что? – спросил Орлов, указывая на дверь в стене возле кровати.

– Это, говоря по-современному, туалет. Там князь умывался и справлял нужду.

– Туалет тоже восстановили? – спросил Нестеров строго.

– А как же! – воскликнул Попеску. – Вот, прошу убедиться.

За дверью располагалось небольшое помещение. На стене висел простой умывальник, в углу стояло подобие нынешнего стульчака, внутри которого размещалось ведро, заменявшее в ту эпоху канализацию.

– Готов ответить на вопросы, – сказал Попеску, словно экскурсовод туристам.

– А что за бумаги разбросаны на столе? – спросила Веселина.

– Да так… Нашли в архивах несколько документов, когда-то составленных и подписанных князем, сняли копии, положили на стол. Так сказать, для колорита и антуража.

– Очень интересно, – сказал я. – А корзину для бумаг поставили, очевидно, чтобы воссоздать дух эпохи?

Действительно, под столом стояла вполне современная корзина для канцелярского мусора. Попеску нахмурился.

– Забыли убрать, – сказал нехотя. – Это осталось от Шульца.

– Вы имеете в виду немецкого коменданта замка?

– Ну да. Он, видите ли, здесь часто работал. Нравилось ему тут. Может, из-за портрета, а может, из-за обстановки. Приходил, садился за стол, что-то писал… Черновики, естественно, рвал. Ну, и как-то велел поставить корзину для бумаг. Немец же – любит, чтобы во всём был порядок. Фридрих за ним убирал…

Опередив меня, Орлов достал из-под стола корзину. Извлёк из неё пригоршню мелких обрывков бумаги. Я вытащил носовой платок и расстелил на столе. Запеленал ссыпанные обрывки в аккуратный узелок.

– Держите, – сказал, протягивая узелок Нестерову. – Попробуйте сложить обрывки. Посмотрим, что тут писал немец.

– А вдруг стихи, – предположил Попеску, с удивлением наблюдавший за нашими манипуляциями. – Война войной, а для души надо что-то мирное.

– Может, и стихи. А может, служебные донесения.

С этими словами я сел на средневековый стул.

– Веселина и Олег свободны, – сказал я. – Владимир Евгеньевич, занимайтесь обрывками. А мы с вами, домнуле Попеску, останемся. Вы вчера удивлялись, почему это я, мол, ничего не расспрашиваю насчёт Дракулы. Вот сейчас и расспрошу. И не только о нём…

После ужина и вечернего построения ко мне зашёл Ермаков. Приняв обстоятельный отчёт о поездке на рынок и остаток выданных леев, я усадил старшину рядом с собой. Было у меня для него задание, – прямо сказать, необычное. Совсем необычное. Очень. Я даже не знал, как начать разговор. Ермаков терпеливо ждал, покуривая душистую махорку.

– Ты ведь, Семёныч, у нас потомственный лесник? – спросил я для затравки.

– Я, товарищ капитан, потомственный леший, – уточнил Ермаков вполне серьёзно.

– В каком смысле?

– Лесник – это тот, кто в лесу просто работает. Платят ему деньги, вот он и работает. А леший лесом живёт. Чует его, понимает, к любой травинке с уважением относится. Знает, как собственный организм. Улавливаете разницу?

Я кивнул, отметив в голосе старшины нотку благоговения. Так говорят о дорогом и сокровенном.

– В общем, у меня дед с отцом, хоть и люди, а в этом смысле самые что ни на есть лешие, – продолжал Ермаков, скручивая новую папироску. – Ну, и я, стало быть. До войны у нас на Брянщине работал в лесном хозяйстве.

– Очень хорошо. А что ты скажешь про лес, который вокруг замка?

Сдвинув пилотку на морщинистый лоб, старшина почесал в затылке. Худое лицо с проступившей к концу дня тёмной щетиной выразило размышление.

– Да ведь я в нём ещё и не был вовсе, – сказал наконец. – Ну, так, по видимости, лес серьёзный – густой, смешанный. В смысле, лиственно-хвойный. Должно быть, зверья тут немерено, корма для него опять же много. Значит, охотиться хорошо… А что интересует, командир?

И я ему объяснил, что меня интересует.

Некоторое время Ермаков пытался осмыслить мои слова, потом честно признался:

– Что-то я не понял. Ещё раз, командир, только помедленнее.

Я терпеливо повторил ещё раз – внятно, неторопливо, очень подробно.

– То есть надо тебе, Семёныч, образно говоря, найти в лесу дерево без особых примет, – подытожил я. – И не факт, что оно там есть… Хотя я думаю, что есть.

– Делов-то, – откликнулся старшина задумчиво. – Нам, лешим, в лесу дерево без особых примет сыскать – раз плюнуть.

Однако невооружённым взглядом было видно его замешательство. Озадачил я бывалого старшину своим поручением по самое некуда.

– Вот завтра с утра и приступай, – сказал я, кладя руку на крепкое плечо. – Оставь за себя, скажем, Филиппова, и приступай.

Ермаков заволновался.

– Ещё чего, Филиппова, – произнёс недовольно. – Он мне тут всю дисциплину в момент развалит. Лучше уж Гончаренко. На бабах повёрнутый, это да, а так боец надёжный.

– Не возражаю, – сказал я, поднимаясь. – Да, и возьми в помощь Кодряну. Парень смышлёный, глазастый, к тому же в нарядах не задействован. А с другими о задании не распространяйся. Ищи день, два, три, словом, сколько понадобится.

Проводив Ермакова, я открыл окно, так как накурили мы изрядно. Облокотившись на подоконник, меланхолически уставился на темнеющий за стеной замка лес.

Точнее сказать, темнел он не за стеной, а за рвом. Ещё точнее, – метрах в ста от него. Пространство между рвом и линией леса очистили от камней и диких растений, а взамен разбили газон. Попеску благоговейно пояснил, что таково было пожелание Марии Эдинбургской, до войны изредка посещавшей свою резиденцию. Теперь Бран был опоясан кольцом изумрудно-зелёной, тщательно подстриженной травы. И надо признать, что с газоном замок выглядел почти уютно и даже мило, хотя при этом часть мрачного средневекового колорита, конечно, утратил.

Ну, да бог с ним, с газоном. Задание старшина получил, теперь оставалось ждать результатов, а тему пока следовало выбросить из головы. Ей-богу, в этом замке было о чём подумать и без неё…

Сегодняшний разговор с Попеску один на один дал немного. Но всё же кое-что дал.

Двухдневное общение со смотрителем вызвало чёткое ощущение – человек о чём-то умалчивает. Чего-то не договаривает. Охотно распространяется об отсутствии ассигнований от министерства культуры, о драматических страницах истории замка и князя Цепеша, даже поделился планом создать музей пыточного дела – на кой чёрт мне это знать, спрашивается? Но о том, что меня действительно интересовало, говорил крайне скупо и в самых общих словах. Стало быть, пора брать за шиворот… или что там у Колобка есть.

– Вот вы, домнуле Попеску, столько лет заведуете Браном, да и живёте в нём. Неужели действительно ни разу не видели тень Дракулы, привидений каких-нибудь? Ну, словом, чего-нибудь необычного? – спросил я шутливо для затравки разговора.

Попеску виновато улыбнулся.

– И рад бы рассказать вам что-нибудь в этом роде, домнуле капитан, да нечего. То есть, конечно, могу что-нибудь придумать. Посетителям вот рассказываю, как по ночам из подземелья доносятся зловещие звуки. Стоны душераздирающие, звон цепей… В коридорах иногда мелькают чьи-то тени… на верхнем этаже главной башни в полночь загорается таинственный кроваво-красный огонь. Дескать, проснувшийся Дракула справляет с окрестной нечистью свой шабаш…

– А что, действительно справляет? – спросил я на всякий случай.

– Нет, конечно, – сказал Попеску терпеливо. – Это я уж так, для туристов. – Запнулся. Посмотрел виновато. – Хотя как-то раз что-то похожее наблюдал. Потому, собственно, и придумал. Огоньки всякие в окнах светились. Зайти в башню и проверить, что к чему, правда, остерёгся. Да что там, – побоялся. Видите ли…

Замолчал, колеблясь.

– Продолжайте, продолжайте.

– За долгие годы я наслушался такого и столько, что, наверное, стал в Румынии главным специалистом по Дракуле, – продолжал Попеску негромко. – А ведь в основе любого фольклора всегда лежит нечто реальное – это я вам говорю как историк с университетским образованием. И вот я уже много лет подспудно думаю: а вдруг Дракула реально существует… ну, по крайней мере, существовал?

– О как! Откуда же он взялся?

– Ниоткуда не взялся. Легенды не врут. Влад Третий Цепеш действительно переродился в упыря.

Я подозрительно посмотрел на смотрителя, – смеётся он, что ли? Но лицо смотрителя было серьёзным, даже непривычно суровым. Встав с единственного в комнате стула, я подошёл к Попеску, присевшему на край кровати под балдахином, и устроился рядом.

– А как вы себе представляете механизм такого перерождения? – спросил осторожно.

– Никак. Я же не биолог, не анатом, – угрюмо откликнулся Колобок, не отрывая взгляд от портрета князя Цепеша. – Хотя в общем виде кое-что нафантазировал. Так сказать, в порядке бреда.

Да-а, с бредом в этом замке всё хорошо. Особенно учитывая предсмертные откровения эсэсовца Вернера.

– Ну, ну?

– Представьте человека, который десятилетия напролёт творит невероятные зверства, – заговорил смотритель. – Можно сказать, упивается собственной лютостью. Его душа больна жестокостью, словно проказой. В нравственном смысле эта проказа уже сожрала в нём всё человеческое. – Оторвав глаза от портрета, Попеску остро взглянул на меня. – И вот однажды князь перестаёт быть человеком и физически. Меняется на клеточном уровне. В человеческой оболочке рождается нелюдская сущность.

– Гипотеза, конечно, смелая, – начал я, слегка обалдев, но смотритель прервал меня нетерпеливым жестом.

– Я же предупредил – в порядке бреда… Биологи и медики считают, что человек не использует и тысячной доли возможностей, заложенных в организме. Для их развития и проявления требуются особые, чрезвычайные обстоятельства. Противоестественная жестокость князя и стала в конце концов таким обстоятельством. Она же определила характер изменений.

– То есть?

– Метаморфозы тела и ума дали ему невероятную мощь и сверхъестественное умение влиять на людей, животных, предметы. При этом лютость утроилась, да это и не удивительно, – теперь он мог творить любимое зло с новой силой. В общем, князь Цепеш превратился в упыря Дракулу.

– Вот прямо так взял и превратился?

– Не сразу, нет. Как-то раз, повинуясь неясному желанию, он отведал кровь очередной жертвы и нашёл её вкус прекрасным. В другой раз заметил, что стал плохо переносить солнечный свет и, напротив, лучше всего чувствует себя в полумраке или полной темноте… Свою новую сущность он осознавал постепенно, шаг за шагом.

– Вам бы романы писать, домнуле Попеску, – сказал я, хмурясь.

Колобок тихонько засмеялся.

– Бог таланта не дал, – признался он. – Ну, чтобы закончить с темой… Окончательно князь всё про себя понял, когда в битве с турками в декабре 1476 года его пронзили копьями и официально объявили погибшим. Но смертельные раны уже к ночи затянулись, и он восстал из горы тел павших воинов, как из пепла… Пронзили копьями, кстати, свои же гайдуки, настолько он внушал ужас и был ненавидим даже ближайшими людьми. На этом жизнь князя Влада Цепеша закончилась, и началась жизнь графа Дракулы. – После паузы добавил со вздохом: – А уж когда и где упокоился граф… и упокоился ли вообще… этого я представить не могу. Фантазия иссякла.

Попеску замолчал, уставившись в пол. Я потрепал его по плечу.

– Вот и хорошо, что иссякла, – успокоил. – А то вы бы дофантазировались до того, что Дракула уцелел до наших дней и поступил на службу к Гитлеру. Да вот, кстати… – Я наклонился к смотрителю и доверительно понизил голос: – А немецкому коменданту Шульцу вы эту мрачную новеллу тоже рассказывали?

Переход был настолько неожиданным, что Попеску чуть не подпрыгнул на кровати.

– А при чём тут Шульц?

– Ну, как же… Эсэсовцы прожили в Бране два года. И вы хотите сказать, что всё это время вы с Шульцем не общались? Или общались только на хозяйственно-бытовые темы? Не верю! – Я с трудом подавил желание щёлкнуть Колобка по лысой голове, да покрепче. – Он, что, никогда не расспрашивал об истории замка? О князе Цепеше? О Дракуле, наконец?

– Что-то такое было, но мимолётно, эпизодически, – пробормотал Попеску, отодвигаясь, словно уловил моё желание приложиться к его лысине. – А как иначе? Он был хозяин, тут всё от него зависело, а я что? Я для него фактически был пустым местом.

– Да хоть бы и так… Глаза и уши всё это время были при вас, разве нет? И вы ничего не видели, не слышали? Не врите мне, Попеску, не надо. – Я почувствовал, что начинаю злиться. – Меня интересует всё, что касается пребывания немецкого гарнизона в замке. С какой целью они тут стояли? Чем два года занимались, чёрт возьми? Одной караульной службой, что ли? Рассказывайте! Если чего-то не знаете, можете излагать свои догадки.

Однако Попеску словно заклинило. Он опять завёл вчерашнюю шарманку насчёт того, что немцы тут хозяйничали, как хотели, а он боялся им лишний раз на глаза попадаться. «Мы почти и не общались, домнуле капитан. Шульц меня, можно сказать, не замечал. Был у него помощник по тылу унтерштурмфюрер Вебер, вот с ним мы иногда разговаривали». Всё это смотритель излагал унылым тоном, избегая смотреть в глаза.

– Однако, по вашим же словам, дурачка Фридриха вам прислали после просьбы выделить людей для хозяйственных работ, а с просьбой этой вы пришли к самому Шульцу, – заметил я.

Слегка побледнев, Попеску замолчал.

– Это вышло случайно, – сказал наконец. – Столкнулись во внутреннем дворе, я набрался смелости и обратился с просьбой. Вот и всё.

– Ну, допустим… А как насчёт кабинета князя Цепеша, в котором, опять же по вашим словам, Шульц часто работал? – Я обвёл рукой комнату. – Кто его сюда привёл? Иляна с Флорей, что ли? Кто пояснял, что здесь к чему?

Попеску насупился.

– Не помню уже, – сказал упрямо. – Дело давнее…

Ну, то, что он врал, было очевидно. Однако я не мог взять в толк, почему он так упорно отрицает факт общения с начальником эсэсовского гарнизона. Каким образом этот факт его компрометировал? В конце концов, он жил с немцами на одной территории и не общаться с ними просто не мог, да в их делах и не замешан…

Или всё-таки замешан? Тогда каким боком и в каких делах? Чем же таким эсэсовцы занимались в замке, что даже теперь, когда их и след простыл, смотритель боится признать совершенно естественные контакты с Шульцем?

Я попробовал зайти с другой стороны.

– Ну, хорошо, предположим, что Шульца вы боялись и обходили десятой дорогой, – сказал я, закинув руки за голову и сцепив на затылке. – Но кого-то из немцев, кроме унтерштурмфюрера Вебера, за два года вы узнали? Или всё это время вы прятались от них то в собственном кабинете, то в подземелье?

– Нет, конечно, до этого не дошло, – возразил Колобок с бледной улыбкой.

– Я тоже так думаю. Стало быть, какое-то общение с немцами было. Ефрейтора Вернера знали?

– Нет! – выпалил Попеску. Выкрикнул, практически. Не раздумывая и не колеблясь. Такая, что ли, безусловная реакция на прозвучавшую фамилию.

Но, задавая вопрос, я очень внимательно следил за смотрителем и готов поклясться – в маленьких глазах мелькнул страх. С чего бы это, спрашивается?

Разговор зашёл в тупик. Я тяжело смотрел на Попеску. Врал он, врал, как сивый мерин, да ведь не докажешь. Мелькнула дурацкая мысль вполне в духе замка Бран – спустить его в подземную камеру и допросить с пристрастием. Может, после этого потянет на откровенность. А заодно и расхочется создавать музей пыточного дела… Но желания мучить человека у меня не было. И бить тоже – я же не эсэсовец. Хотя своей неискренностью и уклончивостью Колобок на оплеуху прямо-таки нарывался.

Поднявшись, я от греха подальше убрал руки за спину и сказал с усмешкой:

– Странный вы человек, домнуле Попеску. Скучно с вами. Ничего не видели, ничего не слышали, ничего не знаете… И вы хотите, чтобы я вам поверил?

– Ничем не могу помочь, – прошуршал смотритель, вытирая лоб мятым платком. – Прошу меня извинить.

– Бог простит… Придётся побеседовать с вашими старушками, Иляной и Флорей. Женщины – народ наблюдательный. Авось расскажут больше, чем вы.

Колобок пожал плечами и посмотрел куда-то в сторону.

Разговор прервал негромкий стук в дверь.

– Войдите! – сказал я нетерпеливо.

На пороге возник дурачок Фридрих с ведром и тряпками. На небритом лице блуждала бессмысленная улыбка, а сам он слегка подпрыгивал на месте, словно от нетерпения.

– Уборку пришёл делать, – пояснил смотритель. – Он тут чистоту поддерживает.

– Полы мыть, – сказал Фридрих важно. – Пыль протирать.

И, не дожидаясь моей реакции, приступил к работе, – первым делом погасил свечи, горевшие у портрета князя Влада.

– Зачем свечи, – приговаривал при этом. – День на дворе. Солнце светит. И так светло.

– Он может прийти попозже, – сказал Попеску виновато. – Или, если угодно, пойдёмте ко мне.

– На сегодня разговор окончен, – решил я. – А к вам, домнуле Попеску, попозже зайдёт мой заместитель старший лейтенант Орлов. Передадите ему по описи ключи от всех помещений. А также подробный план замка.

– Не имею права, – окрысился вдруг Попеску. – Здесь, в конце концов, королевская резиденция, а я лицо ответственное, чиновник, я уполномочен министерством…

– Забудьте, – отрезал я. Признаться, смотритель мне уже надоел. – Я здесь представляю советскую армию и назначен комендантом замка. Так что выполняйте мои распоряжения, как министерские, только быстрее. Надеюсь, у вас хватит ума не перечить?

И выразительно посмотрел на бледного смотрителя, который, похоже, уже не рад был собственному демаршу.

– Не ссориться, – сказал Фридрих торопливо. – Идти отсюда. Не мешать уборку делать.

С этими словами дурачок принялся аккуратно протирать портрет князя Цепеша.

Я уже снимал гимнастёрку, с вожделением косясь на разложенную кровать и собираясь задуть свечи на столике у изголовья, когда в дверь негромко постучали.

– Кто там? – спросил недовольно. А хотелось гаркнуть: «Кого там принесло на ночь глядя»?

Дверь немного приоткрылась.

– Боец Чебан, товарищ капитан. Разрешите войти? – услышал я тихий грудной голос.

Веселина! Вот так сюрприз на сон грядущий! Впрочем, сон мигом испарился.

– Входите, – разрешил я, вновь натягивая гимнастёрку.

Не знаю, как со стороны смотрелся я, а Веселина выглядела усталой. Что, впрочем, не мешало ей оставаться красивой до умопомрачения. Одни глаза чего стоили! Их сапфировая синева, заметная даже в полутьме комнате, чаровала до головокружения… Поймав себя на этой мысли, я внутренне ругнулся и застегнул гимнастёрку на все пуговицы.

– Садитесь, – пригласил я, указывая на стул. – Слушаю вас внимательно.

– Я с просьбой, товарищ капитан, – сказала девушка, словно колеблясь. Присела. Опустила взгляд и разгладила юбку на коленях.

– Что за просьба, Веселина?

Действительно, а что за просьба заставила её прийти после отбоя? Личный состав я принимаю до.

– Прошу отпустить меня в Брашов в распоряжение полковника Звягина, – выговорила наконец Веселина.

Удивила…

– Вы хотите покинуть команду и вернуться в штаб армии? – уточнил я.

– Так точно, товарищ капитан.

– Можно не так официально, – сказал я. – Чем вызвана ваша просьба? Что случилось?

– Я здесь бесполезна, – ответила Веселина со вздохом.

– Вы имеете в виду исчезновение ваших телепатических способностей?

– Ай, да что же ещё? Не знаю, как это получилось и что виной, только делать мне теперь тут нечего. Зря только паёк получаю. А у полковника Звягина я продолжу работать с пленными и перебежчиками.

Да, Звягин… Сегодня я попросил Богдана настроить рацию, потом выставил его из комнаты, чтобы не наслушался лишнего, и коротко переговорил с полковником – доложил о ситуации с Веселиной. Звягин ощутимо встревожился и потребовал разобраться в причинах. «Пусть Нестеров головой раскинет, учёный, в конце концов. А как там Веселина? Убивается, небось?» – «Озабочена, само собой, но держится молодцом». – «В принципе, раз такое дело, она теперь тебе не нужна. Отправь её ко мне обратно». – «Я бы с отправкой не спешил, Пётр Кузьмич. Замок велик, а людей мало. Останется – пригодится». – «Да? Ну, тогда на твоё усмотрение…»

– Насчёт вас я сегодня со Звягиным разговаривал, – сообщил я Веселине. – Полковник считает, что с учётом ситуации вы можете вернуться в штаб. Но окончательное решение он оставил за мной.

– Так что, отпустите?

– А вы действительно хотите покинуть замок?

Простой вроде бы вопрос вызвал затруднение. Девушка долго молчала.

– Не знаю, что сказать, командир… Не привыкла я даром хлеб есть, это уж само собой. Но не только это. – Веселина вскинула на меня глаза, и моё не знавшее сбоев двадцатисемилетнее сердце неожиданно замерло, пропустив такт. – Не по себе мне здесь, понимаете? Давит на меня этот замок. Плохое место. Сама не разберу, отчего, но плохое. Предчувствие у меня, а у цыган предчувствия верные. Беда где-то рядом ходит. Всем бы нам отсюда уехать, да ведь приказ…

Стараясь собраться с мыслями, я машинально пригладил волосы. Ох, не зря считается, что цыгане – народ суеверный. Наслушалась про Дракулу, насмотрелась на средневековый замок, утратила дар телепатии, – и вот вам дурное предчувствие.

– Вы вот что, Веселина… Я ваши эмоции понимаю и настроение тоже. Всю жизнь читать человеческие мысли, – и вдруг в одночасье таланта своего удивительного лишиться. Путь даже только в пределах замка, но ведь лишиться! Тут любой захандрит… Но вы не переживайте. Для вас в команде и без телепатии дело найдётся. Это я обещаю.

Цыганка неожиданно улыбнулась.

– Значит, не отпускаете? – спросила непонятным тоном.

– Нет, – сказал я решительно, страдая оттого, что отказываю этой удивительной девушке. Но страдай не страдай – всё равно никуда не отпущу.

Молчание. Задумчивый взгляд. Потрескивание догорающих свечей.

– Ну, значит, так тому и быть, – произнесла тихо, закрывая глаза. То ли мне сказала, то ли себе самой.

Гибко поднявшись, она сняла ремень, бросила на пол и принялась медленно расстёгивать гимнастёрку.

– Вы что? – спросил я пересохшим ртом, как последний идиот.

Быстро встав, отступил на шаг.

– Но ты же хочешь увидеть мою грудь без лифчика? – спросила спокойно, спуская с плеч бретельки. Гимнастёрка и бюстгальтер упали на пол вслед за ремнём.

Хотел ли я? Ещё как…

– Так вы всё-таки по-прежнему читаете мысли? – спросил я с ужасом.

Она засмеялась.

– Твои – читаю. Они у тебя на лице написаны крупными буквами.

Сброшены остатки одежды и сапоги… Неслышно ступая босыми ногами, Веселина подошла ко мне. Прижалась нагим телом. Посмотрела снизу вверх.

– Если не хочешь отпускать, значит, мила я тебе, – шепнула хрипло. – И ты мне на сердце лёг, раклэ́[5]. Сразу же, как увидела. Ты сильный, добрый. И красивый очень.

– Я?..

– Ну конечно. – Ласково провела рукой по моей голове. – Волосы светлые, а брови тёмные. Плечи широкие, лицо мужественное. В глазах огонь, особенно когда на меня смотришь. Тогда зачем нам ждать? И чего?..

– Но мы же только три дня знакомы, нельзя так сразу… – бормотал я в смятении, пока руки сами рвали непослушные пуговицы гимнастёрки. Кто их столько придумал…

– Почему нельзя? – удивлённо спросила девушка.

И, не дожидаясь ответа, закрыла мне рот поцелуем.

…Свечи догорели, а я и не заметил, укрытый водопадом шелковистых чёрных волос.

– Бей, куда хочешь, – разрешил Орлов, чуть зевнув. – Руками, ногами… Мне без разницы.

– Я боксёр, товарищ старший лейтенант, – честно предупредил Самедов. И для очистки совести добавил: – Хороший.

– Вижу, что не балерина. Бей, говорю. Серьёзно бей, как в бою.

Самедов – высокий, жилистый азербайджанец, один из самых умелых разведчиков в моём взводе – кивнул и окинул настороженным взглядом стоящего напротив Олега. Прищурился. Сделав маленький шаг вперёд, принял боксёрскую стойку. Начал кружить вокруг Орлова. Тот чуть согнулся, держа руки перед собой и поворачиваясь вслед за противником.

Одно удовольствие было за ними наблюдать: оба рослые, сильные, крепкие. Ради боя они сняли сапоги, сбросили гимнастёрки с майками, и голые торсы противников давали возможность оценить каждого из них. На своих бойцов я уже давно нагляделся, а вот тренированная мускулатура Олега была в новинку. Отметил, что природа и спортзал отмеряли ему не скупясь.

Самедов ударил. Хороший вышел удар – сильный, быстрый. Попади таким в голову, и нокаут обеспечен. Однако Орлов, качнувшись влево, уклонился. При этом он перехватил бьющую руку, моментально заломил за спину и подсечкой сбил Самедова с ног. Боец со сдавленным восклицанием уткнулся носом в траву.

– Готов, – оценил Орлов, отпуская руку Самедова. – Следующий!

Не скрою, лёгкость, с которой Олег одолел одного из лучших бойцов разведвзвода, произвела на меня впечатление. На моих ребят тоже.

Рукопашный поединок проходил за стенами замка. Газон имени королевы Марии Эдинбургской служил рингом, – может, и не идеальным, но, по крайней мере, гарантирующим от серьёзных ушибов при падении.

Соревнование по рукопашному бою предложил провести я. Что-то не нравилось мне, что за какие-то три дня в замке бойцы ощутимо расслабились. Вот я и попросил Орлова взбодрить личный состав, а заодно и продемонстрировать свои боевые навыки, о которых с похвалой говорил мне Звягин. Решили, что я возьму всех свободных от нарядов и поручений ребят (таковых набралось семеро), а Олег будет биться с каждым по очереди.

Следующим вызвался Коля Филиппов. Для него у Олега был заготовлен маленький сюрприз.

– На вот, – сказал он, извлекая из брошенного на траву планшета грубо вырезанный деревянный нож. – Нападай, не стесняйся.

Ну, конечно! Я же сам, рассказывая про бойцов, упомянул, что Филиппов мастерски обращается с холодным оружием. Запомнил Олег, значит.

Коля с сомнением повертел в руке деревяшку.

– Оно, конечно, игрушка, – сказал рассудительно, – а всё-таки если под дых ткнуть или в голову, мало не покажется. А ну как попаду?

– Попадёшь – не обижусь, – произнёс Орлов с оттенком высокомерия в голосе. – Но ты сперва попади.

Коля вздохнул и, ловко перебрасывая деревянную безделицу из руки в руку, двинулся на Олега. Сделал молниеносный выпад.

А дальше произошло неожиданное. Мгновенно сделав шаг назад, Орлов ногой выбил нож. Не успел Филиппов охнуть, как Орлов подпрыгнул и с разворота впечатал босую пятку в Колину грудь. Вскрикнув, тот рухнул навзничь. От удара прокатился по траве юзом метра два. Деревяшка вообще улетела незнамо куда.

– Э-э, ты полегче! – невольно воскликнул я, грозя Орлову кулаком. – Не калечь мне бойцов!

Орлов засмеялся.

– Не боись, командир, – откликнулся, скаля сметанно-белые зубы. – Меня на тренировках ещё и сильнее били, и ничего, живой. А его я так, – уважил слегка. Поболит и перестанет.

Действительно, Коля с недовольным видом уже поднялся, растирая грудь.

– Это что ж за приёмы такие… мать! – проворчал он, морщась от боли. – Вы где таких набрались, товарищ старший лейтенант?

– Приём японский, набрался далеко отсюда, – сказал Орлов снисходительно. – Кто следующий?

Вот когда я пожалел, что Богдан Кодряну с утра ушёл с Ермаковым на лесные поиски. Более ловкого бойца у меня во взводе не было, да и силой бог не обидел. Впрочем, вышедший третьим Семён Огурцов тоже был вполне достойной кандидатурой.

Тут надо понимать, что в разведвзводе увальней, хлюпиков и прочей маломощной публики нет вообще. Не держат здесь таких. Ребята как на подбор – все тренируются для отработки физических кондиций и боевых навыков, от которых в тылу врага зависит жизнь.

Но и в этом грозном строю крестьянский сын Огурцов выделялся силой и габаритами. Был он несокрушимо здоров, – не в смысле отсутствия заболеваний (хотя отродясь ничем не болел), а просто напоминал скалу средних размеров. Ходить с Сеней в рейд за линию фронта было одно удовольствие. Он мог не только взять «языка», но и нести на себе несколько километров до наших позиций. На фоне Огурцова даже Орлов с его мускулатурой смотрелся не слишком убедительно. Однако не похоже, что богатырская стать нового противника смутила Олега.

– Нападай, – велел он, зорко следя за Семёном.

Было бы предложено… Судя по рывку в сторону Олега, какой-то стратегии боя у Огурцова не было. А вот желание вцепиться в противника и подмять с помощью веса и силы присутствовало.

Но Орлов был начеку. Рывок Семёна успехом не увенчался, – Орлов ловко уклонился от вытянутых рук и оказался сбоку. А когда Огурцов по инерции сделал шаг вперёд, грозный старлей дал подножку, да ещё чувствительно толкнул в спину. Семён упал, но тут же вскочил на ноги. Судя по налитым кровью глазам и боевому оскалу, разозлился он не на шутку. И удар прямым в челюсть, нанесённый Орлову, обещал стать зубодробительным… если бы достиг цели.

Но не достиг. Орлов перехватил кулак в десяти сантиметрах от своего лица и заломил кисть болевым приёмом. Очень хороший приём, кто не знает. Лучше, конечно, не знать… Противник гарантированно сгибается в три погибели, и ешь его с кашей. Например, бей коленом в нос. Или пинай ногой в пах. Есть и другие варианты, но это всё для серьёзного боя с настоящим врагом. Олег ограничился тем, что уронил Огурцова на траву и символически занёс над ним кулак со сжатыми костяшками пальцев. Постояв так пару секунд, выпустил заломленную кисть и отошёл в сторону.

– Три – ноль, – резюмировал он. Лицо старлея оставалось невозмутимым, лишь в глазах издевательски прыгали чёртики да шрам через щёку побелел, выдавая внутреннее напряжение. Хотя, по видимости, даже не запыхался.

Поверженный Семён выматерился в три загиба, изо всех сил хватил рукой по траве и, бросая недобрые взгляды на победителя, поднялся. Подошёл к нам.

– Ну что, продолжим? – осведомился Олег как ни в чём не бывало.

– Передохни пока, – предложил я хмуро. – Всё же три поединка. А я пока своим разбор полётов устрою.

Кивнув, Орлов гибко сел на траву и подставил лицо под лучи неяркого осеннего солнца. А я, махнув рукой, увёл ребят в сторону.

Никакого разбора полётов я, естественно, проводить не собирался. Самедов, Филиппов и Огурцов сделали, что могли, просто Олег был им не по зубам. Пожалуй, да, – машина для убийства. В серьёзном бою он бы их поубивал или искалечил и сделал это легко, играючи… В принципе, оставались ещё четверо, но не было ни малейшей гарантии, что они смогут сделать больше. Обидно. Мы как-никак разведрота, и я-то всегда считал, что рукопашная подготовка у нас на высоте.

На правах проигравшего слово взял Огурцов.

– Дальше с ним биться смысла нет, – заявил он. – Троих уложил и ещё четверых уложит, мать его, и глазом не моргнёт.

– Так что, сдаёмся? – осведомился боец Маркин.

– Чемпиону можно и сдаться, – сказал боец Кривоносов неуверенно. – Чемпион всё-таки.

Наступило невесёлое молчание.

– Вообще-то, у нас свой чемпион найдётся, – буркнул Филиппов.

Взгляды бойцов скрестились на мне. Как говорится, благодарю за доверие… Коля, в общем, был прав. Чемпион не чемпион, однако в целом подготовка у меня была не чета им, – посерьёзнее.

Перед войной закончил я столичное пехотное училище. Полгода проучился на общих основаниях, а потом меня пригласил начальник курса, в кабинете которого сидел незнакомый человек, – как выяснилось, из военной контрразведки.

Мне сообщили, что я прошёл негласный отбор (анкетные данные, состояние здоровья, уровень умственного и физического развития) и планируюсь к зачислению в специальную группу, готовящую фронтовых разведчиков. Группа эта создана при училище, так что далеко ходить не надо. «Вопросы, возражения есть?» – спросил незнакомец для формы. Вопросов не было, возражений тоже. Так я оказался в спецгруппе вместе с полутора десятками наших курсантов.

Два года учёбы я вспоминал как время трудное, зато интересное. Нам давали много закрытой информации. Когда газета «Правда» писала об историческом значении пакта Молотова – Риббентропа и нерушимой дружбе СССР с фашистской Германией, про будущую войну с Третьим рейхом нам говорили, как о деле неизбежном и недалёком. Много рассказывали о немецких вождях во главе с Гитлером, Герингом и Гиммлером, об их специальных службах и других структурах. Географию Германии как ме́ста будущих сражений мы учили назубок. Хватало и общих дисциплин – тактика диверсионно-разведывательной деятельности, методика допросов пленных, основы работы со взрывчаткой и рацией. Ну и так далее…

Особое внимание наставники уделяли физической подготовке вообще и особенно практике единоборств. (Между прочим, был среди них тот самый майор, который любил в ответ на моё «явился» откликаться своим «не запылился».) Боевым самбо я овладел неплохо и в дальнейшем навыки, полученные в училище, отточил на фронте в годы войны. В свободное время ребятам из своего взвода не раз устраивал такие, что ли, показательные выступления пополам с тренировкой. Так что чемпионом Коля Филиппов назвал меня не без основания.

– Может, рискнёшь, командир? – предложил Самедов осторожно.

Я и сам понимал, что честь мундира надо защитить. Да и, в общем-то, от поединков никогда не уклонялся. Беда лишь в том, что после счастливой бессонной ночи с Веселиной пребывал я в состоянии выжатого лимона. В голове даже крутилась строчка из какого-то романса: «Тобою выпит я до дна…» Биться в таком состоянии значило бесславно нахватать плюх от грозного противника. Но как это объяснить бойцам, глядевшим на меня с надеждой и доверием?

Вот и получалось, что выбора нет. Впрочем, бывали ситуации и похлеще. Год назад, в разведке под Курском, довелось мне поймать пулю в ногу, что не помешало сцепиться сразу с двумя немцами. Одного ликвидировал, другого оглушил и, связанного, шипя от боли, дотянул до места встречи со своими бойцами. А там уже с чистой совестью передал «языка» в надёжные руки Сени Огурцова…

Глубоко вздохнув, я окликнул блаженствовавшего на солнышке Орлова:

– Олег! Мы тут посельсоветовались, и коллектив разведвзвода поручил следующее выступление мне.

Орлов одним движением ловко вскочил на ноги.

– Да как скажешь, командир, – сказал с ухмылкой. Ощущение, что иного варианта он и не ждал. – Мы как бьёмся, с чинами или без?

– По-честному бьёмся, – заявил я, снимая сапоги и гимнастёрку с майкой. – Кто как умеет.

– Значит, без чинов… Годится.

Я малость попрыгал и помахал руками, чтобы размяться, после чего мы стали друг против друга.

В разновидностях борьбы я после училища более-менее разбирался. Три схватки Олега показали, что он предпочитает японские виды вроде джиу-джитсу или почти не известного у нас карате. Всех троих бойцов он одолел практически дистанционно, избегая сближения, и сделал это прекрасно. Было ясно, что, если я не хочу стать четвёртым, то надо во что бы то ни стало ликвидировать расстояние между нами и навязать борьбу в партере. Здесь вступят в дело мои навыки боевого самбо.

Я сделал выпад, стремясь захватить его предплечье, чтобы провести болевой приём. Олег уклонился и, в свою очередь, сделал подсечку. Не страшно. Мягко упав и перекатившись на спину, я зацепил стопой его ногу и сильно дёрнул. Не устояв, Олег повалился. Мгновением спустя я сел на него и перехватил горло удушающим приёмом. На этом борьба имела все шансы финишировать.

– Сдавайся! – гаркнул я.

Бойцы, окружившие нас, восторженно завопили. Краем глаза я заметил, что к ним успели присоединиться Веселина, Попеску со своими старухами и даже дурачок Фридрих. Все бурно переживали и подбадривали бойцов возгласами и жестами. Таким образом, спортивный поединок плавно перешёл в разряд показательных выступлений. Схватка гладиаторов, раскудри её в коромысло…

Я было решил, что бой закончен. Но, как выяснилось, Олега я недооценил. Сопя от напряжения и оторвав руку от горла, он меня буквально отшвырнул (до чего же сильный парень!). Вскочил на ноги. Я последовал его примеру, ощущая, как ни странно, что в азарте поединка выжатый лимон в моём лице воспрял. Тем более что теперь на меня смотрела Веселина. А поскольку первый раунд остался, скорее, за мной, то, значит, тактика на сближение себя оправдала.

Олег, судя по всему, тоже это понял. И второй раунд начал с красивого прыжка, метя пяткой в грудь. Точно таким же он уложил Колю Филиппова двумя схватками раньше. Но, к счастью, я-то был не Коля. И потому от удара сумел уйти. Не успел Олег приземлиться, как я в один шаг оказался рядом и, зацепив за штаны, швырнул его через бедро. Затем взял руку на болевой приём. Ну, теперь-то всё…

Чёрта с два! Непостижимо ловкий Олег вырвался. Отскочив на шаг, он ударил меня в грудь раскрытой ладонью. Знатный вышел удар, аж бедные мои рёбра затрещали. Я зашатался и чуть было не упал. А потом всё-таки упал, потому что Олег добавил подсечку. Мгновением позже он уже сидел на мне, схватив одной рукой за горло и занеся другую над моей головой.

Я увидел его глаза и ужаснулся, – горело в них первобытное бешенство. Из оскаленного рта неслось нечто, напоминающее звериный рык. Чисто лев, раздирающий на части трепетную лань… Похоже, у разъярённого сопротивлением Орлова отказали тормоза, и поединок грозил вот-вот стать настоящим.

Ну, на войне как на войне – я тоже взбесился. Он, может, и лев, но я-то не лань. Придавленный Олегом к траве, я вскинув ноги и в лучших традициях боевого самбо захватил ими неприятельское горло. При этом левая голень легла на шею сзади, а правая стопа упёрлась в кадык. Приём был смертельно опасный для противника, а от исполнителя требующий большой гибкости. К счастью, я на неё никогда не жаловался. Теперь при желании можно было сломать Орлову глотку.

Не ожидавший от меня такой резвости Олег, задыхаясь, попытался оторвать ноги от горла, и я ему позволил это сделать. Убивать я его, само собой, не собирался. Взамен же, пользуясь тем, что руки старлея заняты, резко ударил снизу вверх в подбородок основанием ладони. Послышалось громкое клацанье зубов. Удар получился и болезненный, и ошеломляющий. Расслабив Олега таким образом, я стряхнул его, уложил лицом на траву и сел сверху, заломив правую руку за спину.

Вот теперь поединок можно было считать законченным. Выждав секунд пять, я поднялся. Перевернувшись на спину и не вставая, Олег смотрел на меня. Я с удивлением увидел, что он улыбается во весь рот.

– Молодец, командир, – сказал негромко. – Думал, надо тебе поддаться, – начальник же. А тут и поддаваться не пришлось, сам справился.

Протянув руку, я помог ему встать.

– Справился… кое-как, – сказал искренне. – Мощный ты боец, Олег, опасный.

Под аплодисменты бойцов, Веселины и Попеску со старухами мы обнялись. Дурачок Фридрих подпрыгивал и восторженно блеял.

Во внутреннем дворе замка находился колодец. После такого поединка окатиться холодной водой было наслаждением. Мы с Олегом поливали друг друга из бадьи, а заодно и считали раны. К счастью, последствия боя оказались невелики: синяки, ссадины – ерунда, словом. После хорошей тренировки случалось и хуже.

Вот за этим мирным занятием нас и застал Богдан Кодряну. Парень влетел во двор, как угорелый, и не было на том парне лица.

– Товарищ капитан!.. – произнёс он, задыхаясь. И замолчал – горло перехватило.

– Спокойно, Богдан, – сказал я, хмурясь и уже догадываясь, чем вызвано внезапное появление. – Отдышись. (Парень судорожно сглотнул.) А потом рассказывай, что случилось.

Выслушав сбивчивую речь Кодряну, я повернулся к Орлову.

– Олег, зови Нестерова. А ты, Богдан, – я положил руку на плечо парня, – возьми двух свободных бойцов и ждите нас возле рва.

Ай да Ермаков! Не подвёл, значит, леший – сумел найти в лесу дерево без особых примет (образно говоря, конечно). И сделал это быстрее, чем я ожидал.

Хмурый Ермаков сидел поодаль на трухлявом пеньке, нещадно дымя самокруткой, сворачивал одну за другой. Уж больно тяжкое неслось из ямы зловоние.

– Я эту яму, считай, по запаху и нашёл, никаких особых наблюдений тут не понадобилось, – говорил старшина негромко, словно через силу, уставившись на вековую красавицу-сосну. – Вернее, даже не я нашёл, а Богдан. Я, говорит, всегда думал, что в лесу дух свежий, приятный, а тут какой-то гнилью тянет… Откуда это тянет, думаю себе, надо бы посмотреть. Пошёл на запах. Отыскал место. А там и не гниль вовсе… – Мучительно сморщился.

Найденная бойцами рукотворная выемка была битком набита трупами.

Какие-то неизвестные нашли в лесу небольшую прогалину и выкопали в ней здоровую яму примерно пять на десять метров и глубиной метра четыре. Складывали в неё друг на друга голые мёртвые тела мужчин и женщин, пересыпая слои негашёной известью. Накрывали яму сколоченными деревянными щитами и бросали сверху валежник, в изобилии валявшийся на земле. Какая-никакая, но маскировка…

Военный следователь Рябухин, подойдя, снял противогаз и вытащил из кармана папиросы.

– Так-то, вроде, ничего особенного, – сообщил, усаживаясь прямо на траву. – Я на нашей, на советской территории за два года массовых захоронений насмотрелся – мама, не горюй. Но здесь-то, в румынской глуши, откуда? Никаких боёв рядом не было, с мирным населением немцы ладили, союзники всё же. Не понимаю…

Я тоже многого не понимал, но кое о чём догадывался. Иначе не послал бы старшину в лес.

О страшной находке я немедленно доложил по рации Звягину. Полковник был поражён. «Ты как догадался?» – только и спросил. «Ну, вы же сами говорили, что в Бране пропадают люди. И, вроде бы, тащат их в замок…» – «И что?» – «В замке никого нет. Я предположил, что этих людей умертвили, а тела спрятали. Вопрос – где? Проверил подземелье, никаких захоронений не обнаружил. Да и запах разложения стоял бы на весь замок». – «И ты, значит, решил…» – «Так точно, товарищ полковник. Лес под боком – где и хоронить, как не там. Послал людей, они и нашли».

Звягин помолчал. «Молодец, Слава. Объявляю благодарность за сообразительность, – сказал наконец. – Теперь понять бы, каким образом людей убивали, а главное, – почему и зачем». – «Буду разбираться, Пётр Кузьмич. Нужна ваша помощь». – «Что надо? Говори…»

По моей просьбе Звягин немедленно организовал целую бригаду на трёх машинах. Кроме обычной полуторки в Бран приехали и два специально оборудованных фургона-«труповоза». Бригада состояла из военного следователя, двух врачей и десятка солдат из взвода химзащиты. И сейчас бойцы, одетые в прорезиненные костюмы, перчатки и противогазы, осторожно извлекали из ямы мёртвые тела. Страшный груз паковали в чёрные мешки и относили в фургоны.

(Насчёт химзащиты попросил я. Зловоние возле ямы было невыносимым, да и кто знает, какие микробы могли скрываться в могильнике.)

Рядом на корточки присел Орлов.

– Вот тебе и замок, – сказал, сплюнув. – А ещё говорят, что Дракула, мол, сказка сказкой… Вон, целое кладбище намолотил. Всего в полукилометре.

В шутку сказал или всерьёз?

Нестеров интеллигентно фыркнул.

– А могильник для захоронения выкопал тоже он? Дался вам этот Дракула… Я вот тут накоротке переговорил с врачами, они делают первичный осмотр тел. И, знаете ли, сразу куча вопросов.

– Например?

– Например, почему у некоторых трупов переломаны руки и ноги, у кого-то и рёбра, а у других нет?

– А хрен его знает, – буркнул Орлов.

– Он, может, и знает, да не скажет… Далее, невооружённым взглядом видно, что тела находятся в разной стадии разложения. Почему?

– Как это «почему»? Людей убивали и складывали трупы в яму в разное время, вот и весь сказ, – откликнулся я.

– Верно. Выходит, могильник изначально выкопали, так сказать, с походцем? В расчёте на возможность пополнения?

– Выходит, так. Хотя странно. – Я пожал плечами. – Массовая казнь, как правило, акция разовая. Закопали и забыли… Да ведь и не закопали, кстати. Просто накрывали яму деревянными щитами и, по мере необходимости, на время сдвигали.

– И я о том же, – подхватил Нестеров, – ещё одна непонятка… Кстати, – добавил, насмешливо глядя на Орлова, – о причинах смерти каждого из этих несчастных пока можно лишь гадать. Но обескровленными трупы при первом осмотре не выглядят. Очевидно, что кровь из них никто не пил. Так что Дракула тут ни при чём.

– Да это я так брякнул, – признался Олег, – пошутил неудачно.

