«Военные приключения» является зарегистрированным товарным знаком, владельцем которого выступает ООО «Издательство «Вече». Согласно действующему законодательству без согласования с издательством использование данного товарного знака третьими лицами категорически запрещается.

© Ворфоломеев А. А., 2025

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2025

Борис Соколов даже не предполагал, насколько способны изменить всю его последующую жизнь полученные в «Осоавиахиме» автомобильные права. Конечно, он и раньше догадывался, что в современном обществе человек, обладающий технической специальностью, гораздо более востребован, однако действительность превзошла все, даже самые смелые ожидания парня. Бориса призвали в армию в мае 1941 года, в рамках так называемых «Больших учебных сборов», объявленных по приказу тогдашнего наркома обороны маршала Тимошенко. В воздухе ощутимо попахивало войной, и для скрытного доведения дивизий приграничных округов до штатного состава и проводились все эти мероприятия. Повестки призывникам вручались лично – тихо и без особого шума. Производилось также изъятие из народного хозяйства приписанного к частям автотранспорта и конского поголовья.

Что так, что так, Бориса по любому должны были призвать. Школу он окончил ещё в прошлом году и сейчас работал на одном из воронежских автопредприятий. Правда, по нормальному, если бы не сборы, в армии он очутился бы только осенью. И это, разумеется, без учета разразившейся войны. Кто ж о ней, проклятой, тогда думал?! И тут Борису в первый раз, по-настоящему, повезло. Согласно предписанию, попал служить он не куда-нибудь в район Бреста, и даже не в Прибалтику, а на дальний север – к побережью Кольского полуострова. Оборону там, на новой линии государственной границы, держала 14-я стрелковая дивизия, в свою очередь входившая в состав 14-й армии. Человеку, чуть более суеверному, чем простой советский водитель, двойное повторение одного и того же числа могло бы показаться счастливым предзнаменованием. Но Соколов ни о чем подобном даже не думал. Тут хоть бы положенную по штату «полуторку» поскорее освоить!

14-я стрелковая дивизия обладала внушительным составом – три стрелковых и два артиллерийских полка. Однако и оборонять ей приходилось весьма обширную территорию. 135-й стрелковый полк стоял в резерве на полуострове Рыбачий, «подпирая» созданный незадолго до войны 23-й укрепрайон, состоявший из двух пулеметных батальонов и пушечного артполка. На этом направлении границу можно было считать достаточно прикрытой. Зато на других участках обороны дивизии дела обстояли не столь благополучно. 325-й стрелковый и 143-й артиллерийский полки оказались разбросаны по всему северному побережью Кольского полуострова с задачей предотвращения гипотетического морского десанта противника. Вот так и получилось, что оставшийся сухопутный отрезок государственной границы от губы Малая Волоковая до озера Куосме-ярви прикрывался всего двумя батальонами 95-го стрелкового полка (третий также находился в резерве). А это, без малого, тридцать километров! Ещё пять километров до озера Лайя оборонялись лишь стрелковой ротой разведбатальона дивизии, которой вообще-то предписывалось выполнять совсем иные задачи. При таком положении вещей позиции наших войск оказались растянуты в жиденькую цепочку, имея преимущественно очаговый характер. В оборонительных построениях нередки были разрывы, не простреливавшиеся ни пулемётным, ни винтовочным огнем!

Сказала своё веское слово и суровая северная природа. Скалистая, труднопроходимая местность не позволяла выдолбить сколько-нибудь пригодных укрытий, за исключением примитивных ямок и выемок. В ряде случаев наши бойцы и вовсе ограничивались выкладыванием защитных стенок из камней. Не лучше обстояло дело и со снабжением. Единственным пригодным для подвоза автотранспортом маршрутом оставалась грунтовая дорога, проходившая вдоль западного берега реки Титовки и затем разветвлявшаяся по направлению к морской пристани близ одноименной деревни Титовка и дальше на полуостров Средний, по побережью Мотовского залива. Непосредственно до передовой доехать на машине было невозможно. Все грузы туда доставлялись носильщиками по отходившим от грунтовки тропинкам. Тем не менее, невзирая на столь очевидный факт, автопарком дивизия располагала весьма значительным. На крошечном пятачке в районе всё той же деревни Титовки было скучено большое количество «полуторок», бензовозов, командирских «газиков». У прибывшего в автороту Бориса вся эта картина невольно вызвала тягостные впечатления. Да и не у одного него. Раз Соколову удалось услышать обрывок разговора двух высокопоставленных командиров:

– Я не понимаю, к чему всё это?! Зачем столько техники?! – горячился один из них. – Да, есть штатное расписание, но должен же быть, наконец, и здравый смысл! При здешнем бездорожье гораздо уместнее использовать обычную горнострелковую дивизию с её вьючным транспортом! Они для того и предназначены! А стрелковую дивизию, подобную нашей, напротив, направить куда-нибудь в украинские степи. Там для всей этой техники как раз раздолье! Не то что здесь! Сгрудили такую массу машин на одной-единственной плохонькой грунтовке, а сами грузы в передовые части на горбу тягаем! Да и при внезапном авианалёте противника здесь, знаешь, какая каша будет?! Представить страшно!

Борис опасения командиров прекрасно понимал, но службу свою старался нести исправно. Да и ничего другого ему больше не оставалось. Даже разразившаяся вскоре война далеко не сразу изменила привычный порядок вещей. И это отнюдь не было фигурой речи. Конечно, нападение фашистской Германии на СССР стало огромным шоком для Бориса и его сослуживцев. Однако шок этот на первых порах преимущественно оставался моральным. Если на всем протяжении западной советской границы с раннего утра 22 июня 1941 года закипели ожесточенные бои, то на севере пока было тихо. Финляндия, руководствуясь какими-то своими, сугубо внутренними причинами, явно искала более выгодного момента для присоединения к гитлеровскому блоку. Впрочем, к войне готовилась и она. Причем достаточно активно. Всем более или менее здравомыслящим наблюдателям было ясно, что совместное нападение финнов и немцев последует со дня на день. Так оно и получилось.

Для 14-й стрелковой дивизии короткий период затишья обернулся лихорадочным повышением боеготовности. Кроме того, бойцов принялись спешно вооружать по нормам военного времени. Делом этим заведовал интендант 2-го ранга Виктор Петрович Новиков, всеми офицерами (да и некоторыми из старослужащих) попросту именовавшийся Петрович. Был он мужиком крепким, хозяйственным и, что называется, себе на уме. Помимо списочного имущества имел Петрович и богатые неучтённые запасы, которыми при необходимости мог щедро поделиться. Это обстоятельство и учитывал Борис, когда решил обратиться к интенданту в строго конфиденциальном порядке. Как говорится – без лишних ушей. А причина столь странного на первый взгляд поступка заключалась в следующем. Как дивизионному шоферу Борису вряд ли полагалось по штату какое-нибудь серьёзное оружие. А воевать хотелось по-настоящему!

Улучив момент, когда в оружейном складе не останется никого постороннего, он поправил пилотку, гимнастерку и чётко шагнул через порог.

– Здравия желаю, товарищ интендант 2-го ранга! Красноармеец Соколов для получения оружия явился.

– Вольно, – отозвался сидящий за сколоченным из некрашеных досок столом Петрович. – Это хорошо, что явился. Так-так. Сейчас посмотрим, кто ты у нас, по штатному расписанию. Ага, шофер! А полагается тебе, мил человек, солдатский «наган». Получите, что называется, и распишитесь!

– Виктор Петрович, дорогой! А посущественнее ничего нельзя?

– Что значит, посущественнее? – удивленно воззрился на Бориса поверх очков Новиков. – Винтовку тебе, что ли, захотелось? Так это для бойцов первой линии.

– Да ну! Какая винтовка? Я же с ней в кабине не развернусь!

– Так какого же тебе ещё рожна надо?!

– Виктор Петрович, мне бы автомат!

– Окстись! – замахал руками оружейник. – Какой ещё автомат?! Их у меня в дивизии буквально наперечет! Ишь, что удумал! Автомат ему подавай! Другие шофера, вон, револьверы получают – и ничего.

– Так им всё равно!

– А тебе, что, нет? Может, ты у нас какой особенный, Соколов, а? Только я этого почему-то не вижу. Где твой значок ГТО? Или «Ворошиловский стрелок»? Молчишь? То-то же! Ладно. Иди, не морочь мне голову!

– Ну, Виктор Петрович!

– Ох и язва ты, Соколов! По-другому и не скажешь. Ну что ты всё заладил «Виктор Петрович» да «Виктор Петрович»! Я и без тебя прекрасно знаю, как меня зовут. Автомата не дам – и точка! И СВТ тоже. Единственно, из своих запасов, могу «маузер» предложить.

– Какой? – обомлел Борис.

– Тот самый. С-96. Кобуру пристегнёшь – и стреляй себе. Хоть одиночными, хоть очередями. Будешь брать?

– Конечно!

– Вот и хорошо! Только об одном тебя сейчас попрошу, Боря. Не надо из себя героя Гражданской войны сейчас изображать. Вплоть до начала боевых действий спрячь пистолет и никому не показывай. А то, не ровен час, может и тебе, и мне по шапке попасть. «Маузер» же, хоть из моды и вышел, но для рядовых по-прежнему не предназначен. Я тебе даже ветошку чистую пожертвую, чтобы его завернуть. У тебя в машине инструментальный ящик есть?

– Само собой!

– Вот туда и положи. Или за сиденье засунь. И в военное время шибко не хвались. Спросят, так сбреши, будто на поле боя нашел. А меня приплетать не нужно. Усёк?

– Так точно, товарищ интендант 2-го ранга! Спасибо вам, Виктор Петрович!

– Иди-иди уже…

Для 14-й стрелковой дивизии война началась в три часа утра 29 июня 1941 года. Всю ночь, под прикрытием сгустившегося тумана, немецкие горнострелковые части выходили к линии государственной границы. Тем не менее наши наблюдатели имели ясное представление о происходящем по лязгу железа, ржанию лошадей и отрывистым звукам команд. Однако удар оказался неожиданно силен. После мощной артподготовки немецкие егеря перешли в наступление, сметя оба батальона 95-го стрелкового полка с собственных позиций. Некоторые из наших бойцов оказались настолько деморализованы, что бежали вплоть до побережья Кольского залива. Вскоре в руках противника уже оказался Южный мост через Титовку. Тем самым в ловушку угодили располагавшиеся в самой деревне штабные службы дивизии, медсанбат, авторота и многочисленные склады. Вывезти в тыл их уже не смогли. Некоторые не потерявшие голову в царившей неразберихе командиры постарались спасти машины, один артдивизион и часть конского обоза, приказав им отходить на полуостров Средний. Но и эту дорогу, по слухам, немцы успели перерезать. Да и вся она была полностью забита отступавшими войсками и беженцами. Пришлось и обоз, и грузовики уничтожить. В самой Титовке тем временем лихорадочно жгли склады и прочее дивизионное имущество. Дальше начинался горестный путь отступления по узким тропинкам в скалах, а то и вовсе по бездорожью. Остановить противника удалось лишь на рубеже реки Большая Лица, что протекала в двадцати километрах от первоначальных позиций дивизии.

Борису Соколову принять участие в этой трагедии не довелось. Судьба словно продолжала хранить его. Накануне вражеского наступления командующий 14-й армией генерал-лейтенант Фролов решил упредить сосредоточение немцев собственным артналетом. В связи с этим Борис и получил приказание доставить дополнительные боеприпасы на полуостров Средний. А уже там его временно подчинил себе комендант 23-го укреплённого района полковник Красильников. Пример Рыбачьего и Среднего наглядно показывает, сколь много в то непростое время значил смелый и инициативный командир. Таковым и оказался полковник Дмитрий Красильников. Но и у него хватало своих трудностей. Основная загвоздка заключалась в том, что оборона и Рыбачьего, и Среднего строилась с учетом отражения возможной угрозы именно с моря. Сухопутному же направлению уделялось гораздо меньше внимания. В западной части Среднего находились только 15-й отдельный пулеметный батальон, 221-я береговая батарея и три батареи 104-го пушечного артполка. Остальные его батареи, вместе с 7-м отдельным пулемётным батальоном, стояли на Рыбачьем, обращенные к морю. Однако противник атаковал именно с суши. И здесь поистине бесценную услугу нашему командованию оказали невольно предоставленные немцами те несколько дней затишья.

Уже 22 июня на полуострова перебросили морем весь штаб 23-го укрепрайона. Ещё четыре дня спустя полковник Красильников получил приказ усилить прикрытие полуостровов с суши. Положение наших частей, правда, облегчалось ещё и тем, что с материком Средний соединялся узким перешейком, по которому проходил удобный в оборонительном отношении горный хребет Муста-Тунтури. Вот на его склоны и принялся выдвигаться, в течение 26 июня, 2-й батальон 135-го стрелкового полка. К вечеру красноармейцы успели даже оборудовать нехитрые окопы и огневые точки.

Но коменданту по-прежнему было тревожно. Поэтому он по собственной инициативе принялся перебрасывать часть сил укрепрайона с побережья на перешеек. Двинулся на усиление сухопутной обороны и 1-й батальон 135-го стрелкового полка, доселе дислоцировавшийся на Рыбачьем. Вот в перевозке его бойцов и имущества и приняла самое деятельное участие верная «полуторка» Соколова. К 05.00 29 июня 1-й батальон в полном составе выдвинулся на перешеек, где и занял импровизированные позиции левее уже находившегося там 2-го батальона.

Ещё час спустя к хребту Муста-Тунтури подошли немцы. Передовые части 126-го горнострелкового полка 2-й горноегерской дивизии попытались с ходу захватить перешеек, не тратя время на ожидание отставших орудий и минометов. Однако наши держались настороже, и атакующих сразу же встретила плотная стена пулемётного огня. Первые выстрелы разбудили вымотавшегося за сутки и прикорнувшего в кабине Бориса. Заполошно дернувшись, он инстинктивно выскочил наружу. В голове билась одна-единственная мысль – что делать дальше? Бежать вперед на позиции или ехать обратно в тыл? Где он может принести больше пользы – сражаясь в окопах или доставляя подкрепления на передовую? И тут ветровое стекло «полуторки» со звоном разлетелось на мелкие осколки, следом спустили передние колеса, а ещё одна пуля прошила капот. Немцы, очевидно, пусть и с дальнего расстояния, просто не могли пропустить столь крупной цели, замаскировать которую, среди окружающих валунов к тому же, было весьма трудно. «Ну, вот всё и решилось»! – с облегчением выдохнул Борис и, подбежав к машине с другой стороны, вытащил из кабины вещмешок и «маузер». После чего, пристегнув к пистолету деревянную кобуру-приклад, пригибаясь, рванул вперед.

Разрозненные немецкие атаки продолжались вплоть до десяти утра. Никакого успеха им это не принесло. Тогда над полем боя воцарилось временное затишье. Обе стороны лихорадочно накапливали силы. К защитникам перешейка подоспел 3-й батальон 135-го стрелкового полка, занявший высоту «Центральная» и образовавший тем самым вторую линию обороны. Немцы, в свою очередь, ждали подхода основных сил 126-го горнострелкового полка, вместе с доставляемыми во вьюках артиллерией и минометами. Тщательно разведав передний край советской обороны, егеря возобновили атаки. Теперь основной их натиск пришелся на позиции 2-го батальона. Горным стрелкам удалось вклиниться между 5-й и 6-й ротами, причем первая попала в полуокружение. Однако командир советского полка подполковник Пашковский сумел, не трогая резерва, организовать грамотный контрудар имеющимися силами и восстановил положение.

Грохот ближнего боя буквально оглушил впервые попавшего в подобную переделку Бориса. Повсюду, со звоном рикошетируя о скалы, носились пули и осколки, лопались гранаты и минометные мины. Всё это многократно усиливалось непрерывным горным эхом. О каком-либо укрытии речь тоже не шла. Наши бойцы лежали или сидели, скорчившись в три погибели, за валунами или скальными уступами. Немцам, впрочем, тоже было не легче. Однако на их стороне имелся несомненный опыт боевой подготовки в горах. Начиная от альпинистской техники и заканчивая особенностями ведения огня на высокогорье. Противостояли же обученным горным егерям, наряду с кадровыми военнослужащими, вчерашние призывники. Но они быстро учились.

Не затерялся на общем фоне и Борис. Кое в чём он даже превосходил обычных бойцов. Довольно быстро Соколов оценил все достоинства автоматического пистолета, вместе с примкнутой кобурой, превращавшегося в небольшой и удобный карабин, выгодно отличавшийся от длинных «трёхлинеек» и СВТ. Перемещаться с ним короткими перебежками было одно загляденье. Жаль только, что патроны начинали заканчиваться. Однако и они расходовались не напрасно. По крайней мере пару фашистов Борис мог с уверенностью записать на свой счет. Может, и больше, но это уже предположительно.

Тем не менее к исходу дня ситуация на всём фронте 14-й стрелковой дивизии сложилась критическая. Вряд ли пехоте удалось бы удержаться на побережье без помощи флота. По просьбе генерала Фролова контр-адмирал Головко направил в Мотовский залив два старых эсминца типа «новик» – «Валериан Куйбышев» и «Урицкий». Корабли прибыли на определённую для них позицию к шести утра 30 июня. Сопровождавшие их катера МО высадили на берег корректировочные посты. Обстрел начался ровно в шесть и продолжался порядка четырех часов. По советским данным, были подавлены артиллерийская и минометная батареи противника и накрыты четыре пункта скопления его войск. Так или иначе, но немцы получили столь ощутимый удар, что линия фронта здесь стабилизировалась вплоть до октября 1944 года. Кроме того, на полуострове Рыбачий продолжил стоять, в целости и сохранности, пограничный знак № 1 – единственный, сохранившийся на всем протяжении западной границы СССР, что впоследствии стало предметом отдельной гордости. Но тогда рядовые бойцы и командиры об этом не думали. Главное было – остановить врага!

Во второй половине дня 30 июня, несколько придя в себя после сокрушительного артналета кораблей Северного флота, егеря попытались возобновить наступление. Однако к тому времени оборона Среднего усилилась за счет 55-й и 56-й отдельных пулемётных рот (пусть и неполного состава) и сводного батальона пограничников из 100-го погранотряда. Проломить хоть и наскоро обустроенные, но хорошо продуманные позиции советских войск немцы не смогли. Больше крупномасштабных операций здесь не было.

К вечеру того же дня спавшего беспробудным сном в примитивной каменной землянке Бориса отыскал посланец командира полка.

– Хорош дрыхнуть!

– А? Что?

– Ты чего орёшь? Оглох, что ли?

– Да нет. Очумел малость!

– Это немудрено. Ладно, собирайся. На корабле выспишься. Или в Мурманске.

– Где?

– В Мурманске, где же ещё. Поступил приказ: всех шоферов, оставшихся «безлошадными», срочно направить в штаб армии.

– И что же я за птица такая, если из-за меня целый корабль гонять будут?

– Брось чудить! Разве о тебе одном речь? Скоро транспорт за ранеными придет. Ну и тебя, попутной оказией, отправим.

– Тогда понятно…

После июньских боев 14-я стрелковая дивизия фактически перестала существовать как единое целое. Переживший катастрофу на Титовке, разгромленный и частично деморализованный 95-й стрелковый полк, отведенный в тыл 52-й стрелковой дивизии, приводил себя в порядок, ожидая пополнения и перевооружения. Последнее было совсем нелишним, поскольку за время отступления его бойцы утратили практически все пулемёты и миномёты. Напротив, очень хорошо показавший себя 135-й стрелковый полк занимал оборону на Среднем. Таким образом, от остальных частей дивизии он был полностью отрезан, снабжаясь и пополняясь посредством кораблей Северного флота. И, наконец, стоявший в районе Сайды-губы (близ Полярного) 325-й стрелковый полк считался резервом командования 14-й армии и в боевых действиях доселе не участвовал.

Основная тяжесть боёв по обороне подступов к Мурманску теперь легла на 52-ю стрелковую дивизию. Однако и здесь всё обстояло не совсем благополучно. К началу июля оба фланга дивизии прикрывались довольно крупными водными преградами. На севере – губой Большая Западная Лица, а на юге – руслом реки Большая Лица. Оттого, наверное, и внимание к ним, со стороны штабных офицеров, приковывалось гораздо меньше, чем следовало. Между тем губа Большая Западная Лица перекрывалась песчаными отмелями и во время отлива была вполне проходимой, чем и воспользовались егеря, незаметно переправившись на наш берег и заняв промысловую факторию Большая Лица. Произошло это 4 июля в процессе перегруппировки советских частей. Потрепанный 95-й стрелковый полк отводился в тыл, а командование 52-й стрелковой дивизии о надежном обеспечении своего северного фланга вовремя не позаботилось. В образовавшийся разрыв и просочился батальон 137-го горноегерского полка. Обнаружилось его присутствие совершенно случайно.

Вечером 4 июля в губе Нерпичья десантировался переброшенный морем из Мурманска 3-й батальон 205-го стрелкового полка. Продвигаясь вдоль побережья к хорошей дороге, у фактории Большая Лица, он неожиданно столкнулся с немцами, которых, по всем раскладам, здесь не должно было быть. Завязался короткий бой. Не сумев пробиться на дорогу, советский батальон свернул в сторону и добрался до расположения своего полка через сопки и каменные завалы. Штаб 52-й стрелковой дивизии наконец получил донесение о нахождении в его тылу немцев, однако не придал ему никакого значения, посчитав, что речь идет о небольшой разведгруппе противника. Впоследствии это могло сыграть очень негативную роль.

Немцы возобновили наступление на Западной Лице 6 июля. В эти же дни командование Северного флота попыталось облегчить положение сухопутных войск путём высадки тактического десанта в тылу противника. Первоначально основной целью операции намечалась губа Титовка, глубоко врезающаяся в материк и обладающая целым рядом преимуществ. Во-первых, там имелось несколько пристаней, во-вторых – можно было достаточно быстро добраться до хорошей дороги. Да и долина одноименной реки Титовки представляла собой удобное место для ведения наступательных действий. Однако все эти плюсы перечеркивались одним, но весьма существенным минусом. От предполагаемого места высадки до позиций 52-й стрелковой дивизии предстояло пройти с боями около двадцати километров. Да и то при условии встречного удара пехотинцев. Ни у флота, ни у 52-й стрелковой дивизии сил для подобного прорыва явно недоставало. Только-только начавшиеся формироваться отряды морской пехоты, по сути, являлись плохо сколоченными соединениями моряков-добровольцев, вооруженных лишь гранатами и стрелковым оружием. Да, бились они храбро, пулям не кланялись, но и потери при этом несли огромные. 52-я стрелковая дивизия сама с трудом сдерживала натиск егерей. Какой уж тут встречный удар! По расчётам командующего 14-й армией генерал-лейтенанта Фролова, для успешной высадки в районе Титовки и вовсе требовалось порядка двух дивизий (по одной, для удара с каждой из сторон предполагаемого прорыва). Поэтому, как ни красиво выглядела операция на карте, пришлось от неё отказаться.

Тогда внимание флотского начальства переключилось на губу Большая Западная Лица. Решили высаживаться там, с последующим захватом фактории Большая Лица и облегчением положения отражавшей немецкие атаки 52-й стрелковой дивизии. Что любопытно, но план предстоящей операции разработали буквально «на коленке», в течение одного дня. Утром 5 июля капитан 1-го ранга Платонов получил соответствующий приказ, а уже в ночь на 6 июля корабли вышли в море. И здесь стоит подивиться как крайней авантюристичности, так и поистине невероятной удачливости нашего командования. Ни опыта проведения подобных операций, ни подходящих высадочных средств Северный флот ещё не имел. Довоенные учения – не в счет. Тогда войска высаживались на берег при помощи шлюпок или баркасов со стоявших на якоре транспортов или эсминцев. При почти безраздельном господстве немецкой авиации одна только мысль о таком способе десантирования выглядела сущим безумием. Не отважились наши адмиралы рисковать и крупными надводными кораблями, способными оказать существенную артиллерийскую поддержку десантникам. Конечно, данный вопрос можно рассматривать двояко. С одной стороны – да, гибель крейсера или эсминца (не говоря уже о линкоре) оказывает огромное негативное влияние на моральное состояние любой страны или нации, но с другой – корабли ведь и строят для того, чтобы они воевали, а не прятались от противника. Риск при этом неизбежен.

Так или иначе, но основная артиллерийская поддержка десанта в Западную Лицу возлагалась на сторожевой корабль «Гроза» и переделанные из рыболовецких траулеров тральщики. Перевозить десантников и доставлять их на берег предполагалось при помощи мотоботов. Также в ордере охранения шли катера типа МО («малый охотник»). Основной ударной силой собственно десанта стал находившийся в резерве 14-й армии батальон 95-го стрелкового полка, понёсший большие потери во время боёв на границе. Для его доукомплектования использовали резервную и пулеметную роту 102-го стрелкового полка и различных добровольцев. Кроме того, в качестве своеобразного усиления батальону придавалась и армейская рота сапёров с отрядом водителей, в числе которых очутился и Борис. История включения их в состав десанта достаточно любопытна.

Незадолго до начала боевых действий на Севере, близ деревни Титовка, силами заключённых строился аэродром. Там же находилось и порядка пятидесяти грузовиков, занятых на вывозке грунта и иных работах. Когда днём 29 июня через деревню хлынул неуправляемый поток отступающих красноармейцев, охрана аэродрома из числа внутренних войск НКВД до последнего пыталась сохранить вверенное им имущество. Однако видя, что панику остановить не удаётся и порядок навести некому, чекисты приказали заключенным уходить по единственной, забитой беженцами и солдатами дороге, а сами вступили в неравный бой с прорвавшимися немцами. Что интересно, но простые зэки в столь критической ситуации проявили себя лучше многих кадровых военнослужащих. Они сумели не только сами добраться до фактории Большая Лица, но и вывели туда почти все машины с аэродрома. И это по запруженной беженцами и войсками дороге! Из фактории заключенных благополучно вывезли на кораблях в Полярный, где многие из них написали заявления с просьбой об отправке на фронт в составе формирующихся в Мурманске дивизий народного ополчения.

А машины так и остались в Большой Лице. Вот после предполагаемого захвата фактории шедшие с десантом сапёры и должны были вывести их в губу Нерпичью, предварительно проложив для этого новую дорогу. Для облегчения их нелегкого труда роте и придавались собранные со всех частей 14-й армии шофёры. Причём практически все они даже не догадывались о подлинной сути нового задания. В целях обеспечения секретности, грузившимся на корабли войскам объявлялось лишь о том, что их просто перебрасывают в новое место дислокации. И только в море десантникам зачитали соответствующий приказ. Борис отнесся к нему неожиданно философски. Что ж, десант – так десант. За два дня боёв на Среднем он уже убедился, что немцев можно бить. Не так страшен чёрт, как его малюют!

Корабли десантного отряда, как уже упоминалось, вышли в море в ночь на 6 июля. Сделано это было в расчете на соблюдавшуюся немцами в начале войны некоторую педантичность. Так, на Севере, даже в условиях полярного дня, их авиация вылетала на боевые задания строго с 08.00 до 20.00. В остальное время пилоты, очевидно, отдыхали. Поэтому флотское командование и распланировало операцию таким образом, чтобы погрузка войск, переход морем и высадка десанта пришлись именно на ночь. Весьма условную, впрочем.

Всего в отряде насчитывалось десять единиц. Три тральщика тащили на буксире по одному мотоботу каждый. Чуть поодаль, в ордере охранения, шли сторожевик «Гроза» и три катера МО. Поскольку машины всех крупных кораблей работали на угле, то густой чёрный дым из труб далеко разносился окрест. Однако самолетов противника в небе пока не наблюдалось.

Стоя на палубе мотобота, Борис бездумно смотрел на повисшее низко над горизонтом тусклое «ночное» солнце. Был ли он готов к предстоящему десанту? Если смотреть с чисто боевой точки зрения, то – да, с этим проблем не было. Ещё в Мурманске ему всё же пришлось сдать не положенный по штату «маузер». Зато взамен Борис умудрился выцыганить кавалерийский карабин, представлявший собой облегчённую и укороченную версию знаменитой винтовки Мосина. О смерти он старался не думать. Вообще Соколов воспринимал войну как своего рода работу, которую необходимо выполнить. Не мы же на немцев напали! А раз так, то своё надо оборонять.

При подходе к назначенной местом высадки губе Нерпичьей тральщики отдали буксирные концы, и мотоботы устремились к берегу, уткнувшись носами в песчаную отмель. Споро перемахнув через борт, Борис спрыгнул вниз и побежал по намытому волнами пляжу к росшему неподалёку кустарнику. Где-то вдали грохотала канонада и доносилась еле слышная винтовочная и пулеметная стрельба – там шёл бой. Противодействия же десанту по-прежнему не было. Немцы пока его не обнаружили. Тем не менее, для придания бодрости собственным бойцам, «Гроза» произвела несколько залпов из орудий главного калибра. На данном этапе всё у десантников складывалось хорошо.

Но тут стали сказываться отвратительные мореходные качества валких и тихоходных мотоботов. Один из них глубоко увяз носом в песок и никак не мог сняться с мели, другой – ветер развернул и прижал к берегу, обнажив работающий вхолостую гребной винт. А ведь мотоботы, по плану операции, должны были после высадки передовой партии вернуться к тральщикам за остальными десантниками. И так несколько раз. Но о каких челночных рейсах могла идти речь, если два мотобота из трёх сами испытывали определенные трудности? Не хватало ещё появления немецкой авиации, чтобы вся эта комедия не превратилась в трагедию с огромным количеством жертв.

Пришлось функции по доставке остальных десантников на берег брать на себя катерам МО. Те справились с этим гораздо быстрее и эффективнее. По мере высвобождения корабли отправлялись обратно на базу поодиночке. Вновь формировать конвой для возвращения в Полярный командование Северного флота посчитало слишком опасным. Нашим адмиралам и так просто фантастически повезло в том, что немцы высадку десанта попросту проспали. А вот на Балтийском флоте подобная штурмовщина практически всегда оканчивалась большой кровью. Как это было, например, с печально знаменитым Петергофским десантом в октябре 1941 года, когда из 486 только старшин и матросов (без учета офицеров и разведчиков) в живых осталось всего несколько человек. Но здесь, повторюсь – обошлось. Единственной потерей корабельного отряда стал тот самый севший на мель мотобот, стащить который обратно на воду не удалось и пришлось расстрелять из корабельных орудий, дабы он не достался противнику.

Очутившись на берегу, десантники перегруппировались и повели наступление вглубь материка. Первое столкновение с немцами произошло у них у фактории Большая Лица. Лихим броском наши бойцы захватили несколько домов на окраине, однако дальнейшее продвижение застопорилось. Оправившиеся от первоначального шока егеря засели в центре фактории и принялись отстреливаться из пулемётов с удачно выбранных позиций. Ситуация превращалась в патовую. В поисках её разрешения красноармейцы рассыпались по захваченным строениям и в одном из сараев обнаружили склад взрывчатки.

– Товарищ капитан! – обратился к комбату оказавшийся при этом молодой сапёр. – А что, если жахнуть?

– В смысле? – опешил тот.

– Ну, по-нашему, по-сапёрному!

– Как это?

– Сейчас увидите! Только подальше отойдите…

Сапёры быстро протянули к складу бикфордов шнур и подожгли его. Сарай разлетелся на мелкие обломки с оглушительным грохотом. Увидев зарево и услышав эхо сильного взрыва, егеря порядком струхнули. Они по-прежнему не понимали смысла происходящего. Судя по всему, русские высадили десант. Да, но каковы его силы? И откуда такой мощный взрыв? Похоже на выстрел главного калибра эсминца. А раз так, то высадка намечается явно больших масштабов. Сделав соответствующие умозаключения, немцы предпочли, от греха подальше, отступить. Таким образом, промысловая фактория Большая Лица стала для Бориса и его товарищей первой, в длинной череде больших и малых населенных пунктов, отбитых у противника.

После столь удачного начала операции пехотинцы двинулись дальше, а сапёры бросились разыскивать пригнанные сюда зэками грузовики. Почти все они оказались в исправном состоянии. Однако для того чтобы вывести их в губу Нерпичью, требовалось проложить колонный путь. Причём сделать это под беспокоящим огнём противника. Немцы хоть и отошли из фактории, но засели неподалеку в скалах. Так что Борису, успевшему вдоволь пострелять на окраине Большой Лицы, ещё несколько дней не пришлось откладывать карабин в сторону. Он, вместе с другими шофёрами и приданным стрелковым взводом, по мере возможности, прикрывал огнем сапёров, трудившихся над прокладкой дороги. И лишь когда путь был готов, Соколов с сожалением уселся за баранку и начал перегонять грузовики к берегу моря. И ему, и его напарникам предстояло сделать по несколько рейсов. Да и вообще, за руль брались все, кто хоть немного умел водить, чтобы побыстрее вывести государственное имущество из опасного места.

А бои на суше тем временем продолжались. Утром 7 июля действия десанта поддержала ударом двух своих резервных батальонов 52-я стрелковая дивизия. Немцы ещё больше занервничали. Теперь в их донесениях появились сразу четыре советских усиленных батальона, ведущих активные боевые действия. Дошло до того, что командир немецкого горного корпуса «Норвегия» генерал Дитль решил не искушать судьбу и приказал отвести обратно на западный берег губы Большая Западная Лица 138-й горноегерский полк. Немцы уплотнили свои боевые порядки, отчего между их опорными пунктами образовались большие разрывы и промежутки. В целом действия первого десанта, вскоре соединившегося с основными силами 52-й стрелковой дивизии, можно считать успешными. Однако помимо мужества советских воинов немалую долю здесь можно отнести и на счёт везения. Дальше немцы держались уже настороже, и застать их вот так просто врасплох не получалось.

Удачную операцию поспешили отметить наградами. Хотя их в начале войны давали не столь часто, как в 1943–1945 годах. Получил свою медаль «За отвагу» и Борис Соколов. Разумеется, не за один только десант. В наградном листе обстоятельно указывалось, что водитель 139-й автотранспортной роты 14-й стрелковой дивизии красноармеец Соколов представляется к высокой государственной награде: во-первых – за отражение немецкого наступления на полуострове Средний, во-вторых – за участие в высадке в губе Нерпичья и освобождении фактории Большая Лица, и, наконец, в-третьих – за вывод под огнём противника колонны грузовых машин к побережью. Представление на медаль подписывал сам командующий 14-й армией генерал-лейтенант Валериан Александрович Фролов, что имело далеко идущие последствия. Очевидно, командарм запомнил фамилию Бориса. Тем более что сам он в скором времени пошел на повышение.

23 августа 1941 года, согласно директиве Ставки ВГК, для удобства управления Северный фронт разделили на два – Карельский и Ленинградский. В состав первого из них вошли 7-я и 14-я армия. Соответственно, командующим Карельским фронтом назначили генерал-лейтенанта Фролова. Весь свой прежний штаб он и обратил на формирование нового соединения. И не только. В цепкой памяти генерала с начала войны удержалось множество фамилий. И каждому нашлось свое место. А хорошими шофёрами никакой начальник не привык разбрасываться!

Пока же Борис, даже не догадывавшийся о грядущих переменах в собственной судьбе, искренне радовался своей первой медали. «Вот теперь перед девчонками пофорсю! – думал он, прокалывая гимнастерку. – Только бы война поскорее кончилась!»

К моменту передачи в состав Карельского фронта 7-я армия медленно отступала под ударами финских войск к линии старой государственной границы. Её соединения понесли большие потери в людях и технике. 1 сентября 1941 года приказом командующего фронтом генерал-лейтенанта Фролова армии оперативно подчинили 272-ю стрелковую дивизию, уже успевшую принять участие в тяжёлых боях на подступах к Петрозаводску. Впрочем, в то время многие распоряжения наших военачальников зачастую просто подтверждали сложившееся положение вещей. Задним числом, так сказать.

Разумеется, помимо чисто бумажных предписаний генерал Фролов старался, по мере возможности, подкрепить вверенные ему части. В том числе – и за счёт дивизий с других, более спокойных участков фронта. Не миновала чаша сия и Бориса, неожиданно для себя оказавшегося откомандированным в 430-ю автотранспортную роту 272-й стрелковой дивизии. Но – делать нечего. Надо было выполнять приказ.

До расположения дивизии Соколов добирался кружным путём – через пока ещё остававшийся в наших руках Петрозаводск. Успел, что называется, в последний момент. 6 сентября финны взяли поселок Пряжа, отрезав тем самым 272-ю стрелковую дивизию от связи с городом.

– Нет, вы только полюбуйтесь, кого они присылают! – после доклада Бориса о прибытии в сердцах хлопнул себя по планшетке командир дивизии полковник Потапов. – Мне бойцы нужны, а не водители! Какие, к черту, шофера, когда в автороте машин, считай, не осталось! Ладно, ступай пока в 1065-й стрелковый полк, а после разберемся. В более спокойной обстановке…

Действительно, после возобновления финского наступления на Онежско-Ладожском перешейке 272-я стрелковая дивизия оказалась в очень сложном положении. С севера и юга её фланги были обойдены противником. С фронта напирала 1-я пехотная дивизия финнов, слева – 7-я, справа – 11-я. Пути отхода на восток тоже не было. Там, на многие километры вокруг, тянулись обширные леса и болота. Однако полного окружения пока удавалось избежать.

8 сентября дивизия получила приказ отойти на новый рубеж обороны: Топозеро – деревня Нырки – река Тукша. Высланная на следующий день разведка установила, что финны, перехватив Олонецкий тракт, уже подходят к озеру Пелдожское. Попытка отбросить их обратно, предпринятая двумя батальонами 1061-го и 1065-го стрелковых полков, успехом не увенчалась. А значит, отходить предстояло лесами и по раскисшим от осенней распутицы грунтовкам.

Согласно приказу командира дивизии, 1065-й стрелковый полк снялся со своих позиций в 16.00 10 сентября. Для противника это осталось незамеченным. А вот начавшийся после наступления темноты отход 1061-го стрелкового полка финны обнаружили и сразу пошли в атаку. Завязавшийся бой сложился крайне неблагоприятно для советской стороны. Полк понёс большие потери. Были утрачены весь транспорт и артиллерия. Эта неудача самым негативным образом сказалась на дальнейшей обороне дивизии. Если отступавший в порядке 1065-й стрелковый полк успел к утру 11 сентября занять позиции по берегу реки Тукша, от южного берега Топозеро до деревни Нырки, то преследуемый противником 1061-й полк отведённый ему рубеж удержать не смог и покатился дальше. Пришлось отводить всю дивизию к озеру Суярламби. Но на этом испытания ещё не закончились.

Утром 13 сентября стало известно, что финны перерезали дорогу на Кашканы – единственную, по которой ещё можно было выйти к своим. К Петрозаводску теперь следовало пробиваться с боем. Временно исполняющий обязанности командира дивизии майор Голубев приказал 1061-му стрелковому полку вместе с 1-м батальоном 1065-го стрелкового полка и артиллеристами 815-го артполка выбить противника с перекрестка Святозеро – Лижма, расчистив тем самым пути отхода.

Бой начался на рассвете. Одновременно с попыткой прорыва советских войск финны сами перешли в наступление с запада и северо-запада. Кроме того, они держали дорогу под постоянным артиллерийским обстрелом. Снаряды сметали и превращали в щепу и деревянное крошево всё подряд – деревья, кустарники, телеграфные столбы. Но это уже никого не останавливало. Вслед за атакующими подразделениями по дороге, от обочины до обочины, сразу в несколько рядов шли повозки и редкие машины медсанбатов и тыловых частей. Они тоже попадали под обстрел и несли огромные потери. Тем более что к артиллерии противника вскоре присоединилась и авиация, раз за разом сбрасывавшая бомбы на ясно различимое скопление людей и повозок. Это было подлинное «шоссе смерти»…

Для Бориса, счастливо избежавшего в начале войны больших и малых окружений, Карелия с лихвой компенсировала всё. Да и здешняя суровая природа порядком выматывала силы. Дремучие леса, непролазные болота, на разъезженных грунтовых дорогах – грязь по колено. Грузовики, повозки и артиллерийские орудия то и дело застревали. Не всегда их удавалось вытолкать с первого раза. Тогда приходилось валить деревья и мостить гати. И всё это под огнем противника. Работёнка та ещё!

В течение дня 13 сентября основные силы дивизии сумели пробить «коридор» и выйти в район Важинской Пристани, что на юго-западном берегу Святозера. Однако арьергардные части прорваться не успели и позднее выбирались к своим по бездорожью. Надо отметить, что в этих боях 272-я стрелковая дивизия была ослаблена ещё и тем, что её 1063-й стрелковый полк действовал на ином направлении, выполняя самостоятельную задачу. Все остальные подразделения перемешались. Неразбериха царила страшная. Прикрывавший отход штабных служб 815-й артиллерийский полк, совместно с резервной ротой, был вынужден впоследствии, на самостоятельно изготовленных плотах, переправляться на восточный берег Святозера у деревни Сюрьга. Всех же ходячих раненых и вовсе направили из Важинской Пристани к озеру Лососинное. Измученные бойцы проделали этот тернистый путь в сопровождении единственного проводника – военфельдшера Анны Васильевой.

16 сентября дивизия заняла оборону в верховьях реки Важенка. Приказ о выходе на этот рубеж, отданный в штабе армии ещё 10 сентября, 272-я с.д. получила только два дня спустя, то есть фактически, когда уже сама оказалась в окружении. Новая позиция обладала целым рядом недостатков. Главной из них являлось отсутствие какой-либо транспортной связи с Петрозаводском. А значит, получить продовольствие, боеприпасы и пополнение было попросту неоткуда. Предстояло в кратчайшие сроки проложить колонный путь. Основные работы по его строительству легли на плечи бойцов 555-го сапёрного батальона, которым помогали добровольцы из самых различных подразделений дивизии. Был среди них и вновь оставшийся «безлошадным» Борис. Дело и впрямь привычное. Пусть и не такое, как водительское ремесло. Вот только если на Севере он в основном прикрывал сапёров, участвовавших в прокладке дороги в губу Нерпичья, то тут приходилось самому валить деревья и гатить путь. Оно и понятно. Речь в Карелии шла уже не о сохранении государственного имущества, а о спасении самой дивизии. Оттого колонный путь к Петрозаводску проложили всего за четверо суток. Уже 20 сентября по нему пошли первые транспорты с боеприпасами и продовольствием.

В тот же день в расположение дивизии прибыл назначенный новым командиром генерал-майор Князев. С собой он привёз приказ из штаба армии об отводе вверенных ему частей на рубеж Лососинное – Машозеро, с целью прикрытия юго-западных подступов к Петрозаводску. 272-я стрелковая дивизия вышла туда к 23 сентября. Получила она и долгожданное подкрепление в виде собственного 1063-го стрелкового полка после почти месячных боев, пополненного новобранцами из маршевых рот, пограничниками и бойцами расформированного 12-го московского батальона. Однако радость штабных офицеров оказалась недолгой. Теперь уже 1061-й стрелковый полк, как понесший потери, выводился в резерв армии. Делать было нечего. Пришлось и дальше воевать двухполковым составом.

Произошли перемены и на самом верху. Ещё 17 сентября Ставка ВГК направила в 7-ю армию, в качестве своего представителя, генерала армии Мерецкова. На прощание товарищ Сталин приказал ему в случае необходимости самому вступить в командование. Выбор Верховного оказался далеко не случаен. Во время советско-финской войны Кирилл Афанасьевич Мерецков уже командовал 7-й армией и прекрасно знал как её состав, так и, собственно, театр боевых действий. Правда, почти два года назад в Карелии воевали зимой. Да и в начале следующей войны – Великой Отечественной – генерала Мерецкова арестовали и долго мурыжили в застенках НКВД, выбивая из него признательные показания в троцкизме и участии в заговоре по свержению существующей власти в стране. Досье собрали просто убойное. От неминуемого расстрела Мерецкова спасло только то, что на фронте стало отчаянно не хватать опытных военачальников. Генерала освободили и отправили воевать. Впоследствии ни он, ни Сталин во время своих неоднократных встреч эту историю никогда не обсуждали.

Прибыв в 7-ю армию, Мерецков, разумеется, обнаружил повсюду сплошные непорядки и 24 сентября вступил в командование. Прежнего командарма – генерал-лейтенанта Гореленко – он оставил своим заместителем. Сама же 7-я армия и вовсе становилась отдельной – то есть подчинявшейся непосредственно Ставке ВГК. Теперь на неё возлагалась задача по остановке финского наступления на рубеже реки Свирь. Узнав об этом, Борис невольно подумал: «Ну, всё. Прости, прощай, Карельский фронт! Не стоило меня сюда посылать! Военные-то планы, оказывается, переменчивы. Эх, дорогой товарищ генерал-лейтенант Фролов! Проворонили такого классного шофера! Ещё локти будете себе кусать»!

Конечно, всё это были только шутки. Как человек военный, Борис прекрасно понимал, что с момента призыва он уже сам себе не принадлежит. Куда Родина пошлёт, туда и пойдёт. Ей виднее!

Приняв под свое начало 7-ю армию, генерал Мерецков приказал 272-й стрелковой дивизии оставить в районе Лососинного – Машозера 1063-й стрелковый полк, а 1065-й стрелковый полк двинуть на выручку попавшей в полуокружение у поселка Матросы 313-й стрелковой дивизии. Неоднократные атаки, предпринятые для облегчения её положения, успеха не имели. В конечном итоге, 313-я стрелковая дивизия откатилась к реке Шуя. В свою очередь, обученные действовать в лесных условиях разведывательно-диверсионные группы финнов проникали повсюду. Вплоть до расположения штаба 1063-го стрелкового полка. Дошло до того, что врагом едва не оказалось захвачено шефское знамя.

26 сентября завязались бои на подступах к Петрозаводску. Финны стремились поскорее захватить город, для чего даже сняли одну дивизию со свирского направления и перебросили её для усиления своих войск, наступавших от поселка Пряжа. С их стороны здесь действовали 6-й и 7-й армейские корпуса, плюс танковая группа. Что могли противопоставить этому советские военачальники при отсутствии соответствующих ресурсов? Одну только импровизацию. Так, из остатков Петрозаводского запасного полка, жителей города и различных разрозненных подразделений были созданы 1-я и 2-я стрелковые бригады. Кроме того, по приказу генерала Мерецкова на основе 52-го стрелкового полка развернули 37-ю стрелковую дивизию, включив туда ещё и 15-й и 24-й полки войск НКВД. В самом Петрозаводске из состава партийного актива города сформировали особый ударный батальон. Таким образом, помимо 272-й стрелковой дивизии ни одно из этих соединений не обладало ни достаточной выучкой, ни реальным боевым опытом. Прекрасно понимали это и в штабе армии. Оттого, наверное, Кирилл Афанасьевич Мерецков благоразумно возложил оборону Петрозаводска на своего заместителя генерал-лейтенанта Гореленко, а сам убыл на Свирский участок фронта.

Новый комендант сразу же переместил 272-ю стрелковую дивизию сначала на рубеж озер Денное – Половинное, а затем и вовсе на юго-западные окраины города. Тем временем танковая группа Лагуса, сметая немногочисленные части прикрытия, наступала на город с юга. Следом шла 7-я пехотная дивизия финнов. Там их и встретили советские воины. Завязались упорные двухдневные бои. Особенно сильную атаку финны предприняли на рассвете 30 сентября, пытаясь прорваться на стыке 1063-го и 1065-го стрелковых полков. Её удалось отразить лишь шквальным огнём из всех видов оружия. Впоследствии перед окопами красноармейцы насчитали свыше двухсот вражеских трупов.

Однако в тот же день финнам удалось проломить оборону 1-й стрелковой бригады и опасно нависнуть над правым флангом 1065-го стрелкового полка. Пришлось в ночь на 1 октября, оставив город, отступить к переправе через пролив Онежского озера в районе посёлка Соломенное. Однако там действовал всего один-единственный паром, погрузки на который ожидало множество других соединений. Дивизия оказалась в своеобразной мышеловке. Попытка прорваться по перерезанной противником дороге на Шую успехом не увенчалась. Только напрасно потеряли один из двух оставшихся танков, подорвавшийся на мине. Тогда командование дивизии решило пройти к реке Шуя по болоту. Иного выхода не оставалось. Тяжёлый переход по трясине занял порядка трех часов. Выйдя к реке, бойцы 272-й стрелковой дивизии по железнодорожному мосту переправились на левый берег Шуи, где ещё около суток вели оборонительные бои.

Увы, но сражение за Петрозаводск окончилось явным поражением советских войск. Теперь внимание обеих противоборствующих сторон смещалось к иным участкам фронта. Соответствующие решения не заставили себя ждать. Прежний командующий 272-й стрелковой дивизии генерал-майор Князев назначался командующим выделенной из состава 7-й армии Медвежьегорской оперативной группы, а сама дивизия получила приказание передислоцироваться на реку Свирь.

Основную роль в этом предстояло сыграть созданной 7 августа 1941 года Онежской военной флотилии. Разумеется, никаких боевых кораблей здесь доселе не было. Кто ж думал, что воевать придется так далеко от границы?! Первоначальным ядром флотилии стали четыре буксирных парохода «Огюст Бланки», «Каляев», «Ижорец-18» и «Мартиец-89». В течение августа-сентября, силами работников вознесенских судоремонтных мастерских, их переоборудовали и вооружили орудиями калибра 45–75 миллиметров. Теперь бывшие мирные речные труженики стали именоваться канонерскими лодками № 11, 12, 13 и 14. Впоследствии к ним прибавилась ещё и канлодка № 15.

Только-только созданная флотилия сразу же принялась оказывать огневую поддержку отступавшим частям 7-й армии. Боевое крещение её корабли получили 19 сентября. В этот день канонерская лодка № 12 подвергла обстрелу финские войска, занявшие село Остречины. Налёт оказался настолько неожиданным, что противник был вынужден отступить. Вела флотилия боевые действия и на суше. По мере возможности, конечно. 20 сентября к захваченному финской мотопехотой селу Гакручей подошла канонерская лодка № 13. Метким огнём ей удалось подорвать склад боеприпасов. Чуть позже сюда же, в сопровождении канонерской лодки № 14, прибыл буксир «Лосось», на борту которого находилось около сотни бойцов. Импровизированным десантникам удалось отбить обратно село, но, к сожалению, ненадолго. Поддержать их порыв оказалось некому.

Приняла участие Онежская флотилия и в переброске частей 272-й стрелковой дивизии на новый участок фронта. 4 и 5 октября баржи, с погрузившимися на них 1063-м и 1065-м стрелковыми полками, а также различными штабными службами и спецподразделениями, вышли из города Кондопога и села Суйсарь. В устье реки Водла дивизия высадилась на берег и пешим порядком двинулась на Вытегру. Пройти предстояло порядка ста километров по превратившимся в сплошное месиво из грязи грунтовым дорогам. Лишь в Вытегре удалось пересесть на собранный местными партийными органами транспорт. Борис настолько устал, что даже не нашёл в себе сил удивиться тому факту, что теперь везет не он, а его. Надвинув поглубже на голову промокшую пилотку, он бездумно сидел в кузове надсадно ревущей «полуторки», спрятав озябшие руки в рукава шинели. Ботинки превратились в сплошной ком грязи, обмотки тоже покрывала короста из засохшей глины. Только свой карабин Соколов старался регулярно протирать и чистить, помня, что в бою без оружия – никуда.

Очередным пунктом назначения дивизии являлся город Ошта, представлявший собой крупный транспортный узел. Отстоять его требовалось во что бы то ни стало. Первые два батальона прибыли сюда под вечер 9 октября. Остальные части дивизии подошли следом. Роты 1063-го стрелкового полка заняли оборону от села Залесье до обводного канала, подразделения 1065-го стрелкового полка – влево от Карпиной до Мироново и далее, штаб, медсанбат и тылы расположились в Перхинской. Со стороны противника здесь действовала финская 7-я пехотная дивизия.

10 – 12 октября на оштинском направлении начались бои локального значения. Финны несколько раз пытались перейти в наступление, но были отбиты. Однако и рота 1063-го стрелкового полка, совместно с двумя ротами 74-го отдельного разведывательного батальона, два дня спустя не смогла взять деревни Поздняково и Залесье. Атака предпринималась с целью улучшить позиции, особенно невыгодные в низменной пойме реки Ошты. Тем более что господствующие высоты находились в руках противника.

Впрочем, главное испытание ждало дивизию впереди. 16 октября немцы начали наступление на Грузино, Будогощь и Тихвин, планируя соединиться с финнами на Свири. Те, в свою очередь, должны были ударить во встречном направлении. С целью недопущения этого и дальнейшего сковывания противника, генерал Мерецков решил предпринять собственную наступательную операцию. 272-й стрелковой дивизии отводилась в ней сугубо вспомогательная роль. Она должна была отвлечь внимание финского командования от направления главного удара 7-й армии, наносившегося силами 114-й стрелковой дивизии и 46-й танковой бригады. Это значило – самим наносить, по мере возможности, беспокоящие удары по позициям финских войск. Дополнительную сложность создавало ещё и то, что в дивизии напрочь отсутствовала артиллерия. Все орудия оказались утрачены в ходе тяжёлых сентябрьских боев. Однако поставленную штабом армии задачу требовалось выполнять любыми средствами.

Исходя из общей конфигурации местности, главной целью предстоящей операции командир дивизии видел в овладении господствующими высотами. С таким расчетом и строился план всего наступления. 1063-й стрелковый полк должен был выйти на высоты западнее и северо-западнее Коромыслова, 1065-й стрелковый полк – овладеть районом Гневашево – Симаново – высота 128,8, приданный дивизии 74-й отдельный разведывательный батальон – вести разведку боем в направлении северо-западнее Копова и высоты 113,8. В ночь на 19 октября все атакующие подразделения заняли исходные позиции. В том, что предстоящее наступление будет нелёгким, не сомневался никто.

На рассвете 19 октября 1941 года в атаку на деревни Поздняково, Залесье и Гневашево пошёл 1-й батальон 1065-го стрелкового полка. Финны открыли сильный пулемётный огонь. Пришлось залечь и дальнейшее наступление вести ползком. К вечеру наши бойцы оказались в четырехстах метрах от Залесья, полуокружив деревню. Обстановка для противника стала складываться не лучшим образом. Поэтому, когда утром следующего дня красноармейцы с криком «ура!» устремились вперёд, то финны предпочли отойти к лесу. Подобным образом удалось взять и деревню Гневашево. Успешно наступал и 2-й батальон 1065-го стрелкового полка, в первый день операции овладевший высотой 128,8. Но не везде финнов удавалось отбросить столь же легко. На других – ключевых позициях своей обороны – они сопротивлялись более упорно.

Утром того же 19 октября две роты 3-го батальона 1065-го стрелкового полка атаковали деревню Симаново. Главный удар наносила 7-я рота, а 8-я рота производила отвлекающий манёвр. В её составе, с карабином наперевес, шёл и Борис, уже давно превратившийся из водителя в рядового бойца. Однако не успела его рота предпринять даже попытку демонстративного наступления, как противник тотчас открыл мощный миномётный и артиллерийский огонь, прижав наших бойцов к земле. Всё вокруг буквально ходило ходуном от разрывов мин и снарядов. Какое уж тут продвижение вперёд, если головы поднять невозможно! Не получив поддержки от товарищей, попала в сложное положение и 7-я рота. Переправившись где вброд, где вплавь, через ледяную, в октябре, Ошту, её бойцы ворвались было на окраину Симаново, но были остановлены кинжальным пулемётным огнем. Замёрзшие, в мокрой одежде, они начали нести ещё и ощутимые потери. Неудивительно поэтому, что 7-я рота не смогла взять деревню и была вынуждена отойти обратно на свой берег реки.

Неудача серьезно обеспокоила командование дивизии. Теперь Симаново приказывалось взять одной только 8-й роте младшего лейтенанта Буханца, в рядах которой насчитывалось чуть более тридцати человек. После недавнего боя всем стало ясно, что лобовой атакой здесь ничего не решить. Успех операции мог крыться лишь в тщательнейшей разведке. Этим младший лейтенант и решил заняться. Вскоре, через выставленных наблюдателей и одного из уцелевших жителей Симаново, стало известно, что финны на ночь отходят в лес, оставляя в деревне только боевое охранение. Удалось определить и примерные очертания вражеских минных полей. Вот только сапёров в роте не было.

– Ладно, – махнул рукой Буханец. – Пойду сам. Нам в училище кое-какие навыки минного дела преподали. Авось справлюсь. Соколов, отправляешься со мной!

– Есть! – козырнул Борис, внутри которого всё словно ёкнуло. Мин он, честно признаться, побаивался. Убить – не убьет, а калекой на всю жизнь можешь остаться. Перспектива не из приятных!

Впрочем, младший лейтенант взял его с собой в основном лишь в качестве связного. Непосредственного участия в разминировании Борис не принимал. Тем не менее он успел порядком натерпеться страху, когда ползущий впереди Буханец в кромешной ночной тьме аккуратно нащупывал очередную мину и, обезвредив её, с еле слышным шорохом отбрасывал в сторону. И все же, хоть и утирая со лба обильно струящийся из-под шапки горячий пот, Соколов старался держаться поближе к лейтенанту.

– Кажись, всё, – наконец хрипло прошептал тот. – Готов проход! Айда за остальными…

Подошедшая рота в пять утра неожиданно атаковала Симаново. Застигнутые врасплох финны в панике бежали. Однако радоваться было рано. Вряд ли противник смирится с утратой столь выгодного оборонительного рубежа. Это прекрасно понимал и младший лейтенант Буханец.

– Давай, давай, ребята! – распоряжался он. – В темпе занимаем вражеские траншеи! Скоро здесь будет жарко…

Словно в подтверждение слов командира роты, со стороны леса заухали финские миномёты. Правда, сидевшим в добротных окопах красноармейцам особого ущерба они не принесли. С лёгкостью отбили наши бойцы и первую финскую атаку. Очевидно, противник пытался вернуть деревню простым нахрапом, но наткнулся на хорошо организованную оборону. Это несколько остудило горячих финских парней. Следующую атаку они готовили более тщательно. В восемь утра около пятидесяти солдат противника устремились на позиции роты Буханца. Отбили и этот натиск. Вновь откатившись к лесу, финны принялись расстреливать деревню из тяжёлой артиллерии. Затем последовала ещё одна атака, и ещё одна. Борис давно потерял счет расстрелянным патронам, а настырные финны всё лезли и лезли вперед. Безуспешные попытки вернуть Симаново дорого обошлись противнику. В самой же 8-й роте оказалось всего двое убитых и четверо раненых. Вот что значит тщательная разведка и хорошо продуманная оборона!

После освобождения целого ряда деревень 1065-й стрелковый полк, совместно с 74-м отдельным разведывательным батальоном, повел дальнейшее наступление в районе Копово. 28 октября нашим подразделениям удалось удачным маневром захватить высоту 113,8. На следующий день, по своему обыкновению, финны предприняли контратаку. Однако все их усилия сорвало наступление 5-й роты 1065-го стрелкового полка юго-восточнее высоты 113,8 и одной роты 1063-го стрелкового полка на обводном канале. Кроме того, в тылу противника начала действовать проникшая туда советская разведрота.

29 октября основные силы 1063-го стрелкового полка двинулись на деревню Коромыслово. Произведенная накануне разведка боем позволила хорошо вскрыть систему обороны противника и выявить все его огневые точки. Помимо этого наступление поддерживали и несколько бронеавтомобилей, что только придавало уверенности красноармейцам. Они дружно устремились вперёд и выбили противника из деревни. Активные боевые действия в районе Ошты продолжались вплоть до начала ноября. Затем линия фронта здесь надолго стабилизировалась. Бойцы принялись обустраивать собственные позиции, ломами и лопатами вгрызаясь в мерзлую землю. Строились окопы полного профиля, землянки, блиндажи, огневые точки.

Зато двум другим полкам 272-й стрелковой дивизии – 1061-му стрелковому и 815-му артиллерийскому, находившимся под Медвежьегорском и затем переброшенным на железнодорожную станцию Оять, в эти же дни довелось принять участие в одной из славных побед советского оружия конца 1941 года. Хотя начиналось всё с ощущения неминуемой катастрофы. Наступавшие на Грузино войска немецкой 16-й армии сумели прорвать фронт и форсировать Волхов. В первых числах ноября танки противника уже вышли на подступы к Тихвину. А этот город находился непосредственно в тылу 7-й армии. Немцы могли, фигурально выражаясь, как ударить ей в спину, так и перерезать единственную железную дорогу к юго-восточному побережью Ладожского озера, по которой шло снабжение осаждённого Ленинграда. Связи с оборонявшей Тихвин 4-й армией не было. Всё это не могло не встревожить Ставку. Поэтому уже 7 ноября, невзирая на праздник, генерал Мерецков получил приказание немедленно направиться в расположение 4-й армии и наряду с 7-й возглавить ещё и её. Распоряжение поступило вовремя. Буквально на следующий день стало известно, что Тихвин пал.

Прибыв вечером 8 ноября в город Сарожу, Мерецков принялся собирать всё, что имелось под руками, для организации контрудара по прорвавшемуся противнику. Помимо розыска сохранивших боеспособность соединений 4-й армии, он привёз с собой и свои скромные резервы. В их числе, помимо прочих, оказались и 1061-й стрелковый и 815-й артиллерийский полки 272-й стрелковой дивизии. Наряду с 46-й танковой бригадой они и нанесли первый чувствительный удар по немцам, рано утром 11 ноября атаковав их и отбросив на двенадцать-тринадцать километров по направлению к северной окраине Тихвина. Секрет их успеха заключался в том, что переброшенные из 7-й армии и танкисты, и пехотинцы уже имели богатый опыт боёв в лесисто-болотистой местности.

Теперь дело было за освобождением самого города. Вплоть до 19 ноября советские части, перегруппировываясь и получая пополнения, постепенно обкладывали Тихвин с трёх сторон. Немцы везде были вынуждены перейти к обороне. Кстати, один любопытный момент. Из собственных ресурсов, маршевых рот и партийного актива в 4-й армии сформировали стрелковую бригаду. Однако оружия для её вооружения не нашлось. Никакого. Не только артиллерии и пулемётов, но даже винтовок! Пришлось бойцам выдавать только ручные гранаты, а саму бригаду, с горькой иронией, именовать «гренадерской». Да, тогда такие были времена. Начало войны. Недостаток оружия ощущался буквально во всем.

Контрнаступление советских войск под Тихвином началось 19 ноября 1941 года. Развивалось оно крайне медленно, повсеместно наталкиваясь на сплошную оборону противника. Немцы, чего уж греха таить, были подлинными мастаками укреплять захваченные рубежи. Казалось, всего только пару часов в городе или селе провели, а уже такую оборону обустроили, что попробуй – отними! Все зубы обломаешь! Так и под Тихвином. Кроме того, в ряде мест немцы и сами переходили в контратаки.

Тем не менее определенный успех вскоре обозначился на участке оперативной группы генерала Павловича. С учетом этого ей и передавались все наличные резервы. В том числе – и пресловутая «гренадерская» бригада, состоявшая из четырёх батальонов, общей численностью в две тысячи человек. Получили пополнения и другие соединения. Активные боевые действия возобновились утром 5 декабря. Советским войскам удалось очистить от противника весь правый берег реки Тихвинка и перерезать ведущие от города дороги на Волхов и Будгощь. Решающий штурм в ночь на 9 декабря предприняли 65-я и 191-я стрелковые дивизии. Немцы, почувствовав реальную угрозу окружения, поспешно отошли, оставив город. Разгромить противника, к сожалению, не удалось.

Тем не менее освобождение Тихвина, наряду с контрударами Красной армии под Москвой и Ростовом, стало первым серьезным поражением германского вермахта в Великой Отечественной войне. Увы, но Борису отметиться в этих славных деяниях не довелось. 7-я армия в это время продолжала укреплять свои рубежи и готовилась к зиме. Линия фронта замерла здесь вплоть до июня 1944 года. Недаром рядовые бойцы сочинили про своё соединение остроумную присказку: «Есть три армии в мире, которые не воюют – шведская, турецкая и седьмая советская»! Впрочем, её быстро подхватили и переиначили солдаты 23-й армии Ленинградского фронта, тоже долго стоявшие в обороне.

От такого немудрено и заскучать! Тем более что после осенних боев в 272-й стрелковой дивизии напрочь отсутствовал какой-либо транспорт. Простых повозок и то не было. Ну не носить же все грузы на солдатском горбу! В конечном итоге, воентехник автотранспортной роты Богомолов вместе с несколькими бойцами объехал окрестные леса и из бросовых кузовов, моторов и колёс собрал несколько повозок и две автомашины.

– Ну, теперь заживем, ребята! – с удовлетворением констатировал он.

«Да, а ездить на них по очереди будем, – не преминул отметить про себя Борис. – Сутки через семеро!»

Относительное затишье, установившееся на фронте, в той или иной мере затронуло все подразделения 7-й армии за исключением, пожалуй, разведки. Напротив, её деятельность ещё больше активизировалась. В тыл противника, то и дело, засылались различные разведывательные группы. Задачу им заметно облегчал лёд, с начала ноября сковавший Онежское озеро. Восточный берег его, по-прежнему, оставался в наших руках. Обороняли его войска 7-й армии и Медвежьегорской оперативной группы, на основе которой, впоследствии, создали новую – 32-ю армию. Разграничительная линия между ними проходила по реке Водла.

На западном же берегу Онежского озера от Вознесенья до Повенеца вовсю хозяйничали финны. Как назло, именно здесь находилось множество бухт и пристаней, удобных для стоянки кораблей. Впрочем, с наступлением зимы это преимущество сводилось на нет. До новой навигации, естественно. Захваченное побережье финны укрепили целой системой обороны, состоявшей из отдельных гарнизонов и батарей. В частности, под огнём дальнобойных орудий, установленных на полуострове Заонежье и некоторых островах, оказался весь берег озера от мыса Оров-Наволок до Оров-Губы.

Между сухопутными опорными пунктами тоже налаживалась постоянная дозорная связь. Так что, далеко не все вылазки наших разведчиков заканчивались успешно. Финны были прирождёнными охотниками и в лесу, без преувеличения, чувствовали себя, словно в родной стихии. Кроме того, на оккупированной территории они установили жесточайший режим. Все лица, в той или иной мере заподозренные в содействии или простом сочувствии к партизанам или советским разведчикам, немедленно арестовывались. Поэтому, нередки были случаи, когда даже близкие родственники наотрез отказывались разговаривать с нашими агентами, заброшенными в тыл врага. «Уходи или нас убьют!», – то и дело, причитали они. Да и что ещё они могли сказать на фоне финского засилья и сплошных поражений Красной армии в первый период войны?

И всё же разведчики ходили за линию фронта постоянно. В состав поисковых групп командование армии и фронта, преимущественно, старалось отбирать бойцов из числа местных народностей – саамов, вепсов, карелов. По части ориентировки в лесу они ничуть не уступали финнам, да и к тому же находились в родных краях. Увы, как говорилось выше, далеко не всегда это срабатывало.

Хватало среди разведчиков и добровольцев. Успел поучаствовать в нескольких поисках и Борис. А что? Не сиднем же сидеть всю долгую зиму напролёт в отсутствие положенного по штату автотранспорта. Так и свихнуться недолго! На серьёзные операции его пока не брали, а вот в группу обеспечения – пожалуйста. В случае чего – прикрыть основную партию огнём, вынести раненых, помочь дотащить «языка». Дел хватало.

Очередной выход на задание состоялся в самом начале марта 1942 года. На этот раз, группе лейтенанта Смирнова предстояло обеспечить заброску во вражеский тыл важного агента советской разведки. Борису об истинной цели вылазки, разумеется, ничего не сказали. Да и знали о ней, без преувеличения, считанные единицы. Простой армейский водитель к их числу пока ещё не относился. Птица не того полёта! Ориентировку ему давали, буквально, в двух словах.

– Соколов, ты кажется, на днях, изъявлял желание снова в «поле» пойти? – вызвав Бориса к себе в землянку, обратился к нему командир разведгруппы. – Ну, как, не передумал ещё?

– Никак нет, товарищ лейтенант!

– Хорошо. Раз так, то выход завтра вечером. С командованием автороты я договорюсь. И смотри, чтоб ни одна живая душа не догадалась! Дело государственной важности. Усёк?

– Так точно, товарищ лейтенант!

– Вольно. Ступай, готовься…

Перед выходом в глубокий вражеский тыл разведчики обычно переодевались в неприятельскую униформу. За это время её в их распоряжении накопилось предостаточно. Да и для передвижения в лесу финское обмундирование, чего уж греха таить, было гораздо удобнее. Особенно – зимой. Вот, например, шапка-ушанка. Чего, казалось бы, может быть проще? А ведь на снабжении Красной армии она появилась лишь после «незнаменитой» советско-финской войны. До этого и рядовые бойцы, и отцы-командиры щеголяли в суконных шлемах-будёновках. И это в тридцатиградусные морозы! Но даже после введения в нашей армии ушанок, финские шапки всё равно оставались удобнее. Они были более глубокими и округлыми и шились из натурального меха или овчины.

Разительный контраст со стёганым ватником составляли и двубортные утеплённые куртки с меховым воротником, крытые серой армейской парусиной. В комплекте к ним обычно шли тёплые вязаные шарфы и кожаные на меху перчатки и рукавицы (для офицеров) либо вязаные перчатки и варежки (для солдат). Все рукавицы, разумеется, делались трёхпалыми. Как правило, шили и вязали их в тылу финские женщины. Оттого, наверное, Борису и досталась пара варежек с весёлым лапландским узором.

И, наконец, в качестве завершающего штриха шли пьексы – самодельные сапоги, использовавшиеся вспомогательными частями финской армии. Их острые, загнутые вверх носы быстро входили в кожаные крепления лыж. Соответственно, подготовленный лыжник мог в считанные секунды быть готовым к бою. Справедливости ради, следует сказать, что в экипировку регулярных финских подразделений входили фабричные лыжи и сапоги с тяжёлыми подошвами. Но даже они были гораздо удобнее штатных советских.

Оружие, для пущей маскировки, тоже брали финское. Ну, во-первых, знаменитый автомат «Суоми» М-31 калибром 9 миллиметров. Своим магазином дискового или барабанного типа ёмкостью в 71 патрон он заметно повлиял на отечественную конструкторскую мысль. За примером далеко ходить не надо. Достаточно просто посмотреть на наши пистолеты-пулемёты ППШ и ППД. Все они снабжались именно дисковым питанием. Более лёгкий и удобный рожок-магазин коробчатого типа появился лишь на выпускавшемся позднее ППС.

Зато винтовки и карабины свои финны, преимущественно, копировали с нашей «трёхлинейки» конструкции С. И. Мосина. Модификаций их было множество (М-27, М-28, М-29-30 «Шюцкор», М-30, М-39 и так далее), но принцип оставался одним и тем же. Все переделки касались, в основном, удобства обращения с оружием. Как-то, предохранитель мушки от случайных ударов, ложа с шейкой пистолетного типа, кольцо для крепления штык-ножа и тому подобное.

Вечером назначенного дня вся разведывательная группа собралась на нашем берегу Повенецкой губы Онежского озера. Кое-кого из ребят Борис уже знал по прежним рейдам. Начиная с лейтенанта Смирнова и его правой руки сержанта Карпова, карела по национальности и заканчивая парой-тройкой рядовых разведчиков. Остальные были ему неизвестны. «Наверное, добровольцы из других частей», – подумал про себя Соколов, – «А может, и из штаба фронта усиление. Дело, похоже, нешуточное предстоит».

Двинулись, когда совсем стемнело. К тому же, день в марте в Карелии и вовсе короткий. Так, одно название. Всего несколько часов светлого времени. Тем не менее, заснеженный лёд озера действовал в качестве огромного природного отражателя. Посторонние предметы на его фоне выделялись достаточно отчётливо. Поэтому захваченные разведчиками маскхалаты явно были не лишними.

Встав на лыжи, вся группа выстроилась гуськом и быстро пошла к западному берегу так называемым обычным ходом, почти не прибегая к помощи палок. Подобный способ считается наиболее экономичным для передвижения по не обкатанной дороге или по целине. Замыкающий разведчик тащил за собой на верёвке, прицепленной к поясу, большую самодельную метлу, связанную из соснового лапника. Таким образом, проложенная лыжня тотчас заметалась, становясь незаметной для постороннего глаза.

Финны, впрочем, тоже держались настороже. То и дело, над занятым ими берегом ввысь взмывали осветительные ракеты. Тогда наши разведчики, словно по команде, ложились на лёд и продолжали ползти или на лыжах лёжа или же по-пластунски, но опять же на лыжах. И вражеский берег медленно, но неумолимо приближался. Однако ступить на него Борису, на сей раз, так и не довелось. В скором времени его, вместе с другими бойцами группы прикрытия, оставили на импровизированных позициях в ожидании дальнейшего развития событий. Остальные разведчики ушли вперёд.

Выкопав в снегу небольшой окопчик, Борис положил на уплотнённый бруствер свой автомат и принялся до рези в глазах всматриваться в ночную тьму. Время для него, казалось, тянулось бесконечно. Да и холод начинал ощутимо пробирать до костей. Лежать на снегу почти без движения – это вам не на лыжах в охотку бежать! Оттого и приходилось постоянно шевелиться, нога об ногу легонько постукивать, да на пальцы дышать.

А вот если бы Борис отправился дальше с основной разведгруппой, то стал бы свидетелем поистине любопытного события. Дождавшись, когда на берегу показался очередной финский патруль, один из наших разведчиков, единственный, кстати говоря, вышедший на маршрут не во вражеской, а в советской форме, вдруг поднял руки и, размахивая развёрнутым белым платком, побежал к финнам, крича на ходу:

– Суоми! Терве! Не стреляйте! Я сдаюсь!

Остальные же не только не застрелили тотчас предателя, но, напротив, с удовлетворением поползли обратно. Так перешёл линию фронта агент советской разведки Степан Дмитриевич Гуменюк. В его задачу входило внедриться в дислоцировавшийся на тот момент в Петрозаводске «отряд майора Куйсманена». Так, по документам карельского НКВД, проходила 2-я разведывательная рота финской разведки под командованием майора Инто Энсио Куйсманена, активно оперировавшая на оккупированной территории Карелии и охотно вербовавшая в свои ряды изменников родины из числа советских военнопленных или лиц подвергавшихся репрессиям при советской власти и отбывавших срок заключения на севере либо находившихся здесь на высылке. Забегая вперёд, следует сказать, что задание своё Гуменюк выполнил блестяще.

Борис, впрочем, всего этого не знал. Для него прошедшая вылазка запомнилась лишь показавшимся бесцельным ночным переходом на лыжах туда и обратно, вкупе с более чем часовым лежанием в снегу. «Даже пострелять толком не довелось»! – с сожалением мысленно отметил Соколов, – «Вот тебе и разведка! Ничего интересного здесь нет. А если и есть, то явно не в этих лесах».

Думал он, думал, и додумался подать начальству рапорт о переводе на более активный участок фронта. И в скором времени уже записывался в штат 33-й гвардейской стрелковой дивизии, как раз находившейся в стадии переформирования из 3-го воздушно-десантного корпуса. Уж той-то на отсутствие боёв жаловаться не приходилось!

В июле 1942 года 33-я гвардейская стрелковая дивизия заняла полосу обороны в двадцать два километра на самом правом фланге 62-й армии. Позиции 84-го гвардейского стрелкового полка тянулись от хутора Калмыковский и до совхоза «Копонья». Дальше, вплоть до хутора Киселев стоял 91-й гвардейский стрелковый полк. 88-й гвардейский стрелковый полк находился во втором эшелоне дивизии у Калача-на-Дону.

К этому времени бескрайняя донская степь уже почти выгорела от нещадно палившего июльского солнца. Лишь горьковатый запах полыни плыл над растрескавшейся землёй. Тем не менее Борис отыскал несколько кустиков поблекшего чабреца и, вскипятив в котелке воды, вечером заварил себе чай. А потом, прихлёбывая ароматный напиток с пайковым рафинадом, долго сидел в одиночестве у своей «полуторки» и думал. На душе было неспокойно. Из головы никак не уходили тяжкие мысли о том, отчего всё пошло так неладно, раз мы, считай, до самого Дона откатились. Ну, ладно, в сорок первом. Тогда внезапность была. А сейчас? Неужели опять не ждали? И как там родные? Возьмут ли немцы Воронеж? Увы, но на вопросы эти дать ответа пока никто не мог.

Перед самым началом боёв вместо обещанной противотанковой артиллерии в дивизию привезли целых две машины бутылок с зажигательной смесью (КС, или «Коктейль Молотова» – в просторечии). Вместе с ними прибыл и специальный инструктор, прочитавший гвардейцам небольшую лекцию. Речь в ней, само собой, шла о способах борьбы с бронетехникой противника. При помощи тех самых бутылок, разумеется.

– Представьте, на вас идёт танк. Главное – не волноваться и держать себя в руках. Чем он ближе, тем точнее может выстрелить. Однако наступает такой момент, когда пушку опустить ниже уже невозможно – и вы попадаете в своеобразную «мёртвую зону». Но у танка остаётся ещё и пулемет. Поэтому сразу выскакивать из окопа не стоит – скосит мгновенно. Лучше дождаться, когда и пулемёт не сможет вас достать. А танк уже вот он – перед вами. Бросать бутылку в лоб бессмысленно. Впереди у танка самая толстая броня. Жидкость лишь сгорит на ней, не принеся врагу никакого вреда. Да и танкисты смогут вас заметить. Ну и примутся окоп гусеницами утюжить с целью землёй засыпать и заживо похоронить. Опытный же боец танк над собой пропустит и только потом бутылку на корму бросит. Там, где у него радиатор. Однако следует помнить, что за каждым танком обычно идут пехотинцы противника. Вот они-то как раз и могут вас подстрелить…

Плавно текущую речь лектора прервал чей-то потонувший во взрыве общего хохота крик:

– Да как же его подбить?! Его же подбить невозможно!

Шутки кончились 23 июля 1942 года, когда на полосу обороны 84-го гвардейского стрелкового полка обрушились части немецких 16-й танковой и 113-й пехотной дивизий. За первый же день ожесточённых боев они продвинулись на пятнадцать километров, заняв совхоз «1 Мая». А вскоре 84-й полк и вовсе оказался отрезан от основных сил дивизии. Волею судьбы он очутился на самом острие удара рвущейся к Сталинграду 6-й армии Паулюса.

На участке 91-го гвардейского стрелкового полка пока было спокойно. Его очередь пришла 25 июля. По стандартной немецкой схеме той поры, начало наземного наступления предваряла мощная авиационная бомбардировка. Встав в смертоносный круг, пикировщики «Юнкерс-87» с леденящими кровь завываниями сирен методично утюжили позиции гвардейцев. Должный отпор немецким бомбардировщикам попытались было дать смонтированные в кузовах «полуторок» счетверённые зенитные установки «М-4». Куда там! Только зря себя обнаружили. Внимание немцев тотчас переключилось на зенитчиков. Некоторые из бойцов потом утверждали, будто на расположение взвода ПВО обрушилось до семидесяти восьми вражеских бомб. Борис уцелел лишь потому, что вместе с другими шоферами укрылся в заблаговременно отрытую щель. Чего не скажешь о пулемётчиках. Часть из них погибла, часть получила ранения, но были и уцелевшие. Практически все установки оказались выведены из строя. Оценивать ущерб, впрочем, было некогда, поскольку вслед за авиацией на позиции полка поползли и немецкие танки.

Но тут по вражеской колонне ударили искусно замаскированные противотанковые пушки. Потеряв головную машину подбитой, немцы принялись разворачиваться в боевой порядок. Но едва их танки сползали с дороги, как сразу подрывались на минном поле, умело установленном сапёрами лейтенанта Гренгауза. В который уж раз оставшись «безлошадным» после бомбёжки зенитно-пулемётного взвода, Борис побежал в стрелковые окопы. Дела для него и его автомата и впрямь там нашлось предостаточно. И бить наступавшую немецкую пехоту, и срезать выбиравшихся из подбитых танков танкистов. К вечеру он почти оглох от беспрерывного треска и грохота, в горле нестерпимо першило от удушливого дыма, однако хутор Киселев остался в наших руках. Все немецкие атаки в этот день оказались отбиты. Гвардейцам удалось уничтожить перед своими окопами семь вражеских танков. Ещё шестнадцать подорвались на минном поле.

Однако командование дивизии по-прежнему беспокоило отсутствие связи с отрезанным 84-м полком. По приказанию полковника Афанасьева принимались различные меры. В основном они сводились к отправке нарочных. В течение дня было предпринято несколько таких попыток. Вскоре дошла очередь и до Бориса. Вечером его вызвал к себе командир полка. Не став ходить вокруг да около, полковник Горошко сразу перешёл к сути дела:

– Послушай, Соколов, скрывать не стану. Как водитель ты мне сейчас совершенно не нужен. За неимением в полку исправных машин, естественно. Будь ты пулемётчиком или миномётчиком, тогда да – другое дело. А стрелков же у меня пока и своих хватает. Поэтому я и решил отправить тебя для связи в 84-й полк. Не сам конечно, а по приказанию сверху. Уж не обессудь. Парень ты опытный, медаль, вон, имеешь. Надеюсь, справишься.

«В окружение»! – так и ёкнуло внутри у Бориса, однако он постарался ничем не выдать охватившего его волнения. Горошко же, словно подытоживая беседу, щедро плеснул в алюминиевую кружку спирта из фляжки и пододвинул её поближе, вместе с обильно намазанным тушёнкой ломтем хлеба к стоявшему по стойке «смирно» возле стола шофёру.

– Вот всё, что могу. Подкрепись на дорожку. И удачи тебе, братец.

– Служу Советскому Союзу!

Борису и впрямь повезло проскользнуть ночью мимо немецких патрулей и выйти прямо к окруженцам. В результате глубокого прорыва армии Паулюса в «котле» у Верхней Бузиновки оказались разрозненные подразделения 294-го, 297-го, 427-го, 662-го, 676-го, 753-го стрелковых и 84-го и 88-го гвардейских стрелковых полков. Все они ранее входили в состав трёх дивизий Сталинградского фронта. Кроме того, в окружение также попали 40-я танковая бригада, 644-й отдельный танковый полк, 616-й артиллерийский полк и 1177-й и 1188-й истребительно-противотанковые артиллерийские полки.

Уже 25 июля для координации действий всех этих войск в «котёл» самолётом направили начальника оперативного отдела 62-й армии полковника Журавлева. Прибыв на место, он сразу взял управление окружённой группой в свои руки. Параллельно Журавлев установил связь со штабом армии при помощи радиостанции 40-й танковой бригады. Соответственно, отпала нужда и в возвращении Бориса. Да и вряд ли он сумел бы вновь удачно проскочить сквозь многократно уплотнившийся немецкий заслон.

Три дня подряд группа Журавлева удерживала занимаемые рубежи, а потом пошла на прорыв. В этом окруженцам очень помог 13-й танковый корпус полковника Танасчишина. Утром 28 июля танкисты в районе хутора Майоровский соединились с группой Журавлева. Более того. С собой они сумели провести ещё и колонну из двадцати одной машины с горючим и боеприпасами. По мере возможности, помогали наземным частям и лётчики 8-й воздушной армии, бомбившие и штурмовавшие немецкие позиции. В течение дня наши пилоты выполнили 361 вылет и отчитались об одиннадцати сбитых самолетах противника ценой потери десяти собственных (в полосе всего Сталинградского фронта, естественно).

Объединившись, Журавлев с Танасчишиным приняли решение прорываться в направлении Верхней Бузиновки, на соединение с советской 1-й танковой армией. В авангарде, громя всё на своём пути, шёл 13-й танковый корпус. За ним двигалась пехота группы Журавлева и тридцать пять танков 40-й танковой бригады. Ко всем прочим трудностям, от страшной жары и постоянных пожаров вспыхнула степь, и бои пришлось вести в окружении ещё и сплошной стены огня. К вечеру 29 июля совместными усилиями Верхняя Бузиновка была взята.

Новой целью стал хутор Осиновский. С раннего утра следующего дня, в течение десяти часов, 13-й танковый корпус и группа Журавлева беспрерывно атаковали его. В это же время, несколькими километрами южнее, на соединение с ними безуспешно прорывались части 1-й танковой армии. Увы, но проломить немецкий заслон не удалось. Тогда заместитель командующего 1-й танковой армией генерал-майор Пушкин приказал Танасчишину сместить направление удара на север. Оттуда как раз наступала соседняя 4-я танковая армия. Этот маневр наконец увенчался успехом. В 21.00 30 июля корпус Танасчишина и остатки группы Журавлева вышли к своим у хутора Осиновский. «Части измотаны морально, командиры настроены панически», – бесстрастно отмечалось в «Журнале боевых действий» Сталинградского фронта. Ещё бы! Попробовали бы штабные чины повоевать в таких условиях! Недаром в народе говорили: «Хорошо с печи глядеть, как медведь козу дереть».

Был среди выживших и Борис. Для него эти почти недельные бои намертво врезались в память непрерывными атаками, сплошной стеной огня и крайним напряжением сил. И вот ведь какая ирония судьбы. Когда Соколова направляли для связи с окруженным полком Барладяна, то он внутренне смирился с тем, что это – верная гибель. А вышло-то всё по-иному. Это 91-й гвардейский стрелковый полк, оказавшийся в непосредственном подчинении будущего командира дивизии полковника Утвенко, в последующих боях практически полностью погиб. К своим удалось выйти немногим. Те же, кто попал в группу Журавлева, напротив, уцелели. Разумеется, о возвращении в почти полностью уничтоженную 33-ю гвардейскую стрелковую дивизию не могло идти и речи. Всех прежних гвардейцев отправили на переформировку.

Новой частью, в которой очутился Борис, оказалась восстанавливающаяся после Харьковской катастрофы 133-я танковая бригада. Назначение только на первый взгляд выглядело странным. Наивно было бы представлять себе танковую бригаду в виде, фигурально выражаясь, толпы одних танков. Равно как и стрелковую дивизию как скопище вооруженных винтовками и пулемётами пехотинцев с редкими вкраплениями артиллерии. Нет, любое воинское соединение – это сложный механизм. К примеру, в состав той же танковой бригады помимо собственно танков входили и автомашины. Грузовики подвозили продовольствие и боеприпасы, перебрасывали тылы. На них же перемещались и бойцы приданного мотострелкового батальона. Так что Борис фактически вновь попал в родную стихию.

В июле 1942 года 133-я танковая бригада находилась в резерве недавно образованного Сталинградского фронта. От прочих бригад она выгодно отличалась наличием в ней тяжелых танков КВ. Впрочем, ко второму военному году немцы научились справляться и с этими бронированными колоссами. Особенно если те действовали без пехотной поддержки. А это, увы, случалось частенько.

В бой танкисты пошли 9 августа 1942 года. К этому моменту обстановка на сталинградском направлении серьезно обострилась. В придачу к наступавшей в большой излучине Дона 6-й немецкой армии Фридриха Паулюса к затерянному в степи железнодорожному разъезду «74 км» устремилась и 4-я танковая армия Германа Гота. А это ставило под угрозу весь юго-западный фас внешнего Сталинградского обвода. Попытки заполнить его спешно перебрасываемыми войсками успехом не увенчались. Так, выгружавшаяся прямо из эшелонов прибывшая с Дальнего Востока 208-я стрелковая дивизия попала под сконцентрированный удар немецких танков и авиации и была рассеяна. Да и прикрыть плоскую, как стол, приволжскую степь во всех угрожаемых местах оказалось попросту нереальным. Отказавшись от наступления вдоль линии железной дороги, немцы тем не менее прорвали оборонительные позиции малочисленной 38-й стрелковой дивизии и помчались к Сталинграду, предвкушая скорый захват города, что называется, прямо «с колёс».

У станции Абганерово, впрочем, их уже ждала достойная встреча. Своевременно переброшенная сюда 6-я гвардейская танковая бригада и 126-я стрелковая дивизия 5 августа открыли огонь по передовым соединениям армии Гота. Напоровшись на жёсткий отпор, немцы даже перешли к обороне, занявшись накоплением сил и ожидая подхода отставшей пехоты. Не дремало и советское командование. В тот же день к соседней станции Тингута подоспела и 13-я танковая бригада, выступившая в качестве своеобразной «подпорки» для откатывающейся под ударами противника 38-й стрелковой дивизии. Вскоре стихийно возникший узел обороны решено было объединить под управлением 13-го танкового корпуса. Помимо 6-й гвардейской и 13-й в него включили также 254-ю танковую бригаду.

Первой целью вновь сформированного соединения стал занятый ранее немцами разъезд «74 км». В пять утра 9 августа 13-й танковый корпус, во взаимодействии со 133-й танковой бригадой и 204-й стрелковой дивизией, пошел в атаку на него. Сосредоточенному артиллерийскому обстрелу позиции противника подверг также подошедший из тыла советский бронепоезд. В итоге, к двум часам дня немцы были выбиты с разъезда.

Для Бориса же эти бои запомнились страшной, почти сорокаградусной жарой. Вокруг переливалось дрожащее знойное марево. Окрестные мелкие речушки и те пересохли до дна. А без воды в раскаленной степи много не навоюешь. Ведь она требовалась не только изнемогавшим от жажды людям, но и работавшим на пределе своих возможностей танковым и автомобильным моторам. Оттого и приходилось Соколову, наряду с другими бригадными шофёрами, помимо боеприпасов возить на передовую ещё и бочки с водой. Это тоже было не простой задачей. Над разъезженными степными грунтовками пыль стояла столбом, забивая радиаторы, оседая на сочившихся автолом двигателях и потных шофёрских лицах, меняя их до полной неузнаваемости. Сослуживцев Борис лишь по номерам «полуторок» и различал. А иначе встретишь машину и не поймешь, кто за рулем. Вместо лица – сплошная серая маска. Только зубы и блестят!

Хуже всего было то, что поднявшаяся пыль привлекала внимание и вражеской авиации. Не успеешь выехать, а воздушные стервятники уже тут как тут. Пикируют, сиренами завывают. Сколько раз приходилось Борису выпрыгивать из кабины и бросаться в какую-нибудь яму или воронку, а то и просто припадать к горячей, растрескавшейся земле, пережидая очередной авианалёт. Пока ему везло. А сколько шоферов вот так сгинуло в степи? Оттого и ездили бригадные «полуторки» вечно без стекол, с прошитыми пулеметными очередями кабинами и кузовами.

Больше вездесущей пыли донимал только чёрный удушливый дым, сплошной пеленой повисший над степью. Горело всё. И высушенная безжалостным солнцем жухлая трава, и подбитые танки, и разбитые машины. От дыма першило в горле, кружилась голова. Однако сражение не затихало ни на минуту.

Помимо авиационных налётов и артиллерийских и миномётных обстрелов доводилось Борису попадать и в более серьёзные переделки. Как-то раз он ехал привычным маршрутом в расположение бригады, как вдруг грузовик затрясся от страшного удара. Кузов, с задними колесами, разлетелся буквально в щепки. Выскочив из кабины, Соколов увидел вдали выползающий на гребень небольшой степной высотки немецкий танк, очевидно и подловивший его «полуторку» удачным выстрелом. От прорвавшегося бронированного чудовища стремглав убегали несколько наших пехотинцев. Один из них – худой, нескладный парень в пропотевшей насквозь гимнастерке, согнувшись, волок на плече длинное противотанковое ружьё системы Дегтярева.

– Стой!!! – заорал ему Борис. – Ты что, сдурел?! Стреляй, сволочь! А то он всех сейчас с пулемёта положит!

– Да не могу я! – плачущим голосом отозвался парень. – Первого номера у меня убило, а я до того только патроны и подавал!

– Ах ты ж мать твоя, с яйцом курица! – невольно вырвалось у Соколова извечное солдатское присловье. – Давай сюда!

Спрыгнув в кстати подвернувшийся окопчик, Борис перехватил у рысью подбежавшего парня бронебойку и уложил её на бруствер. – Патроны-то хоть у тебя есть?

– Ага, – запыхавшись, отозвался тот, стягивая с лопоухой головы пилотку и утирая ею вспотевшее лицо.

– Молодец, что не бросил. Как звать-то тебя, герой?

– Митрий! С Витебщины я!

– А я Борис. С под Воронежа.

Дернув рукоять затвора, Соколов сосредоточенно скомандовал: «Патрон»! – и, зарядив ружьё, постарался поймать наползающий танк на верхний срез квадратного дульного тормоза.

– Не дрейфь, Митя! Сейчас мы его, курву!

На счастье стихийно возникшего звена бронебойщиков, им противостоял уже порядком устаревший Pz. III, нашими бойцами называемый просто Т-3. Улучив момент и дождавшись, пока немецкий танк чуть отвернет в сторону, Борис хладнокровно нажал на спуск. Неожиданно сильная отдача больно ударила его в плечо. Казалось, никаких последствий выстрел из ПТРД за собой не повлёк. Словно дробина, выпущенная в пресловутого слона. Но вот на бортовой броне немца вдруг вспыхнул и яростно зазмеился зеленовато-желтый язычок пламени. Задымив, танк замер на месте. Из распахнувшихся люков наружу выскочили трое танкистов, но их тотчас положили пришедшие в себя пехотинцы.

– Вот! А ты растерялся! – с трудом разлепив пересохшие от волнения губы, усмехнулся Борис и хлопнул повеселевшего Митю по плечу. – Забирай свою бандуру! А то мне ещё вон сколько пешедралом махать…

Идти, однако, долго не пришлось – подвезли знакомые шофёры. А вести о похождениях парня, как выяснилось, разнеслись ещё быстрее.

– Соколов, – не преминул поинтересоваться бригадный повар дядя Федя, – ты, говорят, танк подбил?

– Ага. Было такое.

– Теперь небось к награде представят.

– Чего не знаю, того не знаю. А ты бы лучше, дядь Федь, вместо того чтобы о медалях рассуждать, дал бы мне чего-нибудь пожрать. А то, не поверишь, маковой росинки с утра во рту не было!

– Тю! Рази это проблема? Макароны со «вторым фронтом» будешь?

– Конечно! Ещё спрашиваешь! Да пожирнее, смотри, клади! И мяса побольше!

– Боюсь, как бы мытуха тебя не прохватила, Соколов!

– Ничего. За это можешь не беспокоиться. На желудок я крепкий…

И всё же, надо признаться, Борису повезло. К 1942 году советские противотанковые ружья могли с уверенностью поражать только немецкие танки старых моделей, в том числе – и чехословацкого производства. Даже модернизированный Pz. III с дополнительно экранированной бронёй представлял для них серьёзную проблему, не говоря уже о более мощном и тяжёлом Pz. IV.

Борис вспомнил, как во время боёв за хутор Киселев, один из подобных мастодонтов, прорвавшись сквозь артиллерийский заслон, с лёгкостью раздавил абсолютно бесполезное против него ПТРД. Бронебойщиков, бросившихся наутёк, да и всех остальных спасло лишь то, что немецкий механик-водитель, очевидно в азарте старавшийся вернее достать убегавших красноармейцев из пулемёта, чуть повернул в сторону. Этого хватило, чтобы стенка наспех отрытого окопа обрушилась, и танк грузно завалился на бок. Теперь одна его гусеница бесполезно вращалась в воздухе, а другая, напротив – бешено вгрызалась в рыхлую землю, стараясь подмять её под себя.

Казалось бы, тут фашистам и каюк, но не тут-то было. Одного из красноармейцев, сунувшегося с гранатой, тотчас срезало автоматной очередью из распахнутого бокового люка. Стреляли и с верха башни, да и пулемёт у немцев пока оставался в порядке. Командир отделения сержант Ефремов, пригибаясь, подбежал поближе и, размахнувшись, бросил в танк бутылку со смесью КС. Та попала как раз во вращающуюся гусеницу и разбилась, разметав во все стороны брызги горючей смеси. Обернувшись, сержант заметил подбегавшего Бориса, судорожно сжимавшего в каждой руке по бутылке, и тотчас скомандовал:

– Бросай!

– Далеко! Я не достану!

– Бросай, кому говорят!

Борис, постаравшись вложить в броски все свои силы, швырнул обе бутылки, одну за другой. Первая и впрямь не долетела, разбившись о твёрдую, прокалённую солнцем степную почву. Зато другая, с приглушённым: «Бзанг!», – попала точно в бортовую броню. Конечно, это было не трансмиссионное отделение или иная уязвимая точка танка, но всё же. Теперь, потёки густой жидкости, медленно стекая вниз, горели не только на гусенице, но и на броне. И вскоре немцев начало ощутимо припекать.

Кстати, именно из-за этого свойства жидкости КС многие наши бойцы просто панически боялись бутылок с зажигательной смесью. Это только в кино твоему броску ничего не мешает. А в реальном бою повсюду носятся сотни пуль и осколков. Сколько было случаев, когда уже занесённая над головой бутылка разбивалась прямо в руке. И всё. Облитого мгновенно вспыхивающей жидкостью человека уже ничего не могло спасти. Сбить пламя от КС было практически невозможно, и несчастный погибал мучительной смертью, сгорая заживо. Бились бутылки и в карманах, во время падений на землю после перебежек. Печальный результат оставался тем же.

Так и в бою за хутор. Под действием разгоравшейся жидкости вражеский Т-4 постепенно превращался в раскалённую консервную банку. Немцы внутри забеспокоились, но присутствия духа пока не потеряли, продолжая держать наших на почтительном расстоянии. Вариантов теперь оставалось несколько. Жидкость, рано или поздно, прогорит без особого вреда для танка либо, напротив, наконец, доберётся до его бронированного бензобака в полу. Немцев вполне могли выручить и свои, поскольку сражение, как раз, находилось в самом разгаре. Стоило, конечно, ещё и учитывать возможность танка самостоятельно выбраться из западни. А что? Маловероятно, но всё же. Вон как гусеница землю копает! Сейчас окоп до основания разрушит, а там и вторая, глядишь, точку опоры найдёт.

Ситуацию разрешил сержант Ефремов. Выхватив свой «наган», он принялся стрелять в распахнутый бортовой люк, не давая немцам высунуться и тщательно прицелиться.

– На, сука, получай! – то и дело, приговаривал командир отделения, непроизвольно морщась после каждого выстрела.

Под прикрытием его пальбы, Борис подкрался ещё ближе и ловко забросил противопехотную гранату РГД прямо в разверстое жерло люка. Внутри, словно в огромной железной бочке, глухо ухнуло и наступила тишина…

Впрочем, бывали и другие «истребители танков». Раз, в минуту затишья, Борису довелось стать случайным свидетелем весьма примечательного разговора в расположении 4-го гвардейского минометного полка, также приданного 64-й армии. Собрав вокруг себя кучку новобранцев, сидевший в тени кстати подвернувшейся в степи кошары политрук увлечённо предавался воспоминаниям:

– Помню, прибыл я в район разъезда «74 километр» во второй дивизион гвардии майора Шмелева. Обстановка, прямо сказать – сложная. Немцы напирают большими силами. Сплошной поток танков, броневиков, мотопехоты беспрерывно атакует наши части. Над полем сражения пыль, дым, ничего не понятно. Не успел определиться, как с первого НП старший лейтенант Новиков докладывает:

– Вижу группу танков и бронетехники. За ними движется пехота. Есть танки очень большие, с крестами и прочими символами. Наши стрелки сильно беспокоятся!

– Не дрейфить! – отвечаю. – Сейчас поможем!

Уточняем со Шмелевым координаты цели, отдаём необходимые распоряжения. Благодаря расторопности старшего на огневой позиции Емельянова, всё оказалось готово к моменту выхода противника на рубеж, намеченный для открытия огня.

Грянул мощный залп, дрогнула земля. Глянул в стереотрубу и вдруг вижу, как многие танки не просто загорелись, а… разлетелись на мелкие кусочки! Не верите? Вот и мы не поверили. А зря. Оказывается, немцы для устрашения делали и ложные танки!

– Так это ж байка! – не выдержал Борис. – Если бы у фашистов танки были бы фанерными, то за каким чёртом мы почти до самого Сталинграда откатились! Живо бы их попалили, и дело с концом! Ещё на западной границе…

«Забуксовав» у Абганерово, Гот запросил подкреплений. 12 августа из 6-й армии Паулюса к нему перебросили две дивизии – 24-ю танковую и 297-ю пехотную. Кроме того, наталкиваясь на ожесточенную оборону, немцы постоянно меняли направление своих ударов. Благо сил пока хватало. Как правило, противнику удавалось проломить наспех оборудованные позиции стрелковых дивизий, но тут на помощь пехоте приходили танкисты. Впрочем, долго так продолжаться не могло. Количество боеспособных танков в бригадах неуклонно таяло. Далеко не всегда подбитые машины получалось эвакуировать с поля боя для их последующего ремонта. Не говоря уже о сгоревших и полностью вышедших из строя.

22 августа немцы смогли обойти всё ещё остававшиеся в советских руках Абганерово и разъезд «74 км» и захватили станцию Тингута. Оттуда они ударили на Тундутово, где вновь получили достойный отпор. На сей раз на пути захватчиков встала 422-я стрелковая дивизия, поддержанная 133-й танковой бригадой. Это вынудило немцев в очередной раз сменить направление главного удара. За две ночи, с 26 по 28 августа, 48-й танковый корпус сдал свои позиции на высотах юго-восточнее Тундутово 4-му армейскому корпусу, а сам атаковал населенный пункт Зеты, рассчитывая таким образом охватить левый фланг советской 64-й армии. Не подпертые танками 29-я и 126-я стрелковые дивизии столь сокрушительного удара попросту не выдержали. Немцы вырвались на оперативный простор.

Возникшая с фланга угроза вынудила командование 64-й армии начать отход к Сталинграду. Увы, далеко не везде он проходил организованно и планомерно. В ряде мест немцам на плечах отступающих удалось преодолеть внутренний оборонительный обвод. Остановить врага смогли лишь у Бекетовки. Напряжение достигло наивысшего предела. «Нужно погибать, но не срамить себя перед лицом наземных войск и, самое главное, побольше сбивать немецких асов. Любой ценой, вплоть до тарана», – заклинал своих подчинённых командующий 8-й воздушной армией генерал-майор авиации Хрюкин. Правда, лично за штурвал самолёта Тимофей Тимофеевич благоразумно не садился.

А вот среди сухопутных войск потери среднего и даже высшего комсостава, увы, были далеко не редкостью. 9 сентября у совхоза «Горная Поляна» в бой с рвущимися к Купоросному немцами вступила 56-я танковая бригада. К вечеру, в ней осталось всего семь машин – два Т-34 (один не на ходу) и пять Т-70. Потери составили шесть танков подбитыми и восемь – сгоревшими. Тем не менее, совхоз остался в наших руках, хотя этому не верили даже в штабе армии. В самый разгар боя командир бригады полковник Лебедев взял бутылку с горючей смесью и пошёл к подбитым танкам, где и был убит осколком вражеского снаряда.

И всё же, невзирая на такие жертвы, в 12.30 следующего дня передовой отряд немецкой 29-й моторизованной дивизии ворвался в Зелёную Поляну и южную часть Купоросного. Оборонявшиеся здесь три стрелковых и два истребительно-противотанковых артиллерийских полка 64-й армии полегли практически полностью. Но любоваться видами Волги немцам долго не пришлось. Уже 11 сентября бойцы 126-й и 131-й стрелковых дивизий отчаянной атакой выбили их из Купоросного. Мало кому из захватчиков удалось уцелеть и прорваться обратно. Однако ещё более тяжелая ситуация сложилась севернее. Там 14-й танковый корпус 6-й армии Паулюса вышел уже к самой Волге. Перегруппировавшись и подтянув резервы, немцы 13 сентября начали первый штурм города.

В тот же день на усиление оборонявшей непосредственно Сталинград 62-й армии спешно перебросили и 133-ю танковую бригаду. После августовских боев у Абганерово она представляла собой ещё внушительную силу – тысяча сто семнадцать человек, двадцать два танка КВ, девяносто два грузовика, четыре легковых и сорок две спецмашины. Так что в пехоту переходить Борису было явно рановато! Техники в бригаде пока хватало.

Утром 15 сентября 1942 года новый командующий 62-й армией генерал-лейтенант Чуйков направил 1-й батальон (одиннадцать КВ) 133-й бригады к железнодорожному вокзалу. Прибыв туда, танкисты сразу же заметили выползающие из-под переброшенного через насыпь моста немецкие самоходки. С ходу открыв огонь, наши танки сожгли три штуки, после чего сами попытались перейти в атаку. Однако к западу от насыпи КВ наткнулись на плотный противотанковый огонь. Потеряв одну машину подбитой и одну сгоревшей, танкисты отошли к городским развалинам, где и заняли оборонительные позиции.

Два дня спустя этот же батальон получил сообщение о том, что двенадцать танков противника прорвались с запада и пытаются выйти к Волге вдоль оврага Долгий. На перехват им, по улице Некрасовской тотчас направили три КВ. Вражеской бронетехники они не обнаружили (видимо, та повернула обратно), зато глубоко проникли в расположение немецких частей, попутно раздавив два противотанковых орудия. Потерь в результате этого лихого рейда советские танкисты не имели.

Вообще индустриальная война в самом Сталинграде разительным образом отличалась от боёв на подступах к городу. Вместо бескрайних степей – хитросплетение улиц с иссечёнными пулями и осколками остовами полуразрушенных зданий. Под ногами сплошное крошево из битого кирпича, исковерканного металла и разлетевшихся вдребезги стёкол. Всё, что могло гореть, – давно сгорело. Тем не менее в воздухе постоянно стоял удушливый чад от сгоревших пороховых газов и взорвавшегося тола. На зубах то и дело хрустела кирпичная пыль. Казалось, что не только воевать, но и находиться здесь попросту невозможно. Однако – и жили, и сражались.

Правда, и потери бригада несла большие. Особенно – в технике. Ведь в городских кварталах особой свободы для манёвра не было. Впрочем, даже подбитые танки продолжали вносить свой вклад в оборону города. Многие из них активно использовались в качестве неподвижных огневых точек. Уцелевший же автопарк бригады по большей части находился на левом берегу Волги. Пока ещё была возможность, «полуторки» пересекали переправы и под огнём противника прорывались к передовым батальонам, доставляя всё необходимое, но и неся при этом неизбежные потери. Однако затем, в связи с общим ухудшением обстановки, появление какой-либо небронированной техники на изрыгающих огонь сталинградских улицах стало вообще невозможным.

Но и тогда бригадные шофёры не сидели без дела. Периодически их, вместе с писарями, хлебопёками и прочим вспомогательным персоналом, привлекали для поддержки порядком обескровленных пехотных соединений 62-й армии. Людей там постоянно не хватало, а воевать кому-то надо было. Оттого и скребли, что называется, по всем сусекам.

Особенно запомнилась Борису операция по взятию немецкого опорного пункта, оборудованного в развалинах многоэтажного жилого дома. Вернее – некогда многоэтажного. Сейчас от всего дома, считай, только первый этаж и остался, а обломки стен остальных во множестве валялись вокруг, загромождая подступы к строению. Что было лишь на руку атакующим, позволяя скрытно подобраться поближе, маскируясь от огня неприятельского гарнизона.

Поскольку стояла уже вторая половина осени, то в атаку Борис пошёл в шинели. Пусть и в гимнастерке двигаться не в пример было удобнее. Надел он и полагавшуюся по штату стальную каску. Ну и неизменные ботинки с обмотками. Куда ж без них!

Переместившись короткими перебежками к достаточно крупному фрагменту стены, лежавшему перед полуразрушенным домом, Борис крепко сжал в кулаке рубчатую «лимонку» Ф-1. Затем, выдернув кольцо, он рывком выскочил из-за укрытия и изо всех сил швырнул гранату в развалины, а сам плашмя бросился на землю. Дождавшись, пока в занятом немцами доме громыхнул взрыв, бравый шофёр вскочил на ноги и, подхватив автомат, метнулся вперед. Медлить было нельзя.

Вместе с Соколовым бежали и другие красноармейцы. В развалинах сразу же закипел короткий и ожесточённый бой. В дело шли не только автоматы, но даже ножи и предварительно заточенные сапёрные лопаты. Не ожидавшие столь дерзкого налёта немцы продержались недолго. Вскоре весь дом или, вернее, – то, что от него осталось, целиком перешёл под контроль советской стороны.

– А ты парень не промах! – похвалил Бориса возглавлявший штурмовую группу пехотный лейтенант. – Не хочешь к нам в дивизию перейти? Нам опытные бойцы нужны!

– Спасибо за доверие, товарищ командир, – усмехнулся тот, меняя диск в ППШ. – Живёте вы, конечно, интересно, но недолго. Уж лучше я и дальше баранку крутить буду. Пользы это точно больше принесёт…

Он знал, что говорил. Сейчас, в преддверии грядущего контрнаступления, роль грузоперевозок резко возросла. И всё же судьба Сталинграда решалась именно на правом берегу Волги. Пусть и сражались, да и просто – жили здесь бойцы и командиры в поистине нечеловеческих условиях. Вместо привычных блиндажей и землянок им приходилось ютиться в освещённых тусклым светом, сделанных из снарядных гильз коптилок, подвалах полуразрушенных домов. Вместо котелка густой горячей каши или наваристого борща довольствоваться сухарями и наспех разогретыми на сухом спирте банками мясных консервов. А случалось, что и этого не было. Ведь в любых перевозках в осажденный город приоритетом пользовались прежде всего боеприпасы, а не продовольствие.

«Эх, дядя Федя, где твои разносолы»? – грустил в такие моменты Борис, с хрустом вскрывая ножом очередную жестянку. Хорошо, если попадалась американская тушенка, а ведь могло и жилистое китовое мясо! Но бригадный повар, равно как и весь штаб, уже находился на левом берегу. А потом 27 октября 1942 года 133-ю танковую бригаду вывели в резерв Ставки ВГК. Вернее, в находившийся в Саратове Сталинградский автобронетанковый центр направили штаб, управление и уцелевшие танковые экипажи. Бойцов же вспомогательных подразделений распределили по другим частям действующей армии. Так Борис распрощался с танкистами.

Чтобы совсем уже закончить с темой снабжения под Сталинградом, можно вспомнить следующий характерный эпизод. Осенью в оборонявшей южные кварталы города 64-й армии из-за недостатка витаминов появились первые признаки цинги. Тогда её командующий генерал-лейтенант Шумилов, воспользовавшись своим правом в экстренных случаях обращаться к самому Верховному, дозвонился до Сталина.

– Это плохо, – внимательно выслушав командарма, подытожил вождь. – Подожди минуточку.

Спустя некоторое время в трубке вновь раздался его голос:

– В Москву из Грузии идут несколько вагонов с цитрусовыми. Поворачиваю их к тебе. Проследи, пожалуйста, и немедленно сообщи мне о прибытии. Подумай над другими мерами, как предупредить распространение цинги. Сталинградцев надо от неё оградить, им ещё воевать да воевать!

Вряд ли Соколов и иные бойцы Сталинградского фронта могли представить себе, очищая от оранжевой кожуры выданные им сладкие и ароматные абхазские мандарины, что имеют дело фактически с личным подарком самого товарища Сталина! Да и, вообще, непокорённый город на Волге запомнился ему надолго. Оттого, наверное, Борис искренне недоумевал впоследствии, в очередной раз, натыкаясь на гневные филиппики в советской прессе по поводу «варварской и абсолютно бессмысленной в военном плане» бомбардировки Дрездена авиацией союзников в феврале 1945 года. Дрезден, конечно, жалко. Город старый и, наверное, красивый.

А Сталинград кто пожалел? Ведь на него, помимо обычных бомб, немцы сбрасывали и десятки тысяч обмазанных фосфором полосок фольги, мгновенно вспыхивавших при соприкосновении с воздухом и вызывавших многочисленные пожары. Людей там от этого сгорело не намного меньше, чем в Дрездене.

И разве Сталинград был один? А Воронеж? А десятки и сотни других, больших и малых, городов Советского Союза? Да и в самой Европе немцы успели отметиться. Один Роттердам чего стоит. Так что, лучше им несчастным Дрезденом союзников лишний раз не попрекать. Не зря ведь говорится, что пожавший ветер, пожнёт бурю…

Между тем военная карьера Бориса стремительно приближалась к своему поворотному моменту. Произошёл тот отчасти и из-за любви нашего героя… к чтению! Но обо всём по порядку. После вывода 133-й танковой бригады на переформирование Борис оказался в 411-й автотранспортной роте 270-й стрелковой дивизии, стоявшей в обороне по левому берегу Дона от села Бабка до села Верхний Мамон. Так что как ни хотелось, но увидеть окончание эпохальной Сталинградской битвы ему так и не довелось. Зато довелось громить врага на других участках.

Хотя поначалу речь о каких-либо активных боевых действиях в полосе обороны 270-й стрелковой дивизии даже не шла. Бойцы укрепляли свои позиции, зорко следили за намерениями противника, обживали землянки. Последнее было весьма нелишним. Незаметно подкралась поздняя осень с её холодами, слякотью и нудными, моросящими дождями. А там и зима уже стояла на пороге.

Как это часто бывает в обороне, жизнь фронтовых водителей постепенно упорядочилась. Не нужно было мотаться по разбитым дорогам, а то и голой степи в поисках своих частей, полевых складов или заправочных пунктов. Все маршруты были давно известны, повороты разведаны, интенданты знакомы. Садись себе за баранку да рули день-деньской. Так и заскучать недолго! Опять повторялась история сорок первого года, когда после ожесточённых боёв для Бориса наступило некоторое затишье.

Во всей дивизии подлинными боевыми операциями занимались лишь разведчики, регулярно ходившие в поиск на занятый противником правый берег Дона. Когда удавалось взять «языка», когда – своих теряли. Всякое бывало. Однажды напросился с ними и Борис. Поначалу его хороший знакомый, командир разведроты капитан Иванов долго отнекивался, а потом неожиданно согласился:

– Ладно, Соколов. Уговорил. Всё равно нам на остров в наблюдение идти. Если на итальянцев не напоремся, то, может, и обойдётся. Да и ты небось отвяжешься. А то пристал, как репей: «Возьмите да возьмите»! А если подстрелят ненароком? Разве охота мне ещё и из-за задницы твоей продырявленной от командира дивизии нахлобучку получать? Вертел бы лучше баранку да не лез, куда не просят! Так нет же!

Поросший лиственным лесом плоский речной остров, о котором шла речь, лежал на Дону напротив небольшого города Павловска. Это если по левую сторону. С правого же, высокого берега находился занятый итальянцами хутор Басовка. Когда альпийские стрелки пришли сюда минувшим летом, то занимать остров не стали. Они и так неплохо чувствовали себя на крутых правобережных меловых холмах, позволявших далеко обозревать заливную пойменную низину Дона. Тогда на остров потихоньку начали просачиваться наши разведывательные группы. Под густой сенью леса они устроили ряд наблюдательных пунктов и отрыли линию окопов по берегу острова, вдоль так называемой Басовской протоки. Или Стародонья.

Но подобная активность продолжалась лишь до октября. Когда начался листопад, передовые позиции наших войск обнажились и стали легко доступны для наблюдения с противоположного вражеского берега. Ситуацию усугубили и последовавшие затем снегопады, окончательно демаскировавшие месторасположение советских разведчиков и наблюдателей. С той поры позиции их начали подвергаться методичному пулемётному и артиллерийскому обстрелу. Житья в буквальном смысле слова не давали. Мучились-мучились наши бойцы, да и ушли обратно на левый берег, а остров превратился в «ничейную землю». Тут как раз очередная ротация частей произошла. Стоявшую здесь 127-ю стрелковую дивизию в ноябре сменила 270-я стрелковая.

Ходили на остров в разведку как наши, так и итальянцы. Особенно когда на Дону и его протоке встал крепкий лёд. Альпийцы, как правило, просто перебегали узкое Стародонье. Даже с учётом полного вооружения, у них едва ли уходило на это более одной минуты. Путь советских солдат на остров был подлиннее. В этом сполна смог убедиться Борис, когда, наконец, отправился с одной из разведгрупп. Для начала все облачились в белые маскировочные халаты. Вышли затемно, стараясь особо не шипеть лыжами. Пока пересекали Дон, основной задачей было не сбиться с лыжни. Борис даже малость упарился. Это и немудрено. Ведь шёл он не на лыжную прогулку в загородный лес, а на боевую операцию. Оттого и экипировка была соответствующая – ватник, валенки, шапка, каска, автомат с запасными дисками, гранаты. И это даже без учёта, оставленного в землянке вещмешка.

После выхода на остров утроили бдительность. К счастью, особой активности противника не наблюдалось. Не было и встречных итальянских разведгрупп. Перед самым рассветом заняли позиции для наблюдения. Впереди, на той стороне, возвышалась полого спускавшаяся к левому краю заметённая снегом меловая гора. Где-то там, надёжно замаскированные, находились бункера и огневые точки батальона альпийских стрелков «Эдоло». Чуть дальше, в глубине, еле виднелась полуразрушенная церковь. Уцелевшие хаты самого хутора лепились под горой. Те из них, разумеется, которые ещё не сгорели от артобстрелов и бомбёжек и не были раскатаны итальянцами на блиндажи.

Вокруг Бориса и его товарищей возвышались высоченные вербы, ольхи, дубы и тополи-осокори. И плыл над заснеженным лесом усиленный репродуктором голос Говоруна. Так наши солдаты прозвали агитатора – то ли из числа перебежчиков, то ли – русских белоэмигрантов, чуть ли не ежедневно обращавшегося к ним с пропагандистскими речами с итальянского переднего края. Набор изрекаемых штампов почти всегда оставался одним и тем же. Как, например, сегодня:

– Опять сидя в окопах над батюшкой-Доном и борясь с большевиками, мы призываем вас, братья: «Штык в землю!»

Уже тогда что-то в этих словах показалось Борису неправильным. И лишь позже, вернувшись в расположение своей автороты, он понял, что именно. Почему: «Опять сидя…»? Итальянцев же доселе на Дону не было. Ни в Гражданскую, ни, тем более, в Первую мировую. Непонятно. Загадка эта вскоре получила неожиданное разрешение.

270-я стрелковая дивизия пошла вперёд после начала Острогожско-Россошанской наступательной операции. Правда, не сразу. Несколько дней пришлось потратить на штурм хорошо укреплённых итальянских позиций. Занявшие господствующие меловые высоты альпийские стрелки держались крепко. Однако судьба сражения решалась не здесь. Брошенные в бой с плацдарма у Осетровки танковые корпуса прорвали оборону противника южнее и вышли на оперативный простор. Опасаясь охвата своего правого фланга, командование итальянского альпийского корпуса дало приказ на отход. Следом двинулась наша пехота.

Непосредственно в боях Борис здесь не участвовал. Как у водителя, у него была несколько иная задача. Сначала осторожно провести машину по ненадёжной ледовой переправе, потом вести её дальше по узкой дороге, окружённой высоченными сугробами, – снега в ту зиму намело много. Да и морозы были будь здоров! Тем не менее даже в горячке погони Борис не мог не заскочить по пути в оставленную противником Басовку. Какие-то бункера и землянки итальянцы успели взорвать при отступлении, какие-то – нет. Бродя по опустевшим окопам, он пристально всматривался в жалкие в своей обнажённости осколки разбитого вдребезги, пусть и солдатского, но всё же быта. Самодельный жернов для размалывания пшеницы из двух подбитых гвоздями деревянных брусков, искусно выточенные из мела миниатюрные фигурки, предназначенные, очевидно, для рождественского вертепа, коптилки из пустых консервных банок, письма, открытки, сломанная мандолина со спутанным вокруг колков клубком струн.

Особенно Бориса поразила вырезанная в алтаре разрушенной церкви эпитафия альпийскому стрелку Джованни Морелли, погибшему 15 декабря 1942 года: «Morto per la Patria» («Умер за Родину»). «Какая ещё, на хрен, Родина за тысячи вёрст от солнечной Италии»?! – отметил напоследок Соколов и поспешил к своей машине.

Что любопытно, но даже находясь под угрозой собственного краха, итальянцы продолжали исправно снабжать блокированную в Сталинграде 6-ю армию Паулюса. К примеру, 18 января 1943 года (то есть уже после начала Острогожско-Россошанской наступательной операции) советским истребителем Як-1 был сбит заходивший на посадку на аэродром Гумрак транспортный самолет SM-81T «Пипистрелло» лейтенанта Нелло Андерлини. Весь экипаж погиб. Однако самую большую потерю итальянская авиация понесла ещё 29 декабря, когда точно такой же транспортник, после взлёта с аэродрома Питомник, сбил командир 9-го гвардейского истребительного авиаполка подполковник Лев Шестаков. И было отчего! Ведь за штурвалом сбитого самолета находился не кто иной, как… командующий ВВС Италии на Восточном фронте генерал Энрико Пецци! Весь экипаж и пассажиры, в числе которых были начальник медицинской службы 8-й итальянской армии полковник Боццетти и майор из штаба пехотной дивизии «Торино» Романо, погибли.

Где-то под Саприно или Сагунами в кабину к Борису подсел лейтенант Мелентьев из разведроты.

– А мы Говоруна поймали! – поспешил поделиться новостью он.

– Поздравляю!

– Погодь поздравлять-то. Он нам пока ещё ничего не сказал. Раньше в рупор соловьём разливался, а теперь молчит, как партизан.

– И что, совсем ничего про него не известно?

– Почему? Известно. Только не от него самого, а от итальянцев. Те гораздо более разговорчивыми оказались. Ермаков Мефодий Евлампиевич, 1894 года рождения. Из белоэмигрантов. Уроженец современной Ростовской области.

– Небось с Дона?

– Да. Из хутора Базковского.

Тут в голове Бориса словно что-то щёлкнуло. Кусочки головоломки встали на место.

– Товарищ лейтенант, а если я вам этого Говоруна расколю?

– Соколов, ты, конечно, зубоскал изрядный, но это уже не смешно.

– Нет, я серьёзно. На котелок спирта спорим, что расколю! Только мне для солидности шинель капитанская нужна.

– Ну и запросы у вас, молодой человек! Что, непременно капитанская? А лейтенантская тебя не устроит?

– Можно и лейтенантскую. Главное, чтобы комсоставовская была. Шапку, так уж и быть, свою оставлю…

Стараясь придать себе начальственный вид, Борис оправил оказавшуюся ему по размеру шинель самого Иванова и быстрым шагом вошёл в хату, где разведчики маялись с задержанным Говоруном.

– Здравствуйте, товарищи.

– Здравия желаем, товарищ капитан!

– Вольно. Молчит?

– Так точно, товарищ капитан! Молчит.

– Так-с. Ну, ладно.

Пододвинув табуретку, Борис уселся за чисто выскобленный крестьянский стол и пристально посмотрел на сидевшего напротив Говоруна – широкоплечего мужчину средних лет с начавшими седеть усами и бородой. Тот набычился в ответ, но ничего не сказал.

– И вот, спрашивается, стоило ли мне такой длинный путь делать, гражданин Ермаков? Да и, с другой стороны, ну что вы можете нам рассказать? О позициях итальянских войск? Так они уже у нас в тылу. О вашей пропаганде? Так она и до того нам известна была. Равно, как и многое другое из вашей биографии, Мефодий Евлампиевич. Да, да, не удивляйтесь. Вы думаете, мы забыли о вашем личном участии в Верхнедонском казачьем восстании? Его ещё Вёшенским называли.

Вскользь заметив, как глаза стоявшего за Говоруном лейтенанта Мелентьева едва не вылезли из орбит, и стараясь не обращать внимания на его судорожные жесты – мол, что ты несёшь, Борис похлопал ладонью по лежащей на столе планшетке.

– Гляньте, сколько документов на вас тут припасено. В них многое описано. И как в девятнадцатом году на левом берегу Дона стояли, и как пленных красных рубили, и как с белыми сотрудничали. На высшую меру хватит и без ваших нынешних грехов. Хотя если начнёте говорить, мы можем и подумать. Ну?!

Дёрнувшись от его окрика, словно от выстрела, Ермаков уткнул лицо в ладони, а потом, со смертельной тоской в голосе, произнёс:

– Вот оно как получается. Я уж думал, будто те времена быльём поросли. Ан нет. От вас действительно за кочкой не спрячешься. А жить-то охота. Ладно, господа хорошие. Убедили вы меня. Спрашиваете, чего хотите…

Дальнейший допрос длился уже без участия Соколова. Едва выйдя из хаты, он с облегчением выдохнул и устало прислонился к деревянному столбику крыльца. Так его и застал выскочивший следом Мелентьев.

– Ну, Боря, ну, молодец! Ловко ты его раскрутил! Интересно только, какими ты его документами пугал?

Вместо ответа Борис вытащил из планшетки истрёпанный томик «Тихого Дона».

– Вот. Здесь действительно всё написано. Я сразу о Шолохове подумал, когда от Говоруна услышал, будто тот опять в окопах над Доном сидит. И в самом деле, похоже. Только тогда восставшие казаки на левом берегу стояли, а итальянцы сейчас – на правом. Ну и места чуть иные. А когда узнал, что Говорун ещё и из Базковского, то всё и вовсе окончательно на свои места встало. Я и попробовал на этом сыграть. К счастью – получилось.

– Ну, ты голова! – восхищённо ткнул его в плечо лейтенант. – Иначе и не скажешь. Читали-то многие, а догадался ты один! Нам такие люди нужны. Надо мне с капитаном на эту тему поговорить. Может, и впрямь удастся тебя в разведроту перетянуть…

Харьковскую наступательную операцию 1943 года, она же операция «Звезда» и третья битва за Харьков, Борис вспоминать не любил. Во-первых, советские войска в ней потерпели досадное поражение, что, после блистательных зимних побед, было чувствительным ударом по самолюбию нашего командования. И, во-вторых, под Харьковом его ранило. И весьма серьёзно. Так что в полковой разведке Соколов успел побыть всего ничего. Только-только успел с ребятами познакомиться и тут – на тебе.

Впрочем, о какой-либо правильной разведке в условиях наступления говорить не приходилось. Дивизия безостановочно шла вперёд, лишь изредка отвлекаясь на ликвидацию разрозненных очагов сопротивления противника. Нужно было приноравливаться к новым условиям. Зачастую разведгруппы, действуя в авангарде, отрывались от основных сил дивизии, перемещаясь на всём имевшемся автотранспорте. Вот где пригодился водительский опыт Бориса!

Однажды, уже под вечер, при подходе к селу Буденовское Валуйского района, разведчики, невзирая на сгущающиеся сумерки, вовремя заметили колонну вражеской бронетехники, стоявшую у крайних домов, возле дороги, ведущей на Волоконовку. Всего они насчитали двенадцать танков и четыре крытых тентами грузовика. Вокруг – никого, кроме часовых. Очевидно, фашисты решили здесь заночевать либо – остановились, чтобы погреться.

Самим атаковать неприятельскую колонну для малочисленной разведгруппы было равносильно самоубийству. Поэтому Борис и его товарищи отошли назад, в поисках ближайшей красноармейской части. Таковым оказался батальон соседней 62-й гвардейской стрелковой дивизии, остановившийся на привал в небольшом леске. Едва услышав о немецких танках, находившийся среди бойцов комиссар полка подполковник Майстриенко сразу развил кипучую деятельность. Всё-таки любили наши политработники иногда примерить на себя роль строевых командиров!

По приказу Майстриенко разведчики (свои и чужие), усиленные отделением автоматчиков, должны были бесшумно снять часовых и дать сигнал к общей атаке. Непосредственно в село готовились ворваться три взвода 1-й и 3-й стрелковых рот. На случай бегства врага на ведущей на Волоконовку дороге устраивалась засада из взвода противотанковых ружей и двух станковых пулеметов. Наконец, 2-я стрелковая рота занимала оборону у железнодорожного полотна со стороны Ливенки. Ей ставилась задача не допустить возможного немецкого контрудара из Валуек.

Атака на село началась уже в полной темноте. Ещё не привыкший хладнокровно действовать ножом, Борис в снятии часовых не участвовал, с замиранием сердца вслушиваясь в предсмертные хрипы, доносившиеся от танков и машин. Зато от души пострелял по суматошно выскакивавшим из изб фашистам в разразившемся ночном бