С августа 1942 по февраль 1943 года, когда по всему тысячекилометровому Кавказскому фронту шла битва с гитлеровской армией, мне, как военному корреспонденту, довелось побывать на всех основных участках этого гигантского фронта – от Цемесской бухты до калмыцкой степи.

Везде, куда бы меня ни приводили в те дни дороги войны, я писал эти записки.

Это не военно-исторический труд и не специальное исследование Кавказской битвы.

Это – рассказ о том, что я увидел и узнал.

В ночь с 21 на 22 июля 1942 года, когда ростовский оборонительный обвод был прорван гитлеровскими войсками, я прискакал верхом в город и заглянул на прощание в свой обезлюдевший дом на улице Максима Горького. Войдя в квартиру, я зажег свечу и присел на покрытый толстым слоем пыли стул. Полуоглохший от канонады, уставший от сумасшедшей скачки по изуродованным дорогам, я посидел несколько минут с закрытыми глазами, потом подошел к своим книгам.

Стоя у полок, я поглаживал ладонью кожаные корешки переплетов. Когда побежал по руке растопившийся воск, я поднес свечу к книгам, чтобы поджечь их. Но это оказалось свыше моих сил. Растерянно оглядываясь, я взял с письменного стола маленький бронзовый бюст Толстого, сунул его в вещевой мешок, погасил свечу и вышел.

Дон светился кровавым заревом. Горел Ростовский вокзал, горела огромная мельница, горели портовые пакгаузы. Между огненными бликами на воду робко ложились голубые отсветы чистого июльского неба. Я переправился через Дон, привязал коня к дереву и тут же в заречной роще прилег наземь.

Тягостные, мрачные звуки наплывали на меня со всех сторон: и с моря, от древнего Азова, и от горящих ростовских улиц, и справа, от Новочеркасска и станицы Аксайской, и казалось, им не будет конца.

Однообразно и глухо урчали по степным дорогам тысячи грузовиков, скрипели колеса бесконечных обозов, тоскливо ржали кони, скрежетали гусеницы танков и тракторов, и сквозь этот монотонный шум с ближних и дальних речных переправ доносились невнятные крики злых, усталых людей.

Кричали возчики, шоферы, гуртоправы, саперы, регулировщики. Иногда на мгновение все замирало – и вдруг становилось тихо, так тихо, что ухо улавливало посвистывание коростелей и кваканье лягушек за батайской дамбой. И тогда слышалось гудение вражеских самолетов, сначала еле уловимое, а потом все более отчетливое. В небе вспыхивали огненные клубы зенитных разрывов, с оглушительным ревом проносились черные пикировщики. От тяжкого и грозного гула рвущихся бомб содрогалась земля. Потом самолеты улетали. И снова урчали моторы, ржали кони и над донской степью повисал тысячеротый гомон.

Глядя на плывущие по реке конские трупы и черные, обгорелые бревна, слушая страшный шум отступления, я без конца повторял дорогое, знакомое с детства: «Что ми шумить, что ми звенить далече рано пред зорями?..»

Фашисты именовали Ростов «вратами Кавказа». Еще в начале летнего наступления 1942 года Гитлер бросил к Ростову-на-Дону огромные силы. Прорвав фронт на участке Цимлянская – Николаевская – Константиновский, 1-я танковая армия генерал-полковника Клейста и 17-я армия генерал-полковника Руоффа создали угрозу всем тыловым коммуникациям нашего Южного фронта. Гитлеровское командование приступило к штурму «врат Кавказа».

Шестнадцать суток, с 8 по 24 июля, тяжелые самолеты воздушного корпуса Рихтгофена днем и ночью бомбили мирные кварталы города. Уже горели сотни домов, уже курились на центральных улицах сизые пепелища, а налеты не прекращались.

22 июля фашисты прорвали фронт под Ростовом и, охватывая полукольцом город, устремились к донским переправам. Иркутская дивизия полковника Бориса Аршинцева вместе с другими частями сдерживала бешеный натиск немецких танков, поредевшие батальоны защитников ростовского обвода переправлялись на левый берег Дона.

Под непрерывной бомбежкой и жестоким артиллерийским огнем люди разбирали деревянные сараи, заборы, подносили к берегу бревна. Покрытые кровью и пылью саперы сколачивали плоты. Артиллеристы переправляли пушки, затыкая мешками пробитые днища рыбачьих баркасов. Лошадей гнали вплавь. По реке плыли обломки разнесенных бомбами плотов, кузова машин.

В ночь с 23 на 24 июля последние взводы Иркутской дивизии и горсточка бойцов Ростовского полка народного ополчения, отстреливаясь и отбиваясь гранатами от наседающих гитлеровцев, покинули Ростов. Люди плыли через Дон на обломках плотов, на автомобильных камерах, на бревнах. С левого берега эту последнюю переправу поддерживали частым ружейно-пулеметным огнем. В город вошли фашистские войска.

…Днем и ночью над донской степью висит низкая туча пыли, огромная туча, которой не видно края. Ослепленные густой пылью, как в тумане, медленно движутся колонны грузовиков, мотоциклы, телеги, пешеходы. В этом смятенном, тревожном потоке, захватившем сотни тысяч людей, машины, лошадей, несметные стада коров и овечьи отары, чувствуешь себя затерянным.

Под Новобатайском я остановился возле каких-то сараев. Рыжий старик сказал мне, что здесь расположен стан огородной бригады колхоза имени XIII годовщины Октября.

Позади сараев я увидел двух знакомых штабных офицеров. Потные, в грязных нижних сорочках, они деловито перебрасывали пустые ящики из-под овощей – как я понял, сооружали из них походный шалаш.

– Мы четвертые сутки не спим, – виновато сказал один из офицеров, лейтенант Г., – хочется хоть немного отдохнуть.

Когда импровизированный шалаш был готов, мы накосили полыни, устлали ею пол шалаша, поели консервов и улеглись.

Заходило солнце. Где-то слева лениво татакали пулеметы. Изредка стреляли расположенные неподалеку наши пушки. У самого шалаша надоедливо мычала корова.

– И черт ее знает, откуда она взялась, – сердились сонные офицеры. – Теперь всю ночь будет мычать над головой…

Я долго не мог заснуть. Мысль о судьбе семьи не давала покоя. В октябре 1941 года, когда немцы в первый раз подошли к Ростову, мне удалось эвакуировать своих родных в Пятигорск. Теперь, когда наш Южный фронт прорван и, по всем признакам, Пятигорску угрожает опасность, им нужно было уходить куда-нибудь дальше, но я знал, что больные старики, жена, сестра и невестка (братья и зять были где-то на Ленинградском фронте) да еще четверо маленьких детей – мой сын и племянники – без посторонней помощи уйти не смогут.

Измученный тяжелыми мыслями, я забылся в каком-то полусне и только смутно слышал, как к нашему шалашу подошел человек, назвал себя командиром танка и стал расспрашивать о дороге на Кущевскую.

Рано утром мы с лейтенантом Г. решили идти на разведку в северном направлении, чтобы уточнить, как проходит линия обороны. По нашим предположениям, до переднего края было километров восемь. Мы пошли пешком. День был солнечный, жаркий. За ночь армейские тылы успели пройти в двух направлениях – на Кущевскую и Мечетинскую, поэтому на дорогах стало свободно.

Мы шли молча. Где-то впереди и слева глухо постукивали пулеметы. Изредка слышались разрывы мин. Над степью недвижно парили кобчики, заливались жаворонки.

Часам к трем дня, спустившись в лощину, мы увидели вдали длинный полковой обоз. Потные лошади, понурив головы, медленно брели по дороге. Монотонно поскрипывали телеги, на которых сидели и лежали раненые. Мы решили подойти к этому обозу и спросить о штабе. Чтобы сократить путь, пошли через поле, густо заросшее высоким укропом. До обоза оставалось не больше полусотни шагов, как вдруг из-за холма вынырнули вражеские пикировщики и штурмовики. Обозники кинулись в степь. Закричали раненые.

С тонким свистом рассекая воздух, полетели первые бомбы. Со страшным ревом кружились штурмовики. Кто-то, чертыхаясь, стрелял из счетверенного зенитного пулемета. Падали наземь изуродованные трупы лошадей. Несколько минут в лощине стоял адский шум: свист, гудение, рев, треск, грохот, крики. Потом стало тихо. Люди подбежали к телегам, перегрузили раненых. Оставив на дороге конские трупы и разбитые телеги, обоз поспешно двинулся к югу.

Но нам не скоро удалось уйти отсюда. Оказалось, что метрах в трехстах левее нас, за копнами сена, залег один из наших батальонов. Фашистские летчики нащупали его расположение, и началась беспрерывная бомбежка.

Мы лежали в укропе, умирая от нестерпимой жажды, и, раскрыв рты, в злобном отчаянии смотрели в чистое небо, где, словно хищные птицы, кружили «юнкерсы» и «мессершмитты». В сухой траве мимо нас шмыгали ярко-зеленые ящерицы, проносились похожие на истребителей стрекозы, ползали хлопотливые муравьи. Укроп распространял в неподвижном воздухе одуряюще пряный запах, и нам казалось, что жаре не будет конца и вечер никогда не придет.

Потом к нам подползли два человека. Один из них, высокий худой лейтенант, волочил за собой огромную брезентовую сумку. Второй, с треугольниками старшего сержанта, нес в фуражке незрелые помидоры.

– Кто вы? – спросил Г.

Худой лейтенант осмотрел нас с головы до ног и ответил вопросом на вопрос:

– А вы кто?

Мы назвали себя. Тогда лейтенант объяснил нам, что он – кассир дивизионного полевого банка, что с ним в сумке деньги и ценности, что старший сержант – радист армейской радиостанции и что они не знают, куда идти, не знают, где проходит передний край.

Мы лежали разомлевшие от жары, усталые, злые, не зная, что делать. Спасли нас от нечеловеческой жажды только недозрелые помидоры, которыми угощал сержант-радист. Мы медленно сосали теплые помятые помидоры, и никогда еще они не казались нам такими вкусными.

Когда зашло солнце, мы с Г., оставив наших случайных спутников, пошли вперед. Был тихий, безветренный вечер. Степь казалась безлюдной, только изредка пролетали наши У-2. Темные, как ночные птицы, они проносились над самой землей и исчезали в сумеречной дали. Ничто не нарушало вечерней тишины, но в этой зловещей, непонятной тишине было так тревожно, как будто с минуты на минуту должно было произойти что-то страшное.

Спрятавшись в придорожной посадке, мы развернули карту, закрылись плащ-палаткой и включили фонарики.

– Дойдем до Цукеровой Балки, – тихо сказал Г., – посмотрим, что там делается, а потом назад повернем.

– А если в Цукеровой Балке никого нет?

– Ну что ж… тогда, видно, и дальше никого нет.

– То есть как это – дальше никого нет? – не понял я.

– Очень просто, – рассердился Г., – значит, дальше немцы.

Свернув карту, мы пошли по обочине дороги, стараясь держаться в тени молодых деревьев. Поднялась луна. Мы вышли на просяное поле. Залитое чистым голубоватым светом, оно казалось серебряным. Где-то впереди залаяла собака.

– Это Цукерова Балка, – прошептал Г., – забирай левее, подальше от дороги, выйдем прямо к колхозному пчельнику. Помнится, там должен быть пчельник…

Г. не успел окончить фразу. В пяти шагах от нас, впереди и слева, точно из-под земли выросли четыре фигуры. Остро сверкнули в лунном свете четыре штыка. Мы замерли. Но вот стоявший ближе к нам человек сказал негромко и резко:

– Стой! Кто идет?

– Свои! Свои! – обрадованно закричали мы. – А вы кто?

После проверки наших документов бойцы сказали, что в Цукеровой Балке заняло оборону подразделение казачьего кавалерийского соединения, что сейчас пока тихо, но к утру можно ждать большой танковой атаки противника. На наш вопрос, кто у казаков сосед справа, бойцы ничего не смогли ответить и предложили зайти на пчельник, где расположен штаб.

На пчельнике, прямо среди ульев, под старой грушей, лежал на бурке пожилой майор, начальник штаба. Выслушав нас и еще раз проверив документы, он устало зевнул и сказал, глядя в сторону:

– Вы, товарищи, не задерживайтесь тут. Я дам и коней и коновода, а вы езжайте назад. И к соседу незачем ехать. Сосед наш два часа тому назад оставил небольшой заслон и отошел.

– А вы?

– А нам надо продержаться хотя бы до утра. Мы уже получили приказ об отходе…

Деревья в саду тихо шелестели листвой, по-мирному светила луна, и только за ближним холмом тоскливо и злобно отстукивали пулеметы.

Беспощадно жжет августовское солнце. Скрипят на пыльных дорогах обозные телеги. На телегах раненые, окруженные патронными ящиками, сизыми от пыли шинелями, катушками проводов. Под глазами у них темнеют синие тени, бескровные лица кажутся восковыми. Над обозом вьются тучи мух. Девушки с растрепанными волосами, в пропитанных потом гимнастерках неустанно машут кленовыми ветками, отгоняя от раненых назойливых мух, а головы мертвых накрывают кусками залитой йодом марли.

Обозы растянулись на десятки километров. Уже позади осталась опаленная, изуродованная бомбами Донщина, уже голубеют вокруг степи Кубани. Днем и ночью стучат на дорогах тысячи телег, медленно бредут молчаливые бойцы, поскрипывают длинные колхозные арбы, в которых едут женщины-беженки. Окутанные облаками пыли, несутся по степям конские табуны. Кони связаны поводьями – по пять, восемь, десять голов, за ними бегут тонконогие жеребята. Старые пастухи с дорожными торбами через плечо, с длинными посохами гонят стада коров и свиней, овечьи отары. Все пришло в движение, и кажется даже, что вот-вот снимутся с мест кубанские хаты, оторвутся от земли яблони и тополя, и золотые скирды соломы, и копны сена – и все это устремится вперед, вслед за людскими потоками, чтоб не осталось врагу ничего, кроме сожженной солнцем пустыни.

К полудню я уже ног не чуял от усталости и, повалившись на землю у самой дороги, проспал часа четыре. Когда же проснулся, не мог открыть глаза. Пыль толстым слоем покрыла всего меня с головы до ног, и я стал, очевидно, похож на придорожный камень.

Разбудил меня незнакомый боец-обозник. Он стоял передо мной с кнутом в руках и негромко бубнил:

– Вас кличет подполковник.

– Какой подполковник?

– Не знаю. Раненый он. Везу я его в телеге. Вон телега на дороге стоит.

Протер глаза, отряхнул пыль и вышел на дорогу. В телеге, накрытый шинелью, лежал знакомый мне по зимним ростовским боям подполковник Марченко. В нашей армии все знали его как превосходного артиллериста и очень любили.

Марченко лежал на боку и смотрел на меня глубоко запавшими, немигающими глазами. Губы его были судорожно прикушены, в волосах топорщились серые иглы репьев, соломы, травы.

Силясь улыбнуться, он застонал и, с трудом разжав губы, сказал:

– Здравствуй, друг. Хоть ты мне скажи, как там, сзади? Остановили или нет? Задержали? Отбросили?

Что мог я сказать этому жестоко страдающему человеку? Чем мог я его утешить? Ночью я был там, «сзади», где погиб почти весь батальон, стоявший насмерть, чтобы хоть на несколько часов задержать врага. До рассвета сражался этот батальон, а на рассвете вражеские танки по трупам героев вырвались на дорогу и понеслись к югу.

– Там плохо, – тихо сказал я, – там, кажется, больше никого нет.

– Никого? – удивленно и строго спросил Марченко. – Ты точно знаешь?

– Я сказал: кажется, никого. Точно не знаю, – солгал я.

Марченко сморщился от боли, сделал попытку подняться, застонал и вдруг закричал бойцу:

– Поворачивай назад! Куда ты меня везешь? Поворачивай назад! Мне надо быть там, потому что там никого…

Потом он утих. В его широко раскрытых глазах стояли слезы. Словно оправдываясь передо мной, он улыбнулся и сказал:

– Ведь я полгода оборонял эти места… там похоронены мои бойцы… они ни одного фашиста не пропустили…

Помолчав, он закрыл глаза и пробормотал:

– Дай мне водки… или нет… Лучше дай мне спирту…

Я поднес ему нагретую солнцем флягу. Марченко пил долго, не отрываясь, потом завернулся в шинель и, не простившись со мной, сказал бойцу:

– Поезжай… куда хочешь…

Боец причмокнул губами, взмахнул кнутом. Звякнув упряжью, лошади тронулись. Скоро телега, в которой лежал Марченко, окуталась пылью, затерялась среди других телег и скрылась за поворотом дороги. Меня взяла какая-то грузовая машина, доверху нагруженная разбитыми, исковерканными велосипедами.

К вечеру мы добрались до станицы Екатериновской. Эта старинная казачья станица раскинулась на берегу реки Еи. Улицы ее зеленеют пышными кронами акаций и кленов. В ейских протоках, густо заросших камышом, плавают стаи белых гусей.

В станице тревожно. Отступающие части не задерживаются в ней. Многие колхозники торопливо собирают пожитки и уходят с армией. На полях горят подожженные кем-то огромные стога необмолоченной пшеницы. У калиток плачут молчаливые женщины. Никто из нас не подходит к ним. Опустив глаза, мы проходим и проезжаем мимо, все дальше на юг. Да и что тут можно сказать в утешение, если мы сами ничего не знаем и у нас остались только глухая тоска и неистребимая вера в то, что мы все-таки победим… Но эта вера спрятана глубоко в сердце, и сейчас говорить о ней, особенно этим плачущим женщинам, неловко…

Ночью между станицами Незамаевской и Калниболотской нас застигла гроза. Мне редко приходилось видеть такую грозу. Казалось, все вокруг раскалывалось на тысячи кусков. Совсем рядом вонзались в землю ослепительно-белые молнии. С шумом неслись по степи мутные потоки воды.

Все остановилось. Машины, телеги, люди, стада – все это застыло на холмах, в овражках, на дорогах. Когда сверкала молния, на голубовато-огненном фоне неба вырисовывались черные контуры тяжелых, накрытых брезентом грузовиков, длинные жерла пушек, мокрые лошади, согбенные фигуры людей. Проходили часы, а гроза не унималась.

Только на рассвете она утихла, и все зашевелилось. Однако двигаться вперед было невозможно.

По глубокой лощине между двумя холмами бежали потоки изжелта-мутной воды. Они так размыли дорогу, что о быстрой переправе через лощину нечего было и помышлять. Стояли тысячи грузовиков, обозных телег, крестьянских арб, мотоциклов. Стараясь обогнать друг друга, шоферы сворачивали с дороги, и машины увязали на пашне в глубокой грязи.

Вдруг, перекрывая урчание машин, ржание лошадей и гомон человеческих голосов, встало над степью низкое подвывающее жужжание. Самолетов еще не было видно, но зловещее жужжание все усиливалось, и уже сквозь тяжелое, похожее на вздохи, кряхтенье бомбовозов можно было различить злобный и тонкий посвист «мессершмиттов».

На секунду люди умолкли. Потом, после томительной паузы, все закричали и кинулись бежать. Собственно, бежать было некуда – вокруг на десятки километров расстилались скошенные поля, на которых розовели под утренним солнцем копны пшеницы. Ни деревьев, ни щелей не было. Но люди инстинктивно кинулись врассыпную, подальше от переправы.

С пронзительным свистом полетели бомбы. Кое-где вспыхнуло пламя. Запахло дымом и порохом. Какая-то отброшенная нарывной волной доска сбила меня с ног. Я попытался подняться, но противная тошнота подступила к горлу, и я опять упал.

В это мгновение мимо меня пронесся и тут же, резко заторможенный, замер на месте низкий трофейный вездеход. В автомобиле стоял высокий человек в форме полковника. Несмотря на бушующий вокруг огонь и боль в ноге, я успел с одного взгляда рассмотреть его. Он был худощав и строен. Его тонкие губы были плотно сжаты, чуть скуластое лицо бледно, а темные глаза горели недобрым огнем. Заложив за спину руки, он смотрел на сбившиеся перед лощиной машины и телеги. Потом поднял руку и властно крикнул:

– Пулеметы и винтовки – к бою!

Лежащие вокруг бойцы зашевелились. Мимо меня протащили два станковых пулемета. Во всех концах поля замелькали штыки.

– По вражеским самолетам – огонь! – скомандовал полковник.

Резко захлопали винтовочные залпы. Захлебываясь в длинных очередях, залаяли пулеметы. То там, то тут вспыхивали огоньки выстрелов. А полковник отрывисто бросал:

– Бронебойно-зажигательными! Еще! Еще!

Вражеские штурмовики взмыли вверх. Один из них снизился, оставляя за собой черную струю дыма, бреющим полетом пронесся над степью и исчез за холмом.

Когда скрылись последние самолеты, полковник сошел с машины, осмотрелся и медленно зашагал к переправе. Подойдя к кучке бойцов, сидевших под телегой, он коротко приказал:

– Начальника колонны ко мне!

Через минуту привели бледного капитана в пенсне. Гимнастерка капитана почернела от грязи, ворот был расстегнут, руки дрожали.

– Вы начальник колонны? – спросил полковник.

Капитан взглянул на его петлицы и вытянулся:

– Так точно, товарищ полковник, я начальник колонны.

– С которого часа стоит колонна?

– С трех часов ночи, – пробормотал капитан.

Высокий полковник резко вскинул руку, точно собираясь ударить капитана по лицу, – все даже ахнули, – но рука замерла в воздухе.

– Вы подлец и трус, – сквозь зубы сказал полковник. – Если через полчаса вы не начнете движение, я расстреляю вас.

– Товарищ полковник! – испуганно вскрикнул капитан. – У меня леса нет, а тут надо мостить почти полкилометра, иначе машины погрузнут.

– У вас леса нет? Вон сколько копен кругом! Мостите пшеницей!

– Как – пшеницей?!

– Обыкновенно! Или вы думаете оставить ее врагу? Выполняйте приказ!

В лощине закипела работа. Тысячи людей забегали по полю и стали стаскивать в лощину пшеничные снопы. Огромные золотистые снопы клали в грязь по шесть штук в ряд. Скоро в лощине протянулась длинная гать из пшеничных снопов. Сердито урча, пошла по ним первая машина, за ней другая, третья, четвертая…

Через полтора часа, когда над степью вновь загудели вражеские самолеты, перед лощиной почти никого не осталось. Только высокий полковник сидел на подножке своей забрызганной грязью машины и, задумавшись, осторожно, точно лаская, перебирал на ладони янтарные зерна пшеницы.

– Кто этот полковник? – спросил я офицера, который проходил мимо меня с бутылкой воды.

– Командир трижды Краснознаменной и ордена Ленина Иркутской стрелковой дивизии полковник Борис Никитич Аршинцев. Наш начальник, – с гордостью ответил молодой офицер.

Я не знал тогда, что судьба сведет меня с этим изумительным человеком в горах Кавказа и что я увижу его в положении еще более необыкновенном…

Гитлеровские войска двигались по донским и кубанским степям тремя огромными потоками: из Ростова, вдоль железной дороги Батайск – Тихорецкая – Краснодар, быстро продвигалась 17-я армия генерал-полковника Руоффа, состоявшая из отборных пехотных и моторизованных дивизий; из Константиновского, через Веселый, в направлении на Армавир, шел 3-й танковый корпус генерала кавалерии фон Макензена, входивший в состав 1-й танковой армии Клейста (впоследствии Клейст, приняв командование всей «кавказской армией», сдал Макензену 1-ю танковую армию); вдоль Манычского канала, через Сальск, в направлении на Ставрополь и минераловодскую группу, двигался 40-й танковый корпус, за ним – 52-й армейский корпус и 2-я румынская горнострелковая дивизия. Вслед за 17-й армией Руоффа между побережьем Азовского моря и железной дорогой Ростов – Армавир шел 4-й кавалерийский корпус румын, состоявший из трех дивизий. Он должен был прикрывать фланги и тылы 17-й армии со стороны Азовского моря и Таманского полуострова. За 40-м танковым корпусом двигался всячески восхваляемый нацистской прессой 49-й горнострелковый корпус генерала пехоты Рудольфа Конрада, предназначавшийся для боевых действий в центральной части Главного Кавказского хребта.

Вместе с крупными моторизованными частями по донским и кубанским дорогам шли отдельные ударные и штурмовые полки, отряды автоматчиков, саперные, технические, велосипедные батальоны, авиадесантные группы, охранные части, роты полевой жандармерии, всякие «добровольческие легионы», скомплектованные из отпетых авантюристов различных наций; бесконечным потоком двигались тяжелые и легкие пушки, дивизионы шестиствольных минометов.

Со второй половины августа в дальних тылах Клейста появились вооруженные до зубов батальоны какой-то таинственной, продвигающейся только по ночам части. Среди солдат этой части было заметно много непохожих на немцев смугло-коричневых людей, говоривших, как доносили разведчики, на неизвестном языке. На кузовах машин, на рукавах солдат и офицеров этой части пестрели странные овальные знаки с изображением пальмы на желтом песке и восходящего солнца; у нижнего края овала была изображена черная свастика и большая латинская литера «F».

Огромный поток фашистских войск продвигался довольно быстро. Воздушный корпус 4-го флота Рихтгофена, старательно «расчищая путь» армаде Клейста, засыпал бомбами все железнодорожные станции, беспрерывно штурмовал с воздуха наши части, ведшие тяжелые арьергардные бои. Над кубанской степью круглые сутки стояли тучи черного дыма, и небо багровело от зарева пожаров: горели вокзалы, элеваторы, вагоны; горели старые казачьи станицы; горели скирды хлеба и стога сена.

Как в тумане промелькнули мимо меня сотни кубанских станиц с серыми от пыли придорожными тополями, с горящими гумнами, с плачущими на дорогах женщинами. Где-то в степях, между Кущевской и Тихорецком, наша армия, измотанная в беспрерывных тяжелых боях, сдала по приказу командования оборонительные рубежи соседней армии, оторвалась от противника и повернула на юго-запад, чтобы прикрыть Краснодарское направление.

Об этом я узнал уже в Майкопе и немедленно выехал в станицу Саратовскую, где расположился политотдел нашей армии.

Саратовская, большая казачья станица, стоит на реке Псекупс. Река эта мелкая, с крутыми, поросшими кустарником берегами. Все станичные сады заставлены машинами; изгороди поломаны, трава потоптана. Многие жители уходят в горы.

Я ознакомился в политотделе с обстановкой в районе Краснодара и решил к утру выехать на передний край. Боец из комендатуры проводил меня в отведенную для ночлега хату колхозницы Марии Цимбал. Перебирая разложенные на полу яблоки, хозяйка рассказала мне, что муж ее пропал без вести в Крыму, что она осталась с пятилетним сыном Ваней и сейчас не знает, что делать.

Я спросил у Марии, откуда в станице так много детей и почему они ходят по улицам группами в десять – пятнадцать человек.

– Это ленинградские дети, – объяснила она. – Привезли их сюда к нам весной еле живых: шейки и ножки тонюсенькие, сами желтые, прямо жалко глядеть. Только было они поправляться стали – и опять их увозят куда-то в горы. Вот они и ходят по станице, прощаются с нашими детишками.

Постелив в саду под деревом рядно, я лег и закурил. Уже стемнело. На синем небе зажглись первые звезды. Пахло спелыми яблоками и горьковатой полынью. Где-то за станицей, на Краснодарском шоссе, стучали телеги, ровно гудели грузовики, кричали люди. Горькая дорога. Знакомый шум ночного отступления.

Широкое Краснодарское шоссе запружено телегами, машинами, пешеходами – и все это движется на юг, нам навстречу. На пыльной дороге валяются трупы свиней и овец, по заросшим кустами проселкам бредут стада коров.

Перебравшись близ Краснодара по плохонькому, побитому, небрежно устланному досками мостику на правый берег Кубани, мы остановились у вокзала, чтобы заправиться на нефтебазе горючим.

Пока мы тут стояли, вражеские самолеты раза четыре пытались бомбить вокзал, но их успешно отгоняли наши зенитки. Я лежал под железнодорожной насыпью и наблюдал за вокзалом. На путях маневрировали длинные эшелоны с заводским оборудованием. На открытых платформах между станками, котлами, бревнами сидели и лежали усталые люди. Крыши товарных вагонов и бока платформ были утыканы увядшими ветвями акаций. Вот понеслась в сторону Новороссийска маленькая дрезина, а за ней, один за другим, двинулись шесть длиннейших эшелонов. Тяжело постукивая на стыках рельсов, лязгая и шипя, пошел бронепоезд с большой надписью на серых стенах: «Свердловский железнодорожник». Рабочие пронесли ящики с толом – очевидно, готовились к взрыву депо.

Несмотря на тревожное положение, в Краснодаре еще ходил трамвай. По улицам торопливо пробегали люди; время от времени раздавался воющий звук сирены, трамваи останавливались, прохожие исчезали, начинался оглушительный перестук зениток. Из многих дворов выезжали телеги и тачки, нагруженные чемоданами, подушками, узлами, мешками. По всему было видно, что жители покидают город.

Девятого августа ранним вечером я выехал из Краснодара на хутор Калинин, неподалеку от которого расположился передний край Иркутской дивизии. За городом было пустынно, и стояла непривычная тишина. Открытый черный газик бежал по укатанной дороге, оставляя за собой длинный хвост пыли. Справа серебрились на огородах кочаны капусты, слева покачивала махрами зеленая кукуруза. Высоко в небе кружил немецкий разведчик. Сделав несколько кругов, он снизился и ушел на север.

На хутор я приехал в сумерках. Меня удивило его расположение. Это была длиннейшая улица, по обе стороны которой стояли одинаковые домики. Окаймленная молодыми тополями, прямая, как туго натянутая струна, улица в конце хутора поворачивала налево.

Уже в полной темноте я разыскал хату, где помещался штаб дивизии. Молчаливый боец замаскировал окно плащ-палаткой, зажег лампу с разбитым стеклом и сказал, что полковник должен скоро прийти. Я остался ждать.

Только часа через два скрипнули ворота, за окном послышались голоса. В комнату вошли полковник Аршинцев и незнакомый мне худой генерал в роговых очках. Он был медлителен, рассеян и молчалив. Защитный китель плотно облегал его высокую суховатую фигуру, в руках он держал серый дорожный плащ. Это был генерал Рыжов.

Я представился. Генерал кивнул и, сев на табурет, углубился в карту. Сняв очки, он долго водил роговым заушником по карте, думал о чем-то, насвистывал, потом сказал Аршинцеву:

– Значит, к утру можно ждать?

– Так точно, товарищ генерал, – спокойно ответил Аршинцев, – в семнадцать часов противник занял Динскую. В девятнадцать десять моя конная разведка обнаружила двадцать танков противника в садах совхоза «Агроном», до батальона автоматчиков в балке, у отметки «сорок», и оживленное движение машин и бронетранспортеров между шоссейной и железной дорогами Мышастовка – Новотитаровская. Сейчас на моем участке тихо, но я полагаю, что к утру можно ждать… Против меня обнаружены девятая и семьдесят третья немецкие дивизии и часть тринадцатой танковой.

Генерал вздохнул, нервно хрустнул худыми пальцами и вопросительно посмотрел на Аршинцева:

– А что если попробовать побеспокоить его? Ударить часика в два ночи одним полком по совхозу? А?

Аршинцев взглянул на ручные часы, закусил губу и холодно сказал:

– Как угодно. Сейчас двадцать три сорок. До совхоза восемь километров. Неподалеку стоит мой полк, но у него почти нет патронов и очень мало снарядов, и, кроме того, признаться, я не вижу необходимости учинять такую демонстрацию.

– Гм. Хорошо, – угрюмо сказал генерал. – Мне казалось, что ночная атака полком может повлечь за собой нужную для нас паузу.

– Оттяжку? – переспросил Аршинцев.

– Да. Оттяжку. Пока нам подвезут боеприпасы.

– Нет, товарищ генерал, – в голосе Аршинцева зазвенели горькие ноты, – оттяжки не будет. Боюсь, что полк только еще больше ослабнет после этой атаки и не сможет потом удержать свой участок на оборонительном рубеже. И тогда…

– Да, да, вы, пожалуй, правы.

Генерал поднялся, надел очки и протянул Аршинцеву руку:

– Ну, всего хорошего, Борис Никитич! Желаю вам… Я знаю, что тут будет труднее всего. Но помните – вы держите основные подступы к городу, и я надеюсь на вас…

Генерал обнял и поцеловал Аршинцева, а тот, не снимая руки с плеча генерала, тихо сказал:

– Товарищ генерал! Прикажите начальнику артиллерии выдать мне хоть десяток минометов. Мне нечем стрелять.

Генерал посмотрел в темные глаза Аршинцева и так же тихо ответил:

– Я знаю. Но минометов у меня в запасе нет. Ни одного. Держитесь как можно дольше.

Аршинцев помолчал, потом тряхнул головой, словно отогнал тяжелую мысль.

– Хорошо, – спокойно сказал он, – будем держаться…

В первом часу ночи офицер связи повел меня к месту расположения стрелкового полка, занявшего оборону по обе стороны шоссейной дороги Динская – Краснодар. Прощаясь со мной, Аршинцев сказал, что этот полк выставлен на предполагаемом направлении главного удара гитлеровцев и что командует полком майор Ковалев, пылкий и храбрый офицер, который скорее умрет, чем отступит без приказа.

От окраины хутора до штаба полка было километра четыре. Ночь была безлунная, но не очень темная. Вначале мы ехали верхом, причем не напрямик, а по холмистым проселкам, потом свернули вправо, прямо в степь, оставили коновода с лошадьми у одинокой копны сена и пошли пешком.

Вокруг было тихо. Ни одного выстрела, ни одной ракеты. Как и всегда, в небе мирно светили мириады звезд, сиял Млечный Путь; в степи трещали сверчки; изредка, напуганные нашими шагами, вспархивали птицы и, прошелестев крыльями, исчезали в темноте.

Минут через пятнадцать мы добрались до огромного виноградника. Часовые негромко окликнули нас. Осторожно подвигаясь вслед за часовым, мы дошли до высоких виноградных кустов. Тут располагался штаб полка. Мой провожатый разбудил спавшего на разостланной шинели человека, назвав его лейтенантом, представил меня и спросил, где майор Ковалев.

– Майор ушел в первый батальон, – зевая, сказал сонный лейтенант, – наверное, только к утру вернется.

– Ну как у вас?

– Тихо, – засмеялся лейтенант, – живем, как на даче.

– А противник далеко?

– Километрах в шести.

– Движется?

– Непохоже. Видно, стал на ночевку.

– А где у вас батальоны? – спросил я.

– Третий батальон в центре, на развилке шоссейной дороги и на совхозной ферме, второй окопался в степи, фронтом к «агрономовским» садам, а первый около железной дороги.

Лейтенант включил на секунду фонарик и показал мне на карте, как расположены батальоны и где их штабы. Я подумал и сказал:

– Прикажите, чтоб меня проводили в третий батальон.

Лейтенант разбудил одного из бойцов.

– Дмитриенко, – сказал он, – вставай. Проводишь майора в третий.

Плечистый боец поправил обмотки, сунул за пояс две гранаты, взял винтовку и дотронулся до плеча дремлющего товарища:

– Сытник, ты тут, в случае чего, пригляди за моей шинелкой и торбой. Я пойду в третий.

– Возьми с собой шинелку, – сонно пробормотал Сытник.

– Ни к чему мне шинелка, – сердито возразил Дмитриенко, – жарко будет…

Я простился с лейтенантом, и мы с Дмитриенко, пробираясь между высокими виноградными кустами, вышли в степь и пошли по меже. Был четвертый час. На востоке, за кукурузным полем, еще не обозначился рассвет, но ночь как-то поблекла, посерела, предметы словно потеряли свои контуры, потянуло свежим ветерком.

Через полчаса мы дошли до совхозной усадьбы, в одном из сараев которой разместились два взвода первой роты батальона. Там никто не спал. Люди сидели или лежали на соломе, молча попыхивая цигарками. Белобрысый старшина-волжанин сказал нам, что командир батальона на наблюдательном пункте.

– Тут рукой подать, – объяснил старшина, – метров двести будет. На высотке. Там, за высоткой, окопалась третья рота. Да Дмитриенко знает.

Дмитриенко повел меня к высотке. Начинало светать. Открытая, поросшая бурьяном высотка, слегка выдаваясь над степью, темнела впереди.

– Вот тут, чуток правей, земляночка замаскированная, – сказал мой провожатый.

Откинув закрывавшую вход плащ-палатку, мы вошли внутрь. Это была совсем маленькая землянка, накрытая тонкими бревнами в один накат. С низкого потолка свешивалась проволока, на которой был укреплен светильник, сделанный из консервной банки. В углу, высунувшись рогульками в смотровую щель, стояла стереотруба. На земляном выступе темнел футляр полевого телефона.

В землянке сидело четверо офицеров. Когда мы вошли, застрекотал зуммер. Молоденький белокурый капитан – я догадался, что это командир батальона, – взял трубку, послушал и стал спрашивать высоким мальчишеским голосом:

– Накапливаются? Ага! До роты? Так. А у Свиридова? Тоже? Так. Так. Перебежчик? Немец? Австриец? Так. Все!

Капитан положил трубку, поспешно взглянул на часы и сказал, скрывая тревогу за торжественным тоном:

– Через четыре минуты немцы начнут артиллерийскую подготовку, а потом, наверное, пойдут танки.

Он снова взял трубку и стал вызывать «Оку», потом «Каму». Пока он звонил, я вышел из землянки, лег на траву и осмотрелся.

Уже совсем рассвело. Над степью пели жаворонки. Повитые голубой дымкой, вдали темнели сады. Странно было подумать, что вот сейчас орудийный грохот спугнет эту степную тишину, земля содрогнется и люди, которых почему-то нигде не было видно, но которые – я знал – лежали впереди, там, где чернело большое вспаханное поле, встанут и пойдут на смертный бой.

Ровно в пять с половиной часов в небе замелькали шрапнельные разрывы. С тонким свистом, постепенно переходившим в низкое гудение, понеслись снаряды. Слева и справа от дороги, которая, точно река, розовела под солнцем среди скошенных лугов, поднялись черные столбы земли.

С каждой минутой канонада усиливалась. Чаще и чаще взлетали черные фонтаны. С пронзительным жужжанием разлетались осколки. Людей все еще не было видно. Но вот два санитара, прижимаясь к земле, протащили раненого. Низко пригибаясь, пробежал по кукурузному полю связной. Где-то сбоку застучал станковый пулемет – очевидно, пулеметчики пристреливали ориентиры. Совсем близко разорвался снаряд. Я упал на траву. Над головой, словно стая стрижей, просвистели осколки. Меня позвали в землянку.

Сидя в маленькой тесной землянке, мы ждали окончания артиллерийской подготовки. На пятнадцатой минуте снаряды стали ложиться все ближе.

– Фрицы пристреляли высотку, – сквозь зубы сказал молоденький капитан, – бьют, сволочи, прямо по нас.

Со всех сторон слышался тяжкий звук «х-хха», «х-хха», точно великан-дровосек, размахивая гигантским топором, рубил дерево. Маленький светильник, как маятник, раскачивался перед нами, повторяя толчки встревоженной земли.

Артиллерийская подготовка длилась тридцать минут. Телефонные провода оказались перебитыми, и батальон утерял связь со штабом полка и соседями. Два связиста поползли по степи исправлять повреждение. Мы вышли из землянки. Взошло теплое августовское солнце, и степь светилась золотом, но уже со всех сторон дымились зажженные травы, а снизу поднимался сладковатый запах пороха. Вокруг землянки валялись еще горячие осколки.

Не отрываясь, смотрели мы в бинокль на пустую дорогу. Вскоре правее дороги обозначилось низкое облако. Оно расплывалось по степи, становилось все выше и медленно приближалось к нам.

– Идут танки! – негромко сказал капитан.

Сзади, справа, слева, из-за разбитых совхозных сараев, стали стрелять наши пушки. Пушки стояли недалеко, звуки их выстрелов почти сливались со свистом снарядов. Там, где колебались под ветром закрывавшие танки облака пыли, обозначились черные клубы разрывов. Но танки не останавливались. Часть их – это было хорошо видно – шла правее дороги прямо на нас, часть пересекла дорогу и пошла влево, по кукурузнику.

– Боятся, паразиты, идти по дороге, – восторженно сказал капитан, – там наши насыпали мин!

Вокруг все грохотало, дымилось, сверкало. Впереди, совсем близко, захлопали противотанковые ружья. Сжимая гранаты, мы спустились в щель. Из четырех шедших впереди вражеских танков два танка, подбитые пушками, вертелись у дороги, выбрасывая багрово-черный дым. Другие два обошли их и, стреляя из пушек, неслись прямо на вспаханное поле, где лежали стрелки третьей роты. С холодеющим сердцем смотрел я туда и вдруг увидел, как оба танка почти одновременно вспыхнули беловатым пламенем и остановились, не дойдя до пехоты.

– Бутылками! – шепотом сказал один из лежавших со мной офицеров. – Это Омельченко, он там устроился в борозде.

Следом за подбитыми танками выскочили еще шесть. Капитан, обернувшись к землянке, закричал телефонисту:

– Малышеву открыть огонь по танкам!

Танки шли быстро, развернутым строем, и я понял, что на этот раз остановить их не удастся. Они вынырнули откуда-то справа, из лощинки, и неслись к вспаханному полю.

Опять часто и дружно защелкали противотанковые ружья. Совсем рядом с нами ударила замаскированная бурьяном пушка. Там, где шли танки, заполыхало пламя, и я не успел понять, что произошло: впереди рвануло землю, и меня засыпало. Когда я поднял голову, один из танков, скрежеща гусеницами, пронесся мимо. Мне казалось, что уже все кончено, но вдруг вслед этому танку полетели гранаты. Танк загорелся, и черные фигуры вражеских солдат замелькали вокруг него. Над самым моим ухом дробно рассыпалась автоматная очередь. Стрелял капитан. В какую-то секунду я заметил его потную щеку и злой, прищуренный глаз. Среди хаоса звуков – свиста, хлопанья, скрежетания – послышался чей-то отчаянный крик…

Только в минуту коротких перерывов, когда затихали танковые атаки, мы замечали, как высоко поднялось солнце. Атаки следовали одна за другой, и казалось, что этот тяжкий грохот никогда не прекратится. Уже поредел батальон, уже капитан вывел из совхозных сараев два резервных взвода, уже по всей степи ползли раненые и сотни вражеских трупов темнели перед пахотой, атаки же все не прекращались.

В шестом часу вечера контуженный в плечо капитан уполз в землянку, долго что-то кричал в телефон сердитым, надтреснутым голосом, потом вернулся, осмотрел поле и коротко бросил:

– Приказано дождаться темноты и отходить на Пашковскую.

– Почему? – удивился я.

– Потому, – злобно сказал капитан, – потому что… немцы прорвали фронт где-то левее нас и ворвались в Краснодар.

– Так, может, мы уже не доберемся до кубанской переправы? – испуганно спросил лейтенант с испачканным пылью и кровью лицом.

– Доберемся, – уверенно ответил капитан, – переправу держит полк нашей дивизии. Там сейчас полковник Аршинцев. Полковник нас не оставит…

К вечеру атаки утихли. Гитлеровцы устремились на наш, левый фланг и бросили в прорыв всю свою танковую группу. Небо над Краснодаром багровело. Неумолчный грохот доносился оттуда, и мы, лежа в землянке, слушали его.

В девятом часу батальон стал медленно отходить к разъезду Лорис, оставляя Краснодар левее. Когда мы вышли из землянки, я увидел в траве труп бойца. При свете пожара лицо его казалось красным. Он лежал на спине, широко раскинув большие руки. Правая рука мертвеца крепко сжимала винтовку. Это был Дмитриенко, тот самый боец, который привел меня в третий батальон. Я взял его винтовку и побрел по степи вслед за товарищами. В два часа ночи мы перешли Кубань.

Мимо нас днем и ночью движутся беженцы. В грузовых машинах, на телегах, на длинных колхозных арбах, верхом и пешком, молчаливые, покрытые пылью, обожженные горячим солнцем, они медленно уходят в горы. Скрипят на дорогах крытые листовым железом арбы, деревянные колеса тачек, ржут голодные, отощавшие кони, плачут дети.

По вечерам вдоль дорог горят костры. Запалив пахучий степной курай, беженцы варят картофель, кукурузу, пшено. На коротких ночных остановках, где-нибудь в зарослях конопли, на курганах и в балках, люди хоронят умерших, а некоторые закапывают что потяжелее из вещей. С рассветом снова пускаются в тревожный, неизвестный путь.

Тут, на привалах, можно встретить самых различных людей. В одном потоке бредут колхозники, рабочие, актеры, учителя, врачи.

Отворачиваясь, стиснув зубы, краснея от стыда и обиды, пряча в самой сокровенной глубине сердца глухую солдатскую боль, мы пропускали мимо себя потоки беженцев, и каждый из нас думал: «Это моя вина, это я виноват в том, что обезумела потерявшая ребенка мать; это я виноват в том, что мои боевые друзья, изнывая от боли, уходят на костылях в леса и в горы; это я виноват, потому что я не умер в бою, обороняя рубеж от врага, потому что, держа оружие, я отступаю все дальше и дальше…»

И все же даже в эти самые страшные дни мы верили в победу. Мы не могли ответить на вопрос: когда она придет? Мы сердцем верили в победу, потому что неистребимой была наша горячая вера в героизм и волю нашего народа, потому что мы не могли жить без этой веры.

А молчаливые беженцы двигались мимо нас по горячей дороге. Скрипели арбы, скрипели подталкиваемые руками тачки, плакали дети, ржали голодные кони, и казалось – всему этому не будет конца, и казалось – до самых глубин морских, до самых высоких гор дойдет тяжкое, безмерное человеческое горе.

Над степью и над предгорьями – темно-багряное небо, а в небе тускло светит солнце, обозначенное четким кругом, словно на него смотришь сквозь закопченное стекло. Вокруг все горит: горят апшеронские и нефтегорские промыслы, горят майкопские дома, краснодарские заводы, кубанские станицы, горят в степи скирды хлеба и сухие травы. Черный дым поднимается к небу, застилает весь горизонт и медленно ползет по ветру.

Армия отступает. По горячему асфальту адыгейских дорог движется нескончаемая вереница автомобилей, телег, пешеходов. Словно шеренги солдат, стоят над дорогами высокие запыленные тополя.

Впереди – горы. Они синеют над степью извилистой полосой, точно откуда-то с юга поднимаются тяжелые дождевые тучи. В густой синеве гор светлеет прозелень лесов, а кое-где видны бело-розовые вершины.

Что нас ждет в горных лесах? После того как оставили Краснодар, все только и говорят о горах. Старые партизаны вспоминают потаенные тропы в ущельях, охотники рассказывают о диких кабанах, запасливые интенданты готовят мешки с солью. «Мяса будет сколько угодно, – говорят они, – лишь бы соли хватило». Но за всеми этими разговорами о пещерах, о кабанах и диких грушах скрываются тревога и глубокая грусть. Каждый думает только об одном: враг загоняет нас в горы, дальше гор идти некуда; значит, горы – это последний рубеж, за которым – победа или смерть.

Мы подходим к селению Горячий Ключ. Места тут красивые: холмы, дубовые перелески, зеленые поляны. По полянам бредут тысячные отары овец. С овцами беда: сгрудятся на дороге, остановятся, тесно прижавшись одна к другой, и стоят, точно серое окаменевшее море. Длинные колонны машин и обозы ждут, пока смуглые чабаны, щелкая бичами, разгонят овец гортанным криком: «Ор-ра! Ор-ра!»

Еще дальше, по перелескам, движутся огромные стада коров и конские табуны. В лесу трещат сухие сучья, всадники с собаками сгоняют коров поближе к дороге. Весь этот громадный, растянувшийся на десятки километров поток поднимается выше и выше, туда, где виднеются горы.

Над рекой Псекупс поникли серебристые вербы. Красными огоньками мелькают в прибрежных рощах ягоды рябины, лиловым блеском лоснится бузина. Островки и берега, словно белым птичьим пухом, покрыты пахучей кашкой.

Короткий отдых. Под старой вербой лежат мои случайные спутники: младший лейтенант Слепченко, раненый старшина грузин Андгуладзе с забинтованной головой, черный от масла шофер Сережа, две девушки-санитарки и говорливый военфельдшер Семен Иванович, которого мы подобрали у моста под Саратовской.

– Ночью придем в горы, – задумчиво говорит Андгуладзе, – немец гор не возьмет. Там, где пройти только ишаку или буйволу, танк не пройдет. Там, где летает орел, туда «юнкерс» не полетит…

Андгуладзе долго говорит о горах, о глубоких теснинах, о старых тропах, и горы встают перед нами, как земля обетованная, где в победных боях с врагом уймется наша обида за Ростов, Армавир, Майкоп, Краснодар.

– В горах мы посчитаемся с врагом, – уверенно говорит Андгуладзе, – тут мы из него шашлык сделаем…

– Горы без человека – ничто, – сердито бросает хмурый Слепченко. – Самое главное – человек.

Перед вечером я стал перебирать вещи в своем дорожном мешке, раздал лишнее белье, выбросил всякую мелочь – в горы можно взять только самое необходимое. На дне мешка лежал бронзовый бюст Толстого. Мне тяжело было расстаться с Толстым, и я украдкой, чтоб не видели товарищи, опять сунул его в вещевой мешок.

Когда стемнело, мы двинулись дальше, к перевалу Хребтовому, расположенному между Тхамахинским хребтом и хребтом Котх. Перевал этот довольно крутой. Люди сошли с машин и с телег. Густой поток полков медленно ползет вверх. Подхватывая на ходу камни и бревна, бойцы подталкивают машины, на остановках подкладывают под колеса бревна, помогают уставшим коням тащить телеги, вытаскивают на плечах тяжелые пушки. Все это делается в полной темноте, шоферы не включают автомобильные фары, так как над нами беспрерывно кружат вражеские разведчики.

Узкая дорога вьется вдоль глубоких лесистых ущелий. Говорят, что несколько грузовиков передней колонны сорвались в ущелье, поэтому на крутых поворотах люди поддерживают плечами кузова машин.

Перед рассветом объявили привал. Смертельно уставший, я бросаюсь на траву. Между деревьями мелькают зеленоватые огоньки светляков. Со всех сторон слышится монотонное вжиканье пил – это саперы подпиливают вековые деревья. Когда пройдут все полки, деревья рухнут на дорогу, преграждая путь противнику.

Проснувшись, я увидел вокруг множество бойцов. Сжимая винтовки, они стояли на большой поляне. Толстый седой подполковник (я сразу узнал в нем бывшего комиссара Ростовского полка народного ополчения Порфирия Штахановского) держал в руках несколько листков бумаги и читал громким, взволнованным голосом.

– Что он читает? – спросил я стоявшего рядом бойца.

– Приказ, – шепотом ответил боец.

Уже всходило солнце, пели лесные птицы, мы все стояли и слушали суровые слова приказа.

Когда Штахановский кончил читать, из-за деревьев вышел полковник Аршинцев. Он был бледен и угрюм. На его плечи была накинута помятая, прожженная и простреленная шинель. Нахмурив брови, Аршинцев окинул взглядом бойцов, потом поднял глаза, посмотрел на вершины гор и сказал:

– Тут, в этих лесах, мы станем насмерть…

Высоко в чистом небе показался «фокке-вульф». Он медленно летел над лесами, прямо на восток. А с востока, откуда-то из-за гор, вылетели три истребителя. Донеслись частые и дробные выстрелы пулеметов. И мы все услышали, как ущелья, теснины и горы, тысячекратно повторив выстрелы, затихающим эхом понесли их куда-то к морю.

На следующий день я получил приказание направиться в казачье соединение Кириченко, которое вело напряженные бои севернее Туапсе.

Осенью 1941 года, когда фашисты захватили Украину и Белоруссию, ворвались в Крым, вышли на побережье Азовского моря и стали двигаться к Ростову, в донских и кубанских станицах зашевелились старые казаки. Сейчас трудно сказать, в какой именно станице и кем был брошен впервые клич: «Казаки, на коней!» Этот призыв был рожден в народе, и его произносили от имени народа.

Особенно сильно горячились ветераны Первой конной армии, соратники Кочубея, Подтелкова, Кривошлыкова. Старики приходили в райкомы партии, настаивали, чтоб им дали оружие, сердито требовали приказа о формировании казачьих сотен. Сивоусые казаки-колхозники – конюхи, пастухи, пчеловоды, бригадиры полевых бригад – доказывали в райкомах, что казачьи колхозы сами, без помощи государства, смогут содержать свои полки и будут бить врага не хуже, а может быть, и лучше молодежи. Ветераны минувшей войны приносили в сельсоветы свои Георгиевские кресты и медали, выкладывали их на стол и говорили: «Все это заработано на войне, дайте же нам дорогу, мы гитлерюкам припомним старые встречи!» Чем ближе подходили захватчики, тем больше волновались старики: «Раз вы сами ни черта не понимаете, передайте нашу просьбу правительству».

Казаки съезжались в районы со всех концов, и уже в станичных кузнях выковывали кузнецы казачьи клинки; уже шорники шили седла и недоуздки, и старухи казачки собирались по хатам и кроили черкески, шаровары, мундиры; шапочники шили папахи и щегольские кубанки, а сапожники – сапоги; колхозы свозили на сборные пункты муку, сало, сено, овес, готовили самых лучших коней, ремонтировали тачанки.

Очень много сделали для казаков донские и кубанские большевики-руководители: секретарь Ростовского обкома ВКП(б) Двинский, секретарь Краснодарского райкома ВКП(б) Селезнев и председатель крайисполкома Тюляев. Они объединили патриотическое движение казаков-добровольцев, мобилизовали все ресурсы, чтобы обеспечить формирующиеся сотни всем необходимым, выделили наиболее опытных и отважных коммунистов, которые потом остались в соединении как политработники.

Командиром корпуса был назначен генерал-майор Николай Яковлевич Кириченко, горячий, смелый, но осторожный человек, опытный кавалерист, ветеран Первой конной армии. Долголетняя военная служба – Кириченко служил в царской армии в чине ротмистра – приучила его к трудным походам и закалила волю.

Политическую работу в соединении возглавил полковой комиссар Александр Петрович Очкин. Сын волжского крестьянина-бедняка, он с детства узнал суровую, горькую нужду: был подпаском, батрачил у кулаков, работал рассыльным, учеником на мельнице. Партия и Красная Армия воспитали в этом человеке силу духа, упорство, закалили его волю. Именно ему, посланцу партии Александру Очкину, принадлежала заслуга постоянного, кропотливого, подчас незаметного труда по воспитанию казачьей вольницы. Все это сказалось при первых же боях.

Во время летнего наступления гитлеровцев в июле 1942 года соединение получило боевое крещение. Уже под Шкуринской, Староминской, под Цукеровой Балкой фашисты почувствовали силу казачьего удара.

Но первую страницу в летописи казачьей славы открыл бой под Кущевской. Это произошло в самые тяжелые для нас дни, когда измотанные в беспрерывных боях дивизии Южного фронта, уступая танковой армаде Клейста, отходили на Кубань. Фашистские генералы были твердо убеждены, что дальше они уже не встретят серьезного сопротивления, и вдруг под Кущевской напоролись на казаков.

Дело было так.

Казаки-разведчики обнаружили в сумке убитого немецкого офицера приказ по 4-й горнострелковой дивизии. Командир этой дивизии, генерал-лейтенант Эгельзеер, озлобленный стойкостью казаков, предписывал двум своим полкам форсировать реку Ею и мощным ударом атаковать казачьи части. В приказе говорилось, что «фюрер недоволен медленным продвижением батайской группы и требует быстрой расправы с казаками».

Узнав об этом приказе, генерал-майор Кириченко приказал двум кавалерийским полкам, артдивизиону и группе танков сосредоточиться в лесу южнее станицы Кущевской и в 11 часов утра внезапной конно-танковой атакой, при поддержке артиллерии, уничтожить вражескую ударную группу.

Упоенные своими последними победами, фашисты не ожидали нападения. Ровно в назначенное время танки и конница вылетели из леса и устремились на кукурузные поля, где укрылись нацистские гренадеры.

Это была изумительная по красоте и силе атака. Линия фашистской обороны была смята в течение нескольких минут. Преследование продолжалось около часа. Полторы тысячи изрубленных вражеских трупов остались лежать под станицей Кущевской.

Этот смелый бой не мог остановить, конечно, врага. Дивизии Клейста, точно раскаленный гигантский утюг, продолжали ползти по донским степям. Но в этом бою уже тогда, в горестные дни отступления, казаки блестяще доказали возможность успешной борьбы с сильнейшим противником и свое превосходство в хитрости, сноровке и силе удара.

Верховный главнокомандующий и правительство очень высоко оценили этот замечательный подвиг казаков и присвоили им звание гвардейцев.

После Кущевской операции казаки держали оборону восточнее Краснодара, возле Тщикского водохранилища, у станицы Васюринской, а когда наши части оставили Краснодар, казачье соединение по приказу командования начало отходить к реке Белой. Гитлеровцы получили приказ Клейста – окружить и уничтожить казаков, и у Майкопа внезапным танковым ударом соединение было разрезано на две части. Однако обе группы казачьего соединения прорвали вражеское кольцо и, не имея возможности соединиться, разными дорогами ушли в горы.

Более крупная группа, состоявшая из донских казаков, повернула на юго-запад от Майкопа и пробивалась в направлении на Кура-Цице.

Меньшая группа, куда входили кубанские казаки, оказалась в гораздо более тяжелом положении: лишенная возможности соединиться с донцами и с командованием соединения, прижатая к почти непроходимым горам, эта группа от Майкопа повернула на юг, миновала селение Темнолесское и, отбиваясь от наседающего с трех сторон противника, вынуждена была втянуться в горы. Преодолев Белореченский перевал, она вышла к Сочи, где и получила приказ: сосредоточиться и оставаться там до особого распоряжения.

Что же касается донской группы, то она, отбив все атаки противника, вышла в район Хадыженская – Кура-Цице и таким образом оказалась на линии главного удара фашистов, штурмовавших подступы к Туапсе. Вскоре слухи об отважных действиях казаков на Туапсинском направлении облетели весь фронт: в любом уголке Черноморского побережья можно было услышать восторженные рассказы о героях-казаках; о казаках говорили все – пехотинцы, летчики, моряки, артиллеристы, говорили с гордостью, уважением, с чувством уверенности в том, что враги не пройдут на Туапсе по Майкопской дороге, потому что эту важнейшую дорогу обороняют казаки.

В то время много говорили о самобытно-патриархальных нравах в казачьем соединении, о безудержной удали и хитрости казаков. В рассказах о казачьем фронтовом быте было немало преувеличенного и явно фантастического. Казачье соединение представлялось какой-то кочующей Запорожской Сечью. Рассказывали, что в соединении воюют целыми семьями – от седоусых стариков до подростков, что казаки гонят с собой несметные конские табуны, стада коров и овец, а в обозах возят пчелиные ульи, бочки с брагой, домашние сундуки. Словом, казачье соединение стало живой легендой.

Мне не терпелось скорее побывать на позициях казаков. В Дефановке я взял проводника и поехал, чтобы сократить путь, напрямик по горным тропам на Афанасьевский Постик и Три Дуба.

Путешествие длилось несколько суток. Мы пробирались по крутизнам, переезжали десятки горных речушек, узкие ущелья, поднимались на крутые перевалы.

Ко всему привыкший проводник невозмутимо ехал впереди на своем поджаром гнедом муле, а мой несчастный коняга, в первый же день уничтоживший скудный запас овса, тащился сзади, отставал, спотыкался, а иногда останавливался и, поглядывая на чудовищную крутую тропу, всхрапывал и тяжело поводил запавшими боками.

Вокруг нас темнели непроходимые леса. Старые грабы еще хранили остатки бледно-зеленой листвы; на дубах висели похожие на медные пули желуди; тронутые осенним холодком, краснели громадные буки; между ними, точно сказочные шатры, высились древние сосны и ели; под этими гигантами прятались тонкие стволы лавровишни, дикой груши и сливы. Ветви деревьев были увиты плющом и какой-то голубовато-серой лозой. Повсюду стоял крепкий запах прелых листьев, влажной древесной коры и трав. Глухие тропы густо заросли папоротником, и наши кони с трудом пробирались по ним.

Селения, лежавшие на нашем пути, не были обозначены даже на моей очень подробной карте. Собственно, их нельзя было назвать селениями – каких-нибудь два-три приземистых домика, возле них несколько тотчас же исчезавших при нашем приближении женщин да козы, позванивавшие колокольчиками. Трудно было представить в этих глухих селениях и девственных лесах, что совсем недалеко идут кровопролитные бои, даже самая мысль о войне казалась здесь странной. Но вот мы миновали селение Афанасьевский Постик – когда-то, лет сто тому назад, тут находился наблюдательный пост отряда Раевского, – переехали реку Псекупс, и война сразу напомнила о себе гулом пушечной стрельбы, гудением самолетов, заревом лесных пожаров.

Гитлеровцы, стремясь во что бы то ни стало пробиться к Туапсе, обстреливали леса зажигательными снарядами, сбрасывали зажигательные бомбы, вызывавшие большие пожары. Один из таких пожаров я увидел на высоте 574 восточнее селения Три Дуба. Из этого селения мы выехали вечером и, миновав горную речушку, стали подниматься по узкой тропе на склон высокой горы.

Уже совсем стемнело, но чем выше мы поднимались, тем почему-то светлее становилось вокруг. Не понимая, откуда появился этот странный багрово-розовый свет, я догнал проводника и хотел было спросить его об этом, но он уже остановил мула, указал рукой вправо и закричал:

– Горит лес!

Поднявшись выше, мы увидели пламя. Горящая высота находилась километрах в десяти от того места, где мы стояли, но видна была как на ладони; темнеющие в долинах леса, озаренные кроваво-красным светом, словно шевелились, и над этим волнующимся океаном, под розовым небом, плясали огни. Сквозь пламя виднелись черные стволы гигантских деревьев, напоминавшие колонны сказочного замка; еще выше, как далекий фейерверк, взвивались мириады багряных искр.

Все вокруг казалось неестественным: и плывущее вниз розовое небо, и резко очерченные силуэты деревьев, и взлеты острых огней, и этот фантастический замок-мираж.

В полном молчании мы проехали глубокое ущелье, повернули вправо и выехали на дорогу.

Утром нас остановили двое дозорных. Они сидели на конях и внимательно осматривали дорогу. На плечах у них были лохматые казачьи бурки.

Тяжело воевать в горных лесах. Противникам нередко приходится действовать на ощупь. Среди непроходимых чащ, бесчисленных высот, незаметных оврагов и ущелий, десятков не обозначенных на карте тайных троп каждую минуту можно ожидать внезапного нападения, самых неожиданных обходов и охватов, а то и появления противника в глубоком тылу.

Обо всем этом я получил наглядное представление в первый же день своего пребывания у казаков. Впрочем, по порядку.

Казаки обороняли дальние подступы к станции Хадыженская и шоссе северо-восточнее селения Белая Глина. На одном из флангов соединения дрались гвардейцы полковника Тихонова, и на подходе была морская пехота полковника Богдановича.

Командующий 17-й гитлеровской армией генерал-полковник Руофф бросил на это направление 46-ю пехотную дивизию генерала Хейнциуса, 4-й охранный полк СС, части горно-егерских дивизий и несколько отдельных батальонов; фашистские войска были оснащены многочисленной артиллерией и поддерживались авиацией.

Завязались кровопролитные бои. Казаки Кириченко и гвардейцы Тихонова стойко отражали все вражеские атаки и сами беспрерывно тревожили гитлеровцев обходными маршами небольших, но хорошо вооруженных отрядов.

Когда я прибыл в штаб, один из офицеров рассказал мне о двух удачных ночных вылазках казаков, которые разгромили штаб фашистского батальона, сорвали вражескую атаку и привели с собой много пленных.

В двенадцатом часу дня мне удалось повидаться с бригадным комиссаром Очкиным, только что приехавшим из частей. Грузный, широкоплечий, он говорил осипшим голосом и сразу же пожаловался на отсутствие фуража.

– Неужели нет никакого выхода? – спросил я.

– А какой же выход? Нарубят клинками молодых ветвей – это называется «веточным кормом». Ни овса, ни сена нет, потому что на наш участок их нельзя доставить. Кони кормятся листьями. Казаки уж стали делиться с ними своей порцией хлеба, но ведь на такой порции далеко не уедешь…

Вскоре в штаб приехал полковник Богданович, оказавшийся давним знакомым Очкина – когда-то они вместе служили в кавалерийской дивизии. Богданович стал рассказывать о своих моряках.

– А где сейчас твои люди? – спросил Очкин.

– Идут сюда, – весело ответил Богданович, – так что нам теперь доведется вместе бить врага. Соседями будем.

– Хороший народ?

– Сам увидишь, – с гордостью говорит Богданович, – орлы!

Гостеприимный Очкин пригласил нас в столовую. По каменистой, заросшей бурьяном дорожке мы вышли на поляну, со всех сторон окруженную лесом. Между деревьями видны тачанки с пулеметами, две или три трофейные машины, несколько мотоциклов, стреноженные кони. На поляне дымит походная кухня, возле которой женщины чистят картошку; высокая худая старуха в белом фартуке командует ими, размахивая разливательной ложкой. Чуть поодаль от кухни высятся врытые в землю столы из добротных, но грубо отесанных дубовых досок. Это и есть «столовая».

Мы подсаживаемся к одному из столов, и Очкин кричит:

– Мамаша! Покорми-ка нас чем-нибудь вкусным!

– Гляди ты, ранний какой, – ворчит старуха. – Подождешь немного, обед еще не готов.

– Ну-ну, не ворчи, мать. Видишь, гости у меня, надо их встретить, как полагается, – миролюбиво объясняет бригадный комиссар.

Пока Богданович и Очкин предаются воспоминаниям о совместной службе, я незаметно наблюдаю за старухой. Сухощавая, сильная, с густыми темными бровями и крупным носом, она покрикивает на своих помощниц, энергично хлопочет у котла, ловко крошит лук и свеклу, не переставая ворчать. Вот к ней подходит молодой казак. За его плечами пламенеет алый башлык, сбоку болтается длинный палаш, за пояс заткнут парабеллум. Казак робко поглядывает на старуху, достает бархатный кисет, свертывает цигарку и закуривает. Я слушаю их разговор.

– Пришел? – насмешливо спрашивает старуха.

– Пришел, маманя, – смиренно отвечает казак.

– А у какого ж ты кобеля глаза позычил? – кричит старуха. – У всех дети как дети: и фашистов приводят, и орденами понаграждены, один ты бродишь как неприкаянный…

– Степановна с сыном политбеседу проводит, – смеясь, шепчет Очкин, – его четыре раза посылали за языком, а он каждый раз возвращался с пустыми руками.

– Я не виноват, маманя, – хмуро объясняет казак, – мы с Сенькой дошли аж до Линейной. Трое суток искали. Двоих эсэсовцев возле Николенкова хутора взяли. Один был здорово пораненный, помер в лесу.

– А другой?

– А другого почти, можно сказать, довели. Так он, сволочуга, на повороте тропки как вдарил меня ногой в живот, аж дух забил…

– Ну и что?

– Ну, Сенька стукнул его кулаком по морде и, значит…

– Чего «значит»?

– И прикончил…

Старуха подбоченивается, презрительно поджимает губы и говорит:

– Ишь нежный какой! Дух у него забили, так он потерпеть не мог, зачал слезы пускать!

Старуха уже переходит на крик:

– Иди, Митька, нет у меня веры к тебе! Брешешь ты, поганец! Никого вы с Сенькой не взяли, спали где-то в лесу, паршивцы, или водку хлестали…

– Что вы, маманя, бог с вами, – пятится казак, – я документы его забрал, отдал в штаб. А вот Железный крест, и номерок солдатский, и карточка какой-то крали с собачкой…

Голос старухи несколько смягчается, но она презрительно машет ложкой:

– Иди, горе мое, чтоб глаза мои тебя не видели. Срама с тобой не оберешься. Уже и так казаки мне прохода не дают: «У всех, – говорят, – дети как дети, а твой Митька заполошный какой-то». Дюже хорошо это матери слушать, правда?

Митька, насупившись, уходит. Его алый башлык мелькает между дубами, как огонек. Старуха глядит ему вслед, усмехается и начинает собирать на стол. На столе светятся солнечные блики и тихо колеблются тени дубовых листьев. Где-то за горой звонко бухает пушка, потом трещат частые очереди автоматов.

Старуха ставит на стол глиняную миску с борщом. Миска окутана паром, борщ вкусно пахнет. Очкин придвигает деревянную ложку к сидящему напротив Богдановичу. Тот протягивает руку к ложке и берет кусок хлеба. В это мгновение миска вдруг разлетается вдребезги, один из черепков ударяет Очкина в грудь, борщ жирной лужей растекается по столу.

– Какой там черт стреляет? – вскакивает Очкин.

Но между деревьями уже замелькали выбегавшие со всех сторон казаки, стреляя на ходу куда-то вверх. Вокруг нас посвистывают пули.

– Где генерал? – кричит Очкин.

За моей спиной чей-то голос отчеканивает:

– Товарищ бригадный комиссар! Генерал приказал всему штабу занять оборону по гребню высоты. Эсэсовский полк прошел по ущелью. Вражеские автоматчики прорвались к высоте.

– Беги в балочку, – хрипло кричит Очкин, – там стоит старший лейтенант Тимошенко. Пусть немедленно ведет сюда свой эскадрон.

Через два часа бой уже в полном разгаре. Зенитчики выкатывают на поляну свои пушки и начинают бить по высоте. Слева редкой цепочкой бегут спешенные казаки Тимошенко. Они залегают в кустах и открывают стрельбу. В ушах стоит звенящий гул. Вражеские пули с треском срезают тонкие ветви дубов. Справа ухают взрывы ручных гранат.

– Я поеду, – громко говорит Богданович. – Мои орлы недалеко, надо вести их сюда.

На поляне показывается плотный, коренастый человек в генеральской фуражке. У него бритая голова, орлиный нос, пронзительные серые глаза. На его защитном кителе сверкают ордена. Это генерал Кириченко. Он секунду стоит, вслушиваясь в гул выстрелов, и, злобно выругавшись, кричит кому-то:

– Скачи к Шарабурке! Пусть вышлет сюда отряд мотоциклистов!

– Товарищ генерал! – подбегает Богданович. – Тут недалеко мои моряки. Если вы продержитесь полтора часа, я успею подойти.

– Хорошо, – отрывисто говорит Кириченко, – езжайте, полковник. Полтора часа мы продержимся.

Мы опускаемся в вырытую на поляне щель. Над нашими головами, подвывая, проносятся мины. Казаки впереди отстреливаются. Но фашисты подходят все ближе (это заметно по звуку выстрелов) и начинают бросать гранаты. Казаки уже четыре раза поднимались в контратаку и вели короткие рукопашные бои.

– Ну как, комиссар? – Кириченко исподлобья смотрит на Очкина. – Может, возьмешь часть людей, сундуки с документами и попробуешь отойти к Островской Щели?

– Нет, Николай Яковлевич, – помедлив, отвечает Очкин, и его хриплый голос звучит торжественно, – вместе воевали, вместе и умирать будем, если уж доведется. А отходить теперь, пожалуй, поздно: враги уже заняли дорогу на Островскую Щель…

– Да, пожалуй, поздно, – соглашается Кириченко и кричит через плечо: – Товарищ Пятенко! Связь с частями восстановили?

Откуда-то из-за деревьев слышится ответ:

– Никак нет, товарищ генерал, линия оборвана противником.

– А радио?

– По радио пытаемся связаться.

– И с Тихоновым нет связи?

– Связь с полковником Тихоновым тоже прервана.

Бой все приближается к поляне. Кириченко часто смотрит на часы, вслушивается, склонив голову, в невнятный шум за высотой. Звонко хлопают зенитки, мимо нас ползут раненые казаки (среди них я замечаю того самого Митьку, который выслушивал упреки старой поварихи), и нам кажется, что близка развязка. Мы достаем пистолеты и смотрим на генерала, ожидая его приказа. Генерал молчит, и это тягостное молчание в грохоте боя длится бесконечно долго.

Но вот послышались частые пушечные выстрелы, оглушительная трескотня пулеметов и далекий крик: «Ура-а-а-а!» Этот крик несется откуда-то справа, иногда прерывается, но потом возникает с еще большей силой и приближается к нам. И мы понимаем, что это идут в атаку моряки Богдановича, что сейчас наступит тот решительный перелом в бою, который сразу изменит обстановку и принесет победу.

Гитлеровцы переносят огонь на моряков, и в ту же минуту казаки бросаются вперед. Вначале мы почти не слышим выстрелов, только треск ломаемых ветвей и тяжелое дыхание бегущих людей, но в этом глухом шуме такая сила, что мы, повинуясь ей, выбегаем наверх, взбираемся на вершину высоты и вместе с казаками бросаемся вниз. Вражеские солдаты рассеиваются в чаще леса. Бой закончен. Попытка окружения штаба противнику не удалась. Внизу, у речки, происходит встреча казаков с моряками-черноморцами.

В боях на Туапсинском направлении казакам пришлось вынести много тягот. Сражаясь в пешем строю, они стойко держались на своем участке и буквально перемалывали штурмовые волны нацистских егерей. И ни разу враги не смогли обойти казаков, застать их врасплох или сбить с позиций.

Казаки никогда не давали гитлеровцам покоя: они налетали на занятые противником селения и хутора, подстерегали врага в лесной чаще, перехватывали на дорогах и тропах; за время боев в предгорьях они навели на фашистов такой страх, что те боялись даже упоминания о казаках.

Вот, например, страничка из дневника командира второй роты 94-го горносаперного батальона лейтенанта Хетцеля:

«Против нас действуют донские и кубанские казаки. Когда-то мой отец, участник прошлой войны, рассказывал мне о них, но как далеки его страшные рассказы от того, что мне пришлось увидеть! Казаков не возьмешь ничем. Они бросаются на наши танки и жгут их. Вчера тяжелый танк обер-лейтенанта Ретера еле вырвался из их рук: казаки подожгли его, и Ретер на горящей машине вернулся к нам. Весь экипаж получил ужасные ожоги. Вчера же эсэсовцы атаковали их, но, несмотря на то что казаков было меньше, они не отступили ни на шаг. Сегодня моя рота была брошена на помощь стрелковым полкам, попавшим в тяжелое положение, и я вернулся с поля боя с четырьмя уцелевшими солдатами. Боже, что там было! То, что я жив и могу писать, – просто чудо. Они атаковали нас на лошадях. Когда мы перешли реку, человек пятьдесят казаков бросились на мою роту. Солдаты побежали. Я пытался остановить их, но был сбит с ног и так ушиб колено, что ползком пробирался к реке. Казаки три раза проезжали вблизи того места, где я лежал, мне можно было стрелять, но руки от страха не повиновались… Говорят, что наша бригада перестала существовать. Если судить по моей роте – это правда…»

Так гитлеровский офицер, судя по дневнику – довольно бывалый вояка, характеризовал казаков. Подобное мнение мне не раз пришлось слышать от многих пленных солдат и офицеров гитлеровской армии.

Двадцать первого августа я получил предписание вылететь в Тбилиси для выполнения срочного задания.

Этой же ночью мотоциклист из штаба армии доставил меня на аэродром. Поговорив с летчиками, я улегся на копне сена и стал ждать отправки. Аэродром был маленький, новый, его еще не успели оборудовать, и на поляне кое-где темнели уродливые пни. Замаскированные сеном, стояли четыре старые «уточки», незаменимые тогда самолеты У-2, служившие и связистами, и разведчиками, и ночными бомбардировщиками.

Перед рассветом пришел летчик, с которым мне предстояло лететь в Тбилиси. Это был маленький белокурый лейтенант. Пока техник готовил машину, он сел рядом со мной, закурил папиросу и стал говорить о трудности предстоящего перелета.

– Понимаете, – говорил он, – немцы днем и ночью висят над побережьем. Летишь бреющим и не знаешь, куда тебе нырнуть в случае опасности. На море не сядешь, и в горы ткнуться нельзя. Так и бреешь очертя голову во славу Божью.

– И часто они бомбят побережье? – спросил я.

– Я же вам говорю: висят днем и ночью, – сказал летчик. – Особенно крепко бомбят Туапсе, Лазаревское, Сухуми. От Туапсе почти ничего не осталось – куча горящих развалин.

– Как же мы проскочим?

Летчик погасил папиросу и вздохнул:

– Как-нибудь проскочим. Будем пользоваться черепашьим ходом нашей «уточки». Сманеврируем.

И, должно быть, решив, что своими разговорами он насмерть напугал пассажира, летчик лихо хлопнул пилоткой по колену:

– Волков бояться – в лес не ходить. Я уж не первый раз тут путешествую. Каждый камешек знаю. Так что вы не беспокойтесь, доберемся в целости…

Вскоре техник доложил, что все готово. Мы заняли места. Взревел мотор, побежали назад деревья, впереди заголубело море. Перед желтой прибрежной кромкой самолет оторвался от земли и плавно пронесся над морем. Сделав крутой разворот, летчик повернул влево, и мы полетели на юго-восток, держась на небольшой высоте и не теряя берега.

Море было пустынно. Слева от нас, на горах, зеленели леса. Над берегом капризно извивалась блестящая асфальтовая полоса Сочинского шоссе. Она то пряталась в зелени густых деревьев, то сверкала на крутых подъемах и поворотах.

Самолет покачивало. Летчик обернулся ко мне, левой рукой указал вперед. По движению его губ я понял, что он кричит: «Туапсе!» Впереди забелела башня Кадошского маяка, узкой черточкой обозначилась линия волнореза. Вдруг летчик резким движением кинул самолет вниз. Мы понеслись, почти прижимаясь к земле. Вокруг нас вздымались буровато-кирпичные облака разрывов, черной полосой тянулся густой дым, сверкало пламя. Где-то выше нас, в чистом небе, точно редкие снежинки, мелькали белые хлопья. «Стреляют зенитки», – понял я.

Вскоре я увидел вражеские самолеты. Они летели двумя девятками, делали плавный заход с севера и, резко пикируя, устремлялись вниз. Бомбили порт. Между темными облаками дыма я заметил горящую баржу на море, какие-то белые огоньки в портовых пакгаузах, поваленные наземь телеграфные столбы.

Еще левее, на взгорье, лежал город, вернее, обломки того, что еще совсем недавно было городом. Незадолго до войны я был проездом в Туапсе и любовался его чистыми уличками, светлыми домиками-дачами, аккуратно подстриженными деревьями. Сейчас подо мной были бесформенные кручи камней и обгоревших бревен, дымились какие-то темные руины, чернели глубокие воронки, полыхали пожары.

Вражеские летчики, вероятно, не заметили нашу «уточку». Через две минуты горящий Туапсе остался позади, замелькали дачи Дзеберкоя, Шепси, Магри, Вишневки. Летчик обернулся. Его бледные губы улыбались: «Пронесло!»

Солнце уже взошло. Гуще и ярче стала синева моря, и на ней пролегла искрящаяся полоса солнечных бликов. Слева на горизонте показались снежные вершины Главного Кавказского хребта. Мы летели на юго-восток.

После коротких остановок в Адлере и Очемчири, где пилот сдавал какие-то большие пакеты, испещренные красными сургучными печатями, мы снова полетели на восток. За Очемчири мы отклонились от моря влево, поднялись выше и полетели над ярко-зеленой долиной.

Под нами была легендарная Колхида. На двести километров простирается она вдоль берега моря, со своими вековыми трясинами, ольховыми зарослями, реками, болотами. Еще недавно здесь гибли от малярии целые поколения грузинских земледельцев. Теперь Колхида стала краем эвкалиптов, мандаринов, лимонов.

Миновав долину Риони, мы благополучно пролетели Кутаиси, Зестафони, Сурамский перевал, Хашури и к вечеру прибыли на Тбилисский аэродром. Я вышел из самолета, простился с летчиком, сел в автомобиль и поехал в город.

Двадцать третьего августа в помещении Театра имени Руставели состоялся антифашистский митинг представителей народов Закавказья. Театр стал наполняться задолго до начала митинга. Люди различных национальностей и возрастов ходили по фойе, курили, собирались группами по пять-шесть человек и тихо о чем-то говорили. У всех было суровое и тревожное выражение, оно накладывало на них какую-то неизгладимую печать напряженной заботы и горести. Такими были лица ростовчан, когда бои шли на подступах к городу, и краснодарцев, когда гитлеровцы подходили к пригородным станицам. Сейчас огромная фашистская армия подошла к Кавказскому хребту, бои уже шли в предгорьях, на перевалах и в Терской долине. И снова я увидел это знакомое выражение, которое сводило людям брови, делало взгляд неподвижным и острым.

Когда мне удалось протиснуться в ложу, к затянутой алым бархатом трибуне подошел академик Иосиф Абгарович Орбели.

– Братья! – сказал И. А. Орбели. – В течение двадцати с лишним лет в нашей Отчизне ковался слиток чудесной стали, самой упругой, самой твердой, никогда не темнеющей стали, из которой опытная рука кузнеца сумела выковать и серп для мирного труда, и меч для часа грозного сражения. Эта чудесная, сверкающая, как солнце, сталь – братство народов, наше святое побратимство, ныне узы нашего братства освящены и скреплены кровью советских воинов. Пусть же падет злодей, посягнувший на наше братство!

Фронт Черноморской группы представляет собой нечто вроде огромного лука, тетивой которого является побережье, левым концом – Новороссийск, а правым – Туапсе. Центральный участок фронта выдвинут вперед, в горы, и пока не поколеблен.

Здесь наша армия стойко держится у Горячего Ключа и не пускает противника за хребет Котх, в долину Псекупса. Под ударом находятся наши фланги. Гитлеровцы, бросившие на Черноморскую группу пятнадцать дивизий, стремятся зажать наши войска в клещи и сбросить в море.

На правом фланге идут кровопролитные бои на подступах к Туапсе, на левом – фашисты теснят таманские части, отступающие с боями к Новороссийску.

Наш штаб размещался в селении Полковничье, со всех сторон окруженном горами, густо поросшими лесом. Под самым селением, вдоль единственной улички, бежит речка Каменистая, вполне оправдывающая свое название: дно ее устлано отшлифованными водой изжелта-серыми камнями. Над речкой и на склонах гор зеленеют старые яблоневые сады, в которых так много плодов, что далеко вокруг воздух, казалось, навсегда пропитался их терпким ароматом.

В маленьких двориках, в садах, в лесу, над речкой – всюду стояли замаскированные машины, мотоциклы, оседланные кони, кухни, тачанки. На деревьях, на заборах и даже просто на земле чернели телефонные провода. Вокруг селения и у ворот отдельных дворов расхаживали часовые-автоматчики.

Начинался жаркий сентябрьский день. Гимнастерки бойцов потемнели от пота, офицеры ходили с расстегнутыми воротниками. Я зашел к подполковнику Зараховичу, чтобы получить информацию о положении дел и выбрать дивизию, где могут происходить наиболее интересные события.

Зарахович посоветовал мне поехать на участок Аршинцева и сказал, что до отъезда я могу, если хочу, поговорить с двумя перебежчиками, которые рассказывают много интересного о своем пребывании в дивизии СС «Викинг». Условившись с Зараховичем, что вечером мы побеседуем с перебежчиками, я пошел добывать себе коня и по дороге встретил своего приятеля – корреспондента армейской газеты капитана Николая Неверова, который шел в роту охраны за тем же, за чем и я. Неверов попросил помочь выбрать ему лошадь, считая меня знатоком по этой части.

– Только я тебя очень прошу, – сказал он серьезно, – выбирай для меня кобылу. Наездник я средний, а кобыла спокойнее и деликатнее, чем жеребец.

С большим трудом и не без ругани мне удалось выпросить двух приличных коней. Для себя выбрал молодого каракового жеребца из краснодарской племенной конюшни. Собственно, дали мне его только потому, что у него был мокрец на левой задней ноге. Но все же это был стройный, упитанный и горячий конек-кабардинец, на котором можно было совершать далекие путешествия в горных лесах. Я тут же окрестил его Орликом. Для Неверова я выбрал было высокого буланого жеребца-текинца, но жеребец оказался необъезженным. Пока его седлали, он стоял еще более или менее спокойно, стоило же Неверову сесть на него, как проклятый жеребец стал козлить, брыкаться, на второй минуте классически сбросил с себя не очень уверенного всадника и неторопливо рысью убежал в лес.

Невозмутимый Неверов поднялся с земли, отряхнулся от пыли и укоризненно сказал мне:

– Я же говорил, что кобыла гораздо деликатнее…

Под смех коноводов он сам выбрал себе маленькую рыжую кобылу с огромным животом. Эта была типичная обозная ленивица с добрыми старушечьими глазами и отвисшей губой, которая придавала ее морде презрительное выражение. Неверов, не подпрыгивая, сел на нее, на ходу слез, пустил ее по дороге одну, потом догнал, снова сел и удовлетворенно сказал:

– Настоящая гусарская лошадь. Кавалеристы Антонеску отдали бы за нее целое состояние. Уверен, что она не подведет меня в горах и бомбежки не испугается. Впишите в мое удостоверение. Кличка Катюша. Масть – камуфляж для горных лесов. Порода – английская скаковая…

Стояла тихая звездная ночь. Из-за перевала доносился глухой пушечный гул. Внизу шумела река. Докурив папиросы, мы легли спать.

Нас разбудили в пятом часу. Умывшись холодной речной водой, мы выпили по стакану кофе с коньяком (благо Неверов никогда не расставался с вместительным термосом), оседлали коней и покинули Полковничье.

Дорога все время петляла в густом лесу, взбегала на невысокие горы, вилась вдоль каменистого русла бесконечной речушки. Мы ехали, шутливо перебраниваясь друг с другом. Я не мог без смеха смотреть на уморительную фигуру длинноногого Неверова, горделиво восседавшего на своей рыжей каракатице. Неверов отшучивался, напевал и рассказывал мне о ночном поиске разведчиков, в котором ему довелось участвовать три дня назад.

В одиннадцатом часу мы переехали речку Шапсухо, миновали гору Чубатую, высоту 740 и взобрались на Хребтовый перевал, где оборонялась дивизия Аршинцева. На вершине перевала копошились саперы. Ободрав кору с подпиленных деревьев, они ставили на них черные клейма, чтобы в случае необходимости быстро завалить дорогу. Отсюда, с перевала, орудийная канонада сразу стала слышнее, точно кто-то раздвинул занавес. С гор понеслись оглушительные перекаты взрывов.

– Дорога между селениями Лысый Кутык и Хребтовым сильно простреливается, – предупредил нас лейтенант-сапер. – Когда доедете до Лысого Кутыка, переждите немного, а чуть перестанут стрелять – скачите до Хребтового без задержки.

– Катюша моя обскачет любой снаряд, – усмехнулся Неверов.

Действительно, выехав на поляну, мы увидели на лежащей внизу дороге черные клубы дыма. Гитлеровцы вели по дороге методический огонь. Перевалив на северные скаты Хребтового перевала, мы въехали в маленькое селение Лысый Кутык. Жители покинули это селение, в нем даже собак и кошек не осталось.

Ожидая перерыва в обстреле дороги, мы въехали в один из садов и, не слезая с коней, стали рвать сочные груши. Груши были сладкие, с янтарной желтизной, и мы набили ими седельные кобуры, чтобы угостить товарищей на переднем крае.

Минут через пятнадцать обстрел прекратился, и мы поскакали по дороге на Хребтовое. Вот тогда-то сразу же обнаружилось «непримиримое противоречие в наших средствах передвижения», как сказал потом Неверов: мой Орлик, зло прижав уши и высоко выбрасывая передние ноги, понесся в быстром, все нарастающем карьере, а неверовская Катюша, перекатываясь, как бочка, двигалась словно в замедленной киносъемке, и мне даже показалось, что она бежит не вперед, а назад. Неверов отстал и едва успел проехать половину проклятой дороги, как артиллерийский обстрел возобновился с прежней силой.

Я уже был вне зоны обстрела, но, почувствовав угрызения совести за столь опрометчивый выбор лошади для Неверова, решил вернуться к нему. Однако в эту минуту обнаружились бесспорные преимущества неверовской Катюши. Оглянувшись, я увидел, что Неверов подошел к воронке и спокойно уселся в ней, в то время как его Катюша неторопливо пощипывала траву, помахивая рыжим хвостом, как будто вокруг нее жужжали не осколки, а мухи.

Мой же Орлик словно взбесился. Напуганный обстрелом, он становился на дыбы, фыркал, прыгал в сторону, совершал какие-то головокружительные пируэты. Пока я с ним возился, обстрел закончился, и Неверов как ни в чем не бывало подъехал ко мне, помахивая хворостиной.

– Неудачный жеребчик, – сказал он язвительно, – давай-ка я его обстреляю.

Мы слезли с коней и занялись боевым воспитанием Орлика. Я держал его за повод и ласково поглаживал по шее, а Неверов, сняв с плеча автомат, стал давать очередь за очередью. Орлик метался, скалил зубы, лягался, но затем утихомирился и, повинуясь моей руке, пошел по дороге.

– Первый урок оказался довольно успешным, – удовлетворенно заметил Неверов, – еще каких-нибудь два сеанса, и он будет почти так же мил и скромен, как Катюша.

Мы миновали селение Хребтовое и выехали на тропу западнее высоты 648, где, как нам сказали, расположился штаб Аршинцева. Лес вокруг нас совсем сдвинулся, деревья стали выше и гуще. Тропа, по которой мы ехали, была каменистая, влажная, очевидно, это было русло высохшей речушки. Ее то и дело пересекали боковые тропы, на которых белели фанерные стрелы с черными надписями: «Полевой госпиталь», «АХО», «Ветеринарный лазарет».

Где-то впереди беспрерывно стреляли из пулеметов. Горное эхо сливало пулеметные очереди в сплошной гул, и невозможно было определить, сколько пулеметов работает. Но людей нигде не было видно. Мы спустились в ущелье. Оттуда потянуло трупным запахом.

– Убитые кони, – сказал Неверов.

За ущельем оказалась небольшая поляна, а справа, на скате заросшей лесом высоты, между огромными деревьями, мы увидели вырубленные прямо в скале блиндажи, несколько легковых машин и зеленые палатки. Это и был штаб Иркутской дивизии, державшей оборону от горы Лысой до селения Фанагорийского и знаменитых Волчьих Ворот. Часовые остановили нас, коноводы приняли лошадей, и дежурный офицер проводил в блиндаж полковника Аршинцева.

Иркутскую дивизию я узнал и полюбил еще на Южном фронте, где она обороняла позиции юго-восточнее реки Миус. Это одна из старейших наших дивизий. Зародилась она в 1918 году в уральских рабочих поселках, сражалась в Сибири, на Байкале, освобождая от белых Иркутск, дралась на Крымском перешейке, на Чонгаре.

Михаил Васильевич Фрунзе высоко ценил боевые действия сибиряков и всегда ставил их в пример. Одним из ветеранов-бойцов этой дивизии был писатель Мате Залка (Лукач), впоследствии-героически павший в Испании, где он командовал Интернациональной бригадой. Орден Ленина и три ордена Красного Знамени украшали боевое знамя Иркутской дивизии. Война с фашистской Германией застала ее на границе. Путь отступления дивизии в 1941 году благодаря героизму и беззаветной отваге ее солдат и офицеров не стал путем бесславия: тысячи вражеских трупов обозначили его, а гитлеровский генерал Хейпциус жаловался высшему командованию, что «адская артиллерия и похожие на дьяволов солдаты четырежды награжденной орденами Сибирской дивизии непреоборимы».

В дивизии свято хранились старые боевые традиции, и ее путь в Отечественной войне уже был отмечен многими подвигами. Так, весь Южный фронт знал о подвиге героически погибшего молодого офицера Владимира Асауленко, который с горсточкой солдат атаковал вдесятеро превосходящего противника и освободил селение. Правительство посмертно присвоило Асауленко звание Героя Советского Союза. Каждый солдат Иркутской дивизии чтил память бойца Синеглазова, который в течение трех часов в одиночку отбивал атаку гитлеровцев, а потом прыгнул в горящий стог сена, чтобы не сдаться в плен.

Борис Никитич Аршинцев пользовался в дивизии всеобщей любовью. Сын грозненского плотника, он добровольно пошел семнадцатилетним юношей в Красную Армию, в 1920 году вступил в партию, окончил Академию имени Фрунзе и сражался на озере Хасан. Несмотря на внешнее спокойствие и даже некоторую флегматичность, Аршинцев воевал темпераментно и отличался исключительной храбростью.

Аршинцев встретил нас очень приветливо, попросил обождать несколько минут и углубился в чтение сводки. Пока он читал, я осматривал его блиндаж. Убранство этого блиндажа говорило о сыновней любви солдат к своему командиру. Все вокруг сияло ослепительной чистотой: стены были обиты кремовым картоном, деревянный пол устлан свежей травой, на столе, в пустой снарядной гильзе, стоял пучок синих горных цветов. Прямо над столом тикали ходики, а под ними был приколот портрет Мате Залки. В блиндаже пахло свежими сосновыми досками, травой и цветами.

– Теперь я свободен, – сказал Аршинцев, закончив чтение. – Вас, конечно, интересует положение на нашем участке. Я коротко расскажу вам, а рано утром мы отправимся с вами на наблюдательный пункт, оттуда все видно как на ладони. Там вы увидите кое-что интересное.

Расстегнув китель, Аршинцев зашагал по блиндажу.

– Вы, разумеется, знаете, что у нас тут нет сплошной «линии фронта», да такая линия и не нужна. Не все горы тут проходимы, и поэтому незачем распылять силы для установления какой-то линии. Мы создали целый ряд узлов сопротивления, чтобы запереть ими все горные тропы, ущелья, долины рек. Кроме того, мы оседлали все господствующие высоты, чтобы не оказаться слепыми. Вот за эти отдельные очаги и идут бои. Особенно жестокие бои идут сейчас на трех направлениях: за высоту триста восемьдесят семь – западнее селения Пятигорское, за гору Лысую и в теснине – за Волчьи Ворота. Нужно заметить, – продолжал Аршинцев, – что гитлеровские генералы изменили тут свои тактические приемы. Они отказались от наступления на широком фронте, как это имело место на Дону и Кубани, и перешли к методическому, упорному и последовательному выполнению отдельных задач.

– Каких задач? – спросил Неверов.

– Различных, но связанных с общим планом наступления. Искусство и состоит сейчас в том, чтобы, разгадав этот план, помешать выполнению частных задач.

Аршинцев усмехнулся и потер руки:

– Что касается меня, то я уже успел привыкнуть к характеру своих противников, генералов Штейнера и Юреха, и заранее могу определить их мысли. Вот вчера, например, генерал Юрех одним полком почти захватил у меня гору Лысую, подбил мне левый глаз, и сейчас он полезет на дорогу Пятигорское – Хребтовое. Я ему приготовил на этой дороге достойную встречу, а завтра дам реванш за Лысую. С генералом Юрехом сражаться нетрудно. Вот господин Феликс Штейнер – тот гораздо более серьезный противник, а солдаты его, особенно из полка «Германия», – самые отпетые головорезы. Штейнер на меня в большой обиде. Правда, из-за ротозейства одного из моих батальонов эсэсовцы утром сшибли меня с Безымянного хребта, но зато под Волчьими Воротами мы им так накладываем, что там из вражеских трупов образовались целые завалы. Сейчас Штейнер бросил в бой полк СС «Нордланд» и лезет на гору Фонарь – это у меня на правом фланге; если он захватит Фонарь, у меня будут подбиты оба глаза.

Аршинцев помолчал, прислушался к грохоту пушечной канонады, потом повертел ручку спрятанного в кожаном футляре телефона и отрывисто сказал:

– «Дунай»! Тринадцатого к аппарату. Первый. Тринадцатый? Как у тебя? Лезут? Так. Так. Ничего, не окружат. Доноси чаще. Через каждые четверть часа.

Положив трубку, он снова заходил по блиндажу и стал говорить об особенностях боев в горных лесах.

– Вот у меня под руками книги о горной войне, – сказал он, – и написаны они умными людьми, и много в них справедливого. Особенно о несостоятельности пассивной обороны в горах и о значении особых мелких отрядов. А ведь о самом главном почти ничего не сказано. Я имею в виду разведку. Это и есть самое главное. В горах без хорошей разведки – смерть. Тут ведь тысячи всяких возможностей для обходов, охватов, даже для выброски небольших парашютных десантов. Если не следить буквально за каждым движением противника, он вас скрутит моментально. Я, если останусь жив, обязательно напишу большую книгу о разведке в горных лесах. Это великое искусство.

– А ваша разведка хорошо работает? – спросил я.

– Удовлетворительно, – серьезно ответил Аршинцев. – Есть у меня тут майор Малолетко. Вы познакомьтесь с ним, он вам расскажет о разведчиках и сведет куда надо.

Пока мы беседовали с Аршинцевым, стемнело. Мы простились с гостеприимным хозяином, проверили своих лошадей, поужинали и отправились в резиденцию политотдельцев, куда нас пригласили на ночевку. «Резиденция» оказалась зеленым пригорочком, на котором было разложено сухое сено и постланы плащ-палатки. В этой импровизированной «спальне» нас встретили начальник политотдела подполковник Козлов и майор Сергей Суханов, бывший работник Ростовского горкома партии, мой старый знакомый.

Мы улеглись на душистом сене, закурили и стали говорить о боевых друзьях. Над нами темнела густая листва буков, где-то внизу трещали цикады. Сквозь сон я услышал разговор Козлова и Неверова о мести. Козлов, у которого гитлеровцы повесили мать, тихим, глухим голосом говорил о том, что ненависти его нет предела. С гнетущей мыслью о своей оставшейся в Пятигорске семье я уснул…

Наблюдательный пункт, куда мы пошли с Аршинцевым, Сухановым и Неверовым сразу же после завтрака, располагался на самой вершине горы Солодка, но я не думал, что дорога туда займет два с лишним часа. Вырезав толстые буковые палки, мы перешли вброд мелкую речушку и начали подъем. Тут даже не было охотничьих троп, и нам пришлось пробираться сквозь непроходимые заросли. Подошвы сапог скользили по каменистому склону, ноги путались в густых зарослях папоротника, колючие ветви кустарника царапали лицо. Деревья росли так густо, что не было никакого движения воздуха, и мы все потемнели от пота. На бровях, на губах и груди оседала цепкая паутина, которая висела на кустах серебристыми гирляндами. Сердце билось тяжело, дышать было трудно.

Примерно на середине пути Аршинцев, который шел впереди, остановился, вытер платком потный лоб и указал на груду огромных, покрытых мохом камней, опоясывающих склон горы.

– Присмотритесь к этим камням, – сказал Аршинцев, – мы тут сделаем десятиминутный привал.

Я стал осматривать камни и по виду их довольно правильных ребер, а главное – по тому, как они были расположены, прикрывая край вырубленного в граните глубокого и длинного рва, заключил, что камни были уложены руками человека.

– Что это? – спросил я Аршинцева.

– Это траншеи Тенгинского пехотного полка, в котором, если не ошибаюсь, служил Лермонтов, – тихо сказал Аршинцев. – Мне неизвестно, бывал ли тут сам Лермонтов, но Тенгинский полк строил на этой горе оборонительный рубеж. Километрах в тридцати южнее этой горы, за Хребтовым перевалом, есть селение Тенгинка, названное так в память этого полка.

– Давненько это было, – задумчиво сказал Неверов, – пожалуй, лет сто тому назад.

– Да, примерно сто лет, – кивнул Аршинцев.

В глубоком молчании посидели мы у этих древних камней, покрытых сизо-зеленым мохом, выкурили по папиросе и пошли дальше. Подъем становился все круче и труднее, в иных местах нам приходилось пригибать молодые деревца и подтягиваться на них, как на пружинных трамплинах. Из-под ног осыпались вороха сухих листьев, с глухим шуршанием падали мелкие камни. Напуганные шумом, разлетались в стороны птицы, недалеко от нас пробежали два диких кабана. Подавая друг другу поясные ремни и палки, мы поднимались все выше и наконец достигли вершины горы.

Очевидно, о нашем восхождении предупредили по телефону, потому что в ответ на негромкий свист Аршинцева сразу же раздался ответный свист, из-за деревьев вышел сержант-наблюдатель и проводил нас на северный угол вершины. Там, под молодыми дубочками, лежали чьи-то сапоги, разостланная на траве шинель, две винтовки, несколько гранат, бинокли, сумка с сухарями. Неподалеку стояли котелки с водой.

Молодой лейтенант-армянин, стоявший на коленях с биноклем в руках, при нашем приближении вскочил, приложил руку к пилотке и отрапортовал Аршинцеву:

– Товарищ полковник! В течение двух последних часов на дороге Горячий Ключ – Пятигорское наблюдается движение машин противника с севера на юг. На Лысой горе ружейная и редкая минометная перестрелка. На горе Фонарь артиллерийский огонь со стороны противника и бомбежка с воздуха четырьмя самолетами.

Мы вооружились биноклями и осмотрелись. Правда, здесь вполне можно было обойтись без бинокля: с вершины все окрестности были видны как на ладони. Прямо перед нами, между двумя горами, белела дорога. Сейчас над ней стояло густое облако пыли. Чуть левее и ниже дороги, на южном скате невысокого холма, пестрело селение Пятигорское. Оно оказалось на «ничейной полосе», и там не было видно никаких признаков жизни. Правее селения, отделенная от него узкой долиной, высилась гора Лысая, та самая, на вершину которой позавчера ворвался противник. Скаты этой горы были покрыты лесом, и только самая вершина, точно гигантская плешь, желтела выжженной травой. На вершине и на южных, обращенных к нам скатах горы Лысой время от времени вспыхивали бело-голубоватые клубочки минных разрывов. Это наши минометчики стреляли по противнику, который засел на южном склоне.

Вокруг лежали необозримые горные леса. Ярко-зеленые на вершинах и на склонах, обращенных к солнцу, они казались иссиня-лиловыми в глубоких ущельях и напоминали волнующееся море. На темном бархате лесов, словно брызги червонного золота, выделялись кроны увядших деревьев, кое-где розовели гранитные глыбы скал. Мы как очарованные молча смотрели в глубокую даль, на сверкающую за Хребтовым перевалом полоску моря.

Наше молчание прервал гул самолета.

– Товарищ полковник, – доложил наблюдатель, – «фоккевульф» справа. Следует курсом на север.

Аршинцев отвел бинокль от глаз и прикрыл их от солнца веткой клена. Совсем рядом с ним, на уровне вершины, медленно проплыл двухфюзеляжный вражеский самолет. От его крыла отделился сноп розовых листков.

– Листовки сбрасывает, – усмехнулся Суханов.

Аршинцев, хмуря брови, смотрел вниз, на дорогу, где вился тонкий дымок костра.

– Сукины сыны, – сказал Аршинцев, – кухню не замаскировали. Сейчас будет обстреливать из пулемета.

Действительно, с самолета захлопали короткие очереди крупнокалиберного пулемета. Внизу мелькнули фигуры бойцов, разбегавшихся в разные стороны.

– Сообщите вниз, чтобы немедленно убрали кухню, – сердито бросил Аршинцев.

– Это не наши, товарищ полковник, – робко заметил лейтенант.

– Все равно.

– Есть.

Неверов поймал две листовки, пробежал их и, смеясь, передал нам. На розовом листке был изображен окруженный кольцом фашистских самолетов и танков раненый красноармеец. Внизу был набран крупным шрифтом текст обращения к солдатам и офицерам Иркутской дивизии. Генерал Штейнер грозил уничтожить советские полки и предлагал Аршинцеву сдаться.

– Дубина! – засмеялся Аршинцев. – Завтра он у меня попляшет!

Аршинцев взглянул на часы – был девятый час – и сказал лейтенанту:

– Передать гвардии капитану Чайкину: пусть готовится!

– Есть.

– Сейчас я начну штурм Лысой, – обратился полковник к нам с Неверовым. – Полюбуйтесь оркестром Чайкина. Через шесть минут он начнет свою увертюру.

Мы взглянули вниз. На широкую лесную поляну выползли похожие на серых бронтозавров минометные установки. Солдаты сбрасывали с машин брезентовые чехлы и поднимали квадратные рамы с длинными «направляющими» для снарядов. Потом солдаты исчезли куда-то. На поляне остался лишь высокий офицер с хлыстом в руках.

Еще раз глянув на часы, Аршинцев бросил лейтенанту:

– Пусть начинает!

И сейчас же ветер донес до нас протяжную команду стоявшего на поляне офицера:

– По кровожа-а-дным фашистам… Первая батарея…

Офицер взмахнул хлыстом, и, точно повинуясь мановению его руки, бронтозавры заревели, изрыгая дым и пламя. Огненные кометы, оставляя за собой светящийся след, одна за другой устремились вперед. Начался артиллерийский налет. Заговорили наши пушки. Горное эхо понесло над лесами перекатывающийся грохот, казалось, что это гигантский обвал, руша гранитные вершины, движется в долины и сметает на своем пути все живое.

На Лысой горе, там, где зеленая кромка деревьев обозначала верхнюю границу леса и где, как доносили разведчики, засел противник, вдруг выросли черные столбы земли, которые несколько секунд стояли в воздухе, а потом стали медленно оседать, и тогда уже можно было различить, как в буром дыме валились вырванные с корнем деревья, горящие клочья травы, какие-то темные комья. Скоро на южном склоне горы вспыхнули пожары, и вверх пополз густой белый дым. На голой вершине закопошились фигурки вражеских солдат. Словно встревоженные муравьи, они метались вдоль лесной опушки, падали, сбегались в одном месте, потом разбегались в разные стороны.

– Спросите у Клименко, как дела? – крикнул Аршинцев лейтенанту.

Лейтенант быстро завертел ручку телефона, что-то закричал в трубку и, не вставая с колен, доложил:

– Боевое охранение противника смято. Подходят к концу леса. Майор Клименко просит прекратить огонь.

– Передайте Чайкину: прекратить огонь!

Серые бронтозавры в последний раз изрыгнули пламя и затихли. Через минуту, снова затянутые брезентами, они исчезли в лесной чаще. Сразу стало тихо. Но мы знали, что именно сейчас, когда наступила тишина, там, на Лысой горе, началось самое главное: штурм вершины. Оттуда стали доноситься одиночные выстрелы и какой-то еле уловимый гул.

– Майор Клименко докладывает, что вершина горы взята, – сказал лейтенант, – один батальон прочесывает западные скаты, а другой преследует противника на северных скатах.

Аршинцев молча взял трубку из рук лейтенанта, присел на корточки и отрывисто сказал:

– Противника преследовать только до отметки Синий Крест. По краю леса, на северных скатах, немедленно окопаться. Западные скаты держать одной ротой. Остальных отодвинуть в резерв, к дороге, и не ослаблять наблюдения за этой дорогой ни на одну секунду. Понятно?

Несколько минут Аршинцев внимательно слушал то, что говорил ему командир полка, – тот, должно быть, сообщал что-то очень неприятное, потому что густые брови Аршинцева хмурились и губы сердито передергивались.

– Разве у вас нет саперных лопат? – закричал он. – Так почему нельзя окопаться? Что? Лопаты не берут? Хорошо. Кирок не будет, а ломы пришлю к двадцати часам.

Бросив трубку, Аршинцев поднялся и сказал нам, глядя куда-то в сторону:

– Трудно, черт его возьми! У этой проклятой горы каменистая вершина, а у нас ни кирок, ни ломов нет.

– А откуда вы думаете добыть ломы к двадцати часам? – поинтересовался Неверов.

– Сейчас прикажу вынуть железные оси из обозных телег и снарядных ящиков. Все равно люди подносят снаряды по тропам на себе.

Вершину горы Солодки мы покинули в полном молчании. Нам казалось, что спуск длится гораздо дольше, чем подъем. Аршинцев шел впереди, все время думал о чем-то, и нам не хотелось мешать ему. Когда замелькали штабные блиндажи, я догнал Аршинцева и сказал:

– Товарищ полковник, я хочу пробыть несколько дней в батальоне, который сейчас обороняет Лысую гору.

– Ну что ж, езжайте туда, – согласился Аршинцев, – только будьте осторожнее. Там неизбежны контратаки. И потом советую вам не забывать о том, что здесь горы. Не путайте ориентиры. Расстояние кажется здесь обманчивым.

– Хорошо, спасибо, я постараюсь быть внимательным, – ответил я.

– Компас и карта у вас есть?

– Есть.

– Хорошая карта?

– Хорошая, последнего издания.

Мы простились с Аршинцевым, и я условился с Неверовым о встрече через три дня в соединении Щагина. Оседлав своего Орлика, я съехал по узкой тропке вниз, миновал поляну, с которой капитан Чайкин обстреливал Лысую гору, и поехал шагом вдоль узкой речки. Навстречу двигались раненые. Некоторых из них несли на носилках. Солнце близилось к закату. В лесу было тихо, только где-то вверху нудно гудел невидимый вражеский самолет.

На вершине Лысой горы я пробыл трое суток и, вероятно, до конца своей жизни буду помнить эти дни, и не потому, что я попал там в чрезвычайно опасное положение, – впоследствии мне довелось бывать в гораздо более опасных местах, – а потому, что на этой окруженной густым лесом горе я с особенной силой почувствовал, что война – это тяжкий, великий труд, что она требует не только мужества, но и неутомимой стойкости и постоянной готовности отдать свою жизнь за товарища, так же как он готов отдать ее за тебя. Там, на этой горе, каменистая вершина которой была выжжена горячим солнцем и тяжело изранена бомбами и снарядами, для меня раскрылась вся душевная красота великого труженика войны – нашего советского солдата-пехотинца.

Я добрался до вершины горы к вечеру. Вокруг еще дымились деревья и кое-где горели лесные травы. Я сильно устал, а конь мой, которого я вел за собой в поводу, был весь в мыле. Многие деревья на склоне горы были иссечены пулями, а их стволы белели лохмотьями ободранной осколками коры. Чем выше я поднимался, тем сильнее чувствовался неприятный запах серы и гари.

На маленьких лесных полянах лежали трупы вражеских и наших солдат. Некоторые лежали так близко друг к другу, что казалось – люди умерли в минуту рукопашного боя. Под ногами у меня стучали алюминиевые солдатские фляги, брошенные саперные лопаты, круглые каски.

На опушке леса, подступающего к самой вершине, я увидел наших бойпов. Они лежали группами по пять-шесть человек, курили, перебирали вещевые мешки или негромко переговаривались между собой.

– Где командир роты? – спросил я у них.

Пожилой сержант с забинтованной рукой хмуро взглянул на меня, отвернулся и ответил сквозь зубы:

– Командир роты убит.

– А заместитель?

– Заместитель тоже убит.

– Кто же вами командует?

– Старшина Глуз.

– Проводите меня к нему.

Сержант повернулся к молодому бойцу, который сидел рядом, с любопытством слушая наш разговор, и сказал:

– Володя! Отведи товарища к старшине.

Боец вскочил (он оказался совсем молоденьким), вскинул на плечо винтовку, взял автомат и пошел наверх. Идя сзади, я спросил его:

– А зачем ты берешь и автомат и винтовку?

– Это у меня личное оружие, – с гордостью сказал он, – для ближнего и дальнего боя. Я сегодня из автомата четырех застрелил, а из винтовки одного. Хорошо, что винтовка была, а то бы ушел, проклятый.

– Сколько же тебе лет? – спросил я.

– Шестнадцать лет, – усмехнулся боец, – я доброволец. Из ремесленного училища. Наши хлопцы эвакуировались, а я отстал от них и ушел в полк к батьке.

– А батька где?

– Ранило его под Лакшукаем. Отвезли в госпиталь.

Я посмотрел на этого курносого паренька с белесыми волосами, на его ободранные сапоги, черные брючишки и улыбнулся. Паренек старательно басил – видно, ему страшно хотелось, чтобы его считали настоящим солдатом.

– Как же тебя зовут? – спросил я.

– Владимир Череда, – ответил парень.

– Так ты действительно убил пятерых?

– Честное слово, – Володя даже приостановился, – вот спросите у старшины, он не даст соврать, четырех из автомата, а одного из винтовки.

Мы уже дошли. Вершина блестела под луной голубоватыми гранями камней, слегка шевелились на ней темные кустики папоротника. На самой вершине, подостлав под себя шинель, сидел богатырски сложенный человек. Он был босиком, ворот гимнастерки расстегнут, пышный чуб свешивался на левый висок. Поставив между коленями котелок, человек ел из него деревянной ложкой.

– Вот наш командир товарищ Глуз, – сказал Володя.

Тот приподнялся, осмотрел меня, протянул руку и сказал:

– Командир третьей роты старшина Иван Глуз.

Мельком взглянув на мои документы, Глуз вернул их:

– В порядке. Мне звонили про вас. Садитесь.

Мы сели на шинель. Глуз посмотрел на Володю через плечо и кинул:

– Ты, Володька, топай назад и ложись спать.

Переминаясь с ноги на ногу, Володя сказал:

– Товарищ старшина, тут товарищ интересуется, сколько противника я уничтожил в сегодняшнем бою. Так вы подтвердите, что пять.

– Не ври, Володя, – с деланой строгостью заворчал Глуз, – не пять, а четыре. Один застрелился сам, потому что испугался твоего вида. Ступай спать.

Володя ушел. Мы со старшиной посидели молча, выкурили по цигарке. Потом Глуз аккуратно расправил высохшие портянки, надел сапоги, подпоясался и взглянул на часы:

– Двадцать. Что-то долго не несут ломов. Пора бы уже.

– Вы что, сейчас во втором эшелоне? – спросил я.

– Нет, зачем, – удивился Глуз, – мы в первой линии, на переднем крае.

– А противник далеко отсюда?

– Да, наверное, метров полтораста будет.

– Сколько? – переспросил я.

– Метров полтораста. На четвертой поляне отсюда. Там у меня впереди боевое охранение и секреты стоят.

– Давно перестали стрелять?

– Часа два будет. Как загнали его за отметку Синий Крест, так он и затих. Ну и нам незачем патроны тратить.

Глуз посидел молча, вздохнул и сказал:

– Вы тут отдохните, а я схожу узнаю насчет ломов. Каторжная ночь нам предстоит. До утра хоть паршивенькие щели надо выдолбить…

«Каторжная ночь» началась через полчаса. На поляну, лежавшую пониже вершины, подошел маленький караван ишаков, нагруженных ломами, наспех сделанными из тележных осей, винтовочными патронами в картонных коробках, пулеметными лентами, гранатами, мешками с сухарями и бочонками с водой. Молчаливые проводники-абхазцы быстро разгрузили все это, взяли тяжелораненых и исчезли в лесной чаще. Старшина Глуз собрал свою роту на вершине горы, пересчитал людей – в наличии оказалось девяносто шесть человек – и негромко сказал:

– Тут прислано шестьдесят ломов. Сейчас мы приступим к работе над оборонительными сооружениями. До утра нам надо выдолбить четыре пулеметных гнезда, десять щелей и два хода сообщения протяженностью тридцать метров. Места укажут командиры взводов. От работы освобождаю только раненых. Приступить к работе.

Люди получили ломы, разошлись в разные стороны и застучали ими о камень. Ночь была тихая, безветренная. Внизу, над лесом, светила полная луна. Тяжелые ломы били с глухим звоном, высекая из гранита красные искры. На горе слышалось хриплое дыхание работающих людей. Куски битого щебня с шуршанием разлетались по сухой траве, крупные камни скатывались куда-то вниз. Мне странно было слушать этот частый перестук ломов в такой непосредственной близости от противника, и я подумал, что вот-вот должны загрохотать выстрелы и с северной опушки темнеющего неподалеку леса должны выскочить вражеские солдаты.

Мне было стыдно за эти мысли, но, очевидно, не я один так думал, потому что многие бойцы часто останавливались и, приподняв лом, склонив голову набок, прислушивались, потом начинали долбить гранит осторожными движениями, совсем тихо опуская лом.

– Чего оглядываетесь? – вдруг закричал Глуз. – Боитесь, что гитлеры услышат? Долбайте как следует! А то стукаете, будто дятлы на дубе.

Ломы застучали сильнее и чаще. Сквозь дробный перестук и резкий скрежет железа о камень слышалось все более тяжелое и хриплое дыхание людей. Запахло крепким, соленым потом. Володя Череда (он работал неподалеку от камня, на котором я сидел) остановился, вытер рукавом лоб и сказал:

– Водички бы испить.

Но воды было очень мало, ее рассчитали по каплям, и Глуз запретил прикасаться без разрешения к бочонкам.

– Там, на южных скатах, есть немецкие фляги, – сказал я Володе, – и потом там убитые лежат… Поищи на поясах. Фляги у них слева, на поясе.

Я взял у него лом и стал долбить пулеметное гнездо, а Володя, шмыгнув носом, выждал, пока Глуз отвернулся, и убежал в лес.

Гнездо, над которым он трудился, было выдолблено примерно на четверть полагающейся глубины. Став на ребре гнезда, я стал долбить дальше. Лом был теплый от Володиных ладоней; он легко падал вниз, но отбивал от гранита только мелкие камешки. Я решил бить сильнее, стал поднимать лом повыше и с силой опускать его на твердый и звонкий гранит. Потом я отставлял лом, ложился на живот, ладонями выгребал мелкий щебень, а крупные камни отбрасывал в сторону. Во рту у меня пересохло, глаза заливал едкий пот, сердце стучало, ладони горели.

Время от времени я осматривался по сторонам. Залитая лунным светом вершина горы была усеяна лихорадочно работающими людьми. Многие бойцы сняли гимнастерки и работали полуголыми. Четыре или пять человек уже не могли поднять тяжелую железную ось и сидели, опустив головы. К ним подошли другие, те, которым не хватило инструментов, взяли ломы и начали долбить.

Выгребая щебень, я почувствовал прикосновение чьей-то руки к своему плечу и обернулся. Передо мной стоял маленький горбоносый боец. Шея его была перевязана каким-то серым платком, глаза блестели. Он беспрерывно сморкался и кашлял.

– Тут еще надо немножко подсечь сбоку – и хватит, – простуженным голосом сказал боец, – а то вы совсем умаетесь. Довольно с меня этой ямки.

– А кто вы?

– Я – первый номер, ефрейтор Куприян Сартоня, – охотно ответил горбоносый. – Для моего «максима» это гнездо, значит, будет.

Маленький Сартоня чихнул, закашлялся и виновато усмехнулся:

– Мучает меня кашель. Простыл я. Двое суток лежали мы с дядей Антоном в плавнях. Ему ничего, а я простыл.

– А кто это – дядя Антон? – спросил я, принимаясь за работу.

– Антон Гаврилыч. Мой второй номер. Ухналь, кажется, по фамилии.

Сартоня вздохнул, высморкался и сказал:

– Ну, вы тут подровняйте сбоку – и хватит. А мы с дядей Антоном приволокем пулемет.

Он ушел, а я снова склонился над ямой. Рук я уже почти не чувствовал, натертые до крови ладони горели как в огне, ноги подкашивались. Ужасная жажда мучила меня. Но вот сзади раздались мелкие шаги, и появился наконец Володя. Он бережно прижимал к груди обшитую кожей флягу.

– Пейте, – сказал он, задыхаясь, – умучился, пока нашел.

Взяв из его рук флягу, я заметил, что он смотрит на флягу и облизывает языком сухие губы.

– А ты сам пил? – спросил я, отводя флягу.

– Нет, зачем, – обиделся Володя, – я обыскал двадцать семь мертвяков. Только у пятерых нашел фляги – и то без воды. Я по каплям слил в одну. Тут полстакана будет. Пейте.

Мы разделили с Володей теплую, пахнущую тиной воду, и она показалась мне нектаром. Пока мы пили, к Глузу, который неподалеку от нас возился с ручным пулеметом, подбежал боец с винтовкой и сказал вполголоса:

– Товарищ старшина! Я от сержанта Рудяшко, из секрета. Там у противника чего-то шевелится. То вроде спали, а сейчас зашумели. И потом больно много разговору слышно.

– Хорошо, – сказал Глуз, – ступай и скажи Рудяшко, чтоб глаз не спускал с противника. Ежели что, отходите к боевому охранению без выстрела. Как только противник дойдет до второй полянки, где я повесил на дубе бинт, открывайте стрельбу ему в спину. Забеги в боевое охранение к Федькину и передай это мое приказание. Понятно?

– Так точно, понятно.

– Ступай выполняй.

Пригибаясь на ходу и поддерживая правой рукой винтовку, связной убежал. Глуз поднялся, щелкнул круглым диском пулемета, осмотрел работающих людей и громко сказал:

– Отдых на десять минут. От места работы не отходить. Винтовки держать при себе. Курить в кулак. Командирам отделений получить воду, по кружке на отделение. Выполняйте.

Стук ломов моментально прекратился. Стало тихо. Люди, как подсеченные, повалились на землю. Кто-то подкатил бочонок. Послышался негромкий перестук кружек. Чей-то визгливый голос прорвал тишину:

– Не по правилу делите воду! У Стефанкова в отделении сегодня убито шесть человек, а ему выдают полную кружку. У нас все отделение налицо…

– Заткнись, Карпов! – грозно зашипел Глуз. – Я тебе поговорю!

Визгливый голос замолк. Глуз, вертя ручку телефона, звонил в соседнюю роту. Мы с Володей лежали рядом, глядя в звездное небо. Острый камень больно колол мне спину, но я так устал, что не мог двинуться. Где-то далеко урчали тракторы. Справа, как видно за горой Фонарь, бухнула одинокая пушка.

Вдруг темную синеву неба прорезало мертвенно-желтое сияние светящейся ракеты. Ракета повисла на парашюте, спущенная невидимым самолетом, и осветила гору трепетным светом.

– Может, ударить по ней? – тихо произнес кто-то за моей спиной.

– Дай раз, – ответил Глуз, – а то он подумает еще, что мы уснули.

Прямо над ухом оглушительно рявкнул счетверенный зенитный пулемет. Я вздрогнул. По камням дробно зазвенели пустые гильзы. Зеленый пунктир трассирующих пуль замерцал в небе и пронзил светящуюся в воздухе ракету. От ракеты отделились продолговатые огненные капли и медленно потекли вниз. Вторая короткая очередь рассекла ракету пополам. Истекая струйками огня, она погасла. Лунный свет показался мне почти белым, а деревья потемнели.

– Вот молодец Вася, – восхищенно сказал Володя, – с одного раза двинул. Он всегда так. На пашковской переправе снял «мессера» двумя очередями…

Через десять минут бойцы снова приступили к работе. Опять застучали железные оси, с шуршанием посыпался щебень и засверкали искры. По медленным, полным страшного внутреннего напряжения взмахам рук, по тому, как сипло, с надрывом, дышали люди, чувствовалось, что они смертельно устали, казалось, что они вот-вот свалятся от изнеможения и не смогут подняться. Но время шло, а люди били и били ломами о камень, раскалывали гранитные края узких рвов, с хриплым грудным хаканьем поддевали осями огромные камни. И снова на горе запахло соленым человеческим потом, и снова обессилевших бойцов сменяли другие. Поплевав на ладони, они высоко поднимали тяжелые оси и яростно долбили проклятый гранит.

В третьем часу ночи внезапно раздалась стрельба. Гулкие, как удар хлыста, винтовочные выстрелы смешались с заливистым лаем автоматов, а где-то слева злобно застрекотали станковые пулеметы.

– По местам! – закричал Глуз.

Я лег у невысокого камня, шагах в десяти от гнезда, в котором уже хлопотали ефрейтор Сартоня и дядя Антон. Выхватив маузер, я стал вдевать наконечник деревянной кобуры в желобок рукоятки, долго не мог попасть от волнения, наконец попал и, раздвинув локтями щебень, приник к камню. Справа от меня лег Володя Череда, еще правее, у зарослей папоротника, старшина Глуз с ручным пулеметом, а прямо передо мной, широко раскинув ноги, – пожилой сержант с забинтованной рукой, тот самый, который первым меня встретил и послал с Володей к Глузу. Еще дальше, на самой опушке леса, залегли бойцы с винтовками и гранатами.

Выстрелы приближались. В лесу, между деревьями, сверкали вспышки огня, трещал валежник, слышались какие-то хриплые выкрики. Потом слева ухнули гранатные разрывы – я понял, что это Федькин и Рудяшко бьют атакующих немцев из засады.

– Сартоня! Без приказа не стрелять! – хрипло закричал Глуз. – Жди, пока выйдут на опушку.

Опушка темнела шагах в шестидесяти от нас. Озаряемые короткими вспышками выстрелов, возникали корявые стволы грабов, и где-то позади них ворчало, трещало, ворочалось живое чудовище, которое должно было выползти на поляну и ринуться на нас. Я не сводил глаз с опушки, и у меня лихорадочно билось в мозгу: отобьем или не отобьем?

И вот я увидел неприятельских солдат. Я увидел их, когда они уже выбежали из лесу и пробежали несколько шагов, миновав полосу тени от высоких деревьев. Полная луна светила за их спиной, и мне были видны темные, согнутые в поясе фигуры бегущих к нам людей. В грохоте выстрелов я не сразу понял, что они стреляют прямо по нас. Над моей головой прожужжал отбитый от камня осколок. Бешено заработал пулемет Глуза, потом пулемет Сартони. Со всех сторон мелькали оранжево-синие огоньки выстрелов. Справа, над моим ухом, трещал автомат Володи. Темные фигуры забегали по краю опушки, стали падать. Нажимая на спусковой крючок маузера, я выстрелил шесть раз подряд. Я считал каждый выстрел и думал, что надо стрелять обязательно, что, как только замолкнет мой пистолет, меня сейчас же убьют.

Потом темные фигуры исчезли. Снова трещал валежник в лесу. Умолкли наши пулеметы. Выстрелы, все более глухие и редкие, затихали где-то внизу. Уже что-то говорил по телефону старшина Глуз, что-то кричал Володя. Мне было очень жарко. Расстегнув ворот гимнастерки и сняв пояс, я присел, достал коробку с табаком и стал свертывать папиросу. Руки дрожали, табак сыпался на колени, но я смеялся и говорил Володе что-то веселое. Потом я услышал, как старшина Глуз громко закричал:

– Санитары, в лес! Второму и третьему отделению убрать убитых.

Вместе с другими я пошел по горе, но Володя остановил меня и сказал, указывая на неподвижно лежащего сержанта с забинтованной рукой:

– Сержант Кулагин убит.

Этот сержант во время атаки лежал в трех шагах от меня, но я не заметил, как он погиб. Теперь я с удивлением и жалостью смотрел на его открытый рот, залитое кровью лицо, круглую култышку обвязанной бинтом левой руки.

– Вчера ему прострелили палец, а он не захотел уходить, – тихо сказал Володя. – Надо дочке его написать, у него дочка в Красноводске живет, эвакуированная.

Потом мы с Володей осматривали других убитых. Светила луна, сладко пахло порохом. Бойцы громким шепотом говорили друг другу о том, как они стреляли и как по ним стреляли, кто в каком месте лежал и что при этом видел. Я тоже рассказывал Володе, как стрелял, и слушал Володин рассказ о том, как у него заело автомат, а он стал стрелять из винтовки и свалил какого-то фашиста, который бежал к двум соснам. Володя даже показал мне эти сосны – они росли отдельно шагах в тридцати от хода сообщения.

Среди двенадцати убитых и двух тяжелораненых гитлеровских солдат – их вместе с нашими ранеными унесли санитары – оказалось четыре трупа эсэсовцев. На петлицах у них блестели металлические значки, а на левом рукаве были шевроны и черные ленты дивизии «Викинг». Старшина сам осмотрел трупы этих солдат, взял их документы и сообщил по телефону в батальон, что на участке его роты появились эсэсовцы.

Минут через сорок после того, как была отбита ночная атака, старшина Глуз приказал возобновить работу. К этому времени в лес ушли новые секреты и вернулась из боевого охранения смена сержанта Федькина. Опять застучали по граниту железные оси, и к сладковатому запаху крови и пороха примешался запах пота. Спать не ложился никто. Когда побелела луна и по лесу прошумел предутренний ветерок, щели, ходы сообщения и пулеметные гнезда были закончены. Старшина разрешил людям поспать, и каждый, где стоял, там и лег, охватив руками винтовку. Уйти в другое место и лечь поудобнее ни у кого не было сил.

День на горе Лысой прошел спокойно. Утром бойцам раздали сухари и пшенную кашу. Кашу принесли в ведрах, в цинковых патронных коробках и в круглых банках от немецких противогазов. В таких же ведрах и коробках принесли мутную теплую воду (воду несли полтора километра по узкой кабаньей тропе, брали ее в речушке, у самой подошвы горы).

В девятом часу кудрявый политрук в роговых очках, которого ночью вызывали в полк, принес сводку Информбюро и прочитал об упорных боях под Сталинградом, под Воронежем, южнее Краснодара («южнее Краснодара» – это был наш участок фронта), под Новороссийском и на Тереке.

Солдаты угрюмо прослушали сводку, не задали ни одного вопроса, разбрелись по щелям и стали говорить о фронтах.

Я слышал, как высокий ефрейтор с сердитым, заросшим рыжеватой щетиной лицом хмуро говорил окружившим его бойцам:

– Сталинград сейчас – самое главное, самое наиглавнейшее. Там должно все дело решиться. Ежели Сталинград отдадим – тогда крышка, конец.

– Почему же крышка, Степанов? – возразил сероглазый боец в синих артиллерийских брюках, которыми он все время любовался. – За Сталинградом еще хватит земли.

Хмурый Степанов укоризненно посмотрел на обладателя синих брюк:

– Дурак ты, Вася. Хоть и хороший зенитный пулеметчик, а самый настоящий дурак.

– Чего ты чудишь, Степанов? – обиделся Вася. – Почему же это нам не удержать Казань, или, примерно, Оренбург, или Свердловск?

– Дурак ты, Вася. Дурачок ты, – серьезно и тихо сказал Степанов, – головой думать надо, когда говоришь.

– Паникуешь ты, Степанов, и все, – огрызнулся Вася.

– Нет, Вася, не паникую я, и стыдно мне было бы паниковать, потому что я, брат ты мой, оборонял Царицын еще в восемнадцатом году, когда ты пешком под стол ходил. А тебе я растолковываю, чтобы ты понял, что есть в России такие места, на которых вся вера держится. Вот, скажем, эта самая гора Лысая, на которой мы с тобой сидим. Должны мы подохнуть, но не допустить к ней врага, потому что это наша позиция и нам приказано ее удержать. Но ежели, скажем, перебьют нас тут всех или, к примеру, сдрейфим мы и враги займут эту гору Лысую…

– Ну и что же?

– Ну и ничего. Обидно, конечно, будет. Расстрелять нас надо, как сукиных сынов, за то, что мы не выполнили приказа. Но гора Лысая – это, брат ты мой, не большая беда. От потери этой Лысой горы веры никто не потеряет. А возьми Гитлер Москву или Ленинград – тут уж совсем другое дело.

– Правильно, правильно, Степанов, – заговорили бойцы.

Вася попытался еще одним аргументом припереть к стенке угрюмого Степанова:

– Значит, по-твоему выходит, что только под Сталинградом надо биться на всю силу, а тут, на горе Лысой, можно так себе, шаляй-валяй?

– Нет, Вася, – сдвинул брови Степанов, – не шаляй-валяй. Потому что отдай мы Лысую, а потом еще три горы, а потом Кавказ – Гитлер и перекинет отсюда всех своих солдат под Москву, под Ленинград или под Сталинград. А вот мы держим гору Лысую, и Гитлер не может увести отсюда ни одного солдата. Понятно теперь тебе это или не понятно?

– Понятно, – усмехнулся Вася.

Он встал, расправил великолепные галифе, провел ладонью по красному канту и, насвистывая, ушел к своему счетверенному пулемету. Солнце поднялось уже довольно высоко. Я лег на траву под огромным буком, вынул из полевой сумки бумагу и карандаш и стал писать корреспонденцию о ночной атаке. Через несколько минут ко мне подошел Володя и, вертя в руках самопишущую ручку, попросил пять листов бумаги.

– Зачем тебе? – спросил я.

– Ночью у нас убиты семь бойцов, а трое тяжело ранены. Надо написать письма родичам. Я разорву пять листов пополам, и как раз хватит на десять писем.

– Почему же должен писать именно ты?

– А мне все наши бойцы дали свои адреса, – вздохнул Володя. – Ты, говорят, парень грамотный, в случае чего, отпишешь семьям как следует, не так, как писаря в полку пишут, которые нас в глаза не видали. А семье, говорят, хочется, чтобы о родном человеке было написано хорошо.

Я дал Володе бумагу, он аккуратно разрезал ее плоским немецким штыком, лег на живот и, подумав, стал писать. Писал он медленно, покручивая круглую головку своей трофейной ручки – на другом конце ее был многоцветный карандаш, – часто смотрел куда-то вдаль, словно вспоминал что-то, потом снова начинал писать, старательно выводя зеленые и красные строки.

Закончив первое письмо, он начал было его складывать, но потом тряхнул белесым чубом и застенчиво протянул мне:

– Вот, поглядите. Про Кулагина написал дочке его. Прочитайте и скажите мне, как ваше мнение. Может, там чего не хватает?

– Давай посмотрю, – сказал я.

«Дорогая гражданка Ольга Павловна Кулагина, – писал Володя, – сообщаю вам, что ваш папа, сержант Павел Иванович Кулагин, мой навеки незабываемый боевой друг, в ночь с третьего на четвертое сентября 1942 года героически погиб при обороне важнейших позиций на энской горе. За день до этого он истребил в бою великое множество гитлеровских бандитов и сам был ранен в левую руку, но гордо отказался идти в полевой госпиталь и остался на боевом рубеже до конца своей честной жизни. Погиб он в ясную лунную ночь от разрывной вражеской пули, и когда умирал, то умирал спокойно и только просил меня написать вам, чтоб вы не горевали и хорошо смотрели за своим дорогим братиком. Если вам чего-нибудь надо помочь, вы напишите мне по приложенному воинскому адресу, а я сообщу, что следует, вашим властям. С боевым приветом, остаюсь уважающий вас и переживающий ваше тяжелое горе боец Владимир Петрович Череда».

Я вернул Володе письмо, и хотя мне очень хотелось обнять и поцеловать этого милого, нежного паренька, я не сделал этого, а только сказал:

– Очень хорошо, Володя. Просто и хорошо.

Пока мы с Володей писали, с моря подул сильный ветер, небо затянуло тучами, а к полудню пошел холодный мелкий дождь. Яркие краски вокруг сразу потухли, растаяли в свинцово-серой пелене. Спрятавшись под кустами, бойцы накрылись шинелями, плащ-палатками, мешками и сидели, как нахохленные куры. Не было слышно ни одного выстрела, в густой листве шумел ветер, обильные дождевые ручьи, пенясь, бежали по каменистым скатам горы.

Вдруг в монотонный шум дождя и ветра ворвался сердитый голос Глуза:

– Второе и третье отделения на подноску мин!

Поеживаясь от холода, бойцы из отделений Стефанкова и Карпова, того самого, что ночью кричал о неправильном распределении воды, ворча, пошли вниз, к поляне, где остановился караван навьюченных минами ишаков. На этой поляне обрывалась ишачья тропа, и оттуда до кустов терновника, среди которых лежали боеприпасы, нужно было подносить мины на руках.

Это был очень тяжелый труд: люди выстраивались на крутизне на протяжении ста тридцати метров; делая три шага влево, человек поднимал ящик с минами от нижнего соседа, потом, цепляясь за стволы деревьев, поднимался с грузом на три шага вправо, передавал мины верхнему соседу и возвращался на место.

Дождь все лил. Скользя, падая, передвигаясь на четвереньках, промокшие бойцы все так же методично двигались влево и вправо, и в кустах терновника медленно росла гора мин, накрытая одеревеневшим от влаги брезентом.

После обеда дождь перестал. За высотами, над Горячим Ключом, вспыхнула горная радуга, потом показалось солнце. Деревья, трава, камни – все засверкало от дождевых капель.

Ночь прошла спокойно. Весь следующий день рота Глуза заканчивала окопы и ходы сообщения. В девять и в одиннадцать часов утра противник пытался атаковать нас несколькими группами автоматчиков, но оба раза был сбит боевым охранением. В двенадцать часов над горой пролетел «фокке-вульф», потом показались четыре «юнкерса» и стали бомбить вершину. Осколками бомб были тяжело ранены два бойца, их тотчас же отнесли вниз.

Вечером на вершину Лысой пришел капитан из штаба дивизии. Он расспросил Глуза о положении, сказал, что гитлеровцы здорово укрепились за горой Фонарь и что там сейчас идет бой.

Поужинав, мы с Володей долго не могли уснуть. Накрывшись его шинелью, мы лежали и разговаривали. Володя рассказывал мне о ремесленном училище, в котором он учился, о каком-то невиданном токарном станке. Потом Володя вспомнил о письмах, которые ему нужно было завтра написать.

– Четыре письма, – сонным голосом бормотал он. – Одно про убитого ефрейтора Ивлева, в город Щигры, у него там жинка и двое детей… Одно про Витьку, которого вчера поранило осколком, матери надо написать, в село Рощино Воронежской области… Потом про этих двух… про Погосяна и про Терехова…

Уснули мы поздно. Была такая тишина, что мы слышали, как со старых дубов падали желуди и шуршали крыльями летучие мыши.

На рассвете я проснулся от дикого грохота и жара. Пониже того места, где мы лежали, горели дубы, а еще ниже, там, где были сложены мины, что-то трещало, сверкало, вспыхивало красноватым пламенем. Над горой с воем проносились вражеские штурмовики, на голой вершине метались какие-то темные фигуры, и я понял вдруг, что там сейчас идет яростная рукопашная схватка. Володи рядом со мной не было. Мимо пробежал старшина Глуз с ручным пулеметом. Он бежал, широко раскрыв рот, должно быть, что-то крича и на ходу стреляя. За ним кинулись бойцы с винтовками наперевес. Правее с треском упало большое дерево и повалил черный дым.

Охваченный острой тревогой и не понимая, что происходит, я хотел было вскочить, но меня дернул за ногу лежавший рядом боец, и, когда я оглянулся и увидел его бледное лицо, он движением головы указал мне влево. Там, в двадцати шагах от нас, прячась в папоротнике, ползли эсэсовцы.

– Кидай гранату! – крикнул боец.

Гранаты у меня не было. Схватив винтовку, я выстрелил два раза, но вдруг там, где ползли гитлеровцы, вспыхнуло пламя. Над моей головой просвистали осколки, и сверху посыпались срезанные ими ветки. Это бросил гранату ефрейтор Сартоня, лицо которого на секунду мелькнуло передо мной в кустах. Еще через секунду я увидел пулеметчика Васю. Его счетверенный пулемет бил прямо по зарослям папоротника. Пулемет ходил ходуном, а Вася, полуголый, окровавленный, страшный, кричал одно слово: «Ага-а! Ага-а!» Потом по вершине горы пробежали наши бойцы, человек двадцать. Впереди Глуз. Я вскочил и, не понимая еще, куда они бегут, побежал за ними и услышал их хриплое «Ура-а!».

В эту минуту крики стали стихать, где-то внизу одна за другой разорвались две мины. Рядом со мной, тяжело дыша, заглатывая слова, Глуз кричал в телефон:

– «Донец»! «Донец»!.. В пять ноль-ноль атака противника при поддержке авиации отбита. Прошу патронов и мин.

Уже совсем рассвело. По скату горы полз беловатый дым. Рядом со мной, раскинув руки, лежал мертвый Володя. Он лежал не по-детски длинный, вытянувшись, так что казался больше ростом, с полуоткрытыми застывшими глазами, с восковым лицом. Черная, залитая кровью штанина задралась, обнажая ногу. На подошвах изодранных камнями ботинок налипли глина и сухие стебли травы.

Закусив губу, я смотрел на Володю и думал:

«Обо всех своих мертвых друзьях ты, милый мальчик, писал письма. Куда же о тебе написать? Кому рассказать о твоей смерти? Где твой дом и где твои родные?»

Расстегнув карманы Володиной гимнастерки, я вынул вещи: красноармейскую книжку, перочинный нож, вечное перо, которым он писал письма, удостоверение ремесленного училища.

В полдень мы хоронили убитых. Их было семнадцать. Бойцы вырубили в граните братскую могилу, положили мертвых, засыпали их свежей травой и завалили щебнем. На самом верху могилы мы положили тяжелый камень, отколотый вражеским снарядом от гранитной скалы. Раненый пулеметчик Вася высек на этом камне обломком штыка выпуклую красноармейскую звезду.

Вечером я простился со всеми товарищами, обнялся с Глузом и, в последний раз взглянув на могилу, медленно побрел вниз, к поляне, где меня ждал коновод с лошадьми. Похудевший за трое суток Орлик радостно заржал, увидев меня. Я вынул из сумки кусок черствого хлеба и протянул ему. Он, шевельнув бархатной губой, осторожно захватил хлеб и, хрумкая, проглотил его. Вскочив на коня, я съехал по тропинке к реке и поскакал в ущелье.

Командный пункт соединения Щагина, где я условился встретиться с Неверовым, располагался на западных склонах горы Хребтовой, совсем близко от командного пункта Аршинцева. Такое расположение, бок о бок с Аршинцевым, вначале удивило меня, но потом я понял, что благодаря этому южнее Горячего Ключа образовался крепкий узел обороны, прикрывающий долину реки Псекупс, подступы к Хребтовому перевалу и долину реки Нечепсухо. Таким образом, сосредоточенные на узком участке части Щагина и Аршинцева обороняли важные проходы на Туапсе и прямой выход к морю. У Щагина были такие же, как у Аршинцева, добротные, сделанные из камней и бревен, блиндажи, так же стояли в кустах замаскированные машины и мотоциклы.

Полковник Александр Ильич Щагин, грузный человек с седой головой и добродушным лицом, сидел на табурете у входа в блиндаж. На мой вопрос об обстановке он сказал, что на его участке никаких изменений нет.

– Впрочем, – застенчиво улыбнулся Щагин, – противник на меня не очень сильно нажимает. Ведь моя дорога – это так только, название одно. А если еще пойдет дождь, то по ней не проедешь, не пройдешь. Так что противник ведет тут беспокоящий огонь и основной удар направил на Бориса Никитича.

– А Борис Никитич выдержит? – спросил я.

– Полковник Аршинцев все выдержит, – серьезно ответил Щагин, – это замечательный командир и… и очень надежный сосед. Пока он рядом со мной, мой правый фланг неуязвим. Да, многие из нас, – сказал он, помолчав, – когда на равнине мы не смогли удержать противника, считали горы чуть ли не раем. На самом деле это далеко не так.

И он стал говорить о трудностях в организации горно-вьючного транспорта, оснащения войск горным снаряжением, о том, что война в горах требует специальных знаний, своеобразной тактики, совершенно отличной от тактики боев на равнине.

– Людям приходится на каждом шагу переучиваться, – продолжал полковник. – Взять хотя бы такой пример. На равнине командир роты привык чувствовать локоть соседа. Здесь же, в горах, совсем иное. Он на своем опорном узле изолирован. И привычки-то у него еще старые. И вот он подчас теряет фланги, допускает обход роты противником. Хорошо еще, что гитлеровцы действуют мелкими группами, я успеваю их ловить своими резервами.

Наш разговор прервал прилетевший из-под Новороссийска летчик Игнатов. Он сообщил тяжелую весть об эвакуации нашими войсками Новороссийска.

Несмотря на значительное замедление темпов вражеского наступления, наше положение в сентябре стало более опасным, чем оно было в августе.

Клейст, подхлестываемый требованиями Гитлера, прилагал все усилия, чтобы в первую очередь раздавить наши войска, остановившиеся в западных предгорьях Кавказского хребта и прикрывшие Черноморское побережье. Это дало бы ему возможность не только обеспечить тыл своей группы армий, организовать подвоз через порты Черного моря, но, самое главное, позволило бы ему использовать все силы для прорыва на Грозный и Баку.

Поэтому Клейст большую часть своих войск – девятнадцать из тридцати имевшихся в его распоряжении дивизий – бросил против частей Черноморской группы.

Не добившись успеха на Новороссийском направлении, фашисты перегруппировывают свои силы на Туапсинское. Здесь они собрали во второй половине сентября мощную группировку, которая должна была быстро прорваться к Туапсе и, перерезав коммуникации нашей Черноморской группы, поставить ее в безвыходное положение. Одновременно для отвлечения внимания командования Черноморской группы стрелковые и кавалерийские соединения Антонеску должны были перейти в наступление в районе Новороссийска.

У гитлеровцев были большие преимущества: они имели самую широкую возможность маневрировать крупными массами войск на Кубанской долине. В распоряжении гитлеровского командования были превосходные пути подвоза, удобные аэродромы, развитая дорожная сеть, у нас же ни свободы маневра, ни достаточных путей подвоза не было. Войска наши стояли среди лесистых гор, доходящих в этих местах до самого моря.

Наше положение ухудшало еще то обстоятельство, что, помимо железной дороги Майкоп – Туапсе, фашисты могли выйти к Туапсе несколькими обходными путями: долиной реки Псекупс, Пшехской долиной и другими дорогами. Это заставляло нас распылять свои силы на несколько направлений, все время держать войска в состоянии крайнего напряжения.

Правда, оборона Туапсе могла стать очень надежной и крепкой прежде всего потому, что севернее города у нас было четыре исключительно хороших естественных рубежа – горные хребты. Но для их укрепления и организации обороны требовалась большая затрата времени и усилий.

Сосредоточив для прорыва на Туапсе крупные силы, Клейст создал специальную «ударную группу» под командованием генерала Руоффа.

Ядро «ударной группы» Руоффа составляли полки четырех горных дивизий (часть полков действовала на высокогорных перевалах центрального участка), 46-я пехотная дивизия генерал-майора Хейнциуса (трехполкового состава, с артиллерийским полком, ротой мотоциклистов, велосипедным эскадроном), моторизованная часть дивизии СС «Викинг», 96-й отдельный альпийский полк, 4-й охранный полк, отдельный «иностранный легион», набранный из авантюристов и проходимцев разных национальностей, и другие специальные подразделения. Вся группа была обильно снабжена минометами.

Эту центральную группу генерал Руофф бросил на Туапсе в лоб. Правее ее должны были пробиваться две моторизованные дивизии: 1-я словацкая дивизия и дивизия СС «Викинг», а также полки 125-й пехотной дивизии. Их задача была двигаться на Туапсе, в обход по долине реки Псекупс, на Фанагорийское, хутор Кочканов, Елизаветпольский перевал, селение Шаумян.

Наступление вражеских сил началось массированными авиационными ударами по нашим оборонительным рубежам, по городу и близлежащим дорогам. Фашистские летчики бомбили Туапсе днем и ночью, группами и поодиночке, бомбили методично, с жестокостью и педантизмом. В тихие улички, где еще недавно белели чистые, словно игрушечные, деревянные дачные домики, они бросали тысячекилограммовые фугасные бомбы, сотни зажигательных бомб, тяжелые бочки со смолой и с нефтью. Они терзали, уродовали, мучили многострадальный приморский городок, точно мстили его защитникам за их мужество, за их упорство и стойкость.

В течение двух-трех недель Туапсе стал неузнаваем: вместо домов высились груды камней и бревен; там, где благоухали цветники, зияли огромные воронки и рыжей россыпью кирпичей багровели обрушенные стены; в порту не прекращались пожары, и волны плескались в пробоинах разбитого мола. Над городом не рассеивалась густая туча черного дыма и стоял невыносимо тяжелый запах разлагающихся трупов.

С первых же дней вражеских налетов жители стали покидать город. Нагруженные домашним скарбом, ведя за собой плачущих детей, они уходили в горы. Там, в пещерах, в узких теснинах и ущельях, и жили они, боясь разжигать костры, чтобы не привлечь внимания гитлеровских воздушных бандитов. Там хоронили мертвых, там рожали детей…

В городе оставались только моряки. Я увидел однажды на рассвете картину, которая навсегда запечатлелась в моей памяти: груды развалин вместо улиц, хаос перепутанных телеграфных проводов, зарево пожаров, от которого море казалось кровавым, человеческие и конские трупы… И среди этого царства смерти – морской патруль: четыре матроса с винтовками… Они шли по мертвому городу, и лица у них были суровые, и по торцам стучали подкованные железом ботинки…

После двухдневного пребывания у полковника Щагина мы с Неверовым отправились за информацией в штаб группы, чтобы потом возвратиться в Иркутскую дивизию.

Штаб располагался в небольшом селении, укрытом за холмами, по которым петляет шоссе. Деревянные домики селения спрятаны в густой зелени прибрежных лесов. На южных склонах холмов зеленеют виноградники с аккуратно подвязанными высокими кустами, на окнах домов желтеют гирлянды сушеных яблок. Смуглые женщины в ярких платьях с утра до ночи собирают в садах пахучие сливы, груши, яблоки. Но идиллическая картина ранней приморской осени и здесь нарушена – всюду видны следы войны.

Деревья над дорогой побелели от пыли. Пыль лежит на них таким густым слоем, что под ним исчезла зелень листвы. По дороге одна за другой движутся грузовые машины, обозы, пешеходы. Машины идут в обе стороны: на юго-восток – груженные эвакуированным из Новороссийска заводским оборудованием, железным ломом, или санитарные автомобили, в которых на подвесных носилках качаются раненые; на северо-запад – доверху наполненные снарядами, минами, патронами, мукой, сухарями, бочками с бензином.

Туда же, на северо-запад, к фронту, движутся маршевые роты. Потные, загорелые, покрытые пылью, солдаты идут медленно, не соблюдая равнения. Пот струями течет по их грязным от пыли, суровым лицам, воротники выцветших гимнастерок расстегнуты, пилотки сдвинуты на затылок. Люди одолевают крутые подъемы, изнывая от жары, а слева, сквозь ветви старых деревьев, сверкает Черное море и слышно, как рокочет внизу неумолчный прибой.

Море пусто. Изредка проходят вдоль берега тихоходные транспорты, а вокруг них, вздымая пенные волны, плывут низкие, прижатые к воде миноносцы и рыскают торпедные катера. Под крутым берегом, у самого селения, торчит из воды корма затонувшего судна. Вражеская бомба настигла его здесь, и судно похоже на рыбу, которая хочет выброситься из воды. Рыжая ржавчина уже тронула уродливо помятую корму, и волны гулко бьются о железо.

Селение вытянулось вдоль берега на несколько километров.

Фашистские летчики каждый день появлялись над селением и беспорядочно сбрасывали бомбы. Одним из объектов, избранных фашистами в качестве важнейшей цели, стал большой одноэтажный дом, где помещалась столовая. Хотя этот дачный дом с большой деревянной верандой стоял в глубине старого парка, спрятанный в густой листве высоких деревьев, вражеские летчики, должно быть, заметили тут скопление людей и несколько раз сбрасывали бомбы. Надо сказать, что ни одна из этих бомб в столовую не попала, а некоторые даже не разорвались.

Сидя в шалаше одного из политработников, батальонного комиссара Кузнецова, – этот шалаш стоял в парке, на крутом берегу моря, – мы с Неверовым наблюдали воздушный бой, завязанный нашими истребителями с шестеркой «мессершмиттов».

Было теплое и ясное сентябрьское утро. Только что взошло солнце. Море сияло светлой голубизной. «Мессершмитты» вынырнули из-за окутанного утренней дымкой мыса и кинулись на штурмовку дороги. Вскоре мы услышали гулкое хлопанье коротких пулеметных очередей.

Лейтенант с забинтованной головой, лежавший рядом с нами на траве, поморщился:

– Опять садят, сволочи. Ни одной минуты покоя.

В это время раздалось нарастающее жужжание моторов. Из-за парка вылетела тройка наших истребителей. Два из них летели низко над берегом, прямо в лоб фашистам, а один чуть заметной искоркой мелькал в небесной синеве. Он сделал большой полукруг, развернулся над морем – и вдруг, словно ястреб, завидевший добычу, камнем ринулся вниз.

– Это майор Калараш! – восхищенно сказал лейтенант. – Король черноморских истребителей Калараш! Вы следите за ним! Вы смотрите, что он будет делать! Вот это настоящий ас, гитлеровцы перед ним – дерьмо.

Пулеметы застучали чаще. И вот из-за леса вылетели шесть «мессершмиттов». Фашисты летели двумя тройками: первая тройка гналась за Каларашем, прижимая его к берегу, вторая, наоборот, поворачивала к морю, уходя от двух наших истребителей.

Два фашиста шли уже правее Калараша, один остался в хвосте. Вражеские пулеметы захлебывались в озлобленном лае, с каждой минутой расстояние между одним из немцев и Каларашем сокращалось. Вдруг самолет Калараша качнулся, как от удара, и стал падать.

– Сбили, паразиты! – крикнул Неверов.

– Погодите, погодите! – отмахнулся лейтенант. – Смотрите дальше.

Самолет Калараша, бессильно лежа на крыле, исчез за скалами. «Мессершмитты», пролетев дальше, стали разворачиваться, чтобы лечь на обратный курс. По всему берегу захлопали зенитки. В это мгновение истребитель Калараша взмыл вверх свечой и, сверкая как молния, устремился прямо на фашистов. «Мессершмитты» заметались. Наши зенитки смолкли. Выбрав среднего фашиста, Калараш ринулся в атаку. Мы не слышали пулеметной очереди, но видели, как «мессершмитт», сбивая темный дым, попытался уйти в море, а потом круто развернулся, вспыхнул и упал в воду.

Два других вражеских самолета исчезли. А Калараш медленно пролетел над местом падения «мессершмитта» и пошел к берегу. С берега ему махали пилотками, кричали, аплодировали. Женщины поднимали на руках ребят и говорили:

– Вот дядя Митя!

Качнув крыльями, Калараш описал круг, дождался двух своих напарников и ушел на аэродром.

– Видели? – с гордостью сказал лейтенант. – Каков? От него не спасется ни один фашист. Это уже шестой или седьмой.

– Откуда этот Калараш и где его найти? – спросил Неверов.

– Я его хорошо знаю, – ответил лейтенант, – потому что каждый день бываю на аэродроме. Да его тут все знают. Сам он саратовский, был на Западном фронте, потом в Крыму, прикрывал казаков под Кущевской. На всех типах истребителей летает как бог. Их у нас два таких: Калараш и Щиров. Спросите тут любого мальчишку, вам каждый о них скажет…

Лейтенант долго рассказывал нам о летчиках, об их великолепных воздушных боях, смелости и отваге. Позже я узнал, что за бои в Черноморье правительство присвоило майору Дмитрию Каларашу и капитану Сергею Щирову звание Героя Советского Союза…

Оформив все необходимые документы и получив нужную нам информацию, мы с Неверовым отправились на рассвете следующего дня в обратный путь, решив по дороге осмотреть морское побережье, которое стало ближним тылом всей Черноморской группы. Мы ехали по единственной рокадной дороге – Новороссийскому шоссе. То отступая от берега, то подходя к самому морю, это шоссе петляет на взгорьях, сбегает в ущелье, ломается неожиданными крутыми зигзагами. Почти на всем протяжении шоссе прячется в густой тени высоких деревьев и только изредка, вырываясь в долины, бежит по ним открыто, прямое, как туго натянутая струна.

Сотни небольших каменных мостов перебрасывает шоссе через многочисленные горные овраги. Пожилые дорожники днем и ночью работают у мостов, сглаживая ломами и лопатами крутизну поворотов, подсыпая землю на склонах, отгораживая камнем опасные обрывы.

В те дни Новороссийское шоссе служило единственным путем снабжения войск Черноморской группы, и его берегли как зеницу ока. Во всех прибрежных санаториях, домах отдыха, пионерских лагерях стояли дорожные команды, заградительные отряды, солдаты комендантского патруля. На высоких скалах были установлены мощные прожекторы, и моряки-пограничники не спускали глаз с моря. В непролазных джунглях стояли замаскированные пушки, пулеметные гнезда; тут на каждом шагу вас провожал чей-нибудь внимательный взгляд.

Гитлеровцы все время летали над дорогой, сбрасывая бомбы на мосты. Но высокие горы лишали вражеских летчиков возможности снизиться, и они почти всегда промазывали, отыгрываясь на приморских селениях, которые ежедневно бомбили.

Все эти селения строили русские солдаты-пехотинцы.

В 1831 году они построили укрепление Геленджик; в 1838 году, высадившись в устье реки Сочи, построили Навагинское, а у реки Туапсе – Вельяминовское укрепление. Солдаты генерала Раевского возвели тут Головинский и Лазаревский форты. На месте прежней крепости Суджук-Кале, при устье реки Цемес, была заложена крепость, впоследствии названная Новороссийском.

Проезжая все эти памятные места, мы вспоминали о пребывании Пушкина в драгунском полку Раевского, службу Лермонтова в Тенгинском полку, героическую смерть Бестужева-Марлинского на мысе Адлер, смерть поэта-декабриста Александра Одоевского – все дорогие страницы нашей истории, неразрывно связанные со здешними местами.

На правом крыле дивизии Аршинцева, отбивавшей яростные атаки гитлеровцев под Туапсе по долине реки Псекупс, находился полк майора Ковалева, оборонявший теснину Волчьи Ворота. Эта теснина была единственным удобным проходом в направлении на юго-восток, к железной дороге Майкоп – Туапсе, и фашистское командование сделало Волчьи Ворота объектом ожесточенных атак.

Теснина Волчьи Ворота лежит между двумя высокими лесистыми горами. Прямо посредине этой узкой теснины, едва достигающей в ширину, да и то в одном только месте, трехсот метров, протекает быстрая горная река Псекупс, впадающая в Кубань. Вдоль этой реки, берега которой загромождены валунами, пролегает дорога. У входа в теснину, на северном конце, находится селение Безымянное, а у выхода, там, где река Псекупс разливается двумя рукавами, – селение Фанагорийское. От Безымянного до Фанагорийского всего пять километров, и казалось, гитлеровцы легко могли пройти это расстояние, но как раз посредине между двумя селениями и лежат Волчьи Ворота, имеющие общую протяженность до двух километров.

Если бы гитлеровцам удалось прорваться через Волчьи Ворота и взять Фанагорийское, они вышли бы через долину реки Псекупс к Елизаветпольскому перевалу и ударили бы в тыл нашей группировке, оборонявшейся на подступах к Туапсе с севера.

Майор Ковалев был любимцем всей дивизии. Своей храбростью, пылкостью и какой-то неподражаемой ловкостью, своими постоянными ударами, которые все называли «Ковалевским везением», он целиком оправдывал эту горячую любовь к нему.

Ковалев расположил свои батальоны на обеих высотах, замыкающих с боков теснину, расставил на скатах за валунами и на дне теснины пулеметы и минометы, выставил на тропах отборные команды охотников, отлично пристрелял из пушек ближние подступы к Волчьим Воротам, посадил на деревья сотню великолепно натренированных снайперов и таким образом наглухо запер Волчьи Ворота.

Фашисты десятки раз штурмовали теснину, но, встреченные убийственным огнем из всех видов оружия, каждый раз откатывались назад, оставляя перед Волчьими Воротами сотни трупов.

Генерал Руофф, получивший приказ Клейста любой ценой взять Туапсе, разработал сложную операцию больших и малых клещей, и эта задуманная им операция предусматривала обязательное овладение Волчьими Воротами.

На овладение Волчьими Воротами генерал Руофф бросил 125-ю пехотную дивизию генерал-лейтенанта Шнеккенбургера. Это была кадровая дивизия, состоявшая из вюртембержцев и еще до войны сформированная в Мюизингене. Генерал Шнеккенбургер был старый, опытный служака, и Руофф имел все основания надеяться на то, что дивизия Шнеккенбургера, усиленная артиллерийским полком, безусловно захватит Волчьи Ворота и прорвется к селению Шаумян.

Несколько дней Шнеккенбургер потратил на тщательную рекогносцировку, чтобы взять теснину обходным движением: для этого надо было найти хотя бы охотничью тропу, по которой могли бы пройти специальные группы автоматчиков. Но поиски обходных путей не увенчались успехом: на западе теснину замыкали поросшие густым лесом горы хребта Котх, а на востоке – такие же крутые лесистые горы, наименования которых даже не обозначались на карте. Тогда Шнеккенбургер решил штурмовать Волчьи Ворота лобовым ударом пехоты при активной поддержке артиллерии и авиации.

На полк Ковалева обрушился целый ураган бомб, снарядов, мин. Огневая обработка теснины длилась двое суток, и казалось, там не должно было остаться ничего живого. Но как только гитлеровские гренадеры 419-го полка ринулись в атаку, они были встречены губительным кинжальным огнем пулеметов, мощными ружейными залпами, взрывами гранат. Шнеккенбургер сам наблюдал с высоты, как этот полк, оставляя мертвых и раненых, бежал к Безымянному.

На следующее утро фашистские бомбардировщики, словно мстя за неудачу 419-го полка, засыпали теснину фугасными и зажигательными бомбами, подожгли лес и прочесали пулеметным огнем внутренние скаты замыкающих теснину гор, а в полдень пошел в атаку 420-й полк, но и он был отброшен с большими потерями.

В густом дыму, в пламени горящих лесов, под губительным огнем противника поредевший полк майора Ковалева в течение четырех суток отбивал ожесточенные атаки фашистов и не отошел ни на один шаг. Но силы полка таяли, и уже казалось, что нам не удержать Волчьих Ворот.

Надвигались ранние осенние сумерки. Мы сидели на бревне у самого входа в блиндаж. Аршинцев, обхватив руками колени, поглядывал вниз, на дорогу, – он ждал к себе командиров полков. Неверов и я слушали рассказ комиссара дивизии подполковника Штахановского о боях ополченцев под Ростовом.

Из-за хриплой астматической одышки Порфирий Александрович Штахановский казался гораздо старше своих сорока шести лет. Этот человек очень многое видел, и его интересно было слушать. Еще в 1912 году, будучи наборщиком в одной из петербургских типографий, Штахановский вступил в партию большевиков, а в 1918 году ушел добровольцем в Красную Армию, бил белополяков под Полоцком и Дриссой, работал в ЧК, ликвидировал банды на Смоленщине. Когда немцы подошли к Ростову, Штахановский во главе полка народных ополченцев дрался на улицах горящего города и одним из последних переплыл Дон. Комиссаром Иркутской дивизии его назначили уже во время отступления.

– Я, братцы мои, все прошел в жизни, – хрипло дыша, говорит нам Штахановский, – я прошел огонь и воду – и не в переносном, а в прямом смысле прошел… сто раз смерти в глаза смотрел…

– К чему это вы? – улыбается Аршинцев. – Это на вас непохоже – рассказывать о себе.

Штахановский багрово краснеет и хрипит:

– Я не к тому, Борис Никитич. Я вот вижу, вы нервничаете, мучает вас судьба Ковалева. Я и хотел сказать, что вера в партию всегда поддерживала меня, всегда укрепляла мой дух, даже тогда, когда, казалось бы, смерть была неминуема…

– Ну и что же? – спрашивает Аршинцев.

– Да все то же, – сердито усмехается Штахановский, – насчет Волчьих Ворот вы не волнуйтесь. Я ведь недавно оттуда. Посмотрели бы вы, какие там коммунисты: Сытник, Кулинец, Полевик, Герасимов, Паршин. Орлы, а не люди. Кулинец был ранен в голову и, весь в крови, поднял взвод в контратаку. Герасимов чудеса творил со своим ручным пулеметом. А Митрофанов? А Тружеников? А Мартынов? А Овсеньян? Там, Борис Никитич, настоящие коммунисты. Они Волчьих Ворот не сдадут.

Склонив голову набок, Аршинцев вслушивается в отдаленную трескотню пулеметов, смотрит, как на горе Солодка темнеет багряный отсвет заката, и говорит вздыхая:

– У коммунистов, Александрыч, хорошие, горячие сердца. Но это человеческие сердца, и они могут быть пробиты пулей. Вы знаете, что Кулинец убит два часа назад? Не знаете? А что Сытник тяжело ранен, тоже не знаете?

На склонах горы Солодка появляются первые лиловые тени. Снизу потянуло вечерним холодком. Где-то неподалеку, за блиндажом, стучит неутомимая машинистка, и, соревнуясь с ней, над нашими головами постукивает уже привыкший к людям дятел. Наконец на дороге слышится фырканье лошадей и показывается забрызганная грязью рессорная тачанка. Из тачанки вылезают двое военных. Оправляя на ходу гимнастерки, они идут к блиндажу.

– Ильин и Клименко, – говорит Штахановский.

Командир полка майор Клименко – маленький курносый шатен. У него очень спокойное, хорошее лицо, худые детские руки. Трофейный маузер в деревянной колодке явно мешает ему, он беспрерывно сдвигает его назад. Высокий, рыжеволосый, шумный подполковник Ильин, командир другого полка, рядом с тщедушным Клименко кажется великаном. Аршинцев жестом приглашает их сесть и смотрит на ручные часы.

– Что это Ковалева нет? – говорит он тревожно.

– У Ковалева там горячка, – вздыхает Клименко.

– Да, – отзывается подполковник Ильин, – Волчьи Ворота.

Но вот на дороге слышится топот конских копыт. На поляну влетает всадник. Ловко соскочив с коня, он кидает поводья подбежавшему бойцу и, похлопывая плетью по сверкающим голенищам, быстро идет к нам. Мы все любуемся им. Высокий красавец в черной кубанке, с биноклем на груди, порывистый и горячий, он идет так, точно сдерживает в себе рвущуюся наружу буйную удаль.

Не дойдя до нас трех шагов, он прикладывает руку к кубанке и говорит звучным грудным голосом:

– Товарищ полковник! Командир полка майор Ковалев прибыл по вашему приказанию.

Аршинцев пожимает Ковалеву руку и поворачивается к нам:

– Прошу всех в мой блиндаж.

Мы спускаемся вслед за Аршинцевым. Ординарец зажигает в блиндаже светильник – пять стреляных патронов противотанкового ружья, спаянных на высокой гильзе зенитного снаряда. Этот светильник, похожий на старинный подсвечник, озаряет карту, портсигар на столе, портрет Мате Залки, ходики на обитой картоном стене, лица людей.

В блиндаже яблоку негде упасть. Вслед за нами входят начальник штаба дивизии Малолетко, похожий на Буденного коренастый усач; начальник политотдела старший батальонный комиссар Козлов, высокий бритый человек в массивных роговых очках; заместитель командира дивизии полковник Карпелюк, добродушный украинец с красивыми серыми глазами.

Усаживаются на чем только можно: на табуретках, на кровати, на чемодане, на низком железном сейфе.

Подождав, пока все рассядутся, Аршинцев – он стоит у стены, поставив ногу на перемычку свободного табурета, – тихо говорит:

– Докладывайте, майор Ковалев.

Поглаживая смушку щегольской кубанки, Ковалев начинает доклад об обороне Волчьих Ворот. Он заметно волнуется и торопливо говорит о том, что за истекшие сутки его полк отбил девять атак и понес серьезные потери, что, по данным разведки, у Волчьих Ворот действует 125-я дивизия Шнеккенбургера, в состав которой входят три гренадерских полка, артиллерийский полк, саперный батальон, мотоэскадрон, рота мотоциклистов.

– Кроме того, – говорит Ковалев, – противник бросил на этот участок две эскадрильи бомбардировщиков и штурмовиков. Они не слезают с теснины ни днем ни ночью. Сегодня, например, сделали двенадцать вылетов.

– А как настроение у бойцов? – спрашивает Штахановский.

– Настроение хорошее, – отвечает Ковалев, – но дело сейчас не в настроении.

– А в чем?

– В боеприпасах. У меня не хватает снарядов и мин, мало гранат и патронов. Дайте мне боеприпасы, подбросьте немного людей – и все будет в порядке.

Все шумно вздыхают. Козлов, любуясь Ковалевым, бросает:

– Значит, Волчьи Ворота не оставишь?

– Ни в коем случае, – вспыхивает Ковалев, – не оставлю, если даже останусь один.

– Ну это ты брось, браток, – ласково говорит Штахановский, – отвагу твою мы знаем, а разговор тут серьезный.

– Я серьезно и говорю: Волчьи Ворота можно держать, несмотря на превосходящие силы противника. Обходных троп там нет, проход очень узкий, танки не пройдут: единственная дорога минирована.

– А люди твои что думают?

– Люди тоже так думают. Каждый знает, что фашистов сейчас уже пропускать нельзя. Бойцы дерутся как черти, сами идут в рукопашный.

– Пленные есть? – спрашивает Аршинцев.

– Сегодня взяли одного.

– Солдат?

– Ефрейтор взвода разведки.

Аршинцев говорит начальнику штаба:

– Передайте в полк, чтобы немедленно доставили пленного прямо ко мне, без задержки.

Усатый Малолетко выходит из блиндажа и через две минуты возвращается. Тем временем майор Ковалев, разложив на коленях бумажку, перечисляет потери противника в людях и цифры захваченных полком винтовок, пулеметов.

– А ваши потери какие?

– За четверо суток я потерял триста пятьдесят девять человек: убитых – девяносто семь, раненых – двести восемнадцать, без вести пропавших – сорок четыре.

– А противник?

– Я говорил: у входа в теснину лежит до четырехсот трупов, раненых примерно в два раза больше, пленных одиннадцать. Так что, по нашим подсчетам, у противника выбыло из строя свыше тысячи человек…

Сев на табурет, Аршинцев берет карандаш и начинает что-то чертить в блокноте. Я сижу к нему ближе всех и вижу, что он рассеянно рисует какой-то острый профиль, но все думают, что командир дивизии занят чем-то важным, и поэтому разговаривают вполголоса: маленький Клименко о чем-то расспрашивает Ковалева, Штахановский и Козлов говорят о вручении партийных билетов, Карпелюк, Неверов и Малолетко слушают рассказ Ильина о смерти пулеметчика Матяша. Люди говорят шепотом, так тихо, что отчетливо слышно тиканье ходиков.

Я с удивлением смотрю на Аршинцева: почему он молчит, зачем этот неожиданный перерыв в докладе и как в эту минуту, когда решается судьба самого важного участка обороны, можно рисовать какие-то профили? Вначале мне кажется, что Аршинцеву просто скучно, что ему смертельно надоели разговоры, но потом я замечаю (мне видна освещенная светильником щека Аршинцева), как дрожит его веко и как он, остановив в воздухе занесенный над блокнотом карандаш, смотрит куда-то невидящими глазами и сосредоточенно покусывает губы.

Вдруг он поворачивается ко мне, щелкает портсигаром, закуривает и устало роняет:

– Говорят, на войне бывает мужество двух родов: во-первых, мужество в отношении личной опасности, а во-вторых, мужество в отношении ответственности перед судом народа, перед судом истории, наконец, перед судом собственной совести.

Сломав недокуренную папиросу, он смотрит карту, исподлобья поглядывает на Ковалева и, вздохнув, опять начинает рисовать один и тот же профиль.

– Товарищ полковник, – докладывает вбежавший в блиндаж ординарец, – военнопленный приведен по вашему приказанию.

– Переводчик здесь?

– Так точно.

– Пригласите переводчика и введите пленного.

Боец исчезает. Через минуту распахивается дверь, в блиндаж входят сержант-переводчик и пленный немец – худощавый, мускулистый, с холодными светлыми глазами и презрительными губами. Увидев офицеров, он вытягивается, щелкает каблуками и отчеканивает, не дождавшись вопроса:

– Обер-гефрайтер Вальгаузер!

После обычных вопросов о нумерации дивизии и полка, их численности и дислокации Аршинцев говорит:

– Расскажите о себе подробнее.

– Я из конной разведки, – отвечает Вальгаузер. – Член национал-социалистической партии. Был в отряде СА. За Севастополь награжден Железным крестом, за Ростов имею знак ранения.

– Ваш генерал Шнеккенбургер имеет награды?

– О да! Он имеет два Железных креста, а за форсирование Дона награжден Рыцарским крестом.

– Каковы ваши взгляды на исход войны?

– Каждый немецкий солдат уверен в победе. Наш полковник говорит, что в этом году мы завоюем Кавказ, а в следующем году раздавим Московский фронт. Командир нашего взвода заявил, что вскоре мы покончим с Россией и с Англией…

Все с ненавистью глядят на хвастливого нациста. У Козлова заметно дрожит нога; усатый Малолетко шепчет ругательства; Ильин и Клименко сидят, отвернувшись; Ковалев угрожающе вертит в руках ременную плеть. Но странно, чем более хвастливым и наглым становился пленный гитлеровец, тем более оживленным и как будто даже довольным делается лицо Аршинцева. Он усмехается, тихонько кивает головой и подзадоривает пленного:

– Но вы с вашим генералом Шнеккенбургером что-то долго топчетесь у Волчьих Ворот! Пожалуй, еще и не возьмете?

– Эту теснину мы возьмем в ближайшие дни, господин офицер, – с достоинством говорит Вальгаузер, – у нас тут большое превосходство в людях и в технике. Вообще же, как говорят офицеры, положение германской армии на Кавказе очень хорошее. Мы, безусловно, выйдем здесь к морю и возьмем Баку.

– А как вы расцениваете силы, стоящие против вас в теснине? Вы ведь разведчик и должны знать, кто против вас действует.

– Конечно. Против нас действует пехотный полк майора Ковалева, – небрежно тянет Вальгаузер, – мы знаем, что это довольно способный офицер, но уверены, что он не устоит против вюртембергских стрелков и в ближайшие дни покинет теснину…

– Ах ты!.. – вскакивает Ковалев, но, повинуясь взгляду Аршинцева, снова садится.

– Увести пленного, – приказывает Аршинцев.

Вскинув голову, ефрейтор Вальгаузер выходит из блиндажа. Следом за ним идет сержант-переводчик. Все молчат. Только Штахановский смеется:

– Эк он тебя отчихвостил, Ковалев! В ближайшие дни, говорит, майор Ковалев покинет Волчьи Ворота…

– Черт!

Прищурив глаза, полковник Аршинцев долго смотрит на Ковалева и вдруг говорит:

– Немец прав, Ковалев. Завтра к вечеру вы оставите Волчьи Ворота.

Все умолкают. Ковалев бледнеет, но потом щеки его покрываются румянцем – он понял шутку командира дивизии, и, хотя, пожалуй, это неуместная шутка, Ковалев готов принять ее. Он улыбается, встает и отвечает, выдерживая шутливый тон, – раз так угодно начальству, можно немного пошутить:

– Слушаюсь, товарищ полковник. Я оставлю теснину Волчьи Ворота, если получу ваш письменный приказ.

Но мы все видим, что Аршинцев взволнован. Он стоит у стены блиндажа, заложив руки за спину, и светильник освещает его бледное лицо, темные узкие глаза.

– Я не шучу, майор Ковалев, – медленно произнося слова, говорит он, – завтра в девятнадцать часов вы начнете отход от теснины. Письменный приказ получите через два часа. Понятно?

Командиры вскакивают и смотрят на Аршинцева так, точно он болен. Аршинцев обводит их всех внимательным взглядом, потом молча берет со стола толстый карандаш, проводит на карте черную стрелу острием на юг, поворачивает карандаш, замыкает оперение стрелы жирной красной чертой у селения Фанагорийского и кидает одно слово:

– Мешок.

Командиры переглядываются. Ковалев и Клименко склоняются над картой. А полковник Аршинцев, постукивая карандашом по столу, говорит отрывисто:

– Мы не можем играть в солдатики или драться на кулачки. Генерал Шнеккенбургер непоколебимо уверен в том, что его дивизия прорвет Волчьи Ворота. Значит, он не заметит ловушки и полезет в мешок с головой. Гитлеровцы уверены в слабости Ковалева – пленный подтверждает это. Не надо лишать их этой глупой уверенности. Наш отход из теснины надо инсценировать как отступление с боем, и даже с большим боем. А потом, когда враги втянутся в теснину и займут Фанагорийское, – отсечь им отход и ударить кулаком по голове. Понятно?

– Понятно, товарищ полковник, – с радостной готовностью говорит Ковалев, – это здорово получится.

– Погодите, товарищ Ковалев, – хрипит Штахановский, – это действительно могло бы здорово получиться, если бы у нас были резервы. У Шнеккенбургера целая дивизия. Мы пропустим его через теснину и попытаемся отсечь отход. Это понятно. А что будет, если Шнеккенбургер не захочет возвращаться назад и вместо этого пойдет из Фанагорийского прямо к Елизаветпольскому перевалу? Вот и выйдет – мы сами поможем ему выполнить приказ Гитлера и под ручки проведем на Туапсинскую дорогу, потому что тогда мы уже ничем не сможем его остановить.

– У меня тоже мелькнула такая мысль, – растягивая слова, говорит маленький Клименко, – но я думаю, если туда подтянуть пушки и дать Ковалеву с полсотни пулеметов, мешок может получиться…

– Тут есть и другая опасность, – вмешивается Карпелюк, – не менее острая опасность. Если даже Шнеккенбургер не пойдет к Елизаветпольскому перевалу без своих тылов (а тылы Ковалев отрежет у него несомненно), он может повернуть вправо, по дороге на Хребтовое, залезет нам в тыл, и мы сами окажемся в мешке.

– Ну, это чепуха! – горячится Ковалев. – Самое главное, чтоб все это было для него внезапным и неожиданным. Никуда он не пойдет. Я стукну его по загривку так, что он у меня замечется, как карась на сковороде.

Высокий Козлов протискивается к столу, секунду смотрит на карту, рывком поправляет сползающие очки и, обращаясь почему-то к Карпелюку, говорит раздраженно и резко:

– Хорошо. Допустим, что мы оставим все без изменений. Никаких отходов, никаких мешков. Что нас ожидает? Полк Ковалева истекает кровью. Сменить мы его не можем. Ну еще день, еще два, ну неделю пусть он протянет. А потом что, позвольте вас спросить?

– А потом Ковалев сдаст немцам Волчьи Ворота, – бормочет усатый Малолетко, – потому что ему нечем будет обороняться…

Поигрывая карандашом, Аршинцев молча, внимательно слушает командиров. Глядя в его темные глаза, я понимаю, что этот человек уже все взвесил, все решил, сопоставил все за и против, уже взял на себя ту огромную ответственность за исход операции, которая легла на него тяжелым бременем, но в то же время преобразила его – убила в нем все сомнения и колебания.

– Вопрос ясен! – Он произносит эту стандартную фразу с легкой усмешкой и, склонившись над картой, бросает отрывисто: – Завтра в девятнадцать часов майор Ковалев, оставив в теснине одну усиленную роту, под покровом темноты начинает отход вдоль дороги на Хатыпс и на южных скатах высоты располагает полк в засаде. Сегодня ночью ему будет придан дивизион артиллерии, который надо замаскировать на западных скатах с таким расчетом, чтобы простреливалась вся теснина – от слияния речных рукавов до селения Безымянного. Первый батальон из полка Клименко сегодня, в двадцать четыре часа, выходит к отметке триста восемьдесят шесть, располагается в лесной чаще и по моему сигналу закрывает противнику отход в теснину. Два батальона подполковника Ильина и отряд морской пехоты, который находится в резерве, сегодня, в двадцать три часа, выходят к хутору Чепси и укрываются в засаде юго-западнее Фанагорийского…

Аршинцев на секунду умолкает, разглядывает карту и говорит, ни к кому не обращаясь:

– Если принять грубый подсчет, получится следующая картина: против десяти батальонов противника у нас будет шесть батальонов. Но на нашей стороне внезапность и полная готовность ко всему тому, что не предусмотрено противником. Кроме того, мы располагаем свою артиллерию так, что простреливается вся теснина, подступы к ней и выход из нее. Мы атакуем с трех сторон, сверху вниз, и вступаем в рукопашный бой.

Глядя на Ковалева, Аршинцев продолжает:

– Надо подготовить людей к этой операции, но смысл ее держать в секрете. Мы будем вести ближний бой в долине, замкнутой горами. Поэтому раздайте бойцам достаточное количество гранат, по десять штук на человека. Штыки надо держать примкнутыми. Ведите тщательную разведку и шлите мне донесения через каждые полчаса. Начало операции по часам, без сигналов. Начало открытия огня и боя на уничтожение – сигнал с высоты триста восемьдесят шесть, зеленая и красная ракеты. Мой командный пункт переносится на высоту триста восемьдесят шесть. Руковожу операцией я лично. Через два часа командиры полков получат мой письменный приказ. Вы, товарищ Клименко, останетесь на своем участке с двумя батальонами, а вы, товарищ Ильин, с одним. Прошу смотреть в оба. Вам, товарищ Карпелюк, придется заменить меня здесь и держать весь штаб в полной готовности ко всяким неожиданным поворотам событий.

Аршинцев еще раз склоняется над картой, насвистывая, рассматривает ее, а потом оборачивается:

– Ну, как будто все?

– Да, Борис Никитич, ясно, – кивает Штахановский.

– Ну вот. Остальное все в приказе. Можете быть свободными.

Командиры поднимаются, пожимают руку Аршинцеву и уходят, тихо переговариваясь. Неверов едет со Штахановским в полк Ковалева; Малолетко, покручивая усы, отправляется писать приказ. Мы с Аршинцевым остаемся одни. Он расстегивает гимнастерку, гладит ладонью грудь, вздыхает.

– Посидим на воздухе, – говорит он мне, – а то тут накурили, дышать нечем.

Мы выходим из блиндажа и садимся на бревно. В темноте шумят деревья, снизу доносится журчание речки. На переднем крае тихо, только время от времени, точно дальние зарницы, вспыхивают ракеты.

Аршинцев поворачивается ко мне.

– Хорошая ночь, – задумчиво говорит он, – в такую ночь хочется помечтать. А ведь нам есть о чем помечтать, правда? У каждого человека были до войны свои мечты, а сейчас мы все думаем об одном…

– О чем вы думаете? – спрашиваю я.

Аршинцев смеется:

– Я думаю о Волчьих Воротах.

Коснувшись его руки, я говорю:

– Скажите, Борис Никитич, вы совершенно убеждены, что операция у Волчьих Ворот будет удачной?

– Если бы я не был убежден в этом, – отвечает Аршинцев, – я не принял бы решения об отходе Ковалева.

– Что же вас тревожит?

– Знаете, на войне, как нигде, имеет значение случайность. Тысячи непредвиденных случаев подстерегают нас в бою на каждом шагу, и в наши расчеты вторгается множество фактов, появление которых вы не предусмотрели, а они иногда решают исход операции.

– Тогда, значит, можно говорить о фатуме, о судьбе, о счастье или несчастье?

– Нет, нельзя, – усмехается Аршинцев. – Я не фаталист. Все дело заключается в том, чтобы эти, на первый взгляд, мелкие факты, которые не предусмотрены никакими уставами, но могут решить исход боя, не застали нас врасплох.

– Вы об этом сейчас думали?

– Я думал сейчас о том, откуда начать артиллерийский обстрел, когда гитлеровцы пройдут теснину, чтобы заставить их немедленно повернуться на сто восемьдесят градусов.

– Ну и что же?

– Ну и решил бить в лоб и с боков, а потом ударю с тыла…

Днем у Волчьих Ворот все было по-прежнему. Фашисты четыре раза бросались в атаку и были отбиты с большими потерями. В течение дня два батальона Ильина и один из батальонов Клименко скрыто передвинулись в лесу и, как было приказано Аршинцевым, укрылись в засаде.

В пятом часу я поехал к Ковалеву. Тихий осенний день был на исходе. По лесным дорогам двигались замаскированные ветвями пушки, шли караваны нагруженных минами ишаков, по тропам пробирались группы бойцов. Но как только в воздухе показывались фашистские разведчики – все замирало: люди укрывались в кустах, пушки останавливались на обочине дороги. Вражеские самолеты, медленно покружив над лесом, улетали.

У всех было в этот день то торжественно-приподнятое настроение, какое обычно бывает перед большим боем: бойцы тщательно осматривали оружие, наспех писали письма, разговаривали друг с другом вполголоса, офицеры отдавали последние распоряжения, сверяли часы, хлопотали в штабах.

Ровно в девятнадцать часов полк Ковалева начал отход из теснины. Время отхода совпало с короткой паузой между двумя вражескими атаками. Гитлеровцы вели из Безымянного по теснине редкий артиллерийский огонь. Одна наша батарея, маскируя отход батальонов, отвечала частым огнем.

Уже совсем стемнело. В теснине стало холоднее. Покинув позиции, батальоны вышли на дорогу и форсированным маршем направились к Фанагорийскому. Было почти непонятно: как в такой кромешной тьме, в густом лесу, где всего только одна дорога да несколько охотничьих троп, люди найдут свое место, разыщут указанные им позиции и приготовятся к бою. Но командиры рот уже заранее изучили, куда им надо вести людей, и поэтому отход полка протекал нормально. Рота, оставленная в теснине, вела частый ружейный и пулеметный огонь. В случае если бы немцы пошли в атаку, эта рота должна была с боем отходить на Фанагорийское, миновать селение, закрепиться на высоте и вести бой до тех пор, пока главные силы противника втянутся в теснину.

В течение ночи фашисты ни разу не пытались штурмовать Волчьи Ворота. Но как только обозначились первые признаки рассвета, в шестом часу утра, 421-й вражеский полк после короткой артиллерийской подготовки ринулся в атаку. Оставшаяся в теснине рота отбивалась сорок минут, потом, прикрываясь ручными пулеметами, отступила, открыв вход в Волчьи Ворота.

Передовые отряды вражеских автоматчиков вошли в теснину. Рота с боем отступала. Бойцы перебегали от камня к камню и беспрерывно отстреливались.

К девяти часам весь вражеский полк втянулся в теснину и начал преследование отступающей роты. Не зная, какие перед ними силы, гитлеровцы продвигались довольно медленно, простреливая скаты ближних высот, высылая боковые дозоры и все время ведя разведку.

Но высоты были безмолвны. На одной из полян немцы обнаружили нарочно покинутую нами пушку, на второй – погреб с минами. Сопротивление оказывалось только в теснине. Никто из фашистов не видел, что на вершинах гор и скатах, замаскированные в лесной чаще, сидят наши наблюдатели, которые буквально глаз не сводят с дороги. Преследуя отступающую роту, гитлеровский полк к одиннадцати часам утра вышел на подступы к Фанагорийскому.

Тут сопротивление усилилось: из окраинных домов били пулеметы, из садов стреляли минометы, поредевшая рота два раза бросалась в контратаку.

– Следить за дорогой! – приказал Аршинцев Ковалеву.

– Есть, за дорогой слежу все время, – прокричал Ковалев в телефон.

Без десяти двенадцать, узнав о заминке под Фанагорийским и стремясь развить успех, генерал Шнеккенбургер двинул на помощь 419-й гренадерский полк.

Сидя на наблюдательном пункте, мы видели, как немцы продвигались по узкой лесной дороге: один за другим шли грузовики с пехотой, отряды мотоциклистов, минометы, артиллерия. Солнце светило вовсю, и нам было видно, как вражеские артиллеристы устанавливают орудия, как саперы ищут в теснине мины.

Через каждые десять – пятнадцать минут приглушенно стрекотал телефон, и майор Ковалев слушал приказания Аршинцева. Ковалев торопливо повторял, что надо сделать, и восторженно удивлялся тому, что полковник, находясь на высоте 386, все видит. И мы все, слушая Ковалева, радовались, что от Аршинцева не ускользает ни одно движение немцев и что пока все идет так, как он говорил.

– Усилить сопротивление у Фанагорийского, – приказал Аршинцев, – двум батареям обстрелять подход к селению…

Под Фанагорийским бушевал бой. Подкрепленная двумя отрядами, рота наших стрелков отбивала частые атаки фашистов. В селении грохотала перестрелка, и уже один дом за другим переходил в руки врагов, уже горели зажженные снарядами сады и гитлеровцы рыскали по селению.

Несколько раз Ковалев хватал трубку телефона и хрипло кричал:

– Не пора ли?

Но ровный и резкий голос повелительно отвечал:

– Нет, не пора. Ждите зеленую и красную ракеты.

Бойцы укрывшихся в засаде батальонов видели, как их товарищи ведут бой. Взволнованные долгим ожиданием, бледные от напряжения, они лежали на скатах и не отводили глаз от дороги. А по дороге, доступные огню, безнаказанно двигались фашисты, неуклонно приближаясь к горящему Фанагорийскому и обтекая селение с двух сторон.

– Пропадет рота, – сквозь зубы бормотал Ковалев.

Не отрываясь от бинокля, он всматривался в высоту 386 – не покажутся ли над ней долгожданные ракеты? – ругался, нервно хлестал плетью по корявому стволу дуба и все время звонил Аршинцеву. Аршинцев отвечал одно:

– Ждите!

Недовольный остановкой под Фанагорийским, генерал Шнеккенбургер двинул по теснине один из батальонов своего последнего, 420-го полка. В это время подразделения 419-го полка уже обошли селение и двинулись по дороге в направлении горы Яйпуховой.

Как раз в ту минуту, когда батальон 420-го полка вышел к месту слияния двух рукавов Псекупса, а 421-й полк почти овладел Фанагорийским, над высотой 386 сверкнули две ракеты: зеленая и красная. И сразу же словно вдруг раскололось небо, загрохотали все укрытые в засаде пушки и минометы. Горное эхо понесло по ущельям грохот яростной канонады. Фанагорийское заволоклось черным дымом. На дороге вспыхнули клубы взрывов. Мгновенно ожили высоты: мелькали вспышки пламени, трещал кустарник, отовсюду бежали что-то кричащие люди. Быстро меняя позиции, пробегали пулеметчики. Беспрерывно стреляя, скатывались вниз бойцы. Казалось, в лесу беснуется ураган невидимой силы, который захлестнул горящее селение, дорогу, берега реки и вот-вот сметет со своего пути все живое.

Я успел заметить, что майор Ковалев вскочил на коня и кинулся куда-то вниз. Он был без шапки, с пистолетом в руке, уже опьяненный азартом, охваченный страстью боя. За ним побежали бойцы.

Были видны река и дорога, по которой суматошно, как шарики раздробленной ртути, метались фашисты. Охваченные паникой, они повернули от Фанагорийского вправо, но были встречены ураганным огнем двух батальонов Ильина и откатились к высоте 386, где напоролись на кинжальный огонь батальона Клименко.

Батальон точно по сигналу вышел из засады, ударил по флангу вражеского резервного батальона и преградил фашистам обратную дорогу через Волчьи Ворота. Там, у подступов к теснине, вспыхнул самый ожесточенный и яростный очаг боя.

Поняв наконец, что почти вся его дивизия попала в мешок, Шнеккенбургер направил из Безымянного к Волчьим Воротам два последних батальона 420-го полка и приказал командиру этого полка полковнику Циммерману во что бы то ни стало захватить теснину и дать выход остальным, зажатым в огненные тиски частям дивизии. Но батальон Клименко занял круговую оборону и в течение полутора часов отбил четыре атаки Циммермана.

Пока этот батальон, ни на минуту не прекращая огня, держал Волчьи Ворота, пять батальонов Ковалева и Клименко, а также отряд морской пехоты сжали фашистов в узкой долине. Завязался кровопролитный огневой бой на короткой дистанции. Бойцы били по противнику из всех видов оружия. После первых минут паники фашисты попытались оказать организованное сопротивление: сбившись в открытой долине, они залегли за камнями и стали отстреливаться, но ряды их редели с каждым часом, и кольцо вокруг них сужалось все больше и больше.

Наконец огонь почти прекратился, и начался рукопашный бой. Это было страшное зрелище. Что-то невидимое трещало, стучало, лязгало, ворочалось, стонало. Откуда-то доносились нестройные хриплые крики «ура». По реке плыли трупы. Те мгновенно проходящие сцены боя, которые почему-то попадали в поле зрения (я оказался на склоне горы, где был один из пулеметных расчетов), запечатлевались с ужасающей отчетливостью, точно кадры какого-то фильма. Некоторых из людей, сражавшихся в этой долине, я знал, о других мне рассказали потом, а многих так и не пришлось узнать.

Когда начался рукопашный бой, я сразу увидел трех моряков, бежавших впереди всех с винтовками наперевес. Они бежали неторопливо, широко раскидывая ноги, почти на одной линии друг с другом. Но вот один моряк, не добежав до немцев, упал, а два других кинули гранаты. На них наскочили гитлеровцы. Все смешалось в какой-то темный, ворочающийся между камнями клубок. Потом четыре фашиста бросились бежать, а высокий моряк с разорванной штаниной – второго уже не было видно – побежал за ними и, зажмурившись, вонзил нож в спину фашиста.

Совсем недалеко от меня пробежал красноармеец Розенблат из полка Клименко (за два дня перед этим я встретился с ним в полевом госпитале, где он брал аспирин). Розенблат бежал без винтовки, размахивая руками. Вдруг из-за дерева выскочил здоровенный гитлеровец и почти столкнулся с Розенблатом. Маленький, тщедушный Розенблат ударил его ногой в живот. Гитлеровец пошатнулся, выронил автомат и стал вытаскивать из-за пояса гранату. Но Розенблат кинулся ему под ноги, свалил на землю. Пока мы с батальонным комиссаром Дерткиным (он почему-то оказался вместе со мной) сбежали вниз, чтобы помочь Розенблату, тот уже поднялся с земли, тупо посмотрел на мертвого фашиста, схватил его гранату и побежал вперед, что-то крича…

Группа бойцов пробежала мимо нас вслед за лейтенантом Омельченко. Смуглая санитарка Бадана Кулькина протащила на плащ-палатке раненого, который надрывно стонал. Два бойца повели к селению группу пленных гитлеровцев.

Бой не прекращался до самой ночи, а когда стемнело, гитлеровцы кинулись к Волчьим Воротам и завязали упорный рукопашный бой у входа в теснину. Этот жестокий, чрезвычайно кровопролитный бой шел всю ночь. Пользуясь темнотой, гитлеровцы нащупали на правом скате высоты незащищенное место, бросились туда и, прорвав линию обороны, без оглядки побежали по теснине к селению Безымянному. Так закончился этот бой у Волчьих Ворот. Генерал Шнеккенбургер потерял в мешке больше половины своих солдат, десятки пушек и минометов, сотни винтовок, пулеметов и автоматов. В пятом часу утра полк майора Ковалева занял свои старые позиции в Волчьих Воротах…

Утром мы с Аршинцевым в сопровождении трех бойцов объезжали поле боя.

Уже взошло холодное осеннее солнце. С дубов слетали желтые листья. Над Псекупсом голубела дымка тумана. Мы ехали по дороге, огибая Фанагорийское, вдоль реки. Строгий, торжественно молчаливый Аршинцев, покусывая губы, осматривал долину и подножия высот.

В долине, между камнями, лежали трупы вражеских солдат. Их было множество, и лежали они в самых разнообразных позах: навзничь, на боку, привалившись к камням, поодиночке, по двое, группами. Там, где трупов было особенно много – у поворота реки, за низкой скалой, – Аршинцев сворачивал с дороги, и мы ехали по самому берегу Псекупса. По реке тоже плыли трупы. Они качались в воде, застревали между камнями, неслись вниз, к морю. На обоих берегах реки, ближе к подножию высот, виднелись тела наших бойцов.

Остановив коня, Аршинцев закурил и сказал адъютанту:

– Езжайте к майору Ковалеву и скажите, чтобы с честью похоронили убитых. Фашистов тоже похоронить, а то уже завтра тут нечем будет дышать.

Потом он затянулся, швырнул папиросу в реку и посмотрел на меня.

– Уже созрели дикие груши, – неожиданно сказал он, – можно будет снарядить людей для сбора фруктов… Бойцам нужны витамины.

Он потрепал шею коня и глубоко вздохнул:

– Это только начало. Тут будут жестокие бои…

Потом он нахмурился, взглянул на трупы, лежавшие на берегу, и скривил губы:

– Как бы там ни было, но отсюда противник на Туапсе не пройдет.

Шевельнув поводья, он шагом поехал вдоль реки.

Днем на поляне, возле обложенного камнями блиндажа полковой разведки, я долго беседовал с пленными. Пленных было много, больше ста человек. Они сидели и лежали группами, исподлобья поглядывая на проходивших мимо солдат и офицеров, тихонько переговаривались, а больше молчали, угрюмо опустив головы. Оживились они только тогда, когда из-за поворота лесной дороги показалась походная кухня с двумя туго завинченными котлами.

Смуглый ефрейтор-узбек, ухмыляясь, раздал пленным алюминиевые миски и ложки, а толстый повар в белом колпаке стал разливать приправленный мясными консервами суп. После обеда щеголеватый старшина вынес из блиндажа столик, табурет, уселся поудобнее, разложил бумаги и начал регистрировать пленных.

Один из пленных, пожилой рыжеусый крепыш, шаркая сбитыми башмаками, подошел к столу и сказал старшине:

– Меня зовут Иоганн Риле, фельдфебель Риле… Я в России второй раз… Первый раз я попал к вам совсем молодым, в шестнадцатом году…

Старшина вежливо улыбнулся, понимающе кивнул головой и, не зная, что сказать, обратился к следующему. Я тронул рыжеусого за рукав, сказал негромко:

– Давайте посидим, Риле, покурим.

Пленный скользнул взглядом по моим петлицам, приложил к пилотке большую веснушчатую руку:

– Слушаю, господин офицер…

Мы отошли в сторону. Я присел на снарядном ящике. Смущенно оправив мешковатый мундир, Риле сел рядом, вынул из кармана измятую сигарету, неторопливо закурил.

– Как вам нравится ваш марш до Кавказа? – спросил я, выждав, пока пленный справился с отсыревшей спичкой.

– Мне этот марш с самого начала не нравился, господин офицер. – Риле покосился на меня. – Я слишком хорошо знаю русский народ и потому не обманываю себя и не верю нашей пропаганде.

– То есть?

– Офицеры-нацисты уверяют нас, что мы к Новому году разгромим советские войска, подпишем мир с Америкой и с Англией и получим на Украине миллионы гектаров земли. Об этом у нас трубят на каждом шагу, и многие дураки верят этим сказкам…

Он помялся и выдавил неохотно:

– Кроме того, нам говорят…

– Что?

– Будто советские солдаты получили приказ не оставлять в живых ни одного пленного немца.

– А вы верите этой бессовестной лжи?

– Нет, господин офицер, – убежденно сказал пленный, – этой лжи я не верю, так же как не верю в то, что мы можем победить в этой проклятой войне…

– Серьезно? – спросил я. – Однако ваши товарищи говорят совсем другое.

– Мне неизвестно, что вам говорят мои товарищи, но сам я знаю: затеянная фюрером война принесет Германии много бед…

Он наклонился ко мне и заговорил, понизив голос:

– Нашему народу заткнули рот, господин офицер. Мы все живем под страхом расправы – каждый человек. Мы, солдаты, тоже заражены этим страхом и идем на фронт, как животные, обреченные на смерть. Мы боимся за жизнь наших жен и детей, за клочок земли, на котором живут наши близкие, за место на фабрике, где они работают, и потому слепо идем туда, куда нас ведут, а ведут нас на очень нехорошее дело – нападать на мирных людей. Именно поэтому мы проиграем войну, но, может быть, получим свободу – по крайней мере те, кому удастся уцелеть в этой бойне…

Риле задумчиво провел согнутым пальцем по щетине усов.

– Вы не думайте, что я говорю это, чтобы спасти свою шкуру, – сказал он. – Мне уже нечего терять: семья моя погибла при воздушной бомбардировке, я остался один. Говорю же я это потому, что мне стыдно за себя, за товарищей, за наших начальников. Мы давно потеряли честь и почти все стали разбойниками и мародерами.

– Почти все?

– Во всяком случае, многие из нас, – угрюмо сказал Риле, – и это лишит людей возможности отделить грабителей от честных солдат, а нас, когда придет время, лишит последней возможности оправдаться перед ограбленными людьми.

– Народ разберется во всем, – помолчав, сказал я, – он найдет правых и виноватых.

– Может быть, – кивнул Риле, – но это не так просто, это дьявольски трудно, потому что мы запятнали себя.

Как видно, Риле хотел еще что-то сказать, но бравый старшина зычно скомандовал: «В колонну!», и пленный, поднявшись, притронулся к пилотке и проговорил устало:

– Прощайте, господин офицер… В селе Борском Самарской губернии двадцать пять лет назад жил плотник Федор Алтухов. Он сделал мне много добра и многому меня научил. Передайте ему поклон от Иоганна Риле и напишите, что Риле все-таки остался человеком…

Разговор этот удивил меня. Тогда, осенью 1942 года, мне еще не приходилось слышать таких речей, и я, глядя в согнутую спину уходившего фельдфебеля Риле, подумал: «Да, народ наш разберется во всем…»

В последний вечер моего пребывания в дивизии должно было происходить торжественное вручение орденов и медалей всем награжденным за последние бои солдатам и офицерам. Для вручения наград в дивизию приехал член Военного совета армии бригадный комиссар Григорий Афанасьевич Комаров.

По приказу Аршинцева на поляну, неподалеку от командного пункта, вынесли маленький походный стол, накрыли красной скатертью, расставили перед ним скамьи и табуретки. Вскоре на поляне собрались вызванные из полков люди. Они подъезжали на машинах, в телегах, верхом, шли пешком; многие из них были ранены – они шли, опираясь на винтовки, с забинтованными головами, перевязанными руками. Шинели у них были оборваны, покрыты густой грязью и лесными колючками, а у многих потемнели от кровяных пятен; почти у всех были совершенно разбиты сапоги – долгое лазанье по каменистым горам, марши в лесах и переходы по горным рекам истрепали обувь. У некоторых подошвы сапог были подвязаны веревками, желтыми и красными обрывками немецких телефонных проводов, старыми бинтами, всяким тряпьем.

Люди расселись на поляне кто где стоял. Придерживая коленями винтовки, негромко переговариваясь между собой, они вслушивались в орудийную стрельбу и – это было заметно по их лицам – думали о своих ротах и батальонах, о том, что там сейчас происходит.

Когда все, кто был вызван из полков, собрались на поляне, из командирского блиндажа вышли Комаров, Аршинцев, Карпелюк, Штахановский, Малолетко, Козлов, Ильин, Ковалев, Клименко. Они приблизились к столу и встали вокруг него. Два бойца принесли и положили на стол коробочки с орденами и медалями.

Бригадный комиссар Комаров выступил вперед и молча обвел взглядом стоящих перед ним людей. Заходящее солнце освещало красноватым светом его невысокую, коренастую фигуру, небрежно брошенную на плечи генеральскую шинель, все его крепкое, скуластое крестьянское лицо с широким лбом и узкими серыми глазами.

Бригадного комиссара я знал давно, еще по самбекскому стоянию и по боям на Миусе. Добрейшей души человек, простой, отзывчивый, ласковый, он мгновенно преображался, как только дело касалось важных вопросов, становился беспощадным ко всему, что, с его точки зрения, вредило народу, партии.

Я с нетерпением ждал, что будет говорить Комаров стоящим на поляне бойцам. За свою долгую бивачную жизнь он прекрасно узнал душу солдата, не сюсюкал с бойцами и никогда не произносил легковесно-бодрых речей.

Сейчас он стоял, заложив руки за спину, и молча осматривал бойцов. Взгляд его медленно скользил по угрюмым лицам, по изорванным шинелям, истрепанным сапогам. Потом он шагнул вперед и сказал:

– Вот смотрю я на вас, товарищи, и думаю: трудно нам в этих проклятых лесах. Голодранцами стали, впроголодь живем, еле концы с концами сводим. И вот я думаю это и знаю, что дело все-таки в другом: в том, что мы на своем участке остановили врага.

Да, мы остановили врага, – продолжал он, помолчав, – хотя это было страшно трудно, нечеловечески трудно. И в том, что враг тут остановлен, прежде всего ваша заслуга, товарищи. То, что вы сделали у Волчьих Ворот, еще выше подняло славу вашей знаменитой дивизии. Командование, по достоинству оценив ваш подвиг, от имени правительства награждает вас орденами и медалями.

Взгляд Комарова задержался на стоящем впереди сержанте. Голова сержанта была забинтована, шинель с подоткнутыми за пояс полами забрызгана грязью, правый сапог обвязан бечевкой. За плечом у сержанта сверкала начищенная винтовка с оптическим прицелом.

Комаров улыбнулся сержанту, кивнул ему и громко сказал:

– Вот тут, рядом со мной, стоит лучший снайпер армии Василий Проскурин. Этот человек истребил сотни фашистов, и гитлеровское командование предлагает за его голову десять тысяч марок. Видите, какой это дорогой человек! А он, этот самый Проскурин, стоит сейчас в рваных сапогах. Почему это?

Выждав, Комаров взглянул на смуглую, черноволосую девушку, сидевшую на траве:

– Вот сидит Бадана Кулькина. Она вынесла с поля боя сто шестьдесят человек раненых. Сто шестьдесят наших советских людей спасла! Сегодня мы будем вручать ей самую высокую награду – орден Ленина. А на ней гимнастерка с продранными локтями. Почему?

Снова сделав паузу, Комаров нахмурился и резко вскинул руку:

– Фашисты и их прихвостни кричат сейчас о том, что мы уже побеждены и что наше государство не в состоянии нас обеспечить. Это ложь! У нас тут действительно маловато оружия, и мы испытываем острый недостаток в одежде, в обуви, жирах. Но все это происходит потому, что у нас здесь нет достаточных путей подвоза. Народ в тылу работает не покладая рук. Нам надо перенести все эти тяготы, пока найдут возможность подбросить нам все, что нужно. Наш народ производит и отправляет на фронт все больше танков, самолетов, пушек, винтовок, боеприпасов. Мы получим все это. А пока надо терпеть. Это очень трудно, но это необходимо. Понятно, товарищи?

Лица стоявших на поляне людей посветлели. Несколько голосов нестройно ответили:

– Понятно, товарищ бригадный комиссар! Выдержим!

Комаров продолжал дрогнувшим голосом:

– Народ нас не забудет. Когда-нибудь вся наша страна узнает, как мы дрались с врагом без сапог, как долбили осями гранитные скалы, как умирали, но не отступили ни на шаг.

Я от души поздравляю вас, товарищи, с высокой наградой, – закончил он, – и выражаю твердую уверенность в том, что в ближайшее время ваша героическая дивизия станет гвардейской.

После речи Комарова начальник штаба дивизии майор Малолетко подошел к столу, взял список награжденных и стал вызывать людей.

Первой была вызвана Бадана Кулькина.

Комаров вручил ей орден Ленина, крепко пожал руку и спросил:

– Комсомолка?

– Член партии, товарищ бригадный комиссар, – с гордостью ответила девушка, – принята в партию две недели тому назад…

– Сержант Василий Проскурин! – крикнул майор Малолетко.

Высокий сержант с забинтованной головой подошел к столу. Кто из нас не знал Васю Проскурина? Несравненный снайпер, ловкий и хитрый следопыт, великолепно натренированный солдат, он был известен всей армии. Командиры его уважали, товарищи в нем души не чаяли, многочисленные корреспонденты писали о нем восторженные статьи, гитлеровцы боялись его как огня. Теперь он стоит, смущенный сотнями устремленных на него взглядов, и, приняв из рук Комарова орден, отвечает коротко:

– Служу Советскому Союзу!

Один за другим подходили к столу все эти суровые люди, получали награду и уходили на место. Уже зашло солнце, из ущелья потянуло холодом, а люди все подходили. Я всматривался в их угрюмые, почерневшие лица и теперь уже отчетливо видел то новое, спокойно-сосредоточенное выражение их глаз, которое говорило о том, что появилась уверенность в своих силах, и о том, что наступает какой-то важный, огромного значения перелом.

Когда все ордена и медали были вручены, к столу подошел полковник Аршинцев. Его солдатская шинель была застегнута на все крючки и затянута ремнями, защитная фуражка надвинута на брови. Медленно оглядев всех, он тихо сказал:

– Благодарю вас за службу и поздравляю с достойной наградой. Прошу передать в полках, что гренадерская дивизия генерала Шнеккенбургера вчера разгромлена нами в теснине Волчьи Ворота и не скоро оправится от удара.

Прикусив губу, Аршинцев добавил еще тише:

– Пока прибудут боеприпасы, обмундирование и провиант, прошу собирать в лесу дикие груши, каштаны и алычу. Прошу шить обувь бойцам из кожи павших коней. Лепешки прошу печь в бензиновых бочках, предварительно обжигая их. Посоветуйтесь насчет этого в полках и передайте товарищам, что отсюда мы пойдем только вперед…

В ту ночь мы долго сидели в блиндаже Аршинцева. Повар принес туда ужин – мясо дикого кабана, лук и две фляги спирту. Спирт был отвратительный, издавал запах резины, но мы не замечали этого. Мы пили в честь победы у Волчьих Ворот, курили махорку и оживленно беседовали.

Комаров очень хвалил Аршинцева, несколько раз поздравлял его и полушутя сказал, что уже готовит для него генеральские звезды, так как на днях ожидается присвоение ему звания генерал-майора, Аршинцев улыбался, отшучивался, потом стал расспрашивать о боях под Туапсе.

– Там дела не совсем важные, – с досадой сказал Комаров, – есть сведения, что гитлеровцы прорвали наш основной оборонительный рубеж и заняли селение Красное Кладбище, высоту семьсот сорок, хутор Котловину и ряд очень важных высот.

– Неужели возьмут Туапсе? – воскликнул майор Малолетко.

– Если наши будут зевать, то…

– Туапсе отдавать нельзя, – отозвался Аршинцев, – потому что это будет катастрофой для войск, обороняющих побережье.

– Говорят, есть приказ держать подступы к Туапсе и ни в коем случае не отдавать город. Но фашисты все время подбрасывают на Туапсинское направление свежие силы и трубят на весь мир, что Туапсе падет в ближайшие дни.

– А что там произошло за последние сутки?

– Вражеские войска, по всем данным, хотят овладеть Елизаветпольским перевалом и выйти к селению Шаумян. Они захватили поселки Гурьевский и Папоротный, вышли на скаты горы Гейман и горы Гунай…

– Да в таком случае первый оборонительный рубеж на Туапсинском направлении уже прорван, – глухо сказал Аршинцев.

– А паники там нет? – спросил Карпелюк.

– Нет. Подступы к Елизаветпольскому перевалу обороняют гвардейцы Тихонова. Это отчаянные головы. Рядом с ними часть казачьего соединения Кириченко. Казаки дерутся как черти, там же сражается морская пехота полковника Богдановича. Словом, оборону держат прекрасные части. Но фашисты не отказались от мысли взять Туапсе в ближайшие дни и тщательно готовятся к этой операции.

Мы проговорили далеко за полночь, потом проводили Комарова и разошлись спать…

Трава, которую мне постелили на деревянные нары, остро пахла полынью, в стенах блиндажа мерцали гнилушки, где-то за стеной монотонно журчала вода – должно быть, из скалы пробивался маленький родничок. Я долго думал о Туапсе, об Аршинцеве, которого успел полюбить, о том новом выражении лиц, которое я заметил у людей на поляне.

Когда взошло солнце, приехавший из полка Неверов разбудил меня, сказал, что конь мой оседлан и я могу ехать.

Я вышел из блиндажа. На стволах деревьев, на камнях и на траве серебрилась роса. Мне жалко было уезжать, не простившись с Аршинцевым, но он вдруг вышел из своего блиндажа в накинутом на плечи кителе, с полотенцем в руках и, улыбаясь, подошел ко мне.

– Едете? – спросил он.

– Еду, Борис Никитич, пора, – грустно ответил я. – Желаю вам удачи и счастья – теперь кто знает, когда нам доведется встретиться.

– И доведется ли вообще, – серьезно добавил он, – такая уж штука война, ничего не поделаешь…

Мне подвели коня. Пока я осматривал седловку, пришел ординарец с кувшином воды и мылом, и Аршинцев стал умываться. Я подтянул подпругу, поправил уздечку, потуже подвязал кобурчата, куда сердобольный коновод положил две горсти овса, сел на коня и приложил руку к шапке.

– До свиданья, Борис Никитич! – закричал я.

– Прощайте, мой друг! – ответил Аршинцев.

Я в последний раз взглянул на него. Сердце у меня больно сжалось от какого-то тягостного предчувствия. Аршинцев стоял, широко расставив ноги, юношески стройный, высокий, с вышитым полотенцем в руках. На лице его сверкали капли воды, и мокрая прядь темных волос свешивалась на висок. Он стоял и улыбался. Таким я видел Аршинцева, пока его не скрыл от меня крутой поворот лесной дороги.

Наши люди становятся хозяевами горных лесов. Вооружившись пилами и топорами, они прорубают просеки, находят старые тропы, строят завалы, исправляют горные дороги. И пока саперы работают, офицеры с компасами и картами углубляются все дальше в лесную чащу. Карты не поспевают за природой, на них не всегда обозначено то, что встречается на пути, – горные родники, скрещения троп, скалы. Топографы на ходу исправляют карты, делают на деревьях засечки, артиллеристы наносят свои метки, определяющие места будущих огневых точек, дорожники рубят в скалах ступеньки, выкладывают тропы камнями.

Осень приближается с каждым днем: желтеет листва, глубже и чище становится прозрачная синева неба, по утрам роса серебрится на камнях, словно иней. Леса наполнены запахами увядания – ароматом перезрелых яблок, алычи, преющих листьев…

День и ночь над лесами грохочут пушки, трещат пулеметы, то здесь, то там вспыхивают пожары. Где-то наверху, монотонно жужжа, проплывают вражеские самолеты-разведчики. Нигде нельзя спрятаться от постоянного грохота, и люди уже привыкли к тому, что этот грохот заполняет скаты гор, долины и ущелья и, рожденный впереди, на севере, там, где проходит передний край, затихая, несется к югу, чтобы через секунду возродиться с еще более страшной силой…

Усталые, оборванные, мы собираемся по ночам в землянки, немногословно рассказываем друг другу о дневных боях на разных участках, слушаем радио.

Совинформбюро передает тревожные сводки о кровопролитных сражениях на Волге. Мы знаем, что там решается нечто непостижимо большое, может быть, самое большое в этой войне, вслушиваемся в скупые фразы сводок и думаем: устоят там наши или не устоят? Выдержат или не выдержат? Отобьют или не отобьют? Мы не знаем и не можем знать, чем кончится Сталинградская битва, но мы страстно хотим, чтобы наши победили, и мы верим в то, что наши устоят, выдержат, отобьют.

Вражеские сводки по-прежнему хвастливо сообщают о боях на нашем участке. Но теперь фашисты уже не могут назвать кавказские города и заменяют их мифическими цифрами занятых «бункеров», «дотов», «высот».

Общего вражеского наступления на нашем участке уже нет, а есть лихорадочные толчки под Туапсе, Горячим Ключом, Крымской, Новороссийском. Эти толчки стоят гитлеровцам много крови, а если противнику удается где-нибудь продвинуться на полтора-два километра, мы отбрасываем его, обходим с фланга или ведем упорные бои в лесах.

Фашисты, выполняя замысел Клейста, рвутся к Туапсе. Их генералы и офицеры непоколебимо убеждены в успехе Туапсинской операции и сумели убедить в этом солдат. Их авиация непрерывно бомбит Туапсе и, очевидно, решила стереть его с лица земли.

Когда проезжаешь по улицам Туапсе, город кажется мертвым: дымятся развалины домов, мостовые покрыты черно-багряными пятнами сажи и кирпичной пыли; на перекрестках высятся бетонные доты; людей почти не видно.

И все же есть в Туапсе люди. Они прячутся в уцелевших погребах, в щелях, между стенами развалин. Они даже работают, и труд их поистине героичен. Они работают в паузах между налетами. Работают все, кто еще остался в осажденном городе: домохозяйки, пожарники, моряки, милиционеры, школьники.

Эти люди укрепляют город. Они роют противотанковые рвы, сооружают баррикады, устанавливают проволочные заграждения.

Я несколько раз проезжал через Туапсе (тут пролегала одна из важных фронтовых дорог) и каждый раз видел все больше и больше людей. После первых недель тревоги, когда на улицах Туапсе можно было встретить только молчаливых моряков-патрульных, прятавшиеся в ущельях жители стали возвращаться в город.

Туапсинцы знали, что фашисты бросили к городу огромные силы и стремятся овладеть им во что бы то ни стало. Но у туапсинцев, так же как и у нас, была глубокая вера в то, что враг будет разбит. И если бы кто-нибудь спросил, на каких реальных фактах зиждется эта вера, вряд ли он получил бы ответ – люди верили в свое счастье так же, как верили в то, что после ночи наступит утро, обязательно взойдет солнце и в прозрачной дымке будет мерцать родное Черное море…

В горах противники сходятся гораздо ближе, чем на открытой долине, и поэтому тут легче подсчитывать количество истребленных вражеских солдат. Трупы гитлеровцев лежат между деревьями в горных лесах, на полянах, вдоль берегов узких и быстрых рек. И мы все ведем счет вражеским смертям: чем их больше, тем лучше.

Особенно хорошо истребляют фашистов мелкие подвижные отряды, по двадцать – тридцать отборных бойцов, чаще всего из добровольцев. Мы называем их «ударными отрядами». Командуют ими отважные, дерзкие офицеры.

Осенью 1942 года в Черноморской группе действовало множество таких подвижных групп и отрядов. Командование не ставило перед ними широких целей, их задачей были разведывательная работа, смелые диверсии в тылу врага, перехват горных дорог и троп, а самое главное – короткие, беспокоящие удары по врагу, то, что гитлеровцы хотя и называли «москитными укусами», но от чего они не могли ни спать, ни отдыхать спокойно.

Что же касается людей, из которых состояли «ударные отряды», то это были превосходные солдаты, большей частью молодежь, азартные следопыты, смелые мстители, ловкие, хитрые люди. Об их делах знали все кавказские армии; корреспонденты армейских и дивизионных газет буквально ходили по следу таких охотников-добровольцев, писали о них восторженные очерки. Многих из этих охотников награждали медалями и орденами – это была заслуженная награда.

В лесах мне не раз приходилось встречаться с такими группами охотников, и я часто записывал их рассказы.

За перевалом Хребтовым, южнее Горячего Ключа, довольно долго действовал небольшой, в десять человек, отряд лейтенанта Кугуелова. Оп пробирался в фашистские тылы, приводил языков, минировал дороги. В октябре Кугуелов совершил блестящую операцию, стоившую ему жизни.

Дело было так. В одну из туманных октябрьских ночей лейтенант Кугуелов повел свой отряд в тыл к фашистам. С лейтенантом шли его испытанные друзья: заместитель политрука Темельков, старшие сержанты Мартынов, Вдовин, Лохин и Калинин, сержант Чжун и красноармеец Давиташвили. Охотники миновали «нейтральное» селение Пятигорское, углубились в лес и к рассвету вышли на широкую дорогу близ Горячего Ключа. Вековые деревья подступали тут к самой дороге, место для засады было очень удобное, и Кугуелов решил расположиться здесь и ждать «крупную рыбу». Уже взошло солнце. По дороге двигались одиночные вражеские солдаты, изредка проезжали нагруженные минами телеги, проносились связные-мотоциклисты. Охотники Кугуелова не трогали эту «плотву». Но вот вдали показался большой штабной автобус. Кугуелов знал, что в таких комфортабельных автобусах обычно ездят офицеры, и приказал своим людям приготовиться.

Автобус медленно приближался. Дорога шла в гору, и слышно было, что шофер ведет тяжелую машину то на первой, то на второй скорости… Когда автобус приблизился к месту, где сидели охотники, Кугуелов подал сигнал. В машину полетели гранаты. Брызнули выбитые стекла автобуса. Люди Кугуелова, стреляя из автоматов, выбежали на дорогу. Кугуелов бежал впереди. Он еще успел крикнуть фашистам: «Руки вверх!», но в это мгновение один из сидевших в автобусе офицеров выстрелом из пистолета размозжил ему голову. Вторым выстрелом того же офицера (из всех находившихся в автобусе он один сохранял самообладание) был ранен старший сержант Калинин. Разведчики взяли автобус под перекрестный огонь ручных пулеметов и, разъяренные гибелью командира, перестреляли всех гитлеровцев.

Когда закончилась короткая стычка, бойцы подсчитали мертвых врагов: в автобусе лежало двадцать два трупа; это были офицеры-летчики, которые ехали на осмотр строящегося в горах аэродрома; при них были обнаружены очень важные документы, эти документы через несколько дней сослужили нам большую службу. Так закончилась последняя вылазка храброго лейтенанта Кугуелова. Товарищи похоронили его в густом лесу, на полянке, обращенной к солнцу.

Еще более замечательным было уничтожение нашими черноморскими охотниками свыше двадцати вражеских самолетов в глубоком тылу противника.

В этом деле участвовали охотники-моряки, не раз ходившие в тыл врага, отчаянные сорвиголовы, лихие парни. Командовал ими мичман Соловьев.

По рассказу одного из участников – с ним мне довелось встретиться на береговой прожекторной точке – дело обстояло так: командованию морской пехоты стало известно, что аэродром вражеских истребителей, каждый день беспокоивших моряков пулеметным обстрелом с воздуха, находится в лесной долине восточнее Новороссийска. Разведчики точно указали координаты вражеского аэродрома. Командование решило нанести по аэродрому комбинированный удар. Моряки договорились с летчиками, те побомбили аэродром и после бомбежки высадили на лесной поляне десантную группу Соловьева, в которую входили сержанты Чмыга и Фрумин, младший сержант Муравьев и краснофлотцы Терещук и Нащокин. Десантники укрылись в лесу, где просидели двое суток, а потом незаметно приблизились к аэродрому, тщательно осмотрели его, проникли к капонирам, где стояли новехонькие «мессершмитты», и перед самым носом у вражеских часовых подожгли самолеты. Во время пожара тринадцать самолетов полностью сгорели, а десять были надолго выведены из строя. Обратно группа пробиралась по глухим горным тропам и на седьмые сутки благополучно вышла в расположение наших войск.

В сентябре и октябре не раз ходила в рейды группа младшего политрука Белоусова, состоявшая из двенадцати человек. В один из таких рейдов – он длился две недели – бойцы Белоусова взорвали вражеский эшелон с боеприпасами, убили свыше шестидесяти фашистов и уничтожили до восьмисот метров телефонного кабеля, протянутого в самых недоступных местах.

Прославился своими дерзкими вылазками и рейдами отряд капитана Алексея Смирнова. Сам Смирнов отличался изумительным хладнокровием, которое соединялось в нем с беззаветной храбростью. Он был прирожденным разведчиком, превосходно знал горные леса и очень любил свое опасное дело. Его небольшой – с полсотни отборных бойцов – отряд почти никогда не отдыхал. С течением времени у солдат Смирнова выработался настоящий охотничий азарт, и они довольно серьезно называли свои рейды «промыслом».

Широкую известность получили 23-дневные бои пластунов полковника Цепляева в горах Западного Кавказа.

Пластуны Цепляева попали в окружение во время августовского отступления наших войск от Майкопа и Краснодара. Лишенные продовольствия, с очень скудным запасом патронов и снарядов, они втянулись в лесистые горы и, как думали все, были обречены на гибель. Полковник Цепляев сумел подчинить своей воле даже наиболее неустойчивых бойцов и поставил перед людьми задачу: всей частью с боями пробиваться на юг, преодолеть высокие отроги Главного Кавказского хребта и выйти в расположение наших войск.

Погода стояла дождливая. Пластуны шли по лесам, в которых не было не только дорог, но и троп. По пятам их следовали вражеские гренадерские полки, получившие приказ уничтожить окруженную группу Цепляева.

Отбивая атаки гитлеровских полков, пластуны по приказу Цепляева стали прорубать дорогу в лесу, чтобы пропустить обозы и артиллерию. Кажется, ни одна дорога не строилась с такой поспешностью и с таким мизерным количеством инструментов, как эта знаменитая цепляевская дорога. Днем и ночью голодные бойцы валили вековые деревья: они их рубили топорами, пилили самодельными пилами, подрывали толом; деревья ложились по обе стороны просеки плотной стеной, потом их стаскивали назад и строили завалы для прикрытия не выходивших из боев арьергардов. Так в течение нескольких суток в девственном лесу была прорублена дорога общей протяженностью свыше сорока километров.

Фашисты беспрерывно бомбили героическую группу. «Юнкерсы» и «мессершмитты», точно вороны, кружили над лесом, сбрасывали фугасные и зажигательные бомбы, обстреливали работающих бойцов из пулеметов.

Когда дорога была закончена, группа стала готовиться к прорыву и к переходу через высокие отроги хребта. Чтобы сохранить материальную часть, нужны были вьюки, а их не было. И бойцы стали сами шить вьюки из брезента. За четверо суток все приготовления были закончены. Пластуны с боем прошли в стыке двух вражеских полков, втянулись в глубокое ущелье, за которым начинался хребет, и стали медленно подниматься вверх. Узкие звериные тропы вились над пропастью, расширить их не было возможности, и отряды Цепляева растянулись на четырнадцать километров.

Но вот и перевал – 4000 метров над уровнем моря. Тут дуют холодные, грозные ветры, тропы почти обрываются, люди падают от истощения, но цель близка. В расположение наших войск пластуны вышли в полном боевом порядке, сохранив материальную часть и лошадей.

Двадцать три дня пробивались из окружения пластуны полковника Цепляева, с боями прошли по тылам противника 250 километров, построили лесную дорогу и, прорвав кольцо окружения, преодолели бездорожный хребет. За время боев они уничтожили 1700 вражеских солдат и офицеров, 27 танкеток, свыше 10 самолетов, 21 автомашину, 9 бронемашин, 7 орудий, взорвали 3 моста и склад боеприпасов.

Выйдя к туапсинскому участку фронта, часть Цепляева после короткого отдыха была брошена на оборону Туапсе и там показала образцы изумительной выносливости, храбрости, солдатского упорства, той великолепной доблести, которая стяжала пластунам заслуженную славу и постоянно вызывала у всех нас гордость и восхищение.

Война на уничтожение. Эти слова мы часто слышим в горах. Счет смертям тут ведут не только роты или взводы, не только маленькие «ударные отряды», но и отдельные люди.

«Сколько фашистов ты убил?» – этот вопрос сурово и просто обращен к каждому нашему бойцу, и на этот вопрос каждый боец обязан ответить.

И вот начиная с сентября, когда фашисты были остановлены в предгорьях и крупные операции шли только северо-восточнее Туапсе, на всех участках Черноморской группы войск стихийно возникло массовое снайперское движение. Это движение было порождено опытом горной войны в лесах и желанием бойцов истребить наибольшее количество ненавистных врагов. Трудно даже сказать, кто и как положил начало упорной снайперской охоте, потому что в первых числах сентября во всех частях и подразделениях Черноморской группы начались массовые выходы на охоту: отпросившись у командира, бойцы десятками уходили в леса и залегали в засадах; они уходили по одному, но чаще по двое, иногда не возвращались по нескольку суток, а потом с гордостью докладывали о количестве убитых гитлеровцев.

Снайперское движение возглавили коммунисты и комсомольцы. Всячески поощряло снайперов командование. В газетах стали появляться портреты лучших снайперов и публиковались «личные счета» каждого снайпера. За этим счетом следили тысячи бойцов. Наиболее умелые и опытные снайперы создавали свои «школы», куда шли молодые бойцы поучиться искусной стрельбе.

Правда, тут было много трудностей: специальных винтовок с оптическим прицелом было мало, никаких популярных пособий, раскрывающих особенности стрельбы в горах, не было и в помине, но это не охлаждало пылких охотников. Оптическим прицелом в лесах почти не пользовались, потому что с противником можно было столкнуться носом к носу, а что касается теоретических положений, то снайперы до всего доходили своим умом и потом излагали ученикам, кто как умел.

Отсутствие четко обозначенной линии фронта, горизонта, открытых площадок, на которых легко можно было бы заметить противника, постоянная угроза появления где-нибудь за спиной вражеских разведчиков – все это создавало множество опасностей, но наши снайперы охотно шли на рискованный «промысел» и вскоре стали подлинными хозяевами лесов.

За Островской Щелью мне довелось увидать одного из самых знаменитых наших снайперов Василия Курку. До этой встречи я уже много слышал о нем, знал, что за последние две недели Курка уничтожил свыше шестидесяти гитлеровцев, но портрета Курки я почему-то нигде не видел, и мне рисовался он матерым сибиряком-охотником.

Встретились мы с ним у ручья. Я шел с одним лейтенантом на командный пункт батальона. Мы устали и решили попить воды. Раздвинув кусты, мы подошли к ручью. На самом берегу, широко расставив ноги, стоял голый паренек. Он яростно тер себе шею мылом, фыркал и лихо отплевывался. На вид ему было лет семнадцать: острые, еще мальчишеские плечи, тонкие ноги, пухлые губы, вороватый взгляд – все это делало его похожим на ученика, который украдкой убежал из школы, чтобы выкупаться.

– Вот наш снайпер Вася Курка, – сказал лейтенант.

– Василий Курка, тот самый? – удивленно спросил я.

– Да, тот самый, – с гордостью ответил лейтенант.

Потом лейтенант подошел к юноше, ласково похлопал его по голому плечу и сказал:

– Здравствуй, Васенька!

– Здравствуйте, товарищ лейтенант! – крикнул юноша. Он по привычке вытянулся, потом, вспомнив, что на нем нет одежды, покраснел и засмеялся: – Вот помыться пришел. Четверо суток по орешнику лазил, весь зеленый стал, и руки будто медом намазаны.

– Удачная охота?

Юноша махнул рукой:

– Двое прибавилось, а одного прошляпил, не успел, куда-то он увернулся…

Я смотрел на Василия Курку с нескрываемым изумлением. Его тонкий, ломающийся голос, пухлые губы, круглая, наголо остриженная голова – все это было таким мальчишеским, что трудно было поверить в то, что рассказывали об этом юноше. И тем не менее все это было правдой. Василий Курка в течение месяца уничтожил в лесах около семидесяти гитлеровских солдат, он почти ежедневно уходил в засаду, умел выбирать самые удобные места и стрелял без промаха. Таков был этот семнадцатилетний паренек-доброволец, один из самых прославленных снайперов побережья. Он уже имел своих учеников, которых ревностно обучал искусству меткой стрельбы и той методике выслеживания врагов, которая у него выработалась в дни лесных скитаний.

А кто у нас не знал отважного снайпера, моряка Андрея Бубыря? Он расстреливал фашистов с ближней дистанции, врывался в неприятельские блиндажи, бил гитлеровцев их же гранатами. Чудесная девушка-снайпер Настенька Наумова часами сидела на деревьях, выслеживая врагов, пробиралась на вершины скал, под дождем лежала на тропах и убила свыше шестидесяти вражеских солдат. Меткого стрелка Михаила Крыся враги прозвали «ходячая смерть». Однажды гитлеровцы обнаружили его позицию, выпустили по ней до ста мин и тяжело ранили его. В этот день Михаил Крысь застрелил восемьдесят седьмого фашиста.

Так боролись с врагами в горных лесах наши снайперы. Они сидели в дуплах старых дубов, неподвижно лежали среди валунов, маскировались в расселинах скал, они научились искусству охотников-следопытов, отличали шорох дикого кабана от осторожных шагов крадущегося врага, шум колеблемых ветром листьев от шума, вызванного прячущимся в листве человеком, они изучили суровые законы лесов и гор, постигли повадки врагов.

Они ходили на свой опасный «промысел», и в сводках росли цифры убитых фашистов. И фашисты узнали, что такое война в горных лесах, где не могут помочь ни тяжелые танки, ни дальнобойные пушки, где все решает отважный, хладнокровный, умелый, решительный человек, который поклялся истреблять врагов и истреблял их каждодневно, упорно и беспощадно.

Первым по времени серьезным успехом наших войск на побережье был разгром 3-й горнострелковой дивизии генерала Фылфенеску.

3-я горнострелковая дивизия генерала Раду Фылфенеску летом 1942 года была переброшена в Крым, а в сентябре подтянута к Новороссийску. Некоторое время она находилась во втором эшелоне; когда же 9-я гессенская дивизия, наступавшая южнее Абинской, была измотана боями и отведена на отдых, дивизию Фылфенеску выдвинули на рубеж Абинская – Узун. Полки Фылфенеску получили приказ повести демонстративное наступление на поросшие лесом высоты у поселка Эриванский и у станицы Шапсугской, с тем чтобы отвлечь на себя часть наших сил и облегчить наступление гитлеровцев на Туапсе.

Генерал Фылфенеску, самонадеянный и жестокий самодур, был убежден, что его дивизия блестяще продемонстрирует силу своего оружия и без труда прорвет наш фронт. Все батальоны этой дивизии были полностью вооружены и оснащены горным снаряжением. Кроме артиллерийского полка, в распоряжении Фылфенеску были приданный ему гитлеровским командованием дивизион шестиствольных минометов, саперный батальон, четыре роты специального назначения и отдельные подвижные отряды автоматчиков, гранатометчиков, диверсантов.

На высотах, где предстояло действовать 3-й вражеской дивизии, оборонялись на широком фронте пехотные части Гордеева и Кабакова, ослабленные в предыдущих боях.

Двадцать первого сентября 3-я вражеская дивизия после длительной артиллерийской подготовки перешла в наступление. Вначале наша артиллерия почти не отвечала врагам. Им удалось форсировать несколько речек, захватить ряд высот и даже углубиться в нашу оборону. 3-я дивизия полностью втянулась в горные леса и потащила за собой свои тылы – обозы, склады с боеприпасами, узлы связи. Генерал Фылфенеску был на седьмом небе от счастья, рапортовал о «выдающемся успехе» операции и уже планировал резкий поворот своего левого крыла на юг и заход на шоссе Кабардинка – Геленджик. Однако радость незадачливого генерала оказалась преждевременной; он и не заметил, что его дивизия с хвостом увязла в опасном мешке.

Двадцать пятого сентября наше командование, подтянув к месту вклинения врагов морскую пехоту, решило ударить по ним с обоих флангов, зажать их в тиски и уничтожить. Советские части получили приказ перейти в наступление. Этот приказ был отдан очень своевременно: лихие бойцы морской пехоты яростно рвались в бой и готовы были разнести интервентов вдребезги; в людях накопилась тяжелая, точно свинец, злость, они уже знали о том, как фашисты мародерствуют, грабят и убивают мирных жителей, им были хорошо известны бредовые планы Антонеску о фашистской «Великорумынии» и наглость трусливых и фатоватых вражеских офицеров; больше того, наши бойцы уже слышали хвастливые реляции Фылфенеску о том, что «гордые трансильванские стрелки наголову разбили отборные отряды советских моряков». И каждый из моряков поклялся, что разбойники Гитлера и Антонеску в ближайшие часы узнают, что такое советский матрос…

Сражение началось на рассвете 25 сентября. Загрохотали все наши пушки и минометы, в небе появились бомбардировщики. Леса наполнились громом бомбовых взрывов. С трех сторон затрещали сотни ручных и станковых пулеметов.

Уверенные в своем успехе, враги даже не потрудились укрепить захваченные ими рубежи и в первый же час боя дрогнули по всей линии, смешались, стали пятиться, а к вечеру обратились в бегство. Связь между их батальонами и командованием была прервана, артиллеристы совершенно потеряли ориентировку и открыли беспорядочную пальбу «в белый свет», офицеры покинули свои роты и побежали. В течение суток дивизия превратилась в скопище панически разбегающихся животных. Ошалелые от страха вражеские солдаты кинулись в лесную чащу, поодиночке и мелкими группами прятались в ущельях, целыми взводами сдавались в плен.

Начался бой. Бойцы морской пехоты загоняли врагов на поляны, расстреливали их из винтовок, уничтожали в яростных рукопашных схватках. Рота политрука Цыбульского коротким штурмом выбила противника со склона высоты. Четыре наших солдата – Ткаченко, Бокурский, Ромашкин и Губаренко – настигли неприятельский взвод на гребне лесистой горы, забросали гранатами, расстреляли из ручных пулеметов. Геройский подвиг совершил краснофлотец Кузьмин. Он ворвался в самую гущу фашистов, пустил в ход гранаты, разбил две офицерские землянки, захватил важные документы. Рота лейтенанта Зайцева, отбив четырнадцать контратак противника, уничтожила свыше трехсот фашистов.

На третьи сутки кровопролитный бой окончился. В лесах южнее Абинской осталось свыше трех тысяч трупов неприятельских солдат и офицеров, около пятисот человек сдались в плен, свыше двух тысяч были тяжело ранены, а многие разбежались по лесам. Только жалким остаткам удалось спастись. Наши бойцы уничтожили 27 орудий, 70 пулеметов, 50 автомашин с грузом, 30 мотоциклов, два склада с боеприпасами и захватили много трофеев.

Тридцатого сентября Советское Информбюро сообщило в сводке о разгроме 3-й горнострелковой дивизии. Через несколько дней Антонеску отстранил генерала Фылфенеску от командования. 19-я вражеская пехотная дивизия, которой командовал трансильванский немец генерал-майор Карл Шмидт и которая уже была предназначена для отправки на Сталинградский фронт, получила приказ прекратить погрузку и занять рубеж разгромленной 3-й дивизии южнее Абинской.

– Вот это называется братская помощь сталинградцам, – удовлетворенно говорили моряки. – Девятнадцатая дивизия Антонеску присохнет под Новороссийском…

Где бы ни находились наши моряки, защищавшие предгорья Кавказа, всюду они видели море, в блиндажах и землянках они слышали рокот морского прибоя. И моряки сохранили здесь, на дрожащей от взрывов земле, все свои привычки, все корабельные термины, все то, что могло напоминать родное море. Точно священную реликвию, носили они под пехотной шинелью свои полинявшие, застиранные тельняшки, как зеницу ока берегли черные матросские бескозырки, пели песни про смерть кочегара, про геройскую гибель «Варяга» и про севастопольский камень. Когда шли в бой, дрались с невиданной лихостью, с вызывающим молодечеством, а погребая убитых, плакали и давали такие клятвы о мщении, от которых, казалось, должно было содрогнуться небо и море.

Каждый из них точно знал дату и место гибели военных и торговых судов Черного моря.

Перечисляя наши потери на море, солдаты морской пехоты сжимали кулаки и говорили сквозь зубы:

– Ничего, мы за все рассчитаемся с Гитлером, за все… Мстители встанут и со дна морского.

Как-то на горе Колдун, близ Новороссийска, офицеры-моряки показывали мне вырезки из вражеской газеты «Панцер форан», в которой говорилось, что «вслед за истощением снарядов и горючего Черноморский флот пойдет на самоуничтожение».

Эти хвастливые пророчества нацистов еще больше возбуждали в сердцах моряков непримиримую ненависть к гитлеровским захватчикам и страстное желание любой ценой отомстить.

– Уж мы им, паразитам, покажем, – сурово говорили моряки, – они нас на веки вечные запомнят…

О боевых действиях батальонов морской пехоты можно было бы написать отдельную большую книгу, и, если бы в такой книге было рассказано хотя бы о сотой доле того, что сделали моряки для обороны Кавказа, это была бы героическая летопись матросской славы.

Вот славный батальон морской пехоты капитан-лейтенанта Вострикова (позже Востриков получил звание капитана третьего ранга и был награжден двумя орденами). Этот батальон все время сражался на крайнем левом фланге Закавказского фронта, в районе Новороссийска, и отличился многими подвигами. Это здесь военком Родин и пять краснофлотцев, стоя в кузове трехтонного грузовика, на полном ходу врезались в гущу атакующих нашу батарею фашистов, смяли их и обратили в бегство. Политрук Пещеров со своей ротой за одни сутки отбил шесть психических атак и расстрелял роту вражеских автоматчиков. Четыре краснофлотца – Красношлык, Минченко, Белочашка и Зясько – двенадцать часов отбивали атаки вражеского взвода и не отдали противнику свой рубеж; моряк-пулеметчик Зинов перед боем привязывал к себе ремнями ручной пулемет и стрелял в гитлеровцев прямо на бегу; матрос-комсомолец Харламов, узнав наземные сигналы противника, белой и красной ракетой отводил от батальона фашистских летчиков, которые потом обрушивали бомбы на головы своих солдат. Здесь, в этом батальоне, приняла героическую смерть бесстрашная девушка-санитарка Клава Недилько.

Сам командир батальона капитан-лейтенант Востриков отличался исключительной храбростью и твердостью. Моряки всегда видели его на самых опасных участках. Он ходил в атаки молча, нахмурив брови, с неподвижным лицом, с трофейным маузером в правой руке. Этот человек пережил столько опасных минут, что их хватило бы на жизнь сотни самых закаленных солдат, но он ни на одно мгновение не дрогнул, не потерял присутствия духа. Он горячо любил своих доблестных матросов, они платили ему нежной любовью и, повинуясь его приказу, готовы были бестрепетно пойти на смерть. И когда вражеские автоматчики в одном из боев прицелились в капитан-лейтенанта, краснофлотцы Терещенко и Мкртумов прикрыли Вострикова своими телами и умерли как герои.

Нельзя не упомянуть также и о батальоне майора Дмитрия Красникова. Мужественный офицер, превосходный спортсмен, Красников и в своих людях воспитывал поразительную выносливость, ловкость, быстроту, чисто спортивную четкость движений, презрение к опасности. Моряки прозвали батальон Красникова «сборная флота» – в этом батальоне люди были как на подбор.

Гитлеровцы не раз бросали на батальон Красникова средние и легкие танки (а танковые атаки в предгорьях Западного Кавказа вообще были довольно редким явлением), однако эти атаки ни разу не увенчались успехом – моряки не отступали ни на шаг. Однажды на позицию, где сидел с противотанковым ружьем младший лейтенант Тюнтяев, ринулись два вражеских танка. Позиция Тюнтяева оказалась очень неудобной, и он не раздумывая пошел навстречу танкам. Вражеский танкист дал пулеметную очередь. Тюнтяев обливался кровью, но продолжал идти вперед. Собрав последние силы, он выстрелил на самой короткой дистанции, подбил один танк и потерял сознание. Его успел выхватить чуть ли не из-под гусениц второго танка младший лейтенант Виктор Сабежко, который видел всю картину неравного боя и вовремя помог товарищу.

…В один из холодных осенних дней (к сожалению, я не запомнил точной даты) я ехал на мотоцикле по Новороссийскому шоссе, потом свернул в горы, чтобы посетить батарею, о людях которой мне много говорили в штабе армии. В сумерках мы заблудились на скрещении двух дорог, потом, в довершение этой неприятности, мой шофер наскочил на пень и что-то сломал в мотоцикле. Пришлось, проклиная свою судьбу, идти пешком по тропе. Когда мы прошли километров шесть, таща за собой мотоцикл (благо тропа шла вниз), нас остановил патруль краснофлотцев. На мой вопрос, в расположение какой части мы попали, статный старшина в бескозырке ответил мне, что тут стоит батальон морской пехоты капитан-лейтенанта Кузьмина.

Я уже слышал о Кузьмине и поэтому решил переночевать у него, а с рассветом двинуться дальше. Меня проводили в командирский блиндаж, убранство которого ничем не отличалось от сотен других блиндажей. При свете подключенной к аккумулятору автомобильной лампочки сидел у стола молодой человек. У него было красивое, чуть удлиненное лицо, прямой нос с едва заметной горбинкой, гладкие, тщательно расчесанные на пробор волосы. Ничто в этом человеке не обличало моряка: он был одет в защитную гимнастерку пехотного офицера, в петлицах которой красовались капитанские шпалы; на груди его сверкала начищенная медная пряжка портупеи – пехотинец! Но вот едва заметные детали: прокуренная маленькая трубочка, чуть-чуть выше, чем обычно, приподнятый над воротом гимнастерки белый воротничок, пуговицы с якорями на карманах – все это говорило, что передо мной моряк.

Я поздоровался и назвал себя. Офицер привстал, протянул мне руку и сказал:

– Капитан-лейтенант Олег Кузьмин.

На столе у Кузьмина я заметил испещренную цветными пометками карту, циркуль, выписки из статьи Энгельса о горной войне, книгу французского подполковника Абади «Война в горах» и несколько чертежей и схем.

– Я интересуюсь горной войной, – сказал Кузьмин, заметив мой взгляд, – и уже успел полюбить горы. Между горами и морем есть, как мне кажется, что-то общее: то ли это дикость и свежесть, то ли размах и величие. Во всяком случае, я полюбил горные операции.

Когда мы познакомились ближе, Олег Кузьмин сообщил мне, что батальон морской пехоты, которым он командует, на рассвете начнет наступление на хорошо укрепленную фашистами высоту.

– У меня с противником равные шансы, – сказал Кузьмин. – Высоту занимает вражеский батальон, которому неоткуда ждать помощи, так как высота, как вы видите на карте, расположена несколько в стороне от очагов боевых действий и не имеет достаточных путей подвоза. Мне тоже придется управляться самому. Словом, на доске одинаковое количество фигур. На рассвете я сделаю первый ход.

Я взглянул на карту. Вражеская оборона представляла собой замкнутую окружность: склоны высот были кольцеобразно опоясаны тремя линиями окопов, на вершине расположились блиндажи, землянки и командный пункт батальона.

– Это точная схема? – спросил я.

– Очень точная, – усмехнулся Кузьмин, – тут у меня несколько суток работали шесть групп лучших разведчиков.

– Каков же ваш план?

Кузьмин пыхнул трубкой, пустил несколько затейливых колец густого дыма и концом трубки коснулся карты.

– Я ударю с трех сторон. Час тому назад группа автоматчиков Жукова отправилась вдоль реки в тыл к гитлеровцам. К рассвету она обойдет высоту и будет ждать в засаде, чтобы отрезать противнику пути отхода и ударить ему в спину. На правый фланг вражеского батальона уже вышли автоматчики Вяземского, чуть левее продвигается рота Евстафьева. Прямо в лоб пойдет рота Васильева, ее поддержат пулеметчики Мамаева. Таким образом я окружу высоту мелкими группами и по сигналу начну бой…

План Кузьмина мне понравился не только свежестью замысла, рассчитанного на уничтожение равного по силам, но обладающего крепкими позициями противника, но и той законченностью, тщательностью, с какой он был разработан. Кузьмин предусмотрел каждую мелочь: пути подхода были хорошо разведаны и обозначены, стрелки получили точные задачи, минометчики – точные ориентиры и сигналы к открытию и переносу огня, все было расставлено на свои места и все подготовлено к бою.

В эту ночь мы почти не спали. Мне удалось вздремнуть часок на походной койке гостеприимного хозяина, но потом меня разбудил негромкий голос Кузьмина. Капитан-лейтенант разговаривал по телефону. Это был короткий, отрывистый разговор намеками – видно было, что Кузьмин доволен продвижением своих групп на исходные рубежи и уверен в успехе.

В третьем часу ночи заспанный ординарец принес термос с горячим кофе и тарелку с гренками. Мы курили, пили кофе, говорили о литературе, о музыке, спорили о системах пистолетов, и Кузьмин ни разу не вспомнил о предстоящей операции. Но я понимал, что он все время думает о бое и не только мысленно представляет этот бой, но и разыгрывает различные его варианты. Это было заметно по тому, как нетерпеливо посматривал он на ручные часы, сосредоточенно насвистывал или, рассеянно отвечая мне, бросал взгляд на карту.

Ровно в половине пятого он поднялся, надел фуражку, сунул в карман брюк трубку, положил карту в планшет и сказал:

– Пора. Поедем на командный пункт. Через час начнем.

Неподалеку от блиндажа нас ждали кони, запряженные в рессорную тачанку. Кузьмин на секунду включил фонарик, мы уселись, кучер-краснофлотец причмокнул губами, и тачанка, мягко покачиваясь, покатилась куда-то вправо. Вначале мы ехали довольно быстро, потом начался крутой подъем, кони пошли медленнее. Над нашими головами шумели ветви деревьев, неподалеку слышались одиночные винтовочные выстрелы, изредка над высотой, лежащей левее, вспыхивали осветительные ракеты и трещали пулеметные очереди.

– Боится атаки, – сквозь зубы буркнул Кузьмин, – подходы проверяет…

Командный пункт Кузьмина оказался на высоком выступе скалы, поросшей тощими елями, орешником и дикой грушей. Отсюда до занятой фашистами высоты было не более ста двадцати метров. В узкой расселине скалы, слегка подправленной кирками саперов, сидел телефонист; на камнях, прикрыв голову изодранным бушлатом, спал связной; по тропинке, между елями, медленно расхаживал часовой с автоматом.

В течение пятнадцати минут Кузьмин говорил по телефону с командирами рот, потом зажег трубку, взглянул на часы и взял у телефониста длинный ракетный пистолет.

– Через три минуты, – сказал он, раскуривая трубку.

Мы выбрались из расселины и стали под елью. Уже рассвело. Небо было чистое, бледно-голубое в зените, розоватое на востоке, холодное и спокойное. Прямо перед нами темнела безымянная высота, та самая, которую сейчас должны были штурмовать моряки Кузьмина; на лесистых склонах высоты, точно комки ваты, белели клочья тумана, между деревьями виднелись чуть колеблемые нагревающимся воздухом струйки дыма – очевидно, вражеские солдаты разожгли в блиндажах печи. Левее высоты, внизу, мерцала речка, а правее, повитые облаками, синели предгорья Большого хребта. Было тихо. У подножия высоты дважды татакнул пулемет.

Кузьмин поднял вверх ракетный пистолет и выстрелил. Светло-зеленая ракета, оставляя за собой полоску белого дыма, легко понеслась к небу, на мгновение замерла в какой-то точке, потом описала светящуюся кривую и погасла за скалами.

Я следил за ракетой, ожидая, что вот в эту самую секунду, когда она исчезнет, тишина осеннего утра расколется частыми выстрелами, грохотом взрывов. Но – странно! Ракета исчезла, а вокруг все еще стояла непонятная, невыносимая тишина. Мне казалось, что эта тяжелая тишина будет длиться вечно и я всегда буду слышать, как над моей головой шелестят ветви деревьев, как в лесной чаще шуршат крылья хлопотливых птиц и журчат горные родники. И только когда под нами, в ущелье, грохнули выстрелы, застрекотали пулеметы и где-то за елями хлестко и зло ударила пушка, я взглянул на часы и удивился тому, что между исчезновением зеленой ракеты и этим бушующим грохотом прошло всего три с половиной минуты.

Я еще не видел впереди ни одного человека и не мог разобрать в хаосе взрывов, откуда и кто стреляет, но Кузьмин – это было заметно по его нервному лицу – видел все как на ладони.

– Мамаев выскочил раньше времени, – отрывисто бросил он и сейчас же повернулся к телефонисту: – Давайте Мамаева!

Через минуту он уже кричал в телефон:

– Почему заминка? Уперлись в скалу? Минировано? Проделывайте проходы и не задерживайтесь! Следите за Евстафьевым. Пошел вперед? Поддержите его левый фланг, не то я вам голову оторву.

Он бросил трубку и, опустившись на колени, приник к большому биноклю: по движению его бровей, по коротким усмешкам, по тому, как он одобрительно кашлял, видно было, что он замечает все то, чего я не вижу, что ход боя он держит в своих руках.

Позвав связного, Кузьмин бросил:

– Быстро к Васильеву. Пусть подвинет два миномета правее и откроет путь Мамаеву. Пусть одновременно одним взводом штурмует скалу, перед которой застрял Мамаев. Повторите приказание.

Связной быстро повторил приказание и побежал вниз по тропе. А Кузьмин уже кричал в телефон:

– Не спите, Жуков, начинайте! Что? Не бегут? Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе! Действуйте! Бейте прямо по блиндажам с тыла!

Лежа рядом с Кузьминым и вглядываясь в окутанную дымом высоту, я старался представить, что там сейчас происходит. За деревьями не было видно ни одного человека, но вся высота, казалось, содрогалась и дышала красноватым пламенем. На левом скате загорелся лес, оттуда повалил густой черный дым, там что-то трещало, грохотало, ворочалось. Раздались нестройные крики людей. Выстрелы участились, потом замолкли. Стреляли только справа и за высотой.

– Рота Васильева пошла врукопашную! – закричал Кузьмин.

На склоне, обращенном к нам, послышались взрывы гранат, короткие, захлебывающиеся очереди пулеметов. Кузьмин, склонив голову набок, внимательно слушал. Проходили минуты, стрельба справа разгоралась все сильнее, но дальние выстрелы затихали, их почти не было слышно. Кузьмин нетерпеливо кинул телефонисту:

– Дайте-ка мне Вяземского!

Спокойный телефонист склонился над аппаратом и стал монотонно повторять:

– «Полубак»! «Полубак»! «Полубак»!

– Ну что вы там? Долго я буду ждать?

– Товарищ капитан-лейтенант, «Полубак» не отвечает – должно быть, линия перебита.

– К черту с вашим «должно быть»! Давайте Евстафьева!

Телефонист певуче запричитал:

– «Клотик»! «Клотик»! «Клотик»!

Вражеская мина просвистела над нашими головами, зацепила ствол ели, под которой стоял часовой, с треском разорвалась и осыпала нас щепками. Часовой испуганно вскрикнул и схватился за плечо. Кузьмин мельком взглянул на него и сердито бросил телефонисту:

– Вы что там?

– Товарищ капитан-лейтенант, – спокойно возразил телефонист, – «Клотик» не отвечает – должно быть, линия…

– Прекратить объяснения! Мамаева!

Телефонист передал Кузьмину трубку.

– Мамаев? – закричал Кузьмин. – У вас связь с Евстафьевым есть? А с Вяземским? Тоже есть? Передайте Вяземскому, чтоб он поворачивал левее, а не лез на соединение с Жуковым… Понятно? Жуков и без него справится… Пусть держится Евстафьева… А как у вас? Прошли скалу? Хорошо! Жмите, но не отрывайтесь от Васильева!

Пока Кузьмин говорил с Мамаевым, белобрысый телефонист в лихо заломленной бескозырке жадно затянулся папиросой и восхищенно шепнул мне:

– Наш капитан-лейтенант бой разыгрывает, как пианист.

– Почему как пианист? – не понял я.

– Вроде как на клавишах играет.

Действительно, Кузьмин не только поспевал за ходом боя, но и безошибочно предугадывал события на каждом участке: вовремя устранял возможные заминки, вовремя нажимал нужную «клавишу» – он, казалось, везде присутствовал и все видел.

Бой за высоту длился четыре часа. Солнце поднялось уже довольно высоко, туман в долине исчез. Мимо нас стали проносить раненых. Два моряка-автоматчика провели по тропе группу пленных фашистов. Куда-то поволокли станковый пулемет. Выстрелы стали стихать, слышались только редкие взрывы гранат.

В одиннадцатом часу бой закончился. Моряки разгромили вражеский батальон. Почти никто из гитлеровцев не спасся. Высота была взята. Она стояла освещенная солнцем, повитая темным дымом, внезапно притихшая. Ротные повара уже поехали туда с кухнями, обозники повезли снаряды и мины.

Кузьмин лежа выслушал по телефону донесения командиров рот, закурил свою неизменную трубку и с наслаждением вытянулся на камнях. При солнечном свете лицо его было мертвенно-бледным, а покрасневшие от бессонной ночи глаза полузакрыты; через минуту он уже спал. Телефонист подошел к спящему Кузьмину, снял с себя бушлат и осторожно и нежно прикрыл своего командира.

Обстановка под Туапсе становится все более угрожающей. По всему видно, что фашисты решили взять город любой ценой. Обладая широкой кубанской равниной с десятками прекрасных дорог, они маневрируют крупными массами войск, беспрерывно подбрасывают резервы и, прорвав первый рубеж нашей обороны, растекаются по высотам и ущельям; подобно мутному потоку, они просачиваются на отдельные тропы, лезут в долины, с отчаянным упорством наступают в леса…

Правда, сравнительно с кубанскими боями темпы этого продвижения уменьшились, но наши позиции севернее Туапсе с каждым днем продвигаются ближе к городу. Туапсинское сражение подходит к своему зениту.

Фашисты захватили на правом фланге наших войск гору Матазык, вышли на северные скаты горы Оплепен, взяли селение Красное Кладбище, а на центральном участке захватили гору Гунай и хутора Папоротный, Гурьевский, Суздальский. В станице Хадыженской, отстоящей от станции Хадыженская на десять километров, гитлеровское командование сосредоточило 97-ю горно-егерскую дивизию генерал-майора фон Руппа, явно предназначая ее для штурма главного Туапсинского шоссе и селения Шаумян, превращенного нами в мощный узел сопротивления.

Выполняя приказ Гитлера и Клейста, генерал Руофф решил прорвать фланги нашей группировки, прикрывавшей Туапсе, выйти в долину реки Пшиш, замкнув клещи в этой долине, отрезать дивизии, обороняющие первый пояс туапсинского рубежа, и после этого штурмовать Туапсе.

Правому крылу предназначенной для этой операции ударной группы Руоффа противостояли гвардейцы полковника Тихонова. Это были отборные, хорошо натренированные, мужественные и стойкие солдаты. Они великолепно дрались в горах и долго сдерживали напор превосходящих сил противника. Особенно показали они себя в рукопашных боях, в лесных засадах и глубоких ночных поисках, в дерзких захватах языков, в налетах на тылы противника.

К выполнению операции по окружению наших войск севернее реки Пшиш Руофф приступил в октябре.

Перед вечером 13 октября командир 204-го горно-егерского полка предпринял атаку высоты, расположенной восточнее Туапсинского шоссе. Оборонявшие эту высоту гвардейцы Тихонова в трехчасовом бою уничтожили свыше двухсот егерей, перешли в контратаку и отбросили гитлеровцев. В разгар боя погода резко изменилась, в долинах встал густой туман, пошел холодный дождь. Лежа в воде, продрогшие гвардейцы отстреливались от фашистов и не отступали ни на шаг. Боеприпасы иссякли. Но гвардейцы не отступили.

В те дни я имел возможность ознакомиться с очерком немецкого корреспондента обер-лейтенанта Петера Вебера, который принимал участие в наступлении Руоффа и печатал свои корреспонденции в газете «Панцер форан».

«Атака на расположенные уступами влево от шоссе горные позиции потерпела неудачу, – писал Петер Вебер, – и наша попытка повести прорыв по этому пути стоила много крови. Наступать по самому шоссе было невозможно. Значит, оставалось попытаться обойти справа занятые противником вершины и овраги и охватить с фланга врага. Однако наша передовая разведка и тут натолкнулась на сильную линию дотов, расположенных в шахматном порядке и не менее укрепленных, чем позиции справа от шоссе. Командир егерского полка приказывает остановиться перед линией дотов, чтобы найти для прорыва слабое место где-нибудь на центральном участке вражеской обороны. Генерал решает начать прорыв на рассвете и сосредоточивает для этого все силы. Егерский полк, находящийся слева от шоссе и понесший серьезные потери, вызван сюда и ночью направлен в обход противника в лесу…»

На рассвете фашисты вновь повели частый минометный огонь. Лес загорелся в нескольких местах, но вскоре полил дождь, очаги пожара погасли, только по склонам высот еще тянулся густой белый дым. Под покровом этого дыма гитлеровские егеря пошли в атаку. Гвардейцы Тихонова яростно отбивали натиск вражеских автоматчиков, но противнику удалось взорвать гранатами четыре дзота и просочиться в глубину нашей обороны.

Пытаясь расширить полосу прорыва, гитлеровское командование беспрерывно подбрасывало к месту боя свежие батальоны и боеприпасы. На стороне фашистов тут было значительное преимущество – наличие хороших дорог. Наши же гвардейцы почти не имели путей подвоза, а машины и телеги с боеприпасами и продовольствием, которые высылались гвардейцам, застревали на размытых дождем дорогах и в лучшем случае доходили с большим запозданием.

И все же гвардейцы мужественно отбивали атаки врага, каждый рубеж держали до смерти последнего защитника. Голодные, продрогшие от частых горных ливней, они сами нападали на фашистов, перехватывали их фланги, мелкими группами заходили в тылы, а если и отступали, то цеплялись за каждую тропу, за каждый выступ скалы, за каждое дерево.

В самый разгар боев наступило резкое похолодание. Днем шли дожди, а к ночи температура падала, лужи затягивались тонкой коркой льда, подымался холодный ветер. В окопах и щелях невозможно было усидеть от пронизывающей тело сырости. Но редевшие с каждым днем полки Тихонова позиций своих не сдавали. Тогда гитлеровцы перегруппировали свои силы и обходным маневром прорвались к Туапсинскому шоссе.

Положение защитников Туапсе значительно ухудшилось. С выходом на шоссе фашисты взяли под жестокий минометный обстрел селение Шаумян, лежащее на ближних подступах к Туапсе. Правда, этот глубокий прорыв таил в себе большую опасность и для гитлеровцев, так как в этом месте образовался очень сложный рисунок фронта: на фланге у противника осталась занятая нами высота 501, а в лесах, за спиной егерей, стали активно действовать отряды наших лазутчиков из окруженных батальонов.

Но гитлеровцы не придавали этому большого значения. Они были уверены в благополучном исходе операции – взятии Туапсе.

Вспоминая кавказскую осень 1942 года, тяжелые, кровопролитные бои, все то, что совершили наши люди в предгорьях Кавказа, я как будто снова переживаю эти дни, вижу пылающие леса, шумные реки, по которым плывут трупы, спотыкающихся на камнях лошадей, угрюмых пленных; я слышу неумолчный грохот пушек, могучее горное эхо, треск ломающихся деревьев…

Сколько тягот перенесли наши воины под Новороссийском, под Крымской, у Горячего Ключа и Волчьих Ворот, под Туапсе и дальше, на перевалах, на Тереке.

Сколько несчастий приносила нам в те дни вода!..

В предгорьях мы мучились от жажды, обсасывали покрытые росой желуди и делили воду, как величайшую драгоценность, делили одной кружкой, чтобы каждому досталась совершенно одинаковая порция: ни больше ни меньше.

В долинах и ущельях все было пропитано водой: в землянках, как в банях, на полу лежали деревянные решетки, а с потолка и со стен днем и ночью сбегали струйки и звонко шлепались крупные капли; окопы, ходы сообщения, воронки от бомб и снарядов, каждая ложбинка, каждая ямка, в которой можно было укрыться от вражеских пуль, – все было залито водой, и нашим солдатам приходилось часами лежать в воде, в лучшем случае подгребая под себя гальку или подмащивая хворост.

Конечно, у нас умели делать водостоки, дренажи, водосборные колодцы, умели вязать ореховые веники и укладывать их на бревенчатые перекрытия землянок, но всем этим некогда было заниматься в боях или приходилось заниматься очень мало. Поэтому сапоги у нас покрывались сизо-зеленой плесенью, шинели и портянки никогда не высыхали, винтовки ржавели, а хлеб превращался в клейкий комок теста.

Гитлеровские солдаты с трудом выдерживали такие условия, хотя за их спиной во всех направлениях проходили хорошие дороги и они могли подвозить себе все необходимое. Их письма в Германию были полны жалоб. В сентябре 1942 года ко мне попало письмо обер-фельдфебеля Георга Шустера (полевая почта 05601-С), который был под Туапсе и писал жене в Дюссельдорф:

«Мы находимся среди дремучих лесов Кавказа. Селений здесь очень мало. Тут идут тяжелые бои. Драться приходится за каждую тропу, буквально за каждый камень. Солдаты, которые были в России в прошлом году, говорят, что тогда было много легче, чем теперь…

Почти постоянно мы находимся в ближнем бою с противником. То-то будет радость, когда мы все выберемся из этих дьявольских горных лесов! Нервы у всех нас истрепаны. И это понятно. Представь: тишина, а потом вдруг раздается ужасный грохот, изо всех лесных закоулков летят камни, вокруг свистят пули. Стрелки невидимы, их скрывает чаща леса. А у нас потери и снова потери…

Да, моя милая Хилли, горы хороши в мирное время, но на войне нет ничего хуже гор. В горах мы лишены танков и тяжелого вооружения. Тут пехотинец действует винтовкой и пулеметом и должен всего добиваться сам. Наши летчики помогают нам, но в этих лесистых горах противник надежно укрыт, и летчики ничего не видят…

Ах, дорогая Хилли, я мечтаю сейчас только о глотке воды! Один глоток, маленький глоточек воды, пусть даже грязной, даже зловонной! На этой отверженной богом высоте нас всех изнуряет смертельная жажда. Внизу, в долине, воды сколько угодно, даже больше, чем нужно, но – увы! – там сидят русские солдаты, озлобленные и упрямые, как черти…»

Нашим бойцам приходилось намного труднее, чем фашистскому обер-фельдфебелю, и все-таки мне ни разу не пришлось услышать жалобы. С изумительной стойкостью переносили солдаты нечеловеческие лишения, воля их с каждым днем закалялась все больше и больше, мужество не знало пределов. Даже самые слабые, самые нервные, подчиняясь отважным и сильным, заражались их энергией, стыдились малодушия.

В этом процессе духовной и физической закалки огромную роль сыграли коммунисты-политработники. Свято храня благородные традиции большевистской партии, являя прекрасный образец твердости и бесстрашия, они всюду были в первых рядах, сражались, не щадя жизни. В самые отдаленные доты, в окопы и землянки, на высоты, в ущелья, в леса несли они слово партии, и это могучее слово поднимало людей на подвиг, вдохновляло их, укрепляло их дух, звало к победе. Коммунисты-фронтовики объединяли бойцов всех национальностей, воспитывали в людях отвагу, учили тому, как надо преодолевать непреодолимые, казалось бы, трудности…

Когда начинаешь вспоминать все, что нашим воинам довелось пережить в горах, слово «трудности» кажется тусклым, незначительным…

У нас не было дорог. Единственная рокадная дорога – Новороссийское шоссе – постоянно подвергалась массированным воздушным налетам противника. Когда начались дожди, эта дорога, разбитая машинами, стала разрушаться; ее засыпало во многих местах оползнями с гор, вызывавшими смещение дорожного полотна и деформацию ездовой поверхности. Тысячи людей трудились на шоссе днем и ночью, под палящими лучами солнца, под дождем и снегом, в грязи, они спасали своими кирками и лопатами жизнь многим бойцам, находившимся в лесистых горах. Потоки грузов беспрерывно шли по Новороссийскому шоссе.

Однако шоссе это находилось в зоне армейских тылов, то есть на расстоянии пятидесяти – семидесяти километров от переднего края, проходившего в горах. К переднему краю грузы нужно было доставлять через перевалы, большей частью по полному бездорожью, и это был неимоверно тяжелый труд.

Пока саперы и дорожники, пробуя просеки, строили жердевые дороги, перекидывали через овраги сотни мостов, расширяли тропы, бойцы на плечах носили ящики с боеприпасами, мешки с мукой и крупой. Там, где позволяла местность, шли караваны лошадей и ослов, кое-где даже проходили грузовики и обозные телеги, но на многие участки приходилось доставлять грузы на себе.

У нас не хватало поэтому хлеба, а когда мы получали муку, хлеб негде было выпекать, потому что в горах не было ни печей, ни месильных чанов.

Находясь в одной стрелковой дивизии, которая дралась в горах севернее Туапсе, я был свидетелем того, как сержант Егоров изобретал «полковую хлебопекарню». Он обжег большую бензиновую цистерну, вырезал в ней отверстие и поставил цистерну на сложенные двумя стенками дикие камни; между камнями Егоров устроил топку, зажег дрова, заложил в цистерну круглые куски теста и вскоре, торжествующе усмехаясь, протянул нам румяный, с поджаристой корочкой, на диво вкусный хлеб.

«Е-1», как шутя называли бойцы егоровскую печь-цистерну, буквально через неделю стала известной далеко за пределами дивизии, и скоро на всех высотах весело задымили самодельные печи, сооруженные из бензиновых бочек, цистерн, всяких железных сундуков и т. п. Наиболее изобретательные хлебопеки усовершенствовали «Е-1» каменной «рубашкой», которая долго держала тепло, стали придумывать всевозможные «вентиляторы», регулирующие температуру печей, ускорили выпечку хлеба. Одним словом, даже там, в лесной глухомани, нашли остроумный выход из трудного положения.

У нас не хватало, а кое-где и совсем не было свежих овощей. Появились случаи заболевания цингой. Тогда полки стали выделять команды по сбору диких ягод и фруктов: груш, яблок, алычи, шиповника, каштанов, орехов. Ловкие бойцы, рыская в непроходимой лесной чаще, добывали щавель, дикий чеснок и другие полезные травы. Все это шло в солдатский котел.

Лучшие наши снайперы позволяли себе в редкие часы отдыха побаловаться охотой на кабанов и коз. И надо сказать, появление снайпера, нагруженного разделанной кабаньей тушей, всегда вызывало у бойцов неподдельный восторг. В этот день готовился наваристый вкусный борщ, настоящее чудо солдатского поварского искусства. Правда, такие дни бывали не очень часто, потому что наши знаменитые снайперы – Вася Проскурин, Федор Петров, Алексей Прусов, Степанченко, Шашин, Чечеткин, Шапошников, Бычков и все другие – были заняты гораздо более опасной и важной охотой на фашистских офицеров.

У нас не хватало обмундирования и особенно обуви. Каменистые тропы в горах, колючие лесные кустарники, залитые водой долины и ущелья в течение месяца превращали солдатские ботинки в сплошную рвань. Бойцы подвязывали подметки телефонными проводами, надевали на ноги противогазные сумки, изобретали какие-то лапти из мешковины, строгали из дуба деревянные подошвы. Каждую убитую или павшую от истощения лошадь немедленно обдирали и из кожи шили «чуни»; такие «чуни» особенно ценили разведчики – в них можно было неслышно подобраться к врагу, они были легкие, прочные и удобные…

Так приходилось воевать в предгорьях Западного Кавказа. И несмотря на все лишения и тяготы, несмотря на все то, что, казалось бы, должно было подорвать у людей силу духа, войска Черноморской группы не только остановили врага по всей линии фронта, но и стали изматывать гитлеровцев беспрерывными контратаками, ночными вылазками и ловкими рейдами в тыл. И с каждым днем укреплялась в защитниках Кавказа горячая вера в победу, непоколебимая преданность Коммунистической партии, ибо все они знали, что партия приведет к победе, чувствовали руку партии во всех приказах и безгранично верили в могучую силу этой руки.

И вот теперь, перелистывая свои походные дневники, я вижу, как ничтожно мало успел я тогда записать; но даже то, что я успел записать, поражает меня величием человеческих подвигов, и мне хочется назвать героев, тех, которых я видел и знал, и тех, которых я никогда не знал и никогда не узнаю…

Двадцать девятого октября, в самый разгар боев за Туапсе, командир взвода автоматчиков лейтенант Алексей Кошкин получил приказ: выбить фашистов из седловины между горами Семашхо и Два Брата. Эта поросшая густым лесом седловина была укреплена гитлеровцами со всех сторон, а обороняла ее самая отборная рота 500-го офицерского штабного батальона.

500-й батальон состоял из отпетых людей, громил и головорезов. Фашистское командование бросало батальон на самые опасные и ответственные участки. Не случайно штрафников называли смертниками – опознавательным знаком 500-го батальона было изображение жертвенной чаши с кровавым пламенем.

Алексей Кошкин знал, с каким противником ему придется иметь дело. Лейтенант стал кропотливо готовиться к штурму седловины. Он поговорил с разведчиками, точно узнал силы противника, долго сидел над картой, беседовал с жителями селения Анастасиевка, расположенного близ горы Два Брата, потом сам вышел за селение и внимательно осмотрел местность.

Горы Семашхо и Два Брата высились километрах в десяти северо-восточнее станции Кривенковская. Они почти примыкали одна к другой, и разделяла их только узкая седловина, которую и должен был взять Кошкин. Слева обозначалась изжелта-серая вершина Семашхо, справа – более низкая и продолговатая, с двумя горбами, вершина горы Два Брата. Между ними, вся в лиловых тенях, лежала занятая фашистами седловина. Вершины гор тоже были заняты врагом; ударом по седловине наше командование решило разрезать вражескую группировку пополам и этим упредить ее наступление на Кривенковскую и Анастасиевку.

Вечером лейтенант Кошкин говорил с людьми. Он всматривался в лица бойцов и словно взвешивал: удастся или не удастся? И по непроницаемо спокойному лицу самого лейтенанта можно было видеть, что он уверен в успехе.

В ночь под тридцатое Кошкин повел людей к седловине. Бойцы шли по узкой тропе. Ночь была темная. Рядом с Кошкиным шли его друзья: замполитрука Шевченко, замполитрука Кобаладзе, пулеметчики Богданов и Шульга, автоматчики Данилов, Кобелюк, Черномаз, Куликов. За ними двигались остальные. К двум часам ночи они подошли к подножию гор и миновали боевое охранение. Слева и справа лениво перестреливались наши и вражеские пулеметчики.

Но вот бойцы головного охранения заметили впереди, километра за четыре, дымное зарево и языки пламени. Фашистские штрафники, пользуясь удобным направлением ветра, зажгли лес на юго-западных скатах высот, чтобы сделать эти скаты непроходимыми. Как видно, гитлеровцы ожидали штурма и решили обезопасить себя.

– Ну, что будем делать? – спросил Кобаладзе.

– Надо идти, – твердо ответил Кошкин.

– А пройдем?

– Надо пройти…

Взвод двинулся дальше. С каждым шагом дышать становилось труднее. Горьковатый дым тяжелым облаком медленно плыл навстречу, проникал в легкие, разъедал глаза.

– Бегом! – скомандовал Кошкин.

Темнота, торчащие всюду пни срубленных деревьев, разбросанные на пути камни и едкий дым почти не давали возможности одолевать крутой подъем. И все же бойцы, задыхаясь от дыма, закрывая нос и рот рукавами шинели, спотыкаясь и падая, бежали за лейтенантом и приближались к месту пожара.

Впереди засветились горящие деревья. Все было залито красноватым светом, в котором чернели гигантские стволы буков. Миновав полосу дыма, взвод Кошкина ворвался в зону пожара. Дышать стало невозможно, жар проникал в грудь. Бойцы легли на землю, но их тотчас же поднял хриплый властный голос лейтенанта Кошкина:

– Вперед!

Обжигаемые пламенем люди кинулись за лейтенантом. А он бежал впереди, весь черный, в горящей шинели, откинув левую руку, в которой была стиснута большая противотанковая граната.

Еще пять долгих, невыносимо долгих минут. Взвод выбежал на поляну. Пожар остался позади. Впереди, шагах в сорока, темнели вражеские завалы. Еще две секунды люди успели пробежать без выстрелов. Но вот фашистские завалы загрохотали, вспыхнули пляшущими огнями пулеметных очередей. Люди приникли к земле. И опять их поднял хриплый крик лейтенанта Кошкина:

– За мной! Бей паразитов!

Люди кинулись через полосу вражеского огня и достигли наконец вражеских завалов. Начался рукопашный бой. Освещенные пламенем пожара, неукротимые в своей ярости, бойцы бросали гранаты, кололи штыками, били фашистов прикладами, саперными лопатами, ногами, душили, стреляли. Над завалами стоял глухой шум, слышались стоны, скрежет и лязганье металла, отдельные выстрелы, треск ломающихся ветвей.

Через четверть часа все стихло. Седловина была взята. Между стволами поваленных деревьев лежали трупы. Вокруг белели размотанные бинты, клочья каких-то тряпок, обрывки газет. Где-то на поляне кричал тяжелораненый боец. В розовом свете зари темнели перевернутые, засыпанные листьями вражеские пулеметы.

Когда совсем рассвело, над седловиной появились пикирующие бомбардировщики и стали сбрасывать фугасные и зажигательные бомбы. По всему было видно, что гитлеровцы придают седловине первостепенное значение и предпримут отчаянные попытки вернуть ее.

Три дня и три ночи вражеские бомбардировщики засыпали седловину бомбами. Все на ней было изрыто, исковеркано, разнесено вдребезги. А на четвертые сутки офицеры-штрафники начали штурм седловины. Они шли с трех сторон, пьяные, в расстегнутых мундирах, без фуражек, с сигарами в зубах.

Расставив людей, лейтенант Кошкин ждал приближения фашистов и, когда они подошли на пятьдесят шагов, приказал открыть стрельбу. Штрафники четыре раза пытались прорваться сквозь огонь, но бойцы Кошкина встречали их гранатами, шли в контратаки и каждый раз отбрасывали вниз…

На рассвете следующего дня гитлеровцы снова ринулись на штурм. Теперь их было значительно больше, и двигались они, соблюдая все меры предосторожности, прячась за стволами деревьев, проникая в воронки. Их атака поддерживалась частым минометным огнем.

В пятом часу утра положение Кошкина стало угрожающим. Завалы, осыпанные зажигательными пулями, дымились. Один за другим выбывали из строя бойцы. И Кошкин понял, что наступила минута, когда надо или смять наступающих врагов, разметать их ряды, или погибнуть. Командир понял и то, что именно он должен первым встать и кинуться в огонь, в дьявольский свист и грохот, чтобы за ним пошли его усталые, израненные люди.

Он вставил в автомат новый диск, рывком кинул свое тело вперед и, не оборачиваясь, закричал:

– За мной!

Он услышал, как за его спиной закричали бойцы, и тут же упал на колени, словно шагнул в кипящее огненное море, миной ему перерезало обе ноги. Лежа на левом боку, он стрелял короткими очередями и еще успел увидеть, что Шевченко и Кобаладзе ведут людей в контратаку, а здоровенный Черномаз бьет прикладом какого-то фашиста. Но вот группа штрафников кинулась на Кошкина с ножами. Двух он застрелил из автомата, остальные укрылись за камнем.

Он лежал, залитый кровью, с обожженным лицом, и, слабея, кричал ушедшим вперед бойцам:

– Бей гадов!

К Кошкину уже подбегали шесть гитлеровцев. Он подложил под себя противотанковую гранату и стал ждать. А когда гитлеровцы кинулись на него, он, собрав последние силы, дернул рукоятку гранаты. Раздался оглушительный взрыв. Враги погибли вместе с Кошкиным. В шестом часу седловина была очищена от противника.

Я стоял у подножия дикого камня, на котором кто-то нацарапал штыком: «Лейтенант Алексей Кошкин. 1918–1942…» Рядом со мной стояли Кобаладзе, Черномаз, Данилов, Богданов, Шульга. Они и рассказали мне о смерти своего командира, а я сообщил им, что Алексею Кошкину присвоено звание Героя Советского Союза…

Я поил коня в прозрачной речке. От потной шеи его шел пар, а с губ падали звонкие капли. Я был голоден и измучен. Услышав шум на тропе, обернулся.

Ко мне приближалась худая белая лошадь, запряженная в снарядную двуколку. Лошадью правил боец-азербайджанец с забинтованной рукой, а в двуколке, бессильно откинувшись назад, сидел немолодой боец, до пояса закрытый брезентом.

Ему было лет пятьдесят или около этого. Он сидел в неудобной позе, вытянув поверх брезента желтые руки, на которых запеклась кровь. Его бледное лицо было спокойно, только синеватые губы, опушенные темными усами, дрожали, а в глубоко запавших глазах застыло выражение нечеловеческой боли.

– Откуда вы? – спросил я.

Боец разомкнул сжатые губы и хрипло ответил:

– Четыреста три и три…

Я знал, что на высоте 403.3, севернее Туапсе, с утра шел ожесточенный бой, и мне очень хотелось расспросить, как там идут дела. Но азербайджанец плохо понимал по-русски, а сидевшего в двуколке бойца я не хотел беспокоить, так как видел, что он тяжело ранен.

К моему удивлению, раненый шевельнул рукой и, глядя на меня, сказал:

– Может, у вас будет закурить?

Я поспешно вытащил портсигар, дал ему папироску и поднес зажигалку. Раненый жадно затянулся и, морщась от боли, заговорил.

– Там, кажись, уже кончается дело, – сказал он, – наши пошли вперед. А то, проклятый, никак не давал двигаться. Там у него дзот один был, прямо как заколдованный… строчит и строчит… кажись, больше десятка наших уложил. Сержант приказал мне уничтожить этот дзот. Дополз я до него, кинул гранату, он вроде замолк, потом, гляжу, обратно застрочил… Я в него еще одну гранату, потом сразу две… А он, проклятый, разворочен совсем – и все-таки строчит… Гранат у меня больше не было, а наши, гляжу, недалеко, рукой подать… Ну, я глаза закрыл и кинулся на него…

– На кого? – спрашиваю я.

– На пулемет…

– Ну и что?

– Замолчал.

– А вы?

– А меня поранило. Как закрыл я его, слышу – рвануло меня по ногам, вроде как бревном ударило… и в нутро, кажись, попало… потому – в нутре горит…

Ездовой напоил лошадь, взнуздал ее, уселся на угол двуколки и поехал. Я долго следил, как подпрыгивала двуколка на каменистой дороге. Потом пришпорил коня, догнал двуколку и, волнуясь, спросил раненого:

– Как вас зовут? Я забыл спросить об этом… и скажите, откуда вы?

Раненый спокойно ответил:

– Я сам из города Азова. Фамилия моя Кондратьев, а имя и отчество Леонтий Васильевич.

Через месяц, уже находясь на другом участке Закавказского фронта, я узнал, что рядовому Леонтию Васильевичу Кондратьеву, совершившему высший подвиг самопожертвования, присвоено звание Героя Советского Союза.

С тех пор прошло много дней, но в минуты, когда меня одолевает усталость и мне кажется, что я ослабел, я всегда вспоминаю холодный осенний день в лесу, двуколку и этого немолодого, раненного в живот и в ноги солдата. Я вижу его спокойное бледное лицо, засаленный воротник шинели, руки в запекшейся крови, слышу его короткий рассказ о самом большом и высоком, что только может совершить человек. И, вспомнив Леонтия Кондратьева, я становлюсь сильнее, и мне кажется, что я тоже могу совершить что-то очень большое и важное, что во мне тоже должна быть частица той же неторопливой, спокойной, хорошей силы, как в этом советском солдате, которого я встретил 30 ноября 1942 года…

Да, в советском солдате живет сила, которой дивится весь мир. Эта исполинская сила проявилась и тут, в предгорьях Кавказа, когда гитлеровские войска прорвали нашу оборону и подошли к Туапсе. Уже фашистские газеты кричали о скорой победе, уже вражеские дивизии приблизились к городу, уже казалось – падение города неминуемо. И все-таки город спасли.

Его спасли советские солдаты – русские, украинцы, грузины, армяне – все, кто в эту осень оборонял туапсинский горный рубеж. Многие из них отдали свою жизнь и умерли так, как умирают настоящие солдаты – глядя вперед…

И вот я перелистываю свои походные дневники – блокноты, тетради, клочки бумаги, вспоминаю фамилии, лица, отдельные участки обороны, памятные даты и памятные места, – и мне все кажется, что я никогда не закончу перечень человеческих подвигов, что моей жизни не хватит на то, чтобы написать летопись нашей солдатской славы…

В районе гор Гунай и Гейман сражалось стрелковое соединение Героя Советского Союза генерал-майора Провалова. Полки этого соединения были укомплектованы в Донбассе и большей частью состояли из донецких шахтеров-добровольцев. Это были степенные, крепкие, молчаливые люди с сильными рабочими руками, привыкшие к труду и к постоянной опасности. Среди них было много пожилых, солидных, всеми уважаемых мастеров угледобычи, отцов многочисленных семейств, неторопливых, хладнокровных людей; много было и комсомольской молодежи, порывистых, ладно скроенных юношей, готовых по первому приказу своего генерала кинуться в огонь и в воду.

Соединение дралось на широком фронте, протяжением более двадцати километров, и отбивало по пять-шесть вражеских атак за сутки. Самые тяжелые дни пришлось ему пережить во второй половине сентября, когда гитлеровцы, ведя в продолжение недели кровопролитные бои, прорвали наш правый фланг, овладели горами Оплепен, Гунай, Гейман и вышли в долину реки Гунайки. Разбросанные по скатам гор, в ущельях и оврагах, подразделения героически сдерживали натиск вдесятеро превосходящих сил противника.

В эти дни капитан-артиллерист, с которым я познакомился на огневых позициях, рассказал мне о подвиге ездового Степана Суворова.

– Три дня назад, – сказал капитан, – у нас погиб ездовой четвертой батареи Степан Суворов, и погиб он так, что мы о нем никогда не забудем. Геройски погиб.

Капитан показал мне выцветшую фотографию рабочего-подростка в стеганке и помятой кепке. Фотография была потерта на углах и сломана в двух местах.

– Вот он, Степан Суворов, – вздохнул капитан. – Мы шутя называли его фельдмаршалом. Так вот, этот самый «фельдмаршал», заменив убитого пулеметчика, один прикрывал отход нашей батареи, один – понимаете, один – держал гитлеровцев свыше четырех часов, пока мы вручную перетаскивали орудия на новые позиции. У него на теле не оставалось ни одного живого места, весь он был буквально иссечен пулями и осколками мин и гранат. Мы нашли его мертвым, привалившимся к пулемету, и не могли понять: как в нем столько часов держалась жизнь, откуда появлялась сила, когда успел закалить свой дух этот паренек…

Капитан помолчал, спрятал фотографию и промолвил задумчиво:

– Сегодня нам сообщили из штаба армии, что Степан Суворов посмертно удостоен звания Героя Советского Союза. У нас много таких, как Степан Суворов.

Да, здесь их было много. Шестнадцать автоматчиков старшего лейтенанта Бондаренко, которые обороняли дорогу и уничтожили сотню фашистов; разведчики лейтенанта Бирюкова, которые пробирались по тайным лесным тропам в тыл врага, устраивали засады, рвали связь, совершали налеты на фашистские штабы; снайпер старший сержант Лютый, истребивший своими меткими пулями не один десяток гитлеровцев; лейтенант коммунист Мосин, тридцать два раза водивший в атаку своих солдат и павший на поле боя; мастера-оружейники Деркач, Рыжов, Копоть, которые ремонтировали пулеметы прямо под огнем противника; связисты Кавешников, Кречин, Леонов, Орлов, которые днем и ночью, под дождем и снегом пробирались в самые недоступные места, восстанавливая связь; инженер Голобородько, который со своими бесстрашными саперами под самым носом врага строил искусные препятствия и прокладывал пехоте дорогу в проволочных заграждениях; начпрод Вакс, подвозивший горячую пищу в такие места, куда, казалось бы, птице не долететь; отважный командир батальона капитан-орденоносец Пятков, который стал непревзойденным мастером смелых лесных засад, горных обходов и охватов и водил свой батальон на самые неприступные позиции гитлеровцев, – таковы были донецкие герои-шахтеры генерала Провалова, оборонявшие предгорья Кавказа.

Мужественно дрались шахтеры с врагом, и ходила среди них ими же сочиненная песня:

Генерал-полковник фон Клейст был очень недоволен действиями генерала Руоффа. Вместо успешного захвата Туапсе и выхода к морю группа Руоффа застряла в лесистых горах и топталась на одном месте. Без поддержки танков, которые не могли действовать среди гор и непроходимых лесов, гитлеровские дивизии наполовину утеряли свою боеспособность.

Правда, «ударную группу» активно поддерживала авиация, однако фашистские летчики жаловались, что им приходится действовать «вслепую, так как противник скрыт густыми лесами и поэтому недоступен для воздействия с воздуха».

Вынужденная отказаться от массированного удара, группа Руоффа перешла к медленному «прогрызанию» нашей обороны на отдельных участках и направлениях, как правило, расположенных вдоль горных дорог и троп. План Клейста распался на выполнение частных тактических задач: захват господствующих высот и узлов дорог, бои в горных селениях, перехват коммуникаций. Вне дорог могли действовать только мелкие труппы автоматчиков, преимущественно альпийских стрелков или егерей легкогорных дивизий. Эти группы использовались с целью выхода на фланги и просачивания в стыки.

Гитлеровцы сразу потеряли в предгорьях сплошной фронт и перешли к методическим скачкам, напоминавшим действие разрозненных поршней. Дивизии, против желания командования, дробились во время операций на роты и батальоны, так как большие массы войск не имели никакой возможности развернуться в горах.

В некоторых местах (гора Семашхо) врагам удалось приблизиться к Туапсе на очень близкое расстояние (до двадцати пяти километров), однако, как они ни рвались отсюда к городу, их атаки успеха не имели.

Генерал-полковник Руофф делал все от него зависящее, чтобы выполнить приказ Клейста и захватить Туапсе: он бросал на Туапсинское направление горно-егерские дивизии, штрафные батальоны и самые отборные отряды; он даже снял с высокогорных перевалов центрального участка лучшие полки альпийских дивизий и направил их на штурм прикрывающих Туапсе высот; он был очень изобретательным по части всевозможных обходов и охватов; отсутствие танков, которым не позволяла действовать горнолесистая местность, генерал Руофф щедро возместил легкой артиллерией, минометами, пулеметами; фашистские артиллеристы и летчики поджигали термитными снарядами густые леса, свирепо набрасывались на горные селения и не оставляли от них ни малейшего следа. (Об активности действий вражеской авиации в наступлении на Туапсе свидетельствует, например, такой факт: только на одном из участков туапсинского рубежа наши зенитчики в течение ноября сбили 42 и подбили 14 фашистских самолетов.)

Тем не менее широко задуманный план Клейста, разработанный в духе «старого Шлиффена» и предусматривавший рассечение и уничтожение всей Черноморской группы советских войск, явно провалился. Приятная для Клейста перспектива – полный разгром левого фланга войск Закавказского фронта – исчезла безвозвратно.

Терпела неудачу и попытка гитлеровцев наступать на линии Новороссийск – Абинская. 9-я гессенская пехотная дивизия генерал-лейтенанта фон Шлейница, 72-я пехотная дивизия, в которой за короткое время сменилось несколько командиров, вновь восстановленная 3-я дивизия, 19, 6 и 9-я кавалерийские дивизии – все эти шесть дивизий, несколько танковых батальонов и ряд отрядов особого назначения, объединенные в «новороссийскую группу» генерала Ветцеля, топтались перед цементными заводами, замкнувшими прямой выход из Новороссийска, на высотах южнее Абинской, под Карасу-Базаром и Эриванским.

Шоссе Новороссийск – Геленджик, стиснутое между горами и морем, оказалось недоступным для группы Ветцеля; уложив на штурмах не одну тысячу своих солдат, генерал Ветцель так и не смог пролезть в «дьявольскую глотку», как именовали шоссе обескураженные гессенцы и вестфальцы. Что же касается лесистых высот, окаймляющих Цемесскую долину и проход Шапсугская – Кабардинка, то блистательный разгром 3-й горнострелковой дивизии отбил у вражеских солдат охоту к наступлению.

Так с течением времени улетучивались оптимистические летние планы гитлеровского командования. Все правое крыло Клейста безнадежно застряло в предгорьях Западного Кавказа и, ведя бои на отдельных участках, вынуждено было постепенно переходить к обороне.

В один из пасмурных октябрьских дней я покидал предгорья. Накануне мной было получено предписание явиться в штаб.

С грустным чувством уезжал я. Тут я много испытал, тут оставались мои друзья, которых я горячо полюбил.

Грузовая машина увозила меня на юго-восток. Лежа в кузове, я следил за мелькающими верстовыми столбами, любовался тихим мерцанием моря, вспоминал Аршинцева, Ковалева, старшину Глуза, мертвого Володю, удалых казаков Кириченко, моряков Кузьмина, Лысую гору, Волчьи Ворота, Островскую Щель – все, что отныне навсегда вошло в мою жизнь.

Главный Кавказский хребет – центральный участок боевых действий огромного Закавказского фронта. Слева от него, в предгорьях Западного Кавказа, от Новороссийска до перевала Хакуч, сражаются войска Черноморской группы; справа, в долинах Баксана и Терека, под Моздоком, Малгобеком, Владикавказом – войска Северной группы.

Главный Кавказский хребет – самый протяженный и самый трудный из всех участков Закавказского фронта, он тянется на четыреста с лишним километров и представляет собой высокогорный театр войны. Именно здесь, от истоков реки Сочи до Крестового перевала, расположены самые высокие горы.

У подошв гор темнеют непроходимые, повитые лианами леса, над лесами расстилаются альпийские пастбища, а зона, лежащая выше трех тысяч метров, представляет собой мертвое царство снега и льда. Тут свободно гуляют холодные горные ветры, бушуют страшные метели, на каждом шагу преграждают путь засыпанные снегом пропасти, расселины, недоступные ледники, отвесные скалы и длинные осыпи. И горе тому, кто не знает, как петляют горные тропы, где можно перебраться через ледник, как обойти морену, – за каждой скалой его ожидает смерть.

Еще задолго до войны гитлеровское командование сформировало специальные части альпийских стрелков. Эти части воспитывались в традициях кайзеровского альпийского корпуса и близких ему по духу императорских тирольских стрелков бывшей австрийской армии. Основным принципом воспитания была упорная подготовка к горной войне. «Служба в альпийских частях, – говорили гитлеровские генералы, – является лишь преддверием к ведению войны в горах».

В мирное время фашистские горные войска стояли в Инсбруке, Райхенгалле, Зальцбурге и в других городах и селениях, расположенных в гористой местности. Но формирование альпийских частей гитлеровской армии не ограничивалось контингентом жителей горных районов – особое внимание уделялось студентам-спортсменам Берлина, Мюнхена, Вены, Инсбрука и других городов.

Фашистские газеты и журналы отводили много места пропаганде военного альпинизма. «Взбираться на горы – дело мужское, быть альпийским стрелком – самая мужская из всех профессий» – такие изречения были в Германии в моде.

В фашистском журнале «Кораллы» за октябрь 1942 года я прочитал статью, рисующую подготовку стрелков 1-й альпийской дивизии «Эдельвейс», с которой нам пришлось встретиться в горах Главного Кавказского хребта. В статье писалось:

«Перед войной наших егерей часто можно было видеть на учениях в Альпах. Правда, для того чтобы их увидеть, нужно было очень внимательно всматриваться. Тысячи туристов бродили тогда в Альпах, не замечая войск, ибо оставаться незаметным – важнейшее правило альпийского стрелка. Только перейдя удобные дороги и взобравшись по горным тропам вверх, вы могли натолкнуться на группу солдат, усердно занятых лазаньем по скалам. Имея хороший бинокль, вы могли с какой-нибудь вершины наблюдать за тактическими занятиями: дерзкие маневры, захваты важных пунктов, молниеносные обходы следовали один за другим. Егеря, как кошки, взбирались на неприступные вершины диких скал, на секунду прилипали к острым карнизам и бесследно исчезали где-то в темных расселинах…

В самые холодные зимние дни в засыпанных снегом горах можно было видеть белые фигуры лыжников с тяжелым грузом на спине. Они неслись с отвесного склона, внизу стряхивали снег и снова пускались в бешеное преследование невидимого противника; на глетчерах они преодолевали глубокие ледяные овраги, на вершинах гор устанавливали орудия и минометы, искусно строили из льда и снега теплые убежища…»

Так готовились к войне гитлеровские альпийские войска. К осени 1942 года они уже прошли хорошую школу в Норвегии, на острове Крит, в горах Югославии. Они шли к Главному Кавказскому хребту, уверенные в своем мастерстве, и заранее торжествовали победу.

Для захвата перевалов Главного хребта и прорыва к морю Клейст предназначил 49-й горнострелковый корпус генерала пехоты Рудольфа Конрада.

В этот корпус входили 1-я и 4-я горные дивизии.

Первая альпийская дивизия генерала Губерта Ланца носила наименование «Эдельвейс». Изображенный на ее знамени горный цветок эдельвейс и был ее опознавательным знаком. Кроме того, солдаты 1-й дивизии носили особый знак – черное перо на кепи. Это были лучшие спортсмены горных районов Баварии.

Четвертая альпийская дивизия генерал-майора Эгельзеера состояла из баварцев, вюртембержцев и тирольцев. Она тоже дралась во Франции и в Югославии.

Первая и четвертая дивизии были гордостью гитлеровской армии. Фотографии их офицеров постоянно печатались в газетах и журналах. Солдаты этих дивизий отличались выносливостью, умением действовать мелкими группами и в одиночку, были снайперами и следопытами. Все они мечтали о победных боях в горах Кавказа и нетерпеливо ждали выхода к подножию хребта.

Весь личный состав дивизий имел специальное обмундирование и снаряжение. Тут было предусмотрено все до мелочей: суконные штаны и куртки, фланелевое белье, шерстяные носки, свитеры, черные очки, спальные мешки, палатки, термосы, лыжи, высокогорные ботинки с шипами, альпенштоки, ледорубы, крючья и молотки. Словом, «эдельвейсы» готовы были во всеоружии встретить приказ о переходе через хребет и не считали это задачей более трудной, чем операция под Нарвиком или в горах Черногории.

В первой половине августа группа Клейста захватила Краснодар, Майкоп, Черкесск, Микоян-Шахар, Кисловодск и вышла, таким образом, к северным склонам Главного Кавказского хребта. Высокий хребет разделял правое и левое крыло гитлеровской армии и заставлял оба ее фланга действовать изолированно: левый – в направлении Терской долины, правый – в предгорьях между Новороссийском и Туапсе.

Можно с уверенностью сказать, что переход через Главный хребет в планах Клейста не занимал большого места. Он решил действовать флангами, перед которыми стояли крупные цели: перед левым – нефтяные промыслы Грозного и Баку, перед правым – основные черноморские порты. Поэтому все силы Клейст бросил на фланги: 1-я танковая армия, корпус «F» и пять пехотных дивизий – на Терек, тринадцать пехотных горно-егерских и кавалерийских дивизий – в предгорья Западного Кавказа.

Однако Клейст не упускал из виду и Главный Кавказский хребет.

Движение генерала Конрада через хребет могло способствовать операциям правого фланга в предгорьях. Ведь в случае успешного выхода альпийских дивизий на южные склоны и проникновения в долины рек Кодори, Ингур, Цхенис-Цкали и Риони горные части, усиленные крупными воздушными и морскими десантами, могли парализовать движение по нашей единственной дорожной магистрали – приморскому шоссе, связывавшему Черноморскую группу с тылом, и таким образом способствовать окружению и уничтожению ее.

В десятых числах августа генерал Конрад получил приказ: двинуть 1-ю и 4-ю альпийские дивизии на хребет, захватить основные горные перевалы, выйти на южные склоны Главного хребта и пробиваться к морю. Конраду дали понять, что движение через хребет рассматривается командованием как часть большой операции правого крыла, от успеха которой зависит исход наступления гитлеровцев на Кавказе.

Дивизии Ланца и Эгельзеера, разделенные на особые отряды, двинулись к хребту по нескольким маршрутам: через Микоян-Шахар по долине реки Учкулан к Нахарскому перевалу, по долине Теберды на перевалы Клухор и Домбай-Ульген, по долине рек Маруха и Большой Зеленчук на перевалы Марухский и Наур, по долинам рек Большая и Малая Лаба на перевалы Санчаро, Цагеркер, Ахук-Дара, Псеашхо; отдельный отряд капитана Грота двигался на перевал Хотю-тау, расположенный у самого Эльбруса.

Ко второй, половине августа 1-я и 4-я фашистские высокогорные дивизии вышли к перевалам Главного Кавказского хребта. Наши небольшие подразделения не смогли сдержать натиска во много раз более сильного противника, и врагу удалось захватить некоторые из перевалов. На отдельных участках вражеские передовые отряды даже несколько спустились на южные склоны хребта.

На центральном участке Закавказского фронта сложилась чрезвычайно напряженная обстановка, и для ее изменения потребовалось вмешательство Верховного главнокомандования.

Группа кавалеристов под командованием лейтенанта Петра Аврамова обороняла разветвление двух ходовых троп севернее горы Кызыл-Ауш-Дуппур. Левее этих троп высились горы хребта Мысты-Баши, а справа, южнее горы Кынырчад, на высоте 2744 метра, располагался малоизвестный Мухинский перевал, ведущий к Тебердинскому шоссе.

В группе, кроме самого Аврамова, было восемь человек: три пулеметчика с ручными пулеметами и пять автоматчиков. В каменной хижине, спрятанной в густом лесу у подножия горы, Аврамов держал свои припасы: три с половиной тысячи патронов и четыре мешка ржаных сухарей. Это был неприкосновенный запас отряда, и до 13 августа его не трогали, потому что из Теберды один раз в неделю приходил караван ишаков, на которых пожилой аварец Асаф Омаров привозил отряду хлеб, рис, сало, вяленую баранину, соль и табак.

Из девяти человек четверо были русские – Аврамов, Березкин, Сорокотяга и Малышев, один белорус – Шелешко, два армянина – братья Минас и Погос Маркасяны, одни грузин – Алексей Габилая и два туркмена – Нургильдыев и Манидреев.

У Аврамова не было горного снаряжения, и никто из его людей по-настоящему не знал гор. Сам Аврамов, призванный в армию в 1941 году, меньше всего думал, что ему придется воевать в горах, и не имел никакого представления о горной войне.

Когда отряд Аврамова получил приказ оборонять разветвление двух троп, командир эскадрона старший лейтенант Ланин сам привел этот отряд к подножию горы Кызыл-Ауш-Дуппур, объяснил Аврамову задачу на местности, пожелал удачи и уехал. Аврамов в свою очередь рассказал бойцам, что нужно делать в случае появления противника. И Аврамов, и старший лейтенант Ланин, и офицеры в штабе полка были убеждены, что на участок Аврамова гитлеровцы могут пройти только вдоль реки Аксаут и что, следовательно, оборона двух троп не представляет ничего сложного.

Как и положено по уставу, Аврамов наметил для пулеметчиков секторы обстрела, составил карточки, распределил дежурства и залег в хижине читать потрепанный, с пожелтевшими страницами роман Достоевского «Братья Карамазовы», который случайно оказался в вещевом мешке ефрейтора Сорокотяги. Отрядники исправно дежурили, в свободное время играли в домино, охотились на кабанов и привыкли к тому, что на тропах не показывался ни один человек.

– Тут у нас и война пройдет, – тоскливо говорил Сорокотяга, бросая угрюмые взгляды на теснящиеся со всех сторон громады гор.

Так прошло двенадцать суток. На тропах не было видно ни одного вражеского солдата. Но в очередной понедельник, когда старый Асаф должен был привезти из Теберды продукты, отряд тщетно прождал его до вечера – Асаф не пришел. Не появился он ни во вторник, ни в среду, ни в четверг. Отправленный в Теберду Шелешко, вернувшись, доложил Аврамову, что Теберда занята противником.

– Выходит, фашисты нас обошли? – растерянно спросил у Аврамова Березкин.

– Погоди, не паникуй, – оборвал Березкина Аврамов, – надо пощупать левее, может, там наши есть.

Он еще не знал, как поступить и что нужно делать, но понимал, что связь с полком прервана и что помощи справа не будет. Оставалось одно: наладить связь с соседом слева и разведать подступы к Марухскому перевалу, который был в тылу отряда, километрах в шестидесяти от разветвления троп. Двух человек – Малышева и Нургильдыева – лейтенант послал разыскивать соседей, а двух – Сорокотягу и Алексея Габилая – разведать Марухский перевал. Каждому из них он дал по три килограмма сухарей и приказал возвращаться быстрее, чтобы можно было принять то или иное решение.

Сам Аврамов, братья Маркасян, Березкин и Манидреев остались у разветвления троп. Они по-прежнему стерегли эти тропы, но теперь всеми ими овладело чувство тревоги, и они поняли, что война здесь непохожа на войну в долине. Вокруг них высились исполинские горы, снежные вершины которых сверкали в небе, а склоны были покрыты лесами. Среди лесов – это было видно с высоты – зияли мрачные пропасти, петляли сотни звериных троп. Вначале, пока не было получено известие о том, что фашисты взяли Теберду, Аврамов и его люди были уверены, что в лесах, кроме зверей, никого нет, а теперь им казалось, что в каждой расселине, за каждым камнем притаилась опасность, и они не знали, откуда можно ожидать появления врага, чтобы предупредить его удар. Они не знали местности и жалели теперь, что не поинтересовались, где и как проходят боковые тропы, куда ведут многочисленные русла высохших горных ручьев, где в случае необходимости можно найти пути обхода. Они поняли, что подробная, как им казалось, карта-двухверстка во многом не соответствует местности и что им давно надо было внести в нее существенные исправления и добавления.

– Что же мы будем делать, лейтенант? – спрашивал у Аврамова флегматичный Минас Маркасян.

– Будем ждать. Без приказа я отойти не могу, – твердо отвечал Аврамов.

На четвертый день к вечеру вернулся Алексей Габилая. Он шатался от усталости, гимнастерка и брюки его были изорваны, а левая рука обвязана окровавленной тряпкой.

– Товарищ лейтенант, Марухский перевал занят противником! – доложил он Аврамову.

– А где Сорокотяга? – спросил Аврамов.

– Ефрейтор Сорокотяга убит во время перестрелки с врагом.

Он подробно рассказал Аврамову, как они с Сорокотягой шли по лесам до самого подножия Марухского перевала и там напоролись на вражеский патруль, с которым вынуждены были вступить в перестрелку.

– Мы отстреливались часа два, пока у нас не кончились патроны, – рассказывал Габилая. – Потом мы стали отходить, но фашистский снайпер зашел нам в тыл и убил Сорокотягу. Я успел отползти в чащу, и враги потеряли меня из виду…

Известие, принесенное Алексеем, смутило Аврамова. До прихода Алексея он надеялся, что им удастся проскочить через Марухский перевал и на южных склонах хребта соединиться со своими. Теперь и этот путь был отрезан.

– Какое решение принимаешь, лейтенант? – спросил Маркасян.

– Будем ждать Малышева и Нургильдыева, а там видно будет, – ответил Аврамов.

– У нас ничего нет, кроме двух с половиной мешков сухарей.

– Знаю. Выдавай пока по шесть сухарей в сутки.

Отряд продолжал наблюдать за разветвлением троп, но теперь Аврамов понял, что этого мало, и выставил еще три поста в разных направлениях, чтобы не оказаться застигнутым врасплох. На тропах, которые Аврамов собирался оборонять, по-прежнему не было видно ни одного фашиста, зато на глухой охотничьей тропинке, которая проходила по лесу в четырех километрах от хижины, Погос Маркасян однажды увидел гитлеровцев. Они шли небольшой группой. Спрятавшись в зарослях папоротника, Погос видел, как фашистский офицер сверил карту, поговорил с проводником и повел группу солдат на юг. Их было одиннадцать.

Малышев и Нургильдыев вернулись только на седьмой день. Они почернели от голода, и ноги у них были как колоды. Придя к хижине, они повалились на землю и долго не могли произнести ни слова. Когда им дали по кружке горячего чая и по два сухаря, они жадно набросились на еду.

Малышев рассказал, что они с Нургильдыевым прошли очень далеко на юго-запад и никого не встретили – ни наших, ни фашистов. Два раза они заметили, что гитлеровцы сбрасывают парашютистов, но ни одного из них потом не видели. Только на четвертый день они услышали голоса и пошли в этом направлении.

– Дальше? – спросил Аврамов.

– Голоса были так близко, что мы с Нургильдыевым думали, что вот-вот дойдем. Но нам пришлось переходить два глубоких ущелья, и мы шли еще часов семь. Только на рассвете следующего дня мы вышли на тропу и добрались до уступа высокой скалы. На этом уступе стоял один наш ротный миномет. Там было трое людей: сержант Виктор Шутков и красноармейцы Васиков и Семьяков. Они рассказали нам, что фашисты отрезали их от батальона и они остались на своих позициях, так как не получили никакого приказа.

– Дальше!

– У них не было хлеба, и мы отдали им сухари, а сами пошли назад.

Больше Аврамов ни о чем не расспрашивал. Все было ясно.

– Что же это будет, товарищ лейтенант? – спросил Березкин. – Куда ж мы теперь подадимся?

– Подаваться нам некуда, – не спеша ответил Аврамов. – У нас есть боевой приказ, и мы должны его выполнять. Пути на юг отрезаны, – значит, и думать об этом нечего.

– А есть что будем?

– Будем делить сухари до последней крошки, – подумав, сказал негромко Аврамов, – потом будем резать коней и питаться кониной…

Так начались тяжелые дни маленького, заброшенного в горы отряда. Гитлеровцы все-таки нащупали удобное разветвление троп и стали предпринимать попытки сбить Аврамова с его позиций. В первом же бою с врагом были убиты Манидреев и Погос Маркасян. Их похоронили в лесу, неподалеку от хижины, и Минас Маркасян долго сидел у могилы младшего брата, опустив голову.

Шесть раз пытались вражеские солдаты сбросить поредевший отряд в пропасть и занять удобные тропы и всякий раз откатывались назад. Но силы отряда таяли с каждым днем: фашистские снайперы убили Березкина, Алешу Габилая и Малышева; неудачно бросив гранату, погиб Шелешко. Осталось трое: Аврамов, Нургильдыев и Минас Маркасян. Они еще защищались, но голодная смерть уже стояла за их плечами.

Аврамов понял: надо уходить, но куда можно было уйти, он не представлял. Единственное, что казалось ему осуществимым, это попытаться соединиться с тем самым минометным расчетом, который встретили в поисках соседей Нургильдыев и покойный Малышев.

– Пойдем к минометчикам, – сказал Аврамов товарищам.

– У минометчиков тоже нет хлеба, – возразил Маркасян, – они, наверное, погибли.

На следующий вечер, отбив очередную атаку фашистов, Аврамов, Нургильдыев и Маркасян покинули разветвление троп и ушли на юго-запад. У них уже почти не было патронов и оставался только кусок дурно пахнущего конского мяса…

Они шли сквозь непролазные чащи, подолгу отлеживались в ущельях, карабкались на скалы, ели какие-то кислые ягоды и древесную кору. На четвертые сутки Аврамов не смог подняться. Он посмотрел на Маркасяна воспаленными глазами и сказал, кривя губы:

– Минас, расстегни мне кобуру и помоги достать пистолет… Я больше не могу… Идите сами…

Но Маркасян и Нургильдыев не согласились оставить своего командира. Они подняли его и, поддерживая под руки, потащили за собой на юг. Так они шли еще сутки, но движение их замедлялось с каждым часом, силы угасали.

Лейтенант Аврамов умер на третьи сутки, и обессилевшие бойцы уже не могли его похоронить, они только засыпали его тело листьями и поползли дальше.

– Далеко еще? – спрашивал Минас своего товарища.

Но Нургильдыев, с трудом разжимая губы, говорил одну фразу:

– Да, да… Далеко…

Им удалось подстрелить лисицу, и они резали тесаками сырое мясо и ели его, потому что спичек у них уже не осталось…

До уступа скалы, где был расположен минометный расчет, добрался один Нургильдыев. Минас Маркасян умер ночью, туркмен взял его партийный билет, прикрыл лицо мертвого товарища шапкой и пополз…

Когда Нургильдыев взобрался на уступ, он увидел несколько десятков вражеских трупов, покрывшийся желтоватой ржавчиной ствол миномета и неподалеку от него разнесенные в клочья тела трех минометчиков. Башкир коммунист Шарип Васиков и его товарищи – коммунист Виктор Шутков и комсомолец Василий Семьяков, не желая сдаваться фашистам, взорвали себя на мине.

Боец Нургильдыев полежал на уступе, забрал у мертвых партийные билеты и, стиснув зубы, снова пополз.

Обо всем этом Нургильдыев рассказал в госпитале.

Разрыв коммуникаций, потеря связи и острый недостаток боеприпасов и питания поставили наши горные части в исключительно трудные условия. К тому же отряды оказались в таких труднопроходимых местах (а некоторые даже в тылу противника), что перебросить туда грузы было невозможно.

Чтобы начать активные военные действия, остановить продвижение Конрада, надо было немедленно направить в горы хорошо оснащенные части и прежде всего наладить связь с горными отрядами, оказать им помощь.

Решено было разведать воздушные трассы над хребтом, поставить на эти трассы самолеты гражданской авиации и приступить к снабжению с воздуха.

Это было очень опасно и трудно. Во-первых, гитлеровцы систематически обстреливали тихоходные самолеты из пулеметов и винтовок; во-вторых, требовалось хорошо знать условия полета над горами и научиться лавировать, чтобы сбрасывать спасительные грузы в нужных местах.

Но уже в последних числах августа вылетели в горы первые машины. Их вели летчики Иванов, Тульский, Алдатов, Сурков, Давтян, Гелашвили и другие. Подолгу кружились они над ущельями и островерхими скалами, устанавливали связь с затерянными в горах группами и сбрасывали грузы так, чтобы они не падали в пропасти, а попадали в руки наших бойцов.

– Это чертовская работа, – рассказывал мне летчик Иванов, – такая работа, что век не забудешь. Лететь на большой высоте нельзя, потому что ничего не видно, а держаться низко – того и гляди, врежешься в какую-нибудь скалу или фрицы тебя продырявят. Вот и вертишься между горами, чтобы высмотреть удобное местечко и опустить груз в целости…

Летчики сбрасывали ящики с патронами, минами и гранатами, мешки с сухарями, консервы, сгущенное молоко, хлеб, мясо, соль, спички, тюки с фуфайками, теплыми штанами и шапками, спальные мешки, топоры. Бывало и так, что драгоценный груз на глазах у голодных бойцов летел в пропасть или какой-нибудь тюк разрывался в воздухе и ветер уносил далеко в сторону сорочки, гимнастерки, теплые портянки.

Не жалея сил, работали летчики в эти дни. С рассвета поднимались они в воздух и совершали по пять-шесть вылетов в сутки. Летчик Иванов за тринадцать дней сделал 75 вылетов. Алдатов – 73 вылета и Давтян – 64. Точно вестники жизни, появлялись они над горами, и каждый их вылет спасал от голодной смерти десятки людей…

– Парашютов у нас не всегда хватало, – рассказывал Алдатов, – так мы старались сбрасывать груз в самые высокие сугробы снега, чтобы не разбить ящики. Потом уже до того наловчились, что бросали ребятам литровые бутылки с водкой или спиртом, и, представьте себе, эти самые бутылки долетали целехонькими. Правда, часто случалось так, что ребятам приходилось подолгу бродить по ледникам или по лесу в поисках грузов, но потом и они приспособились: определяли место падения по полету…

Резко изменилось и положение на побережье. В течение нескольких недель удалось расчистить забитое беженцами Черноморское шоссе и пустить по дороге войска и потоки грузов. На побережье были установлены прожекторные точки и зенитные батареи – это дало возможность доставлять по морю горючее, боеприпасы и провиант.

Мне не раз приходилось наблюдать продвижение наших транспортных кораблей. Обычно они шли, держась поближе к берегу, охраняемые эсминцами и торпедными катерами, беспрерывно отбиваясь от фашистских бомбардировщиков и отражая атаки вражеских торпедоносцев и подводных лодок. Местонахождение транспортов сразу можно было определить по неумолчному грохоту пушек и пулеметов: стрельба с воздуха и с берега сопутствовала им от Батуми до Туапсе. Если же судно выбывало из строя, его ремонтировали в такие сроки и в таких условиях, что любой судостроитель мог бы только руками развести.

Но морской транспорт и прибрежное шоссе не могли удовлетворить все потребности войск Черноморской группы и центральных перевалов. Нужно было пустить в ход недостроенную железную дорогу Сухуми – Туапсе. По призыву партии тысячи людей добровольно вышли на строительные участки и стали прокладывать дорогу. Они укрепляли камнями насыпь, укладывали шпалы, забивали железные костыли. Визжание пил, стук молотов и поскрипывание нагруженных землей деревянных тачек то и дело заглушались частым хлопаньем пулеметов, громовыми залпами пушек и взрывами бомб, но добровольцы-строители и ночью не прекращали работу, бойцам в горах нужно было подвезти хлеб и снаряжение.

С каждым днем осень все больше вступала в свои права. Холодной и чистой стала морская вода, и ветер гнал к берегу голубоватых прозрачных медуз, которые мерцали по утрам, точно круглые, обточенные долгим странствованием льдинки. С осыпанных белесой пылью придорожных деревьев стали падать желтеющие листья, и покрытая мохом кора засверкала утренним инеем.

В один из таких ясных осенних дней я присоединился к особому горнострелковому отряду, который направлялся к Марухскому перевалу, чтобы сменить ослабленную в оборонительных боях роту, занимавшую позиции за перевалом Аданге.

За неделю до нашего отправления ушел вперед караван ишаков и вьючных лошадей с боеприпасами, провиантом и снаряжением. Знакомый офицер сказал мне, что отряд хорошо оснащен – вплоть до снегоступов и спальных мешков, что его ведут опытные проводники-сваны и что мне не дождаться более удобного случая понаблюдать действия горных войск.

Отряд был небольшой. Он состоял из ста восьмидесяти человек и был разделен на шесть взводов, которыми командовали офицеры-альпинисты, хорошо знавшие горы. Кроме винтовок и ручных пулеметов, в отряде было семь ротных минометов и до десяти станковых пулеметов «максим».

Мы выехали из Сухуми на грузовых машинах, за городом свернули вправо, полчаса ехали вдоль берега, потом повернули на шоссе и понеслись в направлении к Мерхеули. В полдень наши грузовики были уже в горном селении Захаровка, где нас дожидался караван и откуда должен был начаться наш марш.

Отсюда, из Захаровки, хорошо были видны густо поросшие лесом горы Абхазского хребта, и за ними смутно угадывались очертания вершины Главного хребта.

В Захаровке мы простояли два дня. Пока офицеры заканчивали формирование отряда и осматривали вьюки, я привел в порядок свой вещевой мешок, почистил маузер, сделал несколько записей в походном дневнике, с которым не расставался с первого дня войны. Это была толстенная тетрадь в грубом кожаном переплете… Мне подарили ее еще в Ростове. Дневник был тяжелый и еле влезал в полевую сумку, но на нем было очень удобно спать, и он полгода заменял мне подушку.

В пятом часу утра мы выехали из Захаровки верхом на завьюченных конях и направились по лесной дороге на северо-запад, где были расположены последние горные селения: Гергемыш, Фундуклук, Келасури. В этот же день мы перебрались через приток реки Кодори – узкую речушку Джаипал, обогнули тихое лесное озеро и поехали вдоль реки Анткиали, держась правого ее берега.

Вокруг нас расстилались заповедные дубовые леса. Деревья тут не очень высокие, но они хранят нетронутой свою дикую красоту: стволы их повиты лианами, и пышные кроны с пожелтевшей листвой сомкнуты так тесно, что мы едем в мягком полумраке. Близ нашей тропы еще кустятся увядающие травы, а в глубине леса видны только опавшие листья. Между дубами кое-где попадаются буки – листва у них коричневая, с красноватым оттенком.

Командир отряда дал мне гнедого кабардинца, привыкшего к горам. Он идет медленно и спокойно, постукивая легкими подковами по каменистой тропе, лениво пощипывая траву. Его размеренный шаг навевает дремоту, и я невольно вспоминаю своего Орлика, на котором ездил в предгорьях. Где он сейчас? Кто выпрашивает для него у скупых интендантов скудную порцию овса? Кто ласкает его и разговаривает с ним на биваках?

Впереди меня едет командир третьего взвода младший лейтенант Ковзан, тонкий румяный юноша с голубыми глазами. Ему, видно, хочется поговорить, и как только тропа становится шире, он придерживает свою гривастую буланую кобылу, чтобы ехать рядом со мной. Опершись на луку, он по-мальчишески перекидывает через седло левую ногу и, повернувшись ко мне, говорит мечтательно:

– Вот красота, правда?

– Да, тут красивые места, – соглашаюсь я.

– Можно подумать, что мы едем на медвежью охоту. Так и кажется, что из леса вылезет медведь и начнется потеха.

– А вы любите охоту?

– Очень. Я ведь сам с Дальнего Востока. У нас там знаете какая охота? Выйдешь за поселок, кругом тайга без конца и края. Хочешь – тетеревов стреляй, хочешь – фазанов. А нет – иди на коз или на медведей. Мы с братом постоянно охотились. Только у нас там нет таких высоких гор, больше сопки, озера да болота. Зато леса такие, что нигде больше не найдете…

– Скучаете по родным местам?

– А как же! У меня там отец, две сестренки, невеста – мы с ней должны были пожениться перед самой войной.

Младший лейтенант расстегивает карман гимнастерки, вынимает комсомольский билет в целлулоидной обертке, из билета достает фотографию-пятиминутку, секунду смотрит на нее и протягивает мне:

– Это последняя. Когда провожала меня на станцию, подарила.

Я рассматриваю фотографию. На ней изображена улыбающаяся девушка в полосатом свитере и в меховой шапочке, кокетливо сдвинутой набок.

– Можете прочитать надпись, – с милой наивностью разрешает Ковзан.

Я читаю: «Любишь – храни, а не любишь – порви. Золотому моему Славке от Майи, которая любит и будет ждать».

– Правда, хорошая? – краснеет Ковзан. – Ее зовут Майя.

Мы некоторое время молчим. Отряд, растянувшись, ползет в гору. Фыркают и дробно постукивают копытами о камень кони, скрипит амуниция, позванивают стремена, и каждый из нас – я в этом уверен – думает сейчас о своих близких, которые у многих оставлены где-то там, позади, в долинах, а у иных, может быть, потеряны навсегда за линией фронта.

– Ваша семья где, товарищ майор? – спрашивает Слава Ковзан.

– Я не знаю, где они, – отвечаю я. – У меня была большая семья: отец, мать, жена, сын, сестра. Они успели покинуть Ростов и добраться до Пятигорска.

Отряд идет все дальше и дальше. Уже осталось позади последнее горное селение Келасури. Выше его расположены только отдельные пастушеские коши, которые сейчас, вероятно, пустуют. Мы огибаем высокую гору Чумкузба и движемся дальше.

Перед вечером командир отряда, немолодой капитан, грузин, назначает привал с ночевкой. Пока солдаты развьючивают коней и разбивают палатки, подходит нагруженный боеприпасами и провиантом караван ишаков. Ишаки в пути отстают от лошадей и к месту привала подходят на час-полтора позже, чем мы.

Гранитные вершины скал еще озарены невидимым солнцем; их острые карнизы, выступы и зубчатые вершины кажутся огненными. Небольшая, поросшая лесом котловина, у которой разбит наш лагерь, уже тронута сумеречной синевой. Осевшие в расселинах белые клочья тумана выползают из теснин и тихо плывут над лесом.

Я расседлываю своего кабардинца, снимаю с него тяжелое седло, уздечку, вытираю клочком травы его запотевшие, покрытые пеной бока и, спутав коня волосяным чембуром, ложусь на землю, прислонившись затылком к седлу. Седельные крылья пахнут кожей и конским потом. Откуда-то снизу тянет дымком костра.

Вершины скал темнеют. Вокруг горящих костров позвякивают котелки. Со всех сторон слышатся смех, оживленные разговоры, шутки. Солдаты распускают пояса, переобуваются, курят. Ко мне подходят Слава Ковзан, маленький радист сержант Аббасов и военфельдшер Порфирий Иванович.

– Отдыхаем? – весело басит Порфирий Иванович. – Отдыхайте, друг мой, потому что это только цветочки, а ягодки впереди будут.

– Ягодок впереди не будет, – смеется белозубый Аббасов, – там ягодки не растут: холодно очень.

Они подсаживаются ко мне и стелют седельный потник. Порфирий Иванович отстегивает от пояса огромную, обтянутую сукном флягу. Слава раскладывает на потнике галеты и вяленую баранину.

– Ну вот, приобщимся, братие, – гудит Порфирий Иванович.

Мы пьем спирт из черного стаканчика и закусываем галетами. Слава ложится писать письмо своей Майе, сержант Аббасов, обняв колени, смотрит на пламя потрескивающего костра, а Порфирий Иванович гудит у меня над ухом:

– Горы – это штука серьезная, друг мой. Я вот с семнадцатого года брожу тут в горах. То пастухов лечил, то на лесозаготовках рабочих врачевал, то туристам помощь оказывал, за этим и жизнь прошла. Есть у меня домик в Очемчири, жена в нем живет. Жена у меня грузинка, Мадлена Ивановна. Две дочки в институте учатся, в Кутаиси. Пока дочки были маленькие, жена еще мирилась с моими скитаниями, а теперь ворчать стала: скучно, говорит, одной жить…

Порфирий Иванович посасывает трубку и усмехается:

– А я уже, знаете, втянулся в горы, арканом меня отсюда не вытащишь. В горах, видно, и помереть доведется.

Он на некоторое время умолкает, берет сухую веточку, подносит к костру, потом к трубке, выпускает клубы дыма и говорит:

– Горы имеют свои законы. Тот, кто научился читать их тайны, не пропадет. Он издали почует опасность и обойдет ее. Он сумеет схорониться и напасть на врага, найти дорогу и укрыться от бури. А тот, кто не обучен законам гор, пропадет ни за понюх табаку…

Костер покрывается пеплом. Вверху, на темном небе, светят звезды; на равнине я никогда не видел таких крупных звезд. Они так мерцают, словно в них бьется пульс. Вот одна звезда вдруг срывается с места и, вычертив длинную светящуюся дугу, гаснет среди гор. Где-то внизу, в лесной чаще, воет шакал. Этот резкий, визгливый вой напоминает надрывный плач. Ему отвечает второй шакал, потом третий, четвертый, и вокруг нашей котловины начинается какой-то ведьмовский шабаш…

– О, чтоб вы подохли, проклятые! – бормочет сонный Аббасов.

Командир поднимает нас в шестом часу утра. Умывшись у родника, мы завтракаем и начинаем седловку. Конь мой уже съел свою порцию овса и готов к трудной дороге. Я взваливаю на него тяжелое седло, проверяю кобуры, свертываю и приторачиваю попону, осматриваю задний вьюк, торбу с овсом, переметные сумы, плотно скатанную шинель. Все в порядке: подпруги затянуты, дневник в полевой сумке, бинокль взят – можно садиться.

Мы покидаем котловину и, растянувшись по тропе, едем в направлении к горе Дзыхва, вершина которой сверкает в лучах восходящего солнца.

Холодно. Руки мерзнут в тонких кожаных перчатках. Чем выше мы поднимаемся, тем реже становится лес, тем чаще попадаются в нем белые стволы берез и густые заросли рододендрона. В ушах начинает звенеть – ощущение такое, словно они туго заложены ватой. Это очень неприятно и тяжело.

Северный ветер доносит до нас глухой гул, напоминающий отдаленный раскат грома. Гул несется по горам, то затихая, то разрастаясь, и кажется, что горные духи ворочают скалы и свирепо бросают их в пропасть.

– Слышите? – кричит сзади меня Порфирий Иванович. – Это на Санчарском пальба идет! Наверное, стреляют пять паршивых гаубиц, а грохот такой, будто землетрясение начинается. Это тоже один из законов гор…

Леса остаются внизу. За Дзыхвой мы въезжаем в зону альпийских лугов. Ветер усиливается, пролетают редкие снежинки. Одну за другой переходим мы безымянные горные речушки. Кони храпят, упрямятся. Надо слезать и вести коня за собой. Слезаю, благо сапоги у меня крепкие и смазаны на диво. Кабардинец мой фыркает, водит ушами, но повинуется.

После двух переходов с коротким отдыхом наступает время ночевки. Кони устали, караван ишаков остался где-то позади. Командир отряда выбирает место в ущелье, неподалеку от перевала, через который нам предстоит идти, чтобы миновать гряду гор Абхазского хребта.

Небо заволакивается тучами, в ушах свистит ветер. В ущелье из расселин, высоких, поросших мохом скал валит густой, как дым, холодный туман. Под ногами шуршат острые камешки. Солдаты, насобирав сушняка на берегу шумливой речушки, разводят костры. Становится так холодно, что я надеваю шинель и усаживаюсь поближе к костру.

Слава Ковзан следит за раздачей галет. Он совсем недавно нацепил алый кубик на свои петлицы и явно важничает. Шинель небрежно накинута на плечи, хотя нос у него покраснел от холода, и шапка чудом держится на вихрастой, кудрявой голове.

Наспех поужинав, мы укладываемся спать. Подложив под голову полевую сумку, я ворочаюсь на своей попоне и долго не могу уснуть. Костер пышет жаром, а в спину дует пронизывающий ветер, и меня трясет мелкая, лихорадочная дрожь. В полудремоте я слышу, как подходит наш караван. За моей спиной укладывается огромный пес. Не хочется прогонять его, потому что он защищает меня от ветра…

Утром снова, как и вчера, завтрак, седловка, короткие сборы и дорога.

С восходом солнца становится теплее. Отряд медленно движется через перевал. Лесов уже нет, только местами зеленеют чахлые, кривые сосенки да кое-где виден невысокий колючий кустарник. Грохот перестрелки на северо-западе не умолкает. Внизу, по ущельям, стелется белый туман.

Как только мы достигаем вершины перевала, перед нами открывается близкая, сияющая снегами панорама Главного хребта. Строгие и чистые, высятся горы Кара-Кая, Домбай-Ульген, Хакель, а еще дальше к востоку вырисовываются тронутые солнечным золотом купола Эльбруса.

Я останавливаю коня и подымаю бинокль. Вот он, этот суровый и загадочный мир! Как он встретит нас? Медленно поворачивая бинокль, я осматриваю горную цепь, в круглых стеклах проплывают острые, как иглы, снежные пики, голубые ледники, темные морены, нагромождения гранитов, обозначенные лиловыми тенями котловины, черные расщелины.

Это Слава Ковзан, подавленный величественной панорамой гор, вспоминает строки Лермонтова:

Голос юноши звенит от волнения и переходит в шепот:

За перевалом Аданге радисты приняли переданный кодом приказ командования: отряду разделиться на две группы, большей группе во главе с командиром отряда спуститься в долину реки Бзыбь и оборонять тропу, пролегающую в этой долине, а меньшей группе, в составе двух взводов, пересечь реку Чхалту и двигаться к горе Кара-Кая, где дожидается смены рота старшего лейтенанта Метагвария.

Отряд разделился в тот же день. Я решил остаться с меньшей группой, в которую вошли взвод младшего лейтенанта Ковзана и взвод лейтенанта Смаги, назначенного командиром группы. У нас остались шестьдесят бойцов с лошадьми, три ротных миномета, три станковых и шесть ручных пулеметов, радиостанция, небольшой караван ишаков, нагруженных боеприпасами, провиантом, снаряжением. С нами отправился и военфельдшер Порфирий Иванович, так как с большей группой ушел отрядный врач.

Мы простились с товарищами, выехали на тропу и двинулись в направлении к Марухскому перевалу. Наш командир – лейтенант Сергей Смага рассчитывал незаметно для фашистов проскочить южный склон перевала и добраться до горы Кара-Кая, где находились люди Метагвария.

День был пасмурный. Угрюмые тучи висели так низко, что, казалось, всадник мог дотянуться до них рукой. Промозглая, въедливая сырость проникала под одежду. Высокие гранитные скалы, затянутые туманом, теснились со всех сторон, давя своей громадой и тяжестью.

Наш маленький отряд медленно, с частыми остановками, поднимался в гору. Впереди меня на худом, поджаром коне ехал лейтенант Смага. Я еле различал в тумане его волчий треух и спину, сгорбившуюся фигуру неумелого наездника. Теперь вокруг нас не было почти никакой растительности. Изредка высилась у края расщелины какая-нибудь уродливо перекрученная корявая пихта или мелькала сбоку чахлая ель. Сверху, из темных туч и с острых уступов скал, бесшумно плыла невидимая влага. Мокрыми стали конские крупы, одежда, оружие. Чем круче становилась узкая тропа, тем чаще лейтенант Смага поднимал руку, останавливая отряд. Мы пережидали и через несколько минут ехали дальше.

Впереди всех на маленьком горском коне ехал наш доброволец-проводник, старый пастух-сван. Он ни с кем не разговаривал, никогда не смеялся, а на биваках сидел, поджав под себя ноги в белых носках и надвинув на глаза лохматую баранью шапку. Сейчас я смутно различал его черную бурку, которая плыла куда-то вверх, то исчезая в тумане, то неясно обозначаясь на фоне скалы.

– Не нравится мне он! – сквозь зубы крикнул мне ехавший сзади Слава Ковзан.

– Кто? – отозвался я, повернув голову.

– Проводник наш.

– Почему?

– Я и сам не знаю почему. Не внушает мне доверия. Так и кажется, что он заведет нас к черту в зубы.

За день мы прошли километров девять. Марухский перевал, на котором засели гитлеровцы, был совсем близко. Однако там стояла ничем не нарушаемая тишина, и мы пока не слышали ни одного выстрела.

Перед вечером Смага остановил отряд в глубокой седловине и приказал готовиться к ночевке. Фашисты были очень близко, поэтому костров мы не разжигали и сейчас же выставили боевое охранение. Бойцы немедленно развьючили усталых коней и поставили палатки. Караван ишаков на этот раз не отстал и разместился на ночевку здесь же.

В одной палатке со мной оказались Смага, Слава Ковзан и Порфирий Иванович. Мы плотно закрыли вход в палатку и зажгли свечу в сигнальном фонаре. Стекла в фонаре были разноцветные, и от этого лицо Порфирия Ивановича казалось красным, а лица Смаги и Славы Ковзана – мертвенно-зелеными. Мы поели мясных консервов и выпили горячего чая (горячую воду сохранил в термосе запасливый Порфирий Иванович).

Сергей Смага, высокий чернобровый юноша с живыми серыми глазами, расстегнул меховую безрукавку, закурил и углубился в карту. Стоя на коленях, он долго водил циркулем по карте, подсчитывал что-то, шевеля губами, и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Поднимемся в четвертом часу, чтобы проскочить подошву перевала на рассвете. Там ходу часа на полтора, не больше. Разведку я выслал, думаю, что она вернется к двенадцати.

Слава зевнул, потом спросил осторожно:

– Сергей, ты уверен в нашем проводнике?

– А что? – насторожился Смага.

– Да ничего, просто он мне не нравится. Ты ведь знаешь, что фашисты выбросили в Сванетии парашютный десант и сумели навербовать себе всякой сволочи.

– Ну и что?

– Ну и заведет нас этот тип прямо к противнику.

– Я слежу за ним.

– А где он сейчас?

– Пошел с разведчиками.

– Кто из наших там?

– Сержант Манджгаладзе.

– Ну, это парень твердый, – заключил успокоенный Слава.

Он порылся в рюкзаке, достал блокнот и, лежа на боку, стал писать, ероша волосы и по-мальчишески покусывая карандаш.

– Майе? – с усмешкой спросил Порфирий Иванович.

– Майе, – усмехнулся Слава.

Сквозь тяжелую дремоту я всматривался в мертвенно-зеленое лицо Славы, казавшееся мраморным. Порфирий Иванович скоро захрапел. Уснул и я, не дождавшись возвращения разведки. Ночью я несколько раз просыпался от холода, жался поближе к безмятежно посапывавшему Славе и, накрывшись с головой, тщетно старался согреться собственным дыханием.

Когда нас разбудили и я, поеживаясь, вышел из палатки, мне сразу стала понятна причина такого резкого похолодания: вокруг палаток и на скалах, там, где с вечера темнели камни старой морены, лежал толстый слой выпавшего за ночь снега. Облепленные снегом ишаки и кони стояли, понурив головы. Бойцы очищали засыпанные снегом вьюки. Неподалеку от нашей палатки, прислонившись спиной к гранитной глыбе, стоя спал старый проводник. Его бурка, лохматая шапка, густые вислые усы и щетинистые брови были так запорошены снегом, что он стал похож на высеченного из камня истукана.

Как только мы позавтракали и накормили коней, Смага приказал двигаться. Снова вытянулись мы редкой цепочкой и пошли вверх по тропе. Еще не рассвело, но белизна снега отсвечивала в предрассветном мраке и позволяла видеть едущих впереди людей.

Спустя час по цепи был передан приказ Смаги: не разговаривать, не курить, не стучать котелками. Отряд свернул на восток и шел на расстоянии километра от ходовой тропы, занятой врагом.

В горах царствовала тишина. Ветер утих. Снег падал крупными, тяжелыми хлопьями, засыпая едва заметную тропинку, которую прокладывал шедший впереди сван. Слева белели отлогие склоны Марухского перевала, справа сплошной черной стеной громоздились скалы.

На одном из поворотов отряд остановился. Абхазец-вьюковожатый, который вел в поводу ишака, повернулся ко мне, снял папаху и резко махнул ею сверху вниз. Я понял: надо слезть с коня. Подав такой же сигнал ехавшему за мной всаднику, я спешился. Ноги по колени ушли в сыпучий, мягкий снег.

Мы постояли минут пять. Ветер донес слева явственный запах дыма. У меня мелькнула короткая мысль: враги! Выпростав из-под шинели маузер, я сунул его за пояс. Конь фыркнул. Я сердито шлепнул его ладонью по храпу. Вьюковожатый просигналил команду двигаться.

Держа коней на поводу, мы пошли на восток по склону горы. Снег становился все глубже и глубже. Уже несколько раз проваливался я в сугробы так, что снег набивался за широкие голенища сапог. Тяжесть амуниции давила плечи, дышать было тяжело, появились приступы тошноты. Очевидно, под толстым слоем снега стали попадаться натеки льда, потому что кони все чаще начали спотыкаться, скользить, падать на передние ноги.

Где-то слева, неподалеку от нас, продвигался наш боковой дозор. Я это знал и все же беспрерывно вглядывался в предрассветный полумрак: не наткнемся ли мы на гитлеровцев? Но вражеских солдат нигде не было видно, и ни один звук не выдавал их близкого присутствия.

Наконец рассвело, и мы оказались перед крутым снежным подъемом. Десять минут передышки. Покрытые мылом кони и ослы тяжело поводят запавшими боками, от них валит густой белый пар. Ко мне подходит оживленный, румяный Слава. Его козья куртка расстегнута, за пояс заткнуты два пистолета.

– Прошли с божьей помощью! – негромко, но весело говорит он. – Фрицы, видно, спали, как сурки, и не догадывались, что мы идем у них перед носом.

– А где проводник?

– Там, впереди. Смага с него глаз не спускает. Так и шел по пятам, как тень.

После передышки отряд ползет в гору. Снег идет так густо, что ничего не видно, кроме сплошной белой пелены. Мы движемся, полагаясь на старого свана: авось пастух не подведет. Одежда отяжелела от влаги, кони падают. То и дело приходится поднимать их. Снег под ногами становится все плотнее – очевидно, мы уже перешли «снеговую линию», выше которой не бывает дождей.

Когда совсем рассвело, у нас стали болеть глаза. День был пасмурный, солнца не было, и все же снег так ослеплял, что глаза стали слезиться. Потом мне показалось, что все предметы вокруг приобретают странный красноватый цвет. Смага приказал всем надеть защитные очки с желто-зелеными стеклами. Надеваю поверх своих очков вторую пару. Глазам сразу становится легче, но сквозь желто-зеленые стекла горный пейзаж кажется совсем фантастическим.

Чем выше мы подымаемся, тем труднее становится дышать. У некоторых бойцов появляются признаки самого настоящего удушья. Молодой ефрейтор-украинец, который шел позади меня, вдруг закричал и упал на колени. Из носа у него потекла кровь. Откуда-то сбоку к бойцу подбежал Порфирий Иванович, сунул ему свой спасительный термос и закричал:

– Терпи, казак, атаманом будешь! Это, друг мой, не страшно! Называется горная болезнь! Ее пересилить надо…

Наконец впереди, на широком ледяном уступе, мы видим одинокую хижину. Вокруг хижины – ни души.

Смага поднимает руку.

– Большой привал! – кричит он. – Мы почти у цели.

Я смотрю на альтиметр: высота три тысячи шестьсот тридцать девять метров.

Выбиваясь из последних сил, кони бредут к хижине.

Ледяной уступ на южном склоне горы Кара-Кая и одинокая, сложенная из камней горная хижина – это наш последний крупный привал. Здесь мы сложим все наши запасы и пойдем на северо-запад, где нас ждут смертельно уставшие люди лейтенанта Метагвария. Кони и ослы отсюда вернутся обратно.

Бойцы, оживленно переговариваясь, ставят палатки. Два повара, достав из вьюков припасенные внизу дрова, разжигают костер. Вьюковожатые копошатся возле животных. На уступе шумно и весело. Усталости будто не бывало.

Я захожу в хижину, протираю запотевшие очки и осматриваюсь. Хижина довольно большая, в ней могло бы поместиться человек двадцать. Щели в каменных стенах плотно законопачены сухой травой. Трава толстым слоем устилает пол. В двух стенах – северной и западной – маленькие подслеповатые оконца. Никакой мебели, только вдоль восточной стены подобие каменных нар, на которых набросаны куски меха и брезента.

На нарах сидят две девушки, а на полу, в углу хижины, накрывшись толстыми солдатскими одеялами, спят трое мужчин – два наших бойца и немец с нашивками гауптфельдфебеля на зеленых петлицах.

– Здравствуйте, девушки! – говорю я хозяйкам хижины.

Девушки встают и вытягивают руки по швам.

– Здравствуйте! – отвечают они приветливо.

Одна из них – маленькая, курносая, сероглазая, с большим ртом и рыжевато-золотистыми кудряшками, которые она поминутно отбрасывает тонкой, детской рукой; вторая – чуть повыше и посерьезнее, темнобровая, коренастая, с угрюмым выражением некрасивого веснушчатого лица, держится независимо и несколько надменно.

– Ну, девушки, что ж вы тут делаете? – спрашиваю я.

– Мы санитарки, – отвечает курносая, усмехаясь.

– А как вас зовут?

– Меня – Ася…

– А подругу?

– И ее тоже Ася.

Некрасивая девушка настороженно смотрит на меня и, не поворачивая головы, говорит маленькой с сердитой укоризной:

– Ты их спросила, кто они такие, что сразу расписываешься?

– Мы будем сменять лейтенанта Метагвария, – с готовностью разъясняю я и, скользнув взглядом по полу, спрашиваю: – А это что у вас за народ?

Маленькая, заложив руки за спину, отвечает:

– Это все раненые. Двое бойцов из отряда Метагвария, а один фриц. Ногу ему прострелили позавчера, он чуть не замерз, так мы его подобрали…

В хижину вваливаются лейтенант Смага, Порфирий Иванович, Слава Ковзан, радист Аббасов, вслед за которым двое бойцов вносят нашу портативную радиостанцию.

Хижина наполняется гомоном, шумом, паром.

– Ну, красавицы, где вы тут? Показывайтесь! – кричит Смага. – А то мне разведчики давно говорили: впереди, говорят, монастырь женский расположен, и красавицы в нем такие, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Сероглазая замечает на защитных петлицах Смаги алые кубики и рапортует тоненьким голоском:

– Санинструктор отдельного горнострелкового отряда лейтенанта Метагвария ефрейтор Клюшкина и санинструктор того же отряда ефрейтор Пудалова.

– Ого! – смеется Смага. – Молодец девка! Кто же из вас Клюшкина, а кто Пудалова?

– Я санинструктор Клюшкина, товарищ командир.

Смага делает несколько шагов по хижине и оглядывается:

– А это что за люди?

Стоя навытяжку, ефрейтор докладывает:

– Раненые бойцы нашего отряда Гамбарян и Лященко и гауптфельдфебель первой альпийской дивизии «Эдельвейс» Алоиз Динклер, обнаруженный без сознания ввиду потери крови.

– Так, так…

Смага испытующе смотрит на девушку и говорит, согнав с лица усмешку:

– А теперь, красавицы, предъявите-ка ваши документы!

Угрюмая девушка сдвигает темные брови.

– Сперва, Ася, ты у них погляди документы, – неожиданно бросает она.

Смага смеется. Он вытаскивает из куртки удостоверение. Обе девушки достают свои красноармейские книжки.

– Теперь все в порядке, – удовлетворенно говорит Смага, – принимайте гостей, а то мы устали как звери и спать хотим.

Маленькая Ася явно смущена. Она вопросительно смотрит на подругу, но та стоит нахмурившись, точно слова лейтенанта к ней не относятся.

– Товарищ лейтенант, нам принимать вас нечем, – краснея, говорит маленькая, – у нас давно все съедено… Сидим на строгой норме – три кукурузные лепешки в день и кусочек сахару…

Смага тоже несколько смущен. Он пощелкивает пальцами и смотрит вниз.

– Хорошо, хорошо, – бормочет он, – мы будем кушать вместе, у нас есть запасы.

Распотрошив туго набитый рюкзак, он достает концентраты в желтых коробках, консервы, сгущенное молоко, шоколад. Слава, Порфирий Иванович и я следуем его примеру. Начинается обед. Девушки подсаживаются к нам – Клюшкина охотно, Пудалова с некоторой церемонностью. Просыпаются раненые. Черный Гамбарян с перевязанной головой свертывает махорочную самокрутку и молча протягивает свой кисет пленному гауптфельдфебелю. Тот бормочет: «Danke», неумело крутит цигарку и тревожно смотрит на нас светло-голубыми глазами. Клюшкина передает им всем по бутерброду и по кружке чаю.

Потом наши отрядники ложатся спать. Ася Пудалова усаживается на нары чинить чью-то разорванную шинель. Гамбарян и Лященко засыпают. Немец лежит, уставившись в потолок.

Мне не спится. Я прошу Асю Клюшкину рассказать о своей работе. Она садится на пол рядом со мной, обнимает руками колени и задумывается.

– Что ж тут рассказывать? – растягивая слова, говорит она. – Трудно нам так, что и не рассказать. Чтобы все это понять, надо самому видеть…

Глядя в угол хижины, точно всматриваясь во что-то, Ася усмехается:

– На войне все говорят о геройстве. Тот, дескать, первый ворвался в немецкую траншею, тот людей поднял под огнем, а тот снайпер отличный или ценного языка добыл. Это, конечно, все героические дела, и у нас правильно таким людям уважение делают. Про этих людей и рассказывать, и слушать интересно. А мы сидим тут на краю света, и страшно нам, и голодно, и труда нашего никто не видит, и никто даже не представляет, какой это каторжный труд…

– Это мы сегодня только дома, – вставляет Ася Пудалова, перекусывая нитку, – вчера позволил нам лейтенант отдохнуть и помыться. «Мы, – говорит, – без вас пока обойдемся, потому что снег засыпал и фрицев и нас и никаких действий на ближайшие дни не предвидится». А то мы как уйдем с утра, так до самой ночи в горах.

– Говорят, под пулями человеку страшно, – продолжает маленькая Ася Клюшкина. – Это правильно. Умирать никому не хочется. Но знаете, что самое страшное?

– Что?

– Самое страшное – это когда умирающего человека тащишь по ледникам да по тропкам над пропастью. И у него силы нет, и у тебя сила небольшая, а кругом холодные льды и снег выше роста человеческого. Вот расстелешь кусок брезента на льду, раненого на него положишь, а сама в лямки впряжешься.

– В какие лямки?

– На брезент мы лямки приспособили, чтоб тащить было удобнее. Впряжешься в эти лямки и тащишь. Пока вниз по льду тащишь – ничего. А как только снег глубокий или крутой подъем, прямо из сил выбиваешься. Шаг протащишь, а потом ложишься лицом в снег и плачешь. Ведь человек на брезенте кровью исходит. У нас в правилах написано, чтоб через восемь часов после ранения боец уже был эвакуирован в дивизионный госпиталь. А разве тут можно выполнить эти правила? Вот и ломаешь голову, как бы человека спасти. И рану ему бинтом перевяжешь, и чаем горячим из термоса напоишь, и одеялом накроешь его… А сама тащишь… В глазах темно, и руки себе кусаешь от слабости, чтобы не упасть и не уснуть в снегу…

Ася Пудалова почти неодобрительно посматривает на подругу, но говорит чуть-чуть улыбаясь:

– Ты расскажи про этого твоего…

– Какого?

– Да про грузчика авлабарского.

Маленькая Ася густо краснеет, смущенно опускает голову, а потом машет рукой и говорит мне:

– Это смех и слезы.

– А что?

– Недели три тому назад это случилось. Я была при отряде, на дежурстве. Лежу за камнем и поглядываю вперед. А впереди, между камней, бойцы наши лежат, из карабинов постреливают. Ну и немцы, конечно, отвечают. Редкая перестрелка идет. Погода пасмурная, ветер гудит, и снег все время срывается. Вдруг я слышу, кричит один сержант: «Ася! На левый фланг!» Я ползу на левый фланг и вижу: на льду один наш распластался, а лед под ним красный от крови. Боец здоровенный такой, из Тбилиси сам, грузчиком в Авлабаре работал, Вано его зовут. Ну вот, лежит он и к боку руки прижимает, а сам уже побелел от потери крови. Подползла я к нему, расстегнула ему стеганку, брюки, смотрю – в боку у него пулевое ранение и все кругом залито кровью. Перебинтовала я его, втащила на брезент и поползла в тыл. Сначала ползти было легко, потому что камни лежали редко и льдом все затянуло. А потом камней все больше и больше, весь лед камнями засыпало. Раненый стонет и просит только: «Полегче, доченька, полегче!..» Я уж чувствую, что из сил выбиваюсь. А тут, как назло, тропка вся снегом засыпана и крутой подъем начался, над самой пропастью… Привязала я Вано к брезенту, чтобы в пропасть не скатился, положила его на лыжи и тащу. Два-три шага протащу и останавливаюсь – очень уж тяжелый. Вспотела вся, руки и ноги дрожат, голова кружится. Лягу я лицом вниз, полижу снег, отдохну минутку и дальше ползу. Гляну вверх – тропе и конца не видно, а снег все глубже и глубже. И вот, верите, не выдержала я: сердце у меня заболело, и потеряла я сознание. Потом прихожу в себя и вижу, что я уже лежу на брезенте, а меня тащит по снегу Вано. Тащит он меня, а сам рану рукой зажал и ругается на чем свет стоит. «Паршивая, – говорит, – девчонка! Какой дурак, – говорит, – тебе позволил идти сюда! Сидела бы, в куклы играла и с пионерами в садике гуляла бы! А то полезла сюда, теперь возись тут с тобой, негодница!»

Ася смеется, краснея. Проснувшийся Гамбарян тоже смеется и говорит мне:

– Не слушайте вы ее, товарищ майор. Она вам наговорит! Может, случай такой действительно был, потому что этот самый Вано двадцать пудов поднять мог. А только эту самую девочку все наши бойцы готовы на руках нести не то что на гору, а до самой Москвы, а там поднять на Красной площади и показать людям, чтобы все знали, какая это девочка, потому что она у нас тут как ангел божий…

Наш разговор прерывается, но я долго еще не могу уснуть, думая о двух девушках, отрезанных от мира снегами и льдами высоких гор, о героизме и высокой человечности их тяжкого труда. И когда я сквозь дремоту смотрю на спящего Алоиза Динклера, спасенного Асей Клюшкиной, я особенно остро начинаю понимать величие наших людей, их особый склад души, характер и силу.

Мы пробыли на ледяном уступе двое суток. За это время наши люди оборудовали в горах склад и установили связь с лейтенантом Метагвария. Отдыхая в гостеприимной хижине, Слава Ковзан написал своей Майе четыре письма, Порфирий Иванович сделал всем раненым перевязки, а я привел в порядок дневник и черновые походные записи. Бойцы хорошо отдохнули, почистились, побрились.

Ровно в полночь мы должны были сменить бойцов Метагвария и занять позиции на западном склоне горы Кара-Кая, где проходит тропа, ведущая на юг, к перевалу Аданге. Погода установилась тихая, пасмурная, снег прекратился, и ветра не было.

Мы сидели в хижине, заканчивая последние приготовления. Девушки собирали свои вещи. Они должны были вместе с людьми Метагвария покинуть горы и спуститься в долину на отдых. Придерживая солдатские вещевые мешки, девушки неторопливо собирали измятое белье, какие-то ремешки и скляночки, аккуратно сложенные газеты, коробочки из-под пудры – все, что накопилось у них в обжитой хижине за два месяца. Обе девушки были оживлены, но я заметил на их разрумянившихся лицах еле уловимое выражение задумчивости. Я сидел у окна рядом с Алоизом Динклером. Пленный гауптфельдфебель, у которого вещей не было, молча наблюдал за сборами, изредка роняя односложные фразы.

Старый проводник-сван, точно каменное изваяние, стоял у дверей, скрестив руки и потупив взор. За все время этот угрюмый старик так и не произнес ни одного слова. Чувствуя себя виноватым за наши подозрения, Смага пытался объясниться со сваном и даже протянул ему сто рублей. Увидев деньги, проводник сердито замотал головой и так взглянул на Смагу, что тот поспешил спрятать деньги.

– Старый горец – отличный следопыт, – сказал мне гауптфельдфебель, наблюдавший эту сцену, – он не похож на наших проводников. Те продаются, а этот отдает себя. Дьявольская разница.

– Да, это большая разница, – согласился я.

После ужина, который несколько затянулся, Смага взглянул на часы и проронил, ни к кому не обращаясь:

– Ну вот. Кажется, все. Можно собираться. Десятый час.

Мы поднялись. Слава подошел к маленькой Асе и протянул ей несколько сложенных треугольником писем.

– Когда будете в Сухуми, опустите, пожалуйста, в почтовый ящик, – прошептал он, – а то, пока они дойдут до города, можно десять раз помереть…

Ася взяла письма, повертела их и повернулась к Смаге, который укладывал карты в туго набитый планшет.

– Товарищ лейтенант… – несмело сказала Ася.

– Чего тебе? – рассеянно отозвался Смага.

– У меня к вам большая просьба…

– Что такое?

Девушка густо покраснела:

– Я хочу остаться здесь.

Смага оставил планшет.

– Как ты сказала? – удивленно спросил он. – Остаться? Зачем?

– Потому что я здесь нужнее… Порфирию Ивановичу трудно будет одному…

Не дожидаясь ответа, Ася протянула Славе его письма и стала развязывать свой затянутый ремнями вещевой мешок.

Война в высоких горах – тяжелое дело. То перед тобой возникает «мертвое пространство», в котором засел враг, а обстрелять его нельзя; то солнце разбросает в горах такие контрастные пятна света и теней, что ты сразу теряешь все свои ориентиры, а прозрачный воздух словно приближает к тебе все видимые предметы, и ты, неправильно определив расстояние, стреляешь с недолетом на десятки и даже сотни метров.

Девять суток уже прошло с тех пор, как мы сменили роту Метагвария и держим оборону вдоль обходной тропы, ведущей на перевал Аданге. За эти девять суток все мы изменились до неузнаваемости, лица наши стали черными, как голенище, от холода и грязи; губы потрескались и покрылись ссадинами; глаза слезятся, а тело горит от нестерпимого зуда. Мы не можем умываться, потому что вокруг нас нет воды, а только жесткие, колючие снега. Воду для питья, которую нам приносят в термосах, мы храним как зеницу ока. По ночам нас мучают крепкие морозы, от которых трещат камни и льды. Уже четырнадцать наших бойцов обморозили пальцы рук и ног и отправлены в хижину, где их лечат Ася и Порфирий Иванович.

Участок у нас небольшой – полтора километра горного ската, понижающегося справа налево, покрытого зернистым фирновым снегом, льдом и гранитными камнями длинной морены. Вдоль этой морены и пролегает обороняемая нами тропа. Правее высится громадный утес, испещренный расщелинами, ребристыми выступами и ледопадами; левее и ниже, там, где заканчивается острый язык ледника, чернеет прорезывающая тропу бездонная трещина.

Враги сидят совсем близко от нас, примерно в семидесяти метрах, хоронясь за разбросанными по скату камнями той же морены. Наши разведчики знают, что за выступом скалы, в неглубокой гранитной промоине, сложены четыре низкие каменные хижины, в которых посменно отдыхают гитлеровцы.

У нас почти нет перестрелки, потому что и противник, и мы экономим патроны. Несколько пулеметных очередей «для острастки», несколько минных выстрелов да редкое пощелкивание снайперских винтовок – вот и все наши «дуэли».

В течение девяти суток фашисты дважды пытались атаковать нас – перед вечером и на рассвете. Забросав наши камни минами, они кинулись вперед под прикрытием пулеметного огня. Бежало всего человек тридцать, и бежать им было тяжело, потому что наши позиции были выше. Вражеские солдаты сначала приближались одиночными перебежками, а потом побежали во весь рост. Мы встретили их частым огнем из пулеметов и автоматов и гранатами. Потеряв первый раз четырех, а второй раз двух человек, фашисты отошли на «исходные позиции», то есть уползли за свои камни. У нас был ранен в плечо один боец.

Отступая, гитлеровцы не успели подобрать труп убитого нами солдата. Он лежит на льду, долговязый и остроносый, в алом кубанском башлыке, в длинной шинели и в серых, отороченных мехом сапогах. На второй день пошел густой снег, а к ночи подул северный ветер. Засыпанный снегом мертвый солдат оледенел и стал похож на камень. Теперь уже немцы не могут убрать его, потому что он вмерз в лед и его надо вырубать топором.

– Невеселый конец! – говорят наши бойцы, всматриваясь в мертвеца.

– А кто его уложил? – интересуется кто-то.

– Черт его знает, разве тут поймешь?

– Убрали бы его, что ли…

– Боятся!

– Ничего, пусть лежит – хороший ориентир будет!

Так у нас проходят минуты, часы, дни. Время от времени где-то справа трещат распираемые льдами граниты и грохочет камнепад или прошумит, словно ветер, далекая снежная лавина – и опять все тихо. Над нами висит низкое, свинцовое небо, а вокруг только камни, льды и снега.

В третьем часу дня повара приносят обед в термосах и очередную сводку Информбюро, записанную на вырванном из тетрадки листке корявым почерком радиста Аббасова. Мы прежде всего набрасываемся на сводку, всех нас тревожит один вопрос: что в Сталинграде? А сводка скупо повествует о тяжелых боях:

«Наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда и в районе Моздока. На других фронтах никаких изменений не произошло».

Аббасов записывает первый абзац сообщения, так как не успевает записать всю сводку. Поэтому мы не знаем отдельных эпизодов Сталинградского сражения и можем только догадываться о его грандиозных масштабах. Фашистское радио передавало:

«С часу на час падет Царицын – одна из сильнейших крепостей мира, и московское правительство, вместе с другими тягчайшими последствиями этого, лишится Волги. Уже под ударами германской армии пылают Грозный и Владикавказ, и сильнейшие позиции русских в горах Кавказа шаг за шагом завоевываются германской армией».

Я не мог верить вражеским сообщениям и никому о них не сказал, но сердце мое сжалось от боли. И когда товарищи спросили меня, как идут дела, я ответил:

– Никаких изменений. Бои в районе Сталинграда и в районе Моздока…

– Здорово, видно, там дерутся! – роняет кто-то из товарищей.

– Еще бы не здорово, – добавляет другой, – там ведь решается и наша судьба.

– Как-то она решится…

– Сталинград не сдастся!

Лежа среди камней, мы говорим о Сталинграде, о Моздоке, о слабой активности англичан и американцев, о втором фронте, который все откладывается, о наших семьях, обо всем, что больше всего волнует нас.

Дни стоят похожие один на другой – холодные и пасмурные, с морозами, ночными снегами и сумеречными туманами, с ленивой перестрелкой и одинаковыми обедами, которые мы съедаем, приткнувшись у камня и не имея возможности поднять голову. Три фашистских снайпера (пленный Алоиз Динклер, помнится, говорил, что эти снайперы были охотниками-егерями в Тироле) с утра до ночи следят за нами, и мы держимся настороже, чтобы не угодить под пули…

Потом приходит голод. В течение двух недель мы исчерпали все наши запасы, а помощь с воздуха что-то запаздывает. Уже четверо суток мы сидим на галетах и на болтушке, которую повара варят из какой-то трухи. Каждую галету мы делим на двух человек, причем дележка производится с математической точностью.

Изо дня в день мы высматриваем появление долгожданного самолета, но какой же безумец полетит в такую погоду над покрытым зимними тучами страшным хребтом? И все же неведомый нам летчик рискнул. Мы даже не смогли увидеть его машину, а только услышали звук мотора и стали пускать красные ракеты. Летчик покружился над нами и сбросил тюки, в которых были патроны, галеты, консервы, масло и даже банки со спиртом.

На следующий день лейтенант Смага сказал нам:

– Надоело бездельничать. Я обдумал одну штуку…

– Какую? – спросил Слава.

– Уничтожить противника, – твердо ответил Смага.

Смага – отличный офицер, он неплохо знает горы, но его портят горячность и самонадеянность. Он очень не любит, когда кто-нибудь подчеркивает силу и натренированность гитлеровцев.

– Какая там к черту сила! – обрывает обычно Смага. – Нахальство, а не сила. – О вражеских солдатах он говорит с презрением, брезгливо морщась и посмеиваясь. – Курощупы, а не солдаты.

Слава Ковзан всегда поддерживает Смагу, охотно подхватывает его ядовитые реплики по адресу фашистов и грозится:

– Вот мы им накладем по шее так, что они не очухаются.

Все это подчас доходит до смешного. Если разведчик докладывает, что он заметил на левом фланге немцев три ручных пулемета, Смага резко и грубо говорит:

– Врешь! Там не может быть трех пулеметов!

– Да я сам видел, товарищ лейтенант, – настаивает разведчик.

– Это тебе приснилось, – упорствует Смага, – и если ты будешь распространять среди бойцов этот дурацкий слух, я тебя взгрею, так и знай…

Только снайпер узбек Язи-Ялка, у которого на левой руке три пальца, осмеливается перечить Смаге, но говорит при этом иносказательно:

– Человек шел, видит – горка стоит. Человек сказал – горка маленькая, быстро побежал, устал, а гора больше, чем он думал…

Смага уважал снайпера – тот подстрелил уже девять гитлеровцев – и поэтому отмалчивался.

Операцию по уничтожению вражеского отряда Смага задумал умно и хитро, по всем правилам горной войны. За нашей спиной чернело глубокое ущелье, которое шло в направлении на север, а потом – это ясно было видно на карте – километрах в двадцати от наших позиций круто поворачивало на запад и могло вывести в тыл к гитлеровцам.

– Отберем тридцать хороших бойцов с тремя-четырьмя ручными пулеметами, снабдим их достаточным количеством гранат и ударим по фрицам с тыла, – с увлечением говорил Смага. – Я сам поведу этот отряд.

Слава восторженно принял план Смаги.

– Это будет здорово! – восхищался он. – Надо только точно условиться о начале атаки. Мы стукнем с двух сторон по сигналу!

В отряде нашем к этому времени осталось сорок девять бойцов. Остальные были убиты, ранены или обморожены. Правда, легко обмороженные бойцы вернулись в строй, но несколько человек лежали в хижине, дожидаясь эвакуации в долину. Смага разделил отряд на две части: двадцать пять бойцов он решил вести по ущелью в тыл к фашистам, остальные во главе со Славой Ковзаном должны были оборонять наш участок. По расчетам Смаги, его отряд мог совершить обходный марш в течение пяти суток, и, следовательно, на шестые сутки Ковзану предстояло начать операцию ложной атакой, отвлечь на себя врагов и дать Смаге возможность внезапным броском ударить противнику в спину.

В тылу фашистов, очень близко от нашего участка, высилась обледенелая скала, острая вершина которой была хорошо видна нам. С этой скалы Смага должен был белой и зеленой ракетами подать сигнал.

– Без этого сигнала не начинай, – сказал Смага Славе Ковзану, – а как только увидишь белую и зеленую ракеты, шпарь из всех пулеметов и двигай вперед. Фрицы, конечно, направят все внимание на тебя, а я тотчас же брошусь на них и сомну в два счета…

Отряд Смаги ушел рано утром. Утро было почти безветренное, тихое, но темные тучи тяжело плыли над хребтом, задевая вершины скал и распространяя густой туман.

– Будет метель, – коротко бросил Язи-Ялка, раскуривая самодельную трубочку.

– Ты не каркай, Язи, – оборвал его Слава, – а то действительно накличешь какую-нибудь пакость…

Мы лежали за высоким камнем, положив на снег брезент и прижавшись друг к другу. Мне показалось, что в глубоких Славиных глазах впервые мелькнула тень затаенной тревоги. Он сердито взглянул на Язи-Ялку, но тот невозмутимо курил свою обожженную трубочку и, отвернувшись, смотрел туда, где лежали гитлеровцы. Оттуда, из-за камней морены, доносились отдельные голоса, покашливание, хриплый, лающий смех простуженных солдат. Было ясно, что они лежат сейчас так же, как и мы, курят и дожидаются девяти часов – времени, когда два солдата приносят им сухари и термосы с горячим кофе.

Вслушиваясь в голоса гитлеровцев, Слава усмехается:

– Фрицы и не подозревают, какой гостинец им готовится…

В десяти шагах от нас лежат наши дежурные бойцы, шесть человек. Они лежат на животе, раскинув ноги и всматриваясь в каменную россыпь оледенелой морены. Изредка они перебрасываются короткими фразами, постукивают огромными ботинками о камень или передают друг другу дымящуюся махорочную самокрутку…

Сегодня у нас ни одного выстрела. Часы бегут один за другим, и так же монотонно потрескивают льды, и так же тяжело плывут над хребтом темные тучи…

Ночь прошла спокойно. Утром повалил было снежок, но к полудню утих. Гитлеровцы постреливали немного из автоматов. Наши двое ответили короткими пулеметными очередями, чтобы показать, что мы живы и здоровы. Язи-Ялка, свернувшись комочком, часа три пролежал в узкой ледяной трещине, выслеживая, не покажется ли где-нибудь беспечный зевака-фашист, но фашисты не показывались, и продрогший узбек, стуча зубами, выполз из трещины и залез в наше гранитное убежище.

Убежище это – два сдвинутых камня, обложенных ледяными плитами, – хотя и напоминает по своему устройству медвежью берлогу, но все же защищает нас от холода и вражеских мин. Мы попеременно заползаем в нашу берлогу, чтобы отогреть руки и ноги и отдохнуть…

– Как там Смага? – беспокоится Слава. – Он, наверное, далеко отошел.

Увидав вползающего в убежище Язи-Ялку, Слава презрительно роняет:

– Каркал насчет метели, а ее и в помине нет.

Язи-Ялка по-кошачьи суживает глаза и говорит, стуча зубами:

– Будет большая метель…

Ночью разбушевался резкий северный ветер. Вначале он дул порывами, то затихая, то вновь с бешеным свистом прорываясь в щели и узкие горные проходы. Потом ветер настолько усилился, что его шум напоминал дикий рев какого-то исполинского зверя, а к утру по всем направлениям неслись тучи снега, вертясь подобно смерчу. С громом и стуком проносились камни, увлекавшие за собой целые потоки гальки и осколки разбитого льда. Сметая все на своем пути, осатанело катились эти камнепады куда-то вниз, и над ними с воем неслись белые тучи снежной пыли.

На участке нас оставалось двадцать два человека. Мы все сбились поближе к убежищу. В самом убежище, плотно сдавливая друг друга, поместилось семнадцать человек. Остальные пятеро, кинув нам конец веревки, привязали себя двойным узлом и легли на снег у самого входа в хижину. Ни один человек не остался на боевом рубеже.

У меня мелькнула было тревожная мысль о том, что фашисты могут подобраться к нам и накрыть нас в убежище, но я тотчас же отогнал эту нелепую в нашем положении мысль, потому что ни один человек не смог бы сейчас удержаться, если бы оказался на открытом месте, – его бы мгновенно унесло ураганом.

Мы лежали, прижавшись друг к другу, опутанные веревкой, стиснутые растущими глыбами снега, не имея возможности пошевелиться, а над нами все гудело, свистело, грохотало.

– Как ты думаешь, Язи-Ялка, что со Смагой? – крикнул Слава узбеку, который сидел на наших ногах.

– Сейчас нельзя говорить, – отозвался узбек, – подождать надо, потом идти помогать…

Проходили минуты, часы, а ураган не утихал. Он кромсал горы, рушил льды и граниты, нес над хребтом тучи снега, и казалось – ему не будет конца.

Двое с половиной суток мы сидели в убежище, изредка вылезая наружу, чтобы дать возможность согреться тем, кто лежал прямо на снегу. Мы ничего не ели, потому что у нас не осталось ни одного сухаря, и могли только лизать снег, который рос и рос вокруг, засыпая убежище так, что нам уже трудно было дышать. Первое время мы еще были связаны с «миром», то есть с хижиной на уступе горы, где находились Ася, Порфирий Иванович и десяток обмороженных и раненых бойцов. В нашем убежище стоял полевой телефон, и время от времени мы слышали успокаивающий голос Порфирия Ивановича:

– Терпите, братцы! Придется поголодать суток трое, потому что к вам сейчас не доберешься. Зато при первой возможности мы с Асей пошлем вам горячий кофе с чудесным сгущенным молоком и дадим двойную порцию галет…

Слава Ковзан кричал в трубку:

– А как вы думаете, Сергей не погибнет?

– Бог не выдаст, свинья не съест, – отвечал Порфирий Иванович. – Если он заметил приближение урагана, понял опасность и нашел подходящее место – все будет хорошо…

Потом летевшие вниз тяжелые камни оборвали телефонный провод, и мы потеряли связь даже с этим маленьким миром, где находились наши друзья. Голодные, обессилевшие, замерзшие, мы были заживо погребены среди камней старой морены. Голубоватая толща снега придавила убежище, и сквозь эту толщу все глуше доносился до нас неутихающий рев бурана…

На третьи сутки ураган прекратился. С трудом вылезли мы из убежища и зажмурились от солнечного света. Свежий морозный воздух сразу опьянил нас. Однако мы почти не могли двигаться, потому что со всех сторон были окружены сверкающей на солнце стеной снега. Снег лежал выше человеческого роста. Раздвигая спиной и локтями еще не слежавшуюся рыхлую массу снега, мы взобрались на камни, образовавшие наше убежище, и глазам нашим предстала потрясающая картина.

Мы не узнали своих позиций. Длинная морена с бесконечной россыпью камней, ледник, который левее сползал в бездонную трещину, гранитный выступ скалы и неглубокая промоина, где еще три дня назад видны были каменные хижины немцев, – все это исчезло, все было погребено под снегом.

Золотистый, с голубизной, снег покрыл фантастическими, застывшими волнами все острые углы, выступы, трещины и превратил наш участок в мертвую пустыню.

Мы стояли на своих камнях, жмурясь от солнца и снега, черные, бородатые, лоснящиеся от вазелина, которым были обильно смазаны наши осунувшиеся лица.

Никаких признаков противника не было.

– Что же они, загнулись, что ли? – удивленно сказал Слава.

– Может, успели уйти до бурана? – неуверенно спросил кто-то.

Слава поднял автомат, направил его туда, где когда-то лежали камни морены, и, нажав спусковой крючок, дал три короткие очереди, Выстрелы показались нам оглушительно громкими, они понеслись над хребтом утихающими перекатами, и отзвуки их долго еще метались в горах.

Через две-три минуты откуда-то из глубины снегов, с места расположения исчезнувших гитлеровцев, раздались ответные три очереди. Пули просвистели высоко над нашими головами. Далекий, глухой голос – нам показалось, что он шел из каменных недр, – донесся до нас:

– Ру-у-ус, живо-ой?

– Смотри, живы, черти! – с некоторым удивлением сказал Слава.

Вдруг внизу, у самых камней, на которых мы стояли, снег зашевелился, взметнулся веером, и из шевелившейся массы показались две высоко поднятые руки. Они были покрыты кровавыми ссадинами, а опухшие синие пальцы – на одном из которых поблескивало серебряное кольцо – слабо двигались, загребая воздух.

– Что это? – с ужасом спросил стоявший рядом со мной молодой боец.

Язи-Ялка, схватив конец веревки, подвязанной к нашим поясам, прыгнул с камня в снег и сразу утонул в нем, как в белом пухе. Мы подождали немного и стали поднимать веревку. Вначале показался узбек, а за ним высокий человек в очках. Он был в шерстяном шлеме, в немецкой шинели и меховых сапогах, но все это было так облеплено снегом, что человек скорее напоминал снеговую бабу. Никакого оружия с ним не оказалось. Когда мы втащили его наверх, он ткнулся лицом в Славины колени и свалился набок.

– Кто вы? – коверкая немецкие слова, закричал Слава.

– Унтер-офицер Бернгард Брандт, – невнятно ответил немец и потерял сознание.

Мы втащили его в убежище, очистили от снега и растерли шерстяной рукавицей лицо, руки и ноги, потом завернули в одеяло и у входа в убежище зажгли костер. Два наших связиста, придерживая руками исчезающий в снегу телефонный провод, отправились чинить повреждение. Они двигались медленно, на ощупь, барахтались в снегу и шли, рассекая его грудью, как подводные лодки.

Об отряде Смаги не было никаких сведений до тех пор, пока не вернулись одиннадцать бойцов этого отряда. Они рассказали, что отряд был застигнут бураном примерно на двадцатом километре пути. Ущелье, по которому двигался Смага, как раз в этом месте раздваивалось, причем оба разветвления поворачивали на запад. Они не были обозначены на карте, и Смага решил уточнить карту, чтобы не заблудиться; он разделил отряд на две группы, приказал разведать ущелье и вернуться к прежнему месту. Одну из групп он повел сам. В тот вечер, когда обе группы отправились на разведку и отошли уже довольно далеко, начался буран.

Десять бойцов с сержантом Кислицыным, которые шли по правому разветвлению, переждали буран в пещере, потом вернулись к тому месту, где их должен был ждать Смага с остальными людьми. Все ущелье было засыпано глубоким снегом, и никаких признаков пребывания Смаги в условленном месте Кислицын не обнаружил. Он четыре раза посылал своих людей по левому разветвлению, но и там никого не было. Израсходовав все продукты и обессилев от голода, группа Кислицына вернулась на наш участок.

– Что же мы теперь будем делать? – беспокоился Слава Ковзан.

– Подождем еще сутки. Может, вернутся, – неуверенно сказал рослый Кислицын, – у них и продуктов больше, и карты, и компасы…

Мы тщетно прождали Смагу весь следующий день и вечер. Тогда Слава Ковзан объявил нам, что сам пойдет на поиски Смаги.

– Я возьму с собой шесть человек и запас сухарей для товарищей, – сказал он. – Мы разыщем их во что бы то ни стало…

Весь вечер мы просидели в нашей берлоге при тусклом свете свечи. Слава негромко инструктировал пожилого старшину Петренко, который оставался на участке старшим. Из-за глубокого снега мы не вели никаких боевых действий. И Слава наказывал Петренко, чтобы тот только внимательно следил за противником.

Унтер-офицер Бернгард Брандт, тот самый, который оказался заживо погребенным в снегу, рассказал нам, что их отряд, состоящий из сорока человек, обессилел от голода и требует смены.

Лежа на одеяле и повернув к свече опухшее, страшное лицо, Брандт рассказал о том, что три дня назад ефрейтор Масс осмелился громко заявить о своем желании сдаться русским и лейтенант Гесльбауэр тотчас же пристрелил ефрейтора. После этого случая настроение егерей совсем упало, и унтер-офицер Брандт решил, воспользовавшись бураном, перейти на русские позиции. Он вышел в третьем часу ночи, но был сбит с ног ветром и долго пролежал возле каких-то камней. Потом он двинулся ползком, но за три дня не смог одолеть и семидесяти метров, так как смежная масса придавила его и он чуть не задохнулся…

Закончив рассказ, Брандт, чуть шевеля забинтованными пальцами, достал из кармана и протянул мне засаленный, потертый на сгибах листок бумаги, на котором синели расплывшиеся от влаги строки стихов.

– Lesen Sie![1] – хрипло сказал он.

Я наклонился к свече, прочитал стихи и перевел их Славе. Вот прозаический перевод этих стихов, написанных егерями дивизии «Эдельвейс» в октябре 1942 года:

Выслушав стихи, Слава Ковзан долго смотрел на лежавшего в углу Брандта, потом пожал плечами и сказал, растягивая слова:

– Об этом они должны были подумать раньше… В прошлом году у них было другое настроение, потому что они считали себя непобедимыми. А теперь, когда смерть подстерегает их со всех сторон, они захныкали… Хреновые солдаты!

До самого рассвета Слава писал. Утром он отозвал меня в сторону, вручил запечатанное письмо и сказал, краснея:

– Это – Майе. Я не успел дописать все, что хотел, но прошу вас опустить его в почтовый ящик.

Вместе со Славой ушли шесть солдат и среди них Язи-Ялка, а на другой день неожиданно вернулся Смага с тринадцатью бойцами. Они пришли не со стороны ущелья, а с юга, из-за скал, проблуждав несколько суток в горах и потеряв двух бойцов, сорвавшихся в пропасть. Утеряв направление, Смага пытался вести отряд с помощью карты и компаса, но во время бурана выпал такой глубокий снег, что они вынуждены были искать обходные пути и оказались южнее нашего участка.

Смага решил, не дожидаясь Славы Ковзана, штурмовать немцев и одним ударом покончить с ними. Он долго расспрашивал унтер-офицера Брандта о расположении вражеской обороны, о лейтенанте Гесльбауэре, о распорядке дня, о запасе питания и боеприпасов, потом сказал, тряхнув головой:

– Хватит! Надо кончать эту лавочку, а то засели мы в снегу, как кроты, и неизвестно, чего дожидаемся. Сейчас самый подходящий момент. Пропустим его – к фашистам придет смена, тогда нам несдобровать.

Старшина Петренко попытался было сказать, что следует подождать возвращения Славы, но Смага сердито махнул рукой:

– Ждать нельзя! Завтра утром мы их прикончим…

В третьем часу ночи первая группа атакующих, состоявшая из десяти бойцов, с помощью острых кошек, крючьев и ледорубов перебралась через утес и засела в глубоком снегу, неподалеку от немецких хижин.

Ночь была тихая. По всем данным, гитлеровцы спали в хижинах, не ожидая нападения. Только двое часовых, расхаживая по вытоптанной в снегу площадке, изредка стреляли из автоматов, чтобы показать свою бдительность. В половине шестого Смага повел на штурм основную группу. Люди шли прямо по снегу, избрав самое короткое расстояние. Чтобы не вызвать у противника подозрения, оставшийся на участке боец время от времени постреливал из ручного пулемета, давая этим понять, что у нас ничего необычного не происходит.

В шесть часов с минутами группа Смаги ворвалась на площадку, расстреляла часовых и стала забрасывать хижины гранатами. Поднялся дикий шум. Сквозь вспышки пламени, тучи снега и густые клубы дыма фашисты выскакивали из хижин и бросались вправо по снежному коридору. Они бешено отстреливались, набрасывались на атакующих с топорами и острыми альпенштоками, медленно отходя к утесу. Там их встретила кинжальным огнем вторая наша группа. Зажатые с двух сторон гитлеровцы заметались по снегу и вскоре прекратили сопротивление.

Бой продолжался минут пятьдесят. Несколько вражеских солдат, пользуясь суматохой, успели скрыться. Семнадцать были убиты, а восемь, во главе с лейтенантом Гесльбауэром, взяты в плен.

К концу дня возвратилась группа Славы Ковзана. Печальным было это возвращение. В поисках Смаги Ковзан со своими бойцами спустился в ущелье и был застигнут снежной лавиной. Услышав приближающийся шум лавины, бойцы успели вскочить в узкую пещеру, из которой был выход на противоположную сторону высокой скалы. Слава, который стоял в нескольких шагах от них, был сбит с ног сорвавшимся с утеса камнем и мгновенно придавлен тысячетонной тяжестью лавины…

Он лежал перед нами на шинели, вытянувшийся, сразу повзрослевший, с открытыми остекленелыми глазами, на которых блестела тонкая пленка льда.

Мы завернули тело Славы в плащ-палатку, положили в убежище, завалили камнями и ледорубами высекли на граните большую звезду…

На следующее утро, простившись с товарищами, я покинул гору Кара-Кая и пошел с четырьмя ранеными к тропе, где нас дожидался госпитальный караван.

В первой полевой почте я сдал большое письмо Славы, которое так и осталось недописанным.

Несмотря на то что продвижение гитлеровцев было приостановлено по всему хребту, генерал Конрад не оставил мысли о прорыве к морю. То в одном, то в другом месте он бросал в атаку полки и батальоны своего корпуса. Однако с наступлением холодов подвоз боеприпасов по северным склонам с каждым днем становился все более трудным, а выпавший в горах глубокий снег занес сотни ходовых троп и разорвал силы фашистов на сотни изолированных «отсеков».

Командующий группой «А» генерал Клейст дал понять Конраду, что ему следует перейти к обороне, удержать за собой важнейшие перевалы и обеспечить этим связь правого и левого крыла немецкой армии.

Забыв «романтические традиции Айдернордванде», фашистские егеря тащили в горы железные печки, примусы, керосинки, отбирали у жителей горных селений и уносили с собой перины, подушки, одеяла, меховые и ватные вещи, валенки, рукавицы. Под наблюдением инженеров вражеские солдаты строили на перевалах доты, блиндажи и утепленные землянки.

Корпусные тылы генерал Конрад расположил в Учкулане, Верхней и Нижней Теберде, Микоян-Шахаре и Зеленчукской. Оттуда по всем горным дорогам расползлись длиннейшие караваны тяжело навьюченных ишаков, мулов и лошадей, шли толпы насильно согнанных мирных жителей, которых фашистское командование заставляло подносить на себе мины, патроны и гранаты; эти «человеческие транспорты» двигались под конвоем егерей и жандармов.

Что касается артиллерии, то Конрад не располагал большими силами: он сумел выставить на перевалы всего двенадцать артиллерийских и около двадцати минометных батарей, которые, однако, были обильно снабжены боеприпасами и могли вести огонь, не думая об экономии снарядов и мин.

Так приготовился 49-й горнострелковый корпус к длительной зимней обороне, связывая своими рубежами два крыла фашистской армии и обеспечивая этим боевые действия Клейста в предгорьях Западного Кавказа и особенно на Тереке…

В эти холодные осенние дни началась страдная эпопея нашей стрелковой дивизии. Дивизия комплектовалась весной 1942 года.

Она более чем наполовину состояла из грузин, уроженцев горных селений, отлично знавших Кавказ, но были в ней и русские, и украинцы, и азербайджанцы, и армяне. Несмотря на чрезвычайно короткий срок боевой подготовки, люди дивизий были отлично спаяны и воспитали в себе суровый дух воинского братства, который помогает с достоинством встретить любую опасность.

Четвертого августа 1942 года дивизия покинула Гори и к 10 августа прибыла в Северную группу войск, получив приказание сосредоточиться на линии Эльхотово – Ардон. В течение одиннадцати дней бойцы сооружали оборонительные рубежи близ Ардона и в эльхотовском «коридоре», а с 21 августа их выдвинули на передовую линию.

В течение пяти дней дивизия выбила фашистов из селений Красная Поляна, Правоурванский, Советское, Владимирское и вышла на реку Урвань. К 29 августа ею были заняты конный завод, поселок Дзугаев, птицесовхоз, Красное Гедуко. Полки оседлали южный берег Баксана.

Первые успехи окрылили бойцов. Однако гитлеровское командование только начало развертывать наступление вдоль Терека, нацелив сюда всю танковую армию Макензена. Потерпев поражение в попытке прорваться в Алханчуртскую долину в районе Малгобека и не сумев взять Эльхотовские ворота, Клейст решил обойти Эльхотово с юга, одним ударом отрезать Нальчикскую группировку и устремиться к Военно-Грузинской дороге. Чтобы замаскировать подготовку этой операции, Клейст подготовил удар по Нальчику. Дивизия оказалась на направлении главного удара немцев.

В течение сентября полки отбивали средние по силе танковые атаки противника и не отступали ни на шаг. Фашисты щупали участок дивизии концентрированными ударами и каждый раз откатывались назад. Гитлеровское командование усиливало танковые группы, прибавляло самолеты. Начались яростные бои…

Двадцать пятого октября Клейст начал осуществление своего замысла по прорыву к Нальчику и Владикавказу. Сто фашистских бомбардировщиков с утра произвели налет на все точки управления нашего рубежа, разрушили узлы связи и ударили по нашему переднему краю.

В десять часов утра 2-я вражеская горнопехотная дивизия при поддержке танков и мотоциклетных батальонов, прикрываясь густой дымовой завесой, ударила в стык двух наших частей. Одновременно главная танковая группа Макензена устремилась к Нальчику, рассекая позиции наших войск и нанося удары с воздуха. К вечеру фашисты захватили Кишпек, вышли на берег реки Чегем, взяли поселок Ленинский и на другой день овладели Нальчиком. Дивизия оказалась отрезанной от остальных войск и прижатой к Баксанскому ущелью.

Двадцать девятого октября берлинское радио сообщило:

«Западнее Терека румынские горные войска совместно с немецкими горными стрелками штурмовали сильно укрепленный и упорно защищавшийся город Нальчик… Южнее Баксана перед немецкими войсками предстала вторая котловина. В ней на время нашла убежище значительная вражеская армия, которая отходит в лесные массивы. Уничтожение ее уже началось».

«Значительной армией» гитлеровская ставка именовала окруженную, отрезанную от путей подвоза и потому оставшуюся почти без боеприпасов и провианта нашу стрелковую дивизию.

Уже началась жестокая горная зима. В Терской долине еще не было снега, но холодные ноябрьские дожди шли днем и ночью, северные ветры снесли всю листву с деревьев, а пожелтевшие травы покрылись первым ледком. Людям, не знавшим гор, казалось, что на горных перевалах стоит такая же погода, как в долине, и что дивизия сможет осилить трудный переход через хребет.

Но генерал, командир дивизии, хорошо знал горы. Он знал, что на горных перевалах уже лежат глубокие снега, что за спиной окруженной дивизии стоит «белая смерть», которая не пропустит через хребет ни одного человека.

Кое-кто из офицеров советовал генералу предпринять попытку прорыва в направлении на Хазныдон – Алагир, но она, конечно, была бы обречена на провал, так как танковые дивизии Макензена успели пройти далеко вперед и неминуемо раздавили бы лишенную боеприпасов дивизию.

Положение осложнялось еще тем, что в зоне окружения оказался и госпиталь, в котором осталось много раненых. В тылу дивизии бродило прижатое к горам стадо коров, овец и лошадей в двадцать восемь тысяч голов, эвакуированное из колхозов. Нельзя было, конечно, оставлять врагу это нажитое долгими трудами богатство.

Гитлеровское командование отлично понимало тяжелое положение дивизии. По утрам «юнкерсы» и «хейнкели» сбрасывали над расположением окруженных частей тысячи листовок, текст которых представлял собой ультиматум: «Немедленно сдаться в плен или подвергнуться уничтожению». Никакого ответа на ультиматум фашисты не получали. Отбивая атаки противника, дивизия медленно отходила к Баксанскому ущелью.

Третьего ноября командир дивизии получил по радио приказ оторваться от противника и вывести стрелковую дивизию на южные скаты Главного хребта.

Генерал долго читал принесенный шифровальщиком приказ. Да, там прямо было сказано: «вывести на южные скаты», не «попытаться вывести», а именно «вывести». Генерал знал, что язык боевых приказов точен, суров и лаконичен. Он сам писал такие приказы и требовал их выполнения. Теперь ему предстояло или выполнить этот приказ, или умереть.

Вечером в командирскую землянку был вызван инженер-майор Кулешов. Между генералом и дивизионным инженером состоялся короткий разговор.

– Где вы родились, Александр Степанович? – спросил генерал.

– В станице Дондуковской, на Кубани, – слегка удивляясь, ответил Кулешов.

– А в горах не бывали?

– Нет, не приходилось…

– Значит, вы не представляете, что такое Главный хребет?

– Теоретически представляю, товарищ генерал, кроме того…

– Гм, – генерал качнул головой, – этого мало… придется представить практически…

Он достал из полевой сумки приказ, медленно прочитал его Кулешову, щелкнул тугой кнопкой сумки и сказал:

– Приказываю вам, товарищ инженер-майор, немедленно провести с саперами инженерную разведку двух перевалов – Бечо и Донгуз-Орун баши. Один из этих перевалов должен быть выбран для перехода дивизии через хребет и подготовлен для перехода…

Генерал помолчал.

Понимает ли инженер-майор Кулешов, что это значит? Да, как будто понимает. Он вслушивается в гул близких минометных разрывов и медлит с ответом.

На всякий случай генерал спрашивает:

– Понятно?

– Так точно, товарищ генерал, понятно, – глухо отвечает Кулешов, – я уже предусмотрел все это… Инженерная разведка обоих перевалов проведена…

Генерал поднимает брови.

– Вот как? Ну и что же? – Он подает Кулешову красный карандаш. – Возьмите. Вот на столе моя карта. Садитесь и докладывайте.

Они склоняются над картой.

– Перевал Бечо имеет высоту три тысячи триста семьдесят пять метров, – медленно говорит инженер-майор. – По высоте он ниже, чем Донгуз-Орун, на четыреста двадцать три метра, но крутизна его подъема и спуска, обвалы, а также сплошное обледенение засыпанных снегом троп начисто исключают возможность перехода в зимних условиях…

– Так… А Донгуз-Орун баши?

– Перевал Донгуз-Орун баши имеет высоту…

Генерал нетерпеливо машет рукой:

– Высота известна. Дальше!

– На перевале Донгуз-Орун лежит снег глубиной до двух с половиной метров. Там сейчас бушуют горные бураны. Есть несколько ледниковых зон. Общая протяженность перевала – восемь километров, из них два километра чрезвычайно крутого подъема и около двух километров такого же крутого спуска. Из двух километров подъема полтора покрыты толстым льдом и снегом до полутора метров глубиной…

– Обвалы есть?

– Обвалов разведка не обнаружила.

Генерал долго молчит.

– Ваше мнение? – не глядя на инженера, спрашивает он.

– Мне кажется, товарищ генерал…

– А без «кажется»?

– Слушаюсь. Через перевал Донгуз-Орун баши смогут пройти только наиболее выносливые и здоровые люди. Раненых придется оставить в долине. Пушки, обоз и автомашины тоже придется оставить. Лошадей и скот тоже надо будет оставить.

– Кому оставить? – негромко, словно не понимая, спрашивает генерал.

– То есть как?

– Я спрашиваю, кому оставить раненых, материальную часть и двадцать восемь тысяч голов скота? Фашистам оставить?

– Но ведь иначе нельзя…

– Отвечайте, товарищ инженер-майор, прямо: фашистам оставить?

Нет, инженер-майор Кулешов не может произнести этих страшных слов, которых ждет генерал. Инженер-майор, забыв субординацию, круто поворачивается, делает несколько шагов по землянке и хрипло говорит:

– Хорошо, товарищ генерал, я попробую подготовить перевал… А если не выйдет… я не вернусь…

– Надо, чтобы вышло, Александр Степанович, – тихо, с укоризной шепчет генерал. – У нас под боком молибденовый комбинат. Там есть автогенные и электросварочные аппараты, есть железо… Что если…

Целую ночь в командирской землянке горели свечи.

Между тем гитлеровцы не уменьшали нажима на передний край дивизии. Они по нескольку раз в день щупали стыки полков и батальонов, бросали в атаку десятки танков, бомбили селения Былым и Нижний Баксан, где располагались втягивавшиеся в Баксанское ущелье тылы дивизии. Вражеское командование решило расколоть позиции нашей дивизии, изолировать ее полки и уничтожить их по одному. Нужно было во что бы то ни стало удерживать важнейшие рубежи, подготовляя тем временем дивизию к переходу через хребет. И передовые отряды удерживали их.

Одни из самых важных рубежей близ селения Нижний Чегем занимал политрук Владимир Лурсманашвили со своими бойцами. Пять его братьев выбыли из строя за шестнадцать месяцев войны – четверо были убиты, пятый лежал где-то в госпитале, залечивая тяжелые раны. Угрюмый красавец Лурсманашвили имел все основания ненавидеть фашистов, как умеют ненавидеть врага вольнолюбивые и горячие грузины.

Поредевшая в боях рота Лурсманашвили точно приросла к своему рубежу. Как ни пытались гитлеровцы сбить эту роту с ее позиции – любая атака заканчивалась их отходом. Однажды вражеским стрелкам удалось полностью отсечь роту от боевых порядков батальона и окружить ее. Фашисты ударили в спину Лурсманашвили, думая, что он будет пробиваться к горам. А он смело ринулся вперед, прорвал кольцо окружения, обошел тылы вражеской группировки и благополучно вернулся в расположение батальона.

В эти дни политрук Лурсманашвили стяжал себе неувядаемую славу. Его группу бросали на самые опасные участки, и она всюду сдерживала натиск фашистов. Когда стало известно о подвигах Лурсманашвили, ему присвоили звание Героя Советского Союза.

Пока арьергардные батальоны дивизии вели тяжелые бои, саперы инженер-майора Кулешова готовили перевал Донгуз-Орун баши к предстоящему переходу и занимались изготовлением импровизированных средств подъема и спуска.

На молибденовом комбинате были изготовлены металлические сварные сани, все они имели довольно большую грузоподъемность. Из спиленных деревьев и телеграфных столбов саперы сделали примитивные лебедки. Тросы к лебедкам нашлись в сараях комбината. При помощи острых кошек и якорей лебедки были закреплены на самых трудных точках трассы. Туда же были подтянуты неуклюжие лебедочные барабаны.

Инженер-майор Кулешов разделил всю трассу предстоящего перехода на семь участков и на каждый участок поставил саперную группу в пятнадцать – двадцать человек. Сто пятьдесят человек должны были в течение считаных дней проложить путь отступающей дивизии через покрытый снегами недоступный Кавказский хребет.

Прежде всего они обозначили вехами тропу, проходящую по ледникам и глубоким снегам. Потом надо было расчистить деревянными лопатами снег, прорубить ледяные ступени для пешеходов и укрепить лебедки для подъема грузов. Работая днем и ночью, саперы проложили три параллельные тропы, а вдоль каждой из них протянули тросы и толстые канаты; двигаясь по этим тропам, пешеходы не только могли держаться за канат, но и тащить по тросу ящики и мешки с грузом. Для скота саперы построили особую серпантинную тропу с меньшей крутизной.

Шестого ноября вечером, в канун двадцатипятилетия Октябрьской революции, инженер-майор Кулешов доложил генералу, что перевал Донгуз-Орун баши подготовлен для перехода дивизии.

Почерневшие от морозов, с опухшими лицами и слезящимися глазами, в задубевших ватниках, стояли саперы на своих участках, дожидаясь подхода первых дивизионных эшелонов. Увидев все, что сделали саперы на перевале, генерал только снял шапку и промолвил:

– Это не люди… Это титаны…

Седьмого ноября первые эшелоны дивизии – тыловые команды, госпиталь и штаб – двинулись к перевалу. Следом за ними пошли отведенные с передовых позиций батальоны. Сам генерал остался с полком, прикрывавшим отход. К вечеру почти вся дивизия, за исключением арьергардного полка, втянулась в Баксанское ущелье…

Над горами нависла темная зимняя ночь. Внизу яростно ревела горная река. Холодный дождь со снегом слепил глаза. Ветер валил людей с ног. Нагруженные мешками и ящиками, бойцы шли молча, осторожно ступая по скользкой тропе. Раненых несли на носилках, на плащ-палатках, на шинелях. Пастухи, продвигаясь за первым эшелоном, медленно гнали по ущелью огромное стадо. В кромешной тьме слышалось мычание коров, блеяние овец, короткое ржание лошадей. Огромный поток людей ощупью продвигался над рекой, держась правой стороны. Время от времени слышно было, как, скользнув по крутой тропе, срывалась вниз, в ревущие волны, корова или лошадь, но эти одинокие звуки тотчас же поглощались шумом реки и ветра.

Самое страшное было впереди. Пока дивизия шла вдоль ущелья, еще можно было двигаться без помощи канатов и тросов, можно было останавливаться, отдыхать, чувствовать связь с землей и, улегшись на земле, отдышаться, поправить амуницию, переобуться, поесть сухарей.

Когда же первый эшелон добрался до подножия перевала и люди увидели перед собой уходящую под облака стену льда и снега, даже у самых смелых дрогнули сердца. Ледяная стена, лишенная растительности, сверкающая холодной голубизной снегов, стояла перед людьми, и нельзя было представить, чтобы человек осмелился приблизиться к этой стене и пойти по узкой, протоптанной в снегах тропинке, которая, подобно нитке, темнела на крутом склоне, петляя вдоль лиловеющей пропасти, и, уже еле заметная, таяла где-то под тяжелыми, нависшими над хребтом облаками.

Находясь на первой ледяной площадке, инженер-майор Кулешов поднял к глазам бинокль, посмотрел вниз и увидел в долине замерший поток людей, неподвижно застывшие стада, одиночных всадников, которые скакали взад и вперед, очевидно, стремясь навести порядок.

– Боятся, – пробормотал Кулешов.

– Что вы? – переспросил стоящий рядом капитан-сапер.

– Я говорю – боятся идти, остановились…

– Ничего, пойдут!

Действительно, одна группа людей, вытянувшись редкой цепочкой, двинулась к перевалу, дошла до тропы и, точно провалившись, исчезла за сугробами. Следом за первой группой пошла вторая, потом третья. Пастухи стали подгонять коров и овец к серпантинной тропе, которая уходила вправо и широким зигзагом ползла вверх по снежному склону…

Люди шли медленно, часто останавливались, не отпуская спасательный трос, по которому тащили за собой разобранные и уложенные в мешки пулеметы, минометы, гранаты. Раненых несли еще медленнее, осторожно, шаг за шагом поднимаясь вверх. Иногда бойцы-носильщики, на секунду выпустив трос, падали на лед, раненые вываливались из носилок и, оставляя на льду кровавый след, скользили вниз, пока их не подхватывали чьи-нибудь сильные руки. Иногда же носильщики вязли в снегу так, что не могли сделать ни шагу. Снег лежал глубокий, в человеческий рост, с обледенелой коркой наверху. Люди двигались вперед, точно ледоколы, с треском ломая твердую корку, и, выбившись из сил, валились в снег, подминая под себя раненых. К ним тотчас же подбегали саперы. Они расчищали тропу, разводили на ледяных площадках костры, укладывали вокруг костров обессилевших людей и, дождавшись санитара, направлялись дальше, туда, где требовалась их помощь…

Самыми трудными были четвертый и пятый участки. Глубина снега была равна тут двум с половиной метрам, то есть значительно превышала человеческий рост, а крутизна подъема доходила до семидесяти пяти градусов. Люди должны были подниматься по этой почти отвесной стене, не видя горизонта, барахтаясь в сугробах осыпающегося снега, цепляясь одеревенелыми от мороза руками за колючий, обжигающий холодом трос…

– Товарищ инженер-майор! Не пройдут! – докладывали Кулешову наблюдавшие за переходом саперы.

– Почему не пройдут? – кричал Кулешов. – Трос ведь протянут до самого гребня!

– Сил у людей нет, обрываются.

– Подвязать людей к тросам поясными ремнями и чаще давать отдых! – приказал Кулешов.

Люди стали останавливаться через каждые две-три минуты. Открыв рот, они дышали хрипло, точно загнанные лошади. Пальцы рук деревенели, глаза слезились от ослепительной белизны снега, ноги дрожали.

Но еще хуже было со скотом. Серпантинная тропа через каждый час превращалась в месиво. Нужно было заново делать сбитые скотом насечки на льду, прокладывать новые тропы и подолгу держать скот на узких площадках.

Обнаружив движение большой группы людей, фашистское командование приказало отрядам, расположенным в районе Эльбруса, преградить путь ускользающей из мешка дивизии. Многочисленные команды егерей-«эдельвейсов» попытались прорваться к Донгуз-Орун баши, но были атакованы нашими отрядами, оборонявшими с юга всю систему эльбрусских перевалов.

Движение дивизии через хребет не прекращалось ни днем ни ночью. Люди шли в кромешной тьме ноябрьских ночей, шли на ощупь, почти потеряв веру в спасение, повинуясь лишь железной солдатской дисциплине, которая удерживала их на тропе и не позволяла ринуться в черную бездну, чтобы разом прекратить нечеловеческие мучения.

На четвертые сутки ночью, когда головные отряды первого эшелона приближались к гребню перевала, а остальные вытянулись длинной цепью по тропам, поднялся снежный буран. Сумасшедший ветер нес над горами тучи снега, заметал тропы, валил людей с ног, с воем проносился по ущельям, руша глыбы гранита и льда. Казалось, уже никакая сила не заставит людей двинуться, но бойцы поднимались с колен, напрягали последние силы и, стиснув зубы, шли и шли вперед…

Арьергардные батальоны, с которыми оставался генерал, пользуясь темной дождливой ночью, незаметно оторвались от противника, взорвали за собой все мосты и двинулись к перевалу. Бойцы этих батальонов унесли с собой остатки молибдена, хранившегося на складах комбината. Теперь генерала беспокоил только один вопрос: сумеет ли дивизия перевалить через хребет без больших потерь?

На шестые сутки передовые отряды миновали снежную вершину перевала Донгуз-Орун баши и стали спускаться по южному склону. Здесь по приказу командования на пути следования дивизии заранее были спешно сооружены обогревательные хижины, пункты питания, а специально высланные навстречу дивизии отряды помогали эвакуировать раненых и грузы.

Так в ноябре 1942 года был завершен легендарный переход дивизии через непроходимый, покрытый льдом и снегом перевал Донгуз-Орун баши. Переход длился десять суток. Дивизия не потеряла ни одного человека, перенесла через хребет около четырехсот раненых и перегнала в Закавказье тысячи голов скота.

Узок и мутен Терек в том месте, где еще малым ручьем бежит он сначала по ледяному склону Казбека, а потом, обогнув гору-гигант, спускается все ниже к северу. Но вот он, уже бурливый и все более стремительный, прорывается в Дарьяльское ущелье, с грохотом ворочает тяжелые камни и мчит среди высоких гор свои шумные воды все дальше и дальше на север.

Чем ближе подходит Терек к равнине, тем шире становится его русло, а когда, перерезав город Владикавказ, река поворачивает на северо-запад, не узнать уже терских берегов: они низки, усыпаны галькой, и успокоенные воды точно отдыхают после быстрого бега.

Образуя множество островов возле Александровской, Котляровской, Майского, Терек поворачивает близ станицы Екатериноградской на восток и превращается тут в широкую степную реку, которая извилистой лентой течет мимо старых казачьих станиц и поселков и, разлившись в заболоченной дельте на несколько рукавов, впадает в Каспийское море.

От Владикавказа до Котляровской Терек течет почти параллельно Главному Кавказскому хребту и цепи поросших лесами Черных гор. Оттуда, из ледников Главного хребта, перерезав ущельями гряду Черных гор и исполосовав каменистыми руслами неширокую равнину между хребтом и рекой, в Терек вливаются быстрые горные речки – Малка, Ардон, Урух, Баксан, Урвань – с бесчисленным множеством речушек-притоков и ручьев – Архонка, Фиагдон, Белая, Дур-Дур, Скуммидон, Касалкум, Черек, Лескен, Чегем – и тьмой всякой безыменной мелочи.

На берегах Терека до сих пор высятся поросшие травой земляные валы – остатки старых русских крепостей. Бок о бок с этими руинами белеют домики терских станиц, зеленеют сады, а вдоль широкой равнины проложены рельсы железной дороги.

Отсюда, с Терской равнины, прямые дороги ведут к нефтяному Грозному, а через Махачкалинские и Дербентские ворота лежит путь к сердцу советской нефтяной промышленности – Баку…

Второго июня 1942 года командующий 1-й танковой армией фашистской группы «Юг» генерал-полковник фон Клейст присутствовал на особо важном совещании в ставке Гитлера. Клейста предупредили, что совещание это совершенно секретное, что к участию в нем допущены очень немногие лица и что вслед за этим последуют исторические события, в которых генерал-фельдмаршалу Листу и ему надлежит выполнить «важные предначертания фюрера».

Клейст уже знал, что после крымских операций группа Листа будет двинута на Кавказ, к нефтяным месторождениям, но он не предполагал, что вопрос о нефти займет на совещании такое место. Правда, все подчеркивали, что нефть – это только средство, а цель – Москва, но о нефти говорили все, даже рейхсминистр Альфред Розенберг, хотя в его функции входила лишь разработка плана «преобразования Кавказа».

Клейста больше всего поразил сам Гитлер, который руководил совещанием: он сидел сутулясь, нервно потирая виски, молча слушал доклады, а потом ударил кулаком по столу и закричал, глядя на фельдмаршала Листа:

– Если я не получу русскую нефть, я должен буду покончить с этой войной!

В конце совещания генерал-фельдмаршал Лист и генерал-полковник Клейст получили приказ Гитлера: готовить войска к большой Кавказской операции и овладеть главными нефтяными центрами СССР, что должно было способствовать выполнению основной задачи – полному разгрому Красной Армии и захвату Москвы.

Двадцать восьмого июня огромная группа войск фельдмаршала Листа начала наступление против нашего Юго-Западного фронта.

Чем дальше продвигались фашистские войска, тем большую оперативную самостоятельность получал Клейст, танковая армада которого в течение двух месяцев достигла Моздока и подошла к терскому рубежу. Фельдмаршал Лист явно оттеснялся на второй план и вскоре приказом Гитлера был отозван в ставку, где ему предложили покинуть армию.

Вместо Листа командующим Кавказской группой «А» был назначен Клейст, и он сделал все от него зависящее, чтобы выиграть операцию и добыть гитлеровской армии нефть. Но между группой Клейста и совсем близкой нефтью лежал терский оборонительный рубеж.

Для прорыва терского рубежа Клейст сосредоточил на левом крыле группы «А» крепкий кулак. Основным тараном служила 1-я танковая армия, состоявшая из трех дивизий: 3, 13 и 23-й – и части армии генерала Руоффа.

На левом крыле фашистов сосредоточилось примерно восемь дивизий и 8-й авиационный корпус генерала авиации Фибиха, который находился в подчинении командующего 4-м воздушным флотом фельдмаршала Вольфрама Рихтгофена, обеспечивавшего с воздуха Сталинградскую и Кавказскую операции.

Клейст полагал, что такая сильная группировка легко прорвет терский рубеж и откроет путь к нефти.

Лето на Тереке было сухое и жаркое. Даже холмистые перелески у самой гряды Черных гор пожелтели от солнца, а на равнине высохли травы и поблекла тронутая августовским суховеем кукуруза. На широких и ровных станичных улицах толстым слоем лежала горячая бархатная пыль. В осетинских селениях на кольях высоких плетней длинными гирляндами висели связки яблок, нанизанные на шпагат листья табака и золотистые кукурузные початки.

Все лето по дорогам Кабарды и Осетии шли толпы беженцев. А когда фашисты заняли Пятигорск, новые беженцы запрудили арбами, телегами и тачками всю равнину. Они двигались вдоль Терека к Владикавказу, разделяясь на два потока: один поток двигался прямо на Грозный, а другой сворачивал по Военно-Грузинской дороге на Тбилиси.

В Терской равнине стоял неумолчный гомон. Изнывая от жары, люди рыли окопы, противотанковые рвы, вкапывали в сухую землю надолбы и ставили колючие ежи. Солдаты в побелевших от солнца пилотках сооружали доты, маскировали бурьяном низкие бронеколпаки вдоль дорог, устанавливали в станичных садах пушки и минометы.

На северо-западе, где-то близ рек Баксан и Малка, непрерывно гремела пушечная канонада. Это с боями отходили наши части, хотя и измотанные, но все еще сопротивлявшиеся бешеному напору врага.

Фашисты продвигались быстро. Три танковые дивизии и мотопехота при поддержке авиации прорвали рубеж на реке Малке, вышли к Баксану и заняли город Прохладный, откуда можно было начинать Терскую операцию.

Гитлеровские генералы были уверены, что их войска с ходу форсируют Терек и, выйдя между Терским и Сунженским хребтами в долину Алхан-Чурт, овладеют Грозным и его нефтепромыслами.

В начале сентября, после захвата Прохладного и Моздока, фашистские дивизии подошли к Тереку на участке от Моздока до Баксана, но форсировать его с ходу не смогли. Наши войска сумели отразить первую мощную волну вражеского танкового наступления и удержали терский рубеж.

Главная ставка Гитлера вынуждена была сообщить 9 сентября 1942 года:

«У Терека советские войска пытаются остановить продвижение немецкой армии в направлении Грозного. Река Терек в районе боевых действий имеет 500 метров ширины и 2 метра глубины. Быстрота течения этой реки и заболоченные берега делают ее весьма серьезным препятствием, для преодоления которого требуется некоторый промежуток времени».

Начались длительные, упорные, чрезвычайно кровопролитные бои.

Рота лейтенанта Николая Перелешина занимала оборону на кирпичном заводе, между селениями Гнаденбург и Раздольное. Заводик стоял совсем близко от южного берега Терека, на окраине селения, откуда хорошо были видны занятая гитлеровцами станица Павлодольская, постройки машинно-тракторной станции на противоположном берегу.

Место для обороны оказалось удобным. Заводской двор был забит высокими штабелями кирпича, из которого бойцы Перелешина соорудили противотанковые завалы, отличные пулеметные гнезда, просторные блиндажи с рельсовыми перекрытиями.

Между Павлодольской, где уже стояли фашисты, и кирпичным заводом, в котором расположилась рота Перелешина, протекал Терек. В задачу роты входила оборона небольшого, протяженностью шестьсот метров, берегового участка – полосы речных камней с песчаными холмиками, негусто поросшими вербой и дубняком.

Лейтенант Николай Перелешин, окончивший пехотное училище до войны, был в боях под Харьковом, где получил серьезное ранение, потом лежал в госпитале и только в конце августа принял роту. Грубоватый и резкий, он не терпел никаких нарушений уставных правил и строго взыскивал за малейшую провинность. В роте многие его побаивались.

Политрук роты, пожилой и спокойный Григор Левонян, до войны работал воспитателем в детском доме, и эта профессия выработала в нем мягкость и уравновешенность. Политрук видел, что Перелешин, подчас не разобравшись как следует, кричит на бойцов, но пока ничего не говорил лейтенанту, думая, что тот остепенится и «войдет в колею».

Личный состав роты сразу же не понравился Перелешину: за исключением полутора десятков вернувшихся из госпиталя кадровых бойцов, в роте не было обстрелянных людей, она состояла из зеленой молодежи, призванной недавно из горных районов Армении. Когда Перелешин приехал в Малгобек, где тогда находилась его рота, он ужаснулся: перед ним стояли в самых вольных позах, сутулясь или засунув руки в карманы, совсем молодые парни. Перелешин громко поздоровался с ними, они хором прокричали что-то по-армянски, а некоторые в знак приветствия даже сняли шапки.

Лейтенант, удивленный и раздосадованный, посмотрел на политрука.

– Что это такое? – спросил он.

Политрук Левонян, который привел это новое пополнение в Малгобек, ответил не смущаясь:

– Ты не сердись, лейтенант. Ребята сегодня получат обмундирование и сразу другой вид примут.

– А по-русски они говорят? – упавшим голосом обронил Перелешин.

– Говорить почти не говорят, но процентов на десять понимают, – объяснил Левонян.

Подозвав широкоплечего старшину-украинца, Перелешин сказал:

– Сегодня же остричь их и переодеть. Завтра я проверю, что они знают…

На следующий день новобранцы стояли перед лейтенантом наголо остриженные, в новеньких мешковатых гимнастерках, в пилотках, в тяжелых солдатских ботинках, с винтовками в руках. Они выглядели лучше, но после стрижки казались похудевшими и застенчивыми.

Понаблюдав, как под командой старшины парни выполняют ружейные приемы, перестраиваются и маршируют, Перелешин немного успокоился, но все же его сердце сжалось от предчувствия, что молодые бойцы подведут его в первом же бою.

Он остановил роту, подошел к правофланговому (политрук Левонян шел следом за лейтенантом) и спросил высокого юношу, у которого из широкого ворота гимнастерки выпирала худая шея:

– Как фамилия?

Политрук из-за спины Перелешина быстро перевел вопрос.

– Саакян! – довольно бодро ответил юноша.

– А твоя фамилия? – спросил лейтенант второго бойца.

– Саакян! – последовал ответ.

– А твоя?

– Саакян!

Перелешин кинул через плечо политруку:

– Что они, все Саакяны? Целая рота Саакянов?

– Нет, зачем же? – обиделся политрук. – По фамилии Саакян в роте числится семнадцать человек. А есть Петросян, Симонян, Багдасарян, Геворкян, Назарян. Этих тоже по нескольку человек.

– Как же это получилось?

– Они из одних селений, там живут все их родственники.

– Как же я их различать буду? – ужаснулся Перелешин.

– Ничего, лейтенант, привыкнешь. Научим их русскому языку, натренируем немножко, и все будет в порядке…

Через две недели после этого разговора рота Перелешина покинула Малгобек, двое суток простояла на ферме овцеводческого совхоза, потом была отправлена на передовую – оборонять береговой участок кирпичного завода между селениями Гнаденбург и Раздольное.

Территория завода была уже пуста. Ценное имущество, как видно, успели эвакуировать, а рабочие разошлись по домам. Перелешин приказал оборудовать командный пункт в глубоком мрачном подвале, над которым высилась целая гора плотно утоптанной глины. В подвале поставили телефон, сделали деревянные нары и повесили у потолка фонарь «летучая мышь». Здесь же поселились Перелешин и Левонян.

Они вдвоем осмотрели участок обороны, отметили на карте каждую извилину довольно пологого берега, кустарники, окраинные дворы Гнаденбурга – все, что могло оказаться важным и удобным для обороны.

Перелешин решил расположить два взвода на самом берегу реки, а третий – на территории завода. Первый взвод отрыл себе окопы между кромкой берега и надречными дворами селения, соединенными с окопами глубокими ходами сообщения. Этим взводом командовал младший лейтенант Геворк Саакян, только что прибывший в роту из училища.

Второй взвод старшины Вдовиченко, здоровенного флегматика-украинца, окопался в зарослях ивняка у самой воды и был соединен ходами сообщения с заводским двором. Перелешин уважал Степана Вдовиченко за его огромную физическую силу, за то, что старшина был отличным служакой и требовательным командиром. Поэтому второй взвод и был направлен Перелешиным на участок, который казался ему наиболее опасным.

Третий взвод – им командовал старшина Никифор Голоблев, бывший моряк, – занял территорию завода и должен был стать главным опорным пунктом роты.

У Саакяна и Вдовиченко было по одному станковому пулемету, по одному миномету и по два расчета противотанковых ружей. У Голоблева – два пулемета, два миномета и четыре расчета ПТР. Кроме того, Перелешину была придана одна противотанковая пушка, ее расположили чуть правее завода, так, чтобы артиллеристы могли наблюдать за противоположным берегом реки и, если понадобится, бить прямой наводкой. Орудийным расчетом командовал молодой сержант Семен Шустиков, бывший слесарь Кировского завода.

В тот день, когда рота Перелешина заняла кирпичный завод, фашистский головной танковый отряд из дивизии генерала Вестгофена выскочил на разъезд Черноярский, расположенный по железнодорожной линии Прохладный – Моздок, примерно в двадцати километрах от завода. На следующее утро танкисты Вестгофена были уже в станице Павлодольской, стоящей на северном берегу Терека, прямо против кирпичного завода.

За два часа до этого взвод Саакяна пропустил через Терек на Гнаденбург бойцов отходившего от железной дороги пехотного батальона. Бойцы переправлялись на самодельных плотах, они были оборваны, забрызганы грязью, и их появление смутило необстрелянных людей Саакяна.

Коверкая русские слова, один из бойцов взвода спросил:

– Как там дела?

Хмурый сержант с перевязанной рукой, который переправлял людей через реку, сердито отрубил:

– Сегодня сам узнаешь, как дела, и не раз маму вспомнишь…

В девять часов утра на заводском дворе разорвался первый снаряд, пущенный гитлеровцами по Павлодольской.

– Ну, политрук, теперь начинается, – сказал Перелешин Левоняну.

Они стояли на площадке высокой заводской печи, где за массивной кирпичной стеной и рельсовыми укрытиями располагался наблюдательный пункт.

– Я пойду к Геворку, – сказал Левонян.

– Зачем?

– Надо поговорить с ребятами.

– Беседу проводить? Газеты читать? Им сейчас не до газет… – пробурчал Перелешин.

Левонян нахмурился. Он давно заметил, что лейтенант несколько пренебрежительно относится к мероприятиям, которые он проводит во взводах. Обычно политрук отмалчивался, но сейчас, перед лицом близкой опасности, он счел нужным сказать:

– Нет, Николай, не газеты читать, а поговорить с людьми по душам и хотя бы в первые минуты побыть рядом с ними. Они живые люди, и у них есть страх…

– Иди! – махнул рукой Перелешин.

Он уже не слышал, что говорил Левонян. Припав к объективу стереотрубы, он смотрел на вражеский берег. Из-за длинного сарая, белевшего на окраине Павлодольской, ударил шестиствольный миномет. Мины не долетели до южного берега и упали в воду, взметнув белые гейзеры пены. По дороге из Ново-Осетиновской в Павлодольскую промчались, оставляя за собой клубы пыли, тяжелые грузовые машины с прицепами, на которых темнели длинные понтоны.

– К переправе готовятся, паразиты! – с тоской и злобой сказал Перелешин.

Оставив у стереотрубы наблюдателя, лейтенант сбежал по кирпичным ступеням вниз и стал звонить в батальон, чтобы Павлодольскую накрыли огнем.

– Их там собралась чертова куча! – кричал он в трубку. – Дайте раза два по сараю восточнее станицы! За сараем у них «ванюша»!

– Ладно, ладно, Перелешин, – хрипло гудел командир батальона, – сейчас свяжусь. Ты смотри в оба, особенно ночью…

Два вражеских танка выскочили из станичной улицы к самому берегу, постреляли минут пять и ушли. Во взводе Саакяна защелкали противотанковые ружья и дробно застучала длинная пулеметная очередь.

Услышав стрельбу, взбешенный Перелешин покрутил телефон и закричал в трубку:

– Ты чего там стреляешь? Раньше времени обнаружить себя хочешь?

– Фашистские танки, товарищ лейтенант, – оправдывался испуганный криком Саакян.

– Ну и черт с ними! Что они, через реку поплывут, что ли? Прежде чем что-нибудь делать, головой надо думать…

– Есть головой думать, товарищ лейтенант! – отозвался Саакян.

Гитлеровцы к переправе пока не приступали. Обнаружив место расположения саакяновского взвода, они обрушили на селение Гнаденбург шквальный огонь тяжелых минометов и пушек. Перелешин сам побежал в этот взвод. Не стесняясь присутствия бойцов, лейтенант закричал еще издали:

– Какому вас черту учили в училище! Обнаружили себя, теперь получайте!

Красивый Саакян, с темными усиками над детскими губами, зарделся от стыда:

– Виноват, товарищ лейтенант…

– Головой думать надо! – перебил Перелешин. – Ваше дело – следить за противником и, если он попытается наводить переправу, воспрепятствовать этому огнем, а вы палите в белый свет, как в копейку. Во-первых, без переправы танк вам не опасен, во-вторых, вы отсюда ни черта ему не сделаете вашими ружьями. Понятно?

– Понятно, товарищ лейтенант.

Бойцы, припав к стенке окопа, не сводили глаз с сердитого лейтенанта, ожидая, что он обрушится сейчас на них.

– Ну а вы, орлы? – закричал Перелешин. – Дрожите небось?

Услышав в голосе лейтенанта нотки смешливости, бойцы заулыбались. Но Перелешин тотчас же нахмурился и, скользнув взглядом по фигурам парней, закричал:

– Почему поясные ремни пораспустили, как бабы? А обмотки? Не можете с обмотками обращаться? Если еще раз замечу кого-нибудь в таком виде, голову оторву! Сегодня у вас обмотки размотаются, а завтра вы мне танк противника пропустите! Надо следить за собой, тогда вы и за врагом следить будете…

Фашисты все время вели беглый минометный огонь по селению, осколки с резким вжиканьем разлетались над головами; бойцы прижимались к земле, и многие из них побледнели от страха. Перелешин видел это и своими грубоватыми замечаниями по поводу распустившихся обмоток хотел им внушить, что вокруг ничего страшного нет, что в окопах всегда так будет и что на такие пустяки, как огонь противника, не стоит обращать никакого внимания.

Так прошло четыре дня. Днем и ночью стоял в степи гул пушечной канонады, земля сотрясалась от частых бомбовых разрывов, черный дым густой тучей навис над изрезанной окопами и воронками равниной, над станицами и над потемневшими лесами Черных гор.

В ночь на пятые сутки гитлеровцы начали скрытно подвозить к берегу понтоны. Разведчики второго взвода обнаружили это. Сержант Шустиков выпустил в темноте по северному берегу десять снарядов и разогнал вражеских понтонеров. Тогда фашисты обрушили на южный берег весь огонь своих пушек и стали бомбить береговую полосу, селение и кирпичный завод, чтобы под прикрытием огня построить переправу.

Взлетали вверх вырванные с корнями деревья, тяжелые булыжники, длинные бревна перекрытий и блиндажей, рушились кирпичные заводские стены, белые домики селения, и всюду стоял едкий, густой дым и кисловатый запах сгоревшего металла.

Больше всего пострадал взвод младшего лейтенанта Саакяна – половина его бойцов выбыла из строя. Но ни один из юношей не дрогнул, не побежал, не оставил окопов. Короткие часы «огневого крещения» уже успели превратить их в солдат, умеющих подавлять в себе чувство страха.

Гитлеровцам все же удалось построить на реке понтонный мост. Правда, это им дорого стоило: пушка Шустикова, пулеметчики и минометчики Вдовиченко и Голоблева, несмотря на бешеный огонь вражеской артиллерии, десятками сметали фашистских солдат с низких понтонов, топили их в терских волнах, разносили в клочья на берегу, где они накапливались для атаки. Однако, несмотря на потери, фашисты соорудили мост, по которому ринулись на южный берег их первые танки…

Лейтенант Перелешин больше всего боялся появления танков. Он хорошо знал, что при встрече с танками самое главное – устоять, выдержать, подавить в себе невыносимо гнетущее желание бежать из окопа. Он знал это и боялся, что его мальчики не выдержат страшного испытания.

Правда, в окопах были противотанковые ружья, гранаты, зажигательные бутылки, но что все это стоит без сильной человеческой воли, которая в состоянии подавить даже страх смерти?

– Не устоят наши орлы! – с тревогой говорил Перелешин политруку.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что тут нужна большая душевная сила…

Политрук неуверенно успокаивал:

– Выстоят…

– Выстоят! – оборвал Перелешин. – Ты-то сам знаешь, что такое танковая атака?

– Нет, Николай, не знаю, – простодушно соглашался политрук, – но я буду среди ребят…

Когда наблюдатели доложили, что гитлеровцы, несмотря на огонь, заканчивают наводку моста, Перелешин и Левонян побежали к берегу. Лейтенант повернул на левый фланг, к Саакяну, так как знал, что враги прежде всего полезут к селению, а политрука Левоняна послал к Вдовиченко.

Было раннее сентябрьское утро. Красноватое солнце уже поднялось довольно высоко над береговым кустарником, и по всей долине розовели тающие полоски тумана. Небо было чистое, глубокое, такое, какое только бывает осенним утром. Но все вокруг гремело, бушевало. Фашисты вели из Павлодольской беглый минометно-артиллерийский огонь, готовя танковую атаку.

Пригнувшись, лейтенант Перелешин вскочил в окоп. Бойцы оглянулись и, увидев лейтенанта, стали незаметно поправлять пояса; красивый Геворк Саакян, с побледневшим лицом, в измятой расстегнутой шинели, стоял в правом углу окопа, напряженно всматриваясь в смутные, подернутые туманом очертания берега.

– Товарищ лейтенант, на северном берегу работают танковые моторы, – ломким, срывающимся голосом закричал он. – Видно, противник готовится…

– Застегните шинель и не кричите! – перебил Перелешин. – Бронебойщики на месте?

– Так точно!

– Приготовьте гранаты и зажигательные бутылки, – коротко и жестко сказал лейтенант. – Я пойду к бронебойщикам, а вы оставайтесь тут. Из окопа не выпускать ни одного человека. Первого же бегущего расстрелять на месте. Если это не будет сделано, танки раздавят вас всех. Понятно?

– Понятно, товарищ лейтенант.

– Ну вот, действуйте!

Гнездо первой пары бронебойщиков было выдвинуто метров на сорок вперед. Нахлобучив фуражку, Перелешин съежился и, не оглядываясь, побежал по узкому ходу сообщения. Где-то справа разорвалась мина. В лицо Перелешину ударила туча песку. Он сплюнул и побежал быстрее.

Бронебойщики стояли спиной к ходу сообщения, прижавшись друг к другу. Длинное, неуклюжее ружье лежало между ними на бруствере. На дне окопчика зеленели ивовые прутья с увядшими, растоптанными листьями; в земляной нише поблескивали сваленные грудой большие медные патроны; на патронах лежали фляги и замотанный в промасленную тряпку кусок хлеба.

Увидев командира роты, бронебойщики испуганно вытянулись.

Перелешин скользнул взглядом по их смущенным лицам и спросил:

– Как фамилия?

– Багдасарян, товарищ лейтенант, – торопясь, ответил один из парней, стоявший ближе к Перелешину.

– А твоя?

– Багдасарян, товарищ лейтенант, – как эхо повторил второй парень.

– Братья?

Бронебойщики переглянулись и ответили в один голос:

– Нет…

Перелешин потрогал рукой ружье и, прижавшись плечом к брустверу, бегло осмотрел ориентиры. До Терека было метров триста. Между рекой и гнездом бронебойщиков высились две старые вербы.

«Сто пятьдесят метров», – мысленно отметил Перелешин.

Еще ближе, метрах в семидесяти от гнезда, чернела глубокая бомбовая воронка. Совсем близко, метрах в двадцати, валялось корявое, покрытое зеленым мохом бревно, должно быть, занесенное сюда еще весенним разливом.

– Я останусь с вами, – сказал Перелешин, посматривая на парней. – Сейчас пойдут вражеские танки. Стрелять надо спокойно. Когда танки дойдут до тех двух деревьев, – раздвинув два пальца, он указал рукой, – переведете прицел. Дойдут до воронки – стреляйте в последний раз, прячьте ружья в окоп и берите гранаты. Понятно?

– Понятно, товарищ лейтенант, – ответили бронебойщики.

Фашисты усилили огонь. В промежутках между частыми разрывами слышен был ровный и звонкий гул танковых моторов. Заслонив южный конец понтонного моста завесой огневого вала, гитлеровцы готовились к решающей минуте.

«Эх, дать бы сюда штук пять самолетов!» – с тоской подумал Перелешин.

Он всматривался в побледневшие лица бронебойщиков и в сотый раз спрашивал себя: выдержат или не выдержат?

Вдруг вражеские пушки сразу умолкли, точно кто-то смахнул их с берега. Наступила зловещая тишина.

«Сейчас!» – мелькнула у Перелешина короткая, как молния, мысль. Парни беспокойно оглянулись.

– Боец Багдасарян! – почти спокойно сказал Перелешин. – Поправьте пилотку и смотрите вперед, а не назад. Сзади все в порядке…

Парни механическим движением поправили съехавшие на затылок пилотки и приникли к ружью. Ровный голос лейтенанта подействовал на них, как ледяное прикосновение, и они, повинуясь этому странно успокаивающему голосу, заглушили в себе лихорадочную дрожь и смотрели вперед, туда, где вот-вот должны были показаться стальные чудовища.

На одно мгновение встревожила Перелешина мысль о том, что он поступает неправильно, оставаясь здесь, с бронебойщиками, что его место позади, там, откуда нужно руководить боем, но он понимал, что если эти два парня дрогнут и побегут, не выдержав первого удара, все будет кончено, потому что паника охватит их товарищей и тогда уже никто не остановит обезумевших людей.

Подобно приближающемуся урагану, загрохотали танки. Вот их тяжелые гусеницы уже застучали по мосту. Скрежет, лязганье, захлебывающиеся пулеметные очереди разорвали тишину. У самого берега сверкнули вспышки пламени.

«Это пушка Шустикова, – отметил Перелешин. – Нервничает, дурак, и стреляет раньше времени…»

Парни снова оглянулись. В их глазах стояло выражение ужаса.

Перелешин положил им на плечи тяжелые руки.

– Идут вражеские танки! – закричал он протяжно. – Не торопись и целься лучше!

Из розового прибрежного тумана вынырнули черные силуэты танков. Справа, из кустарников, где оборонялся взвод Вдовиченко, нестройно защелкали противотанковые ружья. Неподалеку разорвался снаряд. Ветер донес до окопчика сладковатый запах жженого металла и селитры.

Припав к ружью, боец выстрелил один раз, потом второй, третий…

– Не торопись! – закричал Перелешин. – Целиться надо!

Боец, выждав секунду, выстрелил еще раз. Башня переднего танка, выползая из тумана, неуклонно двигалась вперед. Перелешин мучительно боролся с желанием выхватить у смуглого парня ружье и стрелять самому, но он подавил в себе это желание и захрипел над самым ухом бойца:

– Спокойнее, спокойнее!

Боец отмахнулся локтем и припал к ружью. Один за другим грохнули два выстрела. Передний танк замер. Из темного полукружия его приземистой башни вырвалась беловатая струйка дыма.

– Молодец, Багдасарян! Есть один! – восторженно крикнул Перелешин.

– Давай зажигательные! – гортанно крикнул парень.

Второй номер выбросил на бруствер два патрона с ярко-красной полоской. С металлическим краканьем щелкнул затвор.

Танки, слева и справа обходя подбитый головной танк, быстро приближались к старым вербам. Уже со всех сторон посвистывали пули. Подхваченные взрывами снарядов, взлетали вверх камни. Полыхнув клубами багрово-черного дыма, дрогнул и остановился танк, который шел справа.

«Это Шустиков долбанул!» – подумал Перелешин.

Но огонь Шустикова не остановил фашистов. Пять танков, скрежеща по камням, шли прямо на окопчик. Уже хорошо были видны острые траки их гусениц, тонкие стволы пушек, черные, обведенные белыми полосами кресты на броне. У воронки танки разделились: три, обогнув ее, устремились к селению, а два шли на окопы Саакяна.

Бронебойщики все еще стреляли.

– Прячь ружье, бери гранаты! – закричал Перелешин.

Парни нырнули в окоп. Ствол ружья больно ударил Перелешина по колену. Лейтенант схватил две связки гранат и, размахнувшись, бросил под гусеницы ревущего танка. Раздался оглушительный грохот. Второй танк, огромный, пышущий жаром, пронесся над окопчиком, руша камни, рыча траками и разбрызгивая горячее масло.

– Кидай ему в зад! – прохрипел засыпанный землей Перелешин.

Но танк, подбитый пушкой Шустикова, уже вертелся в десяти шагах от окопчика. Из открывшегося люка стали выпрыгивать танкисты.

Один из бойцов поднял тяжелое ружье, выстрелил и пригвоздил к земле бегущего фашиста. Еще двух почти в упор застрелил из пистолета Перелешин.

Второй боец, белый как мел, лежал на дне окопчика, подогнув колени и зажимая руками шею: между скрюченными пальцами текла кровь… Боец боязливо посматривал на лейтенанта черными, влажными глазами, ожидая разноса за ранение.

Но грозный лейтенант вдруг опустился на колени, вытер, размазывая грязь, свой потный лоб, наклонился и поцеловал бойца в щеку и в губы. Потом он поцеловал второго парня и сказал хрипло:

– Молодцы Багдасаряны! Орлы! Представляю к награде. Танковую атаку отбили!

Так стрелковая рота лейтенанта Николая Перелешина после «крещения огнем» получила еще более страшное «крещение железом» и удержала рубеж. Недавние пастухи и виноградари, застенчивые парни из самых глухих горных селений Армении, в течение двух недель превратились в стойких и упорных солдат.

Однако то, что они пережили на кирпичном заводе, было только началом ниспосланных им войной суровых и трудных испытаний. На шестнадцатые сутки обороны раненный в руку, но не покидавший строя политрук Григор Левонян привез из батальона приказ: покинуть завод и немедленно отходить в направлении к Чеченской балке, так как фашисты форсировали Терек в четырех местах и движутся на город Малгобек.

К этому времени уже вся танковая дивизия генерала Вестгофена и 111-я пехотная дивизия генерала Рекнагеля были за Тереком. Бои бушевали на обоих берегах.

Это были страдные дни и ночи, когда растянутые зигзагом по Терской равнине советские пехотные полки беспрерывно отражали все более мощные танковые удары фашистов. Уже давно почернели от дыма неубранные кукурузные поля и покрылись желтой ржавчиной рельсы мертвой железной дороги; уже торчали по всей степи трубы сожженных селений, уже как будто не осталось в этой мрачной степи ни одного клочка целой, не истерзанной разрывами земли, а гитлеровские войска все еще не могли прорвать терский рубеж так, чтобы выйти в долину Алхан-Чурт и устремиться к Грозному.

Танковая армия Макензена топталась вдоль Терека, как огромное стадо неуклюжих слонов, и, выйдя на южный берег в районе Моздока, уперлась в глубокую советскую оборону на линии Эльхотово – Илларионовка – гора Курп – Малгобек – Вознесенская…

Похудевшие, покрытые пылью и копотью, шатаясь от бессонных ночей и усталости, наши бойцы стреляли из винтовок и пулеметов, из пушек и бронебоек, сотнями и тысячами убивали вражеских солдат, поджигали фашистские танки, и все казалось, что не будет конца этим ползущим по степи рычащим чудовищам и никогда не иссякнут серые лавины бегущих за танками вражеских автоматчиков.

Генерал Клейст считал Терскую операцию прежде всего танковой операцией и был уверен, что танковая армия Макензена разнесет вдребезги нашу оборону и, пройдя, точно броневой каток, по Терской равнине, откроет путь к Грозному.

Однако произошло нечто иное: советская пехота намертво вросла в терские берега и встречала вражеских танкистов таким огнем, что прославленные в европейских походах танкисты гибли один за другим или бесславно поворачивали назад.

Пятнадцатого сентября в сводке гитлеровской ставки появилось весьма тревожное для фашистов сообщение:

«Советская Армия, прикрывающая подступы к нефтеносному грозненскому участку, предпринимает отчаянные контратаки, чтобы задержать продвижение германских частей; особенно напряженные бои происходят на обоих берегах Терека».

В сорока восьми километрах от Моздока, близ долины Алхан-Чурт, расположен нефтяной городок Малгобек. Хотя Малгобекский нефтяной район по добыче значительно уступал Грозненскому, но тем не менее Клейст надеялся, что захват Малгобека будет очень высоко оценен ставкой Гитлера, который в каждой своей директиве напоминал о нефти и был очень недоволен тем, что специальная хозяйственная команда «Викадо-6», приданная группе «А», не смогла наладить добычу нефти в Майкопе. Клейст хорошо помнил также истерический выкрик фюрера на секретном совещании 2 июня: «Если я не получу русскую нефть, я должен буду покончить с этой войной!» Поэтому, как только гитлеровские гренадеры и танкисты форсировали Терек близ Моздока и устремились по автомобильной дороге на юг, Клейст отдал приказ: штурмовать Малгобек таким внезапным ударом, чтобы уцелели нефтепромыслы, и немедленно организовать добычу нефти.

Захватив на южном берегу Терека ряд станиц и расширив свой плацдарм, фашисты после небольшой перегруппировки выдвинули вперед крупные танковые группы, посадили на танки автоматчиков, полагая, что путь к Малгобеку открыт.

Западнее Малгобека, в глубокой Чеченской балке и на фермах овцеводческого совхоза, держали оборону стрелковое соединение полковника Рубанюка и приданная ему танковая бригада майора Филиппова.

Когда вражеские танкисты с многочисленным десантом автоматчиков ринулись по автомобильной дороге в направлении к Малгобеку, полковник Рубанюк и майор Филиппов получили приказ: перерезать коммуникации врага и лишить его возможности подвоза резервов и боеприпасов. Пехота Рубанюка и танки Филиппова ударили по флангу противника. Гитлеровцы бросились в контратаки. Излюбленный прием противника – танковые клещи – не принес ему желаемых результатов. Советские пехотинцы, пропуская вражеские танки через свои боевые порядки, в упор расстреливали автоматчиков, а как только пехота заканчивала огневой бой с автоматчиками, вступали в дело пушки и танки Филиппова. Укрываясь в засадах, где-нибудь за холмами или в кукурузных полях, советские танкисты яростно налетали в самый критический момент боя на противника и обращали его в бегство.

Свыше двух недель длились эти упорные бои на подступах к Малгобеку. Фашистские захватчики оставили тут сотни трупов. Обгорелые остовы их танков маячили по всем высотам. За двадцать суток стрелки Рубанюка отбили двадцать три танковые атаки и четырнадцать пехотных атак врага и нанесли ему значительный урон.

Правда, отстоять Малгобек не удалось. Фашисты бросили сюда большие силы и обрушили на позиции обороняющихся мощные удары с воздуха. Исход многодневной операции решила появившаяся под Малгобеком моторизованная дивизия СС «Викинг», снятая с правого фланга. Клейст не пожалел свою лучшую дивизию, бросил ее в лобовой штурм и поддержал стремительный удар дивизии танками и авиацией. Малгобек несколько раз переходил из рук в руки и в конце концов пал.

На месте, где еще недавно стоял этот городок, пламенело огромное пожарище. Черные клубы дыма густой тучей плыли над выжженной степью, над холмами и окрестными станицами. Несмотря на то что уже начались первые осенние холода, ветер далеко разносил тошнотворный трупный смрад. Там, где маячили вышки нефтяных промыслов, бушевало пламя. Улицы Малгобека превратились в пустыню.

Выполняя приказ Гитлера, моторизованные и танковые дивизии генерала Клейста ринулись в направлении на Грозный, чтобы одним ударом смять нашу оборону и захватить нефть.

На правом берегу Терека, между Прохладным и Владикавказом, есть большое осетинское селение Эльхотово. Оно стоит на шоссейной дороге, примерно в шестидесяти километрах от Владикавказа. Тут же рядом проходит линия железной дороги Прохладный – Грозный; отсюда идут грунтовые дороги на Ардон, Алагир, Беслан; близ Эльхотово находится Татартупское ущелье, откуда начинается горный путь из Северной Осетии в Кабарду.

В Эльхотово много фруктовых садов; домики чистые, с деревянными террасами, а просторные дворы огорожены искусно сделанными плетнями; улицы в Эльхотово ровные, очень широкие, осененные деревьями; над крышами домов и над вершинами деревьев выступают острый кирпичный минарет и круглый купол магометанской мечети.

Терек вьется у самого селения, широкий, быстроводный, вскидывающий целую пену меж прибрежных камней, но довольно спокойный и прозрачный на глубоких местах. Чуть южнее Эльхотово, у Карджина, Дарг-Коха и Красногора, терские воды принимают в свое русло мутноватые, бурливые потоки речек Дур-Дура, Белой, Архонки, Черной и их многочисленных притоков.

Эльхотово стоит на Терской равнине, но она тянется тут неширокой полосой, и почти к самому селению подходят две гряды поросших лесами гор.

Еще у́же становится Терская равнина при выезде из селения по направлению к Владикавказу. Две гряды гор, которые тянутся с обеих сторон параллельно реке, сходятся тут еще ближе, образуя как бы высокие стены, огораживающие с северо-востока и юго-запада русло реки Терек. Это место издавна именуется Эльхотовскими воротами. Через них проходят поезда, автомашины, телеги – все, что движется по направлению к Владикавказу.

Терская долина в Эльхотовских воротах не шире четырех-пяти километров. Когда-то в старину тут высились девственные леса, потом эти леса были вырублены, и о них напоминают гигантские надречные ивы, растущие среди камней в десяти – пятнадцати метрах одна от другой. Стволы их зияют черными громадными дуплами, в которых может уместиться человек. Травы и кустарники тоже не растут сплошной полосой, а зеленеют, словно оазисы, то здесь, то там, открывая солнцу серые полосы диких камней и ярко-желтые островки песков.

Горы, образующие Эльхотовские ворота, покрыты довольно густым лесом, перерезаны узкими ущельями и оврагами. Эти горы не очень велики, но отсутствие дорог, крутые подъемы и спуски никогда не привлекали сюда путников.

Эльхотовские ворота оказались осенью 1942 года на пути генерала Клейста, который в конце августа поставил своим войскам задачу захватить Владикавказ и Грозный.

Для прорыва через Эльхотовские ворота к Владикавказу гитлеровское командование бросило 370-ю пехотную дивизию генерал-майора Клеппа, входившую в 52-й армейский корпус.

Дивизия эта сформировалась во Франции за пять месяцев до Эльхотовской операции. В начале лета 1942 года дивизия была переброшена из Эпернея в Донбасс, некоторое время стояла в городе Шахты, близ Ростова, в августе действовала под Элистой, затем была направлена в район Эльхотово.

Вместе с 370-й дивизией под Эльхотово действовала 13-я танковая дивизия генерал-майора Траугота Герра, который нисколько не сомневался в том, что его танкисты прорвут Эльхотовские ворота и откроют путь на Владикавказ, – им не впервые предстояла такая «таранная» операция.

После того как был взят город Прохладный, фашисты, собрав силы, начали штурмовать Эльхотово, чтобы выйти к «воротам».

Узнав о приближении врага, жители Илларионовки, Эльхотово, Змейской и других станиц стали покидать насиженные места и уходить в горы. Они уходили целыми колхозами, увозя с собой домашний скарб, угоняя овец и коров и оставляя на произвол судьбы опустевшие дворы.

Среди беженцев почти не было мужчин – дома оставались немногие старики, а главное – женщины и дети. Бесконечным табором двинулись они по горным дорогам и не знали, где им можно будет остановиться и пережить суровую зиму.

– Высоко в горы забиваться нельзя, – говорили старики, – мы там помрем с голоду… Поднимемся на кряж, станем в лесу лагерем и будем дожидаться конца боев…

Так они и сделали. Загнав скот в укромные лощины, беженцы остановились на поросших густым лесом горах, построили землянки и стали ждать.

Внизу, совсем близко, белели пустые домики Змейской, Эльхотово, надречных хуторов. Станицы и хутора казались мертвыми: над ними не вился ни один дымок. А с севера и с запада уже метались по дорогам клубы пыли. Это шли на штурм Эльхотово танкисты Траугота Герра и гренадеры Клеппа. Начиналась кровавая эльхотовская эпопея.

Среди других пехотных частей, занявших рубеж обороны в Эльхотовских воротах, был и стрелковый батальон капитана Лишанкова, которому отвели небольшой участок между станицей Илларионовкой и линией железной дороги. В тылу батальона высилась гора Зеко, а чуть левее, в долине, где блестели воды Терека, как на ладони был виден неширокий проход через «ворота», – две прибрежные полосы, усыпанные камнями, среди которых торчали темные ивы.

Капитан Лишанков, белорус по национальности, до этого знал Кавказ только по книгам Пушкина, Лермонтова и Толстого.

Он заочно успел полюбить этот край, где горные вершины упираются в синее небо и неумолчно поют песни звонкие ручьи. Он давно мечтал о поездке на Кавказ, чтобы посмотреть горы и запечатлеть в своем сердце то, что когда-то вдохновило любимых им поэтов. Но ему до войны не довелось побывать на Кавказе, и вот теперь он прибыл сюда с батальоном, чтобы защищать узкий проход на реке Терек.

Двадцатого сентября Лишанков наспех записал в походном блокноте:

«Наконец сбылась моя мечта. Я – на Кавказе! Но не как турист, а как воин, призванный грудью защищать этот чудесный край…»

Четверо суток бойцы Лишанкова укрепляли свой рубеж. Днем и ночью на взгорье визжали пилы и стучали топоры: люди строили дзоты, рыли окопы, пулеметные гнезда, ходы сообщения. Отсюда, с горы, видно было, как неутомимые саперы работали по обоим берегам реки, закладывая тысячи противотанковых, противопехотных мин и множество разных «сюрпризов», которые везде будут подстерегать врага: под каждым четвертым по счету деревом, на песке, на шоссейной дороге, под шпалами и рельсами железнодорожной насыпи, под камнями, в кустарниках, в траве, даже в реке, у берегов которой вздумали бы идти вражеские танкисты.

Наблюдая, как саперы минируют Эльхотовские ворота, бойцы Лишанкова говорили:

– Тут теперь сам черт ногу сломит!

– Ежели доведется идти в наступление, то сами взлетим на воздух.

– Подожди до наступления, – обрывали «старики» какого-нибудь чересчур горячего парня, – об этом еще рано толковать. Сперва надо отбить его, паразита…

– Отобьем! – уверяли молодые.

– Скажешь «гоп», когда перескочишь!

Укрепляя участок, бойцы видели, как из Эльхотово потянулись в горы подводы с беженцами, стада коров, овечьи отары. Все это двигалось медленно, вздымая за Тереком гигантскую тучу густой пыли, которая тяжелыми клубами плыла вдоль дороги, а потом поднималась выше, редела и исчезала в лесах.

– Уходят люди, – мрачно говорили бойцы.

– А чего же им сидеть? Конечно, уходят, потому что неохота жизнь потерять из-за хаты или стога соломы…

– Оно, конечно, так, а все ж таки…

Человек не договаривал, что «все ж таки», но все чувствовали то же, что и он: вид опустевших селений наводил тоску, был первым грозным предзнаменованием.

Батальон капитана Лишанкова был хорошо снабжен боеприпасами и обеспечен поддержкой артиллерии: роте лейтенанта Ибрагимова была придана рота 82-миллиметровых минометов, роте лейтенанта Козельского – две батареи 45-миллиметровых пушек, пулеметный взвод, взвод противотанковых ружей и два взвода автоматчиков. Кроме того, Лишанкову была обещана помощь бронепоездов, которые по вызову капитана могли выйти из Дарг-Коха и со станции Беслан и обстрелять из своих пушек наступающих фашистских танкистов.

Двадцать четвертого сентября, перед вечером, капитан Лишанков осматривал свой участок. Вечер был тихий и ясный. На западе розовели снежные вершины Главного хребта, лесистые склоны Черных гор уже были подернуты сумеречной дымкой, над заречным лесом курились едва приметные дымки костров – это укрывшиеся в лесу беженцы готовили ужин.

Лишанков, невысокий, спокойный человек, в полинялой гимнастерке, в наброшенной на плечи стеганке, помахивая дубовой веточкой, ходил по участку батальона, осматривая дзоты и пулеметные гнезда, перебрасывался с бойцами двумя-тремя словами и, указав, что и как доделывать, шел дальше.

Настроение у него было торжественное, немного тревожное и немного грустное, какое обычно бывает перед боем, когда человек еще не знает, когда бой начнется, но знает, что он обязательно начнется и обязательно унесет с собой жизни тех, кто сейчас здоровается при встрече, разговаривает, не подозревая о том, что его ждет в ближайшие часы.

На желтой полосе кукурузного поля, вытянутого по склону холма близ станции Эльхотово, стоял в боевом охранении взвод лейтенанта Погорелова. Между окопчиками, где лежали бойцы Погорелова, темнели гнезда бронебойщиков старшего лейтенанта Морозова, а позади, закрытые негустым кустарником, виднелись пушки. Это была батарея 45-миллиметровых противотанковых пушек.

Постояв у окопа, Лишанков поговорил с Погореловым, выкурил папиросу и выслушал разведчиков, которые доложили ему о движении противника. Из их рассказов капитан понял, что фашисты стремительно приближаются к Эльхотово и не позже завтрашнего дня войдут в зону боевых действий батальона. О приближении врага можно было судить и по звуку пушечных выстрелов, которые теперь погромыхивали где-то совсем близко.

– Ну как, хлопцы, выдержим? – улыбаясь, спросил Лишанков у бойцов, которые сидели в окопе на охапке соломы.

Бойцы – их было человек восемь – покосились на командира батальона и стали подниматься.

– Сидите! – Лишанков махнул рукой. – Я спрашиваю: выдержим?

Он не сказал, что именно надо «выдержать», но этого и не нужно было говорить – бойцы поняли его.

Один из них, белозубый, чернобровый парень, заглядывая Лишанкову в лицо, сказал со вздохом:

– Выдержим, товарищ капитан!

Парень произнес эти слова негромко, и то, что он вздохнул, отвечая на вопрос, понравилось Лишанкову. Капитан не любил показного молодечества, той напускной храбрости, под личиной которой часто прячется страх.

– Выдержать будет трудно, – подумав, сказал капитан. – У него тут много танков и броневиков. Но надо выдержать. Таков приказ…

– Выдержим, товарищ капитан, – ответили бойцы.

Им тоже нравилось, что командир батальона говорит спокойно, не рисуясь и не преуменьшая опасности, и потому они так же просто и спокойно отвечали ему.

Лишанков простился с бойцами и, пройдя несколько шагов, увидел лежащего на разостланной шинели маленького пулеметчика Аравушкина. Капитану показалось, что Аравушкин спит, но тот вскочил и вытянулся.

– Здравствуй, Аравушкин, – ласково сказал Лишанков.

– Здравия желаю, товарищ капитан, – весело ответил пулеметчик.

– Что, Аравушкин, отдыхал?

– Никак нет, товарищ капитан, лежал, думал…

– О чем же ты думал? – спросил Лишанков.

Пулеметчик застенчиво посмотрел на него и развел руками:

– Так, про разные дела думал, товарищ капитан. Баба у меня хворает… Вот вчера получил письмо, пишет, что измучилась совсем…

Он помолчал и добавил другим тоном, суховатым и жестким:

– Маловато у меня патронов, а ходить за ними далеко. Может, можно подкинуть мне диска три-четыре?

– Подкинем, Аравушкин. Я скажу лейтенанту. Ты только тут не подкачай…

– Зачем же? Я, товарищ капитан, выполню все, что положено.

Покидая боевое охранение, Лишанков предупредил начальника разведки лейтенанта Лагутина, чтобы его люди следили за противником, напомнил Погорелову, чтобы тот добавил пулеметчику Аравушкину патронов, проверил связь, простился и пошел к себе на командный пункт.

Когда он возвращался, почти совсем стемнело. Он шел медленно, заложив руки за спину и насвистывая какую-то протяжную мелодию. Вечер был тихий, безветренный, на темном небе мерцали большие звезды, и Лишанков решил, что звезды тут крупнее, чем в Белоруссии. «Должно быть, потому, что горы приближают к звездам», – подумал он.

Его и сейчас не покидало состояние торжественной грусти и тревоги. Но теперь тревога ослабевала, уходила куда-то, уступая место холодноватой и спокойной уверенности в том, что люди выдержат тяжелое испытание, не растеряются и не побегут. Эта уверенность родилась в нем не только потому, что он нашел всех подчиненных ему людей на своих местах, но и потому, что эти люди – и чернобровый парень в окопе, и пулеметчик Аравушкин, и говорливый лейтенант Лагутин, и Погорелов – были спокойны и ждали боя без страха, без сомнений и без хвастливого озорства…

На следующий день, 25 сентября, передовые батальоны 13-й танковой дивизии генерала Траугота Герра вышли на ближние подступы к селению и станции Эльхотово, одной группой завязали тут бой, а другой пошли в обход, к высоте, где держал оборону стрелковый батальон Лишанкова.

По Терской долине и по ущельям загрохотало эхо орудийной перестрелки. Длинные пулеметные очереди и захлебывающееся, похожее на лай хлопанье автоматов слились в неумолчный гул, сквозь который почти неслышным стал резкий скрежет лязгающих гусеницами танков. Уже вся долина была повита темной пеленой дыма: горела зажженная снарядами кукуруза, огненными факелами пылали на станции скирды сена, в селении загорелись десятки домов.

Взвод лейтенанта Погорелова принял на себя первый удар фашистов. Вражеские танки шли сюда группами по пять-шесть машин, за ними бежали пехотинцы с засученными рукавами, в покрытых пылью касках. Танки шли не очень быстро, на ходу простреливая кустарники и дорогу, а пехотинцы то забегали вправо и, рассыпавшись цепью, поливали из автоматов шелестящую под ветром кукурузу, то скапливались в одном месте и бежали за танками.

Лишанков хорошо видел с горы, как вражеские танки напоролись на полосу кукурузы, вдоль которой лежали стрелки и бронебойщики Погорелова. Откуда-то сзади ударили наши гвардейские минометы. Над горами прокатилось их грозное басовое рычание, и вверх, точно хвостатые кометы, одна за другой понеслись огненные мины.

Фашисты забегали по склону высоты, как встревоженные муравьи. Черные гейзеры взметенной земли полыхнули, расшвыривая кусты и камни. Четыре шедших впереди танка бросились назад, но два из них были накрыты вторым залпом «катюш» и загорелись.

Капитан Лишанков бросился к полевому телефону. Он вызвал к аппарату командира «катюш» майора Дятленко и закричал:

– Здорово! В самый раз! Спасибо!

Потом он приник к биноклю. Вторая группа вражеских танков вынырнула из кустарника и устремилась к кукурузному полю. За танками опять бежали пехотинцы, стрелявшие из автоматов. Из кукурузы хлестко захлопали бронебойные ружья, потом застрекотали пулеметы…

Пока капитан Лишанков наблюдал за полем боя, пулеметчик Аравушкин лежал у самого края кукурузного поля, дожидаясь удобного момента, чтобы открыть стрельбу. Теперь он уже не думал ни о больной жене, ни о ее письме, потому что все его мысли были прикованы к вражеским танкам и к серым фигуркам фашистских солдат, которые мельтешили на склоне высоты, то опускаясь на землю, то вновь вскакивая и короткими перебежками приближаясь к кукурузнику.

Аравушкин был неторопливый и степенный человек. Где-то в глубине его сознания застыло ощущение близкой опасности, но он, подавляя это раздражительно-назойливое ощущение, терпеливо ожидал приближения врагов, чтобы стрелять наверняка.

Ожидание, пожалуй, страшнее самого боя, и только человек твердый и решительный может усилием воли подавить в себе непреоборимое желание стрелять, как только покажется враг. Подавить такое желание очень трудно еще и потому, что тут нет никаких правил, потому, что нельзя сказать заранее – надо ли открыть огонь именно в эту, а не в ту секунду. Тут надо полагаться на свой разум, опыт и волю и действовать в зависимости от местности, обстановки, количества патронов, направления ветра и множества других мелочей, которые обстрелянный солдат успевает охватить, прежде чем принять решение.

Аравушкин решил подпустить фашистов ближе.

«Они идут в гору, – подумал он, – и скоро выдохнутся».

Он подождал еще несколько минут и, когда вражеские солдаты подошли совсем близко, открыл огонь. Укрытый за камнем пулемет работал безотказно. Аравушкин увидел, как гитлеровцы рванулись назад, пять или шесть солдат упали. Но человек десять, пригибаясь и нелепо размахивая руками, еще бежали вперед и оказались не более чем в сорока шагах от того места, где лежал Аравушкин. Он повернул пулемет и, прищурившись, дал длинную очередь. Фашисты попадали и стали расползаться в разные стороны. Справа и сзади затрещали одиночные выстрелы лежащих в окопе бойцов.

Два танка с ревом и лязганьем промчались по полю к зарослям, где стояли укрытые ветками пушки старшего лейтенанта Новикова. Захлопали противотанковые ружья, потом ударили пушки. Потянуло едким запахом дыма, бензиновой гари и горелого масла. Вокруг все трещало, сверкало огнями; клубы пыли неслись по склону высоты, смешиваясь с черным дымом.

Первая атака гитлеровцев была отбита.

Двадцать седьмого сентября утро было туманное. Туман лежал в низине белесоватой густой пеленой, на которой кое-где темнели хорошо видимые с холмов верхушки деревьев. Ближние высоты светились радужными отблесками спрятанного за облаком солнца. Ветра не было.

Фашисты уже захватили селение Эльхотово, установили на огородах, в садах и на улицах пушки и с девяти часов начали обстрел высот, на склонах которых засела советская пехота. Точно молнии, мелькали в тумане огненные вспышки разрывов, по-волчьи рычали немецкие шестиствольные минометы, и тяжелые мины с воем проносились над Тереком и разрывались с таким треском, словно кто-то рвал на части крепкий холст.

В десятом часу фашистский танковый батальон вырвался из Эльхотово и, обходя дорогу, ринулся в узкий проход прямо по терскому берегу. Но эта сумасшедшая попытка лобового прорыва была заранее обречена на неудачу. Каждое дерево в Эльхотовских воротах было пристреляно советскими артиллеристами, и мины тут были рассыпаны по всей равнине. На пятнадцатой минуте танки стали взрываться на минах, а еще через минуту наши артиллеристы обрушили туда мощный удар всех своих пушек.

Терский проход напоминал кипящий котел: окрашивая туман в багряные тона, клокотало пламя зажженного кустарника, летели вверх вырванные с корнем деревья, тяжелые камни, бревна; жирными клубами черного дыма окутались горящие танки.

Потеряв шесть или семь танков, фашисты откатились назад.

Озлобленные неудачей генералы Клепп и Герр бросили на высоты бомбардировочную авиацию, которая около часа прочесывала фугасными и зажигательными бомбами леса, скрещения дорог и горные уступы. Следом за бомбежкой снова начался артиллерийский обстрел, потом снова пошли в атаку гренадеры Клеппа…

В течение 27 сентября батальон капитана Лишанкова отразил шесть вражеских атак. Снова и снова косил фашистов своим пулеметом Аравушкин. Беспрерывно меняя позиции, то притаившись в кукурузе, то прячась где-нибудь у камня, стрелял почерневший от копоти пулеметчик Пешков; командир минометной роты старший лейтенант Буров, заметив, что командир стрелкового взвода тяжело ранен, дважды водил пехотинцев в контратаку; уже изнемогли и оглохли от грохота бронебойщики Морозова и валились с ног усталые артиллеристы Новикова; уже по всему склону валялись трупы вражеских солдат и дымились сожженные танки, но гитлеровцы с каким-то тупым упорством шли в атаку волна за волной.

Особенно яростно бросались на прорыв фашистские танки. Они круглые сутки рокотали на эльхотовских улицах, потом пятерками и шестерками вырывались на окраину, полосовали своими траками покатые склоны высот, обстреливали из пушек лес и, оставив на дороге или на скате несколько горящих машин, откатывались обратно, чтобы через час вырваться из Эльхотово и начать новую атаку.

Иногда какому-нибудь танку удавалось прорваться к первой линии нашей обороны. Он осатанело утюжил пулеметные гнезда, давил своей пышущей жаром многотонной тушей окопы, с диким ревом вертелся на месте, делал убийственные восьмерки, раздирая гусеницами трупы людей, валя деревья, разнося землянки и засыпая ходы сообщения.

Но редко какому из этих бешеных танков удавалось вернуться назад и скрыться в эльхотовских улицах. Наши бойцы, забыв от ненависти о страхе, забрасывали их гранатами и зажигательными бутылками, били по ним в упор из пушек и бронебоек. И если вражеские танкисты, выскочив из загоревшейся машины, пытались спастись бегством, их мгновенно пронзали десятки пуль.

Но даже сильные духом бывалые солдаты уже изнемогали в этой напряженной борьбе с танками. В секунды коротких передышек они почти не разговаривали друг с другом, только облизывали языком воспаленные губы и тоскливо посматривали на негреющее, равнодушное солнце – скорее бы ночь! Уже тошнило бойцов от запаха селитры, жженого металла, крови и кипящего масла, который долго держится на месте танкового боя. Нервы людей стали сдавать.

В одно из таких мгновений, когда видно было по всему, что люди уже не в силах сдержать натиск врага, разведчики лейтенанта Лагутина доложили командиру батальона, что на юго-восточной окраине Эльхотово накапливается большая группа тяжелых и средних танков.

Капитан Лишанков молча посмотрел на разведчиков покрасневшими от бессонницы глазами и, сняв трубку, закричал в телефон:

– Прошу прислать Ивана Петровича и Федора Павловича! Без них не выдержу!

Этими именами условно называли бронепоезда из дивизиона майора Кононенко.

Тяжелые и нескладные были эти бронепоезда. Их вагоны не отличались ни строгой точностью линий, ни изящной обточкой, ни шлифовкой. Бронепоезда Кононенко с массивными, точно горные каменные глыбы, площадками, с тяжеловесными башнями и закованными в стотонные стальные кожухи паровозами были построены наспех.

В далекой Сибири сооружали эти бронепоезда рабочие-металлисты. У них не было времени наводить красоту. Недосыпая ночей, заковывали паровозы в толстенную броню котельщики Новосибирского депо; рабочие Нижнего Тагила оборудовали бронеплощадки.

Добровольцы из Барнаула, Инской, из Новосибирска, Прокопьевска заняли места в тесных отсеках вагонов у пушек и пулеметов и повели поезда на фронт. Приказом командования сибирские бронепоезда были брошены на Кавказ и заняли участок на железнодорожной линии Беслан – Эльхотово.

Они поддерживали мощью своего огня всех защитников Эльхотовских ворот, и храбрую курсантскую бригаду, и полки, оборонявшие Терек, – всех, кто нуждался в их «огоньке».

Так было и в тот страдный день, когда капитан Лишанков вызвал «тяжелый дивизион».

Оба бронепоезда вышли из Дарг-Коха и на всех парах пошли к Эльхотово. Шпалы содрогались под их тяжестью, и рельсы глухо стонали, прогибаясь под их колесами. Бронепоезда подоспели как раз вовремя: большие группы вражеских танков под прикрытием авиации ринулись на штурм Эльхотовских ворот…

Бронепоезда открыли огонь с короткой дистанции.

Начался один из самых ожесточенных и кровопролитных боев. Пикирующие вражеские бомбардировщики, кружась каруселью, беспрерывно бомбили наш оборонительный рубеж. Уже невозможно было дышать от пыли и чада. Противники почти не видели друг друга, хотя то здесь, то там вспыхивали рукопашные схватки. Горели леса над Тереком, и туча густого дыма заволокла всю равнину.

Фашистские летчики, нащупав позиции бронепоездов, обрушили на них десятки фугасных бомб. Полуголые, облитые потом артиллеристы и пулеметчики Кононенко отбивали двойную атаку – танков и самолетов. Ермакович, Бородуля, Прасолов, Омельчук, Попович, Диков, Костин, Стремоухов, Важинский – десятки ожесточившихся, покрытых кровью людей стреляли из пушек и пулеметов, обливались водой, чтобы не задохнуться в отсеках от жары, и снова стреляли.

На бронепоезда в один из заходов налетело семьдесят пять самолетов. Раненый наводчик Федор Корешенков бьет из пушки и насквозь пробивает фашистский самолет, из которого один за другим выбрасываются летчики.

В одном из вагонов загорелись ящики со снарядами. Пятьсот смертоносных снарядов было в этих ящиках, а рядом тридцать тысяч патронов!

Окровавленный, черный, бросается туда подносчик Афанасий Вадилевский и начинает растаскивать и тушить ящики. На помощь ему бегут товарищи.

Взрыв предотвращен.

Вражеские самолеты уже отбомбились, но танки лезут и лезут, стремясь во что бы то ни стало смять и рассеять редеющие ряды защитников Эльхотовских ворот.

– Держаться до последнего! – приказывает Лишанков.

– Бить паразитов до конца! – приказывает его сосед.

– Отбить фашистскую сволочь! – приказывает командир курсантской бригады.

– Накрыть гадов минами! – приказывает «катюшам» майор Дятленко.

«Держаться», «отбить», «накрыть» – эти короткие слова несутся по кабелю полевых телефонов, и, если кабель рвется, его зубами соединяют раненые связисты.

Эти слова выкрикивают связные, бегущие сквозь пламя от взвода к взводу:

– Держаться!

– Отбить!

– Накрыть!

Командир 13-й танковой дивизии генерал Траугот Герр взбешен. За всю войну его дивизия не встречала такого сопротивления.

Генералу Герру почтительно докладывают, что русская пехота стоит в Эльхотовских воротах насмерть и не пропускает ни одного танка.

Чепуха! Генерал посылает в бой новый батальон. Этот прорвется!

Генералу докладывают: и этот батальон откатился назад, потеряв четыре горящие машины, – русские стоят насмерть.

Чепуха! Ересь! Генерал Траугот Герр сам поведет в бой своих танкистов и распахнет для армии фюрера эти сатанинские ворота!

Рычит во дворе знаменитая генеральская машина, один из лучших танков 1-й армии. Генерал уже в шлеме, в перчатках. Он исчезает в люке танка и мчится в бой вместе с батальоном…

Впереди – дым, пламя, грохот, чад.

Тяжкий удар советского снаряда по броне генеральского танка. За ним – пули двух бронебойных ружей. Водитель поворачивает машину вспять. За ней, грохоча по камням, несутся остальные танки.

Через пятнадцать минут два высоких санитара в очках выносят из танка и кладут на носилки безжизненное, окровавленное тело генерала.

Генерал Траугот Герр так и не взял Эльхотовских ворот. 13-ю танковую дивизию на короткое время принимает полковник Кризоли, чтобы через несколько дней сдать ее полковнику доктору Кюну.

Советская пехота стоит в Эльхотовских воротах насмерть.

Десять суток подряд длится под Эльхотово ни на мгновение не утихающая битва. На десятые сутки битва несколько ослабевает, но потом вспыхивает с прежней силой.

Советские войска не пропустили фашистов через Эльхотовские ворота. Они отразили сотни танковых атак, выдержали множество ударов вражеской авиации, а когда гитлеровцы подожгли вокруг Эльхотово леса, бойцы устояли и в яростной стихии огня.

Сотни наших бойцов сложили свои головы близ поросшей вербами Терской долины, на склонах лесистых высот, на широком Эльхотовском шоссе и под насыпью железной дороги. Их героическую смерть не омрачили и те, кто остался в живых, – фашистские танки тут не прошли.

Клейст уже понял, что его замысел не удался. Непомерно много крови требуют эти «ворота». Они уже стоят Клейсту нескольких тысяч солдат и сотен танков. Гитлеровский командующий готов отказаться от дальнейшего выполнения своего оперативного плана на этом участке. Прямой путь на Владикавказ заперт советской пехотой и артиллерией.

Надо искать другой путь. И в мыслях Клейста созревает новый замысел, гораздо более рискованный, но и гораздо более коварный: обойти Эльхотовские ворота справа и прорваться к Владикавказу по узкому коридору у самого подножия Черных гор.

Командующий, осторожный и предусмотрительный, не зараженный авантюризмом, безусловно отказался бы при сложившейся ситуации наступать на Владикавказ, потому что удерживаемые советскими войсками Эльхотовские ворота таили серьезную опасность: обходящий «ворота» на правом фланге мог в свою очередь быть обойден ударом от Эльхотово в направлении к Черным горам.

Но Клейст не отказался от мысли о Владикавказе, потому что он считал проигранное им эльхотовское сражение «случайностью», потому что гитлеровский командующий был глубоко убежден в том, что русские не смогут противопоставить его войскам организованную, достойную внимания силу…

Правда, гитлеровский командующий рассчитывал и на то, что его противник, прикованный к линии Моздок – Эльхотово, не сможет сманеврировать так быстро, чтобы успеть сосредоточить в районе Владикавказа крупные силы и отразить удар.

Решение было принято. Клейст отдал приказ о наступлении на город Владикавказ, чтобы одним ударом закрыть Военно-Грузинскую дорогу и разорвать растянутые на тысячу километров наши горные коммуникации.

Осенние холодные ветры снесли уже с деревьев последнюю листву, на широкой равнине почернели травы, небо затянулось тучами, и полили дожди.

Кто жил на Северном Кавказе, тот хорошо знает, что значит затяжной осенний дождь, который не прекращается неделями и заливает Терскую долину, точно в дни Всемирного потопа. То мелкий и тихий моросит дождь днем и ночью, пропитывая землю, то он вдруг хлынет буйным ливнем, неся с Черных гор мутные потоки воды. Множество рек, речек и речушек выходят при этом из берегов, сносят мосты, размывают дороги и покрывают все вокруг мутно-желтым разливом грязи. Легкие ночные заморозки, особенно если при этом дует северный ветер, покрывают разлив тонкой коркой льда, но грязь еще не затвердевает, а становится густой и вязкой.

Кусок хлеба, спрятанный в вещевом мешке, превращается в липкий клейстер. Затвор и ствол винтовки ржавеют. От мокрой шинели идет пар. Сапоги покрываются зеленью. Везде тебя настигает проклятый дождь, и всюду слышится смертельно надоевший звук чавкающей, хлюпающей, брызгающей грязи. На дне окопа – вода; в ходах сообщения – вода; в землянках – вода; куда ни прислонишься – мокро; к чему ни прикоснешься – грязь.

Да, плохо в ту осень было пехотинцу на Терской равнине, где он сидел в залитых водой окопах. Но еще хуже было солдатам-обозникам.

Ходкое выражение «просидеть в обозе», несущее в себе оттенок презрения к легкой как будто участи обозника, должно быть сдано в архив. Неимоверно тяжелым был труд пожилого солдата-обозника на Кавказе в памятную осень 1942 года. Всегда под дождем, в холоде и в грязи колесил этот солдат по размытым терским дорогам, успевая подвезти на своей телеге муку и патроны, бензин и снаряды, сапоги и сено – все, что было нужно войскам.

Он умел вытащить застрявшую в промоинах телегу, находил среди разливов какие-то известные только ему объезды, часами трясся от холода, выстаивая очереди у мостов, оберегал от дождей свой груз. На своей крепкой спине он перетащил тысячи пудов на склады, со складов, на станции, со станций и никогда не жаловался на усталость. Молчаливо выслушивал он ядовитые упреки какого-нибудь горячего юнца-сержанта, презрительно называвшего его тыловой крысой, и степенно продолжал делать свое незаметное, но важное дело, стоически вынося и грязь, и холод, и бесконечные налеты вражеских бомбардировщиков, которые часто превращали дороги в месиво камней и щепок…

Это случилось у реки Урух в последних числах октября, когда фашисты уже взяли Нальчик.

Гвардейский минометный дивизион в бою близ Аргудана вышел навстречу вражеской колонне, дал по ней залп, зажег много грузовиков и повернул обратно, в направлении на хутор Озрек, где находился зарядный пункт. В нескольких километрах от Озрека, который, как оказалось, уже был занят фашистами, дивизион был внезапно обстрелян вражескими танками. В грохоте рвущихся снарядов, в дыму и пламени никто не заметил, что одна из машин подбита и остановилась у самой реки.

В этой машине находились два человека: командир установки – гвардии сержант Дмитрий Жеребко и водитель – гвардии красноармеец Петр Красненков. Оглушенный взрывом Красненков выскочил из кабины, быстро осмотрел ходовую часть и доложил Жеребко:

– Разбиты два ската, рессора, трубка карданного вала и тормозная трубка. Машина двигаться не может. Что будем делать?

Уже смеркалось. Холодные волны хлюпали под самым радиатором машины, бессильно уткнувшейся в реку. Справа багровело зарево далекого пожара, а где-то сзади погромыхивали пушки прорвавшихся в тыл вражеских танков.

К счастью, фашисты не заметили подбитую машину. Увлеченные преследованием, танкисты пронеслись мимо нее и исчезли за холмом.

Коренастый пожилой Красненков, вытирая замасленные ладони о штаны комбинезона, спросил юношу-сержанта:

– Ну, Митя, что же будем делать?

Жеребко опустил голову. Рядом с ним, изуродованная и бессильная, стояла знаменитая «катюша», о которой гвардейцы уже сложили песни, та самая «катюша», за которой охотились фашисты и дорого дали бы, чтобы захватить эту машину.

– Что же, Петя, – сказал Жеребко, – давай заложим тол и взорвем машину, а сами будем отбиваться до последнего.

Они достали тол, разложили его по всем углам машины и, не глядя друг на друга, сели на ступеньке.

– Знаешь что… давай покурим, – сквозь зубы сказал Красненков, – перед смертью, говорят, всегда хочется покурить.

Они свернули цигарки и закурили, пряча огоньки в кулак. Красненков сердито сплюнул и кинул, затягиваясь крепким дымом:

– Вот помрем мы, Митя, и никто о нас не узнает – ни наши гвардейцы, ни семьи.

– А мы напишем им, – ответил Жеребко. – У меня есть карандаш и бумага. Мы им напишем, Петя, а письмо положим под камень, может, люди найдут когда-нибудь.

Разложив на коленях полевую сумку, Жеребко писал, шепотом повторяя написанные строки:

«Товарищ командир, товарищи гвардейцы! У реки Урух нас окружили и обстреляли вражеские танки. Снаряд попал в нашу машину, разбил левую сторону ходовой части и вывел из строя задний мост. Мотор и сама установка целы. Ночь решит все. Мы погибнем с машиной, но врагу ее не отдадим. Мы сдержим клятву, данную нами у гвардейского знамени».

Пока Жеребко писал, Красненков ползал под машиной, постукивая ключом по разбитым деталям, примерял какие-то болты, потом высунул голову и сказал:

– Митя! А что, если попробовать?

– Чего?

– Я говорю: что, если попробовать ремонт?

– Попробуй, Петя, – вспыхнул Жеребко, – попробуй, дорогой. Сделай все, что можно.

Жеребко спрятал письмо под большой камень и встал с винтовкой в стороне, а Красненков начал ремонт. Уже совсем стемнело, вода в реке прибыла и поднялась под машиной на три пальца. Ощупав ладонями перебитую трубку, Красненков разорвал противогаз, сделал из него шланг и стал крепить его проволокой. Он лежал в холодной воде, стуча зубами и дрожа, инструменты валились из его коченевших пальцев, но он не прекращал работы.

Потом он высунул голову и сказал негромко:

– Нужна крепкая веревка, чтобы подвязать трубу карданного вала, а веревки у нас нет.

Жеребко подумал, потом сказал:

– Хорошо, Петя, я пойду за веревкой.

– Куда? – не понял Красненков.

– В селение.

– Так там же фашисты.

– Ну что же. Авось добуду. Ты тут смотри, в случае чего – взрывай машину!

Жеребко исчез в темноте, а Красненков, вслушиваясь в ночные звуки, лежал в холодной воде и продолжал ремонт. Потом он подложил домкрат, снял изогнутые диски, взял огромный камень и стал выравнивать диски ударами камня: ударит раз и остановится, слушает. Потом бьет второй раз, третий, четвертый. Он уже выправил оба диска, надел их, снял домкрат, а Жеребко все еще не было.

Но вот в темноте послышалось фырканье лошади, и раздался приглушенный голос:

– Это я, Петя!

У машины вырос Жеребко. Он сидел на немецком обозном коне. Конь был со шлеей и постромками.

– Снимай упряжь, Петя! Режь ее на веревку!

Пока Красненков резал упряжь и подвязывал трубу карданного вала, Жеребко рассказал ему, как он пробрался в селение, увидел вражеский обоз и под самым носом у отдыхающих в хате фашистов увел коня…

Они провозились с машиной всю ночь, а перед рассветом Красненков завел мотор. Но двигаться они не решились, так как уже стало совсем светло.

– Знаешь что, – сказал Жеребко, – вот там, ниже, начинается кустарник, веди машину туда, мы ее замаскируем и переждем до вечера.

Красненков дал газ и повернул рычаг скоростей. Машина тяжело двинулась вперед. Они проехали с полкилометра, укрыли машину в зарослях, наломали веток и замаскировали высокий кузов.

Уже совсем рассвело. Над горами светился розовый туман. Быстрые воды Уруха пенились на камнях. От реки тянуло холодом. Пожар в селении погас, только черный дым стелился в долине. По дороге одна за другой побежали вражеские машины, направляясь на юго-восток.

Красненков и Жеребко просидели в кустах целый день. Их томил голод, они вытряхнули из карманов остатки сухарей, разделили их и съели, но после этого есть захотелось еще сильнее.

Перед вечером у реки показались четыре вражеских мотоциклиста. Фашисты ехали прямо к зарослям.

– Будут осматривать кусты, – прошептал Жеребко. – Давай обстреляем их.

Гвардейцы подпустили фашистов ближе и открыли стрельбу. Один из мотоциклистов свалился, трое бросились бежать. Когда они скрылись, Жеребко закричал:

– Петя, садись и давай полный газ!

Закрытая ветками машина поползла вперед, пересекла разбитую снарядами дорогу и пошла по широкой тропе вдоль реки…

За ночь Красненков шесть раз ремонтировал подбитую машину, а Жеребко два раза отстреливался от вражеских солдат, которые бродили у реки. Когда взошло солнце, гвардейцы увидели первых бойцов нашего боевого охранения.

В полдень они подъезжали к селению, где стоял их гвардейский полк. Товарищи окружили машину, бежали за ней по улице, гладили ее побитые борта, качали головой, глядя на диски. Сам командир полка, заслуженный старый артиллерист, вышел навстречу, и, когда с машины сошли бледные, покрытые грязью гвардейцы, он прижал их к своей груди.

Через две недели Военный совет Закавказского фронта наградил Дмитрия Жеребко и Петра Красненкова орденом Ленина.

Тридцать первого октября фашисты, сосредоточив ударную танковую группу на реке Урух (селения Средний и Новый Урух), прорвали оборону на одном из наших участков, смяли танками очаги сопротивления и к вечеру захватили крупные селения Ардон, Дигора, Дур-Дур.

Первого ноября гитлеровцы захватили Алагир и переправились через реку Ардон. Теперь они уже были на ближних подступах к Владикавказу, оставив далеко влево Эльхотовские ворота.

Весь день 1 ноября многочисленные группы вражеских пикирующих бомбардировщиков наносили массированные удары по Владикавказу. Над городом завязались воздушные бои. Под прикрытием истребителей «юнкерсы» сбрасывали фугасные и зажигательные бомбы, чтобы парализовать сопротивление в зоне города.

Одна из бомб попала в городскую столовую, где в это время находились рабочие и служащие, много женщин и детей. Неподалеку загорелось несколько домов. Улицы города окутались черным дымом. На каждом перекрестке лежали убитые дети. Плачущие матери уносили их окровавленные тела.

В ночь с 1 на 2 ноября положение на подступах к Владикавказу стало для Красной Армии чрезвычайно опасным. Гитлеровцам оставалось сделать последний бросок, чтобы захватить этот важнейший в тактическом отношении пункт.

Генерал Клейст отдал приказ штурмовать город.

На штурм Владикавказа Клейст бросил две танковые дивизии, 2-ю горно-пехотную дивизию, особый полк «Бранденбург», 45-й велосипедный батальон, 2-й саперный батальон, 525-й дивизион противотанковой обороны, сводный отряд егерей из дивизии «Эдельвейс», 336-й отдельный пехотный батальон и другие части.

Острием гитлеровского танкового тарана должна была стать 13-я танковая дивизия. Второго ноября эта дивизия захватила большое селение Гизель, превратив его в последний исходный рубеж для атаки. Отсюда, из этого старого осетинского селения, Владикавказ был виден как на ладони – его обрамленная снежными горами панорама белела невдалеке, привлекая взгляды фашистских танкистов, гренадеров, егерей.

В десятом часу утра временно исполняющий обязанности командира 13-й дивизии полковник доктор Кюн обратился к своим солдатам с приказом, в котором говорилось:

«Дивизия совершила мощный бросок до ворот Владикавказа. Взята исходная позиция для наступления на этот город… Штурм Владикавказа будет связан с именем 13-й танковой дивизии, и здесь наша прославленная дивизия будет в первых рядах…»

Доктор Кюн ни на одно мгновение не сомневался в успешном исходе операции. В этот же вечер, обогреваясь после утомительной поездки под дождем в жарко натопленном доме, он написал своему старому другу подполковнику Альтшафену в Кенигсберг, Луизеналлее, 12:

«У меня сейчас большая радость: мне придан кадровый артиллерийский полк. Вы ведь знаете, что уже девять месяцев я командую танковым полком, с которым воюю сейчас на Кавказе. Наш командир дивизии генерал Герр тяжело ранен. Командир танковой гренадерской бригады выбыл по болезни. Таким образом, мне надо радоваться прибытию артиллерийского полка, потому что до приезда нового генерала я временно командую 13-й танковой дивизией и сейчас веду эту гордую дивизию в наступление на Владикавказ».

Это письмо должен был отвезти в Кенигсберг уезжающий по делам службы дивизионный врач, поэтому доктор Кюн мог сообщить своему другу такие подробности, не опасаясь придирок военной цензуры. Он был убежден, что его «гордая» дивизия выполнит под Владикавказом свою миссию…

Угрюмый дот еще не обжит. В нем пахнет влажной землей, цементом и дубовыми стружками. Сверху – тяжесть бетонного потолка, а серые стены обступают со всех сторон так тесно, что негде развернуться. Стандарт дота номер такой-то – три квадратных метра.

На трех квадратных метрах – четыре бойца, четыре автомата, шестнадцать дисков с патронами, сорок гранат, четыре фляги с водой, четыре солдатских мешка. В мешках хлеб, консервы, водка, бинты.

Когда четверо солдат втиснулись в дот, в узких прорезях строго синело холодное осеннее небо и хорошо были видны все три сектора обстрела: в левой амбразуре – острая гряда покрытых снегом гор, в правой – широкая Терская долина с изжелта-бурым разнотравьем и с ровной линией железной дороги, впереди – каменная лента разбитого шоссе, сзади – туманные очертания Владикавказа.

Бойцы вошли в дот по узкому ходу сообщений, сложили вдоль стен вещевые мешки и стали осматриваться. Коренастый сержант с тяжелой челюстью вынул из кармана блокнот и, подставив колено, написал на листке карандашом:

«Гарнизон дота: сержант Алтунин, рядовые Георгий Михеев, Павел Куприянов, Иван Величко. Второе ноября 1942 года».

Написав это, сержант положил листок на пол, накрыл камнем и сказал:

– Ну вот, на случай, если помрем…

Первую ночь они провели без сна: трое сидели, прижавшись друг к другу, сержант дежурил.

Он переходил от амбразуры к амбразуре и ронял:

– Ветер!

Потом снова ходил и глухо говорил в темноту:

– Снежок пролетает…

Утром они впервые в жизни увидели фашистов. Высокие, сутулые, в длиннополых шинелях, фашистские солдаты пробирались через кустарник вдоль шоссе.

Алтунин и Величко стали у средней амбразуры.

– Подпустим ближе, – сквозь зубы сказал Алтунин, – до белого столбика…

Белый столбик недалеко, шагах в сорока. И как только три передних фашиста подошли к нему, Алтунин и Величко стали стрелять. Двумя струйками брызнули на пол пустые гильзы. Запахло дымом. Гитлеровцы с криком побежали назад, а те, у белого столбика, уже не встали…

– Куприянов, приготовь диск! – крикнул Алтунин.

Фашисты застрочили из пулеметов. Их не было видно, только по стенкам дота стучали пули. Казалось, что сечет град…

Шесть раз пытались враги взять дот. Они уже обошли его слева, но Михеев прижал их огнем к земле, и они залегли.

Когда шла шестая по счету атака, Величко не уберегся. В самый разгар боя он заглянул в прорезь амбразуры, вдруг охнул и, царапая пальцами каменную стену, сполз на пол.

– В грудь! – взволнованно крикнул Куприянов.

Алтунин не мог оглянуться. Не переставая стрелять, он прохрипел:

– Куприянов! Перевяжи!..

К вечеру фашисты прекратили стрельбу. Зачем рисковать в такой темноте? Завтра русские все равно сдадутся или умрут.

В прорезях темно. Над дотом спустилась ночь. Тихо так, что даже слышно, как шумит ветер. Ни одного выстрела.

На трех квадратных метрах тесно. Особенно если один должен лежать. Величко лежит, примостив под голову сумку, притихший и недвижный. От него пахнет кровью. Михеев бродит от амбразуры к амбразуре. На его щеку слетают холодные капельки дождя, и он говорит:

– Дождь…

Алтунин и Куприянов сидят плечом к плечу. Они курят, пряча в рукав огоньки папирос. Сержант Федор Алтунин тут старший. Он может приказывать и обычно говорит отрывисто, но сейчас, коснувшись руки Михеева, шепчет застенчиво:

– Жора… Ты ведь парторг роты… Знаешь, жалко, что мое заявление не успели разобрать… Может, и в живых не останешься.

Михеев вслушивается в голос Алтунина и бросает из темноты:

– Иди сюда, Федя… Мы с Куприяновым сейчас разберем.

– А Величко коммунист? – спрашивает Куприянов.

– Величко – не в счет. Он без сознания. Мы вдвоем…

Алтунин становится к амбразуре вместо Михеева, а Михеев достает из-под камня листок. Куприянов подсвечивает ему папиросой, и он пишет на оборотной стороне листка:

«Протокол. Присутствуют члены ВКП(б) Михеев и Куприянов. Слушали: устное заявление товарища Алтунина о принятии его в кандидаты партии… Постановили: товарища Алтунина принять кандидатом в члены ВКП(б)…»

– Может, рассказать биографию? – спрашивает Алтунин.

– Не надо, Федя, – отвечает Михеев, – тут вся твоя биография.

Ночь прошла спокойно. Но на рассвете фашисты полезли опять. На этот раз они шли со всех сторон. Дот оказался в гитлеровском тылу. Тяжелый бетон глухо гудел от ударов. Со стен сыпались вниз отбитые пулями осколки камня. Алтунин содрал с себя гимнастерку и накрыл лицо Величко. В дыму и в пыли ничего не было видно.

Тщетно фашисты кричали им о сдаче – бойцы отвечали выстрелами…

Так миновал день. К ночи снова стало тише. Потянуло холодом. Они сидели на полу, пили водку, устало жевали хлеб. Величко пришел в себя. Он до крови кусал губы, чтобы не стонать, но иногда у него вырывался протяжный и жалобный стон:

– Ох, силы уже нет…

Вокруг дота сады, дороги, луга. Все это уже занято врагами. Только дот стоит, как на острове, и враги не могут его взять… По длинному извиву шнура бегут к переднему краю слова:

– Дот еще держится?

Запорошенный пылью лейтенант-наблюдатель отвечает:

– Пока держится. Я слышу стрельбу…

– Надо помочь доту…

Четыре героя устояли. На пятые сутки со стороны владикавказского кладбища к ним пробрался взвод пехоты. Выйти самостоятельно из дота уже не мог ни один из его защитников, людей вынесли на руках.

С утра 2 ноября доктор Кюн развернул свою дивизию для боя и начал прорыв. Танковая группа Кюна, состоявшая из тяжелых и средних машин, прорвала внешний обвод Владикавказского укрепленного района на участке Фиагдон – Дзауджикау, захватила селение Гизель и вышла к городским окраинам. Тут вражеских танкистов встретили гвардейцы и расположенный рядом полк войск НКВД.

Погода была пасмурная, по ночам шли дожди, но пикирующие бомбардировщики Фибиха, поддерживая танковые атаки Кюна, беспрерывно бомбили наш передний край и сбрасывали на городские улицы зажигательные бомбы.

Целый день 2 ноября вечером и в ночь на 3 ноября доктор Кюн нащупывал танками удобные для прорыва стыки и наступал в направлении на Архонскую, Ногир и Владикавказ.

На городских окраинах, на шоссе, за кладбищем, у стоящего за городом завода «Электроцинк», точно черные факелы, дымились подбитые гитлеровские танки.

Первая неудача не смутила вражеских генералов. Не смутило генералов и то, что их наступающая группа, имея на левом фланге линию Эльхотовские ворота – Беслан, а на правом – линию высоких гор Главного хребта, подобно длинному шилу, врезалась в зону советских войск, упершись в кладбище Владикавказа. Эта символически мрачная ситуация не испортила настроения генералам. Они доложили Клейсту, что Владикавказ падет с часу на час.

«Главные силы русских по-прежнему нацелены на Моздок, – доносил Клейсту доктор Кюн, – это точно установлено нашей разведкой и не подлежит сомнению; следовательно, советское командование не успело произвести необходимую перегруппировку и не сможет в ближайшие дни обеспечить оборону Владикавказа и отразить плотный удар танков на узком участке».

Однако полковник доктор Кюн, при всей тщательности работы его дивизионной разведки, располагал явно ошибочными данными.

Наше командование готовилось не только отразить натиск гитлеровцев на Владикавказ, но и нанести им серьезный удар. Расположение фашистских войск, оказавшихся в узком коридоре между горами и занятой нами железной дорогой, позволяло ударить их по левому флангу и захлопнуть у ворот Владикавказа, как в мышеловке.

Между тем фашисты все более усиливали нажим на Владикавказ, подбрасывая новые танки, пушки, пехотные батальоны.

На ближних подступах к Владикавказу размах сражения все возрастал. Горное эхо разносило громовые отзвуки непрерывной канонады. На улицах города беспрерывно рвались вражеские снаряды. Сидя в окопах и в железобетонных дотах, рассыпанных по равнине, советские бойцы уже несколько суток отражали танковые атаки противника, поджигая тяжелые танки зажигательными бутылками и расстреливая наступающую фашистскую пехоту из винтовок и пулеметов.

Погода стояла пасмурная: то принимался моросить холодный осенний дождь, то шел снежок. Земля была мокрая, к сапогам липла густая грязь. Обозники вместе с городскими жителями без устали подносили на огневые позиции снаряды и мины. По ночам красноватые вражеские ракеты, висевшие на парашютах, освещали изрезанную речками узкую равнину, пригородные сады, кладбище, темные громады близких гор. Сражение не утихало ни днем ни ночью. «Юнкерсы» сбрасывали на город тяжелые бомбы; залпы «катюш» прочерчивали на бездонном черном небе огненные линии хвостатых комет.

Пятого ноября наступило то, что обычно именуется кризисом или переломом, – было видно, что фашисты осуществляют последний бросок, в который вложены без остатка все силы. Теперь исход битвы решали не дни, а часы…

Утром 6 ноября одна наша часть с приданными ей танками перешла в наступление из селения Ногир, но вскоре ей пришлось остановиться. Это показало, что гитлеровцы еще не обессилели.

Вечер 6 ноября я провел в землянке бронебойщиков близ селения Новая Саниба. Это была отличная землянка, глубокая, обложенная камнями и хорошо замаскированная кустарником. Отсюда до окопчиков, в которых обычно дежурили бронебойщики, было не больше двухсот метров.

Мы собрались сюда, чтобы встретить канун праздника Октябрьской революции.

Получилось так, что в землянке в этот вечер не оказалось пожилых людей. Нас было тут человек десять, и все мы с детства привыкли встречать этот праздник с той торжественностью, которая согревает душу радостным ощущением силы и счастья.

Нужно ли говорить о том, какие глубокие чувства волновали нас в этот холодный осенний вечер? Ведь это был канун двадцатипятилетия Октября, дата, отмечающая четверть века нашей новой жизни, той жизни, в которой мы были полновластными хозяевами своего будущего и в радостном труде ковали свое счастье и счастье своего народа.

Сейчас мы сидели на примятом сене, сгрудившись вокруг румяной радистки Зины, которая пришла в землянку из штаба полка и принесла с собой маленький радиоприемник, чтобы бронебойщики могли послушать Москву.

– Зиночка, настрой заранее приемник! – тревожились мы.

– Испробуй его как следует, чтобы не подвел!

– Смотри, чтобы слышимость была хорошая!

– Не волнуйтесь, товарищи, все будет в порядке, – отвечала нам Зина. – Приемник проверен, отрегулирован, настроен на Москву, так что волноваться нечего…

Рядом со мной, прижавшись друг к другу, лежали братья-близнецы Иван и Дмитрий Остапенко. Крепкие, белозубые, чернобровые, с коротко остриженными круглыми головами, они походили один на другого как две капли воды.

Вслушиваясь в отдаленный гул канонады, они с ленивым спокойствием отдыхающих людей перебрасывались короткими фразами:

– Мабуть, бье по Беслану…

– Ни, це десь ближче…

– Як развидницця, вин и сюды полизе…

– Треба пидкинуть патронив…

– Так от будем идти, насипем торбу и визьмем с собою…

Они произносили эти фразы о предстоящих вражеских атаках спокойно, потягиваясь и позевывая, словно собирались на заре идти на косовицу и вспоминали: хорошо ли оттянуты косы, положены ли в холщовую торбу бруски и налита ли водой старая тыква, которую мать обычно вешает на высокий кол покосившегося тына.

– Тише, товарищи, включаю! – торжественно сказала Зина.

Наступила тишина.

И вот мы услышали Москву. За зеленым глазком приемника морским прибоем шумели аплодисменты, доносились отдельные возгласы.

Не шелохнувшись, слушали мы в землянке голос Москвы, а через пять минут простились. Я уходил по вызову в штаб соседнего батальона, радистка Зина – к себе в полк, а братья-близнецы Остапенко – в свое вырытое в земле гнездо.

Так мы встретили канун праздника.

На следующий день братья Дмитрий и Иван Остапенко совершили свой блистательный подвиг.

Еще не растаяли над равниной клочья утреннего тумана, а братья уже услышали рев моторов и чей-то одинокий крик:

– Танки!

Фашистские танки шли двумя группами. Меньшая группа двигалась прямо напролом и вскоре была уничтожена, а большая – в ней было восемнадцать машин – прорвалась к переднему краю, проутюжила окопы и ринулась назад, чтобы уничтожить уцелевших в своих гнездах бронебойщиков.

Танки стреляли термитными снарядами. Кругом дымился влажный кустарник, и отовсюду тянуло едким смрадом горящей серы.

Братья Остапенко сидели неподалеку друг от друга со своими помощниками.

Первым начал стрелять Дмитрий. Он подбил один танк, потом второй и третий. Четвертый танк Дмитрий остановил в тридцати метрах от окопа, пробуравив его двумя пулями.

В ту минуту, когда он расправлялся с четвертым танком, Иван Остапенко заметил громадную командирскую машину и с близкого расстояния ударил по ее борту. «Ягуар» полыхнул огнем и замер в кустарнике.

Оба брата уже давно скинули стеганки и шапки, расстегнули гимнастерки, а танки все крутились вокруг них, то маяча поодаль, то приближаясь к самым гнездам.

Вся равнина сверкала огнями и содрогалась от грохота разрывов. Бой бушевал от Новой Санибы до Архонской, и тогда никто не мог помочь горсточке бронебойщиков, отбивавших массированную атаку на узком рубеже.

Братья стреляли беспрерывно. Каким-то чудом они еще держались в этом клокочущем пламени, и фашистские танкисты не могли их сбить с рубежа.

Человек, за несколько минут взорвавший мост или расстрелявший из пулемета десятки вражеских солдат, достоин славы. Но какой же славы достойны люди, которые в течение суток вступают со смертью в поединок сорок, пятьдесят, шестьдесят раз!

Именно таким был поединок братьев Остапенко с вражескими танками.

Если назвать результат этого почти фантастического боя, усомнятся самые опытные ветераны войны: может ли смертный человек выдержать это?

К концу боя гвардии младший сержант Дмитрий Остапенко подбил тринадцать фашистских танков, а гвардии младший сержант Иван Остапенко – восемь. В сражении под Владикавказом, у селения Новая Саниба, два украинских парня, братья-близнецы, уничтожили за один день двадцать один танк…

Когда окровавленного, покрытого черной копотью, обожженного Дмитрия уносили в санбат, кто-то из товарищей, качая головой, спросил его:

– Как ты выдержал это? Кто тебя поддержал?

Дмитрий ответил, не открывая глаз:

– Партия… народ…

Золотая Звезда Героя Советского Союза увенчала этот бессмертный подвиг, совершенный в день двадцатипятилетия Октября.

Центром кровопролитного сражения под Владикавказом стало большое осетинское селение Гизель, в котором Клейст сосредоточил основные силы группы наступления.

Гизель стоит в долине у подножия двух невысоких гор: Рух-дзуар и Гудзе-дзуар, покрытых густым лесом. Там, под сенью исполинских буков и грабов, в непроходимых зарослях карагача, до последних дней бродили медведи, волки, кабаны. В долине, изрезанной впадающими в Терек горными речушками, растут молодые груши и яблони, зеленеют заливные луга.

Вокруг этого селения и разгорелась двенадцатидневная битва за Владикавказ, названная Гизельским сражением.

Тщетно пытались фашисты прорвать линию нашей обороны между Гизелью и Владикавказом, тщетно бросали они на штурм города сотни танков – советская пехота выдержала удар и затем, обтекая главный опорный пункт Клейста – Гизель, поставила под угрозу окружения всю фашистскую танковую группу.

На протяжении двенадцати дней тут, на узкой равнине, на обеих сторонах сражались семьдесят пять тысяч солдат, грохотали триста орудий, двести танков, шестьсот пятьдесят минометов, тысяча семьсот пулеметов, бомбы, гранаты…

Гизельское сражение решало исход всей Кавказской битвы. Это понимали и фашисты, и мы.

Теперь уже в письмах и в показаниях гитлеровских захватчиков не было ни бахвальства, ни молодечества.

Солдат 93-го мотополка 13-й танковой дивизии Вилли Квикер писал брату 8 ноября:

«Ожесточенные атаки русских, их танки и пушки, непрерывные штурмовки советских самолетов стоят нервов. Вчера из нашего отделения, где было девять человек, убито шесть. Я имел счастье остаться живым. Кто знает, как долго мне еще будет везти? Здесь, на Кавказе, идет решающее сражение, которое потребует многих жертв…»

Ефрейтор Альфред Бау вторил ему в своем послании во Фрасдорф:

«Мы находимся перед городом Владикавказом. Твердая штука! Будем надеяться, что обойдется легче, чем мы предполагаем, и что я унесу отсюда ноги…»

Солдат Понтер Вундт (полевая почта № 00377-А) более широко расшифровывал положение в письме к Гергарду Робоку в город Любек.

«В настоящее время, – сообщал Вундт, – мы ведем бой под Владикавказом. Нам приказано перерезать большую горную дорогу на Тифлис. Здесь идут тяжелые и упорные бои. В данное время русские нас отрезали. Их атаки очень сильны. Они хотят выбить нас из одного осетинского селения. Нам надо быть все время начеку. Когда будет отправлено это письмо, я не знаю, так как связь с тылом прервана. Погода испортилась…»

Правое крыло советских войск медленно поворачивалось на северо-запад.

Началась заключительная фаза Гизельского сражения – переход наших войск в наступление с целью отрезать противнику путь отхода и уничтожить его группировку.

Наступление! Как мы все ждали его тогда! Как горько нам было отступать и как мы устали от многодневного стояния в предгорьях, на перевалах, на Тереке! Как обидно и грустно было нам вспоминать упреки женщин и стариков, оставленных нами в тылу врага! С какой ненавистью выслушивали мы вызывающе-насмешливые слова уверенных в своей победе пленных гитлеровцев!

Да, мы все ждали наступления! И когда наконец был получен под Владикавказом долгожданный приказ, каждый боец готов был немедленно идти в бой.

– Теперь мы покажем гитлерам, где раки зимуют! – ликовали бойцы.

К 9 ноября соединение Глаголева, отбрасывая противника, вышло к реке Майрамадаг и завязало бои в гизельских садах. Его поддерживали танки и артиллерия.

Погода резко ухудшилась: днем шли дожди, по ночам снег, размытые дороги покрылись ледяной корой. Это несколько замедляло передвижение войск.

Фашисты сопротивлялись упорно и ожесточенно, стремясь отстоять свой узкий коридор, чтобы отвести войска к Алагиру. Танкисты Кюна, расположившись по стенкам этого коридора, врыли в землю танки и с приданными им противотанковыми пушками и автоматчиками создали крупные очаги сопротивления. Промежутки между такими очагами простреливались методическим артиллерийским и минометным огнем. Кроме того, по коридору все время курсировали группы танков, составлявших подвижной резерв.

Сбивая гитлеровцев с их позиций, гвардейская пехота с двух сторон окружала селение Гизель, все более суживая горловину узкого мешка, в котором оказались враги.

В дни нашего наступления у Владикавказа бойцы и командиры Закавказского фронта совершили множество изумительных подвигов. Сознание того, что мы наконец наступаем, что мы идем спасать своих, советских людей, окрыляло наших бойцов и непреоборимо вело их вперед…

Девятого ноября рота, в которой служил младший сержант комсомолец Петр Барбашев, житель далекой сибирской деревни Меньшиково, получила приказ блокировать и уничтожить опоясывающие Гизель вражеские дзоты. Комсомольцы-стрелки во главе со своим молодым секретарем Петром Барбашевым сели на танки и танкетки. Машины понеслись к переднему краю. В долине клубился туман, над головами десантников свистели фашистские пули, со всех сторон рвались снаряды.

Танк, на броне которого сидел Барбашев, развернулся неподалеку от вражеского дзота и обстрелял его. Десантники забросали дзот гранатами и в течение пяти минут уничтожили засевших там гитлеровцев. Но в это время неожиданно открыл огонь второй вражеский дзот, тщательно замаскированный ветвями кустарника. Бежавшие за танками стрелки упали на землю и залегли под огнем противника.

Барбашев соскочил с машины и закричал, размахивая гранатой:

– За мной, товарищи!

Комсомольцы-десантники бросились за своим секретарем.

Подбежав к дзоту, Барбашев швырнул одну за другой две гранаты. Раздался взрыв. Дзот заволокла туча черного дыма. Казалось, фашистские пулеметчики погибли. Но как только цепь атакующей пехоты поднялась и побежала вперед – из полуразрушенного дзота раздалась длинная пулеметная очередь.

Петр Барбашев кинулся к вражескому дзоту, поднял руку и, навалившись грудью на стреляющий пулемет, закрыл его своим телом.

Атакующая цепь пехоты кинулась вперед.

Вражеский рубеж был прорван… Советское правительство присвоило павшему в бою Петру Барбашеву звание Героя Советского Союза…

Наступлению наземных войск активно содействовали удары нашей авиации. Неутомимые летчики почти не вылезали из кабин самолетов.

– Разве можно отдыхать в такие дни? – возбужденно говорили они. – Теперь надо гвоздить фашистских гадов со всех сторон! Так гвоздить, чтоб они мать родную не узнали!

Советские бомбардировщики сбрасывали над гизельской группировкой гитлеровцев сотни тяжелых фугасных бомб, истребители и штурмовики непрерывно бомбили дороги, по которым отходили фашистские войска: они носились над долиной бреющим полетом, поджигая танки и грузовики, расстреливая вражескую пехоту пулеметным огнем.

У каждого из летчиков были свои счеты с гитлеровцами: горячий и смелый кабардинец Кубати Карданов мстил за родное селение Аушигер; знаменитые по всему фронту братья Глинки расплачивались за Украину; волжанин майор Иван Воронин, обрушивая на скопление вражеских войск бомбы, напоминал им о Сталинграде.

Выросший в зангезурском горном селении Брнакот, Самсон Мкртумян отлично знал горы. Он работал на нефтяных промыслах Биби-Эйбата, где вступил в комсомол и откуда позже был командирован в летную школу. Война застала его на Украине, и уже там, в неравных воздушных боях с фашистскими асами, Мкртумян стяжал заслуженную славу исключительно дерзкого и ловкого истребителя. Дороги отступления привели капитана к горам родного Кавказа.

– У меня очень большой счет к врагам, – угрюмо сказал Мкртумян, – и я отплачу им за всех моих товарищей и за все то, что я видел…

Когда началась Гизельская операция, генерал вызвал Мкртумяна и сказал ему:

– Сейчас в предгорьях вокруг селения Гизель сосредоточены вражеские танки. Подберите себе летчиков, хорошо знающих Кавказ, и составьте эскадрилью. Людей подбирайте тщательно, потому что придется сражаться над горами.

Через несколько дней штурмовая эскадрилья Мкртумяна была брошена в бой.

Гитлеровские генералы направили к гизельскому участку значительные силы истребительной авиации и имели тут сотни автоматических пушек и пулеметов. Над прижатой к горам равниной завязались ожесточенные воздушные бои.

Эскадрилья Самсона Мкртумяна с утра до вечера жгла фашистские танки и грузовики, радиостанции и понтоны, летчики отдыхали только в короткие минуты заправки.

В последнем бою, когда уже дрогнула и попятилась почти вся гизельская группировка гитлеровцев, Мкртумян, отбиваясь в воздухе от четырех «мессершмиттов», был тяжело ранен в плечо и в голову. Напрягая силы, он сбил две вражеские машины, но уже и его самолет был объят пламенем. Снизу, грозя смертью, наплывали острые вершины гор и черные пропасти. Мкртумян, теряя сознание, мастерски посадил самолет на крутом склоне горы.

Тут, на лесной дороге, Мкртумяна нашла возвращавшаяся с разведки девушка-танкист Валентина Александрова. Она перевязала его, дала ему спирту, уложила в свою танкетку и привезла в госпиталь.

Летчики Самсон Мкртумян, Иван Боронин, Кубати Карданов, Александр Бардеев, Дмитрий Сигов, Моисей Токарев и другие были удостоены звания Героя Советского Союза.

Десятого ноября Гизельская операция вступила в последний фазис – уничтожение фашистской группировки, зажатой на смертельно узкой полосе.

Ефрейтор Дойч, который сдался в плен в ночь с 10 на 11 ноября, сделал следующее письменное заявление в штабе 4-й гвардейской бригады:

«Наш поход на Владикавказ начался 25 октября. На правом фланге немецкой группировки находилась 23-я танковая дивизия генерал-майора Бойнебург-Ленгсфельда, потом она перешла на левый фланг, а на ее месте остались два батальона егерей 1-й горнострелковой дивизии «Эдельвейс». Офицеры говорили нам, что Владикавказ можно взять тремя батальонами и что русские войска уже не в состоянии оказать серьезное сопротивление. Но под селением Гизель 13-я танковая дивизия встретила такой сильный артиллерийский огонь и такой сокрушительный огонь «катюш», что дальнейшее наше продвижение оказалось невозможным. Мы должны были отойти в Нижнюю и Новую Санибу, а затем непрерывно отступали, причем отступали не по той дороге, по которой шли к Владикавказу.

Отступали мы по ночам, ибо днем находились под страшным обстрелом русской артиллерии и самолетов. О том, что наша дивизия почти окружена, мы догадались по артиллерийскому обстрелу, который велся со всех сторон. Когда же начали свою работу русские самолеты, у нас все пошло вверх дном.

Автомашины нам пришлось оставить, так как по густой грязи, под дождем и снегом могли пройти только машины на гусеничном ходу. Мы все промокли до нитки и изголодались. Первое время танки пытались подвозить нам продовольствие и боеприпасы, и нам стало лучше, но потом пришлось бросить все это и уходить пешком, взяв только сумку с хлебом. Все свои личные вещи мы оставили в покинутых автомашинах.

Для того чтобы спасти автомашины и успеть увезти их на тягачах, наши офицеры пытались регулировать беспорядочное движение по дороге и приказывали солдатам сдерживать натиск русских, пока не будут эвакуированы машины, но из этой затеи ничего не вышло: из тридцати восьми машин наша рота потеряла тридцать четыре и увезла с собой только четыре машины.

Нам обещан был отдых в Алагире и Хаталдоне, но многие из нас уже поняли, что начинается нечто серьезное и что ни о каких зимних квартирах думать нельзя, так как русские все равно пойдут вперед. Уяснив все это, я решил сдаться, чтобы сохранить свою жизнь…»

Клейст прилагал все усилия, чтобы спасти свою гизельскую группировку от разгрома: он прикрыл ее отход от Владикавказа мощным соединением истребительной и бомбардировочной авиации, усилил нажим на Моздокском направлении, чтобы оттянуть к Моздоку хотя бы часть советских войск, но теперь уже ничто не могло смягчить положение – гизельская горловина оказалась слишком узкой, и это чрезвычайно затруднило организованный отход окруженных почти со всех сторон фашистских войск.

С 9 по 11 ноября советская пехота, сжимая клещами вражескую группировку, вела бои на подступах к селениям Гизель, Майрамадаг, Новая Саниба. Атаки пехотинцев поддерживали танкисты и летчики.

Гитлеровцы все время переходили в контратаки, направляя на передний край группы танков и десанты автоматчиков. На узком участке сосредоточилось столько войск и огневых средств, что казалось – Гизельская долина вывернется наизнанку от грохота, пламени и взрывов…

Штурмовая рота одной гвардейской части, выбив фашистов из окопов, опоясывавших Гизель, залегла в этих окопах под ураганным артиллерийским огнем противника. Наблюдатели доложили командиру роты, что на этот участок движутся вражеские танки.

В конце окопа лежал довольно пожилой солдат-гвардеец Яков Федорович Шапошников, высокий, плечистый человек в стеганке и серой ушанке. Он хорошо знал все эти места, потому что его родное село Архонка было совсем рядом.

Когда наблюдатели доложили о приближении танков, Шапошников, не дожидаясь приказа, засунул за пояс две бутылки и гранаты, надвинул поплотнее ушанку и, прячась в бурьянах, по-пластунски пополз вперед. Он залег в лощинке за кустом терновника и, когда танки приблизились, забросал их гранатами и подбил две машины. Потом Шапошников застрелил из автомата восемь фашистских танкистов, подождал, пока остальные танки ушли назад, и не торопясь пополз в окопы…

Ночью Шапошникова вызвали в штаб батальона. В батальонной землянке сидел сам командир части полковник Сумбат Меликович Даниэлян.

– Это ты подбил два танка? – спросил полковник у Шапошникова.

– Так точно, товарищ гвардии полковник, я подбил, – спокойно ответил Шапошников.

Даниэлян полюбовался рослым гвардейцем, заглянул в лежащую на столе папку с наградными листами и сказал:

– Молодец, Яков Федорович. Представляем тебя к награде. А только тебе предстоит сегодня выполнить еще одну важную задачу. Есть приказ взять селение Гизель. Ваш батальон должен будет штурмовать это селение, но батальону мешает один паршивый дзот на высотке. Надо выбить врага из дзота.

– Ну что ж, – просто ответил Шапошников, – раз надо, значит, выбьем…

Он простился с полковником, собрал людей и, пользуясь темнотой, повел свою небольшую группу к дзоту. Бойцы скрытно подобрались к высотке и забросали дзот гранатами. Шапошников застрелил в этом бою десять фашистов, забрал два пулемета и, вернувшись в батальон, доложил, что приказ полковника выполнен.

– Спасибо, Шапошников, – сказал ему командир батальона, – представляем тебя ко второй правительственной награде. Ты – отличный солдат. Правда, молчалив больно, но это делу не мешает…

– Везет тебе, Яков, – подшучивали бойцы. – Ты такой молчальник, а, гляди, в одном бою два ордена отхватил…

На следующий день гвардейская рота пошла на штурм селения Гизель. Бой был трудный, потому что гитлеровцы в предчувствии своей гибели отбивались как волки. К тому же день выпал пасмурный, дождливый, на сапогах атакующих солдат налипали комья грязи, в низине стоял туман, и трудно было ориентироваться.

Когда цепь атакующих подобралась к самому селению, вражеская пуля убила командира роты.

Лежавший рядом с Шапошниковым молодой боец-азербайджанец закричал ему:

– Дядя Яков! Лейтенанта убили! Как же мы без командира роты? Надо кому-то принимать команду!

– Ну чего же? – ответил Шапошников. – Раз надо, значит, примем…

Он подтянул пояс потуже, передал по цепи, что принимает на себя командование ротой, и повел цепь вперед.

Прямо перед бойцами на окраине селения темнело в тумане строение колхозной свинофермы, из которого безостановочно бил фашистский пулемет. Шапошников отделил четырех бойцов, зашел в сторону и, подобравшись к строению, уложил из автомата вражеский расчет, а пулемет повернул на Гизель и стал обстреливать заметавшихся по улице гитлеровцев. Минут через сорок рота Шапошникова ворвалась в Гизель и захватила три крайних дома. Начался уличный бой. Фашисты много раз кидались на занятые Шапошниковым дома.

– Держитесь до подхода второй роты, – приказал по телефону командир батальона, – вы первые ворвались в Гизель, не уроните же гвардейской чести! Соседи уже близко от вас, а вторая рота на подходе. Надо удержать занятые вами дома во что бы то ни стало!

Шапошников, не подходя к телефону, крикнул связисту:

– Передай, что дома удержим! Пусть не беспокоится…

Все три дома были охвачены пламенем. Вражеские снаряды разнесли в щепки свиноферму, вокруг клокотали разрывы мин, но справа в Гизель уже вбегали наши батальоны.

К рассвету селение Гизель – главный опорный пункт владикавказской группировки гитлеровцев – было взято.

Утром полковник Даниэлян вызвал к себе Шапошникова, обнял его и сказал:

– Гвардии красноармеец Шапошников! Вы представлены к высокому званию Героя Советского Союза. Вы действовали во главе штурмующей роты, как подобает гвардейцу, и с сегодняшнего дня назначаетесь командиром этой роты.

Девятнадцатого ноября Советское информационное бюро передало в особом разделе «В последний час» сообщение об исходе Гизельского сражения:

Через три дня, 22 ноября, весь мир услышал сообщение о наступлении советских войск в районе Сталинграда. Настал великий перелом в войне. Прошло еще немного времени, и грандиозная операция Красной Армии под Сталинградом затмила своим блеском и масштабами сражение, развернувшееся у ворот Владикавказа.

Но тогда, после горьких летних месяцев отступления, после обидных упреков и молчаливой тоски тех, кого мы оставляли в покинутых нами селениях, это сражение вселило в наши души уверенность в своих окрепших силах и радость первой победы.

Начавшееся 7 ноября, в знаменательный день двадцатипятилетия Октябрьской революции, Гизельское сражение принесло нам ни с чем не сравнимое ощущение счастья солдата-спасителя, освобождающего своих сограждан. Оно окрылило и вдохновило на подвиги тысячи солдат и тысячи рабочих и колхозников в тылу. Оно заронило в сердца слишком самонадеянных гитлеровских солдат и офицеров первые сомнения. Оно принесло им, после пятимесячного наступления, первый страх и первые тревоги…

Я никогда не забуду мгновения, когда вместе с солдатами гвардейского батальона входил в повитое дымом, только что освобожденное селение Гизель. Никакие слова не могут передать моего состояния: мне хотелось и смеяться, и плакать от радости, я готов был кричать, обнимать каждого своего товарища и каждого жителя, бежавшего нам навстречу. Упрямая память воскресила в эти мгновения и горькие дороги летнего отступления, и полные страдания глаза провожавших нас женщин, и жестокое недовольство собой, и все то, что теперь уступало место новому, горячему, радостному чувству.

Впервые за все эти дни над горами засияли прорезавшие тучу лучи солнца. Самого солнца в долине не видно, но над горными кряжами розовеют его отсветы, и плывущий над ущельями туман чуть тронут его золотисто-багряным отражением.

Старый Бимбулат Дауров сидит на бревне, обхватив руками колени. Я стою рядом, раскуривая трубку. Мы слушаем пушечную канонаду и от волнения скупо перебрасываемся радостными словами.

На старике белая барашковая шапка, белые шерстяные носки, у него белая борода, и весь он светится, как снежная вершина.

У ног Бимбулата плещется по-зимнему темная река. За рекой стреляют по отступающим гитлеровцам наши пушки. Справа, на мельнице, слышен стук топоров. На том берегу пастухи, щелкая бичами, гонят из леса овец. Похожая на монахиню осетинка в черном платке кормит кур в соседнем дворе.

На берегу реки, головой к воде, лежит труп фашистского солдата. Длинные волосы мертвого полощутся в холодной воде. Из леса ползет бурое облако дыма.

Старый Бимбулат Дауров вдыхает, раздув ноздри, терпкий запах тронутой морозом древесной коры в садах и говорит тихо:

– Враг разбил наши дома, порубил деревья, которые мы посадили, разрушил мельницу, разграбил наши колхозы. Вражеские солдаты ходили с железным щупом и с отверткой, чтобы открывать наши двери. Наши люди, кто помоложе, ушли в лес и угнали с собой коров и овец. А старики, которые не могли ходить, остались. Ты думаешь, враги пожалели стариков? Нет, они убили колхозника Абисала Батагова, а ему шестьдесят пять лет. Они секли шомполами старого Лихана Дуева. Они, как звери, избили прикладами Сала Кукдухова, а ему восемьдесят пять лет. Тогда и старики поползли на четвереньках в Майрамадагское ущелье…

Бимбулат Дауров секунду смотрит на труп солдата:

– Он хотел убить нашу жизнь и попрать нашу правду, но жизнь убить нельзя…

Сдвинув брови, Бимбулат поднимает темную руку:

– Посмотри на тот берег. Видишь? Люди уже работают на мельнице, пастухи гонят из ущелья овец, а женщина кормит кур. Он хотел убить жизнь, и вот он лежит у реки мертвый. Жизнь убить нельзя. И правду нашу попрать нельзя, потому что правде учил нас большой человек с чистым сердцем и светлой головой.

– Кто? – спрашиваю я.

– Наш русский кунак, Сергей Киров.

– Киров здесь жил?

Старый Бимбулат важно гладит седую бороду и говорит задумчиво:

– Да, он жил в нашем селении Гизель и учил нас правде. Я скажу сейчас тебе об этом, а ты рассказывай своим солдатам, потому что не говорить об этом нельзя.

Скрестив на груди темные жилистые руки земледельца, Бимбулат рассказывает:

– В нашем роду Дауровых был один юноша. Он любил русский народ и называл себя русским именем Федор – Федор Дауров. Он долго ходил в разные школы и умел читать самые толстые и мудреные книги. В тысяча девятьсот восемнадцатом году, когда в горах рыскали шайки белых разбойников и все вокруг горело, Федор привел в Гизель человека. Этот человек был молод, крепок, румян. Такой, знаешь, настоящий русский человек, с открытой душой и с горячим сердцем. У него были красивые белые зубы, а глаза смеялись. Федор собрал весь наш род Дауровых и сказал нам, указывая на пришельца: «Вот русский кунак Сергей Киров. Ленин послал его в горы, чтобы учить нас правде. Он самый большой друг народа, но белые волки охотятся за ним, а одна сволочь хочет убить». И мы спросили с негодованием: «Кто хочет убить нашего друга?» Федор ответил: «Его хочет убить полковник Сосланбек Бегаев, шакал из Батакоюрта, который ненавидит народ и хочет продать нас алдарам-иноземцам».

Мы укрыли Сергея Кирова в нашем селении, и в те дни, когда он жил среди нас, он учил наш народ человеческой правде и указал нам путь к счастью…

– Он долго прожил в Гизели? – спрашиваю я.

– Нет, недолго. Но чтобы открыть людям глаза и показать им солнце, человеку много времени не нужно.

Старый Бимбулат задумчиво слушает удаляющийся на север грохот канонады и долго смотрит на мою шинель.

– Сергей Киров носил простую солдатскую шинель, – тихо говорит он. – Он рассказывал нам, чему учит Ленин, говорил, что мы станем хозяевами гор, и звал нас к борьбе за счастье и радость. С тех пор много лет прошло. Вон над рекой уже выросли молодые чинары, которые мы тогда посадили. У нас уже родились внуки. Давно погиб мой родич Федор Дауров, он освобождал от белых город Ростов. Мы все состарились и скоро умрем. Но правда, которой учил нас Киров, ходит в горах, и никто никогда ее не убьет…

Бимбулат поднимается и, опершись на палку, долго смотрит на пенистые воды бегущей к Тереку речушки, потом говорит совсем тихо:

– По утрам Сергей Киров выходил к этой речке умываться и встречал тут восход солнца. У него в русых волосах сверкали капли воды, и он пел песни и смеялся. Однажды он сказал мне: «Если народ захочет, он может сделать то, что бывает только в сказках, и никто не убьет душу народа и его правду». Так он сказал тогда.

Я прощаюсь с Бимбулатом Дауровым и еду в часть, которая освободила Гизель и ведет наступление на реку Фиагдон, где окопались вражеские гренадеры и горные стрелки.

Сердце мое стучит от радости, и я думаю:

«Наступление началось. Если народ захочет, он может сделать все…»

Клейст не хотел признать себя побежденным. Оказавшись битым в Гизельском сражении, он еще сделал попытку наступать восточнее Моздока. На этот раз прорыв намечался севернее железной дороги Моздок – Гудермес, в районе степных селений Капустин – Ново-Леднев – Шерпутовский.

Участок севернее железной дороги занимали две наши части, почти целиком состоявшие из бойцов-азербайджанцев. Тут были собраны лучшие коммунисты и комсомольцы Азербайджана, идейно объединившие тысячи бойцов: бакинских нефтяников, ленкоранских пастухов, виноделов из Шемахи, Шамхора, Геокчая, Гянджи, нухинских табаководов, людей, которые взяли оружие и с первых дней войны пошли оборонять Советскую Родину.

В середине ноября весь фронт облетела весть о подвиге, совершенном младшим лейтенантом Идрисом Гасаном оглы Сулеймановым. Этот невысокий узкоплечий юноша командовал взводом, в котором служили бойцы разных национальностей – русские, азербайджанцы, грузины, армяне, лезгины. Казалось бы, очень трудно было объединить еще малоопытных в военном деле, часто не понимавших язык друг друга солдат этого взвода. Но младший лейтенант Идрис Сулейманов сумел сплотить свой взвод в одну дружную семью и смело повел его на поединок с опасным, вооруженным до зубов противником.

В один из ноябрьских дней Сулейманов получил приказ командования – выбить фашистов из их опорного узла в степном хуторе. Подобравшись к врагу, бойцы Сулейманова кинулись на штурм за своим командиром. Гитлеровские гренадеры встретили смельчаков ураганным огнем. Осколком мины Идрис Сулейманов был ранен в глаз. По его лицу потекли струйки крови. Но он, зажав глаз левой рукой и придерживая автомат правой, побежал вперед, увлекая бойцов. Заметив вражеский пулемет, Идрис Сулейманов, превозмогая боль, кинулся к нему и перестрелял из автомата фашистов-пулеметчиков. Несмотря на тяжелое ранение, он два с лишним часа вел бой, и, только после того как враги были сбиты с их рубежа, отважный юноша упал на покрытую снегом землю, потеряв сознание.

Правительство достойно оценило подвиг Сулейманова, присвоив ему звание Героя Советского Союза.

Блистательный подвиг совершил двадцатилетний матрос-азербайджанец Кафур Мамедов, заслонивший своим телом командира роты Синицкого, окруженного врагами на командном пункте.

Я слышал много рассказов об этом комсомольце, которому посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза, и мне не терпелось побывать на участке, где сражались его соотечественники.

Случай привел меня на участок этого соединения в последние дни ноября, когда оно вело упорные бои за селение Ново-Леднев.

Все эти дни над моздокской степью висели молочно-белые туманы. Почерневшая от дождя неубранная кукуруза уныло никла к земле. Размешивая снег с грязью, по дорогам ползли грузовые машины, везшие к фронту снаряды. На разбитых полустанках стояли заржавевшие от сырости цистерны, из которых шоферы перекачивали в бочки бензин. Ветер нес по степи бурые комья перекати-поля, и они метались по песчаным барханам, точно подбитые птицы.

Нагруженный минами трехтонный грузовик подвез меня до развилки дорог у хутора Бахматкова. Туман стал слегка редеть. У крайней хаты я увидел фашистский танк. Вокруг танка стояла кучка бойцов-азербайджанцев. Раскрыв люк, они осматривали внутреннюю часть машины и перебрасывались восклицаниями, в которых звучала несдерживаемая ненависть. Совсем близко от хутора, где-то за песчаными бурунами, гремели пушки и явственно доносились частые пулеметные очереди.

– Где ваши начальники? – спросил я у бойцов.

Один из бойцов, приземистый крепыш в серой ушанке, ответил, неопределенно махнув рукой:

– Начальники ушли вперед.

– А на хуторе кто размещается?

– Тут наш санбат, – разъяснил боец. – Мы санитары. Вот привели раненых. Сейчас пойдем назад.

– Подождите меня, – сказал я, – пойдем вместе. Я только напьюсь воды и поговорю с вашим врачом.

Санитар проводил меня в хату. Она стояла в стороне от хутора и, видимо, чудом уцелела при бомбежке – вокруг нее зияли огромные воронки.

Как только я распахнул дверь, на меня пахнуло жарой и тяжелым запахом пота и крови. Прямо посреди хаты в железной времянке пылали дрова. Вдоль стен сидели и лежали человек тридцать раненых. Стекла в подслеповатом окне дребезжали от сильных разрывов. Раненые были забрызганы грязью и кровью.

У окна стоял молодой черноволосый врач с подбритыми усиками, в белом халате и в перчатках. Он запихивал тампон куда-то под мышку кряхтящему человеку, которого била лихорадочная дрожь. Румяная санитарка подавала врачу ланцеты, щипцы, склянки и боязливо посматривала в окно.

Я поздоровался с ранеными и с врачом, назвал себя и попросил воды. Вторая санитарка подала мне котелок с водой.

– Трудный бой, – отрывисто сказал врач, не глядя на меня. – У него, черта, много артиллерии и много танков. Все время осколочные ранения. Подвигаемся медленно, а раненых с каждым часом все больше.

– Давно начали бой? – спросил я.

– С утра. Сначала было пошли хорошо, а потом остановились у высотки. Там, говорят, у самого селения, есть какая-то проклятая высотка. Он и поливает оттуда из пушек и минометов, не дает продвигаться.

– Высотку уже обошли, – хмуро ввернул сидевший в углу боец с распоротой штаниной, из-под которой виднелась залитая йодом и кровью нога. – Дело не в высотке. Он, паразит, через каждые полчаса танки пускает, нигде ходу нет…

Поблагодарив за воду, я вышел из хаты, разыскал спрятавшихся от ветра санитаров и пошел с ними в пески. Был четвертый час дня. Сквозь разорванные клочья тумана над горизонтом алело негреющее зимнее солнце. Холодный ветер нес по степи бурые тучи песка, который больно сек лицо. Мы шли, поворачиваясь к ветру то одним, то другим боком.

Санитары – их было четверо – шли, вслушиваясь в шелест пролетающих над головой снарядов.

– Идти надо осторожно! – прокричал мне один из них. – Он тут обстреливает дорогу. Недавно завалил бойца и двух лошадей…

– Командный пункт далеко отсюда? – спросил я.

– Километра два будет.

Отойдя подальше от дороги, мы стали пробираться прямо через пески – и поступили весьма предусмотрительно, потому что через четверть часа на дороге стали рваться вражеские снаряды. Поднятые ими песчаные гейзеры один за другим взметывались в степи и редели, уносимые ветром.

– Вот сволочь, садит вторые сутки! – сердито заметил один из санитаров.

Командный пункт размещался на склоне большого песчаного буруна, ничем не отличавшегося от сотен таких же бурунов, разбросанных по всей степи. Окутанное дымом селение Ново-Леднев и высоты вокруг него, занятые врагом, были отсюда отчетливо видны. В низине, за буруном, темнели стоявшие в засаде наши танки, машин десять. Танкисты в комбинезонах и кожаных слоистых шлемах лежали тут же, у машин, дожидаясь приказа. Пригнувшись и размахивая руками, между бурунами бегали связные. На песке, разбросав ноги, лежал телефонист.

К большому буруну, где находился командный пункт, вел длинный ход сообщения, защищенный от осыпей просмоленными шпалами. В траншее стояло несколько штабных офицеров-азербайджанцев в белых бараньих полушубках, перекрещенных ремнями пистолетов и полевых сумок.

Пока я представлялся генералу, командиру соединения, и знакомился с обстановкой, почти совсем стемнело, а бой не утихал. Азербайджанцы яростно штурмовали селение, но гитлеровцы не прекращали ураганного артиллерийского огня. Время от времени из селения вырывались группы вражеских танков. Они с диким ревом и грохотом неслись на нашу пехоту, которая встречала их гранатами, зажигательными бутылками и огнем бронебойных ружей.

В этом бою, как стало известно вечером, погиб один из самых стойких и смелых коммунистов соединения – Ибрагим оглы Мамедов, подбивший перед смертью два вражеских танка. Два танка подбил его однофамилец, лейтенант Ростам оглы Мамедов. Пятую машину поджег метким выстрелом из бронебойки красноармеец Джавадов.

В самый критический момент боя на помощь пехоте пришли танкисты капитана Титова, те самые, которые лежали за бурунами, дожидаясь приказа идти в атаку. Четыре танка – лейтенанта Казаченко, лейтенанта Жидяевского, младшего лейтенанта Черноизюмского и старшего сержанта Дульнева – прорвались через вражеский рубеж обороны, с ходу раздавили три орудия вместе с их расчетами, вмяли в песок несколько фашистских минометов и открыли дорогу пехоте. В прорыв устремились атакующие батальоны. К ночи главный оборонительный рубеж гитлеровцев был взят…

Перед тем как двинуться с командным пунктом вперед, мы сели ужинать. Ужинали прямо на песке, расстелив газеты и плащ-палатки.

Ветер почти утих. Черное небо полыхало багровыми отсветами вражеских ракет. В степи пахло влажным песком. Где-то на западе стучал неугомонный пулемет. Связисты уже сматывали на катушки телефонный провод. За буруном ржали лошади. Со всех сторон слышался гомон невидимых солдат.

Командир соединения, старый генерал, запросто ужинал вместе с нами. Он задумчиво говорил сидевшему рядом начальнику политотдела:

– Война – суровое испытание, но наши люди с честью выдержат его, потому что такого кровного братства, как у нас, нет нигде. Мы уже неплохо воюем, но будем воевать еще лучше и скоро погоним врага…

Когда все телефонные провода были сняты и штабные ящики уложены в грузовики, мы поднялись.

Генерал сказал, садясь в машину:

– Теперь надо идти только вперед. Враг еще пытается огрызаться, но это его последние попытки. Терский рубеж мы удержали. Чувствуется, что скоро нам предстоит наступать по-настоящему.

Главным советником Клейста по «кавказским делам» был специально прикомандированный к нему генерал кавалерии Кестринг. Лукавое, лисье лицо с острой челюстью, хищным носом и короткой, едва прикрывающей зубы верхней губой, сверлящие глаза, зализанные на пробор волосы – так выглядел генерал Эрнст Кестринг на портрете, напечатанном крупным планом в фашистском армейском журнале. Один из пленных офицеров утверждал, что Клейст несколько сторонился своего советника и называл его старым пронырой. Впрочем, подобное утверждение попавшего в плен капитана еще требовало проверки.

Безукоризненно вежливый, весьма немногословный, но изворотливый и хитрый человек, генерал Кестринг добыл высокое воинское звание отнюдь не на поле битвы. Он родился и вырос в России, в Тульской губернии, откуда уехал в 1914 году, некоторое время вертелся в Галиции, потом оказался в Палестине, куда его, конечно, привели не религиозные убеждения: он выполнял задания тогдашнего руководителя немецкой разведки полковника Николаи. В 1918 году, в пору оккупации Украины, Эрнст Кестринг, числясь офицером при штабе генерала Секта, «исследовал» украинские города, села, узлы дорог и исполнял должность особого референта. В 1932 году находился в Москве как представитель рейхсвера и военный атташе.

Пришедший к власти Гитлер отозвал Кестринга из СССР и направил его в Китай, где матерый разведчик два года изучал «местные дела» и налаживал связи с японскими резидентами. В 1935 году Кестринг вновь был назначен военным атташе в СССР, где и пробыл шесть лет, до самого начала войны. 15 августа 1942 года генерал Кестринг получил должность советника при группе Клейста и отбыл на Кавказ – «устанавливать новый порядок»…

Кестринг по-волчьи, с бешеной яростью ненавидел советский народ и готов был залить кровью все и вся. Это он подсказывал Клейсту методы «аграрной реформы», которая свелась к разнузданному грабежу колхозников; это он «консультировал» офицеров жандармерии и гестапо, определяя степень «близости к коммунистам» стахановцев, учителей, агрономов, председателей колхозов, которых зверски умерщвляли заплечных дел мастера, «работавшие» при штабе Клейста; это он, господин советник, руководил «национальной политикой» гитлеровцев в оккупированной зоне Кавказа и пытался организовать «добровольческие легионы», вербуя одиночек-предателей и отпетых уголовников-убийц. Он именовал эти банды Георгиенлегионом, Туркестанским легионом и т. п. и поставлял ведомству Геббельса сводки об «агитационно-политической» деятельности воров, карманников, хулиганов, которых во всех видах и позах изображали дотошные кинооператоры.

Как «специалист по России» Кестринг входил во все и неустанно разъяснял: является ли золотая медаль сельскохозяйственной выставки знаком «близости к коммунистам», должно ли считать пионерский отряд «партийной организацией», в чем разница между колхозом и совхозом, какого цвета петлицы у милиционеров или железнодорожников. На все это господин советник давал исчерпывающие ответы, которые в основном сводились к указаниям: расстрелять, уничтожить, ликвидировать.

Кестринг не обошел вниманием и «экономические проблемы». Вместе с ним в штаб Клейста прибыла так называемая Wirtschaftskommando – «хозяйственная команда верховного военного управления», или сокращенно «Викдо». Команду возглавлял поселившийся в Пятигорске подполковник Гюнтер, имевший в своем распоряжении солидный штат чиновников. В его ведении находились виртшафтсфервальтер доктор Лакс, кригсфервальтунгсрат Нусбрух, обер-инспектор Шульц, инспектор Шталь, капитан Прусс, лейтенант Рубенбауэр и другие. Их деятельность свелась к выполнению единственной задачи – планомерному, методическому, тщательно организованному грабежу.

Мне довелось видеть толстые папки из архивов «Викдо». Тут значилось абсолютно все: руды на берегах Малки, лечебная грязь Тамбуканского озера, даже чаква, из которой можно было плести корзины, даже печная сажа и виды дикорастущего чеснока.

Со станции Минеральные Воды один за другим уходили эшелоны с награбленным добром: пшеницей, кукурузой, овечьей шерстью, маслом, стайками и моторами, мебелью, музыкальными инструментами. Это подполковник Гюнтер разрешал «экономическую проблему» в оккупированной зоне. Причем он не забывал и свою семью: только за один день – 13 октября – подполковник отправил в адрес мадам Гюнтер семь просоленных свиных туш, сто пятьдесят килограммов сала, сто восемьдесят кусков туалетного мыла, тридцать шерстяных тюбетеек, две лисьи шкурки и две тысячи штук яиц. Эти цифры подтверждены сопроводительным письмом Гюнтера, которое, помимо желания подполковника, не было доставлено адресату, а оказалось в полевой сумке нашего лейтенанта-разведчика.

Между тем, пока чиновники «Викдо» осуществляли мероприятия по «экономическому освоению оккупированных областей», войска Клейста топтались на дорогах Терской долины и с наступлением осени все чаще стали жаловаться на тяготы боев. Кроме того, от командиров разных полков и батальонов в штаб Клейста начали поступать рапорты о появлении советских партизанских отрядов. Первым об этом сообщил командир 13-й танковой дивизии генерал-майор Герр. Он приложил к своему донесению рапорт обер-фельдфебеля Преша. В рапорте было написано: «Мне сообщили, что в станице Тюркенской действуют партизаны, которые убили четырех наших солдат и сожгли грузовую машину. Я отправился туда со своей командой и захватил одного парня на велосипеде. Он был допрошен мною, но ни в чем не признался. Поэтому я в присутствии двух женщин расстрелял его. В этот же день мои солдаты захватили двух подозрительных людей в гражданской одежде. Мы повели их на очную ставку в дом, где, как мне сказали, жила женщина, носившая партизанам пищу. Она также ни в чем не призналась, но мне удалось установить, что тут есть много партизан, которые разделились на мелкие группы и ушли в леса, чтобы незаметно соединиться в районе Краснодара. Двое задержанных мною мужчин и женщина не избежали своей участи. Всего в указанной мною станице расстреляно одиннадцать человек».

Командир танкового батальона капитан фон Ледебур дополнил рапорт своего подчиненного сообщением о том, что вверенный ему батальон дважды вел бои с партизанами в станицах Черкесской и Успенской.

Через неделю в штаб Клейста прибыли донесения командира 111-й пехотной дивизии генерала Рекнагеля и командира 370-й дивизии генерала Клеппа. Обе эти дивизии действовали в Терской долине. Генералы сообщали командованию, что в районе их действий появились партизанские отряды «Терек», «Илья» и «Русский Иван».

«Отряд, именующий себя «Русским Иваном», – доносил Клепп, – причинил моей дивизии много вреда. В селе Урожайном партизаны этого отряда убили трех моих людей и старосту. Там же, в Урожайном, они похитили и увели с собой назначенного мною коменданта капитана Фритча. Неподалеку от хутора Селиванкина партизаны уничтожили походную рацию 668-го полка и обстреляли штабной автомобиль, в котором едва не погиб командир полка подполковник Фетт. Среди этого отряда есть женщины. Одна из них, Анна Шилина, секретарь районного комитета комсомола. Она тесно связана с сотнями местных казачек, которые укрывают партизан и всячески помогают им».

«Партизаны отряда «Терек», – писал другой генерал, Рекнагель, – действуют в пустынной степи, прячутся в песчаных дюнах, а по ночам налетают на наши гарнизоны. В течение двух недель они перегнали за линию фронта десятки тысяч овец и крупного рогатого скота. Кроме того, они систематически выполняют разведывательные функции и держат связь с советским командованием, особенно с донскими и кубанскими казаками-кавалеристами, подвижные разъезды которых отмечены на дорогах северо-восточнее Моздока. Появление указанных казачьих разъездов, а также их несомненная связь с партизанами – весьма опасны для нас, так как марш конницы по нашему флангу может оказаться роковым для соединения «F»…»

В те дни, когда мне довелось читать захваченное у гитлеровца-связиста донесение генерала Рекнагеля, мы еще не знали, что собой представляет вражеское соединение «F». Вскоре я попал в кавалерийские части донских казаков и там, в непроходимых песчаных бурунах, встретился и с лихими всадниками Дона и Кубани, и с отважными терскими партизанами, и в особых условиях – с солдатами тщательно засекреченного врагом соединения «F».

Осенью 1942 года между Сталинградским и Кавказским фронтами пролегало «мертвое пространство» – бескрайние пески бурунной степи. На сотни километров, от Кизляра до Прохладного и от Моздока до Элисты, тянутся волнообразные песчаные буруны, на которых ничего не растет, кроме колючего чертополоха да низкого репейника. Тут редко можно встретить селения – они теснятся поближе к Тереку, окаймляющему безводную солончаковую степь.

Генерал Клейст, оберегая открытый левый фланг своей танковой армии, держал в бурунах моторизованные отряды прикрытия, кавалерийский полк фон Юнтшульце и отдельные отряды головорезов.

Четвертого сентября Клейст предпринял попытку разведать подступы к железнодорожной магистрали Кизляр – Астрахань и направил в пески крупную мотоколонну с пушками и броневиками. Колонна медленно пробиралась среди бурунов, двигаясь с соблюдением всех мер предосторожности.

«Местность, по которой мы продвигаемся, – писал в газете «Панцер форан» один из участников этого рейда, капитан Гундхаккер, – поистине необъятная пустыня. Нет никаких дорог. Ориентировка – только при помощи компаса. Нет и намека на какую бы то ни было зелень. Вокруг нас – высохшие клочья травы, чертополох да кружащие над песками коршуны. Изредка на горизонте маячат вышки. Это знаки, построенные советскими топографами. С одной из таких башен я обозреваю местность с помощью бинокля и ясно вижу нашу цель.

Приблизительно в десяти километрах от нас тянется Астраханско-Кизлярская железнодорожная линия. Туда направляется наша мотоколонна. Мы заметили, что по линии движется поезд, и обстреляли его из пушек, но сами были неожиданно обстреляны двумя советскими самолетами. Никаких вражеских войск мы не встретили и, совершив 150-километровый марш по пескам, вернулись в свою часть…»

Наши летчики немедленно сообщили командованию о появлении фашистских войск в песках. Туда были двинуты кавалерийские полки, но гитлеровцы, почуяв опасность, отошли назад, не оставив в бурунах никаких следов.

Прошло еще несколько дней, и наши разведчики обнаружили, что в степи появилась вражеская часть, которая не вступала в бои, двигалась только по ночам и была зашифрована латинской литерой «F».

Это было время горячих боев под Моздоком. Фашисты придвинулись вплотную к пескам, заняв селения Ачикулак, Каясулу и разбросанные по степи фермы овцеводческого совхоза № 8. Для обеспечения прилегающих к пескам дорог Клейст выдвинул 305-й дорожный батальон и 685-й батальон полевой жандармерии. Еще через несколько дней терские партизаны сообщили в штаб Северной группы о появлении в песках 287-го фашистского полка с танками, роты СС особого назначения и четырех дивизионов шестиствольных минометов. Было ясно, что противник готовится к серьезной операции в степи.

Двадцать третьего ноября кубанские и донские казаки получили задачу незаметно, ночным маршем, продвинуться в степь, ударить по противнику в районе Степное и выйти на фланг моздокской группировки гитлеровцев. Так начался зимний марш-маневр казачьей гвардейской конницы в безводных степных бурунах.

Двадцать четвертого ноября казаки вышли из района Кизляра в степь, держа направление на запад. На много километров растянулись по степи казачьи эскадроны. Следом за ними шли артиллерийские запряжки, пулеметные тачанки, караваны верблюдов, навьюченных прессованным сеном, грузовые машины и обозы, которые везли огромные бочки с водой, боеприпасы, провиант.

Первый ночной переход был совершен незаметно. Казаки не встретили в степи ни одной живой души. Перед ними расстилалось только волнистое море песчаных бурунов да изредка белели блестевшие под луной солончаки. Погода была пасмурная, сырая. Холодный ноябрьский ветер гнал над степью черные клочья туч. Луна то пряталась в густой облачный мрак, то озаряла степь мертвенным светом. По утрам над бурунами вставал молочно-белый туман. Днем срывался снежок вперемешку с мелким дождем.

На второй день головные отряды казаков-разведчиков столкнулись с вражескими патрулями, обстреляли их и взяли десятка полтора пленных. Никакого организованного сопротивления гитлеровцы пока не оказывали. Их дозоры, бороздившие степь на броневиках, исчезали, уклоняясь от стычек. Пленные в один голос заявляли, что в ближайших селениях стоят только мелкие гарнизоны, которые вряд ли смогут оказать значительное сопротивление. Сминая эти гарнизоны, казаки быстро продвигались вперед и вскоре натолкнулись на первую линию вражеской обороны, растянутую по глухим степным хуторам: Кирилин, Бежанов, Демакин, Березкин.

Фашисты встретили казаков танковыми контратаками, но конники после короткой артиллерийской подготовки прорвали линию вражеских укреплений и, оставляя свои растянувшиеся в степи обозы, устремились в прорыв.

Третьего декабря гитлеровцы осторожно сообщили в очередной сводке:

«Несколько дней тому назад на фланге германских войск в районе Моздока появилась дерзкая кучка донских и кубанских казаков. Командованием отдан приказ о немедленном уничтожении этой кучки».

Узнав о продвижении казаков, я выехал на попутной машине из Грозного в Микенские леса. В станице Червленной наша грузовая машина благополучно перебралась по шаткому деревянному мосту через Терек и, разбрызгивая жидкую грязь, понеслась по шоссе на запад. Свинцово-серый Терек сердито шумел неподалеку от шоссе, то ворочая тяжелые камни на плесах, то разливаясь мутной полосой в широких поймах.

Декабрьский ветер, неся снежинки и мелкие капли дождя, ломал голые ветви мелькавших у дороги старых ветел, завывал, пригибал к земле влажные, почерневшие от сырости стебли неубранных подсолнухов. На западе грохотала яростная пушечная канонада.

Неподалеку от Микенской мы свернули с шоссе налево и поехали прямо к темнеющему на горизонте лесу. Уже через сорок минут я отогревался в блиндаже. Простуженный капитан в меховой безрукавке, устало поглаживая седеющие виски, снабдил меня новой картой-пятиверсткой и объяснил обстановку.

Там же, в жарко натопленном блиндаже, я встретился с моим давним знакомым, капитаном Виктором Васильевым, который по заданию инспектора кавалерии ехал к донским казакам и, узнав, что я тоже разыскиваю казаков, предложил мне место в своей машине.

На рассвете мы покинули Микенскую. Казаки все время были в движении, и в штабе нас предупредили, что мы едем на свой риск и страх, так как точное расположение кавалерийских частей неизвестно и никакой линии фронта в степи нет.

– Там сейчас шляются фашистские броневики и отдельные вражеские отряды, – сказал нам капитан, – так что вы смотрите в оба. Но самое опасное – отсутствие дорог. Езжайте строго по компасу и никуда не отклоняйтесь, иначе вы приедете прямехонько к врагу…

После столь невеселого предупреждения флегматичный шофер завел крытый брезентом газик, и мы ровно в семь часов утра оставили гостеприимный Микенский лес, пересекли линию железной дороги Гудермес – Моздок и, огибая ищерский участок фронта, повернули на северо-восток, в направлении на хутор Лаврентьевский, откуда, как нам сказали, начинались ворота кавалерийского прорыва.

Было безветренное декабрьское утро. Пасмурное небо низко висело над степью. Изредка пролетали мелкие капельки дождя. Левее нас погромыхивала пушечная канонада – это наши части вели бой за Ищерскую. Васильев сидел впереди, рядом с шофером, положив на колени трофейный автомат; я, окруженный банками с бензином, одеялами, дорожными мешками с провизией, сидел сзади, не выпуская из рук маузер.

Вокруг расстилалась холмистая песчаная пустыня, дикий и мрачный бурунный край, навевающий тоску и тревогу. На протяжении тысячелетий сюда, в низкую равнину, лежащую на двадцать метров ниже уровня океана, ползли сыпучие каспийские пески, постепенно покрывшие огромное пространство. И это песчаное море волнообразно простиралось перед нами.

Где-то впереди нас должны были находиться отмеченные на карте одинокие фермы овцеводческих совхозов, но мы ехали и ехали, и ничего, кроме песков, не было видно, только комья перекати-поля неслись по гребням седых бурунов.

– Приятная картина, – пробормотал сквозь зубы Васильев, – тут сам черт ногу сломит. Лучше уж плыть по морю, там хоть горизонт виден.

Действительно, как только наш газик сползал вниз, ничего, кроме ближних бурунов, не было видно; мы кружились среди этих проклятых, похожих один на другой бурунов, сбивались с направления, поминутно останавливались, чтобы прислушаться к канонаде (она все время должна была быть слева) и взглянуть на компас. Однако звуки канонады оказались довольно обманчивым ориентиром – они то затихали, то вдруг слышались, но уже не с запада, а с востока, то неслись откуда-то сзади. Что касается компаса, то он, кажется, подводил нас. По времени – мы уже ехали четыре с половиной часа – хутор Лаврентьевский давно должен был показаться, а между тем никакого человеческого жилья и даже никаких признаков его приближения не было.

– Заблудились, – мрачно сказал Васильев.

– А как же компас? – попробовал возразить я.

– К черту такой компас! Он, наверное, никуда не годится и путает нас!

– То есть как это не годится? Я два месяца с этим компасом бродил по горам, и он ни разу меня не подвел.

Васильев безнадежно махнул рукой. Шофер, не убирая ногу с педали и посматривая вокруг, ждал нашего решения. Но что мы могли решить? Вокруг нас расстилались мертвые буруны, над ними висело свинцовое зимнее небо, и ничего похожего на дорогу не было и в помине.

– А знаешь, – сказал я, – Лаврентьевский мы проехали.

– Почему ты так думаешь? – спросил Васильев.

– Понимаешь, компас не врет, – горячо доказывал я, – вся беда заключается в том, что мы слишком строго держались компаса.

– Не понимаю.

– Очень просто. Нас предупредили, что после пересечения железной дороги мы должны ехать на северо-восток, а, судя по карте, надо было взять чуть правее. Значит, хутор Лаврентьевский мы проехали, и он остался где-то справа.

– Что ж теперь делать? Поворачивать назад?

– Нет, зачем же? На карте обозначено маленькое озеро, оно должно быть не очень далеко. Если мы доберемся до озера, оттуда рукой подать до хутора Корнеева.

– Ну что ж, поедем, – согласился Васильев.

Мы запахнули шинели, уселись поудобнее и поехали. Но прошел час, потом другой, а никакого озера не было. По-прежнему белели вокруг буруны, на которых покачивался колючий чертополох, по-прежнему под колесами скрипел песок. Канонада затихла. Небо потемнело и стало еще ниже, подул ветер, и над бурунами замелькали крупные снежинки.

– Вот дьявол! – обернулся Васильев. – Хоть назад возвращайся.

Но назад возвращаться было нельзя: во-первых, короткий зимний день кончался и нам пришлось бы ехать в темноте; во-вторых, мы совершенно сбились с направления, утеряли всякую ориентировку и, конечно, в Микенскую не попали бы. Поев консервов и выпив водки, чтобы согреться, мы решили ехать вперед, прямо на север.

– На севере лежит селение Терекли-Мектеб, – сказал я, – но там могут оказаться немцы. Нас ведь предупредили, что севернее Булзак-Аула ехать нельзя.

Мы решили сделать десятиминутную остановку, чтобы хорошенько осмотреться, съехали вниз, поставили машину между бурунами, вынули карту и компас и стали сверять. Шофер, взяв карабин, забрался на высокий бурун, разгреб песок и лег там, чтобы наблюдать за степью. Не прошло и пяти минут, как он закричал нам:

– Слева идут две грузовые машины!

– Куда? – вскочили мы.

– Прямо на нас.

– Какие машины?

– Вроде немецкие, – испуганно крикнул шофер, – цвет у них темно-серый и кузова выше наших!

Что было делать? Приказав шоферу не спускать глаз с машин, мы решили залечь за гребнем буруна и, в случае если нас заметят, не открывать стрельбу до полного сближения, а потом стрелять в упор.

Взбежав на бурун, мы легли рядом и осторожно выглянули из-за гребня. Высокие трехтонные грузовики быстро шли на нас на расстоянии тридцати метров один от другого. В грузовиках сидели закутанные брезентом люди.

– Да, это немецкие машины, – сказал я Васильеву.

– Тише, – прошептал Васильев, – может, пройдут.

Но машины остановились. Нас, должно быть, заметили. Из машины выпрыгнули люди с винтовками, человек двадцать. Они нырнули между двумя бурунами и залегли. Один из них, соскакивая с высокого борта, зацепился плащом за железный крюк, и вдруг – о счастье! – до наших ушей донеслись чистейшие русские ругательства.

– Не стреляйте! Свои! – заорал наш шофер.

– Отку-у-да? – донеслось из-за бурунов.

– Из Микенской. А вы откуда?

– Из Булзак-Аула, – ответили из-за буруна.

– Какой части?

– Кубанцы!

Мы с Васильевым сбежали с буруна и пошли вперед, держа оружие наготове. Навстречу нам вышел плечистый человек в папахе.

– Кто вы будете? – осипшим басом спросил он.

Мы сообщили ему свои звания и фамилии. Он тотчас же приложил руку к папахе, вытянулся и отчеканил:

– Гвардии младший лейтенант интендантской службы Кучерявенко.

– А почему вы едете в немецких машинах? – спросил Васильев.

– Это у нас трофейные, – ухмыльнулся Кучерявенко, – под Мурзабеком отбили.

Проверив документы друг у друга (у нас тотчас же отлегло на душе), мы подошли к машинам, где нас окружили казаки. Васильев спросил о дороге.

– Какая тут дорога! – махнул рукой бравый гвардеец. – Мучение одно. Мы вот путаемся по этим проклятущим пескам двое суток, никак до Кизляра добраться не можем.

– А где ваши?

– Кто его знает, где они сейчас. Когда мы уезжали, они держали бой левее хутора Березкина и шли на Каясулу…

– А донцы?

– Донцы левее нас и чуток впереди, – сказал Кучерявенко, – третьего дня был я у них в штабе, так штаб ихний стоял в овечьих кошарах под Ага-Батырем.

– Как же нам туда добраться? – в раздумье спросил Васильев. – Может быть, ехать по следу ваших машин?

– Упаси бог! Мы полсуток блуждаем – это раз, а потом нас недалеко отсюда обстреляли немцы – это два. Так что вы лучше плюньте на наш след и берите трошки левее.

– Разве тут есть немцы?

– Тут, надо вам сказать, сам черт не разберет, кто кого дерет. Как мы вошли в прорыв, гитлерюки отступили, а много их разбежалось по бурунам, прячутся в песках, налетают на фермы, режут овец, подстерегают наши обозы. У них тут даже броневики и танкетки есть.

– Как же нам все-таки добраться до донцов?

Кучерявенко взял нашу карту и стал объяснять:

– Вы отсюдова сразу поворачивайте влево, на хутор Шерпутовский. С Шерпутовского спросите дорогу на Ярышев, а между Ярышевом и Чернышовом, в овечьих кошарах, ищите штаб генерала Селиванова.

Мы простились с Кучерявенко и его спутниками, завели свой газик и, выбравшись на указанное нам направление, поехали на северо-запад. К вечеру пошел густой снег, и, когда опустились сумерки, нам все же пришлось остановиться и заночевать в бурунах. Мы нарубили тесаками чертополоха, собрали целый ворох перекати-поля и тщательно замаскировали машину. Вскоре снег присыпал ее, и она стала совсем незаметной. Шофер наш, выпив кружку водки, уснул у руля – ему разрешено было спать, а мы с Васильевым решили бодрствовать.

Ночь была пасмурная, темная и холодная. Снег шел непрерывно, и все вокруг побелело, так что только на близком расстоянии можно было бы увидеть идущего человека. Мы сидели, закутавшись в шинели, и переговаривались шепотом, поглядывая по сторонам.

Вдруг я услышал справа фырканье лошадей. Толкнув локтем Васильева, я высунулся из машины и прислушался. Да, справа, за буруном, в ночной темноте фыркали лошади. Всадники – их, должно быть, было немного – приближались к нам.

Мы растолкали шофера, вышли из машины и, приготовив оружие, легли в лощинке. Через несколько минут на гребне буруна выросли силуэты четырех всадников. Они ехали шагом в полном молчании и, заметив машину, остановились в двадцати шагах от места, где мы лежали.

– Иван Павлович! Что это там темнеет? – услышали мы негромкий голос.

Тот, кого назвали Иваном Павловичем, подъехал ближе к нашей машине.

– Это легковая машина, бурьяном ее забросали, – сказал он.

– Фрицевская?

– Нет, вроде наша…

– Эй, конники! – крикнул Васильев. – Хозяева машины тут! Мы свои.

– Сколько вас? – спросил один из всадников.

– Трое.

Всадники приблизились к нам. Передний включил нагрудный фонарик и осветил нас.

– Вы не из казачьих частей? – спросил я.

Передний всадник подумал, еще раз осветил наши лица, скользнул голубоватым лучом фонарика по буруну и ответил:

– Нет, мы из партизанского отряда «Терек»…

Я назвал себя и Васильева и сказал, что мы разыскиваем донских казаков генерала Селиванова, заблудились в бурунах и ждем рассвета.

– Мы вас проводим к Селиванову, – сказал всадник, – утром будем у него. Гостя вот везем.

Тут только я заметил, что у одного из всадников ноги привязаны к седельной подпруге, а руки скручены за спиной.

– Кто это? – спросил Васильев.

– Фашист, – коротко ответил всадник, – тоже заблудился. Взяли его в болотах, правее Камыш-Буруна. Совсем уже замерзал, а все огрызался.

– Так что же, сейчас поедем?

– А который час?

– Четверть третьего.

– Тогда сделаем привал и утречком выедем, а то мы уже проголодались, да и фриц наш окоченел.

Всадники соскочили с коней, насобирали перекати-поля, расстелили на нем плащ-палатку, развязали пленного немца, сняли с седел переметные сумы и уселись возле машины. Немца посадили в машину рядом с шофером.

– Павел, может, костерок запалим? А? – спросил один из партизан. – А то зуб на зуб не попадает.

– Ну что ж, давай запалим, только пусть Иван Павлович на буруне станет, потом ты его сменишь, чтоб черт не поднес кого-нибудь.

Партизаны разожгли костер. Иван Павлович, хмурый человек лет пятидесяти, с седыми усами, закутанный в серый башлык, отвел лошадей в сторону, связал их, подбросил им бурьяна, а сам, погревшись у костра, ушел на вершину ближнего буруна и стал ходить, всматриваясь в темноту.

Пламя у костра осветило сидящих с нами двух партизан. На них были короткие дубленые полушубки, барашковые шапки, черные кавказские валенки. У одного болтался на ремне огромный морской бинокль. У обоих сверкали за поясами трофейные парабеллумы. Один из партизан, Павел Близнюк, оказался командиром отряда «Терек», а второй, Григорий Осмоловский, был его комиссаром.

Веселый Близнюк, балагуря, разогрел на костре консервы, отстегнул от пояса флягу со спиртом, поднес нам всем по стаканчику, позвал немца, указал ему на место рядом с собой, сунул ему в руки кусок хлеба и сказал:

– Ешь!

Потом налил спирту и, заметив, как жадно сверкнули глаза пленного, захохотал:

– Ну, выпей за упокой своего Гитлера, чтоб ему черти на том свете кишки на барабан мотали!

Немец, крякнув, выпил спирт, хрипло сказал: «Danke!» – и, протянув к костру темные, с узловатыми пальцами руки, затих. Близнюк, растянувшись на плащ-палатке, тут же уснул. Осмоловский расстегнул полушубок, закурил и, потягивая толстую махорочную самокрутку, стал рассказывать нам о своем партизанском отряде.

– Командир наш, – сказал Осмоловский, – мне знаком еще по работе в Моздоке. В августе, когда гитлеровцы захватили Моздок, мы ушли в буруны и стали партизанить. К нам пристали тогда человек пять колхозников, несколько милиционеров, две девушки. Мы разбили наш лагерь в самой глубине степи, куда ворон костей не заносит, и стали готовиться. Первой нашей заботой стало тогда спасение скота. Вы понимаете, время было тяжелое, враги подошли к Моздоку внезапно, и по степи бродили тысячные стада коров, несметные овечьи хурды. Чабаны и гуртовщики блуждали по бурунам, не зная, что делать, скот подыхал без воды и корма, а фронт в это время продвинулся вперед.

На наше счастье, в песках не было никакой линии фронта, только ездили немецкие патрули на танкетках да рыскали конные банды завербованных фашистами уголовников. И вот мы решили потихоньку перегонять скот на восток, к Каспийскому морю. Мы поговорили с гуртовщиками, объяснили им положение, указали маршруты и начали угон скота. Отправляли днем и ночью, стадо за стадом, в разных направлениях. Кое-какие стада погибли – их перебили гитлеровцы, – а большая часть благополучно добралась до советских районов и между Кизляром и Шелковской ушла за Терек. Тогда на душе у нас стало легче, потому что было спасено народное добро.

Пока мы возились со скотом, вражеские отряды полезли вглубь степей и разнюхали, что кто-то уводит от них скот. Мы перекочевали еще дальше и несколько дней невылазно просидели в глубинных бурунах. Так мы оформили свой отряд, дали ему название «Терек» и стали действовать: налетали на станицу, убивали старост и гитлеровских комендантов, расправлялись с предателями.

Тут, недалеко отсюда, был овцеводческий совхоз № 8. Мы иногда приходили в этот совхоз (там оставалось несколько женщин и трое старых чабанов) за солью, за вяленой бараниной и мукой. Гитлеровцы, очевидно, нас выследили. И вот одиннадцатого сентября, на рассвете, мы приехали в совхоз и напоролись на вражескую засаду. Фашистов оказалось не очень много – с полсотни, но у них были два броневика, танкетка и грузовики с пулеметами. Как только мы заехали в совхоз, они окружили нас и стали кричать: «Русские, сдавайтесь!» Мы ответили им из своих винтовок и автоматов. Наши милиционеры Попов и Зягунов подбили гранатами танкетку. Двоих наших, Сухорукова и Николая Коваленко, убили. Через час примерно мы из окружения вырвались и ушли в буруны.

После этой истории, – закончил Осмоловский, – мы не раз еще встречались с фашистами, хлопали их поодиночке, занимались разведкой и по радио передавали нашим о движении вражеских войск…

Глядя в потухающее пламя костра, Осмоловский задумался. Громко храпел Близнюк, вздрагивал во сне пленный немец, а человек в башлыке все шагал и шагал по снежной вершине буруна. Осмоловский тряхнул головой и закричал:

– Иван Павлович! Иди, брат, погрейся, а я подежурю.

Иван Павлович подошел к нам, стряхнул с усов колючие льдинки и сел у костра. Красноватое пламя осветило его суровое, покрытое морщинами лицо, густые брови, печальные глаза. Он с ненавистью взглянул на дремлющего фашиста, отодвинулся от него и прохрипел:

– Видеть их не могу, проклятых…

Немец пошевелился, вздохнул и лег на бок. Иван Павлович тронул его за плечо:

– Вставай!

Пленный испуганно вскочил, заморгал и застыл, вытянув руки по швам. Это был невысокий, крепко скроенный, коренастый человек лет сорока пяти. На нем была серо-зеленая солдатская шинель без погонов – от них торчали одни пуговицы – с засаленным темным воротником. Под полами шинели топорщились широкие, раструбами, голенища стоптанных сапог. Помятая пилотка с оловянным орлом и матерчатой кокардой наполовину скрывала низкий и узкий лоб.

Меня поразило лицо пленного: оно было почти коричневым, заросшие черной щетиной щеки отливали блеском старой меди. Такого темного лица я не видел ни у одного немца.

Я неважно знаю немецкий язык, но мне хотелось поговорить с пленным, и я, на всякий случай, спросил его по-английски:

– Are you german?[2]

Пленный моментально приложил руку к пилотке и ответил, четко выговаривая английские слова:

– Yes, sir. I am german[3].

Но потом, должно быть спохватившись, он пробормотал:

– I do not speak English[4].

Видя, что гитлеровец старается скрыть знание английского языка, я прикрикнул на него.

– Your name?[5] – спросил.

Немец снова приложил руку к пилотке и ответил:

– Kurt Maul[6].

В это время проснулся Павел Близнюк. Уже начинался поздний зимний рассвет. Снег прекратился, и яснее обрисовались вокруг белые буруны. Близнюк зевнул, встал, затянул пояс и сказал:

– Поедем, пожалуй. Уже пора. Генерал Селиванов ждет нас к двенадцати.

Мы затоптали костер, сложили вещи и уселись в машину. Пленного посадили рядом со мной. Партизаны вскочили на коней. Васильев кивнул шоферу:

– Трогай помаленьку.

Газик, сердито урча, поскрипывая песком и снегом, пополз на первой скорости. Следом за нами затрусили партизаны.

Казаки Селиванова, начав рейд, легко прорвали слабую оборону противника в степи, севернее селения Ново-Леднев, обошли это селение, на которое наступала наша пехота, углубились в бурунную степь и семьдесят километров шли, почти не встречая сопротивления. Правее шли кубанцы Кириченко, которые также продвигались свободно вперед. В районе глухих хуторов – Ярышев, Кирилин, Чернышев, Ново-Найденов – фашисты встретили донских казаков танковыми атаками, не смогли удержать этот рубеж и, потеряв около двадцати танков, откатились на второй рубеж, проходивший через Новостодеревский, Давлаткин и Шефатов.

Таким образом, донские и кубанские казаки, обогнув Ищерскую, нависли над тылами моздокской группировки фашистов. Клин прорыва углубился почти до ста километров, и нам долго пришлось догонять штаб Селиванова, который оказался уже в хуторе Чернышеве.

Пока мы ехали, я разговаривал с пленным. Он отвечал очень неохотно, несколько раз повторял, что не знает английского языка и не понимает по-русски, но потом разговорился.

Предложив ему папиросу, я попросил рассказать о себе.

– Я был строительным рабочим, господин офицер, – медленно, обдумывая каждое слово, говорил пленный. – В армию меня призвали еще в восемнадцатом году, когда генерал Людендорф начал свою операцию во Франции. Я служил тогда в армейской группе кронпринца Рупрехта, был под Ипром и под Амьеном, был четыре раза ранен и дважды отравлен газами…

– А после войны? – спросил я.

– После войны… жил на родине…

– Все время?

– Да, господин офицер, почти все время… потом я немножко работал в Йене…

Меня все время подмывало спросить, где он так хорошо изучил английский язык, но я понял, что он это скрывает, и решил терпеливо ждать.

Мы стали говорить на посторонние темы. Случайно я упомянул, что недели две назад англичане и американцы высадили десант в Северной Африке. Пленный явно заволновался.

– Где? – переспросил он.

– В Северной Африке, – повторил я, – они послали туда много судов. В первый же день высадили десантные войска, уничтожили береговые батареи у мыса Матифа и взяли Сиди-Феррух.

– Сиди-Феррух?! – воскликнул Мауль. – Это в тридцати пяти километрах от Алжира!

– Да, кажется, – я сделал вид, что не придал его восклицанию никакого значения, – это возле Алжира, который уже занят. Кроме того, занят Оран, захвачен форт Санта-Крус…

– Бог мой! – закричал Курт Мауль. – Санта-Крус – это в Оранской бухте. Там всегда стояла лодка толстой Сюзи, нашей маркитантки тетушки Сюзи, у которой был такой крепкий ром…

Я снова сделал вид, что меня нисколько не удивили слова Мауля, и спокойно продолжал:

– А на ливийском фронте англичане взяли Бардию и Тобрук…

Но Курта Мауля не интересовала Ливия. Он нервно закурил папиросу, обнял колени и, покачиваясь от толчков машины, обернулся ко мне:

– Это правда, господин офицер, то, что вы сказали?

– Конечно, правда, Мауль.

– Бог мой! – растерянно повторил Мауль. – Сиди-Феррух, Санта-Крус… ведь я знаю там каждое дерево.

– Вы были в Африке? – спросил я.

– Сэр, – с гордостью ответил Курт Мауль, – я пятнадцать лет прожил в Африке, потому что я солдат французского Иностранного легиона.

– Это интересно, – заметил я, – расскажите, как вы попали в Африку.

– В Африку я попал в двадцатом году, после Версаля, когда солдату в Германии нечего было делать, а ничего другого я делать не хотел. Французы завербовали меня в Иностранный легион, и летом двадцатого года мы отплыли из Тулона в Алжир. В Африке я делал все, что приказывали офицеры: возил контрабандой золото, добывал страусовые перья и слоновую кость, расстреливал мятежных берберийцев, охранял медные копи между Браззавилем и Пуэнт-Нуар… В тридцать шестом году я вернулся в Германию, где меня посадили в тюрьму за службу в легионе, то есть за то, что я служил под знаменем вражеской Франции.

Курт Мауль прервал свой рассказ, так как мы остановились на берегу покрытого льдом озера, чтобы попоить лошадей. Пока шофер возился с машиной, а партизаны рубили прорубь, мы с Маулем присели на ступеньки нашего газика и закурили.

Мауль посмотрел на ледяную гладь озера, на поникшие, осыпанные инеем рыжие камыши, на заснеженные буруны, зябко потер руки и сказал:

– Тут очень холодно. В Африке было очень жарко, а в России очень холодно.

– А почему вас не направили в африканский корпус фельдмаршала Роммеля? – спросил я. – Ведь вы там были бы полезнее, не правда ли?

– Да, сэр, – тихо отозвался Мауль, – но дело в том, что больше половины африканского корпуса здесь.

– Где здесь? – не понял я.

– Здесь, в этой степи.

– Вы что, шутите? – сердито сказал я.

– Нет, сэр, мне в моем положении не до шуток. Африканский корпус здесь, в этой проклятой русской степи. Называется он «Зондерштаб «F».

И Курт Мауль рассказал мне историю корпуса «F», соединения, которое, ни разу не вступая в бои, шло за тылами генерал-полковника Клейста, дошло до Кавказа, было размещено между Ачикулаком и Ага-Батырем и предназначалось для выполнения особого военно-политического плана Гитлера.

Я попросил своих спутников задержаться на полчаса, они снова разожгли костер и стали подогревать вяленую баранину, а я сел рядом с Куртом Маулем и приготовился слушать его рассказ о том самом таинственном корпусе, который был так засекречен и так интересовал нас всех.

– Меня зачислили в этот корпус, – сказал Курт Мауль, – с первого дня его формирования, и я могу рассказать о нем очень много…

С трудом шевеля сведенными от холода грязными пальцами, пленный свернул из клочка газеты папиросу, зажег ее и затянулся крепким дымом.

– Должен вам сказать, – продолжал Мауль, – что до самой войны с Россией я спокойно жил в Йене и работал на строительстве дорог. И вот девятого августа прошлого года меня вдруг призвали и в тот же день отправили в Райне. Там, в старой казарме, я увидел не менее двухсот бывших солдат Иностранного легиона. Утром нас всех выстроили на плацу и сказали, что мы по приказу фюрера зачислены в секретное соединение, которое называется ZBV – Zur besonderen Verwendung, или соединение «F».

– Что такое «F»? – спросил я.

– Это условное обозначение. Литера «F» выбрана по фамилии нашего командира – генерала Фельми. Генерал Гельмут Фельми, как мы узнали позже, был великолепным знатоком Востока, долго служил военным инструктором в Турции и несколько лет работал в тропических странах. Наш начальник штаба тоже служил в Турции, бывал в Иерусалиме, в Багдаде, в Алжире. Нельзя сказать, что мы были недовольны нашей судьбой. Каждый из нас уже тянул многолетнюю лямку в легионе, все мы прекрасно знали жаркие страны и были счастливы тем, что нас не пошлют в дьявольские снега России. Кроме того, мы любили хорошее вино, женщин, деньги и готовы были идти за нашим генералом хоть к черту в зубы…

Мауль швырнул в снег недокуренную папиросу, послушал, как она зашипела, потер ладонями большие красные уши и продолжал:

– Да, все мы были отборными солдатами. К нам брали только тех, кто безукоризненно владел английским или французским языком. И уже по одному составу соединения мы могли судить, что нас предназначали для особых действий.

– Что же представлял собой ваш корпус?

– Это было совершенно самостоятельное подвижное соединение.

– То есть?

– То есть мы имели у себя все рода войск и могли действовать совершенно самостоятельно, без помощи и поддержки других соединений. У нас было три усиленных гренадерских мотострелковых батальона, каждый из них насчитывал почти по тысяче человек. Надо вам сказать, что наши батальоны и по составу, и по вооружению более походили на полки, чем на батальоны. Кроме того, у нас был отборный танковый батальон, состоящий из двадцати пяти тяжелых и средних машин, а также свой авиационный отряд из двадцати пяти самолетов.

– Этот авиационный отряд был придан вам? – спросил я.

– Нет, он входил в «F» как его составная часть.

– А еще какие подразделения входили к вам?

– Рота связи, саперная рота, минометная рота – в ней были минометы разных калибров, разведывательный отряд на бронемашинах и мотоциклах, кавалерийский эскадрон, взвод метеорологической службы, колонна автомобилей «опель-блиц», а также артиллерия.

– Какая артиллерия?

– Артиллерийский дивизион четырехбатарейного состава пушек, батарея штурмовых стопятимиллиметровых орудий, тяжелый зенитный дивизион трехбатарейного состава и легкий зенитный дивизион двадцатимиллиметровых пушек. Затем, конечно, штаб, санитарная часть, хлебопекарня, мясобойня, различные мастерские и более мелкие службы…

– Ну, дальше!

– Осенью сорок первого года корпусу «F» присвоили опознавательный знак…

Курт Мауль замялся, пожевал губами и сказал виновато:

– Когда ваши люди окружили меня, я сорвал с себя этот знак и зарыл вместе с документами в песок. Так нам было приказано…

– Какой же это знак?

– Овальный венок, в венке склоненная пальма, восходящее солнце над желтым песком пустыни, а внизу черная свастика…

– Так. А долго вы простояли в Райне?

– До пятнадцатого января сорок второго года. Потом нас направили в Грецию.

Слушая пленного, я ничего не записывал, вопросы задавал редко, и, вероятно, поэтому Курт Мауль, поняв, что здесь не допрос, говорил очень охотно и откровенно.

– В начале февраля, – продолжал он, припоминая, – мы прибыли на греческий полуостров Сунион, в восьмидесяти километрах от Афин. Там нам было очень хорошо. Мы неплохо питались, пили вино, играли в кости. Правда, офицеры каждый день обременяли нас занятием, но это было даже полезно.

– Чем же вы занимались?

– Немножко военным делом, но больше географией и политикой.

– То есть?

– Мы изучали страны Востока, главным образом Иран, Аравию, Индию. За полгода мы изучили рельеф этих государств, начиная от русско-персидской границы и кончая Индией. Нам рассказали о священных городах Аравии, о пустынях и о «дороге паломников», о жизни индусов, негров, о борьбе ваххабитов, о Багдадской железной дороге и о Геджасе. На четвертом месяце наших занятий мы уже безошибочно могли сказать, в каких оазисах Омана или Йемена произрастают маис, табак или хлопок, сколько жителей в Джидде, кто такой султан Ибн-Сауд и в каком году он захватил Эль-Хассу. Мы тщательно изучили жизнь и деятельность полковника Лоуренса, и наш командир, который, кстати сказать, знал Аравию не хуже Лоуренса, сказал нам, что близится час, когда мы, немцы, навсегда вышвырнем из Аравии, Индии и Палестины надменных английских плутократов и установим там власть фюрера…

Курт Мауль откашлялся, задумчиво посмотрел на костер, на сидящих вокруг партизан.

– В августе сорок второго года, – тихо сказал он, – когда армия генерал-полковника Клейста прорвала ваш Южный фронт и, перейдя Дон, вступила на землю Азии, наш генерал пришел к нам в казармы и сказал: «Пора!» Он сказал тогда, что фюрер поставил перед нами великую военно-политическую задачу…

– Какую задачу? – спросил я.

– Идти вслед за армиями Клейста на Кавказ, а потом, когда русские будут разбиты, начать поход на Иран, Аравию, Индию.

– Все это вы должны были выполнить силами вашего корпуса?

– Нет, наш корпус призван был стать ударно-штурмовым отрядом и политическим центром великого похода.

– Вы рады были получению этой задачи?

– Да, мы были готовы ее выполнить. Нас уверяли в успешном завершении похода и говорили, что у нас только одно серьезное препятствие – Кавказский хребет.

– А разве англичан они не считали «препятствием»?

– О нет! Мы все были убеждены, что стоящая в Иране десятая английская армия не выдержит нашего удара.

– Когда же вы прибыли в Россию?

– Мы покинули Грецию пятого августа, ехали через Болгарию и Румынию. Двадцать девятого августа мы остановились в селении Майорском, в Донбассе. Войдя в подчинение Клейсту, мы в строжайшем секрете двинулись в тылах его армий и дошли до Ачикулака.

– Почему же для вас избрали именно это место?

– Потому что таким положением наше командование решало двойную задачу: во-первых, отсюда мы могли идти на Иран двумя путями – через Баку и по Военно-Грузинской дороге, в зависимости от того, где быстрее обозначится успех; во-вторых, мы могли быть полезны в этих песчаных пустынях.

– Вы еще не вступали в бой?

– Шестнадцатого октября наша рота была введена в дело близ селения Андреев Курган. Но сейчас нам сказали, что в ближайшие дни придется сражаться, так как в пустыню прорвались казаки Кириченко и Селиванова.

– Через несколько часов вы, Курт Мауль, будете иметь честь разговаривать с командиром донских казаков генералом Селивановым, – не без удовольствия заметил я.

Мы встали и уселись в машину. Простуженно заворчал остывший мотор, и опять по сторонам побежали покрытые снегом буруны, тощие стебли чертополоха, бескрайние желтые пески.

Штаб донских казаков находился в полуразрушенной ферме овцеводческого совхоза № 8. Нам сказали, что генерал сейчас на командном пункте, который находился в овечьих кошарах, километрах в двадцати от совхоза.

Мы решили отдохнуть и пообедать на ферме. Собственно, полуразрушенные стены стандартных деревянных домиков и квадратные пепелища сожженных сараев очень условно можно было назвать фермой: гитлеровцы так изуродовали все вокруг, что не уцелела ни одна постройка; на дорожках, между пепелищами, валялись застреленные собаки, отрубленные бараньи головы, серые клочья овечьей шерсти, окровавленные, присыпанные инеем телячьи шкуры, какое-то загаженное, затоптанное, примерзшее к земле тряпье. Единственный колодец был доверху забит трупами ягнят и собак. Песчаные буруны вокруг совхоза были исполосованы гусеницами танков и разворочены тяжелыми грузовыми машинами.

Сейчас здесь царило оживление. Прижавшись к уцелевшим стенам, пыхтели заведенные броневики. Связисты, переругиваясь, тащили тяжелые катушки с проводами. На соломе, среди двора, обедали казаки. Они сидели, не снимая винтовок и держа в поводу оседланных коней. За крайним домиком, на дороге, стояли два самолета, вокруг них хлопотали летчики.

Тут уже ощущалось жаркое дыхание боя. Над степью проносились вражеские штурмовики. На конях и машинах подъезжали и уезжали связные. Проезжали машины, наполненные ранеными.

Усатый казак указал нам дом, где помещался штаб. Там нас встретил крепкий, коренастый полковник Панин – начальник штаба. Он сидел над картой, постукивая карандашом по столу и ероша коротко остриженные волосы. Одетый в какой-то коричневый костюм, он показался нам сугубо штатским человеком, пришедшим сюда из райисполкома или райкома партии. Но это было ошибочное заключение. Вскоре мы смогли убедиться в том, что полковник Панин настоящий штабист, интересный, умный и образованный офицер.

Познакомившись с нами, он расспросил о дороге, коротко поговорил с пленным, приказал вывести его и стал рассказывать нам о сложившемся положении.

– Тут сейчас очень тяжело, – сказал он. – Мы уже залезли довольно далеко, обошли ищерскую группировку противника и можем сейчас решить исход всей операции по овладению Моздоком и Малгобеком, потому что нависли над левым флангом гитлеровцев и угрожаем их тылам. Фашисты, конечно, сразу учли эту опасность и бросили против нас более ста танков. Нам пришлось спешиться и перейти к обороне.

– А как кубанцы? – спросил я.

– Кубанцы справа, – ответил Панин, – они вышли на линию Каясула – Нортон и тоже остановились. У нас тут создалось оригинальное положение: либо мы протараним вражескую оборону и выйдем в тыл моздокской группы Клейста, либо гитлеровцы рубанут нас танками по хвосту и отрежут пути отхода.

За обедом мы стали расспрашивать Панина о генерале Селиванове. Полковник на секунду задумался и серьезно сказал:

– То, что в такой сложной обстановке соединением командует Селиванов, – большой плюс. Это на редкость умный, тонкий и оригинальный человек, генерал высокой советской культуры.

Нам хотелось поскорее повидать Селиванова, но полковник сказал, что одним ехать опасно, так как между фермой и кошарами, где находится генерал, часто появляются вражеские танки.

– Что же делать? – нетерпеливо спросил я.

– Придется дождаться ночи, – ответил Панин, – а ночью я пошлю к кошарам два броневика, поедете с этими броневиками.

В это время под окном лихо развернулся черный каплеобразный «штейер» и, забрызгав часового снегом и грязью, замер у порога.

– Машина Селиванова, – сказал Панин.

В комнату вошел парень в бушлате, в морской ушанке с крабом и в тяжелых сапогах.

– Что ты, Зоя? – тревожно спросил Панин и, обернувшись, сказал нам: – Это шофер генерала. Хоть имя у него и женское, но сам он ухарь…

– Ничего, товарищ полковник, все в порядке, – ответил моряк. – За чаем приехал, вышел у нас весь чай, кипяток заварить нечем.

– Как генерал?

– Хорошо, только сердится, что чаю нет, приказал сейчас же доставить чай.

– А дорога как?

– Где-то справа шляются пять фрицевских танков. Туда сейчас пошел бронетранспортер с бронебойщиками.

– Ладно, иди возьми чаю и захватишь с собой двух товарищей, – сказал Панин, – только смотри в оба…

Через пять минут «штейер» уже мчал нас с Васильевым в буруны. Хмурое небо висело над заснеженными песками, впереди и слева, точно грозовые зарницы, сверкали отсветы орудийных залпов.

Моряк с девичьим именем Зоя лихо вел машину и рассказывал нам о своем генерале.

– Смелее нашего генерала вы не найдете, – убежденно говорил Зоя. – Уж если я после госпиталя променял морскую бригаду на этого генерала и, можно сказать, подвел своих братков, то это что-нибудь да значит, я понимаю толк в войне… Вы знаете, – обернулся он, – как наш генерал под Гизелем шел на немецкие танки со стеком?

– С каким стеком? – удивился Васильев.

– С обыкновенным кавалерийским стеком, – повторил Зоя.

– Как же это?

– Дело было так. Ехали мы в одну нашу часть. На одном участке прорвались вражеские танки, штук тридцать. Ну, у ребят наших, которые обороняли дорогу, при виде танков начался легкий мандраж, и они тихо-тихо драпанули. Мы едем с генералом и видим – бегут навстречу гаврики, одна кучка, другая, третья. Генерал говорит мне: «Остановись-ка, Зоя, придется вмешаться в эту отступательную операцию». Затормозил я машину, а генерал вышел и пошел вперед по дороге. Идет себе, стеком помахивает, кубаночка набекрень, шинель расстегнута – никак я не могу его приучить застегивать шинель, поэтому он и кашляет всегда… Ну, значит, идет это он по дороге прямо туда, где ревут танки, а навстречу ему переменным аллюром двигаются драпачи. Он остановил одну кучку и спрашивает довольно ласково: «Куда это вы, орлы?» Они трясутся – зуб на зуб не попадает – и говорят: «Там фашистские танки прорвались, сюда идут!» А генерал кивнул головой, засмеялся – только глаза у него, как молнии, сверкают – и говорит этим хлопцам спокойно и даже, представьте себе, негромко: «Ах, танки… Ну что же, пойдемте, встретим их, как полагается» – и сейчас же, не оглядываясь, пошел по дороге. А ребятки переглянулись, глазами захлопали и потихоньку пошли за ним, даже бронебойки свои по кювету подбирать стали. Ну, через четверть часа эти самые бегунцы запалили шесть штук вражеских танков и отбили атаку. Собрал их генерал, поблагодарил за работу, потом махнул стеком и сказал: «А ежели вы еще раз побежите, я с вами иначе поговорю!»

Шофер горделиво повел плечом и закончил:

– За Гизельское сражение нашему генералу дали второй орден Красного Знамени…

Пока мы слушали рассказ шофера, наступили сумерки. Извилистые очертания бурунов покрылись вечерним туманом. Отсветы пушечных залпов стали ярче. Впереди, точно какой-то неведомый город, обрисовалась соломенная изгородь гигантской кошары. Ветер трепал на ней клочья соломы, яростно крутил их в воздухе и уносил в степь.

Сюда, в эту степную кошару, когда-то загоняли десятки тысяч овец. Овечьи отары укрывались тут от снежных буранов, весенних гроз и ливней. Сейчас огромная кошара казалась пустой. Под ее изгородью притулились два мотоцикла. У разметанных ворот, ежась от пронизывающего ветра, ходил казак-часовой в белом полушубке.

– Приехали, – удовлетворенно сказал шофер, – сейчас я провожу вас к генералу.

Мы отправились в угол кошары, где светлела глинобитная пастушеская хибарка. Одна стена ее развалилась и была заложена кизяком. Из разбитого окна высовывалась дымящаяся труба железной времянки. Сквозь щели тонкой двери светилось пламя печки. Рядом с хибаркой, под соломенной крышей кошары, на зарядных ящиках сидели офицеры, и сбоку расхаживал второй часовой. Один из офицеров, жестикулируя, негромко допрашивал толстого немца-танкиста.

Шофер вошел в хибарку, через минуту вышел и сказал мне и Васильеву:

– Генерал просит зайти.

Мы вошли. Генерал сидел на походном складном табурете, откинув на пол черную лохматую бурку и вытянув к печке худые руки. Он был узкоплеч, невысок и тонок. Красноватое пламя освещало его чисто выбритое, морщинистое смуглое лицо, клок седеющих волос над выпуклым лбом, серые, с желтизной, холодные и умные глаза. Китель его был полурасстегнут и обнажал край шелковой рубахи и узкую, болезненную грудь.

На другом табурете, рядом с печкой, лежали обрывок измятой карты, стек с костяной ручкой и массивный серебряный портсигар. На подоконнике стояли походный телефон и недопитый стакан чаю.

Мы назвали себя. Генерал встал, протянул руку и коротко бросил:

– Селиванов.

Голос у него был глуховатый и хриплый, как у заядлых курильщиков или простуженных. Не садясь на табурет, очевидно, потому, что нам не на что было сесть, он щелкнул портсигаром, предложил нам папиросы, закурил сам и, прислонившись плечом к оконному косяку, стал расспрашивать нас о своем левом соседе и о подвозе фуража на станцию Микенская. Вопросы он задавал быстро, ответы не слушал до конца, словно заранее знал, что ему скажут, и просто проверял себя. Во всей его небольшой сухощавой фигуре, в порывистых движениях, в насмешливо-иронических репликах, в прищуривании глаз обнаруживались острый ум, большая внутренняя сила, которая в любую секунду может проявить себя в чем-нибудь очень решительном и большом. Постепенно разговор перекинулся на действия конницы.

– Сейчас многие еще не понимают, – сердито сказал Селиванов, – что конница не таран, а разящий меч. Я не могу превращаться в поршень. Маневр предполагает движение, а у меня казаки все время дерутся в пешем строю.

Наш разговор был прерван приходом полкового комиссара Даровского – заместителя Селиванова по политической части. Это был высокий блондин с орлиным носом, пожилой кубанский казак. Не снимая бурки, под которой виднелась синяя черкеска, Даровский взволнованно сказал Селиванову:

– Алексей Гордеевич, кубанцы отошли от Нортона километров на тридцать. Весь наш правый фланг открыт. Гитлеровцы зажгли Нортон.

– Когда они отошли? – нахмурившись, спросил Селиванов.

– Два часа тому назад. Немцы бросили против них много танков.

– Откуда эти сведения?

– Только что я встретил нашу разведку.

Даровский устало сел на табурет, вытер рукавом черкески потный лоб и вопросительно посмотрел на генерала. Но Селиванов молчал, раскуривая папиросу.

– Ну что, будем отходить? – спросил Даровский.

– Куда отходить?

Даровский удивленно повел плечом:

– Как куда? У нас час времени, товарищ генерал. Если мы не отодвинем наши части назад, нас хлопнут так, что и очухаться не успеем.

Но Селиванов уже не слушал. Покрутив ручку телефона, он стал кричать в трубку:

– Панин? Правый сосед два часа тому назад… Что? Слышали? Знаете? Немедленно доложите об этом командующему… сейчас же… Что? Приказ об отходе? Никакого приказа не будет… И отхода не будет… Я сейчас еду к Горшкову. Поверну Горшкова фронтом направо. Как только получите ответ командующего, немедленно сообщите мне…

Подрагивая ногой, Селиванов слушал, что говорил Панин, и, перебив его, сердито закричал:

– Советуете отходить? Еще раз повторяю: сообщите командующему группой о моем решении оставаться на месте, несмотря на отход правого соседа. Понятно? От моего имени прикажите, чтобы полковник Лев к двадцати трем часам подбросил Горшкову снарядов.

Швырнув трубку и на ходу застегивая китель, Селиванов кинул Даровскому:

– Езжайте к Стрепухову и побудьте там до утра. Свяжитесь с Белошниченко. От Стрепухова возьмите взвод противотанковых ружей и направьте на бронетранспортерах к Горшкову. Я буду у Горшкова, обо всем сообщайте туда. Имейте в виду: центр боя завяжется на правом фланге. – Накинув шинель, надев набекрень черную кубанку с генеральской кокардой, Селиванов натянул светлые перчатки и взял хлыст. – Зоя! Машину! – крикнул он в дверь.

Вместе с шофером в хибарку вбежал чернобровый майор:

– Товарищ гвардии генерал-майор, разрешите доложить!

– Ну что у вас?

– Два часа тому назад…

– Знаю, – перебил Селиванов. – Вечно опаздываете. Свернитесь и отправляйтесь на ферму. Здесь оставить только связистов.

– Когда прикажете уезжать?

– Приготовьтесь. Я сообщу от Горшкова.

– Есть! – Майор козырнул, щелкнул шпорами и вышел из землянки.

– Поедем со мной? – спросил нас Селиванов.

Мы с Васильевым разделились. Он решил ехать с Даровским на левый фланг, а я поехал с Селивановым к Горшкову.

Ехали мы быстро. Зоя уверенно вел свой «штейер» среди бурунов. Покрытые снегом буруны розовели от дальнего зарева пожаров: это горело зажженное фашистами селение Нортон. Селиванов всю дорогу молчал и беспрерывно курил – в автомобильном стекле отсвечивался тусклый огонек его папиросы.

– Товарищ генерал, впереди люди, – тревожно сказал Зоя.

– Далеко?

– Метров сто будет.

– Много? Я ничего не вижу.

– Много.

– Идут навстречу?

– Нет, пересекают дорогу и движутся к Нортону.

– Подъезжай туда.

Через две минуты Зоя на полном ходу затормозил машину. Мы вышли. Мимо нас поэскадронно двигался кавалерийский полк в направлении к пожару. Бок о бок с эскадроном шли артиллерийские запряжки. Туго натягивая постромки, кони тащили по хрустящему песку тяжелые пушки. Еще дальше двигались тачанки с пулеметами.

В стороне от дороги, освещенная пожаром, стояла небольшая группа всадников. Впереди этих всадников на высоком рыжем дончаке гарцевал человек в лохматой бурке.

– Генерал Горшков, – сказал Зоя.

– Сергей Ильич! – крикнул Селиванов.

Человек в бурке подскакал к машине и осадил жеребца так, что он присел и замотал головой.

– Товарищ гвардии генерал-майор, – сказал Горшков, приложив руку к шапке, – большую часть сил и артиллерию развертываю вправо, потому что…

– Знаю, Сергей Ильич, – мягко перебил Селиванов, – а вы не думаете отступать?

– Отступать? – удивленно спросил генерал Горшков. – Разве вы отдали приказ об отступлении?

– Нет, я не отдавал такого приказа. Я спрашиваю, как вы думаете…

– Если мне подбросят снарядов…

– Снаряды и взвод противотанковых ружей прибудут к двадцати трем часам. Кроме того, я сейчас прикажу Белошниченко передать вам десять противотанковых пушек. Надо держаться, Сергей Ильич!

– Удержимся, Алексей Гордеевич, – усмехнулся Горшков.

Я с удовольствием слушал лаконичный разговор двух генералов. Они понимали друг друга с полуслова, оба были полны решимости, и оба любили и уважали друг друга. Это видно было по тому, с каким почтением обращался Горшков к Селиванову и как ласково гладил Селиванов, вытягиваясь на носках, атласную шею горшковского жеребца и постукивал ручкой хлыста по сапогу Горшкова.

Пока генералы разговаривали, одна из противотанковых пушек остановилась у придорожного буруна. Пожилой казак развернул коней, выпряг их и стал со своими помощниками устанавливать пушку. Наблюдая, с какой ловкостью, с какой хозяйской уверенностью и неторопливостью работает этот немолодой казак, я подошел к нему и спросил:

– Откуда ты, станичник?

Казак посмотрел на меня, сдвинул на затылок папаху и ответил:

– Родом я из станицы Вешенской.

– Свою пушку ты здесь ставишь?

– Так точно. Приказ командира батареи. Позиция тут удобная.

Узнав, что Селиванов решил возвратиться в кошару, я обратился к нему:

– Разрешите мне остаться здесь, поговорить с казаками. Завтра я вернусь.

– Пожалуйста, – сказал Селиванов, – а я – обратно. В центре удобнее. Сергей Ильич сделал тут все необходимое…

Через несколько минут генералы разъехались в разные стороны. Я расстелил бурку и сел рядом с пожилым казаком. Пока его напарники возились с пушкой, мы закурили.

Мимо нас бесконечной вереницей двигались всадники в башлыках, артиллерийские упряжки, тачанки. Вокруг высились покрытые снегом буруны, и все это – и лица всадников, и конские крупы, и снежные буруны – освещалось заревом пожара…

Яков Маркович Земляков – так звали пожилого казака – насбирал бурьяна, расстелил его у лафета и уселся, поджав под себя ноги. Рядом с ним сели его товарищи – хмурый казак Медведь и молодой парень, закутанный в синий башлык. Казаки выкурили цигарки и прислушались. Пушечная канонада утихла. Пожар стал угасать. На дороге прогрохотали последние телеги с патронами.

– Кажись, все прошли, – басом сказал Медведь.

– Сейчас фрицы спать ложатся, – задумчиво проговорил парень, – они ночью не любят воевать, так что до утра можно отдохнуть.

– Так ты, дядя Яков, из Вешек? – спросил я.

– Так точно, из Вешек.

– А Шолохова знаешь?

– Ишо как! – воскликнул Земляков. – Мы с ним, можно сказать, друзьями жили. Михаил Александрыч как начнут сбираться на рыбалку, так завсегда до меня идут – насчет крючков совета спросить, или насчет наживы, или лесок всяких… Я и жинку ихнюю знаю, и деток, и с тестем знакомый.

Яков Маркович неторопливо расправил бурьян под ногами и сказал:

– Михаил Александрыч что ни писали, то все про вешенцев, только в книжках фамилии другие проставлены – дед Щукарь там, или Разметнов, или Мелеховы…

Стало холоднее. Подул ветер, и пошел мелкий снежок. Завернувшись в бурку, я дремал, думая о Селиванове, о Горшкове, о казаках. Мне нравились эти сильные, решительные люди. То ли сказывались давние боевые традиции, то ли здесь были подобраны действительно отважные и смелые бойцы – с ними было как-то удивительно легко и спокойно.

Обычно в ожидании боя я нервничал, томился: скорее бы уж началось… Но здесь, у казаков, я невольно подчинялся их спокойной уверенности, твердому сознанию своей силы и какой-то непоколебимой убежденности в том, что все будет именно так, как нужно.

На рассвете гитлеровцы обнаружили отход Кириченко и разделились на две группы: одна устремилась вслед за кубанцами, а другая развернулась вправо и, не предполагая, что генерал Горшков уже успел повернуть свои спешенные батальоны к Нортону, смело ринулась в атаку, думая, что встретит восточнее Нортона его незащищенные фланги.

Ровно в шесть часов утра вражеский танковый батальон, подкрепленный полутора десятками бронемашин и десантом автоматчиков, устремился на юго-восток. Спешенные казаки лежали в бурунах, не отвечая на пулеметный обстрел и ничем себя не обнаруживая.

Горшков, как мне позже стало известно, приказал пропустить танки через боевые порядки, расстрелять с тыла десант автоматчиков и отсечь артиллерийским огнем шедшие за танками броневики.

Когда на востоке забрезжил неяркий зимний рассвет, в серо-свинцовом небе уже сверкали разрывы шрапнелей, на бурунах, вздымая бурные водопады песка, рвались фугаски, впереди трещали пулеметы.

Яков Маркович стоял за щитом своей пушечки, курил цигарку и посматривал на вершины ближних бурунов. Они белели ровной грядой метрах в четырехстах от того места, где мы стояли. На их западных скатах, обращенных в сторону противника, лежали спешенные казаки. Мы не могли видеть казаков, но знали, что они там, потому что оттуда неслось частое пощелкивание винтовочных выстрелов и слышались короткие пулеметные очереди.

Фашисты обстреливали буруны из минометов. Взметывая песок и снег, мины рвались на вершинах бурунов и на восточных скатах, которые казались нам пустыми.

Правее, метрах в трехстах, на одной линии с пушкой Землякова, в лощинке, стояли коноводы с лошадьми – там все было спокойно: как видно, гитлеровцы не успели их обнаружить.

Но вот в грохоте пушек и треске мин мы услышали гудение моторов, скрежет и лязганье гусениц. Эти зловещие звуки сливались в однообразный гул.

– Дядя Яков, танки! – закричал парень в синем башлыке.

Яков Маркович не шевельнулся, только побледнели его морщинистые, давно не бритые щеки и чуть-чуть задрожали пальцы, подносившие цигарку к губам.

Танков еще не было видно. Но там, за грядой бурунов, где лежали казаки, дробно и часто, захлебываясь, застучали пулеметы, забухали гранаты, затрещали автоматные очереди.

Вдруг на гряде бурунов показалось темное облачко – не то дым, не то пыль, и металлический скрежет гусениц сразу стал громким и резким.

– Выскочили на бугор! – крикнул парень в башлыке.

Темное облако качалось, ползло влево, а из облака, похожие на привидения, вырвались фашистские танки. Все они были окрашены в белый цвет и, точно сорвавшиеся с гор сугробы, катились вниз, устремляясь к лощине, где стояли коноводы.

– Подавят коней, холеры! – злобно закричал Медведь.

После этих слов Медведя все слилось в моем сознании в какую-то цепь пляшущих огней, раздирающих уши взрывов, гудения и толчков. Шевелилась впереди широкая спина дяди Якова, мелькали руки Медведя. Пушка ходила ходуном, изрыгая пламя, откатываясь и вновь двигаясь вперед. От нее, как от печки, полыхало жаром и пахло паленым. Колючий песок больно хлестал по щекам, и я закрыл было лицо рукавом мокрой шинели, но вдруг в полоске между рукавом и краем пушечного щита я заметил вдали горящий танк. Его обходили два других танка, и в это мгновение Земляков выстрелил один раз, второй, третий. Оба танка завертелись рядом с тем, который горел.

Потом что-то сильно ударило по пушечному щиту. Яков Маркович выругался и схватился за грудь. Сделав два шага, он опустился на колени и сел в песок.

– Вставай к пушке, Медведь, – сквозь зубы сказал Яков Маркович.

Медведь стал к пушке. Снова загремели выстрелы. Но вражеская атака уже ослабела. Уцелевшие танки – мы насчитали их восемь – повернули направо и скрылись в бурунах. А на гряде бурунов, где лежали казаки, заканчивался огневой бой с вражеской пехотой. Казаки забросали фашистских автоматчиков гранатами, отсекли их от танков пулеметным огнем, стали обстреливать из винтовок и затем перешли в контратаку.

Через полчаса все стихло. В лощине дымились подбитые танки, да где-то гудел невидимый немецкий самолет. Здоровенный санитар, появившийся у пушки, взял Якова Марковича на руки и понес туда, где стояли коноводы. Мне привели худого рыжего коня, я сел на него и поехал на командный пункт.

Кавалеристы Горшкова, отбив атаку вражеских танков, окопались фронтом на северо-запад, прикрывая обнаженный фланг. Фашисты не ожидали такого быстрого маневра и поэтому понесли большие потери: свыше пятисот солдат осталось лежать в бурунах, кроме того, казаки-артиллеристы сожгли и подбили девятнадцать вражеских танков.

Вообще артиллеристы и бронебойщики оказали в этом бою неоценимую услугу конникам: они расстроили своим огнем вражеские атаки и уничтожили много танков и броневиков еще на подходах к нашему переднему краю. Казаки с восторгом говорили об их подвигах. Четыре танка подбили Земляков и Медведь, три танка поджег на другом участке наводчик Васько, а когда гитлеровец-пулеметчик с броневика ранил его, Васько из своей пушки насквозь просадил броневик; гвардии сержант Клименко подбил две машины из противотанкового ружья; расчет гвардии сержанта Литвинова сжег две танкетки и мотоцикл.

В первом часу ночи в уцелевшую на совхозной ферме хибарку, в которой остановился Селиванов, съехались на совещание старшие командиры.

Окна хибарки были завешены солдатскими одеялами. Под окнами стояла накрытая буркой хозяйская двуспальная кровать. Стола не было – его сожгли гитлеровцы. В углу, в широком деревянном корыте, спал грудной ребенок. На подоконнике горела поставленная в железную кружку свеча. Селиванов сидел на кровати, разложив рядом с собой карту, и прислушивался к пушечной канонаде, от которой дребезжали стекла.

Первыми приехали генерал Стрепухов и комбриг Белошниченко. Стрепухов, высокий сутуловатый старик, сгибаясь от боли в пояснице – следствие давнишнего ранения позвоночника, – вошел в хибарку, поздоровался и сел на табурет у растопленной русской печки. Коренастый Белошниченко, размотав башлык, метнул взгляд в угол и сказал с сильным украинским акцентом:

– В корыте устроился самый наистарший!

Он присел у корыта, полюбовался спящим ребенком и спросил у Селиванова:

– А где же его маты?

– У соседей хлеб печет, – ответил Селиванов.

Потом в хибарку вошли полковой комиссар Даровский, Панин, Горшков и кругленький, румяный начальник артиллерии полковник Лев. Хибарка наполнилась морозным воздухом, табачным дымом и говором.

– Эй, запорожцы, закрывайте дверь, а то дите простудите! – крикнул Белошниченко. – Идете, будто возом едете!

– Кузьма Романович беспокоится о детях! – засмеялся Лев и плотно притворил дверь.

Селиванов подождал, пока все расселись – кто на лавке, кто на закрытых досками бочках, – закурил и сказал, понижая голос:

– Командующий разрешил нам временно отойти. Я побеспокоил вас, чтобы узнать ваше мнение.

Помедлив, Селиванов затянулся несколько раз гаснущей папиросой и закончил:

– Решая вопрос, расчлените его на две части. Сейчас меня больше всего интересует следующее: какова может быть сила вражеского удара и насколько мы подготовлены к тому, чтобы в сложившейся серьезной обстановке отразить удар. В зависимости от ответа на эти предварительные вопросы мы можем определить и направление наших действий.

Круто оборвав фразу, Селиванов повернулся к стоящему у окна полковнику Панину:

– Товарищ полковник, доложите общую обстановку.

Панин заговорил мягко, глуховатым голосом, изредка заглядывая в разложенную на подоконнике карту:

– Прорвав первую линию вражеской обороны, мы за девять суток боев глубоко врезались в расположение войск противника и нависли над флангами его крупной моздокской группировки. До последнего дня главной нашей опасностью был левый фланг, поставленный под танковые удары противника на линии Ищерская – Галюгаевская – Стодеревская – Моздок…

Уронив седую голову на тяжелые, жилистые руки, старик Стрепухов, морщась от боли в пояснице, внимательно слушал Панина. Его казаки как раз и обороняли левый фланг, вгрызаясь в фашистские рубежи на линии хуторов Шефатов – Авалов и отражая беспрерывные танковые атаки немцев со стороны примоздокских станиц Галюгаевской и Стодеревской.

– Однако последние бои несколько изменили обстановку, – осторожно подбирая слова, продолжал Панин. – Если до сих пор наш правый фланг был надежно прикрыт продвигавшимися правее нас кубанцами, то сейчас, после их отхода из-под селения Нортон, наш правый фланг ничем не защищен и открыт для ударов противника…

– Он не совсем открыт, – поглаживая лысеющую бритую голову, сказал Горшков, – потому что мои казаки частично уже повернуты фронтом на север, и Кузьма Романович сможет прикрыть тыл…

– Я скажу об этом, – кивнул Панин.

Он взглянул на Селиванова. Тот сидел, прислонившись плечом к деревянной спинке кровати, закрыв глаза.

– Таким образом, – продолжал Панин, – мы, подобно игле, глубоко вонзились в расположение войск противника, имея за собой лишь степной коридор и слабо защищенные, растянутые по степи тылы с отставшими обозами, не обеспеченными надлежащей охраной. Боеприпасы у нас на исходе, фуража тоже почти нет, печеного хлеба осталось на две дневные выдачи.

– Переходите к оценке сил противника, – перебил Селиванов.

– Слушаюсь, – коротко ответил Панин.

Он стал поспешно перелистывать лежащую на подоконнике папку с бумагами. Яркое пламя горящих в печи кизяков освещало обветренные лица генералов. Ребенок в корыте сладко потянулся, вздохнул и зачмокал губами.

– Хорошее что-то снится бисову сыну, – засмеялся Белошниченко.

Панин разгладил ладонью примятый зеленый листок.

– Против нас действуют следующие части противника, – сказал он. – Африканский корпус генерала Фельми, сводный кавалерийский полк полковника фон Юнгшульце, сводный конный отряд, пятьсот шестой мотоциклетный батальон и батальон полевой жандармерии. Этим частям приданы танковые батальоны из третьей танковой дивизии и три дивизиона артиллерии из резерва главного командования. Всей степной группой войск противника командует генерал Фельми. Главные пункты сосредоточения вражеских сил и опорные узлы – Ага-Батырь, Нортон, Сунженское, Иргаклы, Ачикулак. В этих селениях противник, по данным нашей авиаразведки, ведет до последнего времени все крупные оборонительные работы.

– Зачем? – хитро прищурился Селиванов. Присутствующие засмеялись. Панин тоже улыбнулся. Он понял ход мыслей Селиванова и приготовился отпарировать удар.

– Как зачем? Затем, что маневр казачьей конницы вызывает необходимость соответствующего отпора. Однако…

– Что «однако»?

– Однако отход нашего правого соседа изменил положение. Теперь противник имеет возможность ударить нас по флангам и даже замкнуть клещи охватом наших растянувшихся по степи тылов. Для этого контрманевра он может пустить мотоциклистов и конницу.

– Ну какие там к бесу мотоциклеты пойдут по этим пескам, – усмехнулся Белошниченко. – Они застрянут среди бурунов так, что их канатом не вытащишь.

– Мотоциклисты могут пойти по дорогам в обход.

– Так это они могут пойти, ежели Сергей Ильич их пропустит, – сказал Стрепухов, – и, кроме того, они неизбежно натолкнутся на кубанцев.

– Хорошо, согласен, но не это является главной опасностью, – невозмутимо продолжал Панин. – Главная опасность в том, что у нас кончаются снаряды и нечем кормить людей и лошадей.

Стрепухов, ежась от боли, обратился к Селиванову:

– Если добудем боеприпасы и провиант, можно продержаться до подхода кубанцев.

Долго еще говорили командиры, оценивая возможность тех или иных действий противника, подсчитывая свои силы и предлагая всякие варианты для отражения вражеских ударов.

Все предложения сводились к тому, чтобы перестроить расположение боевых порядков и приготовиться к прочной обороне.

Табачный дым густел, окутывая синевой тускло горящую свечу. Румяная молодица хозяйка в шерстяном платке отворила дверь, заглянула в комнату, и Белошниченко вынес ей проснувшегося ребенка, неумело держа его на вытянутых руках, подальше от кителя. Адъютанты, сидевшие в той комнате, где была хозяйка, прыснули со смеху и плотно закрыли дверь.

Селиванов встал и прошелся по комнате, позванивая шпорами. Небольшого роста, тщедушный, он был на голову ниже всех своих командиров, и его рука с узкой кистью казалась почти детской. Грызя изжеванный мундштук папиросы, он остановился у печки и сказал хрипловато:

– Вопрос ясен. Раз они готовятся нанести нам удар на правом фланге и ожидают, что мы отойдем или, в крайнем случае, перейдем к обороне, значит…

Он несколько раз затянулся догорающей папиросой, швырнул ее в печку, полюбовался вспыхнувшим на секунду огоньком и закончил, сунув руки в карманы:

– Значит, мы, ломая их планы, должны немедленно напасть на них в центре и овладеть Ага-Батырем, то есть двигаться не назад, как они ожидают, а вперед.

Кто-то попытался было сказать, что это весьма неосторожный маневр и что лучше, пользуясь разрешением начальства, отойти километров на сорок назад, чтобы собраться с силами, но Селиванов, нахмурившись, сухо оборвал говорившего:

– Это мой приказ, не подлежащий обсуждению. Прошу полковника Панина через два часа доложить мне оперативный план по овладению селением Ага-Батырь, а командиров прошу приготовиться к выполнению задачи…

Он еще раз прошелся по комнате, нервно потер руки и заговорил, смягчая голос:

– Поймите, как трудно сейчас отдать приказ об отступлении. Слишком долго ждали казаки: когда же мы наконец начнем наступать! Слишком долго ждал этого наш народ. И я глубоко убежден, что донцы не будут отступать…

Селиванов замолчал, медленно достал из портсигара папиросу, закурил и, сев на кровать, сказал устало:

– Вы свободны, товарищи. Прошу возвращаться к себе и сейчас же приступать к подготовке…

Когда все разошлись, Селиванов прилег на подушку и мгновенно уснул, не выпуская из рук дымящуюся папиросу, свесив худые ноги с острыми коленками, туго обтянутыми плотным сукном бриджей. В этой позе было столько детского и беспомощного, что румяный адъютант, наклонившись над кроватью, вынул из рук генерала папиросу, осторожно стащил сапоги, расстегнул ему китель, погасил свечу и, ступая на носках, вышел из комнаты.

Однако Селиванову так и не пришлось поспать этой ночью. Едва только его адъютант сел за стол в кухне и придвинул к лампе толстую книгу «Повивальное искусство», с которой почему-то не расставался на протяжении всего марша, как входная дверь с грохотом распахнулась и в кухню вошел высокий генерал в наброшенной на одно плечо бурке, небрежно волочившейся по полу.

Было в этом человеке нечто такое, что сразу заставило меня подняться со скамейки, на которую я прилег.

Худощавый, высокий, с рыжеватым чубом, выбившимся из-под серой папахи, генерал был сутуловат и как-то согнут в стане, отчего его длинные веснушчатые руки с большими широкими ладонями казались еще длиннее. На кителе генерала сверкали ордена, впереди болтался огромный маузер в потертой деревянной колодке.

Генерал вошел с грохотом, кинул на пол бурку, сбил на затылок папаху и закричал адъютанту:

– Где хозяин?

– Хозяин спит, товарищ генерал.

– Где?

– Тут, в комнате.

Не успел адъютант пошевелиться, как генерал вбежал в комнату, блеснул карманным фонариком и тронул Селиванова за плечо:

– Алексей Гордеевич!

Селиванов тотчас же проснулся, секунду смотрел на вошедшего и, улыбнувшись, протянул ему руку:

– Здравствуйте, Яков Сергеевич!

Услышав имя и отчество вошедшего генерала, я сразу понял, что это Шарабурко.

По всей коннице ходили о нем легенды. Участник Гражданской войны, бывший шахтер, сохранивший на всю жизнь буйные шахтерские замашки, Шарабурко отличался совершенно безудержной смелостью, отвагой и каким-то вызывающим презрением к любой опасности. Его горячий, необузданный нрав, прямой и грубый характер, диковатые выходки и соленое шахтерское острословие служили темой для множества анекдотических рассказов. Шарабурко был страстным, доходящим до какого-то своеобразного жречества конником. Он фанатически ревниво оберегал традиции конницы, презирал другие рода войск и уверял, что все великие люди были кавалеристами.

Уже будучи генералом и командиром дивизии, Шарабурко лично водил в атаку полки. Он буквально боготворил искусный, неотразимый, как молния, сабельный удар и сам был виртуозом-сабельником, у которого клинок, по выражению рубак-казаков, играл как игрушка.

Этот человек, пренебрегавший опасностью, любил с ней шутки шутить. Так, руководя где-то на Кубани боем, он избрал себе открытый, простреливаемый со всех сторон холм и лег на его вершине, расстелив в грязи свою великолепную бурку. Место боя посетил один армейский генерал. Он сказал сердито:

– Товарищ Шарабурко! Прекратите это мальчишество. Через два часа я вернусь к вам, и, если у вас не будет отрыта щель, вы будете строго наказаны!

Генерал действительно вернулся через два часа и увидел такую картину: на вершине холма чернела неглубокая щель. Шарабурко сидел сверху на бруствере, веселый, улыбающийся и возбужденный боем. Вокруг него посвистывали пули. Увидев генерала, он потускнел и демонстративно свесил ноги в щель.

– Все в порядке, товарищ генерал! – доложил Шарабурко. – Щель отрыли!

Вспоминая все эти рассказы о Шарабурко, я с интересом вслушивался в его разговор с Селивановым, который тем временем надел сапоги, приказал адъютанту подать ужин и, сунув руки в карманы, с усмешкой наблюдал за бегающим по комнате гостем.

– Я к вам неслучайно заехал, Алексей Гордеевич, – возбужденно говорил Шарабурко. – У меня есть важное дело…

– Подождите, Яков Сергеевич, – покуривая, отвечал Селиванов, – сейчас подадут ужин, и я с удовольствием послушаю вас.

Адъютант расстелил на кровати газету, принес тарелку с вяленой бараниной, графин водки, нарезал хлеб, расставил стаканчики. Когда генералы сели ужинать, Шарабурко выпил водки и, не закусывая, повернулся к Селиванову.

– Вы кем командуете, скажите, пожалуйста? – спросил он внезапно.

– То есть как это?

Селиванов, конечно, знал, что последует за этими словами, но сделал вид, что вопрос гостя его удивил.

– Я спрашиваю: вы командуете кавалеристами или пехотинцами?

– Надеюсь, кавалеристами, – усмехнулся Селиванов.

– А кони ваши где?

– Есть и кони, куда ж им деться…

– Нет, я спрашиваю, Алексей Гордеевич, как у вас распределены кони?

– Распределены так, как я нашел нужным и удобным.

Шарабурко вспыхнул и чертыхнулся:

– Вы отдали лучших и самых здоровых коней артиллерии и пулеметчикам, а сабельные эскадроны у вас сидят на клячах. Я ездил по полкам и смотрел ваших горе-кавалеристов. Оболтусы, а не сабельники. Кони под ними на мышастых собак похожи – ни роста, ни стати. Казаки сидят на них так, что противно смотреть – ноги по земле волочатся. А в артиллерийских запряжках и в тачанках гарцуют чистокровные дончаки. Что же это такое? Хотел бы я посмотреть, как ваши сабельные эскадроны пойдут в атаку в конном строю!

Прищурившись, Селиванов посмотрел на своего собеседника и сказал вызывающе:

– Они сейчас не пойдут в атаку в конном строю. Может быть, это понадобится кинооператорам для съемки, так я их тогда временно пересажу на хороших коней. А сейчас, пока мы находимся в обороне и деремся в пешем строю, артиллеристам и пулеметчикам нужнее хорошие кони, так как мне каждую секунду может потребоваться молниеносная переброска пушек и пулеметов на какой-либо опасный участок.

Шарабурко покраснел от гнева.

– Ерунда! – закричал он. – Против ураганного кавалерийского удара не устоит никакой противник. Вот ваш Стрепухов десять суток топчется под Ага-Батырем. Дайте мне полк сабельников на добрых конях, и я этот Ага-Батырь разгрохаю так, что клочья с него полетят!

– У нас с вами разные взгляды на роль и значение конницы в современной войне, – сухо возразил Селиванов. – Вы забываете, Яков Сергеевич, о том, что времена романтических эпизодов ушли в прошлое безвозвратно.

– Знакомая песня! – воскликнул Шарабурко. – Сейчас вы мне скажете о том, что конница отжила свой век и что конь уступил место мотору. А рейды Доватора? А блестящие операции Белова? Ваша теория отмирания конницы – неправильная и вредная!

Селиванов тоже поднялся и сказал, покусывая губы:

– У меня нет такой глупой теории, и я ее не признаю. Но в современной войне операции конницы должны быть технически оснащены. Коннице нужны танки, артиллерия, авиация. Тогда она блестяще выполнит свои функции: молниеносный маневр и внезапный удар. Если же этого пока еще нет, надо по одежке протягивать ножки. Вместо маневра живой силой я сейчас маневрирую огнем. Вот почему я и отдал лучших коней артиллеристам…

Но Шарабурко плохо слушал то, что негромко и сдержанно говорил Селиванов. Он возбужденно бегал по комнате, размахивая руками и прерывая собеседника ядовито-ироническими репликами. Пламя свечи колебалось от его беготни, и по низкому потолку плясали темные тени.

– Ересь! Ересь! – кричал Шарабурко. – Чиновничья болтовня бездушных математиков, которые не знают казачьего сердца. Казак неотделим от коня, он без коня – нуль. Он сам будет подыхать с голоду, но коню отдаст последний сухарь. Мотор не обнимешь, не приласкаешь, у него нет живого сердца, он мертвец. А сердце коня бьется у тебя под коленями, живое и горячее сердце друга…

Он рывком повернулся к Селиванову и прокричал надтреснутым голосом:

– Вы понимаете, что коня нельзя менять, как портянку или подсумок? К коню привыкаешь, как к родному брату, узнаешь все его привычки, и он, в свою очередь, знает тебя. Коня своего холишь, лелеешь и на смерть с ним идешь, как с другом. Именно конь придает кавалеристу блеск, уверенность, силу и гордость. Зачем же вы лишили всего этого ваших казаков? Зачем вы отдали лучших казацких коней пушкарям и распределили коней так бездушно, как интендант распределяет крупу или подштанники?

Селиванов ни одним жестом не обнаруживал своего волнения. Он стоял, засунув руки в карманы и широко расставив тонкие ноги в мягких сверкающих сапогах. С грустной усмешкой слушал он обидные слова Шарабурко, и в его холодноватых, серых с желтизной глазах даже поблескивал огонек какого-то внутреннего, невысказанного одобрения. Но он тотчас же гасил этот огонек и стоял, почти равнодушно глядя на своего собеседника. Только подрагивание ноги чуть-чуть выдавало его раздражение.

– Одну минуту, Яков Сергеевич! – перебил он, кашляя и прикладывая платок к губам. – Одну минуту. Я понимаю ваш поэтический экстаз и, если хотите, ценю его, как сердечное человеческое чувство. Но я не верну коней сабельникам, потому что результат боевых действий для меня выше романтики традиций. И пока мы одиноко стоим в песках и отражаем огнем атаки противника, пока казаки дерутся в пешем строю, а пулеметчики и артиллеристы мотаются по песчаным бурунам с одного участка на другой, выполняя мой оперативный замысел, пока у меня очень незначительная поддержка танков и неравноценный конский состав, будет так, как я приказал.

– Ученый вы человек, Алексей Гордеевич! – безнадежно махнул рукой Шарабурко. – А ученых людей никогда не переспоришь, у них все на счетах прикинуто и сверено, как таблица умножения. Давайте лучше выпьем.

Они выпили водки, пожелали один другому удачи и расстались, так и не убедив друг друга.

Когда Селиванов остался один, он долго ходил из угла в угол, курил папиросу за папиросой, потом вздохнул, посмотрел на часы и сказал адъютанту:

– Вызовите полковника Панина и скажите, чтоб он взял с собой план…

Окруженное хуторами и совхозными фермами селение Ага-Батырь входило в систему главной линии обороны гитлеровцев между Моздоком и Ачикулаком. Прекрасно понимая опасность дальнейшего продвижения советской казачьей конницы на запад, Клейст приказал командиру африканского корпуса «F» генералу Фельми держаться на этой линии и не допустить за ее границы ни одного казака. Командующий дал понять Фельми, что прорыв советской конницы на его участке немедленно повлечет за собой необходимость оставления Моздока и общий отход всего левого крыла германской армии. Клейст приказал командующему 1-й танковой армией генералу Макензену выделить в распоряжение Фельми несколько батальонов тяжелых и средних танков для усиления оборонительной линии Ага-Батырь – Сунженское – Иргаклы.

Селиванов знал о приказе Клейста и учитывал, что отход правого соседа окрылит фашистов и они обязательно полезут на правый фланг, чтобы ударить сбоку. И так же, как натренированный боксер делает почти непроизвольный жест защиты уязвимого места и одновременно наносит удар прямо в грудь не ожидающему в этот момент нападения противнику, Селиванов решил принять неизбежный удар Фельми быстрой перегруппировкой на правом фланге и в то же время ударить в грудь, то есть штурмовать Ага-Батырь и, если позволят обстоятельства, тотчас же ввести в прорыв все полки.

Это был чрезвычайно опасный и дерзкий замысел. Успех его был бы обеспечен, если бы гитлеровцы действительно сконцентрировали весь свой танковый кулак для удара по Горшкову и оголили таким образом оборону Ага-Батыря.

Но Селиванов хотел действовать наверняка. Талантливый тактик, человек с горячим сердцем и холодной головой, очень расчетливый, он любил оперативную точность. Поэтому он решил послать в район Ага-Батыря разведывательный отряд.

Разведчиков к этой операции готовил старший лейтенант Олег Жук, уссурийский казак. Бывший рыбак, слесарь, потом зоолог, монтер, матрос, Олег Жук переменил много профессий, но его давно тянуло в армию, и он попал наконец в полк пограничников, с которыми и начал службу. Перейдя затем в разведчики, Жук хорошо изучил все тонкости разведки и горячо полюбил это дело.

Старший лейтенант сам отобрал небольшую группу казаков-разведчиков и приказал им вечером собраться в овечьей кошаре, чтобы выслушать задачу. В девять часов вечера, как и было приказано, двенадцать казаков, один за другим, вошли в крытую камышом кошару.

Тускло светился поставленный на примятую солому фонарь. Старший лейтенант Жук, натянув на себя шинель и закутавшись буркой, трясся в лихорадочной дрожи – его мучил приступ малярии.

Группу разведчиков, которые должны были в эту ночь отправиться к Ага-Батырю, возглавлял старший лейтенант Сидельников, бывший заведующий райфо Егорлыкского райисполкома, уже немолодой, лысеющий человек, осторожный и твердый по характеру, но такой застенчивый, что его называли Иосифом Прекрасным. Выбор Жука пал на Сидельникова потому, что Иосиф Прекрасный отличался незаурядной физической силой, хитростью и той чисто охотничьей сноровкой, которая так нужна разведчику.

Сидельников поздоровался с Жуком, нащупал ногой какой-то обрубок и сел, приготовившись слушать задачу. Как и все разведчики, он был одет в серую стеганку, ватные штаны и сапоги и ничем не отличался от рядового казака.

Жук внимательно осмотрел разведчиков и сказал:

– Дело предстоит очень важное. Пойдете в Ага-Батырь.

В последние дни слово «Ага-Батырь» навязло в зубах у казаков, но никто из разведчиков ничего не сказал. Все они понимали, что дело действительно предстоит важное и опасное.

– Самое основное, – продолжал Жук, – танки и пушки противника. Они должны стать основным объектом вашего наблюдения, ради них вы идете туда. Генерал хочет знать, не перебрасывают ли немцы свою технику к нам на правый фланг. Сведения об этом надо добыть во что бы то ни стало, потому что от них сейчас зависит судьба всего нашего соединения.

– Понятно, – отозвался из темноты Сидельников.

– Не отвлекайтесь в сторону мелочей, – стуча зубами, говорил Жук. – Особенно тщательно проверьте дорогу севернее Ага-Батыря и установите точно, наблюдается ли движение техники на север или нет. Генерал ждет исчерпывающего ответа, без всяких фокусов. Понятно?

– Понятно.

– Документы сдали?

– Сдали, – ответил Сидельников, – ведь не в первый раз.

– Ну вот, смотрите…

Пока Жук, водя по карте прыгающим в его дрожащих пальцах карандашом, объяснял разведчикам схему движения и основные объекты наблюдения, в кошару вошел старший лейтенант Коротченко, недавно прибывший из разведывательного отдела войск Северной группы.

– Вот хорошо! – весело закричал Коротченко. – Все налицо. А я думал, что никого не застану…

Он присел рядом с Сидельниковым, дослушал задачу и сказал, обращаясь к Жуку:

– Слушай, Олег, я тоже пойду.

– Куда? – не понял Жук.

– В Ага-Батырь.

Жук поморщился. Он не любил, когда что-нибудь нарушало его расчеты и путалось в ногах. Правда, Коротченко в какой-то мере был начальником. Он прибыл в соединение для изучения работы разведки и уже не раз говорил, что пойдет с разведчиками в дело, но то, что он захотел идти именно сегодня, не понравилось Жуку. Кроме того, Олег Жук, как и все страстные охотники, был чуть-чуть суеверным, и его покоробило, что Коротченко будет в группе тринадцатым.

– Пойдешь в другой раз, – сказал Жук. – Понимаешь, сегодня очень важное дело. Если оно будет провалено, генерал мне голову оторвет.

Коротченко обиделся:

– Как это провалено? Что ж я, по-твоему, играть пойду? Чем важнее дело, тем лучше и тем полезнее я буду.

Жук посмотрел на Сидельникова:

– Ты как?

– Да пусть идет, – махнул рукой Сидельников, – лишний человек тут не помешает. Все равно я разделю группу на две части…

Сомнение еще не оставило Жука, но он, подумав, тоже махнул рукой:

– Ладно, иди. Только сдай мне все свои воинские документы и оставь партийный билет, а то вляпаешься во что-нибудь… – Он еще немного подумал и счел нужным добавить: – И потом имей в виду, что группой командует Сидельников.

– Добре, добре…

Поднявшись с соломы и взяв фонарь, Жук еще раз осмотрел казаков, проверил их оружие, одежду и обувь, напомнил, что задание важное, и сказал:

– Ну, в добрый час! Смотрите же, завтра к вечеру я жду вас.

Казаки простились с Жуком и один за другим вышли из кошары. Жук постоял один, потом подошел к дощатой двери и, распахнув ее, стал смотреть в степь. В степи шумел холодный ветер. Черные клочья туч плыли по небу. Песчаные буруны неясно белели снежными пятнами. Цепочка казаков, огибая буруны, исчезла в темноте.

Весь следующий день старший лейтенант Жук провел в тревожном ожидании. С утра ему позвонил адъютант Селиванова и спросил от имени генерала, отправлена ли разведка. Выслушав ответ, адъютант сказал, что генерал просит доложить ему о результатах сразу же по возвращении разведчиков.

Приняв сразу две таблетки акрихина, Жук повалился на солому и натянул на себя бурку, чтобы согреться, но лихорадка корежила его тело, и он стонал, ворочаясь с боку на бок и дыша, как загнанная лошадь.

Чем дальше шло время, тем больше нервничал Жук. Адъютант позвонил еще раз после обеда и спросил, не вернулись ли разведчики. Жук просил передать генералу, что он ждет разведчиков к вечеру. Весь день в степи дул сумасшедший ветер, и среди бурунов метались снежные вихри. Судя по редкой пулеметной перестрелке, везде было тихо, и Жук подумал, что это хорошо для разведчиков, что им легче будет вести наблюдение. К вечеру ветер немного утих, зато снег пошел крупный, хлопьями, и сразу же буруны стали похожи на большие сугробы.

Жук почти не притронулся к невкусной, пахнущей мышами ячменной каше, которую принес в котелке ординарец, бродил по кошаре, вслушиваясь в трескотню пулеметов и ежась от холода, посматривал на часы. Было уже девять часов вечера.

В половине десятого затрещал полевой телефон. Жук прилег рядом с телефоном и услышал в трубке хрипловатый голос Селиванова:

– Говорит Девятый. Не вернулись?

– Никак нет, товарищ Девятый! Жду! – ответил Жук.

– Чего у вас так зубы стучат?

– Малярия треплет, товарищ Девятый…

– Вызовите врача.

– Слушаюсь.

– Как только вернутся, немедленно сообщите.

– Слушаюсь.

Шатаясь от слабости, Жук подошел к дыре, проделанной в камышовой стене, и стал смотреть в степь – не покажутся ли разведчики. На темном фоне неба зелеными сполохами отсвечивались далекие вражеские ракеты – гитлеровцы освещали свой передний край.

У Жука мелькнула мысль: «Это плохо. Если бы они готовились к наступлению, как ожидает генерал, у них была бы полная темнота, чтобы скрыть передвижение войск».

Разведчики вернулись в третьем часу ночи, и, как только вошли в кошару, Жук понял, что у них произошла стычка с противником: ни Сидельникова, ни Коротченко не было.

Не дожидаясь, пока старший сержант Анисимов – он вошел в кошару первым – приступит к рапорту, Жук закричал тревожно:

– А где ваш командир?

– Командиры остались там, – смущенно ответил Анисимов.

– Где там?

– В Ага-Батыре…

Все одиннадцать казаков были налицо. Они стояли в кошаре мокрые, залепленные грязью и снегом, с черными от ветра лицами и едва на ногах держались от усталости. Анисимов рассказал Жуку обо всем, что произошло в Ага-Батыре. Разведчики подобрались к самому селению, бесшумно сняли двух часовых (Анисимов сказал так: «Мы их сняли ножами») и залегли в одном из окраинных дворов, между сараями. Двор этот примыкал к дороге Ага-Батырь – Сунженское, и дорога оттуда хорошо просматривалась. Трупы часовых они утащили с собой, внесли в один из сараев и присыпали навозом, чтобы гитлеровцы не знали о нападении и подумали, что часовые куда-то ушли. Целый день казаки, дрожа от холода, пролежали между сараями. По дороге действительно двигались на север немецкие танки и пушки, но очень мало: за день разведчики насчитали всего двадцать два танка и шесть самоходных пушек. Те танки, которые стояли на восточной окраине Ага-Батыря, не тронулись с места, у них только прогревали моторы – в течение дня слышно было, как водители заводили их минут на пять, потом заглушали и уходили в хату греться…

– Что же дальше? – нетерпеливо спросил Жук.

– Так мы пролежали до темноты, – продолжал Анисимов. – Оба старших лейтенанта были с нами. Когда стемнело, Сидельников и Коротченко решили пройти по улице и посмотреть, что делается в центре селения. Они оставили меня за старшего и приказали в случае чего сейчас же уходить к своим. «Мы вернемся к двадцати часам, – сказал мне старший лейтенант, – и, если до этого времени все будет спокойно, вы нас ждите, а если мы не вернемся, то вы после двадцати часов не дожидайтесь нас и уходите». Они ушли, а мы остались у сараев. До двадцати часов ничего не случилось. По дороге не было никакого движения, только по улице проходили легковые машины. Несмотря на приказ, мы прождали Сидельникова и Коротченко до двадцати трех часов. – Анисимов тяжело вздохнул. – Ровно в двадцать три часа недалеко от того места, где мы лежали, раздались два винтовочных выстрела, потом выстрелы из пистолетов и автоматные очереди. Я понял, что враги обнаружили наших командиров, ввязался в перестрелку, отвлек фашистов на себя и стал отходить в буруны. Нам удалось уйти, но Сидельникова и Коротченко мы больше не видели…

Жук выслушал рассказ Анисимова, отпустил казаков и задумался. Как сказать Селиванову обо всем этом?..

Отряхнув бурку от соломы, Жук пошел к хибарке Селиванова. Не смягчая и не утаивая ничего, он доложил о результатах разведки и рассказал об исчезновении Сидельникова и Коротченко.

Генерал исподлобья смотрел на высокого Жука, кусал губы и постукивал носком сапога.

– Хорошо, можете идти, товарищ Жук. Теперь уже ничто не может изменить положение. Отступать нам поздно. Сегодня ночью мы будем штурмовать Ага-Батырь.

Целый день шел снег. Холодный ветер нес по степи тучи песка, заметая следы машин, телег и коней. Смешанный с песком снег желтоватыми сугробами ложился по склонам бурунов, россыпью пестрел в низинах, оседал на корявых ветках ракитника и на высохших кустах репейника.

Целый день в степи не прекращалось движение. Со стороны могло показаться, что среди бурунов разместился огромный лагерь кочевников, которые зачем-то скачут по степи, сгоняют в балочки табуны коней и, собравшись кучками, жгут костры, от которых поднимается к пасмурному небу клочковатый серый дым.

Между тем в движении казаков, непонятном для постороннего глаза, была своя скрытая закономерность, которую хорошо знали в хибарке на хуторе Чернышеве, там, где расположился штаб. Редкой цепочкой на рысях проходили, стягиваясь к Ага-Батырю, сабельные эскадроны. Добравшись до саманных построек бывшего племхоза, казаки спешивались, приторачивали клинки к седлам, а коноводы, соединив поводьями пять-шесть коней, уводили их в неглубокую балку. Казаки укладывались с подветренной стороны, вдоль низких стен разметанных бомбами пустых построек, курили или, подняв воротники шинелей, засыпали, прижавшись щекой к холодному, затвердевшему на морозе песку.

Приземистые, похожие на черепах машины, сердито урча, тащили по пескам тяжелые пушки. На машинах и лафетах пушек, повернувшись спиной к ветру, сидели укутанные в башлыки, нахохлившиеся артиллеристы. Неторопливые казаки-обозники в брезентовых дождевиках, лениво покрикивая на худых коней, везли в тяжело нагруженных телегах патроны, снаряды и мины. Связисты, поворачиваясь боком к ветру и согнув колени, тянули среди бурунов телефонные провода. По всем направлениям сновали грузовые машины, на которых высились припорошенные снегом тюки прессованного сена.

Иногда по гребням бурунов пролетали ординарцы. Окутанные паром кони мгновенно исчезали в низинах, словно проваливались в пропасть. То здесь, то там мелькали серые, с открытыми крышками броневики, в которых в бурках и барашковых шапках стояли посиневшие от ветра офицеры.

В степи происходило то, что обычно происходит, когда готовится серьезная боевая операция, и что связано с тяжелым трудом многих людей, которые, выполняя разработанный в штабе план, делают все что нужно, то есть передвигаются туда, куда приказано, везут снаряды, тянут провода, роют землянки и устанавливают пушки.

Эти люди не знают, когда и куда будет направлен их удар, но они хорошо знают, что близится час боя, то есть самого серьезного испытания для каждого из них. И поэтому, выполняя все что нужно, люди внутренне готовятся встретить надвигающуюся опасность, которая уже становится реальной и ощущается во всем.

До самого вечера казаки были в движении, а с наступлением темноты разожгли в низинах и оврагах костры и сели поужинать. Хлеба у казаков уже не было, но среди бурунов десятками бродили отставшие от своих отар овцы, и казаки ловили их или стреляли в них из автоматов, тут же свежевали и, порубив, закладывали в котлы с ячменной кашей.

К одному из таких бивачных костров я подошел погреться и поесть горячей каши. Вокруг костра сидели и лежали усталые казаки. Среди них были молодые, всего полгода назад попавшие в армию, были и старики-добровольцы, бородатые, хмурые станичники, которые вместе с семьями ушли на фронт и теперь воевали так, словно здесь была их станица: спокойно, по-хозяйски делали они все, что от них требовалось.

Когда я подошел к костру, один из таких добровольцев-станичников, невысокий, худощавый старик с рыжеватой, чуть седеющей бородой и озорными глазами, размахивая деревянной ложкой, рассказывал о своей встрече с Ворошиловым в 1918 году.

– Аккурат в это время, – говорил рыжебородый казак, – мы для армии Ворошилова мост через Дон строили. Строили мы этот мост под огнем, даже бабы с детишками гать сооружали и мешками таскали нам землю. Жрать тогда, помню, было нечего. Ну, сидим это мы одного разу в палатке, вечером уже, и любуемся, как наш повар Куприян Наумов барашка свежует. А барашка этого Куприян у какого-то станичного богатея угнал. Порубил наш Куприян барашка, сложил в калмыцкий котел и варит. Уже пар из котла пошел и бараниной запахло. И тут мы слышим, шагают люди. Прямо к нам, видимо, идут. «Вот черти, – говорит Куприян, – унюхали-таки барашка. Придется, – говорит, – делиться…» И в это время заходит в палатку такой себе средний по росту мужчина, только что кожанка на нем блестит да сапоги хромовые, а то казак и казак. «Здравствуйте, – говорит этот человек казакам, – я, – говорит, – командарм Клим Ворошилов». Ну, мы, конечно, вскочили, туда-сюда, рапорт отдали и заявили, что, дескать, на вечернем отдыхе барашком угощаемся. Он ничего, усмехнулся, сел на седло и говорит: «Раз так, то и меня угощайте». Ну, конечно, и его угостили…

Казаки хохочут, и рыжебородый старик вытаскивает из внутреннего кармана ватной стеганки массивные золотые часы и говорит, приглушая озороватое хвастовство:

– После Ворошилов мне за строительство моста дорогие часы подарил. «Это, – говорит, – тебе на память». Вот тут и написано даже: «Парамону Самсоновичу Куркину от командарма Клима Ворошилова».

– Так ты, Самсоныч, с маршалами даже знакомство имеешь! – смеется чернобородый казак. – Того и гляди, командиром полка тебя поставят.

– Какой из него командир полка! – хмуро отзывается лежащий на бурке сивоусый старик с изможденным лицом. – Теперь, брат, война не та. Тут с клинком на танк не полезешь.

– У нас уже и клинки, наверно, в ножнах поржавели. От самой Кущевки, с лета, не вынимали их из ножен. Все только обороняемся да по щелям отлеживаемся.

Чернобровый казак, сунув ложку за голенище, сердито бросает:

– Чего там клинки! Коней и то отобрали, а нас на каких-то ишаков посадили.

– Сам ты, парень, не лучше ишака! – ворчит сивоусый. – Запряги кляч в пушку, они и застрянут в песках, а ты тут как хочешь от фашиста отгрызайся. Они в тебя из пушки палить будут, а ты перед ними на кровном жеребце красуйся…

В другой группе казаков, лежавших на песке поодаль, румяный и пухлый юноша, похожий на писаря, говорит негромко:

– Не иначе как Ага-Батырь брать будем. Я в штабе полка определенный разговор слышал. Так и сказали: генерал, говорят, Ага-Батырь взять хочет.

– Голой рукой его не возьмешь, – возражает кто-то из темноты. – Ты подбрось нам танков да самолетов штук десять, так мы его мигом возьмем.

– С танками и самолетами всякий дурак возьмет. А сейчас танки нужнее под Владикавказом. Слышали небось, чего там делается…

Поев горячей каши с мясом, я завернулся в бурку и прилег у потухающего костра.

Ветер выл и высвистывал, неся среди бурунов снег и песок, остывающий пепел костров и солому. Чуть слышно ржали лошади, и где-то в темноте рокотали моторы машин. Время от времени в темноте вспыхивали и гасли голубоватые пучки света – это какой-нибудь растерявшийся шофер включал на секунду автомобильные фары, чтобы найти еле видимые на песке следы и не сбиться с дороги.

Бой начался в три часа ночи, и степь сразу наполнилась грохотом пушечных залпов, беспорядочной трескотней пулеметов, ослепительными вспышками пламени, криками людей и конским ржанием, короткими, резкими и часто слитными звуками, которые возникают только в бою.

Два спешенных полка Белошниченко должны были, пользуясь ночной темнотой, занять исходные рубежи, расположенные близ самого селения Ага-Батырь, и после десятиминутной артиллерийской подготовки ринуться на штурм.

Штурм был назначен на два часа ночи, но из-за того, что кто-то заблудился в бурунах и не привел вовремя свои спешенные эскадроны, пришлось дожидаться около сорока минут. Кроме того, оказалось, что обозники не сумели доставить к назначенному часу снаряды для дивизиона тяжелых пушек, и это ослабило силу огня.

В три часа расположенные за спиной наступающих батареи открыли огонь по Ага-Батырю. Гитлеровцы сперва молчали, но как только полки Белошниченко покинули исходные рубежи и пошли в атаку, то есть побежали по степи, еще не видя противника и стреляя наугад, из Ага-Батыря грохнули пушки и минометы. Над бурунами пополз тяжелый, пахнущий серой дым. Казаки короткими перебежками, падая в песок и вновь поднимаясь, приближались к Ага-Батырю.

Над окутанным огнем и дымом Ага-Батырем висели на парашютах красновато-желтые ракеты, освещая подступы к селению, из которого фашистские пулеметчики вели прицельный огонь. Откуда-то справа по ракетам ударили счетверенные зенитные пулеметы казаков. Светло-зеленые пунктиры трассирующих пуль скрестились вверху, и ракеты, истекая огненными каплями, гасли одна за другой.

– Так их, проклятых! – восторженно кричали в темноте.

– Бей последнюю, а то мешает идти!

– Левее, левее, идол!

В то самое мгновение, когда казаки-зенитчики расстреливали вражеские ракеты, чтоб погрузить степь в темноту и помочь наступающим сойтись с врагом в рукопашном бою, к старшему лейтенанту Жуку прибежал запыхавшийся ординарец и сообщил, что вернулись Сидельников и Коротченко. Оба они, покрытые ссадинами, исцарапанные, в грязных лохмотьях, были доставлены к генералу Селиванову и доложили, что им удалось пробраться на чердак дома, где помещался штаб фашистской дивизии. Они целый день пролежали на чердаке и, наблюдая за штабом, поняли, что гитлеровцы ожидают штурма русских и готовятся к отражению атаки.

– У них, товарищ генерал, на каждой улице стоят танки, – заключил взволнованный Сидельников. – Кроме того, все танки и пушки, которые днем уходили по дороге на Сунженский, ночью возвратились назад и были поставлены западнее Ага-Батыря…

– Идите! – махнул рукой Селиванов. – Мне все ясно!

Вскочив с табурета, он забегал по хибарке, нахохленный и сердитый, побледневший от гнева. Да, генерал Фельми перехитрил его. Он, как видно, понял привычки генерала Селиванова и догадался, что генерал Селиванов не станет отступать, а полезет на Ага-Батырь.

Приложив горячую ладонь к обледенелому окошечку, Селиванов прислушался. Бой бушевал вовсю. Но это был проигранный бой, заранее обреченный на полную неудачу.

Сунув руки в карманы, Селиванов постоял у окна, докурил папиросу, швырнул в угол окурок и яростно завертел ручку телефона.

– Двадцать первого! – закричал он хрипло. – Двадцать первый? Это я, Девятый. Вот что, Кузьма Романович, кончайте! Сейчас же окопайтесь и приготовьтесь к немедленному отражению танковых атак противника. Сегодня наша карта бита.

Он рывком накинул на себя шинель, схватил стек и кинулся к выходу, чуть не сбив начальника артснабжения, медлительного подполковника с сонными глазами.

– В-вы! С-соня! – заикаясь от бешенства, прохрипел Селиванов. – Если вы еще раз подведете меня со снарядами, я вас расстреляю…

Вскочив в стоящий у порога «штейер», он кинул нажавшему на стартер Зое:

– К Белошниченко! Скорее!

Командир африканского корпуса генерал Фельми действительно предусмотрел возможность нападения казаков на Ага-Батырь. Лишь после того как был отражен ночной штурм Белошниченко, Фельми стал готовиться к наступлению на правый фланг донцов, будучи на этот раз уверенным, что Селиванов на Ага-Батырь теперь не полезет.

Однако для более точного определения планов Селиванова генерал Фельми послал в разведку крупный отряд на танках и броневиках. В дневнике одного из участников этой разведывательной операции штурмшарфюрера Иоганна Эрле так описывается продвижение отряда:

«…День клонится к вечеру. Вскоре должна наступить темнота. Вдруг показалась деревня – наша предельная цель. Дело может оказаться серьезным! Танки осторожно приближаются к деревне. За ними так же осторожно продвигаются бронемашины. Первые удары из орудий бронемашин потрясают воздух.

Бой продолжался недолго. Наше задание выполнено: мы наконец столкнулись с противником и знаем, какой силой он располагает. Вся деревня кишит казаками. Большевики прикрыли окраину деревни сильнейшими орудиями, и вскоре над нашими головами засвистело, застрочило: самый удобный момент, чтобы повернуть и исчезнуть. Ночь скрывает нас от противника. Теперь мы можем остановиться, чтобы подсчитать наши потери».

С этим Иоганном Эрле мне пришлось познакомиться несколько позже, и притом в обстановке, явно для него неблагоприятной. Стоя навытяжку у дверей овечьей кошары, он медленно рассказывал о дислокации корпуса «F» и, закончив показания, протянул Олегу Жуку черную книжку-дневник…

По данным разведки, генерал Фельми понял, что казаки готовятся к круговой обороне и что, следовательно, теперь можно перейти к выполнению второй задачи, поставленной высшим командованием, то есть перебросить все танки и пушки на свой левый фланг, обрушиться на правое крыло казаков и разгромить их.

Связавшись с Фельми по радио, командующий 8-м авиационным корпусом генерал Мартин Фибих дал слово, что в ближайшие три дня все железнодорожные пути подвоза в районе действий донских казаков будут уничтожены. Теперь Фельми не сомневался, что казаки, лишенные боеприпасов и хлеба, вынуждены будут сдаться.

С каждым днем положение донцов ухудшалось. Гитлеровцы обложили казаков с трех сторон, с утра до ночи беспокоили их артиллерийским огнем и по нескольку раз в сутки бросались в танковые атаки. Они пускали при этом по десять – пятнадцать танков, за которыми обычно следовали группы автоматчиков.

В песках было трудно обороняться. Сыпучая почва не позволяла отрыть окопы, и казаки, разгребая песок, делали неглубокие ямы, напоминавшие кабаньи лежки. Под песком проступала влага, и надо было доставать камыш, солому или хворост, чтобы уберечь себя от простуды.

На самых опасных местах лежали бронебойщики с противотанковыми ружьями, зажигательными бутылками и связками гранат. Они первые принимали на себя удары вражеских танков и забрасывали их гранатами. Правда, одна особенность степи помогала бронебойщикам – бесконечные песчаные буруны. Танки шли по этим бурунам, точно тяжелые баржи на штормовых волнах, то с диким ревом взлетали на гребни, то, зарываясь носом в песок, ныряли в низины. И казаки наловчились бить их в то мгновение, когда они показывались на вершине буруна, задрав мелькающие траки и вздымая бурые тучи песка. Бронебойщики кидали под гусеницы гранаты, забрасывали танки бутылками и расстреливали из ружей.

Это была изнурительная и опасная работа. Голодные люди по суткам не выползали из своих кабаньих лежек. Лица у них задубели от холода и копоти, губы распухли и потрескались, на зубах хрустел песок. Постоянный грохот разрывов и скрежет танков оглушали казаков, дым и пламя слепили глаза. Но ни один полк не отступил, и вражеским автоматчикам не удалось нигде прорвать оборону.

Однако самым тяжким было то, что фашистские пикирующие бомбардировщики разбомбили те станции, с которых шло снабжение казаков. Нужда ощущалась не только в патронах и хлебе, но и в фураже, и в обмундировании, и в горючем. Теперь все это приходилось везти на грузовиках, для которых не хватало бензина, и на телегах, которые часто застревали в песках.

И казаки с каким-то особым мужеством, которое свойственно твердым людям в дни опасности, переносили голод и делились кусочком застывшей на холоде ячменной каши.

Вдруг в один из метельных декабрьских дней пронесся слух, что из полка, стоявшего на правом фланге, дезертировал казак Николай Пышкин, который увел с собой грузовую машину и скрылся в неизвестном направлении. Поступок этот был для казаков особенно позорным и тяжким еще и потому, что все соединение состояло из казаков-добровольцев, которые по своему желанию покинули станицы и ушли на фронт.

Слух о дезертирстве Пышкина шепотом передавался из уст в уста, и донцы, отплевываясь, сурово говорили:

– Все равно поймают…

– Не миновать ему пули…

Пышкина поймали в двухстах километрах от хутора Чернышева. Рано утром его судил трибунал и приговорил к расстрелу перед строем. Казнь должна была совершиться в пятом часу вечера, неподалеку от овечьих кошар, в которых был расположен штаб.

Весь день дул холодный ветер, а иногда срывался мелкий снежок. Мы с капитаном Васильевым возвращались в штаб и, увидев между бурунами ряды построенных казаков, вышли из машины и направились к ним.

Казаки стояли в пешем строю, тремя колоннами, образующими гигантскую букву «П». У многих были перевязаны бинтами руки и головы.

Посредине стоял на коленях Николай Пышкин, молодой парень с белесым чубом, вылезшим из-под шапки-ушанки, в серой стеганке и в ватных брюках. Я вначале не понял, почему Пышкин стоит на коленях, но, увидев его пожелтевшее лицо и дрожащие губы, догадался, что ноги уже не повинуются ему и что он находится в том состоянии ужаса, которое парализует волю человека и превращает его в животное.

Над желтоватой бурунной степью низко плыли угрюмые, темные тучи. Редкие снежинки кружились над песками, оседая на шинелях и на лицах молчавших людей.

Офицер дочитывал последние слова сурового приговора.

С острым, неприятным чувством брезгливости я смотрел на Пышкина. О чем он думал сейчас? Понял ли он, что его преступление – смертельная обида для тех, кто стоит в строю? И если понял, то почему не может взглянуть в лицо своей смерти так, как смотрит солдат? Нет, ничего он не понял и ничего не поймет. Жалким трусом он был и трусом остался. Тогда, три дня назад, он бежал и предал товарищей потому, что испугался смерти, и сейчас он стоит на коленях потому, что не в силах принять смерть стоя.

Один из офицеров крикнул Пышкину:

– Снять обмундирование!

Покорно, не поднимая глаз, Пышкин сел на песок и стал стягивать сапоги.

В это время невысокий смуглый сержант в забрызганной грязью измятой шинели – он стоял в группе конвоя – расстегнул потертую кобуру пистолета.

Когда Пышкин, чуть склонившись вперед и закинув руки за спину, стал стягивать через голову гимнастерку и на мгновение закрыл лицо, смуглый сержант сделал шаг вперед и выстрелил. Пышкин повалился на спину.

Уже надвинулись ранние зимние сумерки. Раздалась протяжная и звонкая команда:

– Разойди-ись!

– Фельми думает меня перехитрить, – язвительно говорит Селиванов, – но смеется тот, кто смеется последний. Теперь он думает, что мы у него в кармане. Постараемся развеять это самообольщение…

Целыми днями Селиванов сидел над картой, обдумывая новую операцию. Он уже знал всю эту проклятую степь как свои пять пальцев и готов был даже во сне рассказать, где тут стояли пастушеские коши, хутора и редкие фермы, где были колодцы, а где встречались мутные соленые озера.

Точно шахматный игрок, Селиванов изучал все возможные комбинации противника. Он не навязывал воображаемому Фельми свои взгляды и не оглуплял его, как это делают опрометчивые офицеры, думая о враге.

– Я перешел к круговой обороне, – говорит Селиванов. – У меня уничтожены пути подвоза. Значит, он полезет сейчас на мой правый фланг, чтобы захлопнуть меня в мышеловке. Он не считает меня ограниченным человеком – это видно по тому, что он понял тогда мой замысел и стал защищать Ага-Батырь. Сейчас он убежден, что я изберу самый лучший вариант: прикроюсь одной частью и отойду километров на сорок. Это действительно самый лучший вариант. Он знает, что мне без патронов и без хлеба нельзя идти вперед, потому что это равносильно смерти, и что я обязательно пойду назад и этим облегчу ему операцию по разгрому. Следовательно, мне надо идти вперед…

Обдумав все это, Селиванов вызвал полковника Панина и сказал:

– Приготовьте новый план овладения селением Ага-Батырь…

Кубанцы, против которых действовали большие силы гитлеровцев, все же сумели отбросить противника и продвинулись вперед, прикрывая правый фланг донцов. Это значительно облегчило донцам задачу по овладению Ага-Батырем. Кроме того, по приказу командующего фронтом казакам придали танковую группу и небольшой авиационный отряд. Снабжение тоже несколько улучшилось, потому что уничтоженные противником пути были восстановлены.

И снова в степи началась подготовка, которая обычно предшествует большой операции. Снова по всем направлениям устремились автомашины, сотни всадников, навьюченные сеном верблюды, артиллерийские упряжки.

Взятый в плен под хутором Чернышевом штурмшарфюрер Эрле, закончив показания о дислокации корпуса «F», сказал старшему лейтенанту Жуку:

– Я вижу, что вы готовитесь к наступлению, и думаю о том, как жестоко мы ошиблись, надеясь на казачество. Ведь мы все рассчитывали на то, что казаки выступят против большевиков. Но теперь я вижу, что мы не поняли душу русского казака и не учли тех двадцати пяти лет, которые сформировали характер новых казаков…

Да, гитлеровцы просчитались. Против них сражались сейчас не те придуманные воображением белых эмигрантов казаки, которые по воле фантазирующих фашистских журналистов населяли мифическую страну «Казакию», а новые, советские люди, воспитанные новым, советским строем и готовые защищать этот новый строй, не щадя своей жизни.

С особенной силой почувствовал я это, выслушав однажды историю казака-добровольца Парамона Куркина, того самого, который рассказывал о встрече с Ворошиловым. Жизнь Куркина, рассказанная им самим, наглядно раскрыла мне истинное существо того мужества, которым отличались казаки в дни суровых боевых испытаний в бурунной степи.

О своей жизни Куркин рассказывал в огромной камышовой кошаре, куда были собраны казаки для вручения им орденов и медалей. После вручения наград полковой комиссар Даровский – он стоял у тачанки, заменявшей в кошаре стол, – обвел взглядом сидящих на соломе казаков и сказал:

– Тут среди награжденных много стариков-добровольцев. Вот я вижу Николая Рыжова из Усть-Медведицкой. Он привел в корпус свою станичную полусотню и сразу отличился в боях за Кагальник, под Ростовом. Дальше, кажется, сидит Недорубов, командир четвертого эскадрона. Он пришел к нам вместе с сыном и сейчас получил высокую боевую награду. Рядом с ним стоит старший сержант Козорезов из Урюпинской… Скоро мы пойдем в наступление, и мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь из старых казаков-добровольцев рассказал о своей жизни. Пусть послушают молодые, как жили раньше станичники и как завоевывали себе свободу…

Даровский умолк, еще раз окинул взглядом казаков и спросил:

– Ну что, товарищи казаки, кто расскажет?

– Пусть Парамон Куркин расскажет, – закричали казаки… – Да пусть хорошо рассказывает, время у нас есть, до утра далеко.

Парамон Куркин вышел из темноты, подошел к тачанке, на крыльях которой светились два керосиновых фонаря, снял серую мерлушковую шапку, погладил седеющую бороду и сказал тихо:

– Что ж, я расскажу. Перед боем это, бывает, пользу приносит. А то люди, случается, забывают, как мы жили и как добыли себе волю…

Он сел на козлы, положил шапку рядом с собой и стал рассказывать, негромко и неторопливо, но так, что его слышал каждый сидящий в кошаре казак.

– Я сам уроженец хутора Логовского, станицы Верхне-Чирской, Второго Донского округа, – так Парамон Куркин начал свой рассказ. – Рождения я семьдесят девятого года, так что мне сейчас шестьдесят три стукнуло. Батька мой жил бедно, было у него семеро детей, а хозяйства – кот наплакал: коровка да пара паршивых бычков. Вот и доводилось ему работать на постройке железной дороги и получать по полтиннику в день. В тысяча девятьсот втором году я был взят на действительную службу и направлен в город Ростов, во вторую отдельную казачью сотню…

Куркин погладил ладонью голенище и, усмехнувшись, посмотрел на казаков:

– Как мы служили, про то старики знают. Поднимали нас в казарме затемно, гоняли до одурения, а за любую провинность кнутами пороли. Осточертела мне такая каторжная жизня, и задумал я избавиться от нее. Один мой станичник работал в нашей сапожной мастерской. Спросил я у офицера дозволения и пошел к нему работать. Два года он учил меня сапожному делу, и через него познакомился я с разным ремесленным людом – шорниками, сапожниками, столярами. Жили мы дружно, по воскресеньям сходились пиво пить и гутарить про всякие дела.

А в это время в аккурат проходили рабочие забастовки. В пятом году начались митинги, собрания по всему городу. Одного разу выпивал я у знакомого сапожника, а он говорит мне: «Ничего ты, – говорит, – не знаешь, пойдем, – говорит, – на Темерник, в депо, там увидишь настоящих людей». Скинул я свою казацкую одежину, надел вольную и пошел с тем сапожником на Темерник. Там в депо оратор про большевиков рассказывал и про Ленина говорил, как он хочет всему народу трудовому свободную жизнь дать. Слушал я этого оратора, и глаза у меня на многое открылись. Когда шел в казарму по Садовой улице, патрули забрали меня, повели в четвертый полицейский участок, а оттуда к воинскому начальнику, полковнику Макееву. Он припаял мне двадцать суток гауптвахты и в сотню сообщил. Там сделали в моих вещах обыск, но ничего не нашли. Много рабочих в те дни повесили, а много в тюрьмы позабрали. Сотня наша стреляла из пушек по Темернику, и начальство хвалило наших дураков за усердие…

Шестого января в девятьсот шестом году заиграли старым казакам сбор к отходу, то есть, значит, стали домой отпускать. Выдали нам денег по четыре рубля двадцать пять копеек и отправили по домам. Прибыли мы в окружную станицу Нижне-Чирскую, там нас всех построили на улице в конном строю. Подъехал к нам генерал Житков, поздравил с домами, а потом вдруг говорит: «Есть, – говорит, – среди вас казак Парамон Куркин, он, – говорит, – с ростовскими бунтовщиками путался». Сказал это генерал Житков и кричит: «Куркин, ко мне!» Ну, выехал я из строя, а он давай меня срамить: «Ты, – говорит, – такой-сякой, присягу царскую нарушил и сволочам другом стал, теперь, – говорит, – тебе не будет прощения…» После, когда казаков собирали на усмирение посылать, меня не взяли – ненадежный, говорят…

Ну вот, пришел я на свой хутор. Отец и мать у меня были староверы; как увидели, что я бороду сбрил, плеваться стали. Мать миску после меня мыла и все попрекала – нечистый дух. Пришлось отпустить бороду…

Казаки засмеялись. Куркин тоже засмеялся, погладил свою роскошную седую бороду.

– В ту пору я оженился, – продолжал он. – Взял себе хорошую девку Прасковью Леонтьевну. Пожили мы немного, ребенок народился, трудно стало. И пошел я работать гуртовщиком к купцу Ерофицкому, так от весны до осени в степу жил.

В девятьсот десятом году назначен был передел станичной земли. Земля у нас давалась молодым с восемнадцати годов, а то атаманы порешили давать с пяти годов, а на девчонок ничего. А у нас был, скажем, казак Лаврен Попов, имел семеро дочерей и сидел на одном земельном пайке. Иногородние тоже ничего не получали, с голоду пухли. Вот я и выступил на станичном сборе, хотя и был неграмотный. «Это, – говорю, – собаке под хвост такой передел! Землю надо делить подушно, и иногородним дать хоть по клочку земли». Станичный атаман Золотов шумит на меня: «Видали, какой дурень? Каждому казаку сына надо на службу справлять, коня ему купить, а девчонке на черта помощь?» Озлился я и говорю: «Мы уже это видели! На хуторе нас присягало сто семнадцать человек, а коней привели только семнадцать. Сто человек замахляли своих коней». Золотов накричал на меня и оштрафовал за бунтарство. После взяли у меня самовар и сюртук новый, продали за двенадцать рублей. Так на этом сборе наше дело и не прошло. Вернулись мы из станицы и раскололи свой хутор надвое: одних подбили на то, чтобы землю по-божески делить, а другие за атаманов и богатеев тянули.

Нас троих – Михайлу Лагутина, Леона Рябухина и меня – хуторяне выбрали доверенными лицами, чтоб, значит, идти до окружного атамана правды искать. Поехали мы до генерала Филенкова, вот добрались до его квартиры и просим денщиков, чтоб доложили атаману. Долго нам отказывали, потом взяли у нас пять целковых за труд и доложили. Выходит атаман на крыльцо, на нем штаны с широченным лампасом, а на ногах белые шерстяные чулки. Сам весь надутый, сердитый. «Чего вам?» – спрашивает. Стал я ему докладывать, что так, мол, и так, мы ходоки с хутора Логовского, насчет неправильного передела земли жалуемся. Взял генерал у меня из рук пакет, зажал его в кулак да как шарахнет меня кулаком по морде, аж искры из глаз посыпались…

– Хо-хо-хо! – захохотали казаки в кошаре.

– Знаем мы эти дела!

– На это они здоровы были!

Куркин переждал, пока утихнет смех, и заговорил задумчиво:

– Ну вот… Рассек он мне губу, потом еще раз вдарил и кричит: «Вон отсюдова, мерзавцы! Приказываю явиться вечером, в семь часов!» Поклонились мы атаману и пошли по улицам, чтобы до вечера время скоротать. Зашли в аптеку, там мне бабочка угольком каким-то губу присыпала, перевязала меня и одежу от крови отмыла. Приходим мы вечером к атаманскому дому, и впущают нас в комнаты. А в комнатах офицеров полно – всякие там полковники, есаулы, сотники. Атаман сидит в кресле, как индюк надулся. Пристав Корнеев – он меня знал – обзывается до меня: «Что это у тебя, Куркин, голова перевязана?» Я говорю: «Больной, господин пристав». А тут в аккурат атаманша вышла, желтым вязаным петухом самовар накрыла и говорит приставу: «Это, – говорит, – казачок от его превосходительства подарок получил…»

Поглядел, значит, атаман на нас и говорит, в землю глядя: «Ступайте, мерзавцы, на свой хутор и бумагу мою до станичного атамана занесите, пущай делит землю, как все казаки согласны будут. На этот раз, – говорит, – я вам уважил, но ежели вы, – говорит, – еще тут появитесь, так я вас, как собак, постреляю…» Поехали мы на хутор и радуемся, что землю народ получит. Михайла мне говорит: «Ничего, дескать, Парамоша, что морда у тебя пострадала, зато люди спасибо скажут…» Пришли мы на хутор, а нам говорят, что богатеи, пока мы ходили, землю успели засеять и никого к ней не допущают. Там потом такая свалка из-за этого пошла, что и не расскажешь…

– Ты про царскую войну расскажи людям, пущай послушают, – мрачно перебил Куркина здоровенный казак Рыжов, который лежал неподалеку от тачанки. – Им интереснее будет про войну послушать, как мы тогда воевали.

– Я и про войну сейчас расскажу, – согласился Куркин. – На войну меня забрали в августе месяце четырнадцатого года. Когда с хутора провожали, вой стоял по всем хатам. Попы коней наших святой водой покропили. Смотрят бабы, как поп Иван жеребцов да кобыл наших освящает, и одна, жинка Александра Козлова, голосит: «Ой, боже ты мой! Кто теперь пятерых пупят кормить будет?» Тут сбоку стояла матушка Полина Карповна, она ласково обзывается до бабы: «Ничего, Химушка, на том свете золотой венец получишь». А Химка Козлова повернулась до нее и отвечает: «Иди ты, матушка, знаешь куда…»

– Хо-хо! Вот это правильно! – засмеялись казаки.

– По-настоящему отбрила!

– Ну, отправили нашу сотню в Одессу, и там есаул Гудков стал нас грузить на пароходы, Дарданеллы брать. Все нутро у пароходов выломали, конюшни для наших коней делали. Погрузились мы, покатали нас по морю туда-сюда, а потом выгрузили и послали на австрийский фронт под городок Луцк. Там мы и остановились, и в Карпатах потом были. Среди офицеров у нас было много трусов и собак таких, что ни во что не ставили людей. В конную атаку посылали на проволочное заграждение, червивым мясом кормили, а сами в карты резались в тылу да спирт пили…

В семнадцатом году, при Временном правительстве, перебросили нас на румынский фронт – там я уже был выбран в полковой комитет и стал офицерский состав чистить. Всех паразитов, которые на фураже наживались, выбросили к чертям, они от нас в Новочеркасск убежали. Потом прибыли мы с фронта в Ростов, а оттуда я со станичниками домой поехал. Заваруха только начиналась, и порешили мы биться вместе с большевиками, чтобы люди могли по-людски жить и сами свою судьбу строить.

Стали у нас на хуторе собираться фронтовики. Много их было из четвертого полка, который сразу за рабочих и крестьян пошел, эти все имели хорошую закваску. Офицеры, которые прятались по станицам, агитировали казаков и говорили, что вас, дескать, большевики с Дона сселят и что вы царя за калоши променяли и красным продались. Но мы все ж таки сформировали красно-партизанский отряд. Меня выбрали за командира. К февралю восемнадцатого года нас уже стало много, а дрались мы с беляками, аж дым столбом стоял, а у себя на хуторе целую крепость сделали. У нас там два попа были, так один из них, отец Иван, за белых все молился, а другой, отец Петр, сразу стал нашим партизанским попом и за нашу победу молебны служил. Генерал Мамонтов не раз к нам лазутчиков засылал, чтоб мы к нему перекинулись, но дураков на это не оказалось, потому что мы уже все понимали, что Советская власть несет народу волю и землю…

Куркин опустил голову и замолчал, должно быть, вспоминая что-то тяжелое. Фонари на тачанке тускло освещали его согбенную фигуру, и казаки, дымя цигарками, смотрели на него выжидающе.

– Потом мамонтовцы захватили наши семьи, – глухо сказал Куркин. – Жену мою и дочь Зину, тринадцати лет, расстреляли, а курень сожгли и золу по ветру развеяли… В ту пору поставили наш отряд оборонять донской мост возле станицы Чирской. Были мы в окружении у белых, а нам помогали Ворошилов и Щаденко, который организовал тогда Громыславский полк. И доводилось мне не раз встречаться с товарищем Ворошиловым и говорить с ним про всякие боевые дела. После героического восстановления донского моста мы, как отряд особого назначения, перешли в десятую армию и воевали под Царицыном.

Когда закончилась Гражданская война, вернулся я к себе домой и вскорости организовал артель «Красный Дон». Четыре года был я председателем этого колхоза, высокий урожай получал, людей учил. Семью я себе новую, значит, создал, сынов своих трех воспитал так, что не стыдно за них старику: один ученый-агроном, другой артиллерист, а третий летчик!

Сам я в тридцать первом году вступил в партию и работал в районе. А когда пришла война, созвал стариков и говорю им: «Что ж, односумы, пора идти на помощь нашей власти и нашему народу». И пошли мы все в военкомат – Ярохин Николай, ему седьмой десяток стукнул, Степан Сухарев, Никулин Павел Иванович, у него три сына на фронте были, два брата Котовские, Усачев, Прокопенко и еще много других стариков. Пришли мы в военкомат, а военком бубнит нам, что, дескать, на войне трудностей много и старикам лучше дома сидеть. Стукнул я кулаком по столу и военкома того обматюкал. Дали нам колхозных коней, пошили седла, и пошли мы воевать…

Куркин поднялся на тачанке, обвел глазами притихших казаков и закончил:

– Вот и все. Как эти старики воевали, вы знаете. Николай Павлович Ярохин геройски погиб на высотке. Усачев орденом награжден. Я тоже награжден и думаю, казаки, что мне перед смертью не стыдно будет за то, как я прожил свою жизнь и как вам про нее рассказал. И рассказывал я не для того, чтобы учить вас, а для того, чтобы помнили все, как мы власть в свои руки взяли и как стали править государством. И если враги теперь хотят подмять нас под себя и власть Советскую уничтожить, так я скажу вам, что это напрасно, потому что у них все равно ничего не получится…

В темную декабрьскую метельную ночь донские и кубанские казаки прорвали основную оборонительную линию гитлеровцев, захватили Ага-Батырь, Сунженский, Иргаклы и, расширяя прорыв, устремились к реке Куме.

Над песчаными бурунами, исхлестанными гусеницами танков и колесами телег и машин, черным облаком плыл дым пожарищ, и хлопья пепла падали на снег. Все степные хутора, очищенные от врага, были разрушены, искромсаны, сожжены фашистами. На дорогах валялись трупы вражеских солдат, припорошенные серым от пепла снегом. Одинокие степные колодцы были так завалены падалью, что негде было поить коней. Из хуторских и станичных развалин выползали истощенные, чудом уцелевшие жители. Они плакали от радости, встречая казаков, и долго глядели им вслед, и долго кланялись, благодаря за спасение.

Третьего января тысяча девятьсот сорок третьего года войска Северной группы Красной Армии штурмом взяли Моздок.

Левое крыло Клейста, сбитое с основных оборонительных рубежей, дрогнуло. Один за другим покидали вражеские полки свои насиженные зимние позиции и бежали на запад, к Минеральным Водам.

– На Дон! – кричали казаки, преследуя противника. – На Кубань!

Неотразимой лавиной, кроша лед и разбрызгивая воду, неслась многотысячная казачья конница через реку Куму. Теперь под казаками были добротные кони. В лохматых черных бурках, с развевающимися по ветру башлыками мчались казаки вперед, рубя клинками гитлеровских гренадеров, а наши тяжелые танки, следуя за конниками, давили фашистские блиндажи, вминали их в мерзлую землю, разворачивали вражеские окопы…

Рано утром на берегу Кумы генерал Селиванов пропускал несущиеся вскачь гвардейские полки. Он стоял на подножке покрытого инеем и грязью «штейера», широко расставив ноги, маленький, сухой, в расстегнутой шинели, с неизменным стеком в руке. Казаки выхватывали клинки и салютовали своему генералу, крича что-то в радостном возбуждении, а он, прикладывая к губам платок, на котором виднелись красные пятна, махал им затянутой в перчатку рукой, и в его холодноватых, всегда таких спокойных глазах блестели слезы…

Позади, на востоке, исчезала в облаках дыма и пыли бурунная степь. Она лежала засыпанная снегом, истоптанная копытами, и над ней медленно плыли изжелта-бурые метельные тучи.

Впереди, на западе, в грохоте пушечных залпов, в грозовых раскатах бомбовых разрывов ожидали освобождения чуть тронутые голубоватой морозной дымкой свои, родные, советские земли.

В декабрьские дни 1942 года в горах Главного хребта бушевали метели, а Терская равнина покрылась глубоким снегом. Реки затянулись льдом, и только кое-где на их присыпанной снегом ледяной глади темнели длинные полыньи, в которых неугомонно плескалась чистая вода.

Почти все время держались крепкие морозы. Деревья, кусты, телеграфные столбы и провода покрылись голубоватым инеем. Дым костров поднимался к небу, ветра почти не было, под ногами поскрипывал снежок. Иногда мороз ослабевал, низко нависшее небо заволакивалось тучами и вновь начинал сыпать снег. Снег шел днем и ночью густыми крупными хлопьями. Он покрывал равнину, заметал дороги и тропы, прятал под чистым покрывалом дымные пожарища, уродливые руины разоренных селений, сотни человеческих трупов.

В эти дни мы жадно следили за тем, что делается под Сталинградом, и понимали, что там наступил час развязки грандиозного сражения. Каждый из нас хотел представить, как все это выглядит на месте: мы слушали радиосводки, набрасывали обстановку на картах, нетерпеливо расспрашивали тех, кому довелось побывать в Сталинграде.

Скупая сводка, переданная по радио 12 декабря, поразила и обрадовала нас гигантскими цифрами вражеских потерь.

Между тем на Кавказе фашисты еще держались. Не имея уже сил для наступления, Клейст приказал своим армиям перейти к жесткой обороне на позициях по Тереку, на перевалах Главного хребта и в предгорьях Западного Кавказа, от Туапсе до Новороссийска.

Днем и ночью вражеские солдаты вели оборонительные работы: рыли противотанковые рвы, ходы сообщения, строили дзоты, утепляли блиндажи и землянки; они отобрали у населения тысячи одеял, подушек, ковров, горы всякого домашнего тряпья и свезли все это в окопы. Цепенея от холода, они закутывались в шерстяные платки и на ноги наматывали мешки, полотенца, наволочки.

Зарывшись в землю, гитлеровцы упорно отбивали все наши атаки, вели оборонительные работы и тревожили нашу пехоту ночными поисками.

На Буденновском направлении враги прочно удерживали свой рубеж в песках по линии Урожайное – Ачикулак – Ага-Батырь. Здесь у Клейста по-прежнему действовали африканский корпус «F», кавалерийский полк фон Юнгшульце, сводный пехотный полк и отдельные батальоны. Танковыми контратаками и огнем пушек и шестиствольных минометов генералу Фельми удалось приостановить быстрое продвижение гвардейской казачьей конницы. Казаки вновь спешились и перешли к упорному прогрызанию вражеской обороны.

На Моздокском направлении, где у Клейста находились 111-я пехотная дивизия генерала Рекнагеля, 50-я пехотная дивизия, 3-я танковая дивизия, десяток отдельных батальонов полевой жандармерии, самокатный дорожно-строительный и другие, гитлеровцы прочно держали оборонительный рубеж по линии Кизилов – Авалов – Стодеревская. Отводя удар от фланга 3-й танковой дивизии, Клейсту пришлось оставить большую станицу Ищерскую, но у Стодеревской, прикрывающей Моздок, фашисты все же укрепились.

На Владикавказском направлении, после неудачной для них Гизельской операции, гитлеровские войска перешли к обороне на рубеже, врезавшемся клином между Тереком и горами по линии Змейская – Ардон – Дзауджикау – Алагир – Дур-Дур.

Этот наиболее опасный для вражеской группы участок обороняла потрепанная в боях 13-я танковая дивизия, полки дивизии СС «Викинг», 2-я горнопехотная дивизия, остатки разбитого полка «Гранденбург» и несколько моторизованных батальонов. Оборону клинообразного рубежа прикрывали двадцать дивизионов артиллерии, дивизион реактивных минометов, авиация и танки.

На засыпанных снегом высокогорных перевалах Главного хребта уже со второй половины ноября установилось то «стабилизированное положение», которое выражалось в том, что засевший в отдельных «отсеках» противник изредка вел беспокоящий огонь, выжидая развязки сражения на равнине.

Что касается предгорий Западного Кавказа, то и здесь гитлеровцы после нашего контрудара под Туапсе отказались от активных действий и начали лихорадочно укрепляться севернее Туапсе, у Горячего Ключа и в районе Новороссийска.

Всего в группе Клейста в эту пору было до тридцати дивизий, пять отдельных полков и тридцать пять отдельных батальонов. Повинуясь командованию, фашистские солдаты упорно обороняли занятые ими рубежи.

«Что касается нашего перехода к обороне, то никакая сила не заставит германское командование напрасно проливать кровь своих солдат, – писали в это время гитлеровцы. – Все, кого это касается, пусть знают, что немецкое наступление на Кавказе будет происходить именно в тот момент, который командование найдет для этого подходящим…»

Однако гигантское наступление Красной Армии под Сталинградом, захватив в свою орбиту всю 6-ю армию Паулюса, с каждым днем изменяло обстановку, и мы все понимали, что близок час общего перехода наших войск в наступление, которое коснется и нашего фронта и выметет захватчиков из пределов Кавказа.

Гвардейское соединение генерал-майора Хижняка занимало участок за селением Гизель.

Землянка, в которой жил Иван Лукич Хижняк, стояла в лесу, окруженная невысокими, засыпанными снегом деревьями. Объехав все подчиненные ему части, генерал вернулся в свою землянку вечером, снял отяжелевшую от влаги шинель, стащил сапоги, надел меховые туфли и подсел к железной печке, потирая руки.

Я тоже разделся, попросил разрешения закурить и принялся шагать по землянке, чтобы согреть ноги.

Некоторое время мы молчали. Зимние сумерки скрадывали очертания предметов, а жаркое пламя горящих в печке дров выхватывало из темноты только край свешенной со стены карты, серое солдатское одеяло на походной кровати и коренастую фигуру самого генерала, сидевшего на низком табурете.

Весь исполосованный штыковыми и сабельными рубцами, шрамами пулевых и осколочных ранений, генерал Хижняк, один из старейших ветеранов Красной Армии, был широко известен на Кубани. Там, в кубанских станицах, прошла его юность, там он батрачил у кулаков, там в годы Гражданской войны командовал Ейским революционным полком. Знаменитый кубанский герой Иван Кочубей был другом Хижняка, и генерал в часы отдыха любил вспоминать легендарные похождения Вани Кочубея.

Широкоплечий, коренастый, со щетинистыми седыми волосами, Иван Лукич отличался простотой и той чисто народной хитростью, которая присуща многим украинцам. Это был безусловно храбрый воин, исполнительный и осторожный командир с природным умом и с большим опытом.

– Вот видите, – сказал он мне, слегка отстраняясь от пышущей жаром печки, – сидят проклятые гитлерюки на своих рубежах, будто цепью их приковали. Ну, они, кажется, дождутся, что их прихлопнут сразу с двух сторон. Нам надо вышибить их из укреплений, а в степи они уж не смогут удержаться. Чтоб ударить как следует, надо еще силенок накопить. Но теперь уж, видно, ждать нам недолго осталось. А податься им будет некуда, как перережем ростовскую дорогу.

– У них есть еще выход на Керчь, – попробовал возразить я.

– Что ж на Керчь? Переправить через пролив такую махину – это не шутка. У него ведь тут не две и не три дивизии, а добрых двадцать пять. Попробуйте сразу переправить через пролив такую банду.

Генерал помолчал. Молодой боец принес и поставил на стол чайник с кипятком, печенье и два стакана. Мы присели к столу.

– Да, наступил важный перелом, – тихо сказал Хижняк, отхлебывая горячий чай, – это все чувствуют, и у каждого сейчас ожидание чего-то значительного. Сталинград все перевернул, теперь уже каждый солдат понимает, что оборона наша закончилась и вот-вот начнется наступление.

– Да, надоело людям торчать в обороне!

– Еще как надоело! Особенно после летнего отступления, когда стыдно было в глаза смотреть друг другу. Вы помните, какие разговоры велись в народе? «Что же наша армия-защитница оставляет нас на произвол судьбы?» Разве можно все это забыть? Конечно, каждый, кто пережил это, теперь ждет наступления, как праздника…

Он опять замолчал, задумчиво глядя на колеблющийся огонек коптилки. Разрисованное морозом и запорошенное снегом окошко землянки светилось в полумраке голубовато-зеленым светом. Слышно было, как за окном шумит ветер и поскрипывает под ногами часового снег.

– За ним теперь надо следить не спуская глаз, – сказал генерал.

И хотя генерал не сказал, за кем именно надо следить, было понятно, что речь идет о противнике, потому что словом «он» на фронте обычно именовали врага.

– За ним надо следить, потому что он, почуяв недоброе, может сняться с позиций. Я приказал разведчикам, чтобы его ни на одно мгновение не теряли из виду.

Закинув руки за шею, генерал потянулся и сказал, растягивая слова:

– Вот ведь будет радость, когда мы перейдем наконец в общее наступление.

– Еще бы!

– Так долго ждали мы, что больше ждать невмоготу. Сегодня уже двадцать второе декабря. Скоро Новый год. Объезжал я батальоны, а солдаты прямо говорят: «Что ж, товарищ генерал, Новый год будем в обороне встречать или вперед пойдем?» Пообещал и им, что пойдем вперед…

Он поднялся с табурета, застегнул китель, нахлобучил шапку и кинул мне:

– Выйдем, что ли?

Мы вышли из землянки. Вокруг шумели и поскрипывали деревья. Ветер крутил над лесом снег, наметал на полянах сугробы, посвистывал в обледенелых ветвях. За лесом, на горизонте, зеленели отсветы ракет и метались лучи прожекторов. Сквозь шум ветра оттуда доносилось хлопанье пулеметов, и глухо бухали взрывы.

Поеживаясь от холода, мы вернулись в землянку. Боец уже постелил нам постели – генералу на его походной койке, мне на складной, обтянутой брезентом раскладушке.

Кряхтя и позевывая, Хижняк снял сапоги, китель и лег.

Я тоже лег, но долго не мог уснуть. На столе хозяйничала появившаяся откуда-то мышь. Часовой за окном надрывно кашлял, потом разговаривал с кем-то вполголоса. Обрывки тревожных мыслей беспокоили меня: то я вспоминал убитого на горе Лысой Володю, то кашляющего кровью Селиванова, то встречу с партизанами в бурунах, то свою семью.

Проснулся от громкого стука в дверь.

Хижняк уже сидел на своей кровати. Перед ним стоял засыпанный снегом человек и, торопясь, глотая слова, докладывал скороговоркой:

– Товарищ генерал! Получен приказ о переходе в наступление…

Не дослушав доклада, Хижняк вскочил с кровати, оделся и хрипло крикнул прибывшему офицеру:

– Немедленно вызывайте начальника штаба и командиров частей. Ну вот!.. Ну вот… – бросил он мне взволнованно. – Начинается… В добрый час… А мы только вечером говорили…

– Наступление!

– Наступление!

– Теперь пойдем вперед!

– Теперь мы с ним рассчитаемся!

Такие разговоры в ночь на 23 декабря можно было слышать в каждом взводе, в штабах, на узлах связи, в окопах, на аэродромах. Все пришло в движение.

По телефонному кабелю во всех направлениях полетели слова коротких приказов, рапортов, донесений. В течение часа все было поднято с мест: готовились к бою солдаты, штабные офицеры, летчики; подогревая моторы машин зажженной паклей, засуетились шоферы; обозники стали запрягать лошадей; по дорогам, разбрасывая снег, неслись мотоциклеты.

Сбитая с оборонительных рубежей между Тереком и горами танковая дивизия полковника доктора Кюна, полк «Бранденбург», эсэсовцы дивизии «Викинг» и горнопехотная дивизия генерала Думитреску начали отход на север и северо-запад.

При отходе гитлеровцы стали взрывать за собой мосты, жечь дома, мельницы, колхозные фермы, подпиливать и рушить на дорогу телеграфные столбы; они закладывали тысячи мин и сооружали множество противотанковых препятствий.

До отступления фашисты избегали публично расстреливать людей и делали это тайно, увозя арестованных куда-нибудь за город. Теперь, отступая, они чинили свои зверства открыто, словно мстили мирным жителям за то поражение, которое потерпели на фронте.

– Нельзя задерживаться, – тревожились бойцы, – перебьет он, подлюга, весь народ!

– Всех не перебьет! – угрюмо говорили другие. – Ну и мы с ним, гадом, расправимся так, что он внукам своим закажет соваться к нам…

В течение ночи и следующего дня гвардейцы генерала Хижняка одним ударом сбили с оборонительных рубежей вражеские арьергарды, настигли отступающие головные силы фашистов и ударили им в спину.

Двадцать третьего декабря были освобождены первые населенные пункты Терской равнины: Дзауджикау, Кадгарон, Ардон, Алагир, Ногкау. Они лежали перед нами, повитые черным дымом пожарищ, изуродованные взрывами, и снег вокруг них был пепельно-серого цвета.

Вечером я сидел в одном из окраинных домов Ногкау и слушал, как капитан Савельев, командир батальона, допрашивал пленного унтер-офицера Герберта Инцмера, служившего в 13-й танковой дивизии.

Унтер-офицер в промокшей одежде – под ним подломился лед, и наши бойцы вытащили его из воды – сидел на лавке и, тупо уставившись на огонек фонаря, монотонно давал показания, которые сидящая у стола девушка-переводчица записывала в толстую конторскую книгу.

Вот часть его показаний:

«Офицеры нам никогда не сообщали о Сталинграде, – заявил Инцмер, – но мы в последние дни узнали об этом от солдат-отпускников, которые возвращались из Германии и, в свою очередь, услышали о сталинградской катастрофе от летчиков транспортных самолетов, которые посылались к Волге. Лишь после того, как факт окружения армии Паулюса стал известен солдатам, нам глухо сообщили о том, что под Сталинградом 65 русских дивизий окружили две немецкие дивизии, но что якобы эти русские дивизии уже почти окружены и, чтобы окончательно замкнуть там кольцо вокруг русских, требуются дополнительные войска, а поэтому мы должны слегка сократить фронт на Кавказе…

Вчера меня с двадцатью человеками оставили, чтобы прикрыть отступление батальона, но русские прорвались очень быстро, и нам пришлось бежать. Мы вскочили в приготовленную для нас трехтонную машину, однако дорога уже была перерезана русскими, и мы сдались в плен безо всякого сопротивления.

Нам говорили, что отступать мы будем только до Георгиевска, но среди солдат уже ходил слух, что германская армия отступает потому, что русские перешли в решительное наступление. Настроение у всех было подавленное, часто можно было слышать разговоры о том, что мы попали в тяжелый переплет, что произошла какая-то катастрофа. Многие боялись, что русские могут отрезать нас, окружить и уничтожить. Некоторые из солдат утешали себя надеждой, что скоро начнутся дипломатические переговоры и будет заключен мир, хотя бы для этого Германии и пришлось оставить занятые ею советские территории».

Тридцать первого декабря я уже был с батальоном Савельева в отбитом у противника большом осетинском селении Дур-Дур. К этому времени нашими войсками были уже взяты Красногор, Дигора, Мостидзах и Карман-Синдзикау. Все время сбивая вражеские арьергарды, наши войска держались на спине противника и не давали ему ни на час передышки.

Отдыхая в жарко натопленном доме гостеприимного старика осетина, мы с капитаном Савельевым вспомнили, что завтра Новый год, и решили встретить его. Ординарец Савельева добыл бутылку спирту, улыбающийся хозяин поставил на стол овечий сыр и кувшин с вином, и мы уселись вокруг стола, включив радиоприемник.

Нам всем было особенно приятно услышать в этот вечер Москву.

И мы услышали новогоднюю речь Михаила Ивановича Калинина, который упомянул о наших войсках на Кавказе.

– Не забыл Калиныч и нас, – радостно сказал Савельев, – уже знает, как мы гоним фашистов с Кавказа…

Капитан Савельев приподнял жестяную кружку со спиртом, подумал и сказал серьезно и торжественно:

– Товарищи! До Нового года немного осталось. Но мы не можем ждать полуночи, нам сейчас надо выступать. Я хотел бы выпить за наше наступление и за большую победу. Вот Михаил Иванович говорил только что о том, что положение на всем фронте изменяется в нашу пользу. Прямо скажу вам, что у меня на душе полегчало, когда я услышал сегодня эти слова. Москва знает, что надо делать, и следит за каждым из нас. Выпьем же, товарищи, за Москву, за наше солдатское счастье в новом, тысяча девятьсот сорок третьем году…

Мы все выпили и через десять минут покинули Дур-Дур.

В эту новогоднюю ночь гвардейская пехота завязала бои на подступах к селению Чикола, в котором гитлеровцы создали опорный пункт обороны, прикрывавший отступление из главных сил. В нескольких километрах от Чиколы вспыхнул яростный бой на высотах у селения Сурх-Дигора. Туда ворвалась небольшая группа бойцов во главе с командиром роты Коротаевым. Бойцы Вторушкин, Катрич, Грудеев, Симбол, Галушко, Чеботков, Семиверстов забросали фашистов гранатами, расстреливали убегавших вражеских солдат из ручных пулеметов.

Удар на Сурх-Дигору отвлек внимание противника, и тогда гвардейцы атаковали селение Чикола. На окраинах его завязались рукопашные схватки. Зажженное гитлеровцами, оно пылало, как факел, издалека освещая сугробы снега. К утру селение было взято.

Теперь уже вся вражеская группировка отступала в направлении к Прохладному, причем отступала поспешно, взрывая свои склады боеприпасов, сжигая выбывшие из строя машины, бросая военное имущество.

Одновременно с оттягиванием левого крыла Клейст отдал приказ о том, чтобы 1-я альпийская дивизия «Эдельвейс» покинула высокогорные перевалы и немедленно спустилась в равнину. Однако, разбитая на множество мелких групп, дивизия не смогла совершить одновременный отход. Лишь часть ее успела спуститься с гор и присоединиться к отступающим фашистским войскам, а запоздавшие отряды егерей, не сумевшие оторваться быстро и незаметно, оказывались в зоне, уже занятой советскими войсками. Некоторые из них без всякого сопротивления сдались в плен, а наиболее упрямые поворачивали в горы и бродили по ущельям.

В холмистых лесах близ селения Чикола добровольно сдалась в плен группа гитлеровских егерей – девять человек. Они пришли на хутор, где располагался наш отдыхающий стрелковый полк, подняли на штыках белые платки, молча прошагали по короткой, развороченной танками хуторской улице и остановились у штаба. Не дожидаясь приказа, немцы обмели полами шинелей снег на крыльце и аккуратно сложили на ступеньках винтовки, два ручных пулемета, гранаты и патроны.

Этих егерей привел их начальник – молодой, красивый фельдфебель Юлиус Фосс. Когда мы, группа офицеров во главе с командиром полка, вышли на крыльцо, фельдфебель Фосс скомандовал егерям, те мгновенно вытянулись, а сам Фосс, поблескивая светло-голубыми глазами, отрапортовал о прибытии группы солдат, которые не хотят воевать против советских людей и, хотя имели возможность вслед за другими покинуть позиции в лесу и отступить со своей частью, решили добровольно сдаться советским войскам, чтобы «не участвовать в разбое и злодейских грабежах» гитлеровцев, «позорящих немецкую нацию».

Все, что взволнованно и несколько торжественно проговорил фельдфебель Фосс, тотчас же перевел наш полковой врач.

Штаб размещался в хуторской школе, чудом уцелевшей от разгрома, и командир полка, выслушав непривычный рапорт фельдфебеля, приказал ординарцу освободить пять парт, а егерям отрывисто бросил:

– Ну что ж, заходите…

Немцы вместе с нами вошли в штаб. Им подали девять удвоенных порций борща и крутой, сдобренной маслом каши, налили по стакану водки. После обеда, который прошел в молчании, командир полка усадил немцев на сдвинутые к стене парты и сказал:

– А теперь попрошу вас рассказать о том, как вы пришли к мысли сдать оружие и осудить все то, что творили и творят по приказу Гитлера ваши войска.

Потряхивая белокурыми, зачесанными набок волосами, Юлиус Фосс заговорил медленно:

– Среди нас, сидящих здесь перед вами, нет ни одного нациста. Пятеро моих товарищей, в том числе и я, – рабочие, трое – крестьяне, один, вот этот, в очках, – деревенский учитель. Кроме того…

Фельдфебель на секунду замялся.

– Кроме того, – взглянул на него шагавший по классу командир полка.

– Кроме того, я коммунист, – волнуясь, сказал Фосс. – Три года я вынужден был скрывать это на родине и тут, среди моих товарищей. Думаю, что товарищи простят мне мою скрытность. Они, как и я, перейдя в тысяча девятьсот сорок первом году советскую границу, сразу поняли, в какое подлое дело втянул их фюрер. Мы не раз говорили об этом. Мы видели убийства, пожары и грабежи, которые совершались на вашей земле по приказу имперской канцелярии, и для нас стало ясно, что это – катастрофа Германии и великая трагедия немецкого народа…

Тронув за плечо своего соседа, небритого, с изможденным лицом человека в очках, фельдфебель сказал:

– Вы, учитель Беге, можете подтвердить, как долго пришлось нам с вами говорить с товарищами. Помните? Ведь некоторые полагали, что, сдаваясь в плен с оружием в руках, мы совершаем измену. Сейчас все понимают, что это не так, что нельзя марать, позорить свой народ оружием разбойника и убийцы, что наиболее честно и правильно – обезвредить это оружие, то есть сдать противнику, у которого чистое знамя, чистая совесть и чистые руки. Так у нас возникла мысль: при первом удобном случае уйти к вам и снять с себя ненавистные знаки солдат Гитлера…

Проговорив это, Юлиус Фосс снял с пилотки кокарду, расстегнул серый китель, снял нагрудный знак, вынул из кармана жетон и воинскую книжку и положил все это на парту. Его примеру последовали остальные восемь егерей.

– Вот, – сказал Фосс, – мы давно ждали этого момента и считаем, что каждый из нас еще пригодится той Германии, в которой не будет Гитлера и гитлеровцев.

– Совершенно верно, – улыбаясь, добавил тщедушный Беге, – мы все думаем именно так и верим в то, что теперь уже гитлеровский строй не избежит своей участи…

– Да, в этом вы можете не сомневаться, – сказал командир полка, – и я думаю, что вам будет предоставлена полная возможность поработать для новой Германии…

В этот же день пленных егерей искупали в полковой бане, выдали им по две смены белья, переодели в теплые стеганые штаны и фуфайки и отправили с соответствующей документацией в тыл. Полк перед вечером покинул хутор. Я отправился вместе с полком и, сидя в машине, слушая монотонный шум ветра, долго думал о Юлиусе Фоссе и его словах. Так же как и он, я верил в то, что Германия станет свободной, что такие люди, как Фосс и его товарищи, возродят ее, укрепят дух и волю своего народа, станут трудиться на общее благо. В этот темный, озаренный дальними отсветами зимний вечер я подумал и о том, что таких, как Юлиус Фосс, в Германии, должно быть, немало и что только они могут стать ее опорой и надеждой.

Над Терской равниной бушуют сумасшедшие ветры. Они несут по степи тучи снега, наметают гигантские сугробы, в которых буксуют грузовые машины и проваливаются с головой лошади. Весь горизонт затянут дымной метельной пеленой.

На пути фашистского отступления взорваны все мосты; они торчат, выбросив к пасмурному небу вздыбленные взрывом бетонные крепления. Вокруг мостов зарыты в снег десятки тысяч мин. Одетые в полушубки, белые, как снежные бабы, наши саперы бредут по сугробам с длинными щупами в руках, разыскивая вражеские мины и проделывая в снегу узкие проходы, куда сейчас же устремляются войска.

Гитлеровцы уже не успевают хоронить убитых. Над дорогой, полузасыпанной снегом, торчат одеревенелые, почерневшие от мороза трупы. То здесь, то там темнеют в степи неподвижные танки, перевернутые вверх колесами машины, зарядные ящики, понтоны, телеги. Все это припорошено снегом.

Красная Армия наступает. На десятки километров растянулись в степи полки и батальоны. Люди бредут по пояс в снегу, наклонившись вперед, и над ними густым облаком плывет белесоватый пар.

Дороги так засыпаны снегом, что обозы не поспевают за наступающими войсками. Сотни машин стоят в ожидании расчистки дорог от мин и снежных заносов. Весь бензин, который удается подбросить, поступает танкистам и летчикам. Генеральские ординарцы бегают с бачками в руках, выпрашивая на аэродромах бензин и масло.

Но ждать нельзя. Впрягшись в лямки, бойцы тащат на себе самодельные сани, на которых горой сложены мины, снаряды и патроны.

– Там, где конь не пройдет, – человек пройдет, – говорят бойцы.

– Человек будет повернее машины…

Бойцы оставляют вещи, даже отказываются от сухарей, чтобы взять с собой побольше боеприпасов.

– Без сухаря не помрешь, а без патрона сейчас нельзя!

– На пустой желудок даже лучше идти – скорее врага догонишь…

– Да и в снег меньше проваливаешься…

Так, подбадривая друг друга шутками и смехом, тысячи бойцов идут по Терской равнине, белые от инея, голодные, но не чувствующие ни холода, ни голода, ни усталости. Ведь они идут вперед, гонят захватчиков, и это воодушевляет, придает силы, и они готовы все вынести, лишь бы только не дать ненавистному врагу оторваться и уйти, уклонившись от боя.

Бои кипят по всей равнине и по всей моздокской степи. Третьего января советская пехота после короткого штурма овладела городами Моздок и Малгобек, которые уже были обойдены казачьей конницей, нависшей над тылами моздокской группировки фашистов.

Печальная картина предстала перед нашими бойцами в только что освобожденном Моздоке. Над городом висела густая туча дыма. Почти вся улица Кирова, одна из лучших в городе, представляла собой пылающие руины. Собор взорван. Сотни деревянных домов гитлеровцы разобрали для строительства дзотов.

Гестаповцы замучили в Моздоке множество мирных жителей и пленных красноармейцев. Первое время гестаповцы производили расстрелы за городом, на хуторе Троицком и в степи, а в последние дни – прямо в городе. Во многих подвалах моздокских домов советские пехотинцы находили трупы обмороженных, расстрелянных и замученных людей.

Мне пришлось увидеть страшный «лазарет» для военнопленных на Кооперативной улице, в доме номер 15. Когда я вошел в этот дом, сердце сжалось от боли и ярости: окна были выбиты, на полу высились грязные сугробы снега, а по этому снегу, смешанному с навозом и соломой, среди обледенелой мочи, испражнений и обглоданных конских костей ползали желтые, изможденные люди, еле прикрытые задубевшим на морозе, окровавленным тряпьем. По углам, сложенные один на другой и присыпанные снегом, лежали трупы. Живых тут осталось сорок девять человек. Один, пятидесятый, умер при нас…

Точно окаменевшие, стояли на пороге этого ужасного дома четыре солдата, которые пришли сюда вместе со мной. Они долго молча смотрели на обросших, жалких, похожих на привидения людей. И когда эти люди, безжизненно улыбаясь и плача, стали целовать сапоги и полы шинелей пришедших солдат, молодой ефрейтор-армянин в короткой шинели – он стоял рядом со мной – заскрежетал зубами, по-детски всхлипнул и, махнув рукой, выбежал на улицу, сжимая автомат.

Лагерь военнопленных размещался и в доме номер 12 на улице Кирова. Из трехсот человек уцелели только семьдесят. Остальные умерли от голода и мучений…

Почти по всему Моздоку я видел торчащие из снежных сугробов кресты немецких могил. На вокзальной площади этих стандартных деревянных крестов сотни. На большинстве из них дата – 10 и 11 октября 1942 года. Я вспомнил, что в эти дни фашистская пехота Рекнагеля лезла на шоссе Моздок – Вознесенская, стремясь пробиться к югу. На этом шоссе гитлеровцев встретили солдаты полковника Рубанюка и танкисты Филиппова. Очевидно, привокзальное вражеское кладбище выросло в результате этой встречи.

Гитлеровцы покидали Моздок торопясь. Во многих домах еще стояли на столах небольшие эрзац-елки, украшенные одинаковым набором мелких флажков, золочеными ангелочками и двумя-тремя тощими свечками.

– Это они к Рождеству в посылках получали, – объяснили мне женщины.

– Что ж, успели они повеселиться вокруг елок? – поинтересовался я.

– Какое уж тут веселье! – усмехнулись женщины. – Им в это время не до веселья было. Соберутся, правда, шнапс свой пьют кружками, а как опьянеют да начнут петь – будто покойников отпевают…

В одном из полуразрушенных домов на улице Кирова я увидел Григория Осмоловского, комиссара партизанского отряда «Терек», с которым я встречался в степных бурунах.

Осмоловский сидел на табурете, записывая что-то карандашом в блокноте, его окружала группа людей. Увидев меня, он весело усмехнулся, протянул мне руку и закричал:

– Ну вот, дождались мы наконец! Вернулись в Моздок! Видел, что паразит сделал с городом? Теперь устанавливаем тут Советскую власть. Работы по горло.

Он протягивает мне листок, на котором отпечатан на машинке приказ генерала Хоменко:

«С сего числа город Моздок считать освобожденным от фашистских оккупантов. Все законы Советской власти с сего числа вступают в силу на общих основаниях…»

– Все в порядке! – смеется Осмоловский. – Коротко и ясно.

Сотни жителей Моздока вышли на улицы. Они бродят по городу, обнимают бойцов, расспрашивают их о положении на фронтах, о Москве, о близких. На воротах и на крышах домов вывешены красные флаги.

А по улицам непрерывным потоком движутся на запад наши наступающие полки.

Навстречу им медленно идет колонна пленных гитлеровцев. В длинных шинелях, закутанные в платки и одеяла, они бредут, угрюмо опустив головы.

Погода все время меняется: мороз спадает, снег становится тяжелым и рыхлым, днем стоят такие густые туманы, что в десяти шагах ничего не видно. Когда они рассеиваются, над Терской равниной светит солнце, а под снегом начинают журчать ручейки. В такие часы дороги превращаются в жидкое месиво, по которому, разбрызгивая воду, бредут мокрые пехотинцы. Но появление январского солнца – только минутный каприз кавказского климата. К ночи мороз крепчает, оттаявшие за день деревья покрываются пушистым инеем. Разливы воды на дорогах замерзают, и начинается гололедица. Люди идут в обледенелых, тяжелых шинелях, обозные кони спотыкаются и падают; окутанные паром грузовики, звеня цепями, буксуют на ледяных подъемах.

Но ничто в эти дни не может остановить наступающие армии нашей Северной группы. Оторвавшись от своих запаздывающих тылов, десятки тысяч бойцов и офицеров с боями движутся на северо-запад, не давая гитлеровцам опомниться и организовать оборону на подготовленных рубежах.

Прорвав оборону севернее Моздока, конница Селиванова и Кириченко, поддерживаемая танками, вырвалась вперед, форсировала замерзшие степные каналы и реки и устремилась к двум крупным опорным пунктам вражеской обороны – селениям Солдато-Александровское и Воронцово-Александровское.

В ночь на 4 января гвардейцы генерал-майора Захарова вышли на подступы к Нальчику. Озаренный пламенем Нальчик был перед ними на расстоянии одного броска.

Командир 3-го стрелкового батальона гвардии капитан Накин, возглавив штурмовую группу, первым кинулся к пылающим нальчикским окраинам.

Весь город уже содрогался от взрывов, грохота, треска. В дыму и пламени мелькали темные фигуры удиравших в сторону ипподрома фашистских солдат. С востока, юга и севера в город входила советская пехота.

Очередная сводка Совинформбюро коротко сообщила:

«Четвертого января наши войска после решительной атаки овладели городом и железнодорожной станцией Нальчик».

В течение трех суток, с 5 по 8 января, войска генерала Масленникова взяли Прохладный, Майский, Котляревскую, Кызбурун, Баксан, Старую Крепость, Курскую, Новопавловскую, Горькую Балку, Старомарьинский, ряд железнодорожных станций и вышли на ближние подступы к Пятигорску и Минеральным Водам.

Девятого января берлинское радио огорошило своих слушателей сообщением об «отходе» Клейста, причем сделало это так, чтобы немцы не поняли, что заставило гитлеровскую армию покинуть свои позиции.

«Седьмого января вечером, – сообщило радио, – в Берлине стало известно, что германские войска на Восточном Кавказе планомерно проводят сокращение линии фронта посредством снятия выдвинутых вперед опорных пунктов. Советские атаки на германские арьергарды остались безуспешными, несмотря на введение в бой крупных танковых сил».

Берлинское сообщение было сделано в ту пору, когда группа Клейста откатилась уже на сто тридцать километров и не смогла удержаться ни на одном рубеже. Клейст не мог остановить бегства своих дивизий. Каждому фашистскому солдату мерещилось окружение, и каждый из них стремился возможно быстрее уйти на запад. Правда, это еще не было катастрофой, но вера в свои силы у гитлеровских солдат уже была поколеблена.

Я подъезжал к хутору близ Баксана, когда стало смеркаться. Шоферу надо было подклеить камеру, и он попросил меня сделать на ночь остановку. Мы добрались до конца улицы и, выбрав домик, в котором не было видно никаких разрушений, остановились у ворот. На зычный шоферский сигнал из дома вышел бородатый старик на костылях. Он открыл ворота, и мы въехали во двор.

Шофер стал возиться с машиной, а меня старик повел в дом. Дом этот, состоящий из одной большой горницы и тесной кухоньки, был битком набит отдыхающими бойцами. Сняв сапоги и разукрасив всю печь мокрыми портянками и шинелями, бойцы лежали на соломе, толстым слоем устилавшей пол. Низкая горница была наполнена паром и махорочным дымом.

У стола, расстегнув гимнастерку, сидел высокий, плечистый человек. Пышный чуб его свешивался прямо на глаза, большие смуглые руки были кинуты на стол, на котором поблескивали части разобранного ручного пулемета. Два немецких светильника в залитых парафином картонных коробках смутно освещали скуластое, с грубыми чертами лицо сидящего у стола человека.

Когда он поднял голову, я сразу узнал его: это был старшина Иван Глуз, тот самый, который командовал ротой на горе Лысой, где я провел трое суток и где погиб 16-летний Володя Череда. Впрочем, теперь уже Иван Глуз не был старшиной – на его защитных петлицах алели лейтенантские кубики, а на гимнастерке сверкали ордена Красного Знамени и медаль «За отвагу».

– О! Старый знакомый! – весело закричал Глуз. – Сколько лет, сколько зим!

– Говорят, гора с горой не сходится…

Мы обнялись.

Протирая промасленной тряпкой части пулемета и с резким щелканьем ставя их на место, Глуз рассказал мне, каким образом он покинул побережье и оказался на Тереке.

– Я там, на этой чертовой горе, сидел с хлопцами аж до октября месяца, – скаля белые зубы, сказал он. – Ей-богу, надоела она мне хуже горькой редьки. За это время мы отбили шестьдесят три атаки. Это сказать легко… Вы поверите, народ мой в кровавых боях выбывал из строя пачками, а мне хоть бы что! Никакая пуля не брала. Хлопцы уже посмеиваться стали – заколдован, говорят, наш старшина. И вот как пошли они в шестьдесят четвертую атаку, так и продырявили мне руку и ногу…

Глуз приблизил к светильнику лоснящиеся от ружейного масла руки – они были перевиты темными, крепкими, как проволока, жилами, – отвернул рукав и показал мне красноватый шрам выше локтя:

– Во! Видали? Навылет прошла, а кость не задела. В ноге тоже не очень опасное ранение оказалось. Ну, провалялся с месяц в госпитале – в Сочи меня увезли, – и такая меня тоска взяла, что хоть на стенку лезь. Что ж это, думаю, получается? Хлопцы там воюют, а ты тут лежишь, на море смотришь, и девчата за тобой эти самые утки выносят. Собрался я выписываться, в аккурат перевели меня в палату для выздоравливающих, уже документы оформлять стали – и тут на тебе, здравствуйте…

Тряхнув чубом и покосившись на дверь кухоньки, по стенам которой плясали багряные отсветы пылающих в печке дров, Иван Глуз подмигнул мне и засмеялся:

– Сижу я один раз на койке, читаю письмо от Васьки-зенитчика и горюю, что жена моя Маруся осталась в Донбассе и ничего не может написать, и вдруг – представляете? – входит в палату сестра-хозяйка в белом халате и кричит сумасшедшим голосом: «Старшина Иван Глуз!» Вскакиваю я с койки, гляжу, а сестра эта самая бежит ко мне, раскинув руки, и узнаю я, что это не сестра, а собственная моя жена Мария…

– Как же это получилось?

– Да очень просто и получилось. Эвакуировалась она с Донбасса – мы в Юзовке жили, – попала в Ростов, потом в Армавир, а из Армавира ушла с госпиталем в Сочи. Госпиталь этот громадный был, она сразу и не узнала, что я там лежу, а когда документы оформлять стали, дозналась все-таки…

– Ну и где же она теперь?

– Со мной, конечно, где ж ей больше быть!

– Как с вами? Здесь?

– А то ж где?

Глуз еще раз подмигнул и крикнул:

– Маруся!

– Чего тебе, Ваня? – отозвался из кухни звонкий голос. – Погоди немного, картошка сейчас будет. Ты ж любишь, чтоб сухая была и поджаренная, значит, жди!

– Да я не про картошку, Маруся! Выйди, прошу тебя!

– А чтоб тебе, Ваня! Сгорит твоя картошка, сам виноват будешь…

Из дверей кухни показалась высокая, дородная женщина в солдатской гимнастерке, в кирзовых сапогах и в защитных брюках, поверх которых была надета короткая черная юбка. Красивое лицо женщины пылало румянцем, серые глаза под темными бровями смотрели спокойно и весело.

– Вот, – повернулся ко мне Глуз, – извольте радоваться: второй номер пулеметного расчета гвардии красноармеец Мария Никифоровна Глуз…

– Ты что, Ваня? – смутилась женщина. – У меня там картошка жарится, люди ужин ждут, а ты балуешь…

– Да я ничего. Просто товарищ познакомиться хотел, – примирительно сказал Глуз. – Иди, Марусенька, готовь ужин да смотри, чтоб картошка была по всем правилам, а то есть хочется, аж живот подвело.

Женщина ушла. Маленький ефрейтор с худой, детской шеей и курчавыми рыжеватыми волосами – он лежал около стола, вытянув ноги, – сказал грустно:

– Вы, товарищ лейтенант, нашли свою супругу, а найду ли я свою жену и свою дочку – это неизвестно. Они так и не смогли уйти из Пятигорска. Вот приближаемся мы к Пятигорску, а у меня сердце холодеет, честное слово…

– Ничего, Гольдберг, найдешь и ты. Мир не без добрых людей. Спрячут твою жену, если надо.

– Пусть бы ваши слова исполнились, товарищ лейтенант, – печально сказал ефрейтор, – а только болит у меня сердце, словно, знаете, горе чует…

Ефрейтор замолчал. Глуз кончил собирать пулемет, протер тряпкой синеющий вороненой сталью диск, убрал на подоконник масленку, тряпки, шомпол, поставил пулемет в угол и застелил стол газетой. Бородатый старик хозяин – он сидел на табурете возле двери – поднялся и крикнул в кухню:

– Бабка, ты бы скатерку достала товарищам! Чего ж они на газете ужинать будут? Это ж, чай, не фашисты. Заслужили скатерку!

Сгорбленная старушка в черном платье выбежала из кухни в сени, застучала там какими-то ведрами и внесла в горницу аккуратно сложенную цветастую скатерть. Она застелила скатертью стол, разгладила ее ладонями и усмехнулась:

– Для вас не жалко, голубчики, ужинайте. Как раз Рождество ведь, праздник большой. Вот вы по-домашнему и поужинаете.

Пока Мария со старухой, осторожно переступая через ноги лежащих бойцов, носили из кухни сковороды с картошкой, резали хлеб и раскладывали ножи и вилки, Глуз успел рассказать мне о своей службе.

– Командую я штурмовой ротой, – сказал он. – Лейтенанта мне присвоили уже тут, а на Лысой я еще был младшим лейтенантом. С тех пор вроде и времени не так уж много прошло, да много воды утекло.

– Да, воды утекло много, – согласился я, – и воевать мы уже, кажется, научились…

– Обороняться хорошо научились, – задумчиво протянул Глуз, – а наступать только учимся, первую, можно сказать, практику проходим. Но мы эту практику быстро пройдем, по всему видать… Вот у меня два больших боя тут было – под станицей Змейской и под Пришибской, – а за эти два боя людей не узнать, даже молодые настоящими солдатами стали.

– Хватит, Ваня, – прервала Мария, – пусть хлопцы ужинают да спать ложатся, а то ты ведь подымешь их ни свет ни заря…

– Правильно, Марусенька! – закричал Глуз. – Айда, хлопцы, к столу!

Бойцы – их было человек десять – поднялись с пола, перенесли стол на середину горницы и расселись на лавках. Они зевали, потягивались и подшучивали друг над другом.

– Это мои пулеметчики, – сказал Глуз, – они всегда со мной размещаются, потому что я их, орлов, на отдыхе уму-разуму учу.

Один из бойцов порылся в мешке и достал большую, обтянутую серым сукном немецкую флягу.

– Трофейный коньячок, товарищ гвардии лейтенант, – усмехнувшись, сказал боец. – В танке сегодня добыл три фляги.

Ужин прошел шумно и весело. У всех была только одна тема разговора – наступление. Лишь изредка кто-нибудь вспоминал тяжелые дни летних и осенних боев, чтобы назвать имена погибших в этих боях товарищей, но я замечал: как только заговаривали об этом, тотчас же лица всех сидящих за столом мрачнели и воцарялось угрюмое молчание. Видно было, что людям тяжело вспоминать эти полные горечи дни и что теперь каждый охвачен иным настроением – радостью движения вперед.

– Что было, то прошло, – тряхнул головой Глуз, – пущай потом военные профессора разбирают, чего мы недоделали летом, что сделали плохо или не так, как надо. А мы за эту осень многому научились и теперь идем вперед. Я знаю только одно: что наша страна не приучена была к войне. Мы, конечно, понимали, что нам когда-нибудь придется воевать, но не это было у нас в думке, потому что мы смалку учились строить, а не разваливать да поджигать. Ну а теперь, раз они, паразиты, накинулись на нас, пущай держатся, потому что мы не привыкли шутки шутить…

Мы проговорили почти до полуночи, потом бойцы улеглись на соломе и захрапели, только Глуз с женой, чуть опьяневшие, сидели на лавке и негромко пели протяжную песню:

Они пели эту песню вполголоса, тесно прижавшись друг к другу и взявшись за руки, точно мелодия тихой песни перенесла их в родную Юзовку и они увидели свою недавнюю юность.

Улеглись мы во втором часу ночи. Слушая, как шагает по двору часовой, как храпят на соломе усталые бойцы и как, повторяя раскаты далекой пушечной канонады, монотонно дребезжат окна горницы, я ворочался на лавке, курил и думал об одном: найду ли я в Пятигорске свою семью, уцелела ли она в этом кромешном аду?

Глуз поднял своих бойцов в пятом часу. Мы наспех позавтракали. Десять грузовых машин уже ревели на улице разогретыми моторами. Вокруг машин суетились шоферы с факелами в руках. Мороз спал, слегка тянуло теплым и влажным ветром. С голых деревьев шлепались набухшие влагой хлопья снега.

Через несколько минут мы покинули хутор, выбрались на шоссе и в полной темноте поехали на северо-запад.

После короткой остановки на фермах птицесовхоза, где располагался штаб гвардейского батальона, Глуз, получив боевую задачу, двинулся дальше. Его штурмовой роте предстояло прорвать оборонительный рубеж гитлеровцев на реке Малке, форсировать реку и, прижимая противника к шоссе пулеметным и минометным огнем, двигаться вдоль этого шоссе в направлении на станицу Зольскую. Глузу было сказано, что его роту поддержат танки и штурмовая авиация. Атака должна была начаться в семь часов.

В половине седьмого все десять машин, свернув с дороги вправо, остановились в пологой балке. Тут я сразу увидел, в какой строгости держит своих «хлопцев» Иван Глуз и как хорошо он учит их «уму-разуму»: рота бесшумно выгрузилась в темноте, люди быстро заняли свои места и молча двинулись вслед за Глузом на покатый холм, волоча за собой ручные сани с пулеметами, минами и снарядами. Две сорокапятимиллиметровые пушки, которые шли на прицепе, в течение нескольких минут были установлены на склоне холма и приготовлены к бою. Все это делалось без суматохи и ругани, спокойно и ладно – было видно, что каждый боец отлично знает, что это надо сделать именно ему, а другое сделает его товарищ, так же отлично понимавший свою задачу.

Появились первые признаки позднего зимнего рассвета: на горизонте обозначилась узкая светлая полоса, снег вокруг приобрел голубоватые тона, редкие кустики торчащего из снега репейника четко обрисовывались на фоне пасмурного неба.

Глуз был тут вчера с командирами взводов на рекогносцировке и потому вел роту уверенно, хотя и не очень быстро. Он шел впереди с ручным пулеметом через плечо, в коротком дубленом полушубке, в шапке-ушанке и ватных штанах, высокий, плечистый, похожий на охотника, высматривающего зверя. Маруся была где-то справа, в третьем взводе.

Было без четверти семь. Рота вышла на исходный рубеж и залегла в снегу вдоль редкой посадки.

Я приложил бинокль к глазам. Противоположный, левый берег Малки был отчетливо виден: обрывистый спуск к реке, столбики проволочных заграждений, два замаскированных кустами дзота (их сразу можно было узнать по петляющим вокруг темным тропинкам на голубом снегу), левее дзотов несколько приземистых хат, а еще дальше – высоченные, засыпанные снегом скирды соломы.

Где-то правее нас, очень далеко, бухали минометы, а тут было тихо. Только над холмом, за рекой, поднималось над снегом густое облако черного дыма и слышались взрывы.

– Зольскую запалил, сволочь, – сквозь зубы сказал лежавший рядом со мной Глуз.

– Это вроде в Лесгорье горит, – шепотом отозвался ефрейтор Гольдберг, – я знаю эти места, у нас в Лесгорье было пригородное хозяйство. Мы ездили туда с женой сажать картофель. Жена тоже работала в нашем санатории, библиотекарем была…

– Лесгорье левее шоссе, – угрюмо возразил Глуз, – а это Зольская. Видно, еще с ночи зажег, паразит…

Я нетерпеливо посматривал на часы. Было без четырех минут семь. Мне хотелось понаблюдать, как в малкинском бою будет осуществлено взаимодействие четырех родов войск – пехоты, артиллерии, авиации и танков. Как и других офицеров, меня интересовала организация одного из самых решающих факторов боя – полного соответствия согласованных действий во времени, того гармонического слияния работы множества людей и машин, которое послушно одному человеку и своей слаженностью наносит поражение врагу.

Без трех минут семь мы услышали далекое гудение самолетов! Гитлеровцы на противоположном берегу, очевидно, тоже услышали это гудение, потому что пять или шесть вражеских солдат выбежали из землянки и, прыгнув в окоп, исчезли в снегу. Вначале чуть слышно оно приближалось откуда-то слева, нарастая с каждой секундой.

– На заход пошли, – уверенно сказал Глуз.

Еще раз посмотрев на часы, он передал по цепи:

– Приготовиться!

Ровно в семь часов рота Глуза, развернутая уступом вправо, то есть имея два взвода в одной линии, а один несколько позади, за правым флангом, кинулась вперед, обстреливая вражеский берег из винтовок и пулеметов. Снежная гладь реки запестрела темными фигурами атакующих бойцов. Уже почти рассвело, и я подумал, что бойцам следовало надеть маскировочные халаты.

В это мгновение над головой у нас с воем пронеслись снаряды. Столбы земли и снега взметнулись на занятом противником берегу.

Когда люди сбежали с крутого берега на ледяную, припорошенную снегом гладь реки, застрочили фашистские пулеметы. Но, как видно, вражеские пулеметчики были сильно напуганы внезапной атакой, их пули беспорядочно вздымали гребешки снега в стороне от наступающих бойцов, не причиняя им вреда. На реке под снегом гитлеровцы установили мины, но наши саперы еще ночью проделали на льду проходы – они были обозначены едва заметными полосками разлитой нефти, – и бойцы бежали между этими полосками, падали на снег, ползли и, вскочив, снова бежали, беспрерывно стреляя из пулеметов и винтовок.

Я успел заметить, что внизу, под нашим берегом, расположился расчет станкового пулемета. Оба пулеметчика лежали, раскинув ноги, и вели бешеный огонь. В одном из пулеметчиков я узнал по черной юбке жену Глуза, Марию.

Но вот в разноголосый шум боя, точно свирепый ураган, ворвался оглушительный рев наших штурмовиков. Они неслись бреющим полетом перед ротой Глуза слева направо, и трескотня их крупнокалиберных пулеметов на секунду заглушила все остальное. Штурмовики описали круг над холмом и пошли на второй заход.

По правому берегу ударила скрытая за холмом фашистская артиллерия. Нам с Глузом пришлось сбежать вниз, потому что снаряды стали рваться близ кустарника, в котором мы лежали. Правее нас раздалось рычание танков, и четыре громадных КВ, на ходу стреляя из пушек и взметая тучи снега, поползли через реку.

Гитлеровцы не выдержали. Покинув окопы, они побежали влево, их было человек сто. Темные фигуры замелькали среди снежных сугробов. Только один дзот не умолкал, поливая бойцов струями пулеметного огня.

– Кириллов! Заткни ему глотку! – закричал Глуз командиру-артиллеристу.

Выбежав на реку, Глуз повернул наступавший за правым флангом взвод в обход дзота и через пять минут стал взбираться на крутой вражеский берег. Две пушки, выведенные на прямую наводку, ударили по дзоту. Он полыхнул пламенем и замолк.

Вся рота Глуза была уже на правом берегу. Гитлеровцы рассыпались по всей степи и, путаясь в полах шинелей, побежали навстречу двум своим броневикам, которые неслись по шоссе. Но наши штурмовики подожгли один из броневиков, а второй развернулся и ушел на бешеной скорости. Десятки вражеских солдат – среди них было довольно много эсэсовцев, – бросив оружие, сели на снег, подняв руки.

Через десять минут я уже осматривал только что покинутый противником блиндаж.

На земляных ступеньках блиндажа, подогнув ноги, лежал гитлеровский солдат. Он не успел надеть сапоги и умер, сжимая в кулаке серый шерстяной носок…

Темпы нашего наступления все возрастали.

Клейст не смог удержать ни одного из своих рубежей, прикрывавших Пятигорск и Минеральные Воды. Войска, действовавшие на левом фланге наступающей группы Масленникова, к 10 января овладели селениями Малка, Куба, Сармаково и Каменномостское. Войска, наступавшие в центре, в ночь на 10 января врезались клином в линию вражеской обороны, захватили станицы Лысогорскую и Незлобную, раскололи фашистские арьергарды и перерезали шоссейную дорогу Георгиевск – Пятигорск. Гвардейцы Хижняка захватили Пятигорский мясосовхоз и селение Великий Перелом. Наши подвижные части ворвались в тыл противника и повели бои на окраине узловой станции Минеральные Воды.

На станционных путях стояли два длиннейших вражеских эшелона с войсками и снаряжением. Оба эшелона с минуты на минуту ждали отправки. В туманной мгле зимнего дня советские танкисты и моторизованная пехота прорвались прямо к этим эшелонам и обрушили на них ураганный огонь. В вагонах стали рваться снаряды и мины. Сотни гитлеровцев метались между путями и падали под пулями атакующих советских батальонов.

В этот же день через Пятигорск удирали на северо-запад 2-я горнопехотная дивизия генерала Думитреску и разгромленные части фашистских арьергардов. Мест в грузовых машинах не хватало, поэтому многие вражеские солдаты ехали в санях, в которые были впряжены волы, или верхом на волах. Странное зрелище представляли эти закутанные в разноцветные одеяла фигуры всадников на круторогих кубанских волах! Они сидели, скрючившись от холода, а их длинные, обмотанные тряпьем и соломой ноги болтались над усыпанной грязным снегом дорогой.

Клейст явно терял в эти дни укрепление войсками. Сотнями сдавались и расходились в разные стороны румыны, а немецкие дивизии, потерявшие между собой связь, превращали «организованный отход» в бегство, нарушая планы своего командующего. Клейст был поставлен перед фактом беспорядочного бегства его армии на Тамань и на Ростов.

После комбинированного рейда советских войск в направлении на Минеральные Воды командующий Северной группой мощным ударом заставил гитлеровцев покинуть минераловодские курортные города.

Совинформбюро сообщило о победе войск Закавказского фронта:

Как передать те чувства, которые овладели мной, когда я вместе со штурмовой ротой лейтенанта Глуза въезжал в Пятигорск? Увижу ли я хоть кого-нибудь из своей семьи? Что с ними сделали эти палачи и громилы, которые бегут сейчас в сторону Курсавки, оставив содрогающийся от взрывов город?

Глухая боль, тоска, мгновенные вспышки надежды и такие же мгновенно сжимающие сердце сомнения одолевали меня в этот день, 11 января.

Был третий час дня. Вот замелькали среди сугробов домики примыкающей к городу станицы Горячеводской, а за ними, на темном фоне Бештау и Машука, обрисовался Пятигорск, с его тополями и кленами, белыми беседками, взбирающимися по взгорью улицами. Многие дома еще пылали, багровая полоса дыма ползла по склону Машука, бурый снег на Подкумке был исполосован следами машин и телег.

Моя семья жила в домике, который находился на площади, именуемой Конским Базаром. Этот одинокий домик стоял возле лесопильни, у самого Подкумка, и я еще издали увидел, что он цел. Однако мост через Подкумок был взорван, и наш газик не смог перебраться на ту сторону.

Выскочив из машины, я кинулся к домику прямо через реку, на которой темнели полыньи. Сердце мое колотилось, и мне казалось, что я вот-вот упаду.

Я вбежал во двор и замер в холодном поту. Домик был пуст. Сорванная с петель дверь валялась у стены, в сенях лежала гора саперных лопат, по полу были разбросаны немецкие каски, вороха бинтов, какое-то омерзительное тряпье.

Походив по пустым загаженным комнатам, я вышел и медленно побрел к машине. Спросить о семье было не у кого – по соседству не было ни одного дома.

Разыскав объезд, мы перебрались через Подкумок и стали медленно подниматься в гору. По пятигорским улицам шли группы наших солдат. Из всех домов высыпали возбужденные, радостные жители. Повязанные платками женщины подбегали к бойцам, обнимали их и, шагая рядом, плакали, что-то говорили бессвязно, как дети.

На улицах то тут, то там высились покинутые гитлеровцами грузовые и легковые машины, тягачи, пушки, понтоны, мотоциклы. На них пестрели нанесенные разноцветной краской опознавательные знаки – морды ягуаров, волков, обезьян, медведей, скрещенные стрелы, молнии, треугольники, квадраты, и всюду, на каждой машине и каждой пушке, красовалась обведенная желтым кругом литера «К» – знак принадлежности к группе Клейста.

Сотни людей с ведрами и топорами помогали бойцам тушить пожары. По домам уже ходили саперы со своими щупами, разыскивая вражеские мины. В огороженные заборами школьные дворы вели пленных фашистов. Хлопотливые квартирьеры размещали по городу уставших солдат. Рыча и разбрызгивая снег, проходили по улицам танки, тракторы с пушками, крытые брезентом машины. Во всем городе царило то возбуждение, которое выражается в неумолчном гомоне тысячной толпы, в объятиях и поцелуях, в бесконечных расспросах:

– А как Москва?

– Что в Баку?

– Что в Сталинграде?

– А правда, что в Красной Армии введены погоны?

Такие же возбужденные голоса коротко отвечали:

– Москва живет и здравствует…

– До Баку враги не дошли…

– Под Сталинградом они разгромлены…

– В Красной Армии введены погоны…

До самой темноты бродил я по Пятигорску в надежде увидеть кого-нибудь из своих или встретить знакомого, который смог бы сообщить мне об их участи. Но я никого не встретил, хотя люди ходили по улицам толпами.

На следующий день, 12 января, в Пятигорске был митинг. Вокруг трибуны, у цветника, собрались тысячи людей. Все прилегающие к трибуне улицы были заполнены народом. Шел мелкий снежок. Поднявшись на трибуну, я стал разглядывать людей и вдруг услышал хриплый крик человека, назвавшего мое имя.

Это был отец. Я увидел его сверху. Небритый, худой, сгорбленный, в запотевших, поднятых на лоб очках, в какой-то облезшей рыжей шапке, он, всхлипывая и расталкивая людей, пробирался к трибуне.

Я сбежал вниз и закричал издали:

– Все живы?

– Живы, – плача, ответил отец.

Мы сидели в хибарке на Первомайской улице, пили свекольный чай, вокруг меня суетились детишки, и я слушал бесконечный рассказ о том, что произошло за эти пять страшных месяцев.

Жена моя и сын успели 7 августа уйти из Пятигорска пешком, были взяты на дороге какой-то машиной и добрались, как я узнал потом, до Гори. Сестра решила остаться с больными стариками. «Если придется умереть, умрем вместе», – сказала сестра.

Когда пришли гитлеровцы, отец предложил переселиться на другую улицу, где их никто не знал. Какие-то добрые старики приютили их в своем доме на Первомайской улице. Сшив два дорожных мешка, отец и мать бродили по окрестным хуторам, время от времени возвращались в Пятигорск, к сестре с детишками, приносили кукурузную муку, хлеб, картофель – все, что удавалось собрать. Они рубили в лесу дрова, собирали хворост, а мать продавала вязанки дров на рынке.

– Так мы и жили, – сказал отец, – зато ни один из нас не пошел на службу к этой нечисти и не запятнал доброе имя семьи.

Отец достал из кармана паспорт, перелистал его и протянул мне:

– Смотри! Полиция ставила тут на паспорте свой штамп. Наши паспорта чисты, потому что мы не пошли на регистрацию.

– Как же вам удалось сделать это? – спросил я.

– Мы уходили за город, прятались.

Всю ночь просидел я в тесной хибарке на Первомайской улице, а на следующий день, простившись с семьей, уехал догонять наступающие войска.

Наступление продолжается. Мороз становится все сильнее, пронизывающий ветер несет по степи тучи снега. Дикая пурга завывает над степными холмами и скованными льдом реками. Все дороги заметены снежными сугробами.

Войска Коротеева уже миновали Минеральные Воды и вышли на рубеж Канглы – Дунаевка – Новоблагодарное. Гвардейцы Захарова очистили от противника Ессентуки и повернули на Черкесск. Войска Козлова гонят фашистов вдоль железной дороги, на Суворовскую.

Тщетно пытается генерал-полковник Клейст остановить или хотя бы задержать наше наступление. Точно гигантский веер, повернутый ручкой к преследующим советским войскам, расползаются фашистские дивизии по степи, оставляя на заснеженных дорогах тысячи трупов, сожженные машины, пушки.

Правда, правое крыло Клейста еще стоит неподвижно в предгорьях Западного Кавказа. Его генералы еще держат Новороссийск, Краснодар, горные станицы севернее Туапсе, Майкоп. Но и тут настроение вражеских солдат упало. Они уже перестали тревожить наших контратаками и посматривают не вперед, а назад.

Что же касается левого крыла, то оно смято, обращено в бегство, и вся его махина, состоящая из множества людей, машин, лошадей, несется сквозь пургу по степным дорогам в сторону Ставрополя, Краснодара, Ростова.

Уже после того как Минеральные Воды остались далеко позади наступающих войск, гитлеровское информационное бюро вдруг разразилось следующим смехотворным сообщением:

«На Кавказе русские предприняли при помощи сильно выдвинувшегося танкового соединения попытку атаковать город Минеральные Воды. Благодаря решительным действиям одного саперного соединения, которое с небольшим количеством противотанковых орудий упорно оборонялось, попытка противника совершить нападение на город была отбита… Остатки советских войск отброшены далеко на восток».

А в эти самые дни наши гвардейцы, пробираясь сквозь снежную пургу, обледенелые холмы и овраги, 7 января неожиданно для противника оказались уже на подступах к Черкесску.

Снежная метель с ураганным ветром так разбушевалась, что люди валились с ног и ползли по снегу на четвереньках. Фашистский гарнизон Черкесска был уверен, что в такую сумасшедшую погоду ни одна воинская часть не рискнет покинуть позиции и наступать.

Между тем советские гвардейцы незаметно вышли к окраинам Черкесска и ринулись в город. Командир батальона старший лейтенант Команчук шел впереди со своими бойцами. В метельной мгле завязался ожесточенный огневой бой на короткой дистанции. Вражеские солдаты метались от дома к дому, но всюду натыкались на атакующих гвардейцев. Оставив на улицах около тысячи трупов, противник бежал.

Черкесск был освобожден.

Одну за другой покидали гитлеровцы под нашим натиском железнодорожные станции. В течение нескольких дней войска генерала Масленникова взяли Фурсовку, Крым-Гиреево, Петровскую, Спицевку, Кугуты, Киан, к 20 января освободили Невинномысскую, а 21-го – Ставрополь.

В своей весьма туманной и явно невеселой речи пресловутый берлинский «радиогенерал» Дитмар, комментируя события под Сталинградом и на Кавказе, заявил:

«За летним и осенним наступлением германской армии последовал контрудар советской, в размере которого не приходится сомневаться. Цели этого контрудара ясны: русские хотят вырвать из наших рук завоеванные области – результат нашего продвижения от Донца до Кавказа и Волги. Соответственно этому атаки русских теперь являются гораздо более концентрическими, чем в прошлом году. Они начались в конце второй декады ноября и были направлены против фланга германского наступательного клина в районе Сталинграда. На Кавказе тоже развернулись тяжелые для германской армии оборонительные бои. Усиленные атаки русских были направлены главным образом против восточной группы наших войск в районе Терека. Ожесточенные бои в излучине Дона и на Кавказе продолжаются, и конца им еще не видно…»

Генерал Дитмар умолчал о том, что в ту пору Терек уже перестал быть ареной боев, что уже давно исчезла за спиной наступающих советских войск горная панорама и волна сражений перекатывается через Кубань и Ставропольщину.

Мне еще раз довелось побывать в штурмовой роте гвардии лейтенанта Ивана Глуза во время боев на линии Армавир – Кропоткин. В эти дни гвардейцы генерал-майора Хижняка вели наступление от Невинномысской к Армавиру, где гитлеровцы создали мощный узел сопротивления.

Клейст придавал обороне Армавира огромное значение. Тут скрещивались пути нескольких железных дорог, с помощью которых гитлеровское командование маневрировало своими войсками и питало майкопскую группировку. Сюда, к Армавиру, бежали выгнанные из Черкесска полки генерала Клеппа, тут сосредоточились артиллерия и минометы отступающих от Невинномысской фашистских частей. В близлежащих селениях Старая Станица и Фортштадт Клеппу удалось организовать рубеж обороны, Клейст приказал держать его во что бы то ни стало.

Наши полки получили приказ: взять Армавир.

Штурмовая рота Глуза располагалась в полусожженных сараях машинно-тракторной станции, на берегу Кубани. Лишь за час до моего приезда рота вышла из боя и получила возможность отдохнуть до утра.

Сараи были без окон, сквозь все щели валил из них густой дым. Вначале я подумал, что они горят, но, когда мы с шофером, выйдя из машины, подошли к распахнутым дверям, оказалось, что бойцы Глуза разожгли в сарае костры, чтобы согреться и сварить ужин.

Огромный сарай, в который мы вошли, был полон дыма, и я еле разглядел сидевшего у костра Глуза. Черный от копоти, раздетый до пояса, лейтенант деловито осматривал гимнастерку. Свет костра освещал его волосатую грудь, могучие мускулы и крутые плечи. Рядом, накрывшись тулупом, сладко спала Мария.

– Восьмые сутки не раздеваемся, – закричал Глуз. – Так движемся, что даже умыться нет времени. Вот отдыхаем в затишке и ведем истребительный бой с самым страшным противником.

Стащив сапоги, Глуз покосился на Марию, подморгнул мне и сказал вполголоса:

– Пока моя краля спит, пойду искупаюсь.

– Куда? – не понял я. – Разве у вас тут баня есть?

– Какая там баня! – засмеялся Глуз. – Наша баня застряла, буксует где-то под Невинкой, никак выбраться не может. У меня везде своя баня…

Глуз быстро снял штаны, белье и крикнул невидимым из-за дыма бойцам:

– Эй, орлы, кто хочет париться?

Поглаживая живот, он рысью выбежал из сарая и бросился в снежный сугроб. Несколько голых бойцов с гоготом побежали за ним. Они кувыркались в сугробе, толкали друг друга, вздымая тучу снега, прыгали, яростно терли спины, руки, ноги, и от их красных мускулистых тел валил густой пар.

– Э-хх, хор-рошо! – зарычал Глуз, вбегая в сарай.

Схватив полотенце, он ожесточенно растер тело, мгновенно оделся и, выпив стакан водки, стал закусывать круто посоленной краюхой ржаного хлеба.

– Как на свет народился! – сияя блаженством, возгласил он. – Будто сто пудов с себя сбросил. Теперь можно крыть на Армавир.

Повернувшись ко мне, Глуз ткнул пальцем в планшет:

– Вот ведь как движемся – без задержки! А почему? Ума у нас прибавилось, вот почему. Теперь уж мы не лезем на рожон, как бывало, а берем его внезапностью, хитростью, обходим его, проклятого, дороги ему отрезаем, блокируем.

Он застегнул планшет и, закинув его за спину, спросил:

– Вы новый боевой устав читали?

– Читал, хороший устав.

– Что там хороший?! Замечательный, я вам скажу, устав. Вот по этому уставу мы и воюем теперь. Поглядите завтра, что мы ему разыграем под Армавиром…

Закашлявшись от дыма, проснулась Мария. Она села, протерла глаза, заправила под шапку пышные волосы и, поглядев на Глуза, сказала укоризненно:

– Что-то ты очень чистый, Ваня? Опять, наверное, голый в снегу купался?..

– Погоди, Марусенька, – ласково перебил Глуз, – ты сперва с товарищем поздоровайся, а то так, с места в карьер, не годится.

– Извините, пожалуйста, – повернулась ко мне Мария, – за дымом не видно. А Ваню я всегда пробираю за его баловство, потому что он как маленький. Вошла ему блажь в голову купаться в снегу, да еще людей за собой тащит. Простудятся, черти, а потом возись с ними.

– Ничего, Марусенька, не простудимся, мы народ закаленный.

Немножко стесняясь меня, Глуз осторожно касался рукой то плеча, то руки или колена Марии, и я видел, что его скупые прикосновения таят в себе целомудренную любовь сильного и простого человека, который в суровой походной жизни находил счастье в том, что хоть один час в сутки видел любимую женщину, мог поговорить с ней, услышать ее голос.

Ровно в полночь Иван Глуз вывел свою роту из сараев и повел ее сначала по берегу Кубани, а потом, дойдя до пересечения дорог, повернул прямо в степь, оставляя правее горящий Армавир. Рота шла пешком, растянувшись длинной цепочкой по снежной степи. Машины были оставлены в сараях.

– Мы обогнем город и выйдем на дорогу Армавир – Кропоткин, – сказал Глуз, поворачиваясь спиной к ветру. – Фрицы не ждут нас на этой дороге, и, когда наши нажмут на них, они побегут сюда. Тут мы их и встретим как полагается…

Ветер гнал по холмам и оврагам снежную поземку, валил с ног людей, но люди шли не останавливаясь и волочили за собой тяжело нагруженные сани.

Задолго до рассвета рота Глуза вышла к железной дороге, залегла вдоль насыпи и приготовилась к бою.

Темное небо над Армавиром светилось багряными сполохами. Гитлеровцы жгли город. Сквозь бешеный шум ветра оттуда доносились глухие взрывы.

Бой за Армавир начался через полтора часа. Гвардейцы обошли город с юго-востока и, открыв ураганный артиллерийский огонь, ворвались на улицы города. В это время наши части, действовавшие справа, выбили фашистских гренадеров из близлежащих станиц и, оставляя Армавир позади, ринулись в направлении к городу Кропоткину. Вражеские солдаты побежали вдоль дороги, где их встретила кинжальным огнем рота Глуза.

Двадцать третьего января Армавир был освобожден. Он лежал перед бойцами черный и страшный, изуродованный дымящимися развалинами.

В этот же день кавалеристы Селиванова ворвались в Изобильное и понеслись на Расшеватку и Ладовскую Балку.

Двадцать девятого января был взят Кропоткин, а на следующие сутки пехотинцы полковника Шварева и полковника Шевченко стремительной атакой сбили фашистов с тихорецкого рубежа и после короткого боя взяли Тихорецк.

Теперь уже все ростовские коммуникации Клейста были перерезаны советскими войсками, и за его спиной остался один путь – таманские плавни с выходом в Крым через Керченский пролив. Оберегая этот последний путь отхода, Клейст крепко держался за линию Новороссийск – Краснодар.

Дорога наступления! О, как хорошо запомнил я эту дорогу, по которой пробирается мой обледенелый газик! Я запомнил ее еще тогда, в жаркие летние дни. Какой горькой была для нас эта дорога, с ее трагическим, затемненным пылью солнцем, с умирающими в телегах ранеными, с плачущими женщинами, с солдатскими могилами, разбросанными по истоптанной копытами степи!

Прошло сто девяносто два дня, и вот передо мной лежит эта дорога, та самая, по которой мы отступали летом и которая становится теперь дорогой нашей славы.

Зарываясь в сугробы, скользя по обледенелым косогорам, несется вперед испытанный газик, и ветер с хлопаньем рвет его покрытый инеем брезентовый тент…

В дорожных кюветах, точно серые, присыпанные снегом камни, темнеют трупы гитлеровских солдат. Они лежат на склонах снежных холмов, на перекрестках дорог, на ледяных берегах замерзших рек, среди бесчисленных сугробов, под высокой железнодорожной насыпью.

На буром снегу – поваленные набок паровозы, железные остовы платформ, перевернутые вагоны, цистерны. Все мосты взорваны, и вокруг мостов – отброшенные взрывом куски бетона и железа, обломки досок.

Станционные пути забиты вражескими эшелонами. Часть из них сожжена.

Это целый город железных руин с пожелтевшими пометками: Данциг, Линц, Штутгарт, Бреслау, Галле, Штеттин, Эссен, Ганновер, Кельн.

На полусгоревших платформах торчат еще горячие от пламени останки грузовиков, тягачей, пушек, танков. Все это скрючено, изогнуто, смято. На грудах металла – пепельная окалина. Отовсюду тянется приторный, дурманящий запах сожженного пороха.

Ряд за рядом стоят не тронутые огнем бесконечные эшелоны.

На открытых платформах дальнобойные пушки с красным клеймом железного креста, танкетки с белыми орлами, мины в плетеных корзинах с кожаными ручками, снаряды в деревянных ящиках, патроны в картонных коробках, катушки с желтыми и зелеными проводами, витки колючей проволоки…

Еще дальше – крытые вагоны с пшеницей, овсом, фасолью, с белой и черной овечьей шерстью, с картофелем, с печной сажей, которая аккуратно упакована в бумажные тюки.

В теплушках горы мусора, опрокинутые скамьи, груды растоптанных писем и фотографий, сорванные погоны, петлицы, нарукавные ленты. Все это смешалось с рассыпанной мукой и соломой.

В пассажирских вагонах выбиты стекла, и в каждом вагоне деловито хлопочут стаи воробьев…

Станции разбиты, вокзалы взорваны. На путях высятся горы кирпича, железного лома – дикий хаос камня, железа и дерева…

Но уже появились первые рабочие. У подножия страшных, покрытых снегом руин они кажутся гномами.

Коренастый старик в серой стеганке и стоптанных валенках долго стоит над запрокинувшимся прямо на вагоны взорванным висячим мостом, качает головой, потом поворачивается ко мне и говорит негромко:

– Даже не знаешь, с чего начинать. А начинать надо, потому что жизнь, сынок, не может ждать…

Заткнув за пояс брезентовые рукавицы и поплевав на ладони, старик взмахивает тяжелым железным ломом.

Катастрофа Паулюса под Сталинградом совпала с годовщиной «германской империи», провозглашенной в свое время Бисмарком. Вместо вывешивания праздничных флагов немцы по приказу Геббельса надели в эти дни траур…

На весь мир прогремела слава советских воинов, водрузивших над опаленными руинами Сталинграда победное знамя. Советские солдаты и офицеры, одолев у берегов Волги вражеские полчища, положили начало тому великому перелому в войне, который не только предначертал ее исход, но и определил судьбы мира.

Шестого февраля войска генерал-полковника Малиновского взяли Батайск, и в тот же день гитлеровцы оставили Ейск. Завязались ожесточенные бои на ближних подступах к Ростову.

Группа войск генерала Петрова теснила противника на Кубани, приближаясь к Краснодару. Клейсту на короткое время удалось приостановить отход своей 17-й армии и закрепиться на рубеже вдоль реки в станицах Кореновской и Воронежской.

Но Петров, перегруппировав свои силы, сбил фашистов с оборонительного рубежа и вышел на подступы к Краснодару. В это же время был высажен морской десант в тыл противника.

У самого Новороссийска, ограждая город и Цемесскую бухту от ветров, тянется продолговатая, переходящая в низменный мыс красная гора, напоминающая гигантскую фигуру лежащего в море льва. Это место известно под названием Мысхако.

Четвертого февраля 1943 года сюда, на Мысхако, высадился десантный отряд морской пехоты во главе с майором Цезарем Куниковым. Двести моряков высадились на берег ночью и на рассвете оказались в предместье Новороссийка – Станичке, на берегу Цемесской бухты. Днем у Станички завязался бой, а к ночи на Мысхако стала высаживаться вторая партия советских десантников. Пока гитлеровцы опамятовались, русские саперы успели построить блиндажи, глубокие ходы сообщения, заминировали, подступы к переднему краю, приспособили к обороне домики раскинутого неподалеку от Станички винодельческого совхоза.

Так морская пехота создала на окраине Новороссийска Малую Землю – небольшой, протяжением до восьми километров, плацдарм, который стал значительным оперативным фактором в Кубанской битве и имел свою замечательную историю. Война на Кубани, изобиловавшая «паузами», заставила защитников Мысхако просидеть на Малой Земле семь месяцев, беспрерывно отражая атаки врага.

Тщетно пытались фашисты сбросить малоземельцев в море, тщетно забрасывали Мысхако тысячами снарядов – «трижды большевики», как их именовали гитлеровские офицеры, героически выдержали эти ежедневные извержения смертоносного металла и огня. По подсчету малоземельцев, гитлеровцы за семь месяцев сбросили на береговую полоску Мысхако примерно одиннадцать эшелонов металла и все-таки не смогли уничтожить десантников.

Эпопея Мысхако по дате своего завершения далеко выходит за рамки того отрезка времени, о котором я пишу, но уже тогда, в феврале 1943 года, десант Цезаря Куникова сыграл значительную роль в битве за Кавказ и стал одним из самых блестящих ее эпизодов…

Между тем пока большая часть группы Клейста вела бои на Кубани, оторванная от нее меньшая часть без оглядки катилась к Ростову, бросая в снегу технику и снаряжение.

Вот как изобразил это бегство один из его участников капитан фон Ольдберг:

«Наши войска оторвались от противника. Но вглубь германских дивизий проникает угрожающий клин массированных большевистских бронетанковых соединений, создающих теперь непосредственную угрозу для всего южного участка.

Наряду с постоянными волнами большевистских атак, самым ужасным является ударивший в последние дни жестокий мороз. Вдруг среди ночи мороз сдал. Прямо с Черного моря подул ветер. Температура два-три градуса выше нуля. Густые мокрые хлопья снега проносятся мимо прожекторов. Идет дождь. Снежный покров вдавливается под каждым колесом, под каждой гусеницей, из-под цепей высоко летят брызги. Все усиливающийся западный ветер со снегом бьет в лицо, обувь промокла. Прорезиненная ткань хотя и не пропускает влаги, но она висит на теле, мокрая и тяжелая. Просто не знаешь, как быть.

Ноль часов тридцать минут. Вьюга и снегопад не прекращаются. Тяжелая артиллерия заняла позиции. Никто еще ничего не ел. Здесь всегда приходится сначала думать о борьбе, а уже потом о еде».

Гитлеровцы яростно сопротивлялись. Особенно сильное сопротивление они стали оказывать с того момента, как советские дивизии перерезали железную дорогу Тихорецк – Краснодар и вышли на побережье Азовского моря, в район Ейска и Приморско-Ахтарска.

Однако, несмотря на тройной ряд оборонительных рубежей и ожесточенное сопротивление фашистов, к 11 февраля Краснодар оказался в полукольце.

Уничтожить «большевистский клин» гитлеровцам не удалось. Прорвав оборонительный рубеж перед Краснодаром и форсировав Кубань, войска Черноморской группы 12 февраля взяли Краснодар.

В этот же день, обходя Ростов-на-Дону, наши войска овладели городом Шахты, основной угольной базой Ростовской области. На следующий день был взят Новочеркасск.

Начался штурм Ростова.

Я приехал в Батайск 13 февраля, накануне генерального штурма Ростова. Наступила оттепель. По небу плыли по-весеннему белые тучи, снежная пойма Дона так сверкала, что глазам было больно. Из-под снега белели шумливые ручьи, они залили дороги, и по этому голубому разливу, разбрызгивая воду, беспрерывным потоком шли вереницы машин, длиннейшие обозы, пехотные и кавалерийские части.

Иногда тучи закрывали солнце, срывался мелкий снежок, с Дона тянуло холодным ветром, но потом солнечные лучи, пронзив толщу туч, снова начинали сиять над поймой, и тогда совсем близко синел вытянутый по всему горизонту Ростов.

Гитлеровцы называли Ростов «вратами Кавказа», а батайскую дамбу – «переходом из Европы в Азию». Отсюда, из Ростова, они начали летом Кавказскую битву.

Долго стоял я на северной окраине Батайска, всматриваясь в неясные очертания города за рекой: там, невидный отсюда, стоял мой дом, из которого я ушел двести дней назад. Как и все мои товарищи, я за эти двести дней стал значительно старше, опытнее, тверже, потому что большая Кавказская битва закалила мою волю, еще больше обострила любовь к своей земле и ненависть к врагу.

Единственное, что я сохранил во всех походах, как память о доме, был бронзовый бюст Льва Толстого. В долине у Горячего Ключа я оставил белье, шапку, перчатки, бумагу, карандаши, разные мелочи и даже бритву и унес с собой в горы только дневник и этот маленький бюст.

Я стоял, прислонившись спиной к деревянному забору, и смотрел на Ростов.

Над Доном кипело воздушное сражение. Десятки наших и вражеских самолетов носились в воздухе, то взмывая вверх, то падая из туч. На земле, покрытой снегом и свинцово-голубоватыми лужами, беспрерывно рвались снаряды, и все гудело вокруг так, точно гигантское землетрясение кромсало землю на части.

По улицам Батайска сновали тысячи людей. Высокие серые тягачи, загребая гусеницами снег, тащили дальнобойные пушки. На рысях проходили в сторону Койсуга эскадроны донских казаков. Вот прошел и исчез за углом, в садах, дивизион покрытых брезентом «катюш». Вот промчался залепленный снегом мотоцикл офицера связи.

У ворот углового дома я увидел двух оживленно разговаривающих генералов и узнал в них Кириченко и Селиванова. Они стояли в распахнутых шинелях, улыбающиеся и веселые.

– Дождались казаки праздника! – закричал мне Селиванов. – Вчера освободили Краснодар, а к утру возьмем Ростов!

– Теперь уже пойдем вперед, – добавил Кириченко, – и воевать будем по-новому.

В кучке людей, сидевших во дворе возле стога сена, я неожиданно увидел Ивана Глуза и Марию. Расстелив плащ-палатку, они старательно заряжали патронами пулеметные диски.

– А вы как тут оказались? – спросил я. – Ведь ваша часть от Армавира повернула на Краснодар?

– Часть-то повернула, да мы прямо пошли, – усмехнулся Глуз.

– Каким образом?

– Меня контузило, когда переходили Кубань, думал, уж богу душу отдам. Отбросило меня взрывной волной, а тут вражины кинулись в контратаку, и остались мы с Марией отрезанными от роты. С нами был еще парнишка-пулеметчик, первый номер, того скоро убили. Дотащила меня Мария до госпиталя под огнем, а госпиталь оказался не нашего, а Южного фронта. Пролежал я в нем четверо суток и попросился на фронт, вот и послали меня сюда, а тут опять штурмовую роту дали.

– Он хотел было догонять свою прежнюю роту, – улыбаясь, сказала Мария, – так ему объяснили, что и под Ростовом командиры нужны…

Глуз встал, потянулся и нахмурил брови.

– Мне все равно, где воевать, – жестко сказал он, – лишь бы его, паразита, прикончить скорее. А советские солдаты везде одинаковы, теперь они все хотят одного: наступать.

Гитлеровцы готовились к обороне Ростова упорно и долго. Вдоль берега Дона они расставили железные рогатки, обтянули их колючей проволокой, а все подступы к городу заминировали. Железнодорожный мост, мост у Буденновского проспекта и переправа на 29-й линии, в Нахичевани, были взорваны, как только советские войска вышли к Дону. По всему берегу располагались артиллерийские батареи, дзоты, скрытые в подвалах прибрежных домов пулеметные гнезда и сотни снайперских точек.

Однако падение Новочеркасска и выход казачьей конницы через Дон к линии железной дороги Ростов – Таганрог уже нарушили систему вражеской обороны в Ростове. Кроме того, стрелковый батальон старшего лейтенанта Мадояна в ночь на 9 февраля форсировал Дон и овладел вокзалом, захватив небольшой плацдарм в зоне города.

Все это создало для фашистского гарнизона в Ростове чрезвычайно опасную обстановку: войска генерал-полковника Малиновского медленно обходили город с северо-востока и юго-запада.

В ночь на 14 февраля начался штурм Ростова.

Прикрываясь ночной темнотой, отряды советских автоматчиков ворвались с Зеленого острова на Береговую улицу. Расстреливая гитлеровцев, они пронеслись по улицам Нахичевани, вышли на Театральную площадь и завязали бои в парках. Другие отряды выбили вражеских солдат из Красного поселка и завода Ростсельмаш. Охватывая город тесным кольцом, советские войска входили на пылающие ростовские улицы.

Рота Ивана Глуза переходила Дон между вокзалом и Гниловской. Его бойцы бежали по озаренному пламенем звенящему льду, устремляясь к поселку, у которого темнели вмерзшие в лед рыбацкие лодки.

Мария, волоча за собой на салазках станковый пулемет, бежала правее мужа, в двадцати шагах от него. Когда она миновала лодочный причал, лежавший за бортом первой лодки тощий фашист в белом полушубке выстрелил в нее из пистолета.

Подавшись вперед, Мария успела крикнуть слабеющим голосом:

– Ваня!

Глуз обернулся. Его жена лежала на льду лицом вниз. Гитлеровский офицер в белом полушубке полз от лодочного причала к опрокинутой набок барже. Пронзив его насквозь короткой пулеметной очередью, Глуз кинулся к жене. Мария была мертва.

Подняв ее на руки и закинув за локоть брошенные ею лямки пулемета, Глуз побежал на гору. Он бежал, расшвыривая снег, без шапки, с перекошенным от горя и ярости ртом, и пулеметные салазки, раскатываясь на ледяных заносах, летели за ним, точно по воздуху…

Я прошел из конца в конец сквозь пылающий, озаренный пожарами город. Под ногами скрипела кирпичная россыпь горячих руин, скрежетало стекло. На улицы выходили первые жители, проносились машины, шли батальоны стрелков, мерно покачивая примкнутыми штыками.

Обходя дымные развалины, я добрался до своего дома.

Дом был цел. На его дверях блестела табличка:

«Фон Ридель, подполковник и командор».

Поддев тесаком медную табличку, я вырвал ее вместе с винтами и вошел в дом.

На меня пахнуло чужим запахом крепких духов и сигарного дыма. В комнатах стояли незнакомые мне, чужие вещи. Ни одной книги в доме не оказалось.

Я распахнул ставни, развязал вещевой мешок, достал бронзовый бюст и поставил его на подоконник.

За окном по заснеженной мостовой шли наши солдаты. Дойдя до Малого проспекта, они поворачивали направо, к западной части города.

Замотав проволокой дверь дома, я пошел догонять солдат.

Прошло двадцать шесть месяцев. Это время было отмечено многими славными событиями. Закаленные в боях дивизии защитников Кавказа вместе со всеми советскими войсками били врага за Днестром и за Вислой, на Дунае и на Одере. Высшие ордена Советского Союза украсили боевые знамена этих дивизий, и не раз они были отмечены в приказах.

И где бы ни был ветеран Кавказской битвы, если он слышал в приказе наименование знакомой части, он восклицал с гордостью:

– Это наши кавказцы!

Весной 1945 года дороги войны привели меня в Германию, и я стал свидетелем великого заключительного наступления Красной Армии с кюстринского плацдарма на Берлин и одиннадцатидневного Берлинского сражения.

Там, в центре Берлина, на Хольцмаркштрассе, я нашел полки, в которых было много ветеранов Кавказской битвы. Эти полки в составе войск генерала Берзарина с боями подвигались вдоль берега Шпрее к Александерплац.

Тридцатого апреля капитан-артиллерист Сергей Гуляев, с которым мы встречались в бою под Владикавказом, предложил мне подняться на чердак девятиэтажного дома, где располагался наблюдательный пункт.

Мы медленно полезли вверх по вздрагивающей от взрывов лестнице. На ступеньках валялись вороха бумаг, сломанные стулья, множество папок с какими-то зелеными карточками. Выше, в мастерской по изготовлению зубных протезов, мы увидели белые зубы, рассыпанные по полу, как речная галька. Еще выше, в ателье дамского платья, покачиваясь от пушечных выстрелов, смотрели на нас мертвыми глазами одетые в радужные шелка восковые манекены.

Пригнувшись, мы прошли через чугунную дверь на чердак.

Берлин лежал под нами.

Темный от копоти, весь в багровых сполохах, грохочущий, сотрясаемый конвульсивной дрожью, город корчился в агонии.

– Скоро конец, – сказал Гуляев.

…Еще никто из нас не знал, что именно этот пасмурный весенний день будет навеки отмечен историей.

Второго мая, во второй половине дня, вдруг наступила тишина.

Эта неожиданная тишина вошла на улицы Берлина как нечто весомое, ощутимое не только слухом, но и всем телом, – мы стали слышать свой голос. Мы услышали даже, как шипят мелкие капли дождя, касаясь раскаленного железа.

Я посмотрел на часы.

Шестнадцать часов три минуты.

Из тоннелей метро вышли первые колонны гитлеровцев.

Впереди, по четыре в ряд, медленно шагали генералы и офицеры в длинных, затянутых ремнями шинелях. На их поясах поблескивали термосы и фляги, за плечами темнели рюкзаки. Они, эти последние офицеры гитлеровской армии, шли по-разному: одни двигались, угрюмо опустив голову, другие, напуская на себя вызывающее фатовство, курили сигары и чересчур подчеркнуто распрямляли плечи, третьи – таких было больше всего, – не скрывая животной радости обреченных было на смерть и вдруг оставшихся в живых людей, блаженно улыбались.

За офицерами бесконечным потоком двигались солдаты. Они шли, не соблюдая строя, спотыкаясь на камнях, прижимая к бокам свернутые одеяла, волоча вещевые мешки. Тут были представлены все рода войск: проходили спешенные кавалеристы с желтыми петлицами, моряки в синих беретах, серые фольксштурмовцы, угрюмые эсэсовцы с одним погоном на правом плече, пехотинцы в камуфлированных плащах, зенитчики, танкисты, жандармы – мрачный сброд в окровавленных бинтах, тряпье, в пыли и копоти.

Потом мы шли по Берлину, осматривая еще дымящийся город.

Слепыми впадинами окон смотрел на нас кайзеровский дворец. Сбоку высилась дворцовая кирха, под куполом которой еще белели мраморные статуи разбойников-меченосцев. Мерцали в отсветах пожара мозаичные стены музея, на которых пестрели выложенные из камешков фигуры древних германцев – покрытых волчьими шкурами длинноволосых людей.

Словно привидение, выплыл на площади огромный памятник Вильгельму Первому: грудастая баба ведет под уздцы першерона, и на першероне восседает венценосный кайзер…

На засыпанной известью площади валялись уродливые, сплющенные обрубки каких-то чугунных гигантов – заломленная ручища со скипетром, двухсаженный сапог со шпорой, похожий на глыбу, расколотая надвое голова…

И вот за Бранденбургскими воротами – рейхсканцелярия Адольфа Гитлера.

Мы входим в длиннейший зал с обвалившимся потолком.

На полу, разметав осколки хрусталя, лежит сбитая бомбой люстра.

В комнате справа – огромный, в два человеческих роста, глобус на дубовой подставке.

Тут Гитлер мечтал о покорении мира.

Я становлюсь на стул, нахожу на глобусе голубой кусок Черного моря и читаю надпись, выложенную на коричневом хребте:

Вездесущий фотокорреспондент уже фотографирует у глобуса молодого солдата-пехотинца Илью Иванова, бывшего колхозного конюха, уроженца далекого русского села Огнищанки.

По всем городским и деревенским улицам, по всем дорогам Германии движутся бесконечные потоки людей. Это зрелище, о котором невозможно рассказать. Я знал отступление и наступление многотысячных армий, видел огромные массы солдат, толпы беженцев, но за всю жизнь я нигде, никогда не видел такого океана людей. Казалось, разверзлись земные недра и на поверхность сразу вышли все люди, которые жили и живут на земле и которым надо охватить всю планету в своем великом медлительном шествии.

Это идут спасенные Красной Армией люди, вчерашние пленники и рабы Гитлера, захваченные на фронтах или согнанные в Германию со всех концов света: норвежцы, датчане, французы, украинцы, чехи, бельгийцы, поляки, американцы, белорусы, негры, англичане, австрийцы; больные и здоровые мужчины и женщины, старики и дети, они идут тесными рядами, колонна за колонной, идут с котомками за плечами, толкая спаренные велосипеды, тачки, тележки, детские коляски с наваленными на них мешками, узлами, одеялами, корзинами, чемоданами. Они идут днем и ночью, отдыхают на коротких привалах у дорог, говорят, поют, кричат на разных языках, и лица их озарены радостью.

Еще бы им не радоваться, этим испытавшим тяжкие страдания людям! Кончилась их неволя, позади остались унижения, голод, муки. Оторванные от родной земли, разлученные с близкими, задавленные непосильной работой, запертые, как скот, за колючей проволокой, они годами мучились, плакали, болели, умирали, но те, кто остались жить, не переставали надеяться на то, что солдаты советской земли придут и спасут их. Советские солдаты пришли и спасли.

И вот вовсю светит щедрое весеннее солнце, на лугах зеленеют молодые травы, в лесах, темных от недавних пожаров, щебечут, вьют гнезда птицы. И люди идут и идут навстречу весне, славя своих спасителей…

А в городах, в подворотнях горячих, дымящихся домов, на изрытых воронками площадях, в переулках, стоят молчаливые немецкие женщины, бродят худые дети. Увидев советских солдат, дети с любопытством смотрят на них, вскидывают вверх ручонки и разноголосо кричат:

– Хайль!

И какой-нибудь пожилой старшина-пехотинец, в полинялой от солнца и ветров, белесой от пота, но увешанной орденами гимнастерке, остановится, качнет седеющей головой, расстегнет полевую сумку, захватит горстью усеянный табачными крохами солдатский сахар и скажет детям:

– Ну-ка, хлопчики, ком… угощайтесь…

Потом сядет на корточки, обнимет жесткими, загорелыми руками стайку ребят, на секунду вспомнив своих, далеких, приникнет колючей щекой к теплой детской шее и забормочет, потея от мучительного желания вспомнить, найти хоть одно немецкое слово:

– Ничего, хлопчики, гут, гут… Этого гада, который давил вас, нема. Слышите? Капут ему, крышка… Теперь будете вы расти вольно. Небось, ради этого мы и снесли голову Гитлеру… Ради вас и таких же, как вы, детишек…

Да, ради этого – освобождения народов, спасения наших и немецких детей, ради жизни и свободы всех, кто живет на земле, – выдержали мы тяжкое бремя войны и победили врага. И это все – радостные лица спасенных, сияющие детские глаза, скупая ласка окруженного ребятами старшины – кажется нам сейчас самой высокой и светлой наградой.

Вечером в наш батальон привезли медали «За оборону Кавказа». Медаль эта была учреждена 1 мая 1944 года.

Бойцы выстроились на Александерплац, спиной к сгоревшему кайзеровскому дворцу. Молодой генерал, в защитном плаще, прочитал длинный список награжденных и вручил им медали с изображением Эльбруса.

Медали товарищей, погибших в боях или умерших, были вместе с удостоверениями отправлены на родину их семьям.

Многие не дожили до радостного Дня Победы.

От вражеского снаряда погиб за Керчью генерал Борис Аршинцев. На ледяной глади Дона пала женщина-пулеметчик Мария Глуз. В лесу, под Гизелью, похоронены храбрые бойцы морской пехоты Игнатьев, Дегтяренко, Волчков. Умерли Белошниченко, Стрепухов. Сраженный неизлечимой болезнью, умер в Крыму генерал Селиванов. На вершине горы Лысой, между Черным морем и кубанской равниной, высится гранитная могила Володи Череды, а на снежной горе Кара-Кая есть дикий камень, под которым погребен младший лейтенант Слава Ковзан.

Далеко-далеко от Кавказа, у реки Вислы, в карпатских ущельях, на берегах чешской Лабы и под Берлином, я видел могильные холмики ветеранов Кавказской битвы, тех, кто честно прошел свой солдатский путь, добывая Отчизне победу. Спят они, эти безымянные герои, непробудным сном, и витает над их памятью вечная слава…

Теплой майской ночью я простился с моими старыми фронтовыми друзьями. События уводили меня дальше, к лесным дорогам Чехословакии, где еще дымились последние огнища боев. Там, теснимые нашими полками, будто волчьи стаи, уходили в леса разрозненные вражеские войска.

Белой и голубой сиренью, песнями, приветственными криками встречали нас чехи и словаки, жители только что освобожденных городов и деревень. Мне довелось видеть, как они, эти возвращенные к жизни люди, прижимались к запыленным гимнастеркам наших солдат, как со слезами рассказывали о черных днях оккупации…

В Праге весенним утром, когда, розовея, стали исчезать, таять над Влтавой остатки тумана, я как-то по-особому радостно понял: война окончена.

Тяжело нагруженный пассажирский поезд идет на восток. На Родину возвращаются первые партии солдат-фронтовиков. Медленно уплывают назад зеленые польские поля, перелески, краснокрышие фольварки. Непросохшим цементом, свежей сосной пахнут мосты. На полуразрушенных вокзалах работают строители. Они улыбаются нам, провожают поезд дружным перестуком молотков, лопат, протяжным пением пил…

В вагонах не умолкают разговоры. Обветренные, загорелые солдаты степенно говорят о пахоте, о хлебе, о литье чугуна, о тракторах – обо всем, чем они жили в дни мира и к чему возвращаются сейчас, после долгих суровых испытаний.

Немногословно, сдержанно, тихо говорят солдаты о самом близком и дорогом: о женах и детях, об отцах и матерях, показывают друг другу бережно хранимые фотографии, перечитывают письма. Я понимаю и разделяю эту скупо выраженную, но глубокую и волнующую солдатскую радость – в кармане моей шинели лежит письмо, в котором написано, что меня ждет вся моя большая семья…

Ранним утром поезд останавливается на границе.

Люди выходят из вагонов, обнимаются.

Вот она, наша милая, наша родная земля! Изрытая окопами, израненная воронками, истоптанная танками, она еще пахнет дымом, темнеет пожарищами, но уже наливается новый колос на ее бескрайних нивах, и неустанно творит новую мирную жизнь добрый, могучий, свободный труженик-народ.

Здравствуй же, мать-Родина! Здравствуй, будущее!

Будущее! Сколько раз мечтали, сколько раз говорили мы о нем, сидя в лесных землянках у моря, взбираясь на ледяные перевалы горных хребтов, двигаясь по песчаным заснеженным бурунам! Сколько жизней отдано за наше мирное, счастливое будущее, сколько крови за него пролито!

Будущее – это жизнь. А жизнь ни одну секунду не стоит на месте, и завтрашний день предстает перед нами, как день сегодняшний, такой, каким мы его представляли…

Народ наш залечил раны земли, воздвиг новые селения и города, насадил множество молодых деревьев и цветов, и все в этот майский день источает густой, по-весеннему волнующий запах земных щедрот: и полноводная река, и заречные травы, и зеленые клены, и влажная резеда в озаренных солнцем клумбах.

Мы стоим у причала. Издалека доносится до нас протяжный гудок. На розовеющей реке, у излучины, показывается белый, как лебедь, теплоход. Впервые прошел он по великому водному пути, сотворенному людьми в степях, – Волго-Донскому каналу имени Ленина.

На борту теплохода, среди многих пассажиров, те, кого мы ждем, – гости из Германской Демократической Республики. Обрадованные и смущенные дружеской встречей, они стоят на палубе, обнажив головы, а снизу к ним тянется лес приветственно вскинутых рук.

Какие же трагические события в истории народов должны были произойти, какой дорогой ценой должны были заплатить люди за то, чтобы отстоять свободу, правду, добро, защитить право каждого человека на счастье!

Немецкие делегаты медленно спускаются по сходням. Впереди идет коренастый человек с короткими рыжеватыми волосами. Я слышал о нем – гитлеровцы годами томили его в тюрьме, мучили, он дважды бежал из лагеря, бродил на чужбине и наконец дождался часа свободы. Вот он пробирается сквозь толпу людей, молчаливый, потрясенный, и за ним идут его товарищи, мужчины и женщины, граждане новой Германии.

Рыжеватый человек останавливается, прижимая к груди цветы. По его щеке медленно стекает слеза. Подняв тяжеловатую, с жесткими рабочими пальцами руку, он произносит по-русски:

– Да здравствует Советский Союз! Да здравствует мир!

И все люди отвечают:

– Да здравствует мир!