– Бывает… И, наконец, самое интересное. – Нестеров задумчиво потёр переносицу. – Врачи сказали, что у многих мужских трупов на левом предплечье, между локтем и плечом, наколоты татуировки. Однотипные, зелёного цвета. – Неожиданно хмыкнул. – Знаете, не удержался я. Нацепил противогаз, полез в фургон и лично удостоверился. Такие татуировки действительно есть.

Интригующе замолчал. Мне захотелось взять коллегу за грудки.

– Ну, не тяните, Владимир Георгиевич. Что за татуировки?

– Татуировки эти обозначают группу крови. А начинаются они с двух латинских букв – SS.

– Что?!

– То, Вячеслав Евгеньевич. Не знаю, как насчёт остальных, но верхний слой трупов – сплошь эсэсовцы.

Освободились мы вечером, когда бригада свою работу закончила. Покойники были сложены в фургоны, следователь Рябухин сфотографировал место захоронения, составил протокол и допросил Ермакова с Богданом. Допросил он и Попеску, а также его старух. Впрочем, показания у румын он взял, скорее, для очистки совести, на том основании, что жуткая находка случилась недалеко от замка. Попеску сообщил, что ему сообщить нечего, и Флоря с Иляной тоже.

После ужина я собрал у себя штаб, – обсудить ситуацию. Начал с Нестерова.

– Сначала, Владимир Георгиевич, хочу ещё раз уточнить: уверены ли вы, что в могиле вместе с остальными лежали именно эсэсовцы?

– Уверен, конечно, тут ошибиться невозможно, – ответил Нестеров не задумываясь. – Содержание текста, конфигурация наколки, цвет и готическое начертание шрифта – всё стандартное. Гиммлер ещё до начала Второй мировой распорядился, чтобы все члены СС были татуированы подобным образом.

– Откуда у вас такие познания, профессор? – поинтересовался Орлов.

Нестеров посмотрел на него с оттенком улыбки.

– Наука умеет много гитик, – сказал многозначительно.

Действительно… Так тебе всё и доложи. Мало ли какую информацию дают в их засекреченном институте.

Со своей стороны, я вспомнил, что преподаватель в училище, читавший лекцию про СС, о таких татуировках упоминал. Членам чёрной гвардии рейхсфюрера они давали преимущество в прифронтовых госпиталях – эсэсовцами врачи занимались в первую очередь. Опять же, при несчастных случаях или ранениях наколки облегчали возможность быстро сделать переливание крови. Между прочим, преподаватель высказал мнение, что когда-нибудь метки Гиммлера пригодится и нам – когда разгромим Германию и будем опознавать недобитых эсэсовцев по татуировкам… В точку попал.

Вздохнув, я задал общий вопрос:

– Кому ещё непонятно, куда исчез гарнизон, стоявший в замке и якобы отступивший вместе с войсками?

– Всё понятно, командир, – сказал Орлов небрежно. – Таких совпадений не бывает. В могилу он отступил в полном составе. Но как это могло получиться, – убей бог лопатой, не понимаю. Партизаны тут отродясь не водились. Коллективное самоубийство? Или восставший Попеску с помощью старух истребил оккупантов?

– А потом в землю закопал и надпись написал, – добавил Нестеров. – Нет, Олег, воля ваша, но тут всё намного сложнее. Факты настолько причудливы и абсурдны, что ни одна правдоподобная версия с ними и рядом не стояла. И совершенно непонятно, как их трактовать, – добавил задумчиво, покусывая дужку снятых очков.

Тут я с ним был согласен. Возникло ощущение тупика, с одной стороны, и умственного азарта – с другой. В школе была у меня репутация головастого парня, любил я решать задачи. И чем труднее, тем интереснее. Одноклассники завидовали, учителя уважали, соседка по парте Светка Швецова списывала готовые решения и при этом многообещающе улыбалась… Это я к тому, что ломать голову никогда не боялся.

– Ай, давайте эти самые факты изложим по порядку, а трактовать будем уже потом, – рассудительно предложила Веселина, знавшая ситуацию лишь в общих чертах, поскольку на могильник мы её не пустили. Я лично не пустил. Не для женских глаз было это зрелище.

Нестеров посмотрел на девушку с уважением.

– Разумно, – сказал одобрительно. – Ключ к любому решению – системный подход.

И приступил к систематизации, опираясь на имеющиеся данные. Я скрупулёзно фиксировал тезисы Нестерова на бумаге.

Во-первых, в лесу неподалёку от замка обнаружено массовое захоронение, в котором находились пятьдесят два обнажённых взрослых трупа, в том числе девятнадцать женских.

Во-вторых, судя по различному состоянию тел, людей хоронили в несколько приёмов и в разное время.

В-третьих, судя по специфическим татуировкам, двадцать один труп принадлежит членам войск СС, скорее всего, именно тем, которые в течение двух лет стояли в замке гарнизоном. Число трупов приблизительно соответствует известной численности команды. Кроме того, другим эсэсовцам в том же количестве взяться тут было просто неоткуда.

В-четвёртых, о причинах смерти людей до результатов вскрытия судить невозможно. Однако обращает на себя внимание тот факт, что конечности и рёбра многих из них сломаны, словно от силового или механического воздействия. Природа такого воздействия непонятна…

На этом систематизация закончилась. Началось осмысление. Его возглавил я, втайне жалея, что в училище не было спецкурса по дедуктивному мышлению.

Для начала я сообщил, что, по информации Звягина, за последние два года в Бране бесследно исчезли примерно тридцать человек. Если отбросить трупы эсэсовцев, то оставшиеся тела с высокой долей вероятности принадлежат именно этим несчастным людям. Можно предположить, что их похищали и уводили в замок, использовали в каких-то целях, а затем убивали. Вопрос: что за цели?

– Бо́льшая часть местных покойников – женщины, – сказала Веселина медленно. – Не удивлюсь, если немцы их похищали ради половых утех. Солдатня же, без женщин звереют… А натешившись, убивали, чтобы скрыть похищение. И ловили новых…

– А мужчин они похищали в тех же целях? – тут же осведомился Орлов ехидно.

– Это вряд ли, Веселина, – сказал Нестеров, качая головой. – Даже для эсэсовцев создание в гарнизоне публичного дома с последующим уничтожением наложниц – это перебор. Чревато грандиозным скандалом. Не забудьте, что румыны для них союзники.

– Кстати, вчера старшина ездил на рынок за продуктами и по моей просьбе расспросил местных жителей насчёт эсэсовцев, – сообщил я. – Ему рассказали, что немцы всегда вели себя нормально, вежливо, расплачивались аккуратно. В агрессии или неуважении к жителям Брана не замечены.

Веселина со вздохом сообщила, что других версий у неё пока нет.

– Может быть, у немцев не хватало рук для выполнения какой-то работы, и они похищали местных людей в трудовых, так сказать, целях? – предположил Нестеров.

– А не проще ли было нанять тех же людей через муниципалитет? – отреагировал я. – Похищать, убивать – это же хлопот не оберёшься…

– А если работа была секретной, и легальный наём исключался? – возразил Нестеров.

– Может, и так, – согласился я. – Правда, непонятно, что за секретную работу делал крохотный гарнизон в этой дыре, но пусть… Вы мне скажите, каким образом убивали этих бедняг? Огнестрельных или ножевых ран на телах, как я понял, нет. Душили их, что ли? Травили чем-нибудь? И зачем кое-кого перед смертью просто калечили, словно пытали?

Нестеров вслед за Веселиной развёл руками. В воздухе повисло молчание.

Пользуясь паузой, я настежь распахнул окно и выглянул наружу, в темноту позднего вечера. Третья ночь полнолуния была совсем близко. На небе среди звёздных крошек тускло светил голубоватый круглый месяц, взятый в плен призрачными облаками. Из чёрной лесной чащи пронзительно нёсся тоскливый крик неприкаянной птицы. Я вдруг пожалел мимолётно и остро, что война занесла в этот древний замок, овеянный жуткой легендой, в эту богом забытую глухомань, где происходит страшное…

За спиной подал голос Орлов. Он заявил, что причину похищения и убийства местных жителей можно пока что записать в непонятки и обсудить более актуальную тему. Таковой, по мнению Олега, являлась судьба эсэсовцев.

– Уложить два десятка отборных вояк не так-то просто, – рассуждал он. – Это же куча элитных солдат. Не просто вермахт – СС. Причём уложили непонятным способом. Ну, вот как?.. Разве что предположить, что Попеску или его старухи насыпали им в котёл с обедом какой-то отравы. Отвлекли кашевара и насыпали. Или кто-то под каким-нибудь предлогом собрал гарнизон в закрытом помещении и пустил газ…

– Кто пустил? – спросил я с интересом. – Вышестоящее командование?

Олег замолчал.

– Не знаю, – признался наконец. – Просто прикидываю все технически возможные варианты, даже бредовые.

– Это всё второстепенно, – оценил Нестеров, полируя очки замшевой тряпочкой. – О способах убийства мы можем гадать до морковкина заговенья. Важнее ответить на вопрос – зачем? Кому и зачем понадобилось убивать десятки людей – и чужих, и своих? Впрочем, об этом тоже пока остаётся лишь гадать.

Получалась какая-то совершенно тупиковая ситуация. Впрочем, одна ниточка всё же имелась.

– Кто и за что – на эту тему я завтра с утра плотно побеседую с Попеску, – пообещал я сквозь зубы. – На этот раз не отвертится. У него под носом истребили весь гарнизон. Не может он не знать хоть каких-то обстоятельств… Душу вытрясу!

– Ай, командир, в гарнизоне было двадцать пять человек, – сказала вдруг Веселина. – Всего нашли двадцать одно тело. Ещё был сбежавший Вернер, значит, двадцать два. Куда ещё трое делись?

Задавая вопрос, она одарила меня чудным синим взглядом. Сердце ухнуло в пятки от нежности. Ах ты, милый мой счетовод! Самый красивый счетовод на свете…

– Резонно, – откликнулся Нестеров. – Не знаю, куда они делись, но вполне вероятно, что именно эти трое выступили в роли палачей. А потом сбежали.

– Или остались, – сказал Орлов невозмутимо. Хмыкнув, пояснил: – Замок очень старый. Здесь наверняка есть тайные помещения. Где гарантия, что в одном из них сейчас не кукуют эти эсэсовцы? А Попеску их снабжает водой и провизией.

– Но зачем им отсиживаться? Почему не исчезли, когда была такая возможность?

– Причин может быть примерно пятьдесят, – буркнул Олег. – Не пытай, командир. Котелок уже не варит.

Нестеров взглянул на часы.

– Уже без малого полночь, – сообщил он. – Коллеги, мы впадаем в методологическую ошибку. Мы пытаемся ответить сразу на все вопросы, а так не бывает. Предлагаю подвести черту под сегодняшним чрезвычайно насыщенным днём, спланировать завтрашние действия и двигаться дальше.

Я встал и принялся разминать ноги.

– Согласен, – сказал утомлённо. – Итак, завтра… Я с утра беру за грудки Попеску. Присутствует Веселина. Возможно, по ходу понадобится также допросить Иляну с Флорей. – Повернулся к Нестерову. – Что у вас с клочками черновиков Шульца, Владимир Евгеньевич?

– Пока почти ничего, – ответил тот извиняющимся тоном. – Не складываются клочки, слишком мелко изорваны. Я, откровенно говоря, уже голову сломал…

– Продолжайте ломать, – распорядился я. – Теперь ты, Олег. Вчера вечером ты забрал у Попеску ключи от помещений и план замка. Сегодня, понятно, было не до обхода. Но завтра возьми у Ермакова свободного бойца и приступай.

– Что искать, командир?

– Всё, что необычно и непонятно. Что хоть на миллиметр выходит за привычные рамки, – уточнил я.

Уточнение, конечно, было так себе. По сути, Олегу надо было найти то, не знаю, что. При этом мой внутренний голос подсказок не давал, просто требовал искать, и всё. Однако, повинуясь ему, я только что послал Ермакова в лес, откуда старшина вернулся со страшной находкой…

Олег молча положил левую ладонь на голову, имитируя головной убор, и козырнул правой. Ну да, к пустой голове руку не прикладывают. Службист…

– Всем спокойной ночи, – сказал я.

Первым вышел Нестеров, за ним Веселина. Уже на пороге она оглянулась, и сердце повторно ухнуло в пятки. Если я правильно понял, во взгляде было обещание скорой встречи.

А вот Орлов не уходил, медлил.

– Два слова, командир, – сказал наконец.

– Ну, давай, – разрешил я с удивлением.

Помявшись, Олег бухнул:

– Сегодня я видел, как Веселина рано утром выходила из твоей комнаты. Встал ни свет ни заря и случайно увидел.

«Не твоё собачье дело!» – чуть не рявкнул я, однако сдержался. Ревнует он, что ли? Отношения хочет выяснить?

– Продолжай, – обронил я хмуро.

– Роман у вас там или что – меня не касается. Но ты с ней поосторожнее, командир. Непростая она девушка, не верю я ей.

Орлов ронял слова медленно, с лёгкой запинкой, словно говорить ему было неловко, даже кривился слегка. А не сказать не мог.

– В каком смысле «не верю»?

– Да в таком… С чего это вдруг у неё способности пропали? Везде мысли читает, а в замке не может… Она просто не хочет с нами работать. Про всех всё знает, но молчит. В какую-то свою игру играет… Почему, спрашивается? На чьей она стороне?

Помнится, сходную версию мне изложил Нестеров. Правда, тут же оговорился, что версия сугубо умозрительная.

Я положил руку на плечо Орлову.

– За бдительность спасибо, Олег, – сказал серьёзно. – А насчёт Веселины ты ошибаешься. Она работник проверенный, её Звягин рекомендовал. Мало ли от чего пропали способности… Место здесь такое – дрянь, а не место.

– Ты ещё про Дракулу вспомни, – огрызнулся Орлов. – Звягин рекомендовал, и что? Полковник тоже человек, и ошибиться может. В общем, я предупредил.

– Ну, предупредил… И что мне с твоим предупреждением делать?

– Н-ну… Как минимум не откровенничать с ней. Присматривать опять же…

Вот насчёт присматривать я был с ним полностью согласен.

Двумя часами позже, лёжа рядом, Веселина гладила меня ладошкой по голове, плечам и вообще везде, куда могла дотянуться. При этом приговаривала шёпотом:

– Какой ты у меня сильный, раклэ! Как ты его нынче красиво одолел!

– Ты про Орлова, что ли? – спросил я в полудрёме. Вторая подряд бессонная ночь давала о себе знать.

– Про него, конечно. А ведь он не слабее тебя и дерётся не хуже. – Даже в темноте я почувствовал, что она нахмурилась. – Будь с ним осторожен, прошу тебя.

От удивления раклэ в моём лице мигом проснулся.

– Осторожен? Это почему?

– Опасный он, самолюбивый. И поражения тебе не простит.

– Не понял, – признался я честно. – Не простит, и что? Слабительное в суп подбросит? В ногу выстрелит?

Веселина вздохнула, – глубоко и обиженно.

– Ай, не веришь ты мне, вижу, а зря. Я хоть мысли здесь читать не могу, а людей всё одно чувствую. – Помолчав, добавила: – Бедой этот человек тебе грозит, вот что.

Голос её звучал глухо, нездешне, и стало мне, честно говоря, жутко. Я обнял девушку. Спросил, стараясь говорить как можно спокойнее:

– Какой бедой? Говори уж, раз начала.

– Не вижу я, а только недоброе чую, – тихо воскликнула она с ноткой отчаяния. – Ну как тебе объяснить?

Ночка, однако… Орлов подозревает Веселину, Веселина Орлова. И оба апеллируют ко мне. Тяжела ты, доля командирская…

Освободившись из моих рук, девушка резко встала с постели. Подойдя к распахнутому окну, выглянула наружу.

– И полнолуние сегодня ещё, как на грех, – пробормотала словно про себя.

И вдруг вскрикнула негромко.

Отшвырнув одеяло, я одним прыжком очутился рядом. Схватив за плечи, оттянул от окна, спрашивая: «Что случилось, моя хорошая? Что?»

– Смотри туда, – сказала она, указывая рукой.

Полная луна заливала небосвод печальным тусклым сиянием. Но не она испугала девушку. Присмотревшись, я понял, отчего она вскрикнула. Сам оцепенел.

Окна верхнего этажа главной замковой башни были залиты кроваво-красным светом.

Ночь стоит глухая, недобрая. Я сижу на единственном стуле в комнате-музее князя Цепеша на втором этаже замка. В спёртом воздухе помещения дышится трудно. Не могу понять, как я здесь очутился, а главное, – зачем. При этом я одет и обут, и даже кобура, как положено, оттягивает ремень на правом боку.

Смотрю на портрет князя в обрамлении горящих метровых свечей. Цепеш с портрета искоса, немигающе смотрит на меня. Неожиданно ярко-красные губы изображения раздвигаются в некоем подобии улыбки.

– А ведь ты в меня, кажется, не веришь, – замечает князь ни к селу, ни к городу, повернув ко мне голову в атласной шапке с металлическими бляшками по краям.

Голос у Цепеша глубокий, низкий, звучный. На оперных подмостках, наверно, срывал бы аплодисменты. Говорит он, естественно, по-румынски, но почему-то я его понимаю.

– Отчего же, верю, – говорю с удивлением. – Князь Влад Третий Цепеш – фигура вполне реальная, историческая.

– Я имел в виду Дракулу, – поясняет князь. Мой русский каким-то образом он тоже понимает.

– В Дракулу не верю, – отвечаю резко. – Сказки это всё для детей дошкольного возраста. Народная легенда. Румынская мифология. Да и не похожи вы на вампира.

Князь усмехается. Широко раскрыв рот, показывает кривые клыки устрашающих размеров. Из рамы высовываются когтистые лапы, которые, медленно удлиняясь, тянутся ко мне. Фон полотна стремительно наливается кровавым багрянцем. Невесть откуда появившийся нетопырь с мерзким писком садится на княжеское плечо. В комнате разливается могильный холод.

– А так – похож? – спрашивает Влад Третий глухо. У него даже голос изменился.

Давясь ужасом, пытаюсь вскочить – и не могу. Хочу выхватить пистолет – кобура не расстёгивается. И руки не слушаются.

– Изыди, сатана! – шепчу дрожащими губами слова, больше подходящие верующей бабушке, чем молодому офицеру-гвардейцу. Но ничего другого в этот миг в голову не приходит.

– Ладно, ладно, – произносит князь с добродушной ноткой, принимая прежний облик. Клыки втягиваются в рот, лапы прячутся в раму, нетопырь исчезает так же неожиданно, как и появился. Да и фон картины возвращается к изначальному виду, утратив багровый оттенок.

– Я скучаю, – продолжает изображение со вздохом. – Ты даже не представляешь, каково это, – из года в год, из десятилетия в десятилетие просто висеть на стене. Прозябать, в сущности. Всё развлечение – вспоминать, как в былые века сажал на кол турок и бунтующих бояр. Представляешь? Они не хотят умирать, они молят о пощаде, а я их на кол, на кол! И они так долго и славно мучаются… Кричат, корчатся… Как хорошо! – Глаза князя блестят сумасшедшим весельем. Меня передёргивает от омерзения. – Увы, всё это в прошлом. Но теперь в замке появился ты со своими людьми… Зачем ты здесь? Что вам тут надо?

Взгляд князя становится колючим. Тон, которым задан вопрос, звучит угрожающе.

Не знаю, что ответить, поэтому говорю, как есть:

– Поступили сведения, что в замке происходит что-то странное… и страшное. Командование поручило разобраться.

– Вот как? И что же здесь, по сведениям твоего командования, происходит?

Я коротко пересказываю предсмертные откровения эсэсовца Вернера. Некоторое время Цепеш молчит.

– Ну вот что, – говорит наконец спокойно. – Забирай своих людей и уезжай из Брана. Это мой замок. Здесь всё происходит по моей воле, и это никого не касается. Так и передай своему командованию.

– Значит, это всё правда?

– Конечно, – подтверждает Цепеш надменно. – Это и многое другое, чего тебе знать не надо. – С этими словами он подаётся вперёд, опираясь руками в перстнях на край рамы. – Запомни: есть вещи, от которых смертным надо держаться подальше. Любой, кто лезет в мои дела, обречён. Ты понял?

И опять веет могильным холодом.

– У меня приказ, – говорю упрямо. – Я должен разобраться, и я разберусь. Ты меня не запугаешь, нелюдь, – добавляю с ненавистью.

Князь разражается негромким скрипучим хохотом и грозит мне скрюченным пальцем с длинным загнутым ногтем. Из недр картины вылетает стая летучих мышей и устремляется ко мне. Острые коготки впиваются в лицо и волосы, кожистые крылья бьют по щекам. А я по-прежнему не могу даже пошевелиться. Могу только кричать…

– …Проснись, да проснись же!

Со слезами на глазах Веселина трясла меня за плечи и хлопала по щекам. Вид у неё был встревоженный, бледное лицо в обрамлении спутанных прядей волос казалось больным.

– Ты так стонал, что я испугалась. А ещё метался на постели и отмахивался руками, – бормотала она, гладя по голове, словно маленького. – Что с тобой? Приснилось что-то страшное?

– Приснилось, – выдохнул я, рывком садясь в постели. – Чёрт знает что приснилось…

Веселина наклонилась ко мне.

– Что? – спросила одними губами.

За окном начинало светать, и ночной кошмар уже не казался таким страшным. Я даже улыбнулся вымученно.

– Представляешь, приснился князь Цепеш. Ну, тот, который на портрете в музее. Оказывается, это Дракула… Угрожал смертью, велел убираться из замка…

В глазах Веселины загорелся ужас. Слабо охнув, закрыла лицо руками. Теперь испугался я.

– Что с тобой? – спросил, прижимая к себе.

– Мне тоже приснился портрет и Дракула, – сказала еле слышно. – Тоже угрожал, велел уезжать… Я и проснулась-то от собственного крика, а тут и ты закричал…

Я нахмурился. Происходило что-то непонятное.

– Получается, нам приснился один и тот же сон?

– Получается, так…

Она дрожала, словно от озноба, и я решил её успокоить, хотя у самого внутри всё тряслось.

– Тебе приходилось читать роман Александра Дюма «Три мушкетёра»? – спросил с наигранной бодростью.

– Цыгане книг не читают…

– А зря! Там, в романе, герцог Бэкингем говорит королеве Анне Австрийской: «Вы любите меня, моя королева. Бог посылает нам одни и те же сны». – Растянул губы в натужной улыбке. – Прямо как у нас с тобой.

Однако шутка не удалась. Веселина приблизила своё лицо к моему и посмотрела прямо в глаза. Понизила голос до тоскливого шёпота:

– Не знаю, кто нам послал этот сон, но только не бог. Совсем не бог…

Наутро, зайдя в кабинет смотрителя, мы с Веселиной застали Попеску сидящим за письменным столом. Колобок рассеянно перебирал какие-то бумаги, но, похоже, мысли его при этом витали где-то далеко. При нашем появлении он вздрогнул и поспешно встал.

– Доброе утро, домнуле капитан! Доброе утро, доамне́…[6]

– Чебан, – подсказал я. – Доамне Чебан – моя помощница.

Колобок засуетился.

– Вы присаживайтесь, присаживайтесь, – произнёс торопливо, одёргивая мятый серенький пиджак и указывая на стулья возле стола. – Может быть, выпьете чаю? Кофе, к сожалению, предложить не могу – война, знаете ли, не достать… А чаю сколько угодно. Я сейчас скажу Иляне, чтобы приготовила. Или Флоре.

– Спасибо, домнуле Попеску, мы только что позавтракали, – сказал я. – Мы, собственно, хотели с вами поговорить. Да вот, кстати… Всё забываю поинтересоваться. Вы-то, чтобы занять место смотрителя, подали прошение, прошли собеседование в своём министерстве. А Иляна с Флорей как в замке оказались?

Честно говоря, Иляна с Флорей мне были до лампочки. Однако всякий раз, начиная допрос (а за годы войны я пленных допросил не один десяток), я сперва расспрашивал человека о чём-то второстепенном. Можно сказать, разогревал. И лишь потом, после «разогрева», переходил к главному.

Попеску отрицательно покачал головой.

– Тут история другая, домнуле капитан. – Сел за стол и уставился в столешницу. – Мы с ними вместе учились в Гейдельбергском университете. Они двоюродные сёстры, дочери румынских эмигрантов. Родители когда-то переехали в Германию, девочки там и появились. Поэтому румынским владеют хуже, чем немецким…

Веселина покачала головой.

– Вот оно что, – сказала с лёгкой улыбкой. – То-то мне показалось, что по-румынски обе говорят плохо. Удивилась ещё, румынки же…

– Не показалось, – пробубнил Попеску. – А как иначе, если обе выросли в чужой стране. Научились в семьях кое-как объясняться по-родному, и на том спасибо…

После окончания университета Попеску вернулся на родину, однако связь с Иляной и Флорей не прервал. И переписывались, и приезжали друг к другу в гости. А когда его назначили смотрителем королевской резиденции и предложили набрать штат сотрудников, Попеску позвал сестёр, которые, как и он, получили историческое образование. (С одной из них, с Флорей, у Попеску был ещё университетский роман. Во всяком случае, так я понял по некоторым намёкам. Союз Колобка с Лисой – неожиданно…) Сёстры переехали в Румынию, поступили на службу и все эти годы трудились в замке. А когда во время войны все помощники разбежались, Иляна с Флорей, верные старой дружбе, Попеску не бросили…

Монотонный рассказ затянулся. Сочтя разогрев достаточным, я кашлянул и прервал смотрителя:

– Спасибо, домнуле Попеску, очень интересно. Как порой судьбы-то складываются… – И без перехода врезал, что называется, в лоб: – А теперь расскажите, откуда чуть ли не у ворот замка появился могильник, битком набитый трупами?

Попеску даже привстал.

– Я… я не знаю. Откуда мне знать? Почему вы спрашиваете об этом меня?

– А кого же ещё? Дракулу, что ли? Вы в замке безвылазно живёте уже лет пятнадцать. Странно было бы предположить, что вы не знаете про события в окрестностях. По данным следствия, за последние два года в могильнике упокоились более полусотни человек…

– Это ужасно, – пробормотал Попеску, судорожным движением вытирая мгновенно вспотевшее лицо.

– Так вот, – продолжал я сурово. – Следствие установило, что каждый из покойных перед смертью какое-то время находился в замке. Долго или нет, – пока не важно. Попробуйте сказать, что вы об этом впервые слышите и никого из этих людей не видели.

Козыряя данными несуществующего следствия (не считать же следствием приезд-отъезд бригады Звягина), я, что называется, брал смотрителя «на арапа». При этом попасть пальцем в небо ничуть не боялся, – так или иначе, ареной всех событий мог быть лишь замок. Стало быть, если только Попеску не является инвалидом по слуху и зрению, что-то он знал. И я не мог понять, какой страх мешает ему признать очевидное. Неужели сам как-то замешан в ужасных событиях?

Взгляд у Колобка сделался затравленным, и выглядел он жалко, но мне было всё равно. Я решил, что не уйду из кабинета, пока не вытрясу из него правду. Налив стакан воды из графина, протянул смотрителю и подождал, пока тот напьётся.

– А теперь рассказывайте, всё, что знаете, как на духу, – потребовал я, решив, что долг милосердия исполнен.

В этот момент в дверь постучали.

– Войдите! – придушенным голосом разрешил Попеску.

Вошёл Фридрих с ведром и тряпкой – небритый, в неглаженой форме и нечищеных сапогах. Крепко же по нему прошлась контузия, если немецкий солдат начисто забыл впитанные с молоком матери правила аккуратности и опрятности.

– Убирать! – доложил дурачок с широкой улыбкой. – Вам уходить, мне мыть пол.

Попеску вопросительно посмотрел на меня. Он бы дорого дал, чтобы прервать опасный для него разговор, но об этом не могло быть и речи.

– Отошлите, – распорядился я коротко.

Смотритель вздохнул.

– Ты ступай, Фридрих, ступай, – сказал он. – Мы сейчас заняты. Помой полы пока что на кухне. Или у Флори с Иляной.

Лицо дурачка сделалось огорчённым. Нелепо взмахнув тряпкой, он понурился и вышел.

– Не отвлекайтесь, Попеску, – велел я. – Рассказывайте всё, что знаете о смерти этих людей.

Ответ Попеску был еле слышен:

– Мне нечего вам рассказывать…

Я сделал то, что давно уже хотел сделать, да всё сдерживался, – от души грянул кулаком по столу.

– Хватить врать! – рявкнул со всей возможной лютостью. – Следствие выяснило, что чуть ли не половина покойников – это эсэсовцы, два года стоявшие в замке, жившие с вами бок о бок. Гарнизон почти в полном составе. – Понизил голос до шёпота: – А ведь вы мне рассказывали, что полторы недели назад из-за подхода советских войск они в одночасье снялись и уехали из замка. Выходит, прямо у вас на глазах в могилу съехали, а вы ничего не знаете? Лжёте нагло, но плохо – белые нитки торчат…

Попеску молчал.

– Вы не молчите, не молчите, – посоветовал я уже спокойно, доставая папиросы. – Ежу понятно, что вы чего-то боитесь. До потери сознания боитесь. Ну, так расскажите, чего именно, вам же легче станет.

Ответом было тяжёлое, прерывистое дыхание.

– Ну, вот что, Попеску, вы мне надоели! – сообщил я, переглянувшись с Веселиной. – Хотите играть в молчанку, – дело ваше. Я нынче же передам вас в распоряжение следователей энкавэдэ. Отвезу в Брашов и передам. Любого могут разговорить, уж такие умельцы… – Глядя на посеревшего Попеску, повторил медленно, по складам: – Эн-ка-вэ-дэ… Слышали про такую организацию?

Судя по лицу, слышал. И всё же молчал. Меня вдруг осенило. А если Орлов не ошибся в своём вчерашнем предположении? Если действительно в каком-то из тайников Брана засели уцелевшие эсэсовцы, которые буквально держат смотрителя на мушке? Тогда его страх как-то объяснялся.

Перегнувшись через стол, я положил руку на плечо Колобку.

– Я, кажется, понял, чего вы боитесь, – сообщил мирно. – Трех оставшихся от гарнизона эсэсовцев, да? Засевших где-то в потайной комнате замка, которых надо кормить-поить, которые вам угрожают?

Попеску издал неясный звук и закрыл лицо дрожащими руками. Выглядел он при этом, как говорят в народе, краше в гроб кладут. Я понял, что попал в точку.

– Ну вот, с одним разобрались, – резюмировал негромко. – Укажите, где они прячутся, и мы их возьмём. На этом ваш страх закончится. А с могильником будем разбираться потом.

Подняв голову, смотритель посмотрел на меня долгим взглядом. Кое-как выбравшись из-за стола, внезапно простёр ко мне руки и упал на колени.

– Не мучьте меня, домнуле капитан! – вскрикнул жалобно, глядя снизу вверх. – Я ничего не знаю! Я маленький человек! Я просто хочу жить, работать, изучать историю, писать научные статьи… Разве я хочу многого? – Заплакал. Сквозь слёзы горестно взвизгнул: – Оставьте меня в покое – вы все!

И осёкся. Я неторопливо встал.

– Вот! – произнёс, поднимая палец вверх. – «Все» – это уже кое-что. С одной стороны мы, а с другой – кто? Ну, давайте, давайте. Сказав «а», говорите и «бэ».

Но Попеску молчал, не вставая с коленей. По лицу, некрасиво искажённому отчаянием, градом катились слёзы. На войне я порядком очерствел, – на то и война, однако сейчас, глядя на измученного страхом Колобка, я испытывал нечто вроде сочувствия. Несчастный маленький человек, попавший в некие жернова и не знающий, как из них выбраться…

– Ну, не хотите говорить и не надо, – подвёл я черту, внутренне матерясь. Посмотрел на часы. – Даю на сборы двадцать минут. Потом я отвезу вас в Брашов. – Добавил многозначительно: – Эн-ка-вэ-дэ…

Теперь поднялась Веселина.

– Ай, товарищ капитан, с энкавэдэ предлагаю подождать, – сказала твёрдо. – Это дело крайнее. Я уверена, что мы с домнуле Попеску и без того общий язык найдём… Правда, домнуле Попеску?

С этими словами она подняла смотрителя и усадила на стул. Заставила выпить стакан воды. По-моему, ей хотелось погладить Колобка по лысой голове, но это уже был бы перебор.

– Вы, главное, не волнуйтесь, – негромко приговаривала она тёплым грудным голосом. – Вам надо успокоиться, домнуле Попеску. Успокоиться, успокоиться, успокоиться… Успокоиться и расслабиться.

При этом она внимательно, не отрываясь, смотрела в глаза Попеску.

Веселина действовала, как мы и договорились.

Утратив в замке дар телепатии, цыганка сохранила способности к гипнозу. Мы решили так: если, несмотря на мой нажим, смотритель будет молчать, Веселина попробует его загипнотизировать. Я согласился, хотя и не без колебаний. Чувствовалось в этом способе добыть нужную информацию что-то неправильное, даже мутное. Но вытащить из Колобка всё, что он знает, было необходимо любой ценой. Без этих сведений грозные тайны Брана рисковали остаться нераскрытыми.

Веселина склонилась над Колобком и, продолжая пристально глядеть в глаза, понизила голос почти до шёпота.

– Вам надо отдохнуть, домнуле Попеску. Вы очень устали, измучались. Отдыхать, отдыхать, отдыхать… Вы уже успокоились. Уже расслабились. Рукам и ногам стало тепло. Отпускает тревога… Вам уже спокойно и хорошо. Хорошо и спокойно.

Тихий монотонный голос Веселины начал действовать даже на меня – стыдно сказать, клюнул носом, но вовремя встрепенулся. Посмотрел на Попеску. Лицо его успокоилось, дыхание стало ровным, глаза полузакрылись, словно он был готов заснуть.

Веселина положила руку ему на плечо.

– Ну, вот и хорошо, – проворковала она. – Продолжайте отдыхать, а между делом мы с вами будем разговаривать.

– О чём? – спросил Попеску еле слышно.

– У нас есть о чём поговорить, – уверила Веселина с мягкой улыбкой. Её колдовские глаза не отпускали взгляд Попеску. – О тайнах замка. О событиях, которые тут произошли. О наших и ваших врагах, спрятавшихся где-то рядом… Это будет очень, очень интересно!

– Да, это очень интересные темы, – согласился смотритель после небольшого молчания, слегка улыбнувшись в ответ.

И когда я, затаив дыхание, уже решил, что опыт с гипнозом удался, случилось неожиданное.

Глаза Попеску вдруг широко раскрылись. Он судорожно сглотнул. Мгновенно побагровевшее лицо исказилось в мучительной гримасе, из перекошенного рта вырвался нечеловеческий хрип.

– Что с вами, домнуле Попеску? – встревоженно спросила Веселина, кладя ему ладонь на лоб.

– Больно… – пробормотал смотритель, хватаясь за голову. – Почему так больно…

Вскочив на ноги, он застыл в нелепой позе… покачнулся… рухнул на пол. Я едва успел его подхватить.

– Беги за Нестеровым! – крикнул Веселине, осторожно укладывая смотрителя на пол. – Быстрее!

Ошеломлённая девушка опрометью выскочила из комнаты, забыв закрыть дверь.

Весь мой медицинский опыт исчерпывался умением оказать первую помощь при ранениях, и теперь я просто растерялся. Лежавший без сознания Попеску слабо стонал, а я не знал, чем ему помочь. Выхватив носовой платок, смочил водой из графина и осторожно положил на пылающий лоб. Что я ещё мог сделать?

Тут, как черти из табакерки, в комнату вбежали Иляна с Флорей и с горестным криком устремились к бесчувственному Попеску.

– Миху, Миху! – причитала Ворона, заламывая руки.

– Михэйце![7] – стонала Лиса, опускаясь рядом с телом и со слезами на глазах прижимая к груди голову Колобка.

Господи, где же Нестеров?

Ворона-Иляна ткнула в меня пальцем.

– Это всё вы! – завопила истошно. – Это ваш допрос, это вы довели беднягу!.. А может, он уже умер?.. Немцы себя вели, как люди, а вы, русские!..

– Успокойтесь, – велел я, не зная, что сказать. И возразить-то нечего. Действительно, был допрос. А бесчувственное тело, стало быть, следствие допроса…

Флоря осторожно положила голову Попеску на пол и поднялась. Подошла ко мне вплотную. Посмотрела с ненавистью.

– Если он умрёт, вы об этом пожалеете, – выкрикнула она. – Вы, русские, завоевали Румынию, но издеваться над людьми не имеете права! Я буду жаловаться вашему командованию, я Сталину напишу!..

«Да хоть Дракуле!» – чуть не брякнул я разъярённо, однако сдержался. Ставить в один ряд вождя и вампира было бы политически неправильно. Да и небезопасно.

В довершение всего в комнату влетел Фридрих, размахивая тряпкой. При виде Попеску, распростёртого на полу, он принялся кудахтать что-то жалобное и подпрыгивать на месте. Теперь весь паноптикум был в сборе. Начинался фарс, и я почувствовал, что от злости меня самого сейчас хватит кондратий.

К счастью, в этот момент появился Нестеров в сопровождении Веселины. С порога он властно распорядился:

– А ну-ка, все в сторону!

Присев на корточки, взял вялую руку Попеску, нащупал пульс. Оттянул веко и заглянул в безучастный глаз. Покачал головой.

– Что с ним, Владимир Евгеньевич? – спросил я тихо, уже догадываясь.

– Боюсь, что инсульт, – так же тихо ответил Нестеров, цепко вглядываясь в бледное лицо с перекошенным ртом. Вздохнул.

А я даже не успел спросить Колобка про свет в башне в ночь полнолуния. Мало того, что ничего выяснить не удалось, так, может, ещё и человека загубили…

Ставшая традиционной вечерняя штабная оперативка началась в тяжёлом молчании. Его прервал Орлов.

– Ну что, угробили старичка? – буркнул он, переводя взгляд исподлобья с меня на Веселину.

Ни взгляд, ни тон его мне не понравились. Ну, хотя бы потому, что со старшими по званию так не разговаривают. Отношения у нас, конечно, сложились товарищеские, но это не повод для панибратства. Я уже открыл рот, чтобы осадить старлея, однако Веселина перебила.

– Это моя вина, – сказала тихо, опустив голову. – Многих я гипнотизировала, но чтобы так подействовало… Ай, да что говорить…

Нестеров кашлянул.

– Вы казниться погодите, – сказал с досадой. – Да, инсульт. Да, – после допроса с применением гипнотической методики и, говоря формально, вследствие такового. Но не всё так просто…

Нестеров сам отвёз Попеску в маленькую, под стать городу, больницу, что располагалась на окраине Брана. Тамошние врачи единодушно подтвердили предварительный диагноз нашего эскулапа. Состояние у Попеску было тяжёлое, и над ним сразу же начали колдовать, – уложили в палату и начинили уколами. Пообещали сделать всё возможное. С тем Нестеров и вернулся.

Ближе к вечеру неожиданно приехал комендант Брана майор-толстячок Рыбочкин. Сели в обеденном зале, кашевар Куликов принёс чаю, однако майор чай отверг.

– Водка есть? – спросил с большевистской прямотой.

Нашлась. Выпив стопку и закусив свежим огурцом, Рыбочкин удовлетворённо вздохнул. Расправил усы.

– Ну, другое дело… – Не дожидаясь приглашения, разлил по второй, однако пить не стал. Наклонившись ко мне, спросил негромко: – Что тут у тебя происходит, капитан?

Я только махнул рукой.

– Ничего хорошего, товарищ майор.

– Догадываюсь… Мне доложили, что из замка в больницу доставили смотрителя Попеску. Человек в городе уважаемый. Сразу пошли слухи, что, мол, это его до кондратия довели в советском гарнизоне. Над безобидным стариком поизмывались…

Смотрителя в больницу вместе с Нестеровым сопровождали Иляна с Флорей. Источник городских слухов вычислялся на «раз-два».

– Чушь собачья, – сказал я с досадой. – Никто тут не измывался, да и зачем? Побеседовал я с ним крепко, это да. А как иначе? Должен же он что-то знать про этот могильник…

– Сказал что-нибудь? – живо спросил майор.

Я отрицательно покачал головой.

– Сначала отказывался, дескать, ничего не знаю, а потом отключился…

Рыбочкин крякнул и залпом выпил налитую стопку. Снова крякнул. Стукнул кулаком по столу.

– Могильник этот… мать! – Выругался сочно, с душой. – Трупы отвезли в Брашов. Тамошняя больница больше, и морг просторнее. Надо полагать, что давние слухи о пропаже людей в Бране фактически подтвердились. Найдены люди-то… в смысле, трупы.

– Похоже, что да.

– Ещё как похоже! С сегодняшнего дня местных жителей вызывают в морг для опознания пропавших родственников. Так что в городе вот-вот начнутся массовые похороны. – Скривился. – Короче говоря, в Бране плач и траур…

– Но там же могут быть не только жители Брана, – заметил я осторожно.

– Ну и что? Неопознанных тоже закопают… где-нибудь.

– То есть как это – закопают? А вскрытие? Выяснение обстоятельств смерти?

Рыбочкин посмотрел на меня, как на идиота.

– Кто этим будет заниматься, капитан? Мы, что ли? Ясно, что нет. Это тема внутренняя, местная. Ну, может, румынские власти заморочатся, и то вряд ли. Скорее всего, спустят дело на тормозах. Война, брат, – не до следствий.

«Война всё спишет», – вспомнил я народную мудрость и налил майору третью.

Прощаясь, Рыбочкин задержал мою руку в своей и сказал негромко:

– Ты это, капитан… Поосторожнее тут.

– В каком смысле? – поинтересовался я.

– А чёрт его знает, в каком… В Бране этот замок всегда считали про́клятым, а теперь и подавно. Могильник-то где нашли? Считай, у замковых стен. И пропавших людей, по слухам, уводили в замок. Тёмное это место, и вся история тёмная… Соображаешь?

Уезжая, майор наказал обращаться за помощью, если что.

Но вернёмся к оперативке.

Нестеров вслух размышлял по поводу происшествия с Попеску:

– Проще всего было бы предположить, коллеги, что причиной инсульта стал допрос. Именно он вызвал у смотрителя испуг, возбуждение, нервный срыв. Следом за дело взялась Веселина. Вполне вероятно, что Попеску неосознанно, так сказать, подспудно сопротивлялся попытке загипнотизировать его. Стало быть, напряжение сосудов головного мозга, и без того вздёрнутых допросом. Так что по совокупности факторов смотрителя разбил инсульт.

– А я о чём? – вклинился Орлов.

– А я ещё раз говорю вам – всё не так просто… Судя по рассказу Вячеслава Евгеньевича и Веселины, как раз гипнозом она Попеску успокоила, расслабила. Войдя в транс, он начал улыбаться и согласился беседовать на интересующие нас темы. То есть нервное напряжение схлынуло, всё мирно. И вдруг – инсульт? – Нестеров сделал неопределённый жест. – Воля ваша, не сходится. Нелогично. Согласны?

Орлов промолчал, однако всем видом показывал, что профессор (а между собой мы называли Нестерова именно так) его не убедил.

– Идём дальше, – продолжал Нестеров, массируя переносицу, натёртую очками. – Если для инсульта нет естественных причин, то, может быть, есть неестественные?

– То есть? – вскинулся я.

– Такое впечатление, что нашему смотрителю нанесли незримый удар по голове. Точнее – по головному мозгу, как это ни дико звучит. И сделали это с целью прервать начавшийся диалог с Веселиной, в ходе которого могли всплыть опасные для кого-то факты. Такова моя версия.

Пару секунд ушли на осмысление версии Нестерова, после чего я спросил осторожно:

– Кто нанёс?

– А кто заблокировал телепатические возможности Веселины? – ответил Нестеров вопросом на вопрос. – Если я прав, то инцидент с Попеску – это уже второй в нашем присутствии случай дистанционного воздействия на человеческий мозг.

Орлов встал и прислонился спиной к стене.

– Фантастика это всё, – сказал, как отмахнулся. – Кто может дистанционно влиять на чужие мозги? Кроме Господа Бога, конечно?

Нестеров тихо засмеялся.

– Если бы вы только знали, Олег, какими фантастическими темами я на работе подчас занимаюсь, – сказал он с лёгкой усмешкой. В ответ на мой предостерегающий жест уточнил: – Не беспокойтесь, государственную тайну выдавать я не буду, это святое… А что касается наших, так сказать, местных случаев, то, возможно, я в ближайший день-два сумею ответить на возникшие вопросы. И, следовательно, дать посыл к дальнейшим практическим действиям.

– Да что ж вы, Владимир Георгиевич, нынче сплошными загадками объясняетесь! – возмутился я. – Хоть намекните, что к чему.

– Не уверен – не намекай… Кроме собственных мыслей, кое-какую пищу для размышлений дают клочки документа, которые вы мне доверили.

– Неужто сложились во что-то осмысленное?

– Складываю, складываю. Отдельные слова уже прочитались. А иногда, знаете ли, даже одно-единственное слово может натолкнуть на серьёзные выводы.

Было ясно, что Нестеров не интригует. Он действительно хотел сначала разобраться, а потом уже докладывать. Ну что ж… Я повернулся к Орлову.

– Что у тебя, Олег?

Тот положил на стол план замка, взятый у Попеску. Некоторые из обозначенных на нём помещений были помечены крестиками – видимо, уже проверенные.

– Осмотрел семь помещений на первом этаже, – доложил Орлов. – Пока ничего интересного не обнаружил. На первом этаже остались кухня, обеденный зал, кабинет Попеску, комната старух и каморка этого… как его… ну, контуженого.

– Фридриха, значит?

– Ну да, его, болезного. Надоел хуже горькой редьки. Я по замку хожу, а он под ногами вьётся, козлом скачет и всё время что-то болтает. – Олег ухмыльнулся. – Так и хочется ещё раз контузить, чтобы отстал, аж руки чешутся…

Нестеров покачал головой и сообщил, что война войной, а милосердие к сирым и убогим ещё никто не отменял, и Веселина его поддержала. В ответ Орлов лишь пренебрежительно дёрнул шрамом.

Я ещё раз просмотрел план с пометками.

– До главной башни, значит, ещё не добрался, – констатировал, возвращая документ Олегу.

– Да какое там, – отмахнулся тот, пряча бумагу в планшет. – С такими темпами я до неё, дай бог, через неделю доберусь, не раньше. Я же помещения буквально по сантиметру изучаю, каждую половицу осматриваю.

– Вот и молодец. А в башню пойдём вместе. Прямо сейчас.

Созерцание вытаращенных глаз и высоко поднятых бровей Олега вызвало приступ лёгкого злорадства. Страсть люблю озадачивать людей.

– Позвольте спросить, а почему именно главная башня? И почему именно сейчас? – поинтересовался Нестеров, удивлённый не меньше Орлова.

Я коротко рассказал, что накануне, в ночь полнолуния, видел в главной башне замка яркий красный свет. Понятно, что взяться ему там было неоткуда. Но Попеску давеча признался, что когда-то пугал туристов байками о шабаше, который в каждое полнолуние Дракула якобы справляет с местной нечистью. Происходит это действо на верхнем этаже главной башни замка и сопровождается кроваво-красным сиянием. Правда, при этом оговорился, что нечто похожее как-то наблюдал в действительности и сам…

– Что хочешь, то и думай, – закончил я. – Совпадение странное, и надо выяснить, что там в башне происходит.

– Засада? – спросил Орлов лаконично.

– Так точно, товарищ старший лейтенант. Рискнём. Чуть позже выдвинемся и засядем на верхнем этаже. Действовать будем по обстановке.

Веселина, спокойно воспринявшая мой рассказ (а чего волноваться, если наблюдали свет в башне вместе, можно сказать, в обнимку, о чём я, само собой, умолчал), вдруг подняла руку, словно школьница на уроке.

– Это может быть опасно, – заявила она. – Возьмите с собой хотя бы связку чеснока. На кухне есть, я видела.

– Зачем? – поразился я.

– Ай, товарищ капитан, ничего-то вы не знаете… Нечисть от века чесноком отпугивают. Хорошо бы ещё серебряные пули, да где их тут взять. И осиновых кольев наверняка нет…

Орлов коротко хохотнул.

– Боевая подруга снаряжает нас на битву с Дракулой, – пояснил он.

Я посмотрел на Веселину с нежностью, которую, надеюсь, Орлов с Нестеровым не заметили.

– За вашу заботу спасибо, конечно, – сказал я. – Но у нас есть кое-что получше чеснока.

С этими словами я похлопал по кобуре с верным ТТ. Вслед за мной то же самое сделал Орлов.

Нестеров подошёл к окну и вгляделся в небо.

– Да вы не беспокойтесь, Веселина, – сказал он. – Полнолуние закончилось, месяц пошёл на убыль, и нечистая сила, даже если она там была, в башне вновь не появится. – Посмотрел на меня озабоченно. – Ума не приложу, кому понадобилось зажигать свет в башне, Вячеслав Евгеньевич. Но, может быть, имеет смысл взять с собой трёх-четырёх бойцов?

– Ага. А ещё радировать Звягину, чтобы прислал роту, – огрызнулся Олег. – Сами справимся… если что.

Глаза его хищно прищурились, и я вдруг подумал, что машина для убийства застоялась. Скучно было в замке старлею, а тут ночная засада на неизвестного врага или врагов. Да ещё неясно, живые это существа из плоти и крови или вообще чёрт знает что такое… Целое развлечение.

Я поймал себя на мысли, что версию о нечисти воспринимаю уже как нечто не исключающееся, и внутренне устыдился. Какого хрена! Всего три дня в замке Дракулы – и уже получил пробоину в атеистическом мировоззрении. А что будет через неделю?

– Ключ от башни у тебя? – спросил я.

– А как же! Попеску мне этих ключей мешок передал. Я по плану проверил – там от всех помещений.

– Ну и здорово. Жду с ключами через час.

Верхнее помещение башни представляло собой большую квадратную комнату с наглухо закрытыми окнами по периметру. Собственно, она и занимала почти весь этаж. А поскольку башня белокаменно вознеслась над землёй метров на тридцать, то редкие ночные огни Брана просматривались как на ладони.

Поднимались наверх долго, крадучись, держась за верёвку, протянутую вдоль стены. Время от времени коротко подсвечивали путь фонариками. Конечно, был риск выдать себя… правда, неясно, кому… но не ломать же ноги. Тем более, шею. Лестница была узкая, ступеньки высокие, и время их сильно сточило, – даром, что каменные.

Казалось, уборку в башне в последний раз делали лет сто назад. Или даже двести. Во всяком случае, ноги ступали по толстому слою пыли, словно по ковру.

– Наследили, – шепнул Олег озабоченно.

– Не только мы, – сказал я, указывая на чьи-то следы, отпечатавшиеся в пыли.

Да, совсем недавно здесь прошёл какой-то человек. Судя по размеру ноги – мужчина. Одна цепочка следов вела наверх, другая вниз. Кое-где следы друг на друга накладывались.

Присев на корточки, Олег пригляделся.

– Свежие, – шепнул он. – Ещё пылью не припорошило.

– Похоже, вчерашние, – заметил я. – Уже проще.

– В смысле?

– Следы человеческие. А нечисть следов не оставляет, передвигается по воздуху…

Я испытал некоторое облегчение. Человеческий след, ведущий на верх башни, косвенно подтверждал, что вчерашний огонь нам с Веселиной не померещился. Действительно, кто-то поднялся на последний этаж, чтобы устроить иллюминацию. Осталось выяснить, кто и зачем.

Но вот и пришли. Небольшая лестничная площадка упиралась в деревянную высокую дверь, – вход в единственное помещение верхнего этажа.

– Я первый, – категорически шепнул Олег. – Ты откроешь дверь.

– Хорошо…

Я осторожно потянул дверь и, закусив губу, услышал лёгкий скрип. Если внутри кто-то был, то мы себя уже выдали. Но Орлова это не смутило. С пистолетом в руке он змеёй проскользнул в комнату и прижался к стене. Я последовал его примеру. Оглядевшись, насколько позволяла темнота, почти одновременно включили фонарики и принялись полосовать пространство комнаты световыми лучами.

В помещении было пусто.

Вообще пусто. Голый пыльный пол и полное отсутствие мебели, если не считать какой-то табуретки. Я указал на неё Орлову.

– Вот на неё он фонарь и поставил.

– Кто он?

– Тот, чьи следы мы видели. С собой, думаю, принёс фонарь с красными стёклами и где-то подцепил табуретку, чтобы не держать в руках.

– Дедукция, однако, – оценил Орлов, оглядываясь.

Осматривая комнату, мы увидели многочисленные следы, ведущие к табуретке и вокруг неё. Видимо, включив фонарь и оставив его светить, человек от нечего делать расхаживал по комнате. Приглядевшись, я обнаружил в пыли окурок сигареты.

– С добычей, – сказал Орлов, почёсывая шею стволом пистолета. Мельком глянул на мою находку. – Сигарета румынская, сорт «Карпати». Ну, тут другим взяться и неоткуда… Пошли отсюда.

– То есть как это пошли?

– А так. Здесь никого нет. А если кто-то и собирается прийти, то увидит на лестнице наши следы и остережётся.

Вот чёрт… Соображение простейшее, а я не подумал. Засада теряла смысл, но что делать? Порхать по воздуху, не оставляя следов, в отличие от нечисти, мы не умели. Взамен в голову пришла другая мысль, и я поделился ею с Олегом.

– Я вот подумал… Предположим, этот некто рассчитывает сюда вернуться и устроить ещё один световой сеанс.

– Ну, предположим.

– В таком случае он вряд ли возьмёт фонарь с собой. Ведь если он захватил табуретку в качестве подставки, то, вероятно, фонарь громоздкий и весит немало.

– Допустим.

– Значит, фонарь остался где-то здесь.

Олег ещё раз прошёлся по комнате лучом фонарика.

– Нет здесь ничего, – сказал категорически.

– А если проверить стены? Может, есть какая-то ниша или что-то в этом роде?

– Ну, давай проверим, – проворчал Олег.

Мы разошлись в разные стороны и принялись исследовать каменные стены. Не прошло и минуты, как Орлов удовлетворённо сказал:

– Нашёл, командир.

Ему удалось обнаружить нишу под окном, закрытую деревянной дверцей. Такой, что ли, стенной шкафчик. К нему, как заметил Олег, вели следы в пыли. Открыв дверцу, мы увидели стоящий внутри массивный четырёхгранный фонарь с красными стёклами. Олег осторожно достал и обследовал светильник.

– Неплохая техника, – заметил он. – Лампа сильная, работает от аккумуляторной батареи. Изделие немецкое. Видимо, наследство покойного гарнизона.

– Значит, этот некто действительно планирует вернуться, – резюмировал я. – Иначе какой смысл её тут оставлять?

– Так-то оно так… Как же его теперь брать? Не вернётся ведь, сука, следы наши спугнут.

И опять в голову пришла мысль. Не иначе, сегодня я был в ударе.

– Устроим засаду у входа в башню, – сказал я. – Во дворе темно, хоть глаз выколи. Спрячемся за колодцем и будем ждать.

– Сколько? – спросил Орлов лаконично.

Я посмотрел на фосфоресцирующий циферблат наручных часов.

– Сейчас четверть двенадцатого. Ждём до полуночи и потом на всякий случай ещё час. Если никто не появится, то в начале второго, я думаю, можно уходить.

Олег кивнул.

Уходя, лампу я забрал с собой.

Тихонько выйдя во внутренний двор, мы чуть ли ползком добрались до колодезного сруба и сели по разным сторонам, чтобы полностью контролировать пространство у входа в башню. На всякий случай я достал пистолет из кобуры и сунул за ремень. Зверски хотелось курить, но в ночной темноте об этом нечего было и мечтать. Оставалось ждать и думать на интересующие темы.

Как ни странно, от замка с его жутью мои размышления сейчас были далеки. Я думал о Веселине. Хотя, чему удивляться? Мы сблизились настолько стремительно, что осмыслить народившиеся отношения лично я просто не успел. И вот теперь, во мраке и тишине ночной засады, было самое время…

К двадцати семи годам капитан Русаков в моём лице некоторый опыт общения с женщинами имел. Не то чтобы очень большой, но всё-таки. Была девушка-швея со столичной фабрики «Большевичка», к которой я бегал в увольнения, и которая в итоге меня бросила, чтобы выйти замуж за инженера с той же фабрики. Был мимолётный, но бурный роман с сестричкой из госпиталя, где я лечил простреленную ногу. Ещё кое-какие фронтовые встречи были – недолгие и ни к чему не обязывающие.

Однако сейчас я влюбился по уши. В чарующую цыганку нельзя было не влюбиться. Но разве дело только в её неотразимой синеглазой красоте? Веселина была необычна, вот что. Она любила, как дышала.

Ни одна из женщин, которых я знал, не смогла бы отдаться мужчине с такой безоглядной простотой и естественностью лишь потому, что он ей понравился. В простоте этой ощущалось что-то первозданное. Наверно, столь же непосредственно Ева вверяла себя Адаму. И, наверное, Адам, познавая Еву, задыхался от нежности, точно так же, как задыхался я, прижимая к себе гибкое, трепещущее от любовных натисков тело…

А что дальше? Рано или поздно стояние в замке закончится, и мы разъедемся – я в свою разведроту, она в контрразведку к Звягину. И всё? Как сказал один знакомый подполковник, на войне не до сантиментов. Случился прекрасный короткий роман, так скажи судьбе спасибо и воюй дальше, до следующего… Но от мысли, что мы расстанемся и она может полюбить другого, перехватило дыхание.

Даже если Звягин сойдёт с ума и разрешит мне в разгар войны жениться на Веселине (а согласие на брак в военное время должен дать непосредственный начальник), какое значение для неё имеет штамп в паспорте? Я знал её всего несколько десятков часов, но уже чувствовал – удержать её нельзя, как нельзя поймать рукой солнечный лучик. Она сама по себе. Она останется с тобой ровно столько, сколько захочет, и ни минутой больше. И счастье обладать этой головокружительной женщиной всегда будет отравлено страхом потерять её…

От невесёлых мыслей отвлёк слабый звук.

Мигом сосредоточившись, я закрутил головой и скорее угадал, чем разглядел в окружающей темноте плотный чёрный силуэт, медленно идущий по направлению к башне. Мелкий гравий, покрывавший внутренний двор, слегка скрипел под грузными шагами. Откуда этот человек взялся? Впрочем, сейчас это было не главное. Главное – не упустить… если он тот, на кого мы устроили засаду. Но кто ещё мог бродить здесь в полночь? И зачем?

Чёрный человек вплотную приблизился к двери, ведущей внутрь башни, и взялся за ручку.

В этот момент мы с Олегом, не сговариваясь, вскочили на ноги, в два прыжка оказались возле незнакомца и схватили с обеих сторон.

– Стоять! – рявкнул я, тыча в бок пистолетом. Ствол Олега упёрся в шею.

Ответом был испуганный женский вскрик. Что за притча?

Незнакомец был одет в тёмный плащ с капюшоном. Олег быстрым движением скинул с чужой головы наброшенный колпак и ткнул в лицо луч фонарика. Чёрт знает что такое… Мы тут невесть кого ждали, а это была всего-навсего старуха Иляна, она же Ворона. Старуха хваталась за сердце, тяжело дышала и пучила глаза.

– Что вы здесь делаете за полночь, мадам? – грозно спросил Орлов.

– Не спится мне, решила воздухом подышать, – окрысилась Иляна. – А вы? По какому праву вы меня хватаете, словно злоумышленницу?

Старуха-то с характером… Показалось мне, что она не столько испугалась, сколько разъярилась.

– Вопросы здесь задаём мы, – уточнил я на всякий случай без всякого джентльменства. Однако Иляну отпустил. – Ну, допустим, вышли подышать воздухом. А в башню зачем собрались?

– Кто, я? С чего вы взяли?

– С того, что вы уже схватились за дверную ручку и намеревались войти внутрь.

Иляна хрипло засмеялась.

– Почудилось вам, господа, – сказала и даже отмахнулась, мол, что за бред вы несёте. – Никуда я не собиралась. А за ручку взялась потому, что показалось мне, будто дверь открыта. А ей полагается быть закрытой.

Смотрела она при этом на меня так, словно хотела сказать: «Что, съел? Попробуй доказать обратное».

Но ничего доказать я не успел. Во внутреннем дворе зазвучали чьи-то шаги, и чей-то голос велел угрожающе:

– Всем стоять!

– Руки вверх! Не двигаться! – скомандовал второй голос с лёгким акцентом. Тоже угрожающе. Послушался звук передёрнутого затвора.

Иляна снова вскрикнула, а я вполголоса выматерился. Это на шум прибежали бойцы, патрулирующие внешний периметр замка, – Гончаренко с Самедовым.

– Отставить, бойцы, – распорядился я, коротко осветив своё лицо фонариком. – Здесь командир.

Гончаренко кашлянул.

– Помощь нужна, товарищ капитан?

– Нет, сами управимся. Возвращайтесь на место.

Бойцы исчезли так же быстро, как и появились.

На смену им откуда не возьмись с лампой в руках прибежала Флоря. Тоже, надо полагать, не спалось.

– Что здесь происходит? – надрывно воскликнула она, придерживая на тощей груди халат. – Иляна, душа моя, почему ты в окружении мужчин? Чего они от тебя хотят в ночной час?

Прозвучало так, словно мы с Орловым, дождавшись покрова темноты, решили покуситься на женскую честь Вороны, да вот беда, – все вокруг мешают. Только Фридриха не хватало…

Не успел я о нём подумать, как дурачок прибежал. Был он полуодет и в руке держал швабру, которую, видимо, схватил за неимением другого оружия. Другой рукой размахивал, блеял что-то испуганное и жалобное, подпрыгивал на месте – словом, был готов биться за старух до последнего.

От нелепости ситуации Орлов замычал. Этот балаган пора было прекращать.

– Значит, так! – громко сказал я, пряча пистолет в кобуру. – Приказываю всем разойтись по местам. Ясно? – Невежливо ткнул пальцем в Иляну. – Специально для вас сообщаю, что вход в башню я опечатываю. Это чтобы вы не беспокоились, что она открыта и кто-то может попасть внутрь.

– Да как вы с нами разговариваете! – возмутилась Флоря, но Иляна молча взяла её под локоть и повела в замок. Следом за старухами, воинственно размахивая шваброй, удалился верный Фридрих.

Мы с Олегом смотрели им вслед и чувствовали себя идиотами. Во всяком случае, за себя ручаюсь.

– Вот тебе и засада, – сказал Олег негромко, задумчиво так.

– Странно всё это, – откликнулся я. – В башню-то она точно хотела зайти… Неужели имеет отношение к тому фонарю? И к иллюминации?

– Но, похоже, тамошние следы всё-таки были мужские, – возразил Олег.

– А ты размер её ноги знаешь?

Орлов промолчал. Достал ключ и запер вход в башню.

Вернувшись к себе на второй этаж, мы обнаружили, что Веселина и Нестеров в ожидании нас не ложились. Я коротко рассказал им о наших ночных приключениях.

– А фонарь, говорите, немецкий? – уточнил Нестеров.

– Самый что ни на есть. Да вот он, сами посмотрите.

– Тогда коллегу Орлова можно поздравить.

– Это с чем же? – спросил коллега Орлов подозрительно.

– Похоже, ваша версия насчёт засевших в замке трёх эсэсовцах подтверждается. Именно кто-то из них устроил ночную иллюминацию, которую наблюдал Вячеслав Евгеньевич. Судя по тому, что фонарь в башне оставлен, планировался и второй сеанс. Но, полагаю, своей засадой вы его сорвали.

Насчёт спрятавшихся эсэсовцев я и сам думал. Но…

– А при чём тут Иляна? – спросил я. – Она-то что в башне забыла?

– А если немцы спрятались именно в башне? А Иляна поддерживает с ними связь вместо заболевшего Попеску?

К привычке Нестерова отвечать вопросом на вопрос мы уже привыкли.

– Вообще-то логика в этом есть, – сказал Олег медленно. – Однако никаких других следов мы не обнаружили. А трое мужиков так или иначе должны были натоптать изрядно.

Однако Нестеров не смутился.

– Откуда вы знаете, Олег, в какой части башни они засели? И как в эту часть пробраться? – спросил несколько снисходительно. – Вы ведь воспользовались только парадной лестницей.

Тоже верно.

– Ай, командир, немцы немцами, но я думаю, что фонарь в башне жёг Попеску, – неожиданно заявила Веселина.

Наш профессор высоко поднял брови.

– Отчего такое предположение? – спросил озадаченно.

– А вы вспомните… Накануне он говорил, что для устрашения туристов как-то придумал байку, мол, в полнолуние Дракула собирает на шабаш окрестную нечисть и при этом зажигает красный огонь.

– Был такой разговор, – подтвердил я.

– Туристы тут ни при чём, а сказку эту Попеску сочинил специально для нас, – продолжала Веселина. – Вдруг мы увидим его ночную иллюминацию? А он нам тогда – я, мол, предупреждал, это всё нечисть развлекается, я тут ни при чём. Заодно и пугнуть лишний раз хотел…

– Значит, считаешь, алиби себе готовил? – спросил Орлов задумчиво.

– Ай, Олег, мудрёное слово сказал. Ты попроще как-то.

– Алиби – это доказательство невиновности, непричастности, – пояснил Орлов.

Веселина закивала.

– Вот-вот, его и готовил… А теперь он в больнице, фонарь жечь некому, и пошла Иляна. Она, стало быть, с ним заодно. А может, по старой дружбе помогает.

– Так или иначе, оба, надо полагать, действуют по приказу уцелевших эсэсовцев, – заключил Нестеров, щурясь.

Я невольно взялся за уставшую, гудящую голову. Выспаться бы ей бедной, да и мне не помешало бы…

– Хоть так, хоть этак – нам без разницы, – сказал я, подавляя зевок. – Немец ли включил в башне фонарь или Попеску по его приказу, один чёрт. Вы мне скажите, зачем? С какой целью?

– Ну, зачем, – это-то ясно, – ответил Нестеров невозмутимо. – Кому-то был подан световой сигнал, а башня как самое высокое строение в округе, естественно, служила маяком. Согласны?

Мы лишь кивнули. Более логичного объяснения просто не было. Нестеров продолжал рассуждать.

– А вот с какой целью подан сигнал? В чём его смысл и кому предназначен?

– В Карпатах полно воюющих немецких частей, – заметил Орлов хмуро. – Возможно, местные недобитки сигналят своим, – дескать, мы здесь, заберите нас.

Я замотал головой.

– От винта! Кто же из-за трёх уцелевших эсэсовцев будет прорываться к замку через территорию, уже занятую нашими войсками? Овчинка выделки не стоит.

– А если предположить, что в замке осталось нечто, представляющее для рейха большую ценность? – сказал вдруг Нестеров и даже привстал, словно его осенило. – Сами по себе эсэсовцы ничего не сто́ят, но они что-то охраняют, берегут, и должны передать это «что-то» своему командованию… Вот если так?

– А что это может быть? – тут же спросил Орлов. – Гроб с Дракулой?

Я встал и, не обращая внимания на эту вялую шутку, демонстративно отвесил Нестерову поклон.

– Браво, Владимир Георгиевич! – сказал искренне. – По-моему, в точку. Ваша версия объясняет всё.

Орлов молча развёл руками, а Веселина закивала головой. Я посмотрел на часы.

– Но есть и плохая новость: уже три часа ночи… Всем спать! Завтра, точнее, сегодня утром наметим действия, вытекающие из версии Владимира Георгиевича.

– Погоди, командир, давай хоть в общих чертах обсудим…

– Всем спать! – повторил я непреклонно и встал.

Собственно, кое-что я уже придумал. Но усталость сейчас была сильнее меня. Я не просто плохо соображал, я и говорил-то с трудом. Утром, всё утром…

Я снова сижу в комнате-музее князя Цепеша напротив княжеского портрета. В мерцании свечей видно, что лицо Влада Третьего гневно подёргивается.

– Я тебя предупреждал, чтобы ты со своими людьми убирался из моего замка, – напоминает он.

– А я тебе сказал, что сначала разберусь, что тут творится, – парирую я. Почему-то сейчас, в отличие от прошлой встречи, я князя совершенно не боюсь. Одна беда – пошевелиться не могу.

Цепеш наклоняется из рамы. Черты его лица заостряются, глаза вспыхивают тусклым багрянцем, изо рта выползают клыки. Откуда-то из глубин картины вылетает крупный нетопырь и с пронзительным писком садится ко мне на голову. По комнате плывёт тошнотворный липкий запах крови. С трудом сдерживаю рвотный позыв.

– Сколько я таких смельчаков когда-то пересажал на кол, – говорит князь задумчиво. – Ты тоже умрёшь. Вы все умрёте.

– Ну, это мы ещё посмотрим, – говорю упрямо, изо всех сил борясь с тошнотой.

– Что тут смотреть? Слово Дракулы – закон, запомни это. Ты начал мне мешать. Мешать! Мне, в моём замке!.. Но ты умрёшь не сразу. У нас ещё есть три дня.

– Почему именно три? – спрашиваю зачем-то.

– Неважно, – говорит Цепеш с коротким сухим смешком. – Хотя, может быть, потом, напоследок, я объясню, объясню… Так вот, целых три дня. И я тебя уверяю, что за это время мы все славно повеселимся! Ты, я, твои люди…

Протягивает нечеловечески длинную руку и касается моего лба пальцем с омерзительно отросшим кривым ногтем.

– А потом вы все умрёте, – напоминает он.

Разражается негромким скрипучим смехом, и мне наконец становится страшно…

«Вы все умрёте… умрёте… умрёте!»

Я ошалело, ничего не соображая, вскочил с постели. Слова Цепеша продолжали колокольно звенеть в ушах. Господи, что этот замок со мной делает! Никогда не снились кошмары, а теперь вот из ночи в ночь…

Светлеющее утреннее небо подействовало благотворно. Широко раскрыв окно, я глубоко вдохнул свежий сентябрьский воздух и ощутил, что страх растворяется, уходит.

Но уже вскоре он вернулся. Это когда выяснилось, что все мои люди нынче ночью видели тот же самый сон.

Все до одного. Тот же самый.

По моей команде Ермаков собрал на утреннее построение всех. Кого-то для этого временно снял с наряда. И сейчас я стоял на втором этаже перед недлинной шеренгой из двенадцати бойцов. По правую руку с каменным лицом застыл Орлов, по левую озабоченный Нестеров, а Веселина скромно устроилась за моим плечом.

Хорошие у меня ребята. Проверены временем и войной. С каждым ходил в разведку и за смелость каждого готов был поручиться. Гончаренко, Огурцов, Филиппов, Ермаков, Кодряну, Маркин, другие парни – все люди отборные. Но сейчас было с ними что-то не то. Над строем витало мрачное недоумение, густо приправленное страхом. Одинаковый ночной кошмар, одновременно контузивший всё подразделение, не укладывался ни в какие привычные рамки. Напряжённые взгляды сфокусировались на мне в ожидании, что умный командир сейчас всё объяснит.

Я набрал полную грудь воздуха и громко произнёс:

– Товарищи бойцы!

Обвёл взглядом шеренгу. Судя по лицам, моего выступления бойцы ждали сейчас не меньше, чем поклонники ждут выступления Лемешева в Большом театре.

– Сегодня ночью произошло странное и, на первый взгляд, необъяснимое событие, – сказал я так же громко. – Каждому из нас приснился один и тот же кошмарный сон. Явился знаменитый вампир граф Дракула и пообещал, что все мы умрём. Вот прямо здесь, в замке, через три дня. И понятно, что такой сон, да ещё в масштабе подразделения, многих из нас вышиб из колеи.

Перевёл дух. Шеренга слегка зашелестела.

– Будь передо мной толпа религиозно озабоченных старичков и старушек, я бы посоветовал им посетить ближайший храм и как следует помолиться, – продолжал я сурово. – Но я стою перед строем боевых товарищей, разведчиков, которым суеверие не к лицу. Тем более, что здесь все либо комсомольцы, либо даже коммунисты. – Выдержал паузу. – Что касается причин этого странного явления, то ничего сверхъестественного в нём нет. И это вам сейчас доступно объяснит наш военный врач, он же учёный-биолог старший лейтенант Нестеров. – Повернувшись к Владимиру Георгиевичу, я сделал приглашающий жест. – Товарищ старший лейтенант, вам слово.

– Спасибо, товарищ капитан.

Сделав шаг вперёд, Нестеров зачем-то снял и сунул в карман очки. Подслеповато взглянул на бойцов.

– Товарищи бойцы! Я не буду утомлять вас научными деталями. Скажу только, что человеческий мозг невообразимо сложен и пока ещё очень мало изучен. Иногда он способен создавать весьма странные явления. С одним из таких редчайших явлений мы с вами и столкнулись нынешней ночью. Я имею в виду коллективный кошмарный сон…

Шеренга слушала, затаив дыхание.

– На самом деле всё довольно просто, – сказал Нестеров твёрдо. – Сегодня ночью один из нас увидел кошмар с участием графа Дракулы. Это неудивительно. Вот уже несколько дней мы живём в средневековом замке, который народная румынская молва связывает с именем знаменитого упыря. Кое-кто из нас об этом всё время подспудно думает. А о чём думаешь, то и снится. Пока всё ясно, товарищи?

Шеренга ответила утвердительным гулом.

– Научно доказано, что мозг способен излучать энергию и посредством её передавать в окружающее пространство ту или иную информацию, – развивал мысль Нестеров. – Именно таким образом кошмарный сон одного из наших товарищей передался всем остальным. Вы спросите, как такое могло случиться? Но и это объяснимо. – Нестеров прошёлся вдоль шеренги, заложив руки за спину, словно читал лекцию. – В настоящий момент мы все – единый коллектив, сплочённая боевая семья, выполняющая ответственную задачу, поставленную вышестоящим командованием. Другими словами, мы все на одной волне. Если угодно, у нас временно сложился коллективный разум. Именно поэтому сон нашего товарища транслировался всем остальным…

Я Нестеровым любовался. Галиматья, которую он столь уверенно излагал, звучала наукообразно и убедительно. Особенно если учесть, что большинство бойцов и семилетку-то не закончили.

Когда утром выяснилось, что всю нашу команду ночью навестил Дракула и вынес смертный приговор, я не стал спрашивать Нестерова, как такое могло случиться. Разбираться будем потом. Сначала требовалось как-то объяснить ситуацию ошарашенным бойцам, кое-кто из которых уже начал втихаря креститься. Причём объяснить так, чтобы люди успокоились. Нестеров коротко задумался и выдал версию. Я её утвердил, уполномочив профессора выступить перед бойцами. Однако тот заявил, что актёр он никудышный и смотреть в глаза людям ему будет просто-напросто стыдно: ахинея же! «А вы не смотрите, – посоветовал Орлов. – А ещё лучше – на время лекции снимите очки». Так Нестеров и поступил.

– Вопросы есть? – спросил он, закругляясь.

– Есть, – сказал бабник Вася Маркин.

– Прошу.

– Товарищ старший лейтенант, мне второго дня приснилось, как я с девушкой… ну, это самое… короче, общаюсь. – Шеренга откликнулась негромким понимающим смехом. – И никто кроме меня этот сон не видел. Выходит, никому я его не передал. А почему тогда про Дракулу этого все увидели?

Я посмотрел на Нестерова. Вся шеренга посмотрела на Нестерова. Тот снисходительно улыбнулся.

– Иначе и быть не могло, товарищ Маркин, – заявил авторитетно. – Во-первых, излучения вашего мозга, видимо, недостаточно сильны. («Я же говорил, бестолочь», – прокомментировал кто-то в шеренге вполголоса.) А во-вторых, – и это главное – самым мощным чувством человека является страх. Именно страшный сон смог ворваться в пространство коллективного разума, но никак не сон про… гм… общение с девушкой, при всей его приятности.

– Вася! Если ещё раз девушка приснится, поделись с товарищами, – негромко сказал бабник Огурцов, и вся шеренга грохнула.

Я с внутренним облегчением ощутил, что бойцы расслабились.

– Ещё вопросы есть? – спросил я.

– Товарищ капитан, а как быть, если опять этот Дракула приснится? – спросил дотошный Кривоносов.

– А ты меня зови, – неожиданно сказал Олег с ледяной улыбкой. Шрам на щеке грозно побелел. – Я этому Дракуле голову оторву со всеми причиндалами. Он у меня к себе в гробницу раком уползёт.

Если бы не строгость устава, Орлову зааплодировали бы, – это точно.

– Закончили, – сказал я. – Продолжаем действовать по распорядку дня. Сейчас приём пищи, развод по местам несения службы, чистка оружия и приведение себя в порядок. – Я взял бойца Кривоносова за воротник. – Вы когда в последний раз подворотничок меняли, товарищ Кривоносов? С каких щей расслабились? Объявляю наряд вне очереди… Разойдись!

Переговариваясь и посмеиваясь, бойцы потянулись на первый этаж – в обеденный зал. Когда мы остались вчетвером, я благодарно пожал руку Нестерову.

– Отлично, Владимир Евгеньевич! Вы были неподражаемы.

– Прекратите, – нервно сказал Нестеров, надевая очки. – Я чувствую себя шарлатаном.

– Это была ложь во благо, – возразил Орлов хладнокровно.

– Ай, Владимир Евгеньевич, зря вы так, – сказала Веселина, качая головой. – Большое дело сделали, бойцов успокоили.

Бойцов, да, – тут Веселина была права. Но кто успокоит их командира?

Я по натуре человек уравновешенный, с хорошими нервами, – что есть, то есть. Однако сейчас душевное равновесие было нарушено самым лютым образом. Я чувствовал, что начинаю теряться в зловещих загадках замка, – прокля́того и про́клятого. Причём загадки эти день ото дня множились. И я не знал, чего ждать ещё.

Неожиданно в голове мелькнула дурацкая мысль. Я даже зажмурился, – настолько она была бредовой. Но что-то кололо на подсознательном уровне. Ещё день-два назад мне и в страшном сне такое не приснилось бы… Впрочем, со страшными снами в замке Бран всё было хорошо. В смысле, присутствовали. И я, стыдясь себя самого, попросил Орлова:

– Олег, дай мне ключ от комнаты князя Цепеша.

Орлов внимательно посмотрел на моё насупленное лицо.

– Прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас.

Пожав плечами, Олег ушёл к себе в комнату и вернулся с ключом.

– Стесняюсь спросить, командир: оно тебе зачем? – поинтересовался как бы между прочим.

– Да вот, хочу навестить князя, – сказал я, желая обернуть ситуацию в шутку.

– То есть?

– В смысле, пожелать доброго утра, – буркнул я. – А вы идите завтракать, не надо бойцов одних оставлять. Я скоро буду.

Орлов расправил плечи.

– Вместе пойдём, – сообщил спокойно, и Нестеров с Веселиной закивали.

И я в сопровождении верных штабистов отправился в конец коридора, где в торцевой комнате, совсем близко от нас, располагался небольшой музей князя.

Вот неожиданность! В помещении по обеим сторонам портрета горели свечи. Причём свечи новые, почти не оплывшие. Впечатление, словно их зажгли минут за десять до нашего прихода, хотя, конечно, никого тут в это время быть не могло.

В неярком желтоватом сиянии, дополнявшем утренний свет, хорошо были видны массивная рама тёмного дерева и холст. Но…

Я протёр глаза и зажмурился. Открыв глаза, снова вгляделся в холст.

– Твою же мать!.. – выдавил стоявший за спиной интеллигентный Нестеров, не стесняясь Веселины.

А что ещё скажешь, если рама и холст на месте, а изображение князя Цепеша исчезло?

Сидя среди бойцов, уминающих гречневую кашу с тушёнкой, и машинально ковыряя ложкой в алюминиевой миске, я пытался сообразить, что происходит.

Исчезновение князя Влада на портрете было необъяснимо. Коллективный кошмарный сон – тоже. Общая ситуация с нарастающей быстротой соскальзывала в пучину мистического абсурда, и я не знал, что с этим делать. Однако было очевидно, что этот абсурд грозит пока ещё не ясной опасностью. С какой стороны и какого ждать удара? Как его предотвратить? Кто угрожает? Поведение старух и страх Попеску (кстати, как он там, в больнице?) худо-бедно можно было объяснить присутствием в каком-нибудь тайнике замка уцелевших эсэсовцев. Всё остальное рациональному толкованию не поддавалось.

Мудрый Нестеров с ходу подверг сомнению попытку Веселины объяснить пропажу князя Цепеша на портрете сверхъестественными причинами. Правда, следом, опровергая самого себя, процитировал строчки из «Гамлета»: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…» Наконец, махнув рукой, предложил не ломать голову попусту, принимать ситуацию как данность и действовать сообразно обстановке. «Я думаю, причины здешних мистических явлений рано или поздно узнаем – так сказать, по ходу развития событий. А пока…»

Я невольно вспомнил гипотезу Попеску о судьбе князя Цепеша, который трансформировался в графа Дракулу. Оно, конечно, бред… Но что в этом замке не бред? И, надо признать, версия Колобка, при всей умозрительности, многое объясняла. Вечно живой упырь, разъярённый присутствием в его замке чужих, мог натворить много чего…

Дойдя до этой мысли, я поперхнулся чаем и закашлялся. Сидевший рядом Богдан заботливо, но убедительно постучал на спине. Хорошая рука была у парня, сильная.

– Вы аккуратнее, товарищ капитан, – посоветовал с лёгкой улыбкой.

– Спасибо, Богдан…

А как не закашляться, если понял вдруг, что обеими ногами стою в мистическом болоте? И оно засасывает, засасывает – медленно и неотвратимо… Вспомнил почему-то ротного парторга капитана Мануйлова. Представил его непреклонный взгляд и строгий голос: «Стыдно, товарищ Русаков! За такие мысли и настроение – партбилет на стол!..» А это хуже любого кошмара…

Услышав чей-то сдавленный возглас, я оторвал взгляд от миски с кашей. И остолбенел.

За обеденным столом мы рассаживались друг против друга. Место во главе стола, таким образом, обычно пустовало. А теперь нет.

Сейчас там сидел князь Цепеш. Он же граф Дракула собственной персоной.

Выглядел он точно так же, как на портрете. Только смотрел не в сторону, а прямо на нас, – исподлобья. Недобрым был тот взгляд, хищным. И губы чуть приоткрылись в белозубом оскале. Руки с широкими ладонями и длинными, узловатыми пальцами лежали на столе.

В зале установилась гробовая тишина. Однако спустя секунду она взорвалась общим криком. Опрокидывая стулья, бойцы с воплями шарахались кто куда, лишь бы подальше от страшного гостя. А он молча усмехался с довольным выражением лица.

В зале мгновенно стало холодно. Пламя настенных светильников, слабо освещавших большое помещение, затрепетало, словно от ветра. Прибежавший на шум кашевар Куликов свалился в обморок, – хватило одного взгляда на Цепеша-Дракулу. Белые от ужаса Семён Огурцов и Богдан Кодряну, не сговариваясь, мелко крестились и бормотали что-то похожее на молитвы. Сидевшая рядом Веселина дрожала, как от озноба, и, вцепившись в мою руку, умоляюще твердила: «Не подходи к нему, раклэ, только не подходи…»

А вот Орлов не сплоховал. Внешне спокойный, хотя и побледневший, он достал пистолет, передёрнул затвор. Проворчал:

– Эх, жалость, серебряных пуль нет, – и с этими словами дважды выстрелил, целя Цепешу в голову. Потом ещё дважды в грудь.

Промахнуться он не мог – стрелок отменный, да и расстояние невелико. Однако князь и бровью не повёл. Куда бы ни попал Олег, никакого вреда вампиру он не причинил. А жаль.

Цепеш медленно поднялся.

– Ты хотел меня убить, – сказал размеренно и глухо, указывая длинной рукой в перстнях на Орлова. – Ты будешь наказан.

– Не звезди! – гаркнул разъярённый Олег. Сунув бесполезный пистолет в кобуру, он рванулся к Дракуле. Следом и я, с трудом вырвав руку из ладоней Веселины.

Однако в трёх шагах от вампира мы остановились, как вкопанные. Ощущение было такое, будто упёрлись в невидимую стену. Я с трудом поднял руки и попробовал ощупать незримую преграду – они упали, как плети. Мы ничего не могли.

Немигающий взгляд красных глаз Дракулы. Могильный холод, окутавший помещение. Невыносимый ужас, повисший под сводами зала.

Указующий перст вампира переместился с Олега на меня. Голос его стал громким и гулким.

– Я обещал тебе, что все вы умрёте, и вы умрёте, – произнёс он насмешливо. – Но я также обещал, что перед вашей смертью мы все славно повеселимся. Разве тут не забавно?

Он издевательским взглядом проводил нескольких бегущих из зала бойцов.

Орлов схватил стул и метнул в Цепеша. Сверх ожидания, стул пролетел сквозь невидимую стену и попал в князя. Вернее, также пролетел сквозь него. С грохотом упал за спиной. Цепеш досадливо поморщился, – и только.

– Что и требовалось доказать, – услышал я голос подошедшего сзади Нестерова.

Он пощупал преграду, отделявшую нас от вампира, и решительно запустил сквозь неё взятую со стола миску. Как и стул, миска одолела незримый барьер и попала Дракуле в голову. Точнее, попала бы, если бы у того была обычная голова. А так пролетела сквозь неё и звонко ударилась о противоположную стену.

– Хватит! – крикнул побагровевший Дракула. – Никто не смеет издеваться надо мной в моём собственном замке! А ты, – палец с кривым уродливым ногтем ткнул в Нестерова, – ты умрёшь страшнее всех!

С этими словами вампир исчез.

Я сел прямо на пол – ноги не держали. Рядом приземлился Орлов. Нестеров, напротив, был довольно сдержан, хотя вид имел задумчивый и слегка ошалелый.

– Ну, успокойтесь, успокойтесь, – сказал он громко, обращаясь к нам и оставшимся в зале бойцам. – Это ещё один коллективный кошмар, вот и всё. Фантом, иллюзия, мираж. Вы же видели – предметы и пули пролетают сквозь него, не причиняя вреда.

– Но как?.. – прохрипел боец Маркин.

– Ну, как… Полагаю и даже уверен, что среди нас есть какой-то очень впечатлительный боевой товарищ с богатым воображением. Ему померещилось, что во главе стола сидит граф Дракула, и эта мысль передалась всем присутствующим. Такой редкий психологический феномен.

– А что помешало нам подойти к Дракуле? – тихо спросил Орлов. – Тоже психологический феномен?

Нестеров пожевал губами.

– С невидимой стеной сложнее, – так же тихо ответил он. – Она реально была, однако останавливала только людей. Предметы, как вы заметили, преодолевали её беспрепятственно. Очень странно… Откуда, что и почему – пока не спрашивайте, не знаю.

– Командир!

Это меня позвал Ермаков.

– Ты смотри, что делается, – сказал дрожащим голосом, кивая на прислонившегося к стене Кодряну.

Даже с неблизкого расстояния были заметны выпученные глаза и бессмысленное выражение лица Богдана. Он что-то безостановочно бормотал, уставившись в точку. А главное, в красивой чёрной, как смоль, шевелюре густо проступила седина.

Бойцов успокаивали по одному. Так сказать, в индивидуальном порядке.

Занимались психологической терапией (термин Нестерова) наш профессор с Орловым. При этом Владимир Георгиевич излагал наукообразную версию явления графа Дракулы (никакой мистики, ничего сверхъестественного, товарищи!) и призывал относиться к этому, а также, не исключено, следующим явлениям того же порядка, спокойно и с достоинством. Уж такое место этот замок – не знаешь, чего ждать…

Что касается Олега, то он давил на честь, гордость и храбрость разведчиков-гвардейцев, которые не должны, да просто не имеют права бояться всякой нежити. Особенно если эта нежить – не более чем плод разыгравшегося воображения. И плевать на неё.

В это время я с помощью оклемавшегося Богдана пытался связаться по рации со Звягиным. А хотелось сесть за руль полуторки и рвануть к нему в штаб, в Рышнов, чтобы поговорить лично, с глазу на глаз. Да и пятнадцать километров – расстояние не бог весть какое. Однако было ощущение, что замок сейчас лучше не покидать. Вернее, не оставлять бойцов в объятьях Брана без присмотра командира.

По закону подлости полковник выехал на передовую и должен был вернуться только ближе к вечеру. Чертыхнувшись, я взял Веселину, и мы пошли беседовать со старухами. Было о чём поговорить.

Спускаясь на первый этаж, я спросил:

– Ты очень испугалась?

Конечно, вопрос был риторический. Перед глазами стояли побелевшее лицо и обречённый взгляд Веселины, говорившие красноречивее слов.

– Ай, зачем спрашиваешь? Испугалась, конечно. За тебя, за себя… Только это не страх. Это хуже.

– Что может быть хуже страха?

– Ужас.

Девушка вдруг остановилась и схватила за руку.

– Понимаешь меня? Ужас. Это вроде как увидеть вырытую для тебя могилу. Ты ещё живая, а её уже вырыли.

Я остановился, поражённый.

– Тебе померещилась собственная могила?

– Смерть моя мне померещилась… – Веселина посмотрела на меня невозможно красивыми глазами, полными синих слёз. – Мы все здесь останемся, раклэ. Я так чувствую… Все до одного.

Лицо девушки исказилось отчаянием. Испугавшись, я взял её за плечи, слегка встряхнул. Прижал к себе.

– Ну, успокойся, успокойся, – говорил тихо, как ребёнку.

– Мы ещё можем спастись, – сказала она неожиданно, отстранившись.

– Как? – вырвалось у меня.

– Ему надо, чтобы мы уехали, и мы должны отсюда уехать, – зашептала девушка горячо. – Прямо сегодня. Сейчас. Он нас отпустит. Он просто не хочет, чтобы мы ему мешали.

– Ты про Дракулу?

– Про кого же ещё?

Не нравился мне этот разговор. И взгляд у Веселины сделался совсем больной, и лицо побледнело.

– Прекрати! – прикрикнул я. – Нет никакого Дракулы. Да если бы он реально существовал, за каким хреном ему нас пугать? Тем более выгонять из замка? Наоборот – ловил бы по одному и пил кровь.

– Дойдёт и до крови… наверно, – ответила Веселина еле слышно. – А пока он забавляется. Скучно ему. Как кот с мышкой играет.

Разговор этот начал тяготить.

– Ну вот что, – сказал я резко. – Из замка уехать мы самовольно не можем. Нам приказали разобраться в местной ситуации, и мы разбираемся. Нарушить приказ командования в военное время – это трибунал. В первую очередь для меня. Ты это понимаешь?

– Ай, кто сказал самовольно? – произнесла Веселина умоляюще. – Поговори со Звягиным, объясни. Пусть разрешит уехать. Нельзя здесь оставаться. Неужели ты сам не понимаешь, не чувствуешь?..

– Со Звягиным я буду разговаривать вечером, – отрезал я. – Сейчас он в отъезде. И, прошу тебя, давай оставим эту тему.

Веселина покорно замолчала.

Старух мы нашли на кухне. Присевши за столик у окна, они чинно пили чай в компании с дурачком Фридрихом. У плиты суетился кашевар Куликов, – варил борщ.

– А-а, суровый домнуле капитан со своей доамнэ помощницей, – сказала Иляна-Ворона саркастически вместо приветствия. Флоря-Лиса хихикнула. Фридрих взмахнул кружкой, расплескав чай, и проблеял что-то нелепое.

Реплика старухи прозвучала двусмысленно, да и вольный тон её был неуместен. Есть женщины, считающие, что юбка даёт право болтать что угодно, с кем угодно и как угодно… Заблуждение.

– Доамнэ Димитру, доамнэ Георге, я хочу с вами побеседовать, – сказал я сухо.

– Беседуйте, – разрешила Ворона. – Вот стул, присаживайтесь.

Издевалась она, что ли?

– Беседовать мы будем в другом месте, – сказал я, борясь с желанием рявкнуть на почтенных дам. – Следуйте за мной. Чай можете захватить. Фридриха не надо.

– Да что ж вы так строго-то…

– Не тратьте время на словоблудие!

Поджав губы, Иляна пошла за мной, за ней Флоря, дёрнулся было и Фридрих, но был остановлен решительным жестом Веселины. Замычал тоскливо.

Я привёл старух в кабинет Попеску. Усадил перед собой и вдруг впервые подумал, что не такие уж они старухи. Попеску учился в университете с ними вместе, а ему нет и пятидесяти. Им, стало быть, тоже. Выглядят не лучшим образом, это правда… Попытался настроиться на мирный лад, без которого никакого полезного разговора не получится.

– Нам нужна ваша помощь, – сказал напрямик.

Ворона с Лисой переглянулись, по-моему, настороженно.

– Вы прожили в замке много лет и знаете его до камешка, – продолжал я. – Замок не простой, когда-то принадлежал князю Цепешу, а его людская молва считает вампиром Дракулой… – Наклонился к женщинам. – Приходилось ли вам когда-нибудь наблюдать здесь странные события или явления? Скажем так, необычные?

– Да вроде бы нет, – сказала Иляна, помолчав. – А что вы имеете в виду, домнуле капитан? Почему спрашиваете?

– Вы, конечно, слышали часа полтора назад шум в обеденном зале, выстрелы…

– Слышали и насмерть перепугались, даже выйти не решились, – подтвердила Флоря. – Фридрих, бедняжка, расплакался. Он после контузии не может спокойно слышать выстрелы или взрывы… А что случилось?

Я коротко рассказал о явлении графа Дракулы завтракающим бойцам.

– Вот я и хочу уточнить, случалось ли наблюдать нечто подобное раньше. Или Цепеш-Дракула явился исключительно в честь воинов советской армии?

Необычность вопроса я хотел смягчить лёгкой шуткой. Но не получилось.

– Боже мой, – пробормотала Флоря, крестясь. – Явился всё-таки…

– Что значит «всё-таки»?

– Видите ли, существует поверье, что на самом деле князь Влад не умер, – сказала побледневшая Флоря. – Он превратился в вечно живущего вампира Дракулу и спит в тайном месте. Но когда на родную землю придут захватчики, он проснётся и начнёт мстить…

– А вы ещё в довершение заняли его замок, – дополнила Иляна.

И опять возникло ощущение мистического бреда.

– А почему же тогда Дракула не являлся немцам? Они стояли в замке два года, – напомнил я, но Флоря отмахнулась.

– Вы не путайте немцев и русских, домнуле капитан. Немцы были союзниками Румынии. К тому же Попеску…

– Что Попеску?

Иляна посмотрела на меня откровенно злым взглядом.

– Немцы не доводили смотрителя замка до инсульта. Это сделали вы. А ведь Михай так долго и преданно служил князю, изучал его жизнь и деяния, берёг замок…

Ну, ясно. Господин мстит за раба своего. Запротоколируем, что, по мнению старух (уж так и буду называть по привычке), упырь явился исключительно по наши советские души.

Я сменил тему разговора.

– Знаете ли вы, что в найденном вчера возле замка могильнике обнаружены трупы немецких солдат, тех самых, что квартировали у вас?

Флоря всплеснула руками.

– Да что вы? Как интересно! То есть, я хотела сказать, беда-то какая… В первый раз слышим.

– Вы присутствовали при сборах солдат и офицеров гарнизона, когда они покидали замок около двух недель назад?

– Не довелось, – ответила Иляна, качая головой. – Когда началась суета со сборами, Михай нас обеих спрятал в подземелье. Мол, от греха подальше.

– От какого греха?

– Понятия не имею. Но видно было, что он чего-то боялся. В общем, в подземелье мы и просидели, пока немцы не уехали… теперь ясно, куда.

Разговор неуклонно следовал в тупик.

– А скажите, – сказала молчавшая до этого Веселина, улыбаясь женщинам, – в замке есть какие-нибудь потайные ходы или помещения? Он же такой древний…

Вопрос был столь же важный, сколь и бесполезный. Само собой, уцелевшие эсэсовцы где-то прятались. Но ясно, что связанные с ними старухи (а я в существовании этой связи был уверен) их убежище не выдадут.

– Может, и есть, – сказала Флоря хладнокровно, – но мы о том ничего не знаем.

– Спросите Михая, когда выздоровеет, – добавила Иляна, приправив реплику изрядной щепоткой злорадства.

Вот такой у нас полезный разговор… не получился. Очень хотелось спросить старух, чем они кормят спрятавшихся немцев, да что толку? Доказательств нет, и, само собой, ни за что не признаются. А загонять иголки под ногти подозреваемым советскому офицеру невместно. Оставалось удалиться, что мы и сделали. Но прежде чем выйти, я сообщил, выразительно глядя на Иляну:

– Уважаемые дамы, настоятельно рекомендую в тёмное время суток помещение не покидать и по внутреннему двору не бродить. Тем более за пределами замка. И Фридриху втолкуйте.

– Это ещё почему? – вскинулась Иляна.

– Да так, знаете ли, от греха подальше, – сказал я не без иронии.

– В своём доме я буду делать всё, что считаю нужным! – вскрикнула Флоря нервно, сжимая кулачки.

Я удивлённо развёл руками.

– А с чего это он ваш? Замок князя Цепеша – исторический объект, народное достояние и собственность Румынии. А в настоящий момент, к тому же, он занят советским гарнизоном под моим командованием. Так что ведите себя в соответствии с моими указаниями, иначе говорить будем по-другому…

Выйдя на воздух, я с удовольствием подставил лицо лёгкому тёплому ветерку. Расстегнул воротничок. Сказал Веселине, закуривая:

– Ну, вот, допросили Попеску и старух. Разговоров много, сведений ноль. Только и осталось допросить дурачка Фридриха…

– А время идёт, – заметила вроде бы невпопад Веселина.

– Ты это к чему?

– Ну, как же… Дракула дал нам три дня. Первый истёк уже почти наполовину.

Сжав зубы до желваков, я бросил папиросу и взял Веселину за плечи.

– Нет никакого Дракулы, – сказал я мягко. – Мы ведь уже говорили об этом. Прошу тебя, выкинь его из головы. Не изводи ни себя, ни меня.

– Как скажешь, раклэ, – произнесла Веселина смиренно. – Ты командир, ты мужчина, – тебе видней.

Во внутренний двор спустились Орлов с Нестеровым.

– Ну, как бойцы? Успокоились? – спросил я.

– Ну, так, – сказал Нестеров, неопределённо покрутив пальцами.

– До следующего явления Дракулы народу, – уточнил Олег. – А что ты хочешь, командир? Психика обычного человека на встречу с нечистью не рассчитана… Как со старухами поговорили?

– Так же, как и с Попеску. Не знаем, не видели, не в курсе… – Я пнул носком сапога ни в чём не повинный камешек. – Разобрать бы этот долбаный замок по кирпичику…

Орлов оживился.

– А это мысль, между прочим! Что если нам выступить с инициативой и попросить руководство…

О чём он собрался просить руководство, осталось неизвестным. Развить мысль Олегу помешали крики и стрельба, раздавшиеся за воротами замка.

Не сговариваясь, мы рванули на звук.

Боец Кривоносов патрулировал внешний периметр замка.

Впрочем, когда мы выскочили за ворота, уже не патрулировал, – сидел на газоне в обнимку с автоматом, и лица на нём не было. Была белая, словно меловая, маска ужаса. Были вытаращенные глаза. Кривоносова, одного из самых сильных и смелых ребят в моём взводе, колотила мелкая дрожь, словно сентябрьское тепло вмиг сменилось январской стужей.

– Товарищ капитан… – кое-как выговорил он и задохнулся.

Ситуация была выше моего понимания. Я беспомощно оглянулся на Нестерова.

– Похоже, сильный шок, – сказал он, садясь рядом с Кривошеиным на корточки.

– Какой, к хренам собачьим, шок? – свирепо спросил Орлов, оглядываясь. – Почему? Откуда? Тут и нет никого…

– Ай, Олег, мало ли что человека может напугать, – обронила Веселина, встав на колени рядом с бойцом. Взяла Кривоносова за руку. Пристально посмотрела в глаза. – Всё хорошо, Витенька. Рядом все свои. Сейчас ты успокоишься…

Негромко и ласково приговаривая что-то не важное, но доброе, девушка массировала бойцу виски и неотрывно глядела в глаза. Я невольно вспомнил, как под воздействием этого синего взгляда накануне успокоился насмерть перепуганный Попеску. Нестеров, не вмешиваясь, наблюдал за её действиями с профессиональным интересом. Орлов тоже наблюдал – со странным выражением лица.

Через минуту Кривоносова, что называется, отпустило. Он даже едва заметно улыбнулся и с благодарностью посмотрел на Веселину.

– Кто стрелял, Витя? Ты? – спросил я.

– Кто ж ещё, товарищ капитан… Я, конечно. Была бы граната, и её кинул бы.

– О как!.. А почему один в патруле? Где второй?

– Огурцов со мной. По нужде отлучился, что-то с животом у него. А тут такое…

В глазах Кривоносова снова мелькнул ужас. Я прикурил две папиросы и одну сунул бойцу.

– На вот. Кури и рассказывай, что тут у тебя стряслось.

И Кривоносов принялся рассказывать.

Как уже упоминалось, между стенами замка и лесом был разбит обширный газон. Забросив автомат за плечо и расхаживая взад-вперёд, Кривоносов вдруг увидел, как из леса выходит и направляется к нему молодая женщина. «Красивая, сил нет. Только что-то в ней странное. Это я уж потом понял, что она словно не ступает по земле, а плывёт в воздухе, ногами только для вида перебирает…» Согласно уставу, боец взял в руки автомат и крикнул: «Стой, кто идёт?»

«А она, товарищ капитан, смеётся и манит рукой в сторону леса. Ну, думаю, какая-то местная баба по мужику оголодала. В другое время уж я бы её накормил, но на посту же! Говорю ей, мол, не положено, иди обратно. И затвор передёрнул». В ответ на это девушка зло нахмурилась и повернулась к бойцу спиной. «А на затылке у неё – мать моя…» Кривоносов замолчал. «Что у неё на затылке?» – «Ещё одно лицо, вот что!»

Я схватил его за плечо. «Витя!..» – «Верно говорю. На затылке волосы густые, чёрные, оно из них и выглядывает. Первое – молодое и красивое, а второе – старушечье, страшное. Глаза ввалились, кожа обвисла, изо рта клыки торчат. И приближается ко мне задом наперёд медленно. Руку за спину сунула и пальцем мне грозит. Ну, тут я заорал, дал по ней очередь из автомата. Она и растворилась в воздухе… – Кривоносов посмотрел на меня безумными глазами. – Ведьма это была, товарищ капитан, по мою душу явилась. Чем только перед Богом провинился…»

К концу рассказа возле нас уже сгрудились несколько бойцов, прибежавших, как и мы, на звуки выстрелов. Кривоносова слушали в гробовой тишине. Переглядывались. Посматривали в мою сторону.

Когда сказать нечего (а что тут можно сказать?), надо говорить всё подряд, но обязательно громко и веско. Так я и поступил.

– Ну что, убедились? – гаркнул, обводя бойцов командирским взглядом.

В наступившей тишине, кажется, было слышно, как ребята хлопают глазами.

– В чём убедились, товарищ капитан? – рискнул спросить Гончаренко.

– В том, что никому из нас ничего не угрожает.

Кривоносов поднял осунувшееся лицо.

– То есть как это… – начал и замолчал.

– Да так, Витя. Ты в эту ведьму выстрелил, она исчезла. Как и не было её. О чём это говорит? Не было никакой ведьмы. Фантом это. Иллюзия, мираж. А от иллюзий ещё никто не умирал. Ясно? Побоишься и перестанешь.

– Да откуда они берутся, фантомы эти? – буквально взвыл Самедов.

Я строго посмотрел на него.

– Из головы, Гусейн, из головы. – Для наглядности, сдвинув фуражку на затылок, постучал себя по лбу. – Все страхи людские в голове сидят. А со страхом бороться надо. Увидел фантом какой-нибудь – борись. Вот Кривоносов увидел и за автомат схватился – молодец, помогло. Есть и другие способы…

– Да послать бы их на… – Самедов оглянулся на Веселину и замялся. – Ну, словом, на три буквы.

– Хоть на все, сколько их есть в алфавите, – разрешил я. – И помните, товарищи бойцы: мы разведчики, нам страх ни к лицу. А теперь всем вернуться к исполнению своих обязанностей. Старшина!

– Я здесь, командир, – откликнулся Ермаков.

– Замени Кривоносова в патруле. Пусть придёт в себя. – Обернулся к Нестерову: – Владимир Георгиевич, возьмите бойца, напоите чем-нибудь успокоительным. И надо бы ему отлежаться.

Бедняга Кривоносов, еле передвигая ноги, побрёл в замок. Его вели под руки Нестеров с Веселиной.

– Молодец, командир, выкрутился, – оценил Орлов, провожая их взглядом. – Людей более-менее успокоил. – Усмехнулся. – Только на вопрос Самедова не ответил. Откуда, мол, эти фантомы берутся.

– Знал бы – ответил…

– А я знаю.

Я подозрительно посмотрел на Олега. Судя по закаменевшему лицу, шутить он и не думал.

– Знаешь, так поделись, – велел я, предчувствуя недоброе.

– Делюсь. Фантомы создаёт и транслирует в сознание наших людей Веселина.

Словно кулаком под дых. Со всего размаха.

– Что за чушь, – процедил я сквозь зубы.

Олег посмотрел на меня с некоторым сочувствием.

– А ты с оценкой не спеши, – сказал спокойно. – Давай, пока одни, поговорим откровенно и без субординации. Ты, главное, не горячись. Дослушай до конца, а уж потом всё остальное…

Не глядя на него, я полез в карман за папиросами. Я догадывался, о чём он хочет сказать. В каком-то краешке подсознания и сам об этом думал.

– Об исчезновении телепатических способностей Веселины мы знаем только с её слов, – продолжал Олег. – А теперь допустим несколько предположений. Первое: её талант при ней, просто она убедила нас, что в замке по неизвестным причинам он не работает. Второе: якобы исчезнувшие телепатические возможности она использует в интересах прячущихся в замке эсэсовцев. Третье: интерес их в том, чтобы деморализовать наш гарнизон и тем самым обезопасить своё пребывание в Бране. Само собой, сорвать поиски. С этой целью Веселина начиняет мозги бойцов разными страшилками. Дракула, ведьма двуликая. На очереди, надо полагать, Змей-Горыныч… Какие там эсэсовцы! Ещё день-два, и бойцы откажутся ходить в караул. Страшно людям…

– Что-то ты уж очень высокого мнения о талантах Веселины, – сказал я тяжело, вертя незажжённую папиросу в пальцах. – Тебя послушать – что хочет, то и делает. Просто фея какая-то. И волшебная палочка в придачу…

Олег покачал головой.

– Волшебство тут ни при чём. Нестеров мне объяснил, что телепатия, как бы сказать, улица с двусторонним движением. Можешь чужие мысли читать. А можешь свои собственные в голову человека запихивать. По сути, командовать им, контролировать. Что велишь, то он и сделает или вообразит. – Прищурился. – А с талантом у Веселины всё хорошо. Звягин с ней уже три года работает и ценит высоко… Да ты закури, закури.

Достав зажигалку, дал мне прикурить.

– Ну, предположим, – сказал я, жадно затягиваясь горьким дымом. – Однако… Она заявила, что не может больше телепатировать, чуть ли не сразу после нашего появления в замке. И суток не прошло. Каким образом эсэсовцы за считанные часы сумели вычислить её способности и завербовать? На чём сломалась, да ещё так быстро?

Олег и бровью не повёл.

– Понятия не имею, – сказал небрежно. – Но, как ни крути, все ниточки тянутся именно к ней. Я уж не говорю, что в Дракулу поверить нельзя, а в телепатию можно. Тем более что имеем дело с телепаткой, можно сказать, официальной и апробированной. Да, вот кстати… – Поднял палец. – Кто работал с Попеску перед тем, как его хватил удар? Причём хватил в тот момент, когда он уже был готов заговорить? Я сразу её заподозрил, что бы там ни вещал Нестеров. Такие дела, командир.

Замолчал, выжидательно глядя на меня.

Говоря формально, подозрения Олега были вполне обоснованны. Стыдно сказать, но и я, ломая голову над причинами страшных событиях в замке, невольно приходил к такой же вероятности. Меня останавливало только одно: это же Веселина! Хотя для всех других мои отношения с девушкой аргументом не являлись.

– Что ты предлагаешь? – спросил я, глядя исподлобья.

Вместо ответа Олег положил мне руку на плечо.

– Послушай, командир, я всё понимаю, – сказал после паузы доверительно. – У вас роман… но это меня не касается. А вот что меня касается, так это общая ситуация. Подразделение фактически парализовано, люди в ужасе, и попробуй сказать, что я преувеличиваю. – Голос его помрачнел. – Тут не то что приказ командования выполнять – рассудок бы сохранить.

– Это всё понятно, – перебил я нетерпеливо. – Предлагаешь-то что?

– Задержать Веселину и как следует допросить, – ответил Орлов жёстко. – В том числе выяснить, как и на чём её подловили эсэсовцы. Узнать от неё, где они прячутся, и наконец взять их…

Я заставил себя улыбнуться.

– Не пойдёт, Олег. Да если она в самом деле, как ты предполагаешь, враг и чемпион по телепатии, ты и двух вопросов не успеешь задать. Она тебя просто возьмёт под контроль, и ты будешь действовать по её указке… Нет ли плана получше?

– И этот хорош, – отрубил Орлов. – Думаешь, я ничего не понимаю? Брать и допрашивать будем втроём – я, ты, Нестеров. Со всеми сразу не справится. А если начнёт свои фокусы, ну что ж… Кто уцелеет, тот её вырубит.

– Каким образом?

– Ударом по голове. Сильным. Или пристрелит. По ситуации. Как минимум страшилки прекратятся. Бойцы вздохнут.

«Машина для убийства», – вспомнил я слова Звягина.

– Ты понимаешь, что ты говоришь? – спросил я, изо всех сил сдерживаясь.

– Я-то понимаю, а ты? У него, видите ли, роман, амуры с тужурами… Да пока ты с ней в постели кувыркаешься, она тут нас всех с ума сведёт и в дурдом сдаст! Ну, может, тебя при себе оставит. – Олег выругался по матери. – Не допущу, понял? Или ты наконец вспомнишь, что командир и за людей отвечаешь, или я…

– Ты – что?

Орлов взглянул бешено. Вот как тогда, во время нашего боя.

– Или я приму собственные меры, – отчеканил вполголоса. – Выбирай.

С минуту мы меряли друг друга угрожающими взглядами.

– Ну, вот что, товарищ старший лейтенант, – произнёс я официально. – Все подозрения и угрозы в адрес переводчицы Чебан приказываю отставить как не обоснованные. Я за неё ручаюсь. Достаточно тебе?

Орлов сделал неприличный жест.

– Ни хрена недостаточно! – заявил он. – Твоё ручательство гроша ломаного не стоит – ты лицо заинтересованное, товарищ командир. Хотя какой ты теперь командир? Был командир, да весь вышел. – Свирепо сплюнул. – Твоя подстилка вертит тобой, как хочет, а ты… Хоть бы о бойцах подумал. Или ты уже с ней заодно?

Орлов быстро повернулся и зашагал в замок. Оглушённый чудовищным обвинением, я даже не успел его ударить.

– Стоять! – заорал я, кидаясь вслед.

Догнал, схватил за плечо. Орлов легко сбросил руку. Повернулся ко мне.

– Ещё раз хочешь подраться? – спросил, скалясь. – Ну, давай. Тогда я тебе поддался, а теперь уж будем не по-детски. По-взрослому будем.

Отступив на шаг, принял стойку.

– Да ты рехнулся, – сказал я с трудом.

Орлов засмеялся.

– Вроде пока нет, – сказал небрежно. – Но шансы есть, есть… С твоей-то Веселиной… Ты, кстати, подумай – не слишком ли быстро она к тебе в постель прыгнула? А уж как удачно… Случись что, влюблённый командир выручит, прикроет…

Ушёл, не оглядываясь.

Вернувшись, я позвал Нестерова к себе в комнату и рассказал о сцене с Орловым.

Что скрывать – я был потрясён. Оскорбительные подозрения Орлова, с одной стороны. С другой – старлей вышел из подчинения. В сущности, он бросил мне вызов, и я не знал, как на него ответить и, главное, каких дров он может наломать. Мудрый совет нашего профессора сейчас был нужен, как воздух.

– В принципе, я имею право его арестовать, – закончил я свой рассказ. – Ослушался командира, угрожает одному из наших людей… Но это мера крайняя. Бойцы Орлова уважают и будут шокированы. А они и без того на взводе…

Я не сказал, насколько болезненно воспринял злую выходку Олега я сам. Он мне нравился, мы вместе сидели в засаде и вообще были в полушаге от того, чтобы подружиться. Как всё нелепо складывается… А может быть, и опасно.

– Попробуем обойтись без ареста, – сказал Нестеров задумчиво. Достал традиционную тряпочку и принялся полировать очки. – Судя по вашему рассказу, Орлов находится в неадекватном состоянии.

– В нём, по самое некуда…

– Он взбешён общей ситуацией в замке и собственным бессилием что-либо изменить. Вдвойне взбешён невозможностью понять, откуда ноги растут. А тут ещё Веселина и ваш роман с ней. Не исключено, примешивается подсознательная ревность – девушка очень красива… Плюс формальные, умозрительные, однако вероятные причины подозревать её в организации местного шабаша. Словом, гремучая смесь.

– Вот и взорвалось, – резюмировал я хмуро.

Нестеров поднялся, нацепил очки и сунул тряпочку в карман.

– Это ещё не взорвалось, – произнёс хладнокровно. – А чтобы предотвратить взрыв, поговорю-ка я с ним с глазу на глаз, откровенно. Попробую успокоить. Надеюсь, получится, если только…

Замолчал.

– Что «если только»?

– Да так, ерунда в голову лезет, не обращайте внимания, – сказал Нестеров, покусывая губы. – В общем, я пошёл искать Орлова. А вы, Слава, пока суд да дело, идите к Веселине и расскажите ей о разговоре с Олегом. Пусть будет настороже. Не помешает. Мы не знаем, чего от него ждать.

Нестеров ушёл. Я проверил время. Через час-полтора можно ещё раз попробовать связаться со Звягиным. Ну, вот как по рации объяснить, что здесь творится? Или всё-таки рвануть в Рышнов? Но теперь, имея в тылу неадекватного Орлова, я просто боялся оставить замок.

Выйдя из комнаты, я пошёл к Веселине. Размышляя на ходу, решил, что Нестеров прав, – версия Олега родилась из его ревности. Видел я, какие взгляды он бросает на девушку. И теперь подсознательно мстит Веселине за то, что она предпочла меня… Господи, какой идиотизм! Да лучше бы десять раз перейти линию фронта, чем хоть раз оказаться в такой ситуации…

У входа в комнату Веселины я остановился, как вкопанный. Что-то было не так. Изнутри доносились непонятные звуки. Придушенное мычание, всхлипы, стук опрокинутого стула…

Похолодев, я рванул дверь.

Картина предстала мерзкая и до боли очевидная.

Орлов повалил Веселину на кровать. Зажав ей рот одной рукой, другой задирал юбку. Рычал вполголоса, по-звериному, не обращая внимания на отчаянное сопротивление девушки, расцарапавшей ему в кровь щёки и лоб.

От гнева и ненависти в глазах поплыло.

– Орлов! – бешено крикнул я.

Подбежав к кровати, схватил старлея за шиворот и одним рывком вздёрнул на ноги. Отбил кулак о квадратный, гладко выбритый подбородок. Падая, Орлов опрокинул стул и звучно ударился головой о каменный пол. В помутившемся сознании мелькнула мысль – не убил ли…

Но нет, не убил. Больше того, Орлов быстро вскочил на ноги как ни в чём не бывало. Потёр челюсть, слизнул кровь с разбитых губ.

– Вкусная, – сказал невнятно с широкой улыбкой, глядя на меня пустыми глазами. – Не вовремя ты, Ромео. Ну, сам виноват.

Быстро принял боевую стойку. И я понял, что сейчас последует продолжение нашего давешнего поединка. Только на этот раз уцелеть суждено лишь одному.

Но тут в ситуацию вмешалась Веселина. Пользуясь тем, что про неё забыли, она вскочила с кровати, схватила валявшийся на полу стул и с неженской силой, со всего размаха обрушила на голову стоявшего к ней спиной Орлова. Тот медленно повернулся к ней. Ещё раз получил стулом по голове. И лишь после этого его колени подогнулись.

Упал, потерял сознание.

Подскочив к бесчувственному Орлову, Веселина принялась бить его ногами, норовя попасть сапогом в промежность. В неё словно бес вселился. Я с трудом оттащил девушку от распростёртого тела.

– Хватит с него!

– Хватит, да? А тебя когда-нибудь пробовали изнасиловать?.. (Собственно, Веселина выразилась намного грубее, можно сказать, с солдатской прямотой.) Ай, не баба ты, тебе не понять…

– Что не баба, то не баба, – согласился я, крепко обнимая дрожащую девушку.

– Вошёл без стука, начал говорить, что, мол, всё про меня знает. Ты про что, спрашиваю. Знаю, что ты, дескать, работаешь на эсэсовцев, что специально создаёшь и внушаешь фантомы. Хочешь, чтобы мы все тут сошли с ума! А я ему – да ты сам сошёл с ума! Как ты мог такое даже подумать!.. – Веселина заплакала, и в сердце больно кольнула жалость. – Тут он схватил меня и потащил в кровать. А сам приговаривает: ты, мол, у меня всё расскажешь, и не таким язык развязывал. Но сначала побалуемся… И рот зажимает. Ну, дальше ты сам всё видел…

Я покосился на лежащего Орлова.

– А знаешь, ты права. Похоже, он в самом деле сошёл с ума, – сказал медленно. – А ведь ещё час назад был здоровее нас с тобой.

Про себя подумал, что внезапное безумие Олега – ещё одно звено в цепи непонятных и жутких событий, которые в последние два дня сыплются на нас, как из рога изобилия. Веселина словно услышала мою мысль.

– Это хозяин замка развлекается, – пробормотала тоскливо. – Свёл одного человека с ума, натравил на другого…

– Ты опять про Дракулу, что ли?

– А про кого ещё? Он же сказал, что в последние дни будем веселиться, вот мы и веселимся.

– Да какое тут, к хренам собачьим, веселье?

– Для него – в самый раз…

Я даже не стал спорить.

– Сделай одолжение, сбегай за Ермаковым и Нестеровым, – попросил я.

– Что ты хочешь делать?

– Вместе и решим. Не век же ему тут валяться…

Когда она вышла, я сел на корточки возле Олега и потянулся к его кобуре на поясе. Независимо от того, что будет дальше, пистолет ему теперь понадобится нескоро. Если вообще когда-нибудь понадобится.

Неожиданно веки его широко раскрылись, и на меня уставились пустые глаза. Правой рукой он вцепился в мою ладонь на кобуре, левой схватил за горло. Мёртвой была та хватка.

– Мы развлекаемся, – сказал он чужим голосом, и мне показалось, будто я слышу Дракулу.

Задыхаясь и давясь ужасом, я инстинктивно ударил его головой в лицо. Напрягая все силы, оторвал стальную руку от горла. Схватив за густые русые волосы, начал бить головой об пол. Орлов не сопротивлялся, только с каждым ударом из груди доносились странные звуки – вроде хриплого смеха.

Наконец затих.

«Вот теперь точно убил», – подумал я отрешённо, еле поднимаясь на ноги. Сел на растерзанную кровать, тупо соображая, что делать дальше.

В таком виде меня и застал прибежавший Ермаков.

– Что случилось, командир? – вскрикнул он с порога. – Ты чего весь расхристанный? Что с Орловым?

– Плохое случилось, Семёныч, – сказал я с трудом. – Орлов сошёл с ума.

– Да как же так?!

– Да так, – огрызнулся я. – Рехнулся, кукарекнулся, спятил. Напал на Веселину, хотел меня убить… Пришлось утихомирить. Глянь-ка, живой он там, нет?

Ермаков, с испугом глядя на Орлова, прислушался.

– Да вроде дышит…

– Ну, слава богу. Давай сейчас его свяжем покрепче. Опасен он, понимаешь? Очень опасен. Потом бери двух бойцов и вези прямо к Звягину в штаб. Он там врачей организует… ну, как надо. А я ему по рации всё объясню.

Орлова мы спеленали по рукам-ногам его собственным ремнём и простынёй.

Появился Нестеров с Веселиной. Выслушав мой короткий рассказ о происшествии, покрутил головой.

– Этого я и боялся, – сказал безрадостно. – Внезапное безумие без видимых причин… Ещё один случай дистанционного вмешательства в деятельность головного мозга.

– Вы уверены?

– Теперь – да.

Прозвучало веско. Я внимательно посмотрел на профессора.

– Может, вы наконец объясните, как это происходит? Кто этим занимается?

– Ну, я и сам далеко не всё понимаю. Но поделиться версией уже могу. Только давайте сначала сделаем неотложное. Отправим Орлова к Звягину, свяжемся с полковником…

Ей-богу, разговаривать со Звягиным становилось всё труднее. Жалко мне было Петра Кузьмича. Мужик он кремневой, этого не отнять, но уж больно нелепые и жуткие сведения приходилось ему излагать во время радиосеансов. Чувствую, что с каждым разговором крепло в нём внутреннее желание отозвать нас из замка и дать приказ разбомбить его к чёртовой матери…

Вот и теперь, выслушав моё донесение о событиях в Бране (явление Дракулы, визит двуликой ведьмы, сумасшествие Орлова, версия о затаившихся в замке эсэсовцах), Звягин взял паузу, а потом задал совершенно естественный вопрос:

– Русаков, ты сам-то в уме?

Прозвучало грубовато, но я даже не обиделся. Просто подтвердил, что нахожусь в здравом уме и твёрдой памяти.

– А так вроде и не скажешь… То, что ты мне докладываешь, – это же сказки народов мира с уклоном в ночные кошмары.

– Сами сюда направили, Пётр Кузьмич, – напомнил я хмуро. – Что касается сказок, то рядом находится Нестеров. Он может засвидетельствовать.

– Да верю я, верю. Не понимаю, но верю…

– Сами пока ничего не понимаем. Разбираемся, товарищ полковник.

– С сегодняшнего дня – генерал-майор.

Оборвав мои поздравления, Звягин задумался.

– Что думаешь предпринять? – спросил наконец.

– По части фантомов и прочей мистики жду соображений Нестерова. Обещает представить буквально сегодня. Думаю сосредоточиться на поиске прячущихся эсэсовцев. Есть ощущение, что все события в замке так или иначе связаны с ними. – Я перевёл дух и закурил очередную папиросу. – Точнее сказать, уже ищем. Людей мало, Пётр Кузьмич. Замок большой и, к тому же, наверняка есть тайные помещения. Шарить да шарить, но почти некому. Орлов начал, но успел мало. – На миг прикрыл глаза от накатившей горечи. – И, откровенно говоря, бойцы этими страшилками сильно выбиты из колеи…

– Кто бы мог подумать, – пробурчал Звягин. – Ты меня одними рассказами и то из колеи вышиб…

Я чуть не извинился.

– В общем, так, – люди будут, – сказал Звягин после короткой паузы. – Я дам команду Рыбочкину, он завтра пришлёт тебе… а сколько надо?

– Не меньше тридцати бойцов, Пётр Кузьмич.

– Будут тебе тридцать. Утром примешь. Теперь насчёт Орлова…

– Его уже везут к вам. Нестеров считает, что нужны хорошие психиатры.

– Ладно, поищем. Вот тоже… Свести Орлова с ума, Слава, практически невозможно, проще убить. Не тот человек. И тем не менее… Что могло произойти? Что?

Я только вздохнул. Видел бы Звягин пустые глаза старлея, слышал бы чужой голос и хриплый смех…

– В общем, действуй, – завершил Звягин разговор, и послышалась мне в его распоряжении новая, генеральская нотка. – Обыщи замок до нитки, но эсэсовцев тех добудь. Связывайся в любое время. Что касается мистики и прочих чудес – как только у Нестерова будут соображения, доложи немедленно. Понадобится ещё какая-то помощь, – сигналь, поможем. У меня всё.

После разговора с начальником я с Нестеровым вернулся к себе и вызвал Ермакова.

– Завтра, Семёныч, к нам на усиление прибудут тридцать бойцов из Брана, – сообщил я. – Готовься принять людей.

Мысль о том, что бремя общения с замком теперь с нами разделят ещё тридцать человек, старшину явно взбодрила.

– А что их принимать? Разместятся в палатках, кухня наверняка своя, полевая… Палатки, я думаю, разобьём за стенами, на газоне.

– Годится. И предупреди старух. А то завтра, как бойцы приедут, перепугаются вусмерть.

– Прямо сейчас и предупрежу…

Предупредил – на свою голову. Не прошло и десяти минут, как Ермаков вернулся под женским конвоем.

– Домнуле капитан, этого нельзя допустить! – закаркала с порога Иляна-Ворона.

– Это же вандализм! – верещала Флоря-Лиса со слезами на глазах.

Я невольно схватился за голову, но тут же взял себя в руки и сделал вид, что приглаживаю волосы.

– В чём дело? – спросил строго.

– Ваш солдат, – с этими словами Иляна ткнула пальцем в ошалевшего Ермакова, – сообщил, что завтра в замок приедут ещё тридцать человек.

– Неужели это правда? – взвизгнула Флоря.

– Домнуле Ермаков не солдат, а старшина… Приедут, и что?

– Сказал, что они разместятся в палатках за воротами замка.

– Дальше?

– Так ведь они нам весь газон уничтожат, – застонала Флоря. – Загадят, вытопчут… Солдатня есть солдатня – хоть немецкая, хоть советская.

Вообще-то в её словах резон был. Церемониться с газоном бойцы Рыбочкина, само собой, не будут. Тут предупреждай не предупреждай…

– А ведь его создавал сам господин Ле Блан!

– Это кто? – бестактно поинтересовался я.

Лиса схватилась за сердце, а Ворона гневно пояснила:

– Это один из лучших французских садовников.

– Европейских! – поправила Флоря.

– Её величество королева Мария Эдинбургская лично просила его заняться созданием этого газона!

– Это же произведение искусства!

Нестеров слушал старух с выражением величайшего терпения. А вот у меня оно быстро иссякало.

– Понимаю, но ничем помочь не могу, – сказал я резко. – Где я, по-вашему, должен разместить людей? В соседнем городе? В лесу на деревьях?

– Да пусть ставят свои палатки во внутреннем дворе! – заголосили старухи дуэтом. Было ясно, что ради спасения своей лужайки они готовы на всё. Может быть, даже вызвать на подмогу Фридриха.

В общем, ноги прочь от газона… Мне, в общем, было без разницы, но хватит ли места во внутреннем дворе? Я с сомнением посмотрел на Ермакова.

– Палаток пять-шесть станут, а больше и не надо, – сказал тот задумчиво. – Ну, правда, во дворе будет тесновато… Да ладно, не графья. – Добавил со вздохом: – Ле Блан же, не хухры-мухры…

– А я бы поддержал, – произнёс Нестеров благожелательно. – Газон действительно превосходный, зачем губить?

– Решено, – отрубил я. – Ставим палатки во внутреннем дворе и будем спотыкаться друг об друга.

Выпроводив Ермакова и рассыпающихся в благодарности старух, я повернулся к Нестерову.

– Владимир Евгеньевич, мы сегодня наконец сможем спокойно поговорить? Звягин ждёт ваших соображений насчёт местной мистики.

– Да вот прямо сейчас и поговорим, – сказал тот хладнокровно. – Только схожу за Веселиной.

На этот раз штаб собрался в усечённом составе. Не хватало Орлова, который в этот момент, быть может, уже попал в объятие санитаров и смирительной рубашки. Эх, Олег… Стало мне тоскливо, и мерзко стало – вспомнил его руки, жадно хватавшие Веселину, его безумный взгляд, его хриплый смех. Но ведь это был не он! Это замок. Это всё замок…

– Слушаем вас, Владимир Георгиевич, – сказал я, уставившись в пол.

– Ничего, если я буду ходить взад-вперёд? Привычка, знаете ли, – сказал Нестеров извиняющимся тоном.

– Да хоть летайте! Только объясните наконец, что за дьявольщина здесь творится.

– Благодарю… Итак, мне удалось восстановить документ, который был в клочья разорван капитаном Шульцем и отправлен в корзину. Сразу скажу – восстановил не всё, слишком мелкие обрывки. Но главное понять можно.

Как и обещал, Нестеров прошёлся по комнате.

– Насколько я разобрался, уничтоженный документ – это черновик письма…

– Черновик?

– Да, несколько фраз и слов зачёркнуты, а вместо них вписаны другие. Но не суть. Главное – кому он пишет.

– И кому же он пишет?

– Рейхсфюреру СС Гиммлеру.

Я поразился.

– Кому?!

– Генриху Гиммлеру, – повторил Нестеров терпеливо. – А что вас удивляет? Шульц был офицером СС и как таковой имел полное право обратиться к своему вождю. Особенно если выполнял его особое поручение. Можно сказать, миссию. А судя по тексту, именно её он и выполнял.

– Что за миссия? – быстро спросил я.

Нестеров достал из кармана гимнастёрки сложенный листок.

– Это фрагменты текста, которые мне удалось восстановить, – пояснил он. Начал негромко читать:

Оторвавшись от листа, Нестеров пояснил:

– Здесь пробел, который восстановить не удалось. Дальше так:

– Снова пробел, – с досадой сказал Нестеров. – До чего неудачно… Дальше, по сути, концовка:

Положив письмо на стол, Нестеров сел и принялся протирать очки.

– Ну что, обсудим? – предложил, поглядывая то на меня, то на Веселину.

Документ, конечно, требовал осмысления. Хотя бы потому, что сказано было в нём и много, и мало. Шульц обращался к Гиммлеру, который (в отличие от нас, посторонних) был полностью в курсе дела, и потому фактически тему не расшифровывал. Да ещё пробелы…

– Кое-что прояснилось, – сказал я медленно. – Письмо доказывает, что эсэсовский гарнизон появился в замке не случайно, а, можно сказать, с целевой установкой. Два года они здесь над чем-то работали. Добились неких результатов, ценных для рейха, – по крайней мере, по мнению Шульца. Поэтому, как мы предположили раньше, они и семафорят красным фонарём своим частям: дескать, всё готово, заберите нас отсюда, из русского окружения… Так?

– Без сомнения.

– А дальше сплошные вопросы.

– Согласен, давайте разбираться, – предложил Нестеров.

Я собрался с мыслями.

– Вопрос не главный, но первый. Почему важную работу эсэсовцам поручили делать именно здесь, на задворках Европы, в захолустном замке? Тут и простой телефон роскошь…

– Ответов может быть, по меньшей мере, два, – сразу сказал Нестеров. Естественно, у него же было время обдумать содержание документа. – Общеизвестно, что Гиммлер – отъявленный мистик. Известен также его интерес к объектам Средневековья со сверхъестественной родословной. В этом смысле решение сосредоточить некую важную работу в древнем замке, который связан с именем вампира Дракулы, для Гиммлера вполне естественно и логично. А кроме того…

Сняв очки, помял переносицу.

– Что мы знаем о планах рейхсфюрера СС? – задал вдруг риторический вопрос. – Он вполне в состоянии вести собственную игру. Для этого у него есть всё: власть, люди, неограниченные ресурсы. А нацистская верхушка, в сущности, – это банка с пауками. Каждый норовит сожрать другого. В этой связи не слишком ли смело предположить, что Гиммлер сам рвётся на первую роль в Германии?

– Не слишком.

– Ну, вот вам и ответ. Он хочет выковать оружие, которое обеспечит ему высшую власть. Лично ему. И ясно, что эту работу надо вести незаметно, тихо, не привлекая внимание конкурентов.

– Ну, это очевидно.

– Поэтому команду во главе с Шульцем, работающую над созданием оружия, Гиммлер отправляет в глубокую провинцию, на юго-восток Европы, в союзную Румынию, где немцы хозяйничают, как у себя дома. Кто здесь обратит внимание на небольшой отряд эсэсовцев? Мало ли чем они тут занимаются…

Я поднял руку.

– Стоп! – энергично сказал я. (Веселина встрепенулась и посмотрела на меня слегка испуганно.) – С появлением эсэсовцев в Бране всё ясно. А теперь самое главное. – Я поднялся и подошёл к Нестерову вплотную. – Чем они тут занимались? Какую дрянь готовили?

Губы Нестерова сложились в непонятную улыбку.

– Ну, отчего же сразу дрянь, – сказал он вдруг.

– Да оттого же! Не могут эсэсовцы ради рейха и рейсхфюрера заниматься богоугодным делом! Да ещё в интересах борьбы с большевизмом! Пахнет серой…

Нестеров одобрительно кивнул и показал большой палец.

– Браво, Вячеслав Евгеньевич! «Пахнет серой» – это очень верно сказано. Особенно учитывая общий колорит и антураж: Дракула, ведьма, неожиданные сумасшествия… Я просто хотел сказать, что у любого факта, с диалектической точки зрения, могут быть стороны как отрицательные, так и положительные…

Я чуть не взял профессора за шиворот.

– К чёрту вашу диалектику! – сказал я проникновенно. – Вы готовы объяснить нам, что здесь происходит, и как это связано с работой Шульца? Да или нет?

– Да, – решительно произнёс Нестеров. Прошёлся взад-вперёд, заложив руки за спину. Остановился. Понизил голос: – Друзья мои, я тщательно проанализировал все события последних дней, которые выходят за рамки обычного. Изучил черновик письма Гиммлеру. При всех пробелах и общих формулировках оно дало богатую пищу для размышлений. Элементы мозаики сложились. И теперь я могу сказать, чем занималась команда Шульца в замке Бран. Итак…

Бледная от волнения Веселина вскочила со стула и, подойдя, буквально уставилась на Нестерова.

– Шульц и его люди за эти два года… – начал Нестеров негромко и торжественно.

Однако не закончил.

Неожиданно он запнулся. Растерянно огляделся по сторонам. Судорожным жестом вскинул руки к вискам.

– Что с вами, Владимир Евгеньевич? – вскрикнула Веселина.

Ответа не последовало. Глаза Нестерова закатились, черты лица сложились в нелепую гримасу. Из широко открытого рта вылетело нечленораздельное мычание. И, если бы я не подхватил его, профессор упал.

– Да что же это!.. – заорал я, невольно вспоминая, что вот так же внезапно, посреди разговора, отключился Попеску. Ещё один удар?

Вместе с Веселиной мы уложили Нестерова на кровать. Он смотрел в потолок широко открытыми глазами и что-то бессвязно бормотал.

Остаток вечера и всю ночь мы с Веселиной просидели, меняясь, у постели Нестерова, которого перенесли в его комнату. В больницу за поздним временем не повезли, а утром он уже встал. Но в каком виде!..

– Ай, что это с ним, – только и сказала побледневшая Веселина, прижимая ладошки к щекам.

Складывалось впечатление, что физическое здоровье нашего профессора от неожиданного и таинственного удара не пострадало. Но вот умственное… Он гримасничал, беспричинно смеялся, дёргал руками и, когда с ним пытались говорить, слабо понимал, чего от него хотят. В свою очередь изъяснялся короткими примитивными фразами и в этом смысле очень напоминал Фридриха. (Осознав это, я ужаснулся.) Но того, по крайней мере, контузило, а Нестерова?.. Я с болью смотрел на небритое широкоскулое лицо профессора, по которому бродила бессмысленная улыбка.

Так или иначе, независимо от причины внезапного слабоумия, наш друг был прерван именно в ту минуту, когда готов был объяснить загадки Брана. И это терзало меня почти так же сильно, как и жалость к Нестерову. В голове колом сидела мистическая мысль: удар нанёс замок. Он не позволил раскрыть свои тайны…

Судя по всему, мои бойцы думали точно так же. Несчастье с Нестеровым было воспринято тяжело. Во-первых, ребята относились к нему хорошо, уважительно. А во-вторых, люди вдруг поняли, что в этом замке беда может случиться с каждым. Попеску, Орлов и Нестеров были тому наглядным свидетельством.

– Куда профессора-то? – спросил утром подавленный Ермаков. – В больницу отвезём, что ли… на пару к смотрителю?

Я отрицательно покачал головой.

С утра пораньше я говорил со Звягиным. Докладывая генералу о новых происшествиях, я чувствовал себя мучителем, но что делать? Информировать я был обязан и вообще, подсознательно я испытывал нечто вроде обиды на генерала, пославшего в замок (век бы его не знать!) именно меня. И теперь я не просто докладывал – я хотел разделить с ним переживаемый нами кошмар. Такая, что ли, мелкая служебная месть при всём уважении к Петру Кузьмичу… Бог мне судья.

Опешил Звягин, опешил – тяжело и всерьёз. Могу судить по набору изысканных ругательств, которые прозвучали в ответ на моё сообщение о происшествии с Нестеровым. (Хотя матерщиной генерал при подчинённых обычно не баловался.) «Вези Нестерова в больницу», – велел он. «Пока считаю нецелесообразным, Пётр Кузьмич». – «Это почему?» – «Насколько можно судить, физически он чувствует себя неплохо. Пульс нормальный, зрачки реагируют – я проверил. И движения в норме. В общем, на инсульт, как с Попеску, не похоже. Проблема с рассудком». – «А тебе мало?» – «Нет, конечно. Однако непосредственной угрозы для жизни нет, а что случилось, то случилось. Пусть пока побудет здесь, при нас. Под мою ответственность. Веселина за ним присматривает». Генерал засопел. «Что-то я тебя, Русаков, не понимаю», – сказал наконец. «Он, Пётр Кузьмич, до чего-то додумался и, похоже, в местных ужасах разобрался. Начал об этом говорить – да не успел… Вот я и думаю: а вдруг всё-таки частично оклемается и сможет объяснить, что к чему. Хотя бы обрывками. И пусть он это расскажет мне или Веселине, а не санитарам в психушке…» Звягин выдержал паузу. «Разумно, – сказал, как отрубил. – Сделаем так. Часа через три к тебе подъедет взвод Рыбочкина. Я ему дам команду, чтобы вместе с ним был врач. Пока суд да дело, осмотрит Нестерова профессионально. А ты больного контролируй, понятно?» – «Так точно, товарищ генерал-майор». – «Во всём прочем задачи остаются те же. Ищешь эсэсовцев и… Вот чёрт, Нестеров-то выбыл из строя. В общем, действуй по обстановке. И держи связь».

– Отставить больницу, Семёныч, – сказал я со вздохом. – Нестерову уже лучше. Веселина за ним присмотрит.

Ермаков посмотрел на меня как-то странно.

– Ну, Веселина так Веселина, – сказал негромко. – А может, Филиппова прислать? Он по медицинской части поднаторел, считай, не хуже медбрата.

– Пусть службу несёт, – возразил я нетерпеливо. – А ты готовься подкрепление встречать. С часу на час подъедут.

Однако Ермаков не уходил – медлил, переминаясь с ноги на ногу.

– Тут такое дело, командир, – выговорил наконец. – Гончаренко с Огурцовым и Кодряну, когда вернулись от Звягина, рассказали кое-что…

Орлова к Звягину, действительно, отвезли трое бойцов. И, как выяснилось, по дороге связанный Орлов то шептал, то кричал, что всё страшное в Бране идёт от Веселины. Она, мол, стакнулась с эсэсовцами, которые затаились где-то в секретных помещениях замка, и запугивает людей, создавая фантомы и миражи. Это она, дескать, умеет, уж такой дар от рождения. Хочет тут всех с ума свести, и потому надо её бояться. Да ещё командира подчинила себе – спит с ним и вертит, как хочет. Это, мол, из-за неё он меня, боевого товарища, хочет в дурдом определить…

Измышления Орлова Ермаков излагал тихим тусклым голосом, не глядя на меня.

– Это всё? – спросил я, внутренне зверея.

– Не всё, командир, – ответил старшина со вздохом, и весил тот вздох немерено. – Бойцы, понятное дело, как вернулись, слова Орлова другим передали. А Кодряну кое-что от себя добавил. Он, оказывается, знал Веселину ещё до войны. Рассказал случай, когда она одного сельского мужика заколдовала и заставила признаться в краже. А заодно и других местных мужиков заколдовала. Ведьма она цыганская, говорит…

Ай да Богдан! А ведь такой замечательный парень! Не ожидал… Масла в огонь подлил. Повёл себя, как баба базарная, как суеверная сволочь… Совсем рехнулся от страха в этом замке…

– Знаю я этот случай, – сказал я, кое-как сдерживаясь. – Брешет Богдан, трепло позорное, не так всё было… Ну, да ладно. И теперь, выходит…

– Выходит, командир, ещё как выходит. – Ермаков наконец посмотрел в глаза. – Люди и без того на взводе, а тут ещё этот базар-вокзал… Того и гляди на Веселину кинутся.

– Семёныч! Как это кинутся? В каком смысле?

– В плохом, – отрезал старшина. – Я в эти ваши отношения не лезу, у меня своих дел полно. А только отослал бы ты, командир, девушку к Звягину или ещё куда. От греха подальше. Не надо людей доводить.

Как только до меня дошёл смысл его реплики, в голове взорвалась адская смесь из гнева и ярости.

– Как понимать, старшина? Бойцы могут выйти из подчинения?

– Не исключаю, – негромко и твёрдо сказал старшина. – Обстановка такая, что спичку кинь, – взорвётся.

Замолчал, глядя выжидательно. Меня вдруг осенило.

– Постой, постой! Я что-то сразу не сообразил… Так ты, может, пришёл как делегат от личного состава? С требованием?

Ермаков замялся.

– Ну, в общем, да, – выдавил он.

Ни хрена себе… Я сам чувствовал, что степень взвинченности людей уже зашкаливает, и не считаться с этим нельзя. Но вот так, – прислать парламентёра с требованием (или с ультиматумом?) к командиру… Это, получается, бунт на корабле? При мысли, что бойцы посмеют выйти из-под моего контроля, градус командирского бешенства тоже зашкалил.

– Ну, вот что, – выдохнул я люто. – За совет спасибо, конечно. Отправлять Веселину или не отправлять, я решу. А бойцам передай вот что. – Я демонстративно положил ладонь на кобуру. – Любого, кто посмеет поднять руку на переводчицу Чебан, отдам под трибунал. Согласно уставу и законам военного времени. А случись с ней что дурное – обидчика лично пристрелю и плевать мне на его боевые заслуги. Обещаю. – Заглянул старшине в глаза. – Вы все меня знаете.

– Знаем, – сказал Ермаков отчуждённо. Помолчал. – Передам.

Обернувшись, пошёл к двери. На пороге обронил:

– А ты, командир, всё ж таки убери Веселину. Пожалей девку-то…

Проводив старшину взглядом, я тупо уставился на свои слегка дрожащие руки. Они были в крови. Во время разговора кулаки сами собой сжались настолько сильно, что ногти впились в кожу.

Со взводом из тридцати человек в замок прибыл заместитель Рыбочкина капитан Звонков. Тот самый, с которым пять дней назад мы уже познакомились в штабе батальона, стоящего в Бране. Сразу решили перейти на «ты».

Был Дима Звонков курнос, веснушчат и краснощёк. Кроме того, он буквально излучал оптимизм. Знаете, есть люди, от природы наделённые неубиенной верой в лучшее. Рядом война, пожар, наводнение, – неважно. Всё пройдёт, надо только потерпеть, а потом станет хорошо… И надо признать, что оптимизм капитана в этом проклятом замке был как нельзя кстати. Вопрос, надолго ли его (в смысле оптимизма) хватит.

Пока прибывшие бойцы во внутреннем дворе под командой Ермакова разбивали палатки и разворачивали походную кухню (война войной, а обед по расписанию), мы с капитаном уединились в моих апартаментах.

– Красиво живёшь, просторно, – оценил Звонков, глядя на широкую кровать, ажурный столик и большое зеркало-трюмо. – Может, у тебя здесь где-то ещё и удобства есть?

– А как же. На этаже, в конце коридора справа.

– Вот спасибо. А то мало ли…

Усевшись на предложенный стул и вытащив папиросы, Звонков с ходу взял быка за рога:

– Давай, Слава, рассказывай, что за чертовщина у тебя тут происходит. Мне майор кое-какие вводные дал, но лучше, как говорится, из первых уст. Желательно с подробностями.

– А у тебя нервы в порядке? – спросил я мрачно.

– Не жалуюсь… А к чему вопрос?

– Да так, на всякий случай…

Рассказ мой Звонков слушал внимательно и мало-помалу мрачнел. Крутил головой, а в отдельных местах бил себя по колену. Подавал матерные реплики. Нормальная реакция нормального человека.

– И за каким чёртом к тебе мой взвод прислали? – спросил он с искренним недоумением, лохматя тёмно-рыжую шевелюру. – Сюда бы взвод православных батюшек, да с цистерной святой воды…

– Какие там батюшки? Я член партии, между прочим.

– Я тоже. Но, понимаешь, ни в одном уставе, – хоть партийном, хоть военном, – борьба с нечистью не прописана.

– Значит, будем действовать по обстановке, – отрезал я.

– Слушаюсь, товарищ командир. Ставь задачи.

Договорились, что личный состав своего взвода Звонков разобьёт на тройки во главе со старшими, и эти тройки начнут прочёсывать помещения замка. В сущности, такую работу начал Орлов, но сейчас я сменил акцент. «В замке наверняка есть потайные места, – объяснял я капитану. – Во всех помещениях надо простукивать и прощупывать стены, искать секретные рычаги, управляющие скрытыми дверями». – «Да, работёнка…» – «А ты как думал? Где-то же эти эсэсовцы прячутся. Найдём, – верти дырку для ордена…»

Отдельно предстояло изучить башню-маяк и подземелье. Со Звонковым прибыл грузовик с дизель-генератором. Появилась возможность осветить прожекторами подземный зал, а в случае необходимости и другие объекты.

После инструктажа по моей просьбе Звонков выстроил во дворе личный состав, и на правах коменданта я обратился к людям.

– Товарищи бойцы! – начал я. – Вы прибыли в замок Бран для выполнения особо важного задания, поставленного вышестоящим командованием. Конкретные задачи доведёт ваш непосредственный начальник. А я сейчас хочу сказать о другом.

Сделав паузу, оглядел строй. Ли́ца у солдат были серьёзные, даже напряжённые. К бабке не ходи, – весть о страшных чудесах Брана уже каким-то образом просочилась.

– В замке происходят странные события, природу которых мы пока не знаем. Неожиданно появляются призраки… да, да, призраки, товарищи, я не оговорился. Всплывает всякая нечисть вроде вампира Дракулы. (Строй заволновался.) Страшно ли это? На первых порах – да. Тут, главное, помнить, что всё это – не более чем фантом, иллюзия, мираж. Проверено! Никакого реального вреда от призраков нет. («А вдруг?» – буркнул кто-то.) Стрелять в них, кстати, бесполезно, они бесплотные. Поэтому надо делать своё дело, товарищи бойцы, и не отвлекаться на всякую чушь, какой бы жуткой она ни казалась, – закончил я, повысив голос. – Общими усилиями мы должны найти первопричину местных кошмаров и навсегда покончить с ними. В этом и есть суть доверенного нам задания.

В общем, не обрадовал я бойцов. И это я ведь ещё не всё рассказал. Не стал говорить про Веселину, Попеску, Орлова, Нестерова. Для бойцов было достаточно и Дракулы. А про могильник у замка они наверняка и так слышали.

Произнося речь, я краем глаза увидел в окне первого этажа приникших к стеклу Иляну с Флорей. Старухи озабоченно разглядывали новых постояльцев. Тем же самым занимался Фридрих, выскользнувший во двор и притаившийся у стены.

– Вопросы есть? – спросил я для порядка.

– Есть, товарищ капитан. Старший сержант Васнецов. – Из шеренги вышел немолодой усатый пехотинец.

– Слушаю, товарищ Васнецов.

– А науку не пробовали привлечь? Ну, чтобы там академики наши выяснили, откуда вся эта нечисть берётся? По каким-таким причинам?

Я подумал про Нестерова и подавил вздох.

– Правильный вопрос, товарищ Васнецов, – сказал я. – Наука в лице ряда учёных странными явлениями уже занимается. Мы тоже ими займёмся. Так сказать, с двух сторон придушим эту гадость, и точка.

Оставив Звонкова разъяснять бойцам задачи, я поднялся на второй этаж в комнату Нестерова. Там была Веселина и военврач от Рыбочкина, – степенный старший лейтенант Мерцалов с медицинским чемоданчиком.

– Ну, как вы тут, Владимир Георгиевич? Как самочувствие? – спросил я, присаживаясь на постель Нестерова.

– Хорошо! – заявил Нестеров с лучезарной улыбкой, на которую смотреть было тяжело.

– Болит что-нибудь?

– Не болит. Гулять хочу. Лежать не хочу.

Я вопросительно посмотрел на врача.

– Больного я осмотрел, – сообщил тот. – Выраженные патологии отсутствуют. Объективные показатели в норме. С физической точки зрения он практически здоров.

– А как же…

Я кивнул на Нестерова, который в этот момент схватил зеркальце для бритья и увлечённо пускал по комнате солнечные зайчики, заразительно смеясь.

Мерцалов посерьёзнел и развёл руками.

– Да, с этим сложнее… Умственное и психическое расстройство налицо, поведение неадекватное. Пока вынужден ограничиться этой констатацией. Чтобы определить причину и глубину расстройства, а также методы лечения, требуется провести тщательное обследование с применением специальной аппаратуры. Тут её, разумеется, взять негде.

– Что посоветуете?

– По-хорошему его бы переправить в Москву, в серьёзный клинический госпиталь. Я это указал в медицинском заключении. Вот, возьмите.

Передав мне документ и сделав Нестерову «козу», врач поднялся.

– А гулять-то ему можно? – спросил я.

– Вполне. Свежий воздух и умеренная физическая активность только на пользу.

– Доктор, у меня к вам просьба, – сказал я проникновенно. – Погуляйте с Владимиром Георгиевичем часок во внутреннем дворе. За ворота замка уходить не надо. А мы пока с товарищем Чебан займёмся неотложным делом.

– Да я, собственно, хотел уже вернуться к себе в медсанчасть…

– Погуляйте, доктор. Уважьте коллегу. Тоже, между прочим, военврач и старший лейтенант…

Проводив Мерцалова гулять с Нестеровым (тот радостно, по-детски, схватил врача за руку), я повернулся к Веселине.

С минуту мы молча смотрели друг на друга.

– Что, Слава, совсем плохо? – спросила Веселина невесело.

Телепатический дар она, может, и утратила, но женская проницательность осталась при ней. Или у меня лицо такое выразительное, что всё на нём написано?

– Плохо, – коротко сказал я.

– Тогда рассказывай…

– Ты сегодня же вернёшься к Звягину в Рышнов, – сказал я, как в прорубь кинулся.

Хотел произнести командным тоном, но голос подвёл, дрогнул. Веселина широко раскрыла глаза и одарила чудным сапфировым взглядом.

– Ай, что случилось? Четыре дня назад я просилась уехать, а ты отпустить не захотел…

– Я и сейчас не хочу. Но ситуация такая, что… Словом, здесь для тебя стало небезопасно.

Я коротко передал ей наш разговор с Ермаковым.

Против ожидания, Веселина восприняла мой рассказ почти спокойно.

– Если бы ты знал, сколько раз в жизни меня называли ведьмой и грозили убить, – сказала задумчиво, проводя рукой по моей щеке. – Такая судьба, видать, на роду написана. Как-то раз чуть не утопили, свои же, из нашего табора. А однажды хотели застрелить…

– Хватит! – взмолился я. Душа разрывалась от любви и тревоги. – Не мучь ни себя, ни меня. Уезжай, прошу тебя! Так будет лучше для нас обоих. Это же не навсегда, пойми. Рано или поздно весь этот ужас кончится, и мы снова будем вместе…

Верил ли я сам себе?

Подойдя совсем близко, Веселина грустно посмотрела на меня снизу вверх.

– Я никуда не уеду, – сказала вдруг, прижимаясь крепко. – Мэ тут кама́м[8].

– Что это значит? Я по-вашему не понимаю…

– Ай, всё ты понимаешь! Что тут не понять? Я тебя люблю.

– Я тоже…

– Значит, будем вместе. – Положила ладонь мне на сердце. – Я за себя не боюсь. Я за тебя боюсь.

– Да за меня-то что бояться? – спросил я растерянно, чувствуя ласковое тепло руки сквозь гимнастёрку.

– Не знаю я, а только чувствую… – Резко отстранилась. Отчаяние в низком голосе девушки поразило меня. – Чувствую, понимаешь? Грозит тебе беда хуже смерти. Хуже, хуже!.. Как же я могу тебя оставить? Даже не говори об этом больше. Может, и не сумею беду отвести, – не ведьма я и колдовству не обучена, но буду рядом, рядом… Доведётся, так и до конца!

Я невольно закрыл глаза. «До конца, до конца, до конца», – отдавался в голове слабым эхом голос Веселины, – глухо, тускло, нездешне. И я вдруг подумал, что в самопожертвовании девушки есть что-то неестественное. Разве четырёхдневный роман – это причина для готовности разделить судьбу вплоть до гробовой доски? Разве так бывает?

А если Орлов, будь он проклят, всё-таки оказался прав?

В уме разведчика независимо от ситуации остаётся уголок для холодного анализа и размышлений. Вот и теперь, обнимая девушку, я отстранённо оценивал ситуацию.

Предположим, Орлов прав, и Веселина действительно работает против нас. Тогда её желание несмотря ни на что остаться вполне объяснимо. Ведь, уехав, она утратит возможность следить за поиском притаившихся эсэсовцев и, в случае необходимости, сигналить им об опасности. Чем-то они крепко зацепили девушку, раз уж она на них работает верой и правдой. Ума не приложу – чем, но зацепили…

Я невольно вспомнил, как Веселина посунулась к Нестерову, когда он уже был готов объяснить тайну замка. Буквально глаза в глаза… Понимай, как хочешь. То ли боялась хоть слово пропустить. То ли взглядом проникла в мозг и незримым ударом ввергла профессора в слабоумие…

А Попеску? Разве не такая же ситуация? Тоже готов был говорить и рассказывать. Тоже замолчал, получив внезапный удар. (Правда, с более тяжёлыми последствиями, но это уже детали.) И тоже с ним – глаза в глаза – была Веселина…

Неужели причина фантомов и сумасшествий – она? Эта невероятно красивая и таинственная цыганка?

Но нет, что-то не сходится. Когда Кривоносов встретил двуликую ведьму, Веселина была далеко. И Олег сошёл с ума вне близкого контакта с ней. Хотя… что я знаю о возможностях Веселины? На каком расстоянии они действуют?

Вообще-то проверить версию Орлова можно. И даже не слишком сложно. Достаточно силой удалить Веселину из замка (предположим, связать и вывезти подальше), а потом в течение, скажем, суток понаблюдать, продолжатся ли странные события. И всё станет ясно в любом случае. Коли события продолжатся, значит, она ни при чём. Ну, а коли нет, если в замке воцарится покой, – то вот она и причина…

Или ещё более простой вариант. Можно установить за ней наблюдение. Ведь если она работает с эсэсовцами, как-то они общаются. Тот же Богдан охотно за ней проследит…

Встав на цыпочки, Веселина поцеловала меня в уголок губ.

– Ну, ты-то мне веришь? – спросила неожиданно.

– Не говори ерунды, – сказал я сердито. – Конечно, верю.

– А почему такой напряжённый? И обнимаешь без пыла?

О, господи…

– Это я на тебя злюсь, – объяснил с вымученной улыбкой. – Какой там пыл? Не слушаешься меня, не хочешь уехать. А я, между прочим, старший по званию и непосредственный командир…

Ещё что-то говорил (а что, не помню), глядя в печальную синеву глаз.

Эта синева ломала версию, рушила формальную логику, истребляла подозрения. И я вдруг понял, что так всё и будет. И пойдёт до конца, и судьбу разделит, и глаза закроет… если доведётся. Такая она – любовь цыганская.

Какая же я сволочь…

– Что ты плачешь, любимый мой? – спросила она тихонько.

– Да так, – пробормотал я. – Нервы проклятые. Ухайдакал меня этот замок.

Вытерев глаза рукавом гимнастёрки (и только после этого вспомнив, что в кармане галифе лежит чистый платок), я сказал уже другим тоном:

– Ну, если решила остаться, будь или с Нестеровым, или со мной. Ну, или сиди в комнате. По замку без нужды не ходи. Оружие есть?

Кивнув, девушка достала из-под подушки кобуру.

– Стрелять-то умеешь?

– Умею, – сказала она спокойно. – На стрельбищах даже хвалили.

– Повесь кобуру на ремень и не снимай. Жди меня. – После паузы добавил: – Всё будет хорошо.

Погладив ласково по черноволосой голове, надел фуражку и вышел.

На первом этаже меня перехватили Иляна с Флорей.

– Домнуле капитан, уделите минуту своего драгоценного времени двум дамам, – то ли попросила, то ли распорядилась Ворона.

– Мы бы хотели у вас кое-что выяснить, – уточнила Лиса.

– Уделю, – сказал я со вздохом. – Дамам отказа нет.

Только старух мне сейчас не хватало. Не скроешься от них. Ловят за левую заднюю ногу на полном скаку в любое время дня и ночи.

– Правильно ли мы поняли, что ваши солдаты начали обыскивать замок? – закаркала Ворона.

– Правильно, – сказал я нетерпеливо.

Тройки Звонкова уже пошли по этажам согласно плану помещений.

– Значит ли это, что в ближайшее время очередь дойдёт и до наших комнат? – вкрадчиво осведомилась Лиса.

– Обязательно, – подтвердил я холодно. – Обыскивать будем всё. Надеюсь, вы не обидитесь, – служба.

Старухи синхронно насупились.

– Мы не спрашиваем, зачем вы это делаете. (Чуть не сказал: «И на том спасибо».) Надо, значит, надо, – заявила Иляна.

– Однако просим, чтобы о времени обыска вы нас предупредили заблаговременно, – твёрдо сказала Флоря.

– Вот как? Это почему?

Поджав губы, Иляна приняла вид надменный и немного таинственный.

– Домнуле капитан! Вы ещё молоды и, возможно, не знаете, что у каждой женщины есть вещи, которые не должны видеть мужчины. Я бы сказала, интимные.

– Как только вы нас предупредите, мы немедленно уберём некоторые деликатные предметы, и обыскивайте на здоровье, – добавила Флоря, раздвинув поблёкшие уста в обаятельной улыбке.

О господи… Поистине в этом замке ужас трогательно уживается с фарсом. Нужны нам ваши панталоны с корсетами и духи с помадами… Но, если старухи действительно связаны с эсэсовцами, в их комнатах может быть кое-что интересное. Не потому ли они так заволновались?

Я посмотрел на часы.

– Договорились, – сказал я. – Предупреждаю заблаговременно. Бойцы к вам явятся через пять минут.

По крайней мере, если у них есть что-то подозрительное, далеко спрятать не смогут.

– Но мы же ничего не успеем убрать… – начала Флоря, опешив.

– И не надо, – успокоил я. – Бойцы у меня люди взрослые, на войне насмотрелись всякого, и краснеть разучились. Вы же гранаты не прячете?

– Гранаты? Гранаты – нет. Однако же…

– Время пошло, – сказал я, сворачивая дискуссию.

Во внутреннем дворе я нашёл Звонкова. Веснушчатый капитан сидел в тенёчке со сдвинутой на затылок фуражке, изучая план помещений.

– Дима, сними откуда-нибудь две тройки и немедленно направь на первый этаж, – распорядился я. – Пусть как следует посмотрят комнаты, – вот эту и эту. – Показал на плане.

– Сделаем… А там что?

– Не что, а кто. Там, Дима, проживают две почтенные немолодые дамы. Служат в замке, присматривают за порядком и вообще… Тётки мутные, непонятные. Скажи бойцам, чтобы особенно обратили внимание на стены. Возможно, именно там есть потайные двери и помещения.

Я действительно этого не исключал. Представилось вдруг, что прямо из своих комнат Иляна или Флоря уходят к затаившимся немцам, приносят им еду и лекарства, получают задания… А потом, как ни в чём не бывало, возвращаются к себе и делают вид, что весь день сиднем сидели, никуда не выходя.

В дальнем углу двора, среди разбитых палаток, осторожно прогуливался врач Мерцалов. Вверенный ему Нестеров о чём-то оживлённо беседовал с Фридрихом. Сидя на корточках у стены, оба оживлённо жестикулировали, громко смеялись и вообще, судя по всему, были вполне довольны обществом друг друга. Два дурачка… Я отвернулся с тяжёлым сердцем.

В седьмом часу вечера, когда сентябрьские солнце уже клонилось к закату, мы со Звонковым подводили итоги дня.

Старшие троек один за другим докладывали, что ничего существенного найти не удалось. Комнаты Иляны и Флори проверили особенно тщательно, обыскали вещи и простучали стены, однако и тут результат был нулевой. Если не считать результатом злобное брюзжание старух, коего бойцы наслушались по самое некуда.

– Какие будут распоряжения, командир? – спросил Звонков деловито.

– На сегодня будем сворачиваться, – решил я. – Всё равно уже темнеет, а с лампами по комнатам ходить и искать неудобно. После ужина давай сойдёмся и наметим завтрашний план.

– Принято.

– У тебя все вернулись?

– Почти. Остались две тройки в подземелье. Пространство большое, я туда сразу шестерых направил. Надо полагать, ещё не управились… Хотя было бы что интересное, уже доложили бы.

Я встал и потянулся, чувствуя вязкую усталость. Странно… Вроде бы мешки не таскал, в бою не был, а вымотался так, словно сходил за линию фронта и обратно. Похоже, замок сам по себе вампир, – все силы высасывает…

– Слушай, давай к ним спустимся, – предложил я. – Сами посмотрим, что там и как.

От грузовика с дизель-генератором, стоявшим за воротами замка, в подземелье тянулись длинные провода для подачи электричества. Несколько мощных прожекторов, установленные по периметру необъятного подземного зала, неплохо рассеивали мрак, и я вспомнил, как несколько дней назад мы с Попеску сюда спускались с лампами в руках, – чуть ноги не переломали.

– А где же бойцы? – спросил Звонков, оглядываясь.

И в самом деле, – никого не было видно.

– Странно… Не могли же мы с ними разминуться?

Озираясь, мы медленно пошли по залу.

Массивные колонны, подпиравшие своды подземелья, отбрасывали густые чёрные тени. И вдруг в одной из этих теней, в дальнем конце зала, я увидел какую-то бесформенную кучу, валявшуюся на земляном полу. Я выхватил фонарик и направил на неё узкий луч. Звонков, ахнув, последовал моему примеру.

Под сводами зала раздался тихий скрипучий смех.

Мёртвые бойцы лежали вповалку. Все шестеро… Да, мёртвые. Ошибиться было невозможно.

Лучи фонариков равнодушно высветили безжизненные тела. Искажённые посиневшие лица… Выпученные глаза… Разорванные гимнастёрки и майки, разодранная до крови кожа на груди, – словно в последний миг люди любой ценой пытались выцарапать хотя бы глоток воздуха…

– Да что же это…

Звонков сидел на земле и, как безумный, раскачивался всем телом из стороны в сторону, сжав руками рыжеволосую голову и тупо повторяя одну и ту же фразу. Смотреть на него было и жалко, и жутко. Парень дослужился до капитана, а значит, навоевался. В атаках терял бойцов во множестве. Людские потери воспринимал как тяжкую неизбежную дань войне. Но чтобы люди погибли вот так, – в тихом и как будто мирном месте, по неизвестной причине (не пуля, не снаряд!), страшно и неожиданно… Было от чего рехнуться.

Многое произошло в замке Бран всего за несколько дней, однако смерть пришла впервые и без объявления войны.

Из палатки, в которую перенесли трупы, вышел насупленный Мерцалов.

– Ну, что скажете, доктор? Отчего они умерли? – спросил я хмуро.

– Ничего не скажу, – сообщил тот, усталым жестом потирая глаза. – Надо делать вскрытие.

– Ну, хотя бы полслова, приблизительно…

– Приблизительно? – Мерцалов сощурился. – Ну, хорошо. Представьте, что вокруг этих людей неожиданно и мгновенно закончился воздух. Просто закончился. И они задохнулись.

Я поразился.

– Да как такое может быть?

– Никак, – но, судя по всему, есть. Я же говорю: необходимо вскрытие… Хотя ощущение, что я не ошибаюсь. Хоть режьте. – Витиевато выругавшись, добавил: – Никогда с таким не сталкивался. Можно было бы ещё предположить газовую атаку, но откуда ей взяться?

– Не было там никакой газовой атаки, – сказал я, махнув рукой безнадёжно. – Отраву мы бы со Звонковым почуяли. Да и сами траванулись бы…

Решили, что Мерцалов возьмёт машину и повезёт трупы в Брашовский госпиталь, где есть морг и прозекторская[9].

Пока Ермаков командовал отправкой тел, я поднял Звонкова с земли, крепко встряхнул и увёл к себе в комнату. Там, щедро налив полстакана водки, заставил выпить залпом, после чего капитан стал приблизительно похож на адекватного человека. Выпил и сам. Внутри всё дрожало… да чего там, – ходило ходуном.

Вытянув одной затяжкой полпапиросы, Звонков смерил меня тяжёлым взглядом.

– Так, значит, говоришь, фантомы в твоём хозяйстве безвредные? – спросил он.

Тон был неприязненно-прокурорский, но я не обиделся. Парень всё ещё пребывал в шоке.

– Похоже, Дима, что это не фантомы, – сказал я как можно спокойнее. – Это что-то другое.

– Тогда что? – гаркнул он, швыряя окурок на пол.

Тормоза отказали и у меня.

– А… его знает! – заорал я. – Какого хрена ты на меня так смотришь? Я точно так же ни черта не понимаю. Один-единственный умный человек в местном шабаше разобрался, да и тот рассказать не успел. Сейчас вон по двору бегает, жизни радуется, – дурачок дурачком… – Я погрозил Звонкову кулаком. – Возьми себя в руки, капитан. И подними окурок, не на улице!

Неожиданная концовка моей короткой, но пламенной тирады Диму слегка отрезвила. Опешив, он поднял окурок и аккуратно положил в пепельницу.

– Ты, это, извини… Я точно не в себе. – Поднял на меня глаза, и стояли в них слёзы. – Ребят жалко, сил нет… У Степашкина трое пацанов остались, у Буркова две девчонки… Столько боёв прошли, и победа не за горами, а сгинули не за понюх табака. Незнамо как, незнамо где…

Что я мог сказать? Бойцов приходилось терять и мне, и славные это были парни, и оплакивал их… Я обнял его за плечи.

– Земля им пухом… Я, правда, ничего не понимаю, Дима. Пугать нас тут пугали, с ума сводили, но убивать… Это что-то новое.

– Так почему? Что изменилось?

– В голову только одно приходит. – Я сел на кровать и жестом предложил Звонкову сесть рядом. – Похоже, твои бойцы что-то нашли. На что-то наткнулись. Увидели то, чего видеть нельзя. Поэтому их убили.

– Кто? Эсэсовцы?

– А больше некому. Не Дракула же. – Упреждая вопрос капитана, поднял руку. – Только не спрашивай, как убили. Я не знаю. Это ни на что не похоже. Не пуля, не граната, не нож. Вот, правда…

– Ну, ну?

Я колебался. Не был уверен, что нужно говорить Звонкову о письме, восстановленном Нестеровым. Но всё же сказал, – без подробностей:

– Такое дело, Дима… Мы тут нашли кое-какие сведения о том, чем занимался эсэсовский гарнизон в замке два года. В общих чертах, но всё же… Короче, по заданию гитлеровского руководства они работали над каким-то проектом. Каким именно, – непонятно. Однако можно предположить, что речь идёт о некоем оружии. Новом и секретном.

Звонков яростно взлохматил шевелюру.

– Во дела! Так ты, значит, думаешь…

– Предполагаю, только предполагаю. Если я прав, то против твоих бойцов это оружие применили. Что оно из себя представляет и каким образом работает, – никто не скажет. Но, главное, оно убивает. И, судя по количеству трупов, – безотказно.

Взгляд у Звонкова сделался бешеным.

– Оружие, говоришь? – Вынув из кобуры пистолет, проверил обойму. Сунул обратно. – А вот сейчас глянем, что за оружие.

Он осатанел, и это мне не понравилось.

– Что ты собираешься делать?

– Сейчас берём десять бойцов и вместе с ними спускаемся в подземелье. Нет, пятнадцать… Всё прочешем. Если Степашкин с Бурковым нашли, то и мы найдём.

– И, как они, там останемся? – спросил я, сдерживаясь.

Звонков посмотрел на меня, будто на дезертира.

– Трусишь, Русаков? – спросил шёпотом. – Ну, и чёрт с тобой, – оставайся, трусь дальше. А я пойду. Я это подземелье по камушку перетряхну. А на их оружие клал я с прибором, я бойцов под пулями в атаку поднимал, два раза выжил чудом…

Ах, как славно было бы дать ему сейчас в морду! В курносую веснушчатую морду. Но пожалел, – нравился мне Звонков. Вместо этого взял его за грудки и как следует встряхнул.

– Охолонись! – велел жёстко. – В атаку он бойцов поднимал, надо же… Служба у тебя такая, вот и поднимал! А я за линию фронта, как на работу, хожу, «языков» пачками добываю. И не хвастаюсь. И нечего мне тут храбрость свою предъявлять. Ещё давай орденами померяемся, – кто больше заработал…

– Да я…

– Комендант и старший здесь я. Никуда не пойдёшь. Запрещаю.

Звонков в моих руках обмяк, и я его отпустил. Поправил на груди гимнастёрку. Сунул папиросы.

– На вот, покури, успокойся.

– Так что же делать? – спросил он, прикурив и жадно глотая горький дым. – Продолжать поиски или…

– Или!

Решение я уже принял, хотя и не знал, как к нему отнесётся Звягин.

– С учётом ситуации будем выводить бойцов из замка, – сказал после паузы. – Рисковать личным составом больше не имею права. То, что здесь происходит, вне понимания. На нашем уровне ничего сделать нельзя, – пробовали уже. Или всех здесь положим, или все спятим.

– А что я скажу Рыбочкину? Он же задачу поставил…

– Ответственность беру на себя.

– А твоё начальство как к этому отнесётся? Ответственность он на себя берёт… Как ни крути, – самовольное оставление вверенного объекта. По головке не погладят.

Он, конечно, был прав, и я тоже об этом подумал.

– С начальством буду объясняться по рации, – сказал я. – Надеюсь, меня поймут и поддержат.

Звонков засопел. На миг прикрыл глаза и вроде бы собрался.

– Как ты себе это представляешь? – осведомился мрачно.

– Сейчас дадим бойцам полчаса на сборы и организованно отойдём за пределы замка. Станем лагерем у стен. Транспорт, кстати, и без того уже там.

– А-а, ты вот как решил…

– Ну, конечно. А ты думал, я скомандую марш-бросок в полной выкладке до города?

– А ты уверен, что за воротами замка безопасно?

– На сто процентов нет. Однако по имеющимся данным вся местная мерзость локализована в пределах Брана. – Тут я вспомнил двуликую ведьму, вышедшую навстречу Кривоносову из леса, и уточнил: – Ну, или почти вся. Практически мы остаёмся на том же месте и дожидаемся дальнейших указаний.

Звонков только покрутил головой.

– Да какие тут указания… Вот ты бы что дальше сделал?

– Не знаю, – признался я честно. – По-хорошему, подогнать бы тяжёлую технику и разобрать этот замок по кирпичику. Да ведь нельзя! Это же объект исторического и культурного наследия. Опять же, Румыния только что разорвала союз с Гитлером и объявила ему войну. Теперь вроде как союзник. Скандала не оберёшься… Разбомбить бы тоже неплохо… В общем, пусть начальство решает. Как сказал твой Рыбочкин, у него мысли глыбже, а лампасы ширше.

– Рыбочкин мужик умный, зря не скажет, – произнёс Дима со вздохом. – Да! Хотел спросить… Когда мы с тобой моих бойцов нашли в подземелье, – там кто-то смеялся? Мерзко так, скрипуче, злорадно… Или это у меня уже слуховые галлюцинации?

– Какие там галлюцинации, – проворчал я. – Просто померещилось, и всё.

Пощадил я веснушчатого капитана. Сказать ему, что такой смех я уже слышал, общаясь с графом Дракулой, – окончательно спятит…

– Ладно, – сказал Звонков, глядя на меня с оттенком недоверия. – Где у тебя сидит радист? Пошли с твоим начальством разговаривать.

Пошли-то пошли… При мысли о предстоящем разговоре со Звягиным заныло под ложечкой. Я не был уж так безоговорочно уверен, что моё решение он одобрит.

С одной стороны, да, – замок чудовищно опасен. Хуже того, он необъяснимо опасен. И рисковать людьми, не понимая, что происходит, нельзя. Но, с другой стороны, война есть война. Вряд ли генералу понравится наше (моё!) отступление. В конце концов, он послал в Бран отборную команду в надежде, что мы в ситуации разберёмся… А знаете, что бывает с подчинёнными, которые надежд начальства не оправдали? Вот то-то…

Зайдя к Богдану без стука, я мгновенно остолбенел. Звонков, заглянув в комнату через моё плечо, вскрикнул.

Богдан лежал головой на столе возле вдребезги разбитой рации. Рядом валялся увесистый молоток.

Я быстро подошёл к радисту и схватил за плечо. Тряхнул.

– Богдан! – рявкнул я, не узнавая собственный голос. – Ты живой?

Богдан приподнял голову и посмотрел на меня мутным взглядом. Откашлялся хрипло.

– Что случилось, Богдан? – спросил я с отчаянием. – Кто разбил рацию?

Богдан медленно поднялся.

– Я, – произнёс без выражения.

Мне показалось, что я ослышался.

– Ты?!

– Своими руками.

– Да как ты посмел?!

– Взял и посмел… Я и этому разбил, – сказал он, показав на Звонкова. – Залез в палатку, когда никого не было, и разбил… Ой, как она смешно разлетелась на кусочки! Мелкие такие!

Он захихикал.

– Ах ты, сука! – взревел Звонков.

С перекошенным лицом он кинулся на радиста, и я еле успел сдержать капитана.

– Зачем ты это сделал? – спросил я, с ненавистью глядя в пустые глаза Кодряну.

– Н-не знаю. – Опустил голову, но тут же снова поднял. – Нет, знаю. – Неожиданно ткнул в меня пальцем. – Это ты во всём виноват. Ты. Во всём.

– Что ты несёшь? – заорал я.

– Я же тебя предупреждал, что она – ведьма. А ты не послушал. И тогда из-за неё всё началось. Беда пришла. Будь ты проклят.

Быстрым движением Богдан схватил со стола молоток и замахнулся.

– Слава! – не своим голосом вскрикнул Звонков, рванув застёжку кобуры.

Уклонившись от удара, я взял руку с молотком на приём. На хороший болевой приём. Вскрикнув, Богдан выронил инструмент и скрючился в три погибели. Но даже в таком положении сильный, ловкий парень был опасен. Поэтому я без колебаний, что называется, воткнул его головой в стол – от души. Пока ошеломлённый радист приходил в себя, мы со Звонковым связали его по рукам и ногам, используя подручные средства.

Бросили на пол, как мешок с картошкой. Сами сели на кровать. Уставились друг на друга, переводя дыхание.

– Да у тебя тут, похоже, психическая эпидемия, – сказал красный, как помидор, Звонков.

– Хуже, Дима, намного хуже, – машинально ответил я, глядя на Богдана с тоской.

Радист ворочался на полу и мычал что-то угрожающее.

Звонков неожиданно хлопнул себя по лбу.

– Слушай, кругом засада! – воскликнул он. – Твою рацию разбил, мою грохнул, а других нет. Как будешь со своим Звягиным отход согласовывать?

– Никак, – отрезал я. – Ситуация чрезвычайная, отойдём без согласования. Потом доеду до твоего Рыбочкина и переговорю от него.

– Дело…

Я поднялся.

– Покарауль тут минут пять, мне надо с человеком перемолвиться, – сказал я Звонкову. Тот кивнул.

Выйдя в коридор, я зашёл к Нестерову. Веселина была там и терпеливо, прямо-таки с материнской заботой слушала бессвязную односложную речь профессора, сидевшего рядом. Насколько я понял, тот рассказывал, как подружился со славным парнем Фридрихом, как весело с ним играть и нельзя ли позвать немца в гости.

– Ничего интересного не говорил? – спросил я тихо.

– Ничего, – так же тихо ответила Веселина. – Какая каша на ужин была вкусная, какой Фридрих хороший… Одно и то же, по кругу.

Показалось мне вдруг, что колдовские синие глаза поблёкли, и взгляд их уже не сияет, как ещё три дня назад, и в груди затаился тоскливый страх… Замок, будь он проклят.

Я сел рядом, погладил Нестерова по плечу (тот приветливо оскалился) и сказал:

– Через полчаса уходим из замка. Собирайся и его собери.

– Ай, неужто Звягин разрешил? – спросила девушка, широко открыв глаза.

– Ничего он не разрешил…

Я коротко объяснил ей ситуацию.

– Ждать больше нельзя, поэтому уходим отсюда на мой страх и риск, – закончил я, поднимаясь.

– Уходим – хорошо, – поддержал Нестеров, широко улыбнувшись. – Гулять – хорошо.

В коридоре я чуть не столкнулся с одним из бойцов Звонкова. Парень запыхался и вообще выглядел заполошно.

– Товарищ капитан, вы моего начальника не видели? – спросил он.

– Видел. А что случилось?

– Чепэ у нас, – выпалил боец. – Какая-то вражина рацию вдребезги разнесла, представляете? В палатку прокралась и разнесла. Вот, доложить бегу.

– Да он уже знает, – произнёс я со вздохом. И чуть не добавил, что новость получена из самых что ни на есть первых рук.

Сказать, что Ермаков выглядел мрачнее тучи, – ничего не сказать. Угрюмо посмотрев на разбитую рацию и связанного, мычащего Богдана, старшина в ответ на моё распоряжение убрать безумца неожиданно заявил:

– А я санитаром в дурку служить не нанимался.

Я сначала даже не понял смысл его реплики.

– Ты что, Степаныч? – спросил в недоумении.

– А то… То Орлова в психушку отправляй, то Богдана… А два часа назад шестерых в морг повезли… Хреновые дела у тебя творятся, командир. – Нехорошо посмотрел исподлобья. – А ведь я… мы тебя предупреждали.

– Ты как с начальником разговариваешь?! – взвился я.

– Нормально разговариваю. – Ермаков сунул руки в карманы. – А Богданом я заниматься не буду. Пусть Огурцов занимается или Гончаренко. Они сейчас не в наряде. – Прищурился зло. – А то и сами разберётесь – вас тут двое…

Ну что ж… На войне как на войне. Рассвирепев, я неторопливо достал из кобуры пистолет и снял предохранитель. Совершенно обалдевший Звонков наблюдал сцену, затаив дыхание.

– Как стоите, старшина Ермаков? А ну, стать смирно! – скомандовал я, не повышая голоса, хотя внутри всё кипело.

Покосившись на пистолет, Ермаков нехотя вынул руки из карманов и принял вышеуказанную позу.

– Вот так. А теперь слушайте внимательно, товарищ старшина. – Выдержал паузу, уговаривая себя сдерживаться. – Неподчинение командиру в боевой обстановке есть форма бунта или мятежа и карается трибуналом вплоть до расстрела. Ясно? Или считаете, что обстановка у нас не боевая?

– Да ты чего меня… Вы чего меня трибуналом пугаете? – возмутился было Ермаков.

– Молчать! – рявкнул я. – Прикажу раком до Брашова пятиться, – встанешь раком и будешь пятиться. А если откажешься, пристрелю собственной рукой. Устав такое право мне даёт. И попробуй ещё хоть раз мне слово сказать поперёк! – добавил я, повысив голос. – Не понимаешь по-хорошему, будет по-плохому.

Я демонстративно передёрнул затвор. Ермаков стал бледнее тумана.

– Товарищ капитан! Вы мне пистолетом не угрожайте, – возмутился он на остатках самолюбия. – У меня орден, медали, три ранения… Я вам не пацан какой, постарше вас буду. И вообще…

– Молчать, я сказал! Не пацан он… Пацана я бы уже в кровь избил. А орден, если что, не пропадёт, – лично вдове передам на память… (Ермаков дико взглянул.) Теперь слушайте внимательно, потому что повторять не буду. Первое. Сейчас нахо́дите двух бойцов. Они возьмут Богдана, выведут во двор и будут его сопровождать, пока не решим, что с ним делать. Уяснили?

– Так точно.

– Очень хорошо. На глазах исправляетесь… И второе. Объявите личному составу тридцатиминутную готовность. Через полчаса мы организованно выйдем из замка.

Судя по радости, с которой Ермаков уставился на меня, он мгновенно приободрился и, может быть, даже всё простил.

– Правда, что ли? – спросил на всякий случай.

– Могу твоим здоровьем поклясться, – огрызнулся я, пряча пистолет. – Эх, Степаныч, Степаныч… Иди, выполняй.

Когда дверь за старшиной закрылась, Звонков произнёс уважительно:

– Жёстко ты его на место поставил.

– А куда деваться? – сказал я, отмахнувшись. – Надо же было как-то в сознание привести. Между прочим, старшина у меня дай бог каждому, – надёжа и опора… Просто у людей уже мозги кипят и нервы сдали к чёртовой матери.

Звонков ушёл командовать своими бойцами, а я, дождавшись старшину с Гончаренко и Огурцовым, которые с порога принялись охать над Богданом, удалился к себе. Стал собираться. Побросал в вещмешок всякие мелочи – бритвенные принадлежности, папиросы, томик любимого Гоголя, с которым не расставался… Вот тоже – Дракула, Дракула. А у нас Вий. И это не говоря уже о панночке. И ещё неизвестно, чья нечисть самая ядрёная. Вот бы их на ринге стравить…

Усмехнувшись, я встал с вещмешком в руках и… снова сел. Что-то было не так.

Неожиданно отказали ноги. Внезапная слабость сковала всё тело. Да что происходит? День трудный, ужасный, и устал я, как собака, но не настолько же, чтобы падать на кровать… В глазах стало темно, и кажется, я на миг потерял сознание. А когда пришёл в себя, то обнаружил, что в комнате, залитой тускло-багряным светом (откуда он взялся? Я же не собираюсь печатать здесь фотографии), – так вот, в комнате я не один.

Напротив меня, вальяжно развалившись на стуле, сидел князь Влад Цепеш.

Нет, скорее всё-таки граф Дракула. Изо рта выглядывали клыки, на плече сидел верный нетопырь, а длинные паучьи лапы с изогнутыми когтями словно жили собственной жизнью, – куда-то беспокойно тянулись, сжимая и разжимая пальцы-крючки в попытке схватить нечто невидимое. Лицо в глубоких морщинах выражало каменное спокойствие. Ввалившиеся глаза задумчиво смотрели на потрясённого капитана Русакова.

– А ты угадал, офицер, – произнёс наконец Дракула, не разжимая тонких бесцветных губ. (Казалось, что их и нет вовсе.) При этом его скрипучий голос неведомым образом транслировался мне прямо в голову, минуя уши. – Выбрал себе для постоя мою любимую комнату.

– Какую дали, такую и выбрал, – сказал я, пожимая плечами. Вернее, хотел пожать, но не смог, – тело не слушалось. – Чем же это она любимая?

– Да ведь сюда мне когда-то приводили молоденьких пленниц! Чего я с ними только тут не вытворял! Наслаждался невинными телами… ну, ты понимаешь, сам мужчина. До судорог залюбливал, насмерть! А потом уже упивался юной, ещё не остывшей кровью. – Глаза вампира подёрнулись мутью. – И, положа руку на сердце, не знаю, что мне нравилось больше.

Меня чуть не стошнило, и я резко прервал эти кошмарные воспоминания.

– Людей в подземелье убил ты?

– А кто же ещё? – надменно ответил Дракула вопросом на вопрос. – Твои эсэсовцы, что ли?

– Зачем? Что они тебе сделали?

– Ты же сам сказал своему рыжему другу, что они, верно, увидели или нашли что-то не предназначенное для их глаз. Так оно и было. Они случайно наткнулись на потайной вход… впрочем, неважно. Убил и убил. Не они первые, не они последние. И вы тоже сегодня все умрёте.

От этих слов, произнесённых равнодушным тоном, пробил смертельный озноб.

– Не сегодня ещё, ты путаешь, – сказал я упрямо. – Ты дал нам три дня, а пока и второй не истёк. Разве слово Дракулы больше не закон?

– Закон, закон, – успокоил граф. – Я просто передумал. Уж очень вы мне надоели. Да ещё гости к тебе пожаловали в немалом количестве. Шум, суета, беспокойство… Словом, не взыщи. А так закон, конечно. – Он наклонился вперёд. Непостижимым образом шея вдруг вытянулась настолько, что его морщинистое лицо чуть ли не уткнулось острым носом в моё. – Но ты не переживай. Ты, так и быть, умрёшь последним. А за это отдашь мне одну вещь.

– Какую?

– Я потом скажу. Тебе она ни к чему, а мне может пригодиться… За это поживёшь дольше остальных. И твоя девка тоже. – Жуткий безгубый рот осклабился. – Страсть как хороша. Я всегда любил цыганок – жаркие они, бурные… Да ты не напрягайся, взревновал, что ли? Напрасно. Не тот уже Дракула, не тот.

Я с ужасом и ненавистью смотрел на вампира. Молчал, слов не было.

– В общем, так: объявляю прощальное веселье, – возвестил Дракула, медленно взмывая над стулом. (Я невольно сглотнул.) – Сумасшедшее и беспощадное. Участвуют все, кто есть в замке. Веселиться будем до полуночи, а потом конец! – с этими словами он подмигнул и улыбнулся. От его улыбки перехватило дыхание.

– Что, и старух не пощадишь с дурачком их? – хрипло спросил я, чтобы хоть что-то сказать.

– А чем они лучше других? – удивился Дракула. – Добрый ты что-то, офицер. Нехорошо, нельзя. Как только живёшь… – Погрозил пальцем-крючком. – Впрочем, недолго осталось.

Растворился в воздухе с ужасным хохотом, словно радуясь своей шутке. Я невольно зажал уши и вдруг сообразил, что вновь могу двигаться.

…В дверь кто-то стучался и громко повторял:

– Товарищ капитан, товарищ капитан!

Я узнал голос Ермакова.

– Входи, не заперто, – сказал, как во сне.

Старшина в комнату буквально влетел.

– Докладываю, товарищ капитан: личный состав собран и к выходу из замка готов! – Присмотревшись ко мне, Ермаков осёкся. Подошёл ближе. Спросил с тревогой: – Командир, ты не заболел?

– Вроде нет… А что не так?

Вместо ответа старшина схватил за рукав и буквально силой подтащил к трюмо.

Смотрел на меня из глубины зеркала человек почти не знакомый. Вроде бы я… Но почему лицо белое, без кровинки? Почему глаза не просто усталые, а потускневшие, обречённые? Почему виски вдруг посеребрились? И откуда взялись морщины, распахавшие лоб? Нет-нет, это, конечно, был я. И в то же время не совсем я. Как будто на лицо легла маска, состарившая лет на десять.

– Это Бран, Семёныч, – сказал я, не в силах оторвать взгляд от зеркала. – Это всё Бран.

Испуганно глядя на меня, старшина зачастил:

– Уходить надо быстрее, командир. Пойдём, там уже бойцы ждут. Ну, пойдём же! Стемнело и вообще… Поторопиться надо.

Через четверть часа выяснилось, что торопиться нам некуда.

Выйти из замка мы не могли. Раскрытые настежь ворота были наглухо запечатаны невидимой стеной. Она пропускала свет и воздух, сквозь неё можно было бросать любые предметы, но людей она останавливала. Всё, как три дня назад в обеденном зале, когда личному составу явился Дракула.

Ошеломлённым, а вернее сказать, насмерть испуганным бойцам скомандовали разойтись по местам и ждать дальнейших указаний.

Военный совет я собрал в своей комнате, и было нас четверо: мы со Звонковым, Ермаков и заместитель Звонкова младший лейтенант Филатов – худой, налысо бритый человек лет сорока. Пригласил бы и Веселину, однако она сидела с Нестеровым, да и подозревал я, что Ермаков на появление девушки отреагирует плохо. А сейчас было не до выяснения отношений.

Обмен мнениями складывался трудно, – уж очень ситуация была нереальная. Ясно одно: замок нас не выпускал. А учитывая, что обезумевший Богдан разбил обе имеющихся в наличии рации, мы к тому же остались без связи. (Мы даже не спрашивали друг друга, почему он внезапно сошёл с ума. Так было нужно замку.) Словом, как в склепе. Или, как в мышеловке, – хрен редьки… И если мы с Ермаковым к страшным чудесам Брана уже как-то притерпелись, то Звонков с Филатовым пребывали в состоянии полного офонарения, грозившего перейти в прострацию.

– Какие у кого есть мысли? – спросил я на правах старшего.

– Мстит нам замок-то, – заметил Ермаков угрюмо.

– За что? – отстранённо спросил Звонков, перестав терзать рыжую шевелюру.

– А вы у него спросите, товарищ капитан… Почём я знаю? Может, покой его потревожили, вот он и решил пугнуть напоследок. – Помолчав, добавил неуверенно: – А потом вдруг и выпустит.

– Оно бы и неплохо, – оценил Филатов. – Но почему мы говорим о замке так, словно это одушевлённое мыслящее существо? Это же абсурд.

Я через силу улыбнулся.

– А в Бране всё абсурд. Здесь чудеса, здесь леший бродит…

Ермаков закурил очередную самокрутку.

– Я вот чего не пойму, – сказал задумчиво. – Ну, заперли нас тут. Ну, выйти не можем. А смысл, цель-то какая? Кто-то ждёт, что мы тут с голоду околеем?

А вот я уже всё понял, только не сказал вслух. Собственно, догадка была несложной. Это не замок не хотел выпускать. В стенах Брана запечатал нас Дракула. Наше заточение – лишь прелюдия к обещанному беспощадному веселью, которое, по его словам, продлится до полуночи. А потом… Я мельком глянул на часы. Было около девяти вечера. Ну, как сказать людям, что жить нам осталось сто восемьдесят пять минут? Что завтрашний рассвет наступит без нас? И, кстати, какое веселье нас ожидает напоследок?..

Нет! Чушь, бред, наваждение… Зловещий морок, накрывший с головой. Кошмар, жаждущий стать явью. Я, должно быть, болен, и все окружающие – тоже. Нам всё мерещится. В это проще поверить, чем в реальность Дракулы и его злодейство. А значит, с кошмаром надо бороться. Точка.

– В принципе, нам бы продержаться до утра, – сказал я, поочерёдно глядя на собеседников. (Плохо выглядел Звонков, ах, плохо, да и я вряд ли лучше, – перед глазами стояло отражение в зеркале.)

– А что будет утром? – тут же спросил Ермаков.

– Звягин ждёт от меня вечернего радиосеанса. Не дождавшись, встревожится и попробует связаться со Звонковым через Рыбочкина. Тоже не выйдет. Тогда пошлёт какую-нибудь команду в замок разобраться на месте, почему мы молчим. Может, и до утра ждать не будет. Даже, скорее всего, не будет. Рыбочкин со своим батальоном тут вообще в двух километрах.

Звонков поднял голову.

– Ну, явится команда, – сказал с сомнением в голосе, хотя и с ноткой надежды. – А что она сможет? Тут ведь не войти, не выйти.

– Не знаю, что она сможет, – сказал я сердито. – Сначала пусть явится, а там видно будет. Одна голова хорошо, две лучше.

Желая подбодрить товарищей, я на самом деле кривил душой. Не ждал от меня Звягин вечернего радиосеанса. Я выходил на связь по ситуации, от случая к случаю, без какого-либо жёсткого графика. Не дождавшись весточки, Звягин, конечно, встревожится и попробует связаться сам. Но будет это, в лучшем случае, не раньше завтрашнего утра. А до него ещё дожить надо…

Раздался стук в дверь и, не дожидаясь ответа, в комнату ворвались… кто бы вы думали? Ну, конечно, Иляна с Флорей. Флоря, к тому же, на закуску волокла за собой хныкающего Фридриха.

– Домнуле капитан, сделайте что-нибудь! – закаркала с порога Ворона.

– Мы боимся! – заявила Лиса.

Я встал и спрятал руки за спину, чтобы удержаться от соблазна вытолкать их за дверь. Что скрывать – хотелось неимоверно. Ермаков посмотрел на меня с тревогой.

– Чего вы боитесь? – спросил я мрачно.

– Ваши солдаты собрались во дворе и устроили митинг! – взвизгнула Флоря.

– Шумят, размахивают оружием и что-то обсуждают! – добавила Иляна.

Звонков быстро подошёл к окну. Выглянул. Присвистнул.

– Действительно, хрень какая-то, – сказал с недоумением. – Митингуют в полный рост! Да там, похоже, собрались все вместе, – и твои, и мои.

– Разберёмся, – пообещал я сквозь зубы. Сердце сжалось от плохого предчувствия.

И тут, словно в подтверждение, во внутреннем дворе прозвучал взрыв. Потом второй. Потом послышались автоматные очереди.

– Твою же мать! – ошарашенно пробормотал Ермаков и кинулся на выход. Следом побежали и мы, отпихивая друг друга в дверях. Сзади испуганно кудахтали старухи, и вторил им Фридрих.

Во внутреннем дворе столпились бойцы – мои и Звонкова вперемешку. У распахнутых замковых ворот Филиппов и Самедов, издавая вопли, с разбега пытались преодолеть невидимую стену. Отскакивали назад, словно та была резиновой, и пытались снова. Остальные наблюдали и матерно комментировали.

– Прекратить! – заорал я, врезаясь в толпу. – Что за взрывы? Кто стрелял?

Из возбуждённого разноголосья удалось выяснить следующее.

Разъярённые невозможностью выйти из проклятого замка бойцы сбились в кучу и принялись обсуждать ситуацию. Кто-то высказал предположение, что невидимую стену можно взорвать гранатой. Почему бы и не попытаться от безнадёги? Сказано – сделано. Кривоносов метнул одну за другой две гранаты, а Маркин дополнил его усилия автоматными очередями. После этого Самедов с Филипповым пошли на штурм стены. Нелепо и безуспешно…

– Слушай мою команду! – гаркнул я. – Капитан Звонков, забирайте своих бойцов и устройте им построение! Разъясните личному составу ситуацию, чтобы успокоились. А то, вишь ты, до гранат дошло. В атаку на стенку пошли, понимаешь… – Повернувшись к своим разведчикам, распорядился: – Через пять минут общее построение на втором этаже. И чтобы все привели себя в порядок, а то расхристанные, как махновцы в степях Украины! Старшина Ермаков, проследите.

Глядя на выстроившихся бойцов, я с гневом и беспокойством отмечал, что люди разболтались. Самедов, мерзавец, сегодня точно не брился. У Кривоносова ремень сполз на самые… словом низко сполз. И дальше по списку. И это несмотря на моё распоряжение. Похоже, бойцам от страха и возбуждения всё стало по барабану. А может, считали, что в чрезвычайной обстановке можно себя вести как бог на душу положит.

– Ну, вот что, – сказал наконец. – Во-первых, за самовольное применение оружия, не вызванное боевой необходимостью, сержантам Кривоносову и Маркину объявляю трое суток ареста с отбыванием на гауптвахте. – Предупреждая общее недоумение, уточнил: – Отбудете по возвращении в часть, в Брашов.

– А возвращение-то будет? – спросил вдруг Огурцов, зло прищурившись. – Попали мы тут, как бараны на бойне…

Я неторопливо подошёл к нему.

– Возвращение будет непременно и, полагаю, не позднее завтрашнего дня, – отчеканил громко. – Есть у меня на то основание… Младшему сержанту Огурцову также объявляю трое суток ареста – за распространение панических настроений. – Посмотрел парню прямо в глаза. – Стыдно, Семён, – сказал негромко.

Вернувшись на место перед строем, расправил плечи.

– Товарищи бойцы! Отмечаю общую недисциплинированность. Что было приказано? Оставаться на своих местах и ждать дальнейших указаний. А вы что? Собрались во дворе кучей, да ещё за оружие начали хвататься! Неподчинения своим приказам не потерплю! – сказал я, повышая голос. – Ситуация у нас, конечно, сложилась нештатная. Но мы разведчики, товарищи! У нас что ни день, то нештатная ситуации. Что ж теперь, паниковать, куриную истерику закатывать?

Вопрос был риторический. Я надеялся пристыдить бойцов, но, похоже, не удалось. Во всяком случае, многие смотрели на меня вызывающе, и это мне не нравилось.

– Сообщаю, что не позднее завтрашнего утра жду помощи из местного гарнизона, – продолжал я, заложив руки за спину. – Подать сигнал бедствия мы не можем. Богдан обезумел и разбил обе рации, – нашу и прибывшей команды. Однако невыход на связь сегодня вечером сам по себе послужит сигналом. И руководство примет соответствующие меры…

Из шеренги без спроса шагнул вперёд Гончаренко.

– Мы и сами можем принять меры, – заявил неожиданно, выпрямившись во весь немаленький рост. – Вы только не мешайте, товарищ капитан.

Я смерил его холодным взглядом. Ладони за спиной сами собою сжались в кулаки.

– Не по уставу обращаешься, Гончаренко. Забыл, что ли, как надо? «Товарищ капитан, разрешите обратиться…» А я уж подумаю, разрешать или не разрешать. Встать в строй!

Но Гончаренко остался на месте.

– Не до устава теперь, – отрезал, оглядываясь на бойцов. (Те поддержали одобрительным гулом.) – По крайней мере, пока из местной чертовщины живьём не выберемся. А уж как из неё выбраться, знаем, знаем…

– Это как же? – спросил я с усмешкой, хотя внутренне сжался. Началось то, чего я опасался больше всего.

– Это всё из-за цыганки! – произнёс Гончаренко упрямо. – Орлов с Кодряну всё про неё рассказали. Это она здесь фантомов плодит и вообще воду мутит! Ведьма она! А вы её прикрываете – известно, почему. Всё мы знаем, всё видим… Что, не так?

Шеренга взорвалась возгласами поддержки.

– Ты продолжай, продолжай, – велел я с деланым спокойствием.

– Так что мы сейчас возьмём её в оборот, – сообщил Гончаренко, сжимая и разжимая кулачищи. (Здоровый был хохол, почти с Огурцова.) – Тряхнём как следует, и вообще… Если признается, не тронем. Пусть свои фокусы прекратит и даст выйти из замка. И всё. – Нехорошо осклабился. – Ну, конечно, если не признается…

– Тогда что?

– Тогда, по законам военного времени – к стенке… – вмешался Кривоносов, не выходя из строя. – А с ней, глядишь, и чертовщина кончится. Верно, ребята?

– Правильно, Витя!

– Нечего больше ждать!

– Подыхать из-за неё, что ли?

Строй распался. Возбуждённые люди окружили меня.

И это мои бойцы… Люди, с которыми я честно делил войну… Которым всегда хотел быть не только командиром, но и другом… Разъярённые лица, кричащие рты, вытаращенные глаза… Они были на грани безумия и вот-вот могли эту грань перейти. Но краешком сознания я понимал, что сейчас это уже не они – не мои разведчики, хорошие и храбрые ребята. Сейчас их устами говорит Дракула. Похоже, обещанное веселье началось…

И тогда меня охватила холодная ярость. Если не удастся их образумить, то Веселину я им всё равно не отдам. Скорее перестреляю всех до единого… или сколько успею. Но… Неужто я уже грань перешёл и готов убивать своих бойцов? А как потом жить дальше? Однако Веселина…

И, словно отзываясь на мысль о ней, в коридор из комнаты Нестерова вышла Веселина. Суровое лицо, плотно сжатые губы, сдвинутые брови – такой грозной я её ещё не видел. Девушка окинула беснующихся людей гордым, с оттенком вызова взглядом.

– Я всё слышала, – сказала ровным голосом, чётко выговаривая, словно роняя, каждое слово. (Люди умолкли.) – Вы все ошибаетесь. Не ведьма я. Меня оговорили.

– А это мы проверим, проверим, – нервно произнёс Филиппов, мелко приплясывая на месте.

Веселина даже не взглянула на него.

– Замок страшный, и дела здесь творятся страшные, только я здесь ни при чём, – сказала резко. – Матерью клянусь. Не там ищете.

Замолчала. Распихивая бойцов, я подошёл и стал рядом.

– Послушайте, – произнёс я с трудом. – Вы все обезумели. Опомнитесь! Какая ведьма, что вы несёте? Хотите на ней выместить свой ужас? Виновной решили назначить? Не позволю!

– Да мы тебя и не спросим, – обронил Маркин хрипло.

Взглядом я нашёл Ермакова. Кто-то, ну, хоть кто-то должен сохранить малую крошку разума среди творящегося безумия!.. Старшина стоял поодаль, в общем хоре не участвовал, но и не возражал. Лишь отвернулся, обхватив голову.

Гончаренко шагнул вперёд и грубо дёрнул девушку за руку.

– Пошли, цыганка, – сказал, оскалившись. – Не ведьма, говоришь? Вот сейчас и разберёмся, ведьма или не ведьма. Всем взводом! Ещё и Богдана развяжем… А ты стой, где стоишь! – велел мне. – Тогда, может, и не тронем. Всё же командир…

И засмеялся. И подавился смехом.

Всю силу, коей бог не обидел, вложил я в удар. Бил в нос. Мало того, что дико больно, так ещё и ослепляет. Гончаренко со стоном выпустил руку Веселины и закрыл лицо ладонями величиной с небольшую лопату каждая. Не теряя времени, я сшиб его подсечкой и пихнул под ноги кинувшимся вперёд Самедову с Филипповым. (Те попадали.)

– Ермаков! – крикнул я отчаянно.

Старшина, словно очнувшись, поднял руку.

– Вы чего, бойцы, очумели? Чего творите? – загудел он (хотя и неуверенно) и двинулся ко мне, продираясь сквозь толпу. – На кого хвост поднимаете? Это ж командир! Под трибунал захотели? Так это он вам обеспе…

Не договорил. Кулак Огурцова опустился на старшинскую голову, и рухнул мой Ермаков без единого звука, словно подкошенный.

Тогда я, закусив губу, выхватил пистолет (кобура уже была предусмотрительно расстёгнута). Направил дуло на Огурцова и нажал на курок, но в последний момент, сам себе ужаснувшись, выстрелил вверх.

– Следующий выстрел будет на поражение! – предупредил громко, переводя ствол с одного на другого.

Пользуясь замешательством бойцов, я схватил Веселину за рукав, и мы попятились в сторону моей комнаты – она была ближе, чем её или Нестерова. Оставалась крохотная надежда, что вот сейчас спрячемся, запрёмся, отгородимся от безумцев толстой дубовой дверью, потемневшей от времени, и сможем какое-то время отсидеться. И столкновение обойдётся без крови. А там видно будет…

Почти удалось. Но только почти.

Багровый от ярости Кривоносов погрозил мне кулаком и сорвал с плеча автомат.

– Не сметь! Пристрелю же! – заорал я отчаянно, понимая, что все слова напрасны и сейчас произойдёт неизбежное.

Вместо ответа Витька выпустил в меня и Веселину очередь. Но я успел раньше. Убивать не стал – прострелил правое плечо. Кривоносов с воплем упал, и пули ушли поверх голов.

– Капитан, сука! – истошно взвыл Филиппов, хватаясь за автомат. Самедов и Огурцов последовали его примеру.

Но я не стал ждать продолжения перестрелки. Широко распахнув дверь, я впихнул Веселину в комнату и следом буквально ввалился сам. Закрыл на засов – массивный, железный. Вовремя же! Вслед за нами в комнату полетели автоматные очереди.

Затаившись в глубине комнаты, мы молча наблюдали, как свинец дырявит тяжёлую дверь. Время от времени пальба прекращалась, и нападавшие пытались высадить её прикладами. Стрельба, удары – безумцы решили достать нас во что бы то ни стало. Бесполезно. Дверь была столь прочной, что выбить можно было только гранатой. Вот чего я боялся. Однако до гранаты дело не доходило… пока.

Мы сидели на полу в каком-то оцепенении. В самых страшных фантазиях я не мог и представить, что бойцы не просто взбунтуются, – поднимут оружие на командира. Впрочем, какие бойцы? Были бойцы, да все вышли. Сейчас в дверь стреляли марионетки в руках весельчака Дракулы. Голова раскалывалась от мыслей одна другой чернее. Выхода не было. Разве что Звонков со своими людьми прибежит на выстрелы… и что? Мои безумцы их просто перестреляют. Да ещё вопрос, как там дела у веснушчатого капитана. Разве его солдаты не могут устроить точно такой же мятеж?

А, впрочем, не всё ли равно… Часы показывали двадцать два тридцать. Ещё полтора часа кошмара и – конец.

Прильнув ко мне, Веселина посмотрела снизу вверх.

– Ай, Слава, прости, – сказала негромко. – Это всё из-за меня.

– Глупости, – откликнулся я, машинально гладя чёрные волосы. – Это просто Дракула развлекается. Разве ты не понимаешь, что он свёл ребят с ума?

– Понимать-то понимаю, но…

Я со всей силы саданул кулаком по каменному полу.

– А я не понимаю! – сказал яростно. – Видел его, разговаривал с ним… и вы все тоже видели. И всё-таки не могу я в эту дьявольщину поверить, хоть пристрели. (Кто-то из бойцов в унисон с моими словами выпустил новую очередь в израненную дверь.) Середина двадцатого века на дворе – какая, на хрен, нечисть?

– Хорошо, – сказала Веселина отрешённо. – Но если не Дракула, то кто… или что?

– Да не знаю я! Вот Нестеров, кажется, что-то понял. За что и пострадал… – Я сильно выдохнул воздух, с трудом удержавшись от стона. – А что с ним теперь? Выйдет на выстрелы, пришибут же убогого под горячую руку. И старух с Фридрихом за компанию…

Опустив голову, Веселина беззвучно заплакала. В дверь опять загрохотали приклады. И вновь дверь не поддалась. Умели делать в прежние времена, теперь бы так.

Поднявшись, я подошёл к окну и распахнул настежь. Пощупал пространство перед собой вытянутой рукою.

– Что там? – спросила Веселина, вытирая слёзы.

– То же самое, что и за воротами, – сообщил я угрюмо. – Стена какая-то прозрачная. Её не видно, а она есть. Даже руку не могу высунуть полностью. Вот же… Словно замок сверху накрыли непроницаемым невидимым колпаком. И сверхпрочным, к тому же. Если уж его гранаты не взяли…

Зря я про гранаты вспомнил. За дверью послышался голос Огурцова:

– Эй, капитан! Отзовись, разговор есть.

Я выдержал паузу. Посмотрел на Веселину, поднявшую голову.

– Есть, так говори, – откликнулся наконец.

– Дверь мы всё равно выломаем, – продолжал Огурцов. – В крайнем случае, взорвём гранатой.

– Ну, рискни, – предложил я. – Что дальше?

– А дальше вам каюк! Расстреляем, и всё. Если, конечно, гранату переживёте. – Откашлялся. – Это, значит, по-плохому. Но можно и по-хорошему.

И тут меня пробил нервный смех. Я смеялся, как ненормальный, я давился от хохота. По-хорошему!.. Воистину они обезумели. Что хорошего может быть в ситуации, когда мы все в плену у нечистой силы, а бойцы подняли руку на командира! В боевой обстановке, между прочим, это вполне можно приравнять к отцеубийству…

– Хохотунчик напал, – злобно заметил кто-то из бойцов, судя по голосу, кашевар Куликов. – Не иначе, от страха.

– А как же, – согласился я, отдышавшись. – Боюсь я! Гранатой пугаете, злые вы… Так что там за хороший вариант?

– Вариант простой, – вмешался Гончаренко. – Сейчас ты открываешь дверь, мы входим, забираем твою девку, а ты оставайся и живи дальше. Тебя не тронем.

– А её, значит, тронете? – уточнил я.

– Обязательно! Найдём на ведьму управу!.. Считай, от подстилки твоей тебя спасаем. Потом ещё сам спасибо скажешь.

– Ну, зачем же потом? Я прямо сейчас скажу. Слушайте внимательно! – Оглянулся на Веселину. Она сжалась в комочек, глядя на меня с печалью и страхом. – Вы полностью вышли из подчинения и напали на командира. Считайте, что все уже под трибуналом, и ломится вам «вышка».

– Да ты охренел! Ещё угрожает…

– Я сказал – «вышка». С учётом ситуации – штрафбат за счастье. И только в случае, если сейчас вы все сложите оружие, оставите его в коридоре и выйдете во двор с поднятыми руками. А я после этого открою дверь и впущу одного Ермакова.

– Не впустишь, – мрачно ответил Огурцов.

– Что с ним? – спросил я быстро.

– Головка приболела… Вон, валяется. Вроде дышит.

– Сволочи! – заорал я, хватаясь за пистолет. – Я вас за него… всех до единого…

Но кому я это кричал? Марионеткам Дракулы? Бесполезно. Глупо. Поздно.

– В общем, не договорились, – гаркнул Огурцов. – Ну, смотри капитан. Тебе жить. То есть, не жить… Маркин, давай гранату.

Я схватил Веселину и потащил в дальний угол комнаты. Уложив на пол, содрал с постели перину и накрыл с головой. Сам прижался к стене. Передёрнул затвор, прикидывая, скольких успею положить. Страха уже не было – отбоялся. В груди играл холодный, угрюмый азарт по принципу «Врешь, не возьмёшь». А ещё «Пропадать, так с музыкой». Ну, давайте свою гранату…

Однако взрыва не последовало.

Напрасно прождав минуты две-три, я вдруг обнаружил, что в коридоре стихло. Ни стрельбы, ни ударов в дверь, ни даже голосов. Только звук шаркающих шагов и чьи-то невнятные возгласы.

– Что там? – спросила Веселина, осторожно высунувшись из-под перины.

– А чёрт его знает…

– Может, передумали? Трибунала испугались?

– Может, и так. Но вряд ли. Ждём контрольные пять минут, и я выгляну.

– Ай, Слава…

Спустя пять минут я на цыпочках подкрался к порогу, ещё раз прислушался (всё было относительно тихо) и, мягко сдвинув засов, открыл изрешеченную дверь буквально по миллиметру. Осторожно выглянул в коридор.

Я думал, что испугать меня уже нечем. Я ошибался.

Уже не раз упоминал, что обделённый электричеством замок к ночи погружался во мрак. Темноту рассеивали только настенные керосиновые светильники в коридорах двух первых этажей, свечи и керосиновые же лампы в жилых и рабочих комнатах. Ну, само собой, при случае наши фонарики. И понятно, что мрак усугублял и без того угрюмое настроение, живущее под сводами Брана.

Однако сейчас коридор был залит зыбким голубоватым светом. Нереальным, эфемерным, призрачным – называйте, как хотите. Откуда он только взялся… И в этом холодном свете по коридору взад-вперёд бродили бойцы.

Именно бродили.

Двигались неторопливо и бесцельно, с отсутствующим видом, шаркая ногами (так вот что я слышал перед тем, как выглянуть из комнаты). Лица у людей были застывшие. Глаза – пустые, без всякого выражения – смотрели перед собой, и вообще все они были похожи на незрячих. Впечатление усиливалось тем, что кое-кто брёл, выставив перед собой протянутые руки. Словно весь личный состав одномоментно ослеп.

Мимо меня медленно прошёл Огурцов с кривой улыбкой, застывшей на губах. С трудом переставляя ноги, он что-то тихонько мычал.

– Семён! – крикнул я отчаянно, забыв про осторожность.

Огурцов остановился. Повернулся ко мне всем туловищем. Протянутые перед собой руки коснулись моей груди.

– А-а, капитан, – произнёс безучастно. – Ты здесь? Это хорошо. Видишь, как всё вышло… А ты живи пока.

Пошёл дальше. Сделав несколько шагов, вдруг разразился тихим скрипучим смехом – чужим. Как будто внутри парня сидел и веселился Дракула.

Я прижался к стене, чувствуя, что схожу с ума.

Следом за мной из комнаты выскользнула Веселина и несколько мгновений ошеломлённо смотрела на жуткую картину в мертвенном свете. Лицо её исказилось, и, схватившись за голову, она разразилась потоком родных цыганских выражений. Ужас, бившийся в каждом слове, перевода не требовал. Её трясла сильная дрожь.

Я схватил девушку и крепко обнял.

– Успокойся, успокойся, – бормотал я то ли ей, то ли себе. – Люди как люди, только сошли с ума…

– Ай, какие там люди? Только с виду живые, а внутри уже мертвецы.

– Да с чего ты взяла? – спросил я, обомлев.

– Видела двух таких у себя в таборе, – вот с чего. Их наша ведьма прокляла. Хотели своих цыган обокрасть, вот и прокляла, чтоб другим неповадно было. Они вот так же среди кибиток бродили, как слепые, с протянутыми руками, бормотали что-то…

– У вас в таборе была своя ведьма? – зачем-то спросил я, отойдя в сторону и потянув её за собой, чтобы не столкнуться с Филипповым. (Тот незряче повернул голову в нашу сторону и прошаркал мимо.)

– У цыган много чего есть, Слава, да мало кто про то знает…

– А те двое? С ними-то как закончилось?

Ответить Веселина не успела.

Раздался страшный то ли крик, то ли визг. Оглянувшись, я потряс головой и зажмурился. И всё же, превозмогая себя, открыл глаза, чтобы убедиться – нет, это не страшный сон наяву. Это и есть явь.

В бесцельном скитании по коридору Маркин столкнулся с Кодряну. Сонное, безучастное лицо Богдана неожиданно вспыхнуло, – сделалось лютым и хищным. Крепко схватив Маркина, он притянул его к себе, словно в порыве противоестественной страсти. Посунулся к бойцу, шевеля губами. И вдруг, резко вонзив зубы в шею, принялся рвать сонную артерию.

На отчаянные вопли Маркина люди начали оборачиваться. А Богдан, между тем, с урчанием глотал кровь, присосавшись к артерии, как огромная пиявка. Напрасно Маркин пытался отбиться, оттолкнуть от себя Кодряну, – тот держал его мёртвой хваткой. И пил, пил…

– Да что же это, господи, – сказал я шёпотом и рванулся к ним, судорожно сжав рукоять пистолета, однако Веселина с неожиданной силой удержала меня.

– Стой, где стоишь, – прикрикнула она. – Тут ничем не поможешь. Не люди это уже, не люди, разве не понимаешь?

Слабея, Маркин ухитрился дотянуться до автомата, висевшего на плече. Ствол уткнулся в Богдана, но тот, кажется и не заметил, увлечённый кровавой трапезой. Автоматная очередь вспорола живот радиста, и тот отлетел в сторону, суча руками и ногами. Упал на каменный пол. Умер мгновенно, хотя окровавленные губы всё ещё машинально продолжали делать сосущие движения. Рядом упал Маркин с разорванным горлом. Затих рядом с Богданом – голова к голове. Они и в жизни дружили…

Похоже, страшная сцена сдетонировала последовавшие события.

Покрутив головой и тупо оглянувшись, Самедов внезапно схватил бредущего поблизости кашевара Куликова и красивыми белыми зубами (лучшие зубы в роте, хоть на обложку журнала!) впился бедняге в горло. Тот затрепыхался, но Самедов был намного сильнее. Не обращая внимания на жалобный крик кашевара, азербайджанец перекусил артерию и с чавканьем принялся сосать кровь. Как страшно бился Куликов в крепких руках Гусейна, пытаясь спастись… Как стучал кулаками по голове, по спине, по бокам, лишь бы вырваться… Тщетно, тщетно…

Ещё одна автоматная очередь взорвала тишину замка и разнесла голову Самедову. Стрелял Гончаренко. Проводив взглядом рухнувшего азербайджанца, он с некоторым недоумением посмотрел на свой автомат. Отбросив его, вцепился вдруг в еле стоящего на ногах, хрипящего Куликова, и окровавленное горло кашевара стало добычей боевого товарища, которому Куликов всегда украдкой подкладывал лучшие кусочки…

Коле Филиппову повезло больше. Схваченный Огурцовым, он даже не пытался вырваться из его длинных, мощных рук. Но пока тот, шевеля губами, жадно тянулся к горлу своей жертвы, Коля достал из-за голенища нож-кинжал, с которым не расставался, и всадил Семёну в живот по самую рукоятку. Поддержал падающее тело. Постоял, словно в раздумье. И сам вонзил зубы в ещё тёплую шею… Однако насладиться кровью Огурцова не успел. Кривоносов с перевязанным плечом всадил ему очередь в спину. Отпихнув труп, встал на четвереньки и проворно подполз к горлу упавшего Семёна.

Парализованный ужасом, я видел, как бойцы хватали друг друга, пили кровь друг у друга, стреляли друг в друга. И умирали один за другим в холодном зыбком свете, словно укутанные в голубой саван.

Ад. Ад. Ад. Кровь и безысходность. Смерть, собирающая обильную жатву. Бред эсэсовца Вернера, обретший плоть.

– Надо уходить, Слава, – крикнула белая, как мука, Веселина.

– Куда?

– Для начала во двор…

Мне было всё равно. Во двор так во двор, какая разница… Казалось, я сам умер вместе со своими бойцами. В голове и душе не осталось ничего, кроме воющей пустоты.

Веселина потянула за руку, и мы пошли к лестнице, скользя в кровавых лужах, обагривших коридорный пол, стараясь не наступать на скорченных, изуродованных, всё ещё конвульсирующих людей, которые всего час назад, до превращения в марионеток Дракулы, были хорошими ребятами – молодыми, храбрыми, весёлыми. Любившими жизнь и так страшно с ней расставшимися.

Спустившись на первый этаж, я сказал безучастно:

– Давай к старухам заглянем.

– Ай, зачем они тебе сейчас?

– Да так, всё-таки живые люди… Опять же Фридрих…

– Если они хоть одним глазком заметили, что здесь творится, то уже от страха неживые, – пробормотала Веселина, пожимая плечами. – Ну, давай заглянем.

Но тут стало не до старух.

Со двора по широкой лестнице, колонной по двое, на первый этаж поднимались бойцы Звонкова. Солдаты чеканили шаг, словно на параде, а сам капитан шёл во главе твёрдой размеренной походкой. В курносом лице Звонкова появилось что-то новое, – какая-то мрачная отчуждённость, что ли.

– Дима! – крикнул я отчаянно.

Звонков прошёл мимо, даже не оглянувшись.

В коридоре, следуя команде капитана, бойцы выстроились в шеренгу, – молчаливые, с каменными лицами. Звонков стал перед строем. Так и стоял без единого слова, пристально глядя на людей и покачиваясь с носков на пятки. Его безмолвие было странным, неестественным, пугающим.

Не выдержав, я подбежал к Звонкову и схватил за плечо.

– Дима! Что у тебя произошло? Что ты молчишь?

Капитан не глядя сбросил руку с плеча.

– Да скажи хоть что-нибудь! Хоть слово! – заорал я, ничего не понимая, но уже предчувствуя беду.

Звонков медленно повернулся ко мне. Показал часы на руке.

– Видишь? Без пяти полночь.

– Так что с того, чёрт бы тебя побрал?

– Веселье закончилось, – сообщил Звонков деревянным голосом. – Нам пора. – Взглянул на меня пустыми глазами. – А ты живи… пока.

С этими словами он медленно и мягко, на подламывающихся ногах, опустился на пол. Завалился набок. Я упал рядом на колени и торопливо перевернул на спину. Веснушчатое лицо стало багровым, глаза закатились, широко раскрытый рот еле слышно всхлипнул:

– Воз-ду-ха…

Руки его, растерзав гимнастёрку и майку, скребли грудь, словно хотели её разорвать, – лишь бы впустить в лёгкие хоть немного воздуха. В предсмертных конвульсиях Звонков корчился, стучал каблуками по полу, выгибал спину дугой… Я начал изо всех сил дуть ему в рот. Одновременно я держал его руку, щупая пульс и с отчаянием чувствуя, что тот становится всё слабее. Вот и вовсе затих…

– Слава! – не своим голосом закричала Веселина.

Но я боковым зрением уже и сам видел, что бойцы Звонкова один за другим оседают на пол, хватаясь за грудь. Выглядело это так, словно всю шеренгу скосила беззвучная меткая очередь. И я знал, кто эту очередь выпустил.

Раздался негромкий скрипучий смех, – издевательский. Я машинально поднял голову и огляделся. Никого, кроме нас с Веселиной. Но кто-то смеялся совсем рядом…

Спустя минуту всё было кончено.

Глядя на бездыханные, беспорядочно усеявшие пол тела, я невольно вспомнил бойцов Звонкова, точно так же погибших в подземелье от внезапного удушья. Там шестеро, тут оставшиеся двадцать четыре. И мои двенадцать ребят. Арифметика Дракулы.

Я ничего не мог с этим поделать… Впрочем, нет – мог.

Ощущая, что нечеловеческий ужас затопил с головой и терпеть его больше нету сил, я поднялся и нашарил в кобуре пистолет. Медленно поднёс к виску. Зажмурился. Верный, безотказный ТТ, готовый сослужить последнюю службу…

Нажал на курок.

Но мгновением раньше Веселина метнулась ко мне и резким ударом ноги (Орлов позавидовал бы!) выбила ствол. Выстрел ушёл в сторону. А девушка повалила меня на пол и, оказавшись сверху, заколотила кулачками по груди.

– Не смей! – крикнула истошно.

Я тупо смотрел на неё снизу вверх, не делая попытки освободиться. Жаль, что она опередила… Сейчас уже всё было бы кончено.

Между тем Веселина принялась лихорадочно целовать в щёки, в губы, в нос, без разбора.

– Слава, любимый, – бормотала, как бредила. – Я тебя не отдам! Живи, живи… Я не хочу закрывать тебе глаза… Ну, пожалуйста! Как без тебя?..

Неожиданно сзади послышался скрип открываемой двери. Потом раздались чьи-то шаги, – всё ближе, ближе.

– Какая трогательная сцена, – сказал кто-то насмешливо.

Веселина резко отпрянула, а я ошеломлённо приподнялся на локте.

Метрах в пяти от нас стояли хорошо знакомые люди – Иляна с Флорей и Фридрих при них. Но сейчас они выглядели совсем по-другому, иначе, чем обычно.

Все трое были одеты в чёрную военную форму, начищенные сапоги и фуражки. Фридрих при этом был гладко выбрит и выглядел браво. Женщины в форме смотрелись подтянутыми и даже помолодевшими. Уже, пожалуй, и не старухи, – тётки.

В полном недоумении я переводил взгляд с мрачной Вороны на суровую Лису и на ухмыляющегося дурачка.

– Что за чёрт… – произнёс наконец. – Что с вами? Что это значит?

Фридрих развёл руками.

– То и значит… Вы же искали трёх эсэсовцев, прячущихся в замке? Ну, так мы сами нашлись. Можете арестовать.

– Вы?!

– Совершенно верно. – Указал на Иляну. – Это оберштурмфюрер СС Барбара Майер. – Жест в сторону Флори. – Унтерштурмфюрер СС Магда Фогель. – Ткнул себя пальцем в грудь. – А я, с вашего позволения, гауптштурмфюрер СС Вальтер Шульц…[10] В общем, как говорят у вас в России, прошу любить и жаловать.

Последнюю фразу он произнёс на довольно чистом русском языке и заразительно рассмеялся.

В маленькой тесной каморке дурачка Фридриха таился сюрприз. Стоило нажать на секретный рычаг, замаскированный под один из камней пола, как боковая стена наполовину сдвигалась в сторону, открывая настоящие владения капитана Шульца.

Собственно, владения были невелики и состояли из небольшого, ярко освещённого зала, в котором разместились несколько столов со всевозможной аппаратурой. Мне удалось опознать лишь рацию. Все остальные приборы – прямоугольные, разнокалиберные, с мигающими лампочками и верньерами, окутанные паутиной проводов, – были мне неведомы. Тут требовался инженер.

– Недурно придумано, не так ли, – сказал Шульц, указывая на зал с техникой. – Дурачок Фридрих ковыляет к себе в каморку, запирается, открывает потайную дверь и приступает к работе. Так сказать, не отходя от своей ночлежки.

– А секрет, небось, сами смастерили? – съязвил я.

– Зачем же? До меня постарались, при строительстве замка… лет пятьсот назад. Я только смазал и запустил механизм.

Разговаривая, Шульц-Фридрих, сидевший напротив, небрежно вертел в руках некую вещицу – про себя я назвал её портсигаром, хотя по сравнению с настоящим портсигаром она была вдвое массивней. Но не суть. А суть в том, что с помощью этой вещицы эсэсовец, как выяснилось, мог сделать со мной всё, что угодно, да и с любым другим тоже. Диктовать свою волю. Вгонять в состояние безоговорочного подчинения. Точно такие же вещицы были у Вороны-Барбары и Лисы-Магды.

Мы сидели в центре зала на больших неудобных стульях. Мы – это я, Веселина и… Нестеров. Причём Веселина и я по видимости были свободны, просто не могли пошевелиться – так внушил Шульц. А вот Владимир Георгиевич сидел, связанный по рукам и ногам, да ещё примотанный для надёжности к спинке стула. Его очки куда-то делись, и он подслеповато щурился. Под глазом расплылся обширный синяк.

– А ведь вы меня почти обманули, – говорил Шульц, грозя пальцем Нестерову. – После дистанционного мозгового удара вы должны были стать идиотом. И ведь стали, если со стороны посмотреть! Эта бессмысленная улыбка и беспричинное веселье, эта односложная речь, эта заторможенная реакция… Браво! А что захотели дружить с Фридрихом, так и это естественно: один дурачок потянулся к другому дурачку. И если бы я не заметил ваш вполне разумный интерес к устройству моей каморки и попытки следить за моими действиями… – Задумчиво посмотрел на профессора. – Кто же знал, что вы невосприимчивы к излучениям… Пришлось применить простые силовые методы, уж не обижайтесь.

– По-хорошему, с ним поработать бы, – проворчала Ворона-Барбара. – Выяснить, чем его мозг отличается от стандартного. Если надо, то и трепанацию сделать…

– Согласен, Барбара. Это было бы дьявольски интересно. Вполне вероятно, что и полезно для дела. Однако сейчас это нереально – мы же не можем взять его с собой. Просто отметим, что излучение в единичных случаях оказывается неэффективным, и займёмся выяснением возможных причин позже, в иной обстановке…

Нестеров сидел с видом отрешённым и сумрачным. Я изумлённо покосился на него. Вот тебе и профессор…

Что же получается? Ощутил удар в мозг… ну, скажем, в виде внутреннего толчка или ещё как-то. Не поддался, однако тут же сообразил, что к чему. Мгновенно оценил ситуацию и решил имитировать слабоумие. Что это дало? Свободу действий! Якобы обезвреженный и безобидный, для незримого врага он уже был неинтересен. (А враг, никаких сомнений, существовал, – не зря ведь удар нанесли именно в тот момент, когда профессор готов был поделиться разгадкой тайн Брана.)

Таким образом, Нестеров получил возможность беспрепятственно и самым естественным образом подружиться с Фридрихом, которого, судя по всему, уже начал в чём-то подозревать. Можно сказать, решил втереться в доверие. Вот только матёрый эсэсовец почуял недоброе, раскусил притворство нашего профессора и сумел обезвредить.

Ай да Нестеров! Комбинация, достойная профессионального разведчика. И как жаль, что не удалась… В противном случае, быть может, эсэсовцев уже повязали, и страшные тайны Брана (в которых я по-прежнему ни черта не понимал) получили, наконец, своё объяснение. И наши со Звонковым ребята не погибли бы…

Стоп! Что это обронил Шульц? «Мы же не можем взять его с собой…» В смысле, Нестерова. А куда они, собственно, намылились? В лес партизанить, что ли? К своим пробиваться? Впрочем, куда бы черномундирники ни собрались, нас они с собой точно не позовут. А значит, из этого зала нам уже не выйти… Ум, обострённый смертельной угрозой, работал как никогда чётко, однако выхода я не видел. И всё-таки желание разобраться в загадках замка, пусть даже в последние часы (а то и минуты), пересиливало страх смерти.

Между тем, по команде Шульца Барбара с Магдой принялись отсоединять провода и аккуратно складывать приборы в большие ящики из-под снарядов. Туда же легли три толстых кожаных портфеля, – надо полагать, с бумагами.

– Собрались куда-то? – спросил я, кивая на ящики.

– Конечно, – ответил Шульц любезно. – В замке делать больше нечего. Разве что любоваться на ваши трупы. – Хихикнул. – Через несколько часов приедут ваши, вот пусть они и любуются.

– Далеко не уйдёте, – сказал я со злостью. – Наши уже почти везде.

– Знаю, знаю… Большевистские орды не остановить. По крайней мере, так думает Сталин. – Скривил губы в презрительной улыбке. – А мы всё-таки остановим, остановим…

– «Мы» – это кто?

– Да вот мы и остановим. Шульц, Майер и Фогель. Втроём, рука об руку. Конечно, понадобятся вспомогательные силы, но в основном…

Рехнулся он, что ли, в своей норе? Или просто издевался?

– Не маловато ли вас для такого дела? – осведомился я.

– Это как посмотреть, молодой человек… В атаку мы, конечно, не пойдём – для этого есть бойцы вермахта. У нас другие возможности. Вот я, Вальтер Шульц, – с этими словами он ткнул себя пальцем в грудь и задрал подбородок, – один из ведущих нейробиологов рейха. (Нестеров вдруг поднял голову и внимательно посмотрел на эсэсовца.) Барбара Майер – крупный специалист в области физиологии мозга. Магда Фогель – выдающийся физик и инженер. И пусть вас не смущает, что столь высокие материи оказались подвластны не только мужчинам, но и женщинам…

– Я бы попросила вас, Вальтер, – сказала Магда решительно, укладывая в ящик очередной прибор. – Ваши намёки на умственную неполноценность женщин вопиюще некорректны.

– Приношу извинения, Магда, – произнёс Шульц благодушно. – Разумеется, к вам с Барбарой это не относится. Вы – прекрасное исключение. Что касается подавляющего большинства немецких женщин, то вековая традиция «дети, кухня, церковь» давно низвела их до положения куриц. Увы…

– Так вы не эсэсовцы, а учёные? – спросил я удивлённо. – А как же эти мундиры?

Шульц пренебрежительно посмотрел на меня.

– Сегодня весь цвет арийской науки работает под руководством рейхсфюрера СС, – сказал, как отрезал. – Слышали такое слово – «Аненербе»?

Нестеров неожиданно сделал движение. Мне показалось, что, если бы он не был связан, точно подпрыгнул бы.

– «Аненербе»… – сказал медленно. – Ну, конечно!

Судя по реакции, очкарик Нестеров про «Аненербе» что-то слышал. Это и неудивительно: проект, начатый одиннадцать лет назад и сразу взятый рейхсфюрером СС под крыло, настолько огромен, что при всей секретности некоторая информация наружу всё-таки просачивается.

Итак, «Аненербе». Дословное значение – «Наследие предков». Созданное в 1933 году как скромное общество по исследованию германских исторических и культурных традиций «Аненербе» под руководством Гиммлера быстро трансформировалось в полноценный научно-исследовательский институт, состоящий из десятков отделов, подотделов, филиалов, по сути, в конгломерат научных заведений, каждое из которых разрабатывает собственную тематику.

Чем же занимаются ученые под эгидой Гиммлера? Очень, очень многим. Это, прежде всего, оккультные темы – алхимия, хиромантия, астрология, парапсихология, нетрадиционная медицина, ясновидение, лозоходство, магическое языкознание. Да! Тут ничего не поделаешь: и фюрер, и рейхсфюрер СС – закоренелые мистики, одержимые мечтой найти древнее знание, которое станет непобедимым оружием рейха. И потому львиную долю усилий и ресурсов «Аненербе» тратит на бессмысленные и бесполезные исследования. (Такова моя точка зрения, которую, впрочем, я не афиширую, – себе дороже.)

К счастью, общество уделяет большое внимание и настоящей науке. Его сотрудники занимаются проблемами математики, физики, биологии, ракетостроения, химии, генетики. Разрабатываются передовые технологии. Создаются новые лекарства и даже строительные материалы. Словом, мощная научная машина, сформированная рейхсфюрером, занимается всем, что может принести пользу рейху в его борьбе. И я счастлив, что в этой машине я не последний винтик.

Лично я как нейробиолог и начальник соответствующего отдела (хотя какой там отдел, – по количеству сотрудников и оснащению это небольшой институт, не иначе!) исследую человеческий мозг и способы воздействия на него. Без ложной скромности, благодаря таланту учёного и предоставленным возможностям удалось добиться многого.

Два года назад я нащупал совершенно необычное решение, с которым поспешил к рейхсфюреру. Общались мы нередко, но впервые довелось увидеть его в таком волнении.

– Правильно ли я понимаю, Вальтер, что найденный вами принцип, получи он практическое воплощение, откроет колоссальные возможности в части военного применения? – спросил он.

– Совершенно так, рейхсфюрер. И не только военного…

Гиммлер долго протирал платком пенсне.

– Браво, Вальтер! – сказал наконец негромко. – Вы гений.

Я скромно склонил голову. «И никакой мистики! Одна лишь наука», – подумал с долей злорадства, но высказываться вслух поостерёгся.

Я подробно раскрыл Гиммлеру перспективы, связанные с воплощением моего открытия. Они были практически безграничны. Однако не скрыл, что между теорией и практикой существует целая пропасть, мост через которую построить ещё только предстоит. Для этого понадобятся время и ресурсы. И, разумеется, огромные усилия.

Приказав хранить информацию в тайне, рейхсфюрер взял два дня на обдумывание ситуации. После этого, вызвав, сообщил мне своё решение.

Вместе с ведущими сотрудниками и вспомогательной командой мне предстояло направиться в Румынию. Там, в провинциальном замке Бран, я должен был развернуть лабораторию и продолжить исследования, делая упор на практическое применение открытия. В выборе людей, материалов и оборудования я мог не стесняться. И в дальнейшем всё необходимое мне было обещано по первому требованию.

То, что меня отправляют работать в глухую провинцию, в общем-то, почти не удивило. Я подсознательно чувствовал, что, оценив масштаб и перспективы открытия (в случае успеха, конечно), Гиммлер немедленно решил – делиться им ни с кем не будет. Отсюда решение полностью засекретить мою работу. Один из вождей рейха прекрасно понял, какой козырь в борьбе за власть может получить. И кто знает меру власти, о которой он подспудно мечтал, – не о высшей ли?..

Немного удивил только выбор объекта. Почему именно Румыния? Почему Бран? Но как только я узнал, что замок когда-то принадлежал румынскому князю Владу Цепешу, больше известному как граф Дракула, то и тут всё стало ясно. Мистика! Она всегда правила рейхсфюрером. Дошло до того, что он искренне считал себя реинкарнацией короля Генриха Птицелова[11]. Однако мистический склад ума не мешал ему эффективно руководить мощной карательной системой рейха. Как это в нём уживалось, – понятия не имею… Впрочем, ладно.

И вот на два года я затворился в Бране.

Эти годы пролетели быстро. Они были до краёв наполнены работой и размышлениями. Вспомогательный взвод обеспечивал быт и охрану, а мы с Магдой и Барбарой дни напролёт всесторонне исследовали найденную мной идею. Создавали приборы для её реализации. И экспериментировали, экспериментировали…

Раз в неделю (а при необходимости и чаще) я отчитывался перед рейхсфюрером о ходе работ и достигнутых результатах. Радиограммы шифровал личным кодом Гиммлера, и расшифровывались они только им самим. Таким образом, весь проект вождь замкнул на себя. Все мои просьбы о дополнительных приборах, материалах и смежной научной информации выполнялись стремительно. И надо признать, что в провинциальной глуши, где ничего не отвлекает от работы, дело шло превосходно.

Через два года поставленная рейхсфюрером задача в целом была решена. Многочисленные эксперименты дали исчерпывающие результаты. Для окончательной доводки и начала масштабного применения пришло время вернуться в Берлин.

Но тут судьба повернулась ко мне спиной.

Проклятые русские наступали так стремительно, что нас вместе с аппаратурой и документацией просто не успели эвакуировать. Мы и глазом не моргнули, как советские части оккупировали всю провинцию. Со дня на день они могли появиться и в замке. А значит, все усилия окажутся напрасными. Неужели плодами моего открытия воспользуются большевики? Их наука тоже не стоит на месте, – разберутся и возьмут на вооружение. И тогда Германию вместо оглушительной победы постигнет невероятный крах… Мог ли я допустить это? Вопрос риторический.

Проведя несколько часов за обсуждением ситуации, мы с Магдой и Барбарой разработали план экстренной эвакуации. Придумали также, как ликвидировать следы нашей работы в замке, – на случай появления русских. Рейхсфюрер план целиком одобрил. Надо было продержаться лишь несколько дней. А пока мы приступили к зачистке замка. Увы, кое-что пошло не по плану. Ефрейтор вспомогательного взвода Вернер сумел бежать и попал в плен к русским. Вернее, был смертельно ранен огнём их патруля. Не знаю, что он успел им рассказал (а рассказать, насмотревшись на наши впечатляющие эксперименты, он мог многое), но только в замке появился советский гарнизон.

Однако такой поворот событий мы предвидели и успели подготовиться. Поэтому русские солдаты были встречены во всеоружии…

Вот оно что – «Аненербе»… Теперь в голове почти всё сложилось.

Кое-какое представление об этой организации я имел. В секретном институте, где я служу, разведорганы периодически снабжают ответственных работников (меня в том числе) закрытой информацией о Третьем рейхе, – главным образом, о его научных организациях и разработках. «Наследие предков» в сводках мелькало периодически. Сведения о нём были скупы и обрывочны, однако достаточны, чтобы оценить масштаб и серьёзность организации.

И вот теперь…

Я смотрел на приборы Шульца, а в голове машинально прокручивались невероятные события, пережитые всего за несколько дней в замке. Теперь становилось понятным если и не всё, то многое. В том числе утрата Веселиной телепатического дара.

Пришедшее понимание вылилось в один-единственный вопрос, который я задал небрежно развалившемуся на стуле Шульцу:

– Так, значит, вы и есть Дракула?

– Конечно, – ответил тот с ленивым высокомерием в голосе, помедлив самую малость, – кто же ещё?

– То есть как это вы?!

Похоже, изумление в моём голосе немало позабавило Шульца.

– Представьте себе! – сказал насмешливо. – И Дракула я. И портрет князя Влада я. И двуликая ведьма я. И ваших бойцов превратил в вампиров тоже я. – Оглянувшись на женщин, уточнил: – Справедливости ради, поработали мы все вместе, втроём. Барбара с Магдой владеют излучателем не менее виртуозно, чем я.

– Какой там излучатель? Что за дьявольщина?

Шульц отрицательно покачал головой.

– Этого вам знать не надо, – сказал решительно. – Не то чтобы это уж такой секрет. Какие могут быть секреты от без пяти минут покойника? Просто долго объяснять. Спросите что-нибудь попроще – отвечу, так и быть.

– А телепатические возможности нашей девушки заблокировали тоже вы и тоже при помощи излучателя, – то ли спросил, то ли констатировал Нестеров.

– Ну, разумеется, – подтвердил Шульц.

– А как вы про них вообще узнали? Вроде бы она о своём таланте налево и направо не распространялась…

Гауптштурмфюрер от души рассмеялся.

– И не надо. Вполне достаточно, что в первый же вечер к вашему начальнику (ткнул пальцем в мою сторону) явился один из бойцов и рассказал, что с этой Веселиной он как-то сталкивался, и она при нём проникала в мысли окружающих. Парень даже назвал её ведьмой…

– И что?

– Да ведь все ваши комнаты, как и некоторые другие, прослушиваются! Микрофоны я установил, ещё когда в них размещались мои солдаты. Надо же было контролировать их разговоры и настроение, – добавил извиняющимся тоном и даже слегка развёл руками: мол, знаю, что нехорошо, а деваться некуда. – Так что о ваших делах и планах я узнавал, что называется, из первых рук – от вас же.

Нестеров на миг закрыл глаза. Плотно сжатые губы побелели.

– Что касается девушки, то после рассказа вашего бойца я заподозрил в ней телепата, который может раскусить наше с Барбарой и Магдой притворство, – продолжал Шульц. – А это смертельно опасно! Можно было бы её убить, но я счёл, что это чересчур… по крайней мере, в первый же день.

– Пожалели, значит, – слегка съязвил я.

– Кого? Цыганку? Унтерменша?[12] – окрысился Шульц неожиданно. – Чушь! Хотя, не скрою, – ваша подружка мила, мила… Так вот, я просто хотел избежать резких телодвижений. Поэтому и ограничился мягким воздействием. Можно сказать, нечувствительной операцией. Девушка осталась жива… на радость вам, молодой человек… но уже не опасна.

Вспомнив наш разговор с Богданом, я чуть не застонал. Как же трагически и непоправимо сцепились обстоятельства!

Если бы он когда-то не встретился с Веселиной… Если бы он не попал в число отобранных мною бойцов для экспедиции в замок… Если бы не узнал её спустя много лет… Если бы не кинулся докладывать о цыганке-ведьме в первый же вечер, – считай, прямо в чуткое ухо Шульца… Хотя бы только днём позже… Тогда уже утром второго дня Веселина по моей команде начала бы работать с Попеску и старухами. И всё сразу стало бы ясно… И не было бы кошмарных дней и ночей, нечеловеческого ужаса, страшной гибели ребят…

– Признаться, не понимаю ваших действий, – сказал вдруг Нестеров.

– В каком смысле?

– В прямом. Маскировка у вас была удачная, – сварливые старухи, контуженный дурачок… Вот и сидели бы тише воды, ниже травы. Зачем было устраивать балаган с Дракулой, не выпускать людей из замка? Я уж не говорю – под конец уничтожить всех наших бойцов и дополнительный взвод впридачу…

Шульц, не поднимаясь, сладко потянулся и посмотрел на часы.

– Славянин-унтерменш проявляет любопытство, – сказал он Барбаре, закрывавшей ящик с приборами. – У нас ещё есть минут сорок. Удовлетворим любопытство унтерменша?

– Ну, если только больше нечем занять время, – проворчала та. – Вам, похоже, охота поговорить.

– Охота, моя дорогая, отчего нет? Кроме вас с Магдой у меня собеседников давненько не было. Тем более, что этот Нестеров выглядит поумнее, чем капитан и его шлюха. Сумел даже прочитать черновик моего письма рейсфюреру. А ведь, помнится, разорвал я его в мелкие клочья… – Шульц перевёл взгляд на Нестерова. – Понимаете ли, надо было во что бы то ни стало помешать вам разобраться в тайнах Брана, о которых наверняка рассказал бежавший ефрейтор Вернер… Вы же появились в замке после его откровений? Хорошо ещё, что ваш патруль мерзавца расстрелял. Плохо, что не насмерть, и тот успел что-то рассказать… Во всяком случае, так я понял, прослушивая разговор каких-то ваших солдат.

– Кстати, а как вы всё это понимали? – поинтересовалась вдруг Веселина, до этого угрюмо молчавшая. – Мы же говорили между собой по-русски.

– И на здоровье, – откликнулся Шульц на приличном русском. – Я ведь родом из семьи поволжских немцев, так что родился и вырос в вашем Царицыне Саратовской губернии. У отца была неплохая торговля, несколько лавок. К счастью, накануне Первой мировой он решил, что во воздухе запахло порохом и пора перебираться на историческую родину… – Он снова перешёл на немецкий. – Так вот, в принципе, я мог бы уничтожить всех вас в первый же день. Как уничтожил солдат в подземелье, а потом и всех прочих… Но, разумеется, после этого ваше командование в поисках причин раскатало бы замок по камешку. А мне надо было выиграть время. И я выбрал другую тактику.

– Решили нас дезорганизовать? Сорвать поиски?

– Ну, конечно! Не мог же я безучастно смотреть, как вы тут пытаетесь найти источник местных ужасов… Этак, глядишь, и до нас добрались бы. Например, как следует обыскали мою каморку и нашли бы лабораторию. Это же только вопрос времени. У вас его было много, а у меня мало. И я вас начал сводить с ума – в прямом и переносном смысле.

Магда захихикала.

– А что, неплохо получилось, – заметила она.

– Благодарю, моя дорогая, рука об руку мы поработали удачно… К тому же, – добавил он, – этюды с появлением Дракулы и ведьмы в каком-то смысле продолжали наши эксперименты с излучателем и массовым внушением. До чего же забавно было смотреть, как вы разговариваете с вампиром, хотя кроме пустоты перед вами ничего нет! Не скрою – развлекался от души… Стопроцентная иллюзия!

Сказал самодовольно, словно столяр, смастеривший прочную табуретку и хвастающийся работой: смотрите, мол, люди добрые, какая знатная вещь получилась! Хоть сиди на ней, хоть бери и голову проламывай…

– А люди? – спросил я тихо.

– Что – люди?

– Погибшие люди? Тоже иллюзия, будь ты проклят? – крикнул я, не сдержавшись.

– А-а, эти? Нет, не иллюзия, – сказал Шульц спокойно и даже чуть зевнул. – Это стопроцентная реальность. На войне как на войне, молодой человек. Вы мешали моим планам, вот и всё. Поэтому, как только наступил «час икс», я всех убрал. И теперь могу действовать без оглядки на вражескую солдатню. Вам тоже немного осталось.

Я опустил голову. И уже не впервые за этот ужасный день почувствовал, как подступает безумие. От ненависти, от бессилия, от приближения конца. Если бы я только мог сейчас вцепиться в горло эсэсовцу, пусть даже ценой жизни… О, как бы я рвал зубами это горло! Дракула обзавидовался бы…

Нестеров пожевал губами.

– Правильно ли я понимаю, что с помощью своих приборов вы можете сделать с человеком практически всё? – спросил негромко.

– Правильно понимаете, – подтвердил Шульц величественно. – И очень скоро ваши солдаты на передовой в этом убедятся. Ваши орды рассыплются в прах! Победа будет за рейхом! А Сталина вместе с Черчиллем и Рузвельтом провезут по Берлину в клетке…

Глаза эсэсовца лихорадочно заблестели. Он подбросил на ладони свой портсигар-излучатель и окинул нас взглядом. Боже мой, сколько в том взгляде было презрения! Ни злости, ни ненависти, а именно брезгливого презрения. Так смотрят на таракана, которого надо раздавить, и тапок уже наготове… За один этот взгляд Шульца надо было бы убить. Не говоря уже обо всём остальном. Но я был неподвижен, внушение эсэсовца сковало меня по рукам и ногам прочнее цепей… Стыдно сказать, но я, гвардейский капитан-разведчик Русаков, здоровый и сильный мужик, был готов разрыдаться от беспомощности.

Между тем эсэсовец поднялся и начал разминать ноги.

– Поговорили и хватит, – заметил он. – Сейчас вы, молодой человек, выполните один мой приказ.

– Это какой же?

– Несложный. Подниметесь к себе, возьмёте красный фонарь, который захватили в башне, и принесёте сюда. За это, так и быть, умрёте быстро и без мучений. Могу даже подарить вам напоследок близкое общение с вашей девушкой, – пообещал насмешливо. – Ну, правда, в присутствии свидетелей, прямо тут, на полу…

– Ай! – вскрикнула Веселина, мгновенно покраснев.

– Какая же ты сволочь, – сказал я мгновенно охрипшим голосом. – Мало тебе убить, так ещё хочешь надругаться…

– Это было бы неприлично, – заявила Магда строго. – Даже ради эксперимента…

– Ну и шутки у вас, Вальтер, – чопорно заметила Барбара.

– Ну, какие есть… А вообще было бы забавно посмотреть, как спариваются унтерменши, нет? Достаточно приказать… Ладно, ладно.

– Зачем вам сейчас фонарь, если не секрет? – поинтересовался Нестеров, уводя разговор от мерзкой темы.

– Как это ни смешно, другого в моём распоряжении здесь нет. Как-то так получилось. А он нужен, чтобы подать из башни сигнал.

– Сигнал? Кому?

– Лётчикам, разумеется.

Лётчикам… Каким лётчикам? Откуда им тут взяться, к чертям собачьим?

И я вдруг вспомнил, что год назад, в сентябре 1943-го, боевик-эсэсовец Скорцени по распоряжению Гитлера выкрал свергнутого итальянского диктатора Муссолини из высокогорной, труднодоступной гостиницы. Нашумевшая была история, попавшая в информационные разведсводки армейских штабов. Скорцени использовал «шторхи»[13] – лёгкие самолёты разведки. Знакомый лётчик рассказывал, что в своём роде самолёт уникальный. Садится чуть ли не на пятачок, способен перевозить людей и грузы, эвакуировать раненых…

– Так вот вы зачем просили не разбивать палатки за воротами замка, на газоне, – сказал невольно. – «шторхи», да? А вы мне заливали, что, мол, газон уникальный, нельзя его трогать…

Шульц восхищённо всплеснул руками.

– До чего же догадливый унтерменш! Ну, конечно! Местный газон для «шторхов» – прекрасная взлётно-посадочная полоса. Ваши палатки самолётам помешали бы. Хотя, справедливости ради, газон и впрямь уникальный… Ну, что делать, – придётся испортить. Зато примерно через час мы с приборами и документами отсюда улетим. А вы останетесь.

Он откинул крышку портсигара и пробежал пальцами по миниатюрному пульту, скрывавшемуся внутри. Исподлобья пристально посмотрел на меня. Повинуясь его молчаливому внушению, я медленно встал.

…И я увидела, как под взглядом Шульца Слава поднимается со стула, – неторопливо, словно нехотя.

Наверно, в этот момент он изо всех сил сопротивлялся чужой воле. Аж на висках жилы вздулись и желваки на скулах набухли. Он же всё понимал… и ничего не мог сделать. Эсэсовец-Дракула был сильнее его.

– Где вы спрятали фонарь? – негромко и размеренно спросил Шульц.

– У себя в комнате, под кроватью, – ответил Слава тусклым голосом.

– Сейчас вы поднимитесь к себе, возьмёте фонарь и принесёте его мне, – велел Шульц, не сводя взгляда.

Барбара устало опустилась на стул.

– Дался вам этот фонарь, – проворчала она. – Лётчики засекли координаты ещё три дня назад, во время пробного сеанса. Этого вполне достаточно. Охота вам снова лезть на башню…

– Не мне, а вам. Ну, или Магде, – откликнулся Шульц, осклабившись самым дружелюбным образом. – Вы что-то подзабыли в замке про субординацию, дорогая Барбара. Напоминаю, что командир здесь я… В принципе, вы правы. Сейчас уже можно фонарь не включать, и так приземлятся. Но с маяком надёжнее. – Повернулся к Славе. – Выполняйте.

Слава безжизненным, каким-то деревянным шагом двинулся на выход из потайного зала, в котором мы находились. Ступил в каморку бывшего дурачка Фридриха. И неожиданно полетел на пол от сильного толчка.

С ног его сбил выскочивший из-за наполовину сдвинутой стены усатый человек с автоматом наперевес, весь в крови.

А ведь, если разобраться, за тот удар по голове я Сёме Огурцову по гроб жизни обязан…

Когда начался базар-вокзал с угрозами в адрес командира, и я кинулся к нему на выручку, Сёма (земля ему пухом) уже был не в себе. И приласкал меня по черепу пудовым своим кулачищем. Ну, я и в отключку.

Уж не знаю, долго ли я провалялся. Но когда пришёл в себя, то, кажется, лучше и не приходил бы. Всюду кровь, трупы бойцов… Коля, Витя, Гусейн, Богдан… И ничего нельзя понять, хоть вой. Пока я беспамятствовал, что-то здесь произошло страшное – ещё страшнее, чем до того. А меня это страшное не зацепило, потому что я был в отключке. Вот и получается – спасибо Сёме…

Ну, ладно. Отдышался малость, огляделся, – никого. Тогда взял автомат, сунул за пазуху пару запасных магазинов и решил спуститься вниз. Жутко мне тут, аж сил нету. Свет этот мертвенный, тишина гробовая, ребята покойные… Да ещё пока с автоматом и магазинами возился, в их крови перемазался. Не то чтобы я крови боялся, но всё-таки…

Потихоньку спустился на первый этаж. А там тоже всё страшно и непонятно. В коридоре взвод капитана Звонкова в полном составе на полу лежит во главе с начальником. Ранений, вроде, ни у кого нет, но все мёртвые. Это, выходит, я на весь замок один живой остался?

Ан нет. Смотрю – дверь в каморку дурачка Фридриха приоткрыта, и оттуда электрический свет пробивается. Уже интересно. В замке же электричества нет. Выходит, дурачок устроился лучше всех?

Подкрался к двери, заглянул внутрь одним глазком. И очень сильно удивился. Как же не удивиться, если боковая стена в каморке непонятным образом наполовину сдвинута, и образовался внутренний проход в другое помещение. Оно что-то вроде зала. Довольно просторного, ярко освещённого. Столы какие-то стоят, а на них приборы непонятного назначения. И находится в том помещении группа хорошо известных мне людей. Своих и чужих.

Свои – Русаков, Веселина и Нестеров – сидят на стульях, причём Нестеров связан, а командир с цыганкой нет, хотя, судя по всему, двигаться по неизвестной причине не могут. А рядом с ними чужие: тётки Иляна с Флорей и дурачок Фридрих. Только одеты они почему-то в чёрную эсэсовскую форму. Причём, как я понял, Фридрих здесь за главного. А тётки у него в подчинении. Чужие с нашими разговоры разговаривают, беседы беседуют – с усмешечкой так, свысока.

Ну, подкрался я осторожно к тому проходу. Прижался к стене со стороны каморки и слушаю внимательно, о чём толкуют. Немецкий я, в общем, понимаю, хоть и не на пятёрку. Но и от того, что удалось разобрать, волосы стали дыбом.

Получается – вот этот самый контуженный дурачок Дракула и есть. И все страшные чудеса в замке учинил он, и кровью тут всё залил. Располагает для таких дел то ли волшебной палочкой, то ли каким-то специальным механизмом. Каким точно – не разобрал. Неважно. Важно, что собирается он вот-вот улететь из Брана с тётками своими и чудо-чудным механизмом, а наших прикончить, как и всех остальных.

Ну, думаю, дела. Как быть-то? По-хорошему, велеть бы тем эсэсовцам «Хенде хох!», уложить мордами в пол, связать, а потом разбираться, что там за механизм и нельзя ли его как-нибудь приспособить для нужд советской власти. Потом, само собой, всех троих к стенке за ребят наших… Да ведь страшно. Начну их вязать, а Фридрих этот опять в Дракулу обратится, и прости-прощай старшина Ермаков… Помирать не хочется, бесполезно помирать ещё больше не хочется.

В общем, решил я по-другому.

А Фридрих тем временем посылает командира за каким-то фонарём. Мол, пойди, принеси и отдай мне в целости и сохранности. Командир встаёт и направляется к выходу, причём идёт, как неживой, еле ноги передвигает, и взгляд какой-то нездешний. Ну, думаю, пора.

Выскакиваю из-за стены, сшибаю командира на пол, чтобы не мешался, и начинаю стрелять.

Ермаков появился, как чёрт из табакерки. Или как джинн из бутылки. Или как… Словом, появился и с порога, люто крича, принялся поливать эсэсовцев автоматными очередями.

Рухнул на пол Шульц, выронив свой страшный портсигар, – на груди поперёк чёрного мундира проступила кровавая полоса. Рядом свалилась Барбара с простреленной головой – лица уже было не разобрать. Хватаясь за горло, упала скошенная свинцовой очередью Магда.

По полу зазмеились ручейки крови.

В наступившей тишине мы смотрели друг на друга и не могли осознать, что всё кончено. Всего одна минута – и в кошмарах Брана поставлена точка. Мы свободны и будем жить… А Ермаков между тем отбросил расстрелянный магазин и деловито вставил новый. Подойдя к Шульцу, всмотрелся в стремительно бледнеющее лицо.

– Это тебе за ребят, сука, – сказал негромко с тяжёлой ненавистью. Плюнул на труп. Перевёл взгляд на женщин, валяющихся на полу сломанными куклами. – И вам тоже, гореть всем троим в аду…

Мёртвая рука Шульца, конвульсивно вздрогнув, потянулась к портсигару-излучателю.

– Не балуй! – рявкнул Ермаков, пинком сапога отбрасывая прибор в сторону. (Рука эсэсовца замерла – уже навсегда.) Перевёл взгляд на меня. – Это что получается, Георгич? Я Дракулу завалил? А пули простые, не серебряные…

– Вполне достаточно, у нас тут особый случай, – сказал я, с нежностью глядя на усатого, перемазанного кровью старшину. – Пётр Семёнович, вы не могли бы меня развязать?

Старшина охнул и, забросив автомат, за спину, занялся моим освобождением.

Между тем Веселина с громким плачем вскочила со стула (теперь её ничего не сдерживало, – со смертью эсэсовцев их власть тоже умерла) и бросилась на грудь Русакову. (Как в романе. Только уж больно роман страшный… ладно.) Слава стоял в состоянии полного остолбенения. Психологически вполне объяснимый ступор, однако нам надо было торопиться. Выяснять, каким образом Ермакову удалось избежать страшной участи других бойцов, я не стал. Потом разберёмся.

– Слава, очнитесь, – резко сказал я, хлопая капитана по щекам. – Ещё ничего не закончилось.

– В каком смысле? – туповато переспросил Русаков, прижимая к себе плачущую Веселину.

– Да ведь с минуту на минуту прилетят немцы на «шторхах». Мы даже не знаем, сколько их будет. Вы гостей как-то встречать собираетесь?

Русаков мгновенно подобрался и отстранил Веселину.

– Встретим в лучшем виде, – пообещал сквозь зубы.

Быстро огляделся. Скомандовал:

– Семёныч, бери Владимира Георгиевича и выдвигайтесь за ворота…

– А как же стена? – спросил Ермаков.

– Нет больше никакой стены, – сказал я. – Да и не было вовсе.

– Но как же?..

– Потом объясню!

– Семёныч, самолёты будут приземляться на газон, – добавил Русаков. – Присмотри там хорошую позицию. Я сейчас свяжусь со Звягиным (кивнул на рацию Шульца) и запрошу подкрепление. А потом присоединюсь к вам. Будем ждать.

– Я с вами, – тихо и непреклонно сказала Веселина.

Слава вздохнул и даже не стал спорить.

– Идите, – повторил он, присаживаясь к рации.

Выходя, я оглянулся. Бросил взгляд на чёрномундирные трупы. Были эсэсовцы, и нет эсэсовцев. Напрасно Гиммлер будет ждать результаты исследований своего гения из «Аненербе»… Жаль, конечно, что не удалось взять живьём. Сколько важного можно было бы узнать о секретных научно-технических разработках гауптштурмфюрера Шульца. Так сказать, из первых уст…

Но ничего. Исходя из конкретной ситуации, Ермаков поступил правильно. Я уж не говорю, – по справедливости. В конце концов, остались приборы, и документация осталась. Разберёмся.

Я сам и буду разбираться в своём институте.

Но это потом. А сейчас… сейчас предстояло встретить «аистов».

Попеску шёл на поправку, но всё ещё оставался в больнице, и румынское министерство культуры срочно искало временного смотрителя замка с полагающимся персоналом. А пока суд да дело я оставался комендантом Брана и поневоле принял на себя все заботы по его содержанию. В помощь мне были бойцы хозяйственного взвода, которых Рыбочкин, по собственному выражению, оторвал от сердца. Попробовал бы не оторвать, имея распоряжение Звягина.

Тяжело вспоминать, как грузили тела погибших бойцов в машины-труповозки и как приехавший Рыбочкин смотрел на мёртвого капитана Звонкова, багровея лицом и тихо повторяя: «Что же ты, Димка? Ну, как же так, сынок?..» На кладбище в Бране появилась целая «советская» аллея, и было от этого невыносимо горько. Приходившие на погост местные жители с удивлением и страхом косились на строгие солдатские обелиски, неожиданно выросшие рядом с местными надгробиями.

Бойцы хозвзвода под командой Ермакова отмыли от крови коридоры замка и проветрили помещения, распахнув настежь окна и двери в комнатах. Стало чисто и свежо. Но выветрить пережитый ужас было невозможно. Казалось, он намертво въелся в каменные полы, стены и потолки. Проходя по замку, я подсознательно ждал, что вот-вот в спину полетит мерзкий смех Дракулы и длинная рука со скрюченными пальцами схватит за плечо. Нервы по-прежнему были ни к чёрту, хотя я знал, что всё закончилось, и Шульц, в отличие от вампира, с того света не вернётся.

Лётчики, прилетевшие эвакуировать эсэсовцев на трёх «шторхах», ждали напрасно. Впрочем, ждать пришлось недолго. Для начала мы без предупреждения и без церемоний прошили автоматными очередями самолётные шасси, а потом предложили сдаться.

Пилоты, сами того не подозревая, располагали численным превосходством, – в каждом самолёте сидел экипаж из двух человек, а нас за всё про всё вместе с Веселиной было четверо, так что бой мог завязаться нешуточный. Особенно, если учесть, что в задней части кабины у каждого «аиста» торчал крупнокалиберный пулемёт. Но лётчики решили в героев не играть и благоразумно сдались. Так что бойцы Рыбочкина, примчавшись ночью из Брана по команде Звягина, с ходу их повязали. А покалеченные «шторхи» на следующий день уволокли тягачами в гарнизон.

(Между прочим, на допросе лётчики показали, что были вызваны из Берлина для эвакуации команды Шульца по личному приказу Гиммлера. Кто бы сомневался. Высокого полёта была птица из «Аненербе».)

Нестеров три дня буквально не вылезал из лаборатории Шульца, где по-прежнему находились ящики с приборами и документами. Заявил, что занимается первичным изучением материалов. На мои осторожные расспросы (мол, что там интересного?) только отмахивался – потом, всё потом.

На четвёртый день приехала специальная машина с тремя сопровождающими офицерами НКВД. Хозяйство Шульца погрузили и повезли на аэродром в Брашов, откуда специальным же рейсом отправили в Москву. (Как я понял, прямиком в институт, где работал наш профессор.) Следом засобирался и Нестеров. Но сначала он обещал дождаться приезда в замок Звягина, чтобы лично объяснить генералу, да и нам заодно, все страшные события, которые довелось пережить всего за шесть дней. Судя по словам Владимира Георгиевича, картина в его голове (в отличие от моей) сложилась полностью.

В один из дней, преодолевая внутреннее сопротивление, я пришёл в комнату-музей князя Цепеша. Там всё было на месте. Изображение Влада Третьего также находилось, где и полагается, – на полотне. Цепеш смотрел на меня безучастно и заговорить не пытался. Наваждение закончилось. Осталась тяжкая память, и я знал, что ничего не поделаешь, – теперь с ней жить.

Проведя для Звягина небольшую экскурсию по замку, мы сели в обеденном зале.

«Мы» – это генерал, Веселина, Нестеров, я и Ермаков. Старшина-спаситель сторицей заслужил обед в генеральском обществе. Не говорю уже о том, что свидетель и участник местных кошмаров, Семёныч имел святое право знать, что к чему. А ещё был Орлов, приехавший вместе со Звягиным.

Олег сильно осунулся и был молчалив. Судя по скупым репликам и сдержанному поведению, старлей полностью пришёл в себя. Искоса бросая взгляды на нас с Веселиной, Орлов словно хотел понять отношение к нему после всего, что произошло между нами.

Улучив момент, я потихоньку спросил Звягина, зачем он здесь. Звягин так же потихоньку сказал, что после нескольких дней в больнице врачи Олега выписали, – поведение нормализовалось, объективные показатели хорошие, самочувствие отличное. Вернувшись к службе, Орлов попросился со Звягиным в Бран, чтобы извиниться передо мной и Веселиной.

Ну и ладно – Олегу я обрадовался. В сущности, винить его было не в чем, а главное, ничего непоправимого он не совершил. Дьявольскую же силу эсэсовского прибора испытали на себе многие с плачевными, а то и трагическими последствиями. (Единственным исключением стал Нестеров.) Что касается Веселины, то она смотрела на Орлова враждебно. Видимо, есть вещи, которые женщины не прощают обидчику, в рассудке тот или нет.

Кашевар майора Рыбочкина был неплох, хотя у нашего бедняги Куликова борщ выходил вкуснее. Впрочем, обед мы проглотили быстро, можно сказать, в рабочем порядке, – спешили перейти к десерту, которым обещал стать рассказ Нестерова.

Профессор, отодвинув тарелку, разложил перед собой бумаги с какими-то заметками.

– Товарищ генерал, товарищи! – несколько официально произнёс он. – Начну я с открытия нейробиолога Шульца. Не будь этого открытия, не случились бы события, которые нам довелось пережить. Но, поскольку тема эта весьма сложная и очень специфическая, некоторые вещи я изложу в самом общем виде, доступном для неспециалистов.

– Да! Вы уж как-нибудь попроще, – согласился Звягин, выражая общее мнение неспециалистов в нашем лице.

– Всё, что я намерен сказать, основано на личном участии в событиях и, главным образом, на документах Шульца. Я успел их просмотреть, хотя детальное изучение ещё впереди…

– Да излагайте уже! – нетерпеливо велел Звягин.

– Приступаю… – Нестеров откашлялся. – Человеческий мозг, товарищи, невыразимо сложен и необъятен. Его столетиями исследуют учёные во всём мире. Активно изучает эту тему и секретное общество «Аненербе», вождём которого является рейхсфюрер СС Гиммлер. Одним из сотрудников «Аненербе» был Шульц. Безотносительно своих моральных качеств человек он был, безусловно, талантливый. Возможно, с задатками гения…

Итак, что же поведал Нестеров группе неспециалистов?

По его словам, Шульц сумел решить задачу невероятной сложности. Глубоко изучив строение головного мозга и функции его отдельных сегментов, он создал волновой излучатель. Прибор этот генерировал электроволны определённой частоты и с их помощью избирательно воздействовал на те или иные мозговые участки. (По крайней мере, так я понял нашего профессора.) Таким образом, Шульц получил возможность вызывать у человека разнообразные нужные реакции. А значит, направлять и контролировать его поведение…

На этом месте Нестеров, прервав плавный ход повествования, начал каяться.

– А ведь я подозревал, подозревал нечто в этом роде. Причём с самого начала, – признался он сокрушённо.

– Почему? – немедленно поинтересовался Звягин.

– Да ведь наша красавица Веселина в первый же день в замке лишилась своего телепатического дара, – напомнил Нестеров.

– Было такое, Русаков докладывал.

– Мы тут головы сломали в поисках причины. Придумывали версии одна нелепей другой, вплоть до того, что заподозрили её в обмане и работе на скрывающихся эсэсовцев. (Веселина закрыла лицо руками.) Ну-ну, Веселина, дело прошлое, не переживайте… Очевидно, что способности девушки вызвали у кого-то страх быть разоблачённым. Но кто и каким образом вообще узнал про необычный талант Веселины? Версия прослушки наших комнат просто в голову не приходила…

– Владимир Георгиевич, не отвлекайтесь!

– Да, простите… В общем уже тогда я подумал, что теоретически речь может идти о волновом воздействии на её мозг. Произошла блокировка сегментов, ответственных за способность проникать в чужие мысли. Для этого, разумеется, необходим соответствующий прибор… Но потом я от этого объяснения отказался.

– В связи с чем?

– Видите ли, – произнёс Нестеров, потерев лоб, – в принципе аналогичные разработки у нас тоже ведутся… м-м… в некоторых специальных учреждениях. (Понятно, что Нестеров имел в виду свой «энкавэдэшный» институт.) Есть и проекты создания волнового излучателя.

Но откуда здесь, в этом медвежьем углу, взяться такому прибору и, тем более, специалисту, способному с ним работать? Для эффективного обращения с подобной техникой нужны буквально ювелирные навыки и высокая научная квалификация. – Покачал головой. – Если бы я только мог предположить, что под боком работает целая команда из «Аненербе», которая давно исследует тему и добилась блестящих результатов… Даже не представляю, сколько экспериментов им пришлось для этого провести. Собственно, они полным ходом продолжали экспериментировать и в замке. Увы, на людях, живых людях…

– Вы имеете в виду найденное кладбище? – быстро спросил я, нарушая субординацию, однако Звягин только махнул рукой, разрешая свободный обмен мнениями.

– Его, конечно. Среди прочих документов я нашёл что-то вроде личного дневника Шульца, в котором он скрупулёзно, изо дня в день, описывает ход исследований. Время от времени солдаты вспомогательного взвода тайно похищали жителей Брана и доставляли в замок. А уж тут Шульц с Барбарой и Магдой над ними экспериментировали вволю…

– Каким образом?

– Самым что ни на есть бесчеловечным. Отрабатывали режимы волнового воздействия на различные сегменты мозга, изучали реакции. Шульц добивался, чтобы человек в его руках становился мягче воска. И в этом преуспел. – Снял очки, Нестеров подслеповато огляделся. – Людей превращали… даже не знаю, как сформулировать… в нелюдей, что ли.

– То есть как это?!

– Их заставляли есть сырое мясо и рычать по-звериному, – произнёс Нестеров с трудом. – Заставляли нападать друг на друга – калечить, душить. Разбивать себе голову о стену. Пить человеческую кровь – видимо, в замке Дракулы Шульц развлекался, превращая людей в вампиров. С фантазией у него было всё хорошо. Были и более гнусные эксперименты, не хочу описывать при Веселине…

«Господи, господи», – забормотал Ермаков вполголоса, чуть раскачиваясь. Веселина сидела бледная и, казалось, вот-вот упадёт в обморок. Орлов поморщился.

– Подробности можем опустить, – сказал Звягин мрачно. – Продолжайте.

– Тех, кто не пережил экспериментов, хоронили недалеко от замка, в специально вырытой яме, – заговорил Нестеров снова. – Со временем туда почти в полном составе лёг и вспомогательный взвод.

– Своих-то эсэсовцев за что?

Нестеров пояснил, что всех эвакуировать было невозможно. Кроме того, солдаты были свидетелями и в каком-то смысле участниками чудовищных экспериментов. А зачем Шульцу свидетели? Насколько можно судить, Гиммлер требовал строжайшей секретности. Из этих же соображений приказал вести исследования подальше от Берлина, в глухой провинции… В итоге Шульц убил двух зайцев – убрал солдат-свидетелей и провёл, может быть, свой самый успешный эксперимент.

– То есть?

– Собрал взвод на общее построение и запустил излучатель на волне, блокирующей в головном мозгу дыхательный центр. Эсэсовцы умерли от удушья в полном составе. Просто, эффективно и чисто. А мы ещё удивлялись, почему на трупах немцев, в отличие от других, нет никаких повреждений… Спастись удалось лишь ефрейтору Вернеру, да и то ненадолго. Заподозрив неладное, он бежал из замка, напоролся на советский патруль… ну, а дальше вы всё знаете.

Разговор уже длился добрый час, а конца-края вопросам и ответам всё не было.

– Давайте прервёмся, – произнёс профессор решительно. – Чаю выпьем.

– Я распоряжусь, – сказал Ермаков, вскакивая.

– Водки принеси, – приказал Звягин мрачно.

Козырнув, Ермаков исчез и вскоре вернулся с двумя бутылками сорокаградусной. Истинный старшина, – где только взял… Разлив, помянули погибших ребят. Веселина тоже пригубила.

– С нашим появлением в замке Шульц оказался между двух огней, – продолжал разрумянившийся Нестеров. – По рации он договорился, что Гиммлер пришлёт за ним «шторхи», а тут мы… Уничтожить взвод в полном составе ничего не стоило, но после этого командование вывернуло бы замок наизнанку. Однако сидеть сложа руки Шульц тоже не мог – мы могли его разоблачить и вообще мешали эвакуации. В итоге он выбрал средний вариант. Используя безграничные возможности к внушению, он начал запугивать нас видениями и сумасшествиями. (Орлов прищурился.) В итоге мы были полностью выбиты из колеи. А когда до прилёта «шторхов» осталось два часа, одним ударом покончил с личным составом, включая взвод Звонкова. Но перед этим…

– Что перед этим?

Нестеров посмотрел куда-то поверх наших голов.

– Думаю, Шульц был извращённым садистом, – сказал медленно. – Только этим я могу объяснить, что он своим дьявольским внушением напоследок превратил наших бойцов в упырей, пьющих кровь друг у друга. Его это забавляло. Опять же, ещё один массовый эксперимент… Людей он считал подопытными крысами, да и его сотрудницы были под стать. Боюсь даже подумать, что могло бы случиться, доведись им добраться до Берлина, до «Аненербе» с его техническими и технологическими возможностями…

– И что было бы?

– Видите ли, созданный в замке излучатель, он же генератор электроволн, имеет один недостаток. Он действует лишь в радиусе трёхсот, максимум четырёхсот метров. Поэтому, кстати, способности Веселины вернулись, как только она вышла за ворота замка и удалилась на небольшое расстояние. Шульц, используя прослушку, отследил её выход и возвращение, после чего ему пришлось повторно блокировать опасный для него телепатический дар. И в дальнейшем для профилактики повторять сеансы излучения…

Так вот, уверен, что существенно увеличить радиус действия прибора, скажем, до нескольких километров, вполне возможно и даже не слишком сложно. На то в «Аненербе» есть прекрасные инженеры. А теперь представьте, – Нестеров поднял руку, – что вдоль линии фронта немцы устанавливают эти излучатели-генераторы. Супероружие в чистом виде. Можно не сомневаться, что они просто начали бы косить наши войска. Вот как Шульц скосил в замке собственный взвод, а потом и наших ребят…

– А вот хрен им! – заорал Ермаков. Не выдержав, он вскочил на ноги и от всей старшинской души сделал непристойный жест, даром, что рядом сидела Веселина.

Звягин невесело растянул губы в подобии улыбки.

– Грубо, но правильно, – оценил он. Перевёл взгляд на Нестерова. – Так вы полагаете, эти излучатели… или как там их… могли бы изменить ход войны?

– Ну, это вряд ли, – сказал Нестеров, пожимая плечами. – Хотя чёрт его знает… Уж больно эффект убойный. Потери у нас были бы чудовищные. Пока разобрались бы что к чему, пока придумали бы какие-нибудь контрмеры…

– Да, пожалуй.

– Ещё раз хочу подчеркнуть: сила внушения просто невероятная. Вспомните невидимую стену, которая неожиданно выросла вокруг замка. Физически её нет, она только в нашем воображении, а преодолеть не можем. И много других примеров.

– Что невероятная, то невероятная, – сквозь зубы согласился я, невольно вспоминая свои диалоги с графом Дракулой.

– Я был совершенно уверен, что во всём виновата Веселина, – сказал вдруг Орлов, уставившись в столешницу. – Как будто кто-то сидит внутри и диктует – убери, мол, эту ведьму, и все страхи закончатся.

– А юбку мне задирать тоже велел кто-то или сам догадался? – спросила Веселина ядовито.

Олег опустил голову, пряча глаза от девушки. Сам, конечно… Я примирительно тронул плечо Веселины. Что теперь об этом? Все мы были марионетками в руках кукловода Шульца. Кроме Нестерова.

Наш профессор, вообще-то, большой молодец. То, что он оказался невосприимчив к излучениям, дело редкого случая. Как говорится, факт его личной биографии. А вот то, что он мгновенно сориентировался в ситуации и, прикинувшись дурачком, чуть не разоблачил Шульца – не всякий профессиональный разведчик проявил бы такую реакцию и смекалку… Но, когда я сказал об этом, Нестеров неожиданно сконфузился.

– Да нет во мне ничего особенного, – сказал, отмахнувшись от комплимента. – В другом дело, Слава. Я вам просто не говорил…

– Не интригуйте, Владимир Георгиевич, – попросил Звягин, переглянувшись со мной. – Не говорили раньше, так скажите сейчас.

Нестеров скупо сообщил, что институт, в котором он трудится, занимается фундаментальным и практическим исследованием человеческого мозга. (А то мы не догадывались.) В частности, удалось разработать методику защиты мозга от внешних воздействий.

– Механизм защиты, с вашего позволения, расшифровывать я не буду, – говорил Нестеров. – Это дело специальное. Скажу только, что методика основана на самовнушении и никаких технических средств не требует.

– По щучьему велению, что ли? – встрял Ермаков, слушавший с чудовищным интересом, – аж усы шевелились.

– Скорее, по моему хотению, Пётр Семёнович… Применив методику, вы полностью экранируете свой мозг. Считайте, что надели защитный шлем. Он ограждает и от гипноза, и от телепатии (привстав, сделал полупоклон в сторону Веселины) и, как я и надеялся, от электроволнового излучения.

– Надеялись? То есть не были уверены?

– Такой практики ещё просто нет. Стало быть, нет и гарантии. Словом, прежде чем разговаривать с командиром и Веселиной о тайнах Брана, я на всякий случай включил свою защиту. И лишь потом заявил, что готов объяснить все местные загадки. Такая, что ли, провокация. Не мог же враг, каким-то образом отслеживающий наши разговоры, допустить, чтобы всплыли его секреты…

Силён профессор… А если бы прибор Шульца защиту пробил? Куковать бы тогда нашему Нестерову в безумии до конца дней. И всё же не побоялся рискнуть…

– Инциденты с Веселиной, Попеску, Орловым и другие – всё указывало на дистанционное воздействие, – продолжал Нестеров. – Я не очень верил, что в замке работает волновой излучатель – откуда ему тут взяться? Но уже ничего и не исключал, особенно после расшифровки черновика письма Шульца к Гиммлеру. Мистику, разумеется, я отмёл с порога… К тому же я случайно заметил некоторые вполне разумные действия Фридриха и что-то инстинктивно заподозрил. Отсюда желание прикинуться дурачком и в этом безвредном статусе, не обращая на себя излишнего внимания, обшарить замок.

Звягин прищурился.

– То есть вы сознательно вызвали огонь на себя? – спросил медленно.

– В общем да… Сначала всё пошло, как я и ожидал. Ощутил слабый толчок внутри головы, к счастью, безболезненный и не причинивший никакого вреда. Изобразил потерю сознания, а потом, как бы очнувшись, начал разыгрывать дурачка. И, вроде бы, убедительно.

Веселина прыснула – должно быть вспомнила, как кормила профессора кашей с ложечки.

– Ай, напугали вы нас тогда со Славой, – сказала, грозя Нестерову кулачком.

– Дорогая моя, а что было делать? Я исходил из того, что враг неким образом полностью нас контролирует, и потому в свой замысел вас не посветил. Ваш страх за меня должен был выглядеть полностью натурально. И это удалось. Удалось подружиться и с Фридрихом. Беда только, что в итоге он меня разоблачил, и почти ничего выяснить не получилось. – Нестеров со вздохом потёр всё ещё заметный синяк под глазом. – Короче говоря, разведчик из меня аховый…

Крякнув, Звягин поднялся и собственноручно разлил водку.

– За вас, Владимир Георгиевич, – провозгласил немного торжественно, поднимая стакан. – За ваше мужество и смекалку! Я бы с вами в разведку пошёл.

Мы все встали и потянулись чокаться с Нестеровым. Но тот неожиданно всполошился.

– Не за меня надо, не за меня!

– А за кого же тогда? – уточнил Орлов немного удивлённо.

– А вот за него, – сказал Нестеров, указывая на покрасневшего Ермакова.

Старшина стоял ни жив ни мёртв.

– Вы подумайте, на каком свете мы бы со Славой и Веселиной сейчас были, если бы не Пётр Семёнович, – произнёс Нестеров. – А Шульц уже сидел бы в «Аненербе» и отлаживал свой излучатель, со всеми вытекающими последствиями для хода боевых действий… Нет, воля ваша – главный человек здесь нынче старшина Ермаков. Пью за него!

Выпил залпом и поклонился старшине. Мы все, включая Звягина, последовали его примеру. Ермаков, полное впечатление, готов был провалиться под землю – то ли от смущения, то ли от удовольствия.

– Дырявь на груди гимнастёрку, старшина, – распорядился Звягин. («Служу Советскому Союзу!» – рявкнул Ермаков, вытянувшись в струну.) – А ты, Слава, как непосредственный начальник, подготовь и передай мне представление к ордену Красного Знамени. Подробностей не расписывай. Мол, за проявленное мужество и верность воинскому долгу наградить… как-то так. И хватит. – Строго посмотрел на всех сразу. – На самом верху принято решение операцию «Дракула» засекретить. (О как! Мы все, значит, участвовали в проведении операции «Дракула»…) Формальности ради дадите подписки о неразглашении. Особисты с вами свяжутся. Это касается Русакова, Нестерова, Чебан и Ермакова. Орлов такую подписку уже дал, Рыбочкин тоже.

Я отвернулся.

– Ты что, Слава? – шепнула Веселина удивлённо.

– Да так, сейчас пройдёт…

Стало мне вдруг невыносимо, до слёз горько. Больше подписку и давать-то некому. Нет больше ни моих ребят, ни ребят Рыбочкина. Всех сгубил проклятый замок. Вернее, проклятый Шульц-Дракула…

Веселина искоса поглядывала на меня – с тревогой. До чего же красивы были эти любимые синие глаза… Аж сердце защемило. Я с трудом улыбнулся и сжал узкую девичью ладонь.

Вечером, проводив Звягина с Орловым, я зашёл к Нестерову. Тот собирал вещи. Назавтра за ним должна была прийти машина и отвезти на брашовский аэродром. Профессора ждали в Москве, где предстояла большая работа с приборами и документами Шульца.

– Владимир Георгиевич, уделите мне время, – сказал я с порога. – Есть разговор.

Наконец-то министерство культуры нашло временного смотрителя замка. Домнуле Албу являл собой полную противоположность Колобку-Попеску – осанистый, благообразный, с пышными седыми усами вразлёт. Я сдал ему Бран с рук на руки и, по распоряжению Звягина, оставил на неделю бойцов Рыбочкина, пока новый смотритель не наберёт персонал. (Хотя наберёт ли? Во всяком случае, у местных жителей замок пользовался такой дурной славой, что не знаю, не знаю… Впрочем, это меня уже не касалось.)

Между прочим, теперь Бран был освещён. Электрик из хозвзвода как следует повозился и доложил, что электричество на самом деле есть, надо только подключить к нему внутреннюю сеть замка. И подключил. А до этого (видимо, по распоряжению Шульца) Бран был обесточен, за исключением тайной лаборатории. Работа приборов, зарядка батарей и аккумуляторов, – всё требовало энергии. Захватчики же в нашем лице могли и обойтись. Да и планам эсэсовца темнота в замке отвечала как нельзя лучше.

Последнюю ночь в Бране, как и предыдущие, мы провели вместе с Веселиной. Была любовь, была нежность, была близость – потрясающая близость, обострённая войной и невероятными событиями, пережитыми вместе. Назавтра ей предстояло вернуться в штаб к Звягину, а мне к своему разведвзводу. Фронт стремительно уходил на юго-восток Европы, впереди была Венгрия и Чехословакия, и нельзя больше было сидеть в тылу… Хотя после операции «Дракула» фронт казался местом относительно спокойным. Там, по крайней мере, вампиры не шастали.

Сплю я чутко и среди ночи проснулся от негромких звуков. То плакала Веселина, стоявшая у настежь открытого окна, за которым моросил мелкий осенний дождь. Откинув одеяло, я поспешно встал.

– Ну, что ты, моя хорошая, – сказал тихо, подходя и накидывая ей на плечи свою гимнастёрку. – Что ж ты в одной рубашке, не май-месяц…

– Ай, не холодно мне, Слава.

– Так что случилось?

– А ты не догадываешься?

Я догадывался. Я очень даже догадывался. Но у меня было что сказать плачущей Веселине, и я надеялся её успокоить.

– Завтра мы разъедемся, и всё закончится, – продолжала Веселина, вытирая мокрые щёки ладошкой.

– Ты имеешь в виду наши отношения?

– Что же ещё? Я в штаб, ты на фронт… И всё. И больше не увидимся.

Опять заплакала, – навзрыд.

– Даже не думай, – сказал я решительно. – Всё будет не так.

– А как?

– Война всяко скоро закончится. Даст бог, жив буду, приеду за тобой, заберу от Звягина и женюсь. И будем мы с тобой видеться каждый день. И всё остальное тоже… Согласна?

Да! К этому моменту я уже решил – Веселина станет моей женой. Было глубинное ощущение, что не жить мне без неё. То есть, конечно, жить, но – горько, тускло, тоскливо. Словом, просто существовать.

Веселина улыбнулась жалко. Покачала черноволосой головкой.

– Хороший мой… Ничего у нас не получится.

– Это ещё почему? Ты меня разлюбила?

– Ай, так даже не говори! – Встав на цыпочки, Веселина принялась лихорадочно меня целовать. – Не во мне дело, а в тебе, – бормотала между поцелуями.

– Но я тебя люблю! Я хочу на тебе жениться!

– А ты можешь представить, каково это – жить с человеком, который всё про тебя знает? Видит насквозь? От которого ничего не утаишь?

– А-а, ты про это… – сказал я, чуть отодвинувшись.

– Про что же ещё? Этот мой дар – он как проклятие. Я всегда была одна. Никто рядом со мной не выдерживал…

Со смертью Шульца телепатические способности Веселины вернулись. И, в общем, она была права. Жить вместе с женщиной, перед которой ты словно под лучами рентгена, – нет, никакая любовь такого не вынесет. Твои мысли, твои желания, твои личные и служебные секреты перед ней, как на ладони, – и так изо дня в день… С ума ведь сойдёшь или сбежишь…

– Я всё вижу, Слава, – сказала Веселина безотрадно. – И не хочу, а вижу. Ты меня любишь, ты хочешь со мной жить, но ты просто ещё не понял, что такая жизнь невозможна…

– А больше ничего не видишь?

Веселина посмотрела мне в глаза. Прищурилась.

– Что-то в тебе сейчас есть… непонятное, – сказала наконец. – Я слов не подберу… Оно тебя и волнует, и радует, и ко мне относится… Слава, что это?

Вместо ответа я взял её на руки и бережно отнёс на постель. Посадил среди подушек. Сделал строгое лицо.

– Подожди меня минут пять, ладно?

С этими словами я вышел из комнаты в коридор.

Когда я вернулся, Веселина сидела, уткнув заплаканное лицо в поднятые колени. Вскинула голову мне навстречу.

– А теперь попробуй проникнуть в моё сознание, – сказал я вкрадчиво.

Веселина долго смотрела мне в глаза, морщила лоб, и с каждой минутой лицо её становилось всё растерянней.

– Ай, ничего не понимаю, – призналась она, озадаченно сдвинув брови. – Только что я видела твои мысли, а теперь что-то изменилось. Словно туманом всё подёрнулось… Слава, я опять лишилась?.. Это ты меня лишил?..

Не договорив, испуганно схватила меня за руку.

– Ты в полном порядке, – успокоил я, гладя по плечу. – Это я изменился.

– Ты? Как? Почему?..

Действительно, почему…

Придя к Нестерову накануне его отъезда, я как на духу рассказал о своей любви к Веселине и страхе, что её телепатия сделает общую жизнь невозможной. Профессор озадачился. После короткого размышления согласился, что жена-телепат – это для мужа непосильное испытание. «Тут или святым надо быть, которому и скрывать-то нечего, или…» – «Что – или?» – «Жениться на обычной женщине. Простите, Слава». – «Не могу я без неё, Владимир Георгиевич». – «Понимаю. Девушка, конечно, необыкновенная. Но что делать?»

И тогда я Христом Богом попросил его дать мне методику, экранирующую сознание от внешнего вторжения. Ту самую, которая спасла Нестерова от эсэсовского излучателя.

Реакция всегда выдержанного, невозмутимого и корректного профессора была, мягко говоря, непривычной. Он покрутил пальцем у виска. «Вы в уме, Слава? Это же секретная разработка. Как я могу?..» – «Об этом никто не узнает, Владимир Георгиевич, – пообещал я со всей твёрдостью, на которую был способен. – Слово офицера! Вы мне верите?» – «Да верю, верю… Ну, вот как? Использовать закрытую, разработанную в государственном институте методику для решения личной проблемы отдельно взятого человека?» – «А у нас, между прочим, государство для людей. Таких, как мы с Веселиной. В Конституции записано! Помогите мне… нам…»

Опуская детали, скажу, что сопротивление Нестерова я в итоге сломил. И всю ночь профессор меня тренировал. Метод, как он и говорил, бы относительно несложен и технической поддержки не требовал. Требовалось произнести сначала про себя, а потом вслух длинный набор внешне бессвязных слов и звуков, причём произнести не просто так, а в определённом ритме. Декламацию эту надо было сопроводить конкретными движениями лицевых мускулов, как бы закрепляя сказанное. Такое, что ли, самокодирование. Отработали и снятие защитного экрана.

Было в этом что-то от шаманства. Впрочем, как сказал Нестеров, в древности люди знали и умели очень многое из того, что мы только-только начинаем понимать и осваивать. Особенно в части способностей человека, его мозга и организма. Впрочем, тему эту развивать не стал – большая она и сложная.

Ближе к утру усталый Нестеров сообщил, что ученик я способный. «Обычный я ученик, Владимир Георгиевич, просто очень хочу на Веселине жениться». – «Ну, и женитесь… теперь. Звуковой ряд мы с вами в черновике отработали, мимику тоже. Нынче займитесь самоподготовкой, – так, кажется, в армии говорят? Тренируйтесь несколько дней подряд, не меньше, пока не доведёте навыки до автоматизма. И чтобы кроме вас с Веселиной никто об этом не знал! Иначе будут у меня большие проблемы…»

Наутро Нестеров уехал. А я весь день у себя в комнате оттачивал полученное знание. И все дни до расставания с Браном тоже. Со стороны, должно быть, напоминал сумасшедшего, – ходил взад-вперёд по комнате, бормотал под нос, гримасничал. И всё время прислушивался к внутренним ощущениям. Ничего особенного я не чувствовал, – разве что, включив защиту, как будто слышал в голове внутренним слухом какой-то лёгкий щелчок. При этом думать, говорить и действовать ничего не мешало.

Всё это, опуская детали, я рассказал Веселине.

Эффект был потрясающий. «Не верю, не верю», – твердила она. Пришлось убрать защиту (Веселина тут же проникла в моё сознание), а потом, выйдя из комнаты, снова поставить (на этом проникновение закончилось). Только после этого она осознала, что всё так и есть. Отныне её телепатия нас не разделяла. И снова начались рыдания – уже от радости и неожиданности.

– Ну теперь-то я могу на тебе жениться? – спросил я сурово, глядя прямо в глаза.

– Ай, не знаю я, – растерянно ответила Веселина.

– Господи, что ещё? Не хочешь за меня замуж? После всех моих усилий ты как честная девушка просто обязана…

– Хочу, хочу! Но тогда мне придётся жить в городе, а я в городе никогда не жила. Ты же в табор не пойдёшь…

Я представил себя в цветастой рубахе, с гитарой в руке в окружении вольных цыган и невольно расхохотался.

– Да, в табор я как-то не готов. А ты не бойся, дорогая моя, город не кусается… В нём будет хорошо, тепло и уютно. После войны, конечно. С мамой моей познакомишься…

– А вдруг ей не понравится, что я цыганка?

– Она у меня интернационалистка.

– Но как же мы с тобой будем жить?

– Как все нормальные люди – в любви и согласии! Ты будешь доверять мне без всякой телепатии, а я тебе. – Сделал страшные глаза: – Но имей в виду, я ревнивый.

Веселина засмеялась.

– Но уж не ревнивее цыганки, Слава мой…

В ту ночь, последнюю ночь в Бране, я думал, что жизнь подарила мне удивительную девушку. И если только уцелею на войне, она будет со мной, а я с ней. Об том просил судьбу, словно молился, глядя в полудрёме на заснувшую на моём плече усталую Веселину. Любимое смуглое лицо в обрамлении спутанных чёрных прядей было по-девчоночьи юным. Во сне она то улыбалась, то хмурилась, то бормотала что-то на родном цыганском языке. Наверно, тоже просила о чём-то необычную свою судьбу…

Неожиданно за дверью раздался почти неслышный шорох. Как будто кто-то, стоявший по ту сторону порога, пытается её открыть. Но дверь была заперта на засов. Сбросив полудрёму, я буквально подскочил на постели и прибавил свет в керосиновой лампе у изголовья. С полминуты всё было тихо. Померещилось мне, что ли? С этим замком никаких нервов не напасёшься…

И вдруг раздался тихий стук в дверь. Совсем тихий, словно кто-то не стучал, а скрёбся. Кто это мог быть в такой час? Я осторожно снял с плеча голову Веселины, вытащил из-под подушки пистолет и, передёрнув затвор, на цыпочках подошёл к двери.

– Кто там? – спросил негромко.

– Это я, Слава, открой скорей!

То был голос Орлова. Я оторопел.

– Олег? Что ты тут делаешь? Что случилось?

– Беда, Славка, беда! Да открывай быстрей, чёрт возьми! Может, ещё не поздно, ещё успеем…

«Что за беда? Что ещё не поздно?» – не успел толком подумать я, а рука уже машинально отодвинула засов.

Орлов ворвался в комнату, чуть не сбив меня с ног. И с первого же взгляда я всё понял… Нет, ничего не понять не успел, но всё почувствовал.

Мучнисто-белое лицо Олега напоминало гипсовую маску с губами, искривлёнными в жутком подобии улыбки. Он коротко засмеялся и, похолодев, я этот негромкий смех узнал… Дракула! Опять Дракула!

Я вскинул пистолет, но – опоздал. Орлов выстрелил раньше. Пуля отбросила меня назад. Падая, словно со стороны услышал собственный крик. В грудь тупым зазубренным копьём вонзилась невыносимая боль. Что же это… откуда…

Орлов наклонился. В пустых глазах, словно в зеркале, отразился огонёк лампы.

– Подыхай, – сказал ровным, ничего не выражающим голосом. – И твоя ведьма следом. Всё из-за неё, из-за этой суки! А ты её защищал…

Орлова я слышал, как во сне, и краешком угасающего сознания понимал, что сон этот – преддверие конца. Сквозь туман в глазах увидел, как Орлов поднимает ствол, целясь в Веселину.

– Веселина! – вскрикнул я, захлёбываясь кровью.

Но сил, чтобы помешать, не было. И вообще ничего не было, кроме багровой пелены, в которую погрузился мир. Даже грянувший выстрел услышал, словно откуда-то издалека.

Всё исчезло.

Всё-таки до чего же причудливо выстроен Бран! Его неправильная трапециевидная форма вызывающе негармонична. Какому архитектору пришла в голову такая необычная конфигурация? Или в ту эпоху изломанный контур строений был в порядке вещей?

Ну, здравствуй, Бран, век бы тебя не знать… Хотя нет, – в твоих стенах я двадцать один год назад встретился с Веселиной. Во всём остальном… До чего же странно сегодня бродить здесь вместе с группой туристов.

– …Таким образом, замок Бран служил князю Цепешу не только и не столько охотничьей резиденцией, сколько стратегическим наблюдательным пунктом. Здесь великолепный обзор. С горы местность просматривается на много километров, вплоть до Рышнова. Ни турки, ни венгры, ни мятежные бояре незаметно подойти не могли, – привычно вещал пожилой экскурсовод.

Как резиденция князя Влада и, возможно, графа Дракулы Бран пользовался европейской популярностью. Стало быть, на недостаток туристического интереса никогда не жаловался. На популярность эту не влияли ни погода, ни сезон, ни власть в Бухаресте. Диктатора Антонеску и короля Михая Первого сменили коммунистические лидеры Георгиу-Деж и Чаушеску, а Дракула всегда Дракула…

После событий, которые хотел бы забыть, да не мог, минуло два десятилетия. И вот я вновь приехал в Бран. Но перед этим побывал на брашовском кладбище и поклонился своим ребятам, так страшно погибшим в глухой румынской провинции. На излёте войны древний замок сполна собрал кровавую жатву. Я и сам-то уцелел чудом.

Так что же произошло в ночь перед отъездом из Брана?

Картину помог прояснить Нестеров. Звягин звонил ему в Москву и подробно рассказал о происшествии. Потрясённый профессор после недолгих размышлений предложил свою версию событий.

Идею убить Веселину – якобы виновницу всех кошмаров, происходивших в Бране, – изначально внушил Орлову Шульц. А дальше одно из двух. Либо воздействие излучателя оказалось необычайно эффективным, либо мозг Олега от природы чересчур восприимчив к излучению. Так или иначе, внушение в голове Орлова укоренилось глубоко, можно сказать, маниакально. Настолько глубоко, что даже потерпев неудачу в первый раз и оказавшись в больнице, он не отказался от внушённой идеи. Схитрил, прикинулся вполне здоровым (было помрачение ума, но прошло!) и был выписан. Напросился со Звягиным в Бран якобы для того, чтобы извиниться перед Веселиной и мной. О страшных событиях в замке уже всё знал, всё понимал, но где-то там, на периферии сознания. Внушение Шульца над ним довлело.

Убить Веселину в тот приезд не удалось. Мы все постоянно были вместе. Ему бы просто помешали – я, или Ермаков, или Звягин, или Нестеров. И в этот раз Орлов уехал несолоно хлебавши.

Взамен придумал другой план. В ночь накануне нашего отъезда из Брана Орлов пробрался в замок. Для этого ему пришлось ликвидировать двух часовых, но когда маньяка смущала кровь? Потихоньку поднялся на второй этаж и обманом проник в мою комнату. Свалив меня выстрелом, направил ствол на Веселину…

На этом его удача закончилась. Когда я встал с постели, чтобы открыть дверь, Веселина проснулась и услышала наш с Орловым короткий диалог. Почуяла недоброе. Схватила свой пистолет, лежавший на туалетном столике. И, успев выстрелить раньше Орлова, разнесла ему голову первым же выстрелом. Потом были и другие. От страха и ненависти Веселина выпустила в маньяка всю обойму, так что труп Орлова был буквально нашпигован пулями…

А что со мной? Да ничего хорошего, хотя в чём-то и повезло. Выстрелить в Орлова я не успел, но машинально качнулся влево. И вместо того, чтобы пробить сердце, пуля прошла навылет сквозь верхушку правого лёгкого. Тоже не сахар…

Я был без сознания и ничего не помню. Веселина потом рассказала, что, бросив пистолет, кинулась перевязывать меня всем, что попалось под руку, – полотенцами, обрывками простыни. Прибежавшие на выстрелы Ермаков и другие бойцы перенесли меня в кузов нашей полуторки, обложили матрацами для мягкости и потихоньку отвезли в городскую больницу Брана. Там сделали срочную операцию. Потом, когда стало получше, перевели в окружной госпиталь.

С разрешения Звягина Веселина поселилась на время в больничной палате и была со мной день и ночь. До сих пор не знаю, кто в итоге поднял меня на ноги – врачи или она? Так или иначе, выздоровев, я вернулся на фронт и победный май 1945-го встретил в Братиславе, освобождённой частями нашей армии.

После войны Звягина перевели в Москву, на высокую должность в Главное разведывательное управление Генштаба. Нас с Веселиной он позвал с собой. Я продолжил службу в отделе оперативной разведки ГРУ, а Веселину с её редчайшим даром забрало управление специального назначения. Мы поженились. Как я и ожидал, мою маму-интернационалистку невестка цыганского происхождения не смутила. «Был бы человек хороший», – мудро заметила она, а когда я рассказал, как Веселина выхаживала меня после ранения, расплакалась и долго обнимала девушку, гладила по голове…

В общем, всё было нормально. Вот только детей нам, как раньше говорили, бог не дал. В детстве Веселина сильно простудилась и в зрелые годы простуда обернулась бесплодием… Лечилась, конечно, однако без толку. Мы переживали… Но Нестеров, с которым мы иногда виделись за рюмкой чая, от бесплодных переживаний предостерёг. Он сказал, что дети, доведись им родиться, с высоким вероятием унаследовали бы телепатические способности матери. А какие проблемы в жизни у телепата, мы знали слишком хорошо…

Взамен мы взяли из детского дома двух полугодовалых близнецов, мальчика и девочку, Саню и Маню. Отец их умер от военных ран, а мать не пережила роды. Моя мама полностью поддержала наше решение и возилась с детьми, как с собственными внуками. Мы с Веселиной привязались к ним настолько, что стали они для нас родными. Так и выросли Санька и Манька в любви и заботе. В следующем году им предстояло закончить школу, и уже сейчас по вечерам, собравшись за ужином, мы вместе обсуждали, куда дети будут поступать после выпускных экзаменов.

Жизнь шла своим чередом. На службе я вырос до полковника и вот уже два месяца исполнял обязанности начальника отдела. Ушедший в отставку Звягин, у которого мы с Веселиной иногда гостили на его подмосковной даче, агитировал меня поступать в Академию Генштаба. «Хочешь быть генералом?» – спрашивал строго. «Хочу, Пётр Кузьмич». – «Правильно, только дурак не хочет. Так поступай в академию». – «А в академию не хочу. Учиться лень». – «Лень ему… Звёзды, Слава, с неба на погоны сами не падают. Их доставать надо». Мало-помалу бывший начальник меня убедил, и на следующий год я собрался подавать документы.

В Румынии я снова оказался, можно сказать, случайно. В Бухаресте проходило большое совещание военных разведок стран – участниц Варшавского договора. Меня включили в советскую делегацию и даже доверили выступить с сообщением. И вдруг захотелось мне, как принято говорить, пройти по местам былых боёв. В Бран меня потянуло, в Бран, – прокля́тый и про́клятый замок, который чуть не стал моей могилой. Руководитель делегации к просьбе отнёсся с пониманием и разрешил задержаться в стране на три дня. («В счёт отпуска», – уточнил строго.)

И вот я бродил по замку, вглядываясь в знакомые помещения. В этой комнате жил я… А в этой Веселина… А вот и обеденный зал, в котором Дракула явился личному составу и напугал несчастных моих бойцов до седины… Каморку Фридриха, как я заметил, отремонтировали и приспособили под канцелярию администрации Брана. Интересно, знает ли сегодняшний смотритель о секретном зале, который скрывается за левой стеной?..

Во внутреннем дворе экскурсовод под аплодисменты туристов закончил лекцию.

– А сейчас у вас есть полчаса, чтобы побродить по замку в свободном, так сказать, режиме, – сообщил он, взглянув на часы. – Затем вас ждёт автобус. Если обратили внимание, на входе есть сувенирные лавки. Можно купить открытки с видами Брана и мелкие подарки.

С этими словами он устало присел на скамейку. Задрав голову, со вздохом посмотрел на серое сентябрьское небо, вот-вот готовое разразиться дождём.

Дождавшись, пока туристы разойдутся, я подошёл к нему и сел рядом.

– Здравствуйте, домнуле Попеску, – сказал я.

Ничто так не молодит мужчину, как лысина…

Попеску был тому наглядным подтверждением. Лет ему исполнилось примерно семьдесят, и гладко выбритое лицо избороздили морщины, и маленькие глаза потускнели, и уголки тонкогубого рта грустно опустились вниз, но вот поди ж ты… Нет волос – нет и седины, а значит, прожитые годы не так заметны. В целом неплохо выглядел Колобок, моложаво, хотя, как я заметил, по замку катался уже не столь энергично, как в незабываемом 1944-м.

Оказалось, что Попеску с разрешения министерства культуры новой Румынии по-прежнему служит смотрителем замка, а экскурсии водит лишь иногда – для души и для увеличения дохода. Живёт здесь же, в замке. Командует персоналом из двенадцати человек. Пишет научные статьи в исторический журнал и раз в неделю читает лекции в университете Брашова. Словом, ведёт спокойную размеренную жизнь, о которой мечтал. Так и не женился, да и бог с ним, – не судьба…

Всё это он рассказал мне, пока мы сидели в его кабинете (в том же самом, что и двадцать один год назад). Как ни странно, Попеску мне обрадовался, хотя были мы с ним знакомы всего ничего, да и познакомились при самых драматических обстоятельствах. Показалось мне, что память о тех событиях по-прежнему его тяготит, и возможность поговорить о них с человеком, который также их пережил, была для него облегчением.

Но сначала за выставленной Колобком бутылкой цуйки[14] разговор шёл на общие темы. Я в свою очередь немного рассказал о себе, о Веселине («Как же, помню, помню. Разве такую красавицу забудешь!» – оживился Попеску), о детях. Службу в ГРУ, естественно, я опустил, придумав взамен вполне гражданское инженерное занятие.

На стене кабинета я заметил большую фотографию. На ней были трое: в центре молодой Колобок (с ещё вполне приличной шевелюрой на голове) и две милые черноволосые барышни по бокам. Лет им на снимке плюс-минус двадцать пять – возраст, когда кажется, что всё лучшее впереди, и потому все трое белозубо улыбаются.

Заметив мой взгляд, Попеску пояснил негромко:

– Это двадцатые годы, Гейдельбергский университет. Мы с Иляной и Флорей. Заочно вы их знаете…

Заочно – да. Я и сам понимал, что сотрудницы «Аненербе» Барбара с Магдой к настоящим Иляне с Флорей никакого отношения не имели. Но как случилась подмена? Дело давнее и ни на что не влияющее, а всё же интересно. Да и другие вопросы были, о чём я откровенно сказал Колобку, и пользуясь случаем, грех было их не задать.

– Спрашивайте, домнуле капитан, – предложил Попеску тихо. – Или как теперь к вам обращаться?

«Домнуле полковник», – чуть не брякнул я, но спохватился.

– Зовите просто Вячеслав, – сказал я. – Объясните сначала, каким образом на месте ваших приятельниц оказались эсэсовки?

Попеску подлил цуйки.

– История долгая, – произнёс он задумчиво, – и лучше начать с августа 1942 года, когда Шульц со своей командой появился в замке. Кто он и чем занимался, как я понимаю, советская разведка в конце концов выяснила?

Я молча кивнул.

– Так вот…

По словам Попеску, неладное он заподозрил сразу же. Шульц вызвал его и расспросил о замке, о персонале. К тому времени почти все работники разбежались, кроме Иляны и Флори.

Внимательно выслушав, Шульц распорядился о двух вещах. Во-первых, Попеску и женщинам запрещалось покидать Бран без его, Шульца, разрешения. Все хозяйственные дела за пределами замка, включая покупку продовольствия на рынке, теперь брали на себя его солдаты. А во-вторых, отныне в Бране будут происходить разные странные, непривычные дела. Пугаться не надо, надо всё воспринимать как должное и заниматься своими делами. Само собой, не болтать во избежание суровой кары: «Увидели – забудьте, иначе…»

Шульц также потребовал показать тайные помещения Брана. «И не говорите, что в таком старом замке их нет». Они были, – как без них в резиденции самого загадочного и жестокого из румынских князей? Попеску назвал три известных ему тайника. В одном из них на первом этаже Шульц и оборудовал свою лабораторию.

А дальше начался кошмар…

Как-то ночью Попеску проснулся от того, что в коридоре выла собака. Накинув халат, смотритель выскочил из своей комнаты и в полумраке коридора, скупо освещённого настенными керосиновыми светильниками, увидел… нет, не собаку. Выла молодая женщина. Полностью обнажённая, она передвигалась по коридору на четвереньках, надрывно воя и время от времени переходя на лай. Остолбеневший Попеску узнал в ней жительницу Брана, – в крохотном городишке он знал всех.

Неподалёку от женщины с какими-то предметами в руках стояли трое, – Шульц и две его помощницы. Заметив Попеску, эсэсовец крикнул, чтобы тот убирался. Словно подкрепляя приказ, женщина проворно подползла к смотрителю и, глядя снизу вверх, хрипло залаяла. Полуживой Попеску на дрожащих ногах направился к себе, но на пороге не выдержал, оглянулся.

Увидел, что Шульц направил руку, в которой сжимал неизвестный предмет, на несчастную и чем-то щёлкнул. Та, как по беззвучной команде, медленно поднялась на ноги. Вонзила ногти скрюченных пальцев в пышные груди. Начала медленно разрывать их, равнодушно глядя на выступившую кровь…

– Это был первый из кошмаров Брана, который довелось увидеть, – говорил Попеску негромко. – Потом были и другие. Я сторонился их, как мог, но ведь всё это происходило под боком в замке, фактически у нас с Иляной и Флорей на глазах. Если бы вы только знали, что творилось тут с людьми, во что они превращались…

– Общее представление имею, – сказал я медленно, – можно без подробностей. Что было дальше?

Особый ужас Попеску вызывал тот факт, что все люди, на его глазах превращавшиеся в нелюдей, были ему известны. Все они жили в Бране и вряд ли попадали в замок добровольно. Потом эти люди куда-то исчезали, а на их месте появлялись новые. Нетрудно догадаться, что кошмары в замке творились по воле Шульца – иначе откуда им тут взяться?

Попеску понятия не имел, каким образом эсэсовец делает с людьми всё, что подсказывает больная фантазия. Смутно догадывался, что причина кроется в непонятных предметах в руках Шульца и его женщин… да какая разница? Из замка надо было бежать, куда глаза глядят. Но выход из Брана охранялся солдатами.

Однажды Попеску с Иляной и Флорей собрались у него в кабинете и принялись обсуждать план побега. Один из секретов замка смотритель от Шульца утаил. Из подземелья можно было выбраться наружу потайным ходом и оказаться за тыльной крепостной стеной. А там и лес… Наметив день ухода, разошлись. Тогда смотритель ещё не знал, что инженер Магда Фогель оборудовала жилые помещения замка микрофонами.

Всего через час Шульц вызвал смотрителя. Принял его на втором этаже, в маленьком музее князя Влада Цепеша, который облюбовал в качестве кабинета. Не здороваясь, сбил с ног сильным ударом в лицо и принялся пинать носками сапог. Попеску корчился на полу, стонал. Закончив избиение, Шульц поднял его за шиворот. «Вы видели, что происходит с людьми в замке?» – спросил, оскалившись. Попеску лишь кивнул. «Если ещё раз надумаете бежать, с вами будет то же самое или ещё хуже…» Показал свой страшный предмет, напоминающий массивный портсигар.

– Теперь вы понимаете, домнуле Вячеслав, почему я боялся хоть слово сказать о Шульце, хотя вы о нём расспрашивали, и не раз? – спросил Попеску тоскливо.

Что тут не понять… Запуганный до полусмерти смотритель скорее выбросился бы в окно, чем рассказал о Шульце и сотворённых им кошмарах. Он и сейчас-то, вспоминая эсэсовца спустя столько лет, бледнел до синевы. Я деликатно отвёл взгляд и сделал большой глоток цуйки. Вот ведь, – напиток крепкий, а не берёт. Такой разговор…

Между тем за стенами замка продолжала бушевать война. Пришла она и на землю Румынии. Гитлер с Антонеску отступали, теряя армии и территории. Советские войска вплотную приблизились к Брашову. И вот в августе 1944 года Шульц велел смотрителю явиться. В музее князя Влада он был со своими сотрудницами.

«Со дня на день в замке могут появиться русские, – сказал без обиняков. – Вы скажете им, что немцы, стоявшие в замке, ушли. Остались только вы со своими помощницами. Вот, кстати, познакомьтесь. – Показал на Барбару Майер. – Это Иляна Димитру. А это, – кивнул на Магду Фогель, – ваша любимая Флоря Георге». Ухмыльнулся.

Попеску ничего не понял. Куда делись настоящие Иляна с Флорей? «Узнаете потом, – отрезал Шульц. – Искать запрещаю». – «Но какие же из них Иляна с Флорей? Они и по-румынски еле говорят…» – «Неважно. Скажете, что обе родились в Германии, в семьях эмигрантов, поэтому родной язык почти не знают… Я тоже буду здесь. Представите меня русским как контуженного солдата-дурачка по имени Фридрих, присланного вам в помощь на хозяйственные работы по замку… Теперь о деталях».

Он подробно объяснил, как смотритель должен вести себя с русскими, когда и если они окажутся в замке, что говорить им. «И не вздумайте выдать нас, – сказал напоследок. – Одно лишнее слово, и вы труп. Ну, или живой труп, – добавил со смехом, поигрывая своим страшным портсигаром. – Вы уже могли убедиться, что полностью находитесь под контролем, не так ли?»

Ещё через три дня Магда-Флоря утром позвала Попеску во внутренний двор замка. Вроде бы смотритель привык уже ко всему, но то, что он увидел… На земле валялись солдаты эсэсовского взвода, и были они все до одного мертвы. При этом никаких ран или повреждений Попеску на телах не заметил, разве что посиневшие лица были искажены предсмертной мукой. По двору взад-вперёд разгуливал Шульц с сигаретой в зубах.

«А-а, герр смотритель… Надо потрудиться. Сейчас мы все вчетвером будем вывозить покойников в лес. Здесь недалеко. У вас в хозяйстве, кажется, найдутся тачки?» Смотритель был ни жив ни мёртв и, наверно, упал бы в обморок, но Шульц навёл на него свой таинственный предмет и что-то пробормотал, глядя прямо в глаза. После этого Попеску пришёл в себя и даже ощутил странное, неестественное спокойствие пополам с полным равнодушием. Покойники так покойники. Тачки так тачки.

В несколько заходов вывезли трупы в лес, где неподалёку от замка, оказывается, была выкопана большая, глубокая яма, уже наполовину заполненная мёртвыми телами. Попеску отрешённо заметил, что многие покойники ему известны, – то были жители Брана. С безучастностью, подсознательно удивившей его самого, разглядел в могильнике среди мертвецов Иляну и Флорю…

– Ну, а через неделю в замке появились вы со своим взводом, и дальше вам всё известно, – закончил Попеску, опустив глаза.

Винить его, в принципе, было не в чем – смотрителя полностью контролировал запугавший его Шульц. И всё же мелькнула мысль, что, если бы Попеску ещё тогда рассказал об эсэсовцах, всё сложилось бы по-другому. Хотя рассказать мог и даже вроде бы собирался. Пусть даже под влиянием гипноза Веселины, однако мог же… Если бы Шульц, подслушивавший разговор, не нанёс Попеску лучевой удар своим чёртовым прибором…

Мы молча допили цуйку и закусили ломтиками брынзы.

– Спасибо, домнуле Попеску, – сказал я наконец. – Примерно так я общую картину и представлял. Вот разве что… Ефрейтор Вернер выбрался из замка с вашей помощью?

– С моей, – подтвердил Попеску удивлённо. – Мы с ним за два года немного подружились, и когда Шульц объявил наутро общее построение взвода, он прибежал ко мне ночью. Испуган был очень. Чувствовал – Шульц что-то задумал… Я выпустил его через потайной ход, которым мы с Иляной и Флорей не воспользовались. Но как вы догадались?

– Всё просто. Когда на второй или третий день в замке я спросил вас, знаете ли вы этого ефрейтора, вы слишком поспешно сказали, что нет. И этой спешкой себя фактически выдали… Но ведь вы могли бежать вместе с Вернером!

Попеску вдруг хватил кулаком по столу.

– Да не мог я! – выкрикнул он со слезами на глазах. – Я не знаю, что Шульц со мной сделал. Но одна лишь мысль о побеге причиняла мне боль. Понимаете, боль. Физическую! Сильную!

– Успокойтесь, – сказал я. Перегнувшись, похлопал смотрителя по плечу. – Шульц с людьми и не такое делал.

– Вы это рассказываете мне?.. – Провёл дрожащей рукой по лицу. – Могу я в свою очередь задать кое-какие вопросы?

– Ну, конечно.

Тогда, вернувшись из больницы, Попеску застал в замке своего временного преемника Албу и несколько спешно нанятых сотрудников. Ни советских солдат, ни эсэсовцев… Лаборатория Шульца, каморка Фридриха и комнаты Барбары с Магдой были пусты, в городе ходили самые невероятные слухи о каких-то страшных событиях в замке, случившихся в последние дни… И всё.

– Больше двадцати лет я ломал голову, домнуле Вячеслав, пытался понять, каким образом Шульц доводил людей до полного подчинения. Делал из них скотов. Заставлял творить немыслимое, жуткое. Да просто убивал. Что он такое изобрёл… придумал? Какие-то дьявольские лучи?

С этими словами Попеску вопросительно посмотрел на меня. Я лишь пожал плечами.

– Думаю, что-то в этом роде, – сказал неопределённо. – Я ведь в науке ничего не смыслю, домнуле Попеску. Когда всё кончилось, прилетели специалисты из Москвы, забрали технику Шульца, какие-то бумаги. А больше я ничего не знаю. Да и не до того было. Война, знаете ли, посторонние мысли из головы вышибает отлично…

Между прочим, примерно так всё и обстояло. Не то чтобы меня совсем не интересовала дальнейшая судьба изобретения Шульца, но… Есть вещи, которые меня не касаются, и, откровенно говоря, лучше их не знать. Как-то раз я осторожно спросил Нестерова, удалось ли разобраться в приборах и документах эсэсовца. Профессор неопределённо ответил, что всё не так просто, и перешёл на другую тему… У меня сложилось ощущение, что какие-то важные детали открытия Шульц унёс с собой в могилу. А может, наши учёные всё же разобрались, и страшное оружие существует в неафишируемых арсеналах, так сказать, на страже мира и социализма? Кто знает…

Попеску пристально посмотрел на меня. Похоже, не слишком-то он поверил в мою неосведомлённость.

– Мне и по сей день кажется, что мы с вами прикоснулись к такой страшной тайне, что едва уцелели, – произнёс еле слышно.

Вот тут он был прав. Со мной-то всё ясно – Орлов за малым не убил. Но и Попеску уцелел, можно сказать, чудом. И Шульц в этом случае был ни при чём.

Решением наркома НКВД Берии (надо полагать, по согласованию с вышестоящим руководством) была создана специальная комиссия по расследованию обстоятельств, связанных с операцией «Дракула». Мы все, кто выжил, вплоть до Звягина, давали показания. Уж не знаю, что там расследовали, ведь главное – приборы и документы – уже вывезли и передали для изучения в институт, где работал Нестеров. Но что-то расследовали…

(Впрочем, по крайней мере к одному важному для меня выводу комиссия всё же пришла. Было признано, что в сложившейся обстановке действия коменданта замка Бран (мои, то есть) были адекватны ситуации. Таким образом, с меня снималась ответственность за гибель личного состава… Ребят, понятно, не вернёшь. Но совесть моя была чиста – я был вместе с ними до конца и сам чуть не погиб.)

Так вот, всё связанное с операцией «Дракула» комиссия решила засекретить. У всех выживших взяли подписки о неразглашении. И вдруг кто-то вспомнил про Попеску. Что делать с этим румыном? Его показания, в общем, были не важны, вполне хватало наших, не говоря уже о сведениях из дневника Шульца. Но нежелательный свидетель-иностранец? Потенциальный болтун, – с ним-то как? Поступило два предложения. Первое: арестовать и сослать куда подальше (Воркута, Магадан…). И второе: ликвидировать.

К счастью, члены комиссии поинтересовались мнением моим и Нестерова. И мы, что называется, упёрлись. Зачем убирать немолодого, запуганного, безобидного человека, дальше Брана свой нос не сующего (мои аргументы)? Стараниями Шульца Попеску получил тяжёлый инсульт и вряд ли от него оправится, во всяком случае, в полной мере. И чем он в таком состоянии опасен (аргументы Нестерова)? К тому же, подкрепил Звягин, Попеску известный историк, человек уважаемый, и его исчезновение неминуемо вызовет скандал, нежелательный для нарождающихся отношений с новой Румынией…

Словом, общими усилиями смотрителя отстояли. Он так и не узнал, что мог загреметь, куда Макар телят не гонял, а то и вовсе сгинуть – НКВД шутить не любил и вопросы привык решать радикально… А я ему такие подробности излагать, разумеется, не стал. Просто согласился, что да, уцелели чудом.

– А что касается тайны, домнуле Попеску, то лучше её забыть. Взять и забыть. Понимаете ли, есть вещи, о которых лучше не думать. Не наш уровень, не наши решения. Живём себе и живём, чего зря голову ломать и нервные клетки расходовать? – высказал я мнение в духе образцово-показательного маленького человека.

– Ну, может быть вы и правы…

Попеску разлил остатки цуйки и убрал пустую бутылку.

– Скажите, – произнёс вдруг, понизив голос, – а что с Шульцем? С Барбарой, Магдой? Они живы?

Я лишь отрицательно покачал головой.

– Их казнили?

– Ну, в каком-то смысле… – сказал я скупо. – Их расстрелял мой старшина Ермаков. Так сложилась ситуация, что другого выхода не было.

Не рассказывать же ему подробности…

– Ермаков… – повторил смотритель после паузы. – Это был ваш заместитель? Коренастый человек среднего роста с густыми усами, лет сорока?

– Он самый, домнуле Попеску. У вас прекрасная память.

– Я буду за него молиться, – сказал Попеску твёрдо. – Этот человек спас мир от Дракулы.

Уже стемнело, и в окнах замка загорелись электрические огни. Вот чего так не хватало двадцать один год назад Брану, утопавшему во тьме!

– Мне пора, – сказал я, поднимаясь. – Спасибо за встречу, за угощение, домнуле Попеску. Рад был пообщаться с вами.

– Я тоже… Вы где остановились?

– В Брашове.

Попеску разволновался.

– Но это же далеко! Как вы будете добираться? – Пожевал тонкими губами. – Я попробую вызвать такси. Они у нас капризные, но я скажу, что советский турист отстал от группы… Или у вас плохо с деньгами? Так я одолжу.

– Не беспокойтесь, у меня машина, – сообщил я.

Действительно, за воротами замка меня ждал автомобиль.

Попеску посмотрел с удивлением и некоторым недоверием.

– Машина у туриста? Прямо-таки роскошь… А вы точно инженер, домнуле Вячеслав?

Вместо ответа я засмеялся и погладил его по плечу. Коллеги из брашовского управления «Секурита́те»[15] закрепили за мной машину, однако смотрителю о том знать было необязательно.

Попеску проводил меня. Мы вышли за стену, пересекли ров по навесному мосту, и я огляделся. Всё тот же роскошный газон, тот же первозданный, уже тронутый осенью лес, тот же старый замок у меня за спиной… Только я уже не тот, что двадцать лет назад, и никогда таким уже не буду. Души коснулась мимолётная грусть.

Попеску тронул меня за рукав плаща.

– А скажите, домнуле Вячеслав… – Умолк, словно колеблясь.

Я вопросительно посмотрел на него.

– Скажите, вам жить не страшно? – спросил неожиданно.

Вот так вопрос… Удивил смотритель.

– Мне-то? А почему мне должно быть страшно?

Потупившись, Попеску выдержал паузу.

– Понимаете, я вот подумал вдруг… Ну, ликвидировали вы одного Дракулу, и слава богу. Но сколько на свете Дракул? Другой Дракула приказал сбросить на Японию атомные бомбы. А третий начал войну и уничтожает Вьетнам. Четвёртый, пятый…

Говорил с трудом, угрюмо.

– Всё так, домнуле Попеску. Но что из этого следует?

– В мире мало добра и покоя, зато слишком много зла, домнуле Вячеслав. Я отравлен страхом. Я боюсь жить. Иногда хочется уйти в монастырь…

В запавших глазах и взгляде, устремлённом на меня, было столько тоски, что стало не по себе. Я взял смотрителя за плечо и слегка встряхнул.

– Вынужден с вами согласиться, домнуле Попеску. Чего другого, а зла на земном шаре хватает. Особенно в его западной части. Но, я думаю, это не повод затворяться в монастыре. Решать, конечно, вам…

– Но что же делать? – почти выкрикнул Попеску.

– Как что? – изумился я. – Жить, работать, верить в лучшее, любить… всё, что достойно любви. Рецепт простой. И не сомневаться в одном…

– В чём же?

Я усмехнулся.

– На каждого их Дракулу всегда будет наш Ермаков, – отчеканил чуть ли не по слогам.

С этими словами пожал руку Попеску и зашагал к машине.

Бань – сотая часть румынской денежной единицы «лея», эквивалент российской копейки.

Домнуле (рум.) – господин. Вежливое обращение к мужчине.

Дылэно (цыг.) – глупый человек, дурак.

Цепеш (рум.) – кол.

Раклэ (цыг.) – парень (не цыган).

Доамне (рум.) – госпожа (вежливое обращение к женщине).

Миху, Михэйце (рум.) – уменьшительно-ласкательные формы мужского румынского имени Михай.

Мэ тут камам (цыг.). – Я тебя люблю.

Прозекторская – помещение в больнице или госпитале, где производится вскрытие покойников.

Оберштурмфюрер – звание в иерархии СС, аналогичное армейскому старшему лейтенанту. Унтерштурмфюрер – звание в иерархии СС, аналогичное армейскому лейтенанту. Гауптштурмфюрер – звание в иерархии СС, аналогичное армейскому капитану.

Генрих Первый Птицелов (ок. 876–936 гг.) – с 919 года первый король Германии из Саксонской династии (Людольфингов). Был талантливым правителем и искусным политиком.

Унтерменш – пропагандистский термин в идеологии и расовой теории нацизма. Означает «недочеловек».

«Шторх» (нем.) – аист.

Цуйка (рум.) – вид бренди, который готовится из слив. Крепость составляет приблизительно 40–50 градусов.

«Секуритате» – в социалистической Румынии Департамент государственной безопасности МВД СРР, сочетавший функции спецслужбы и политической полиции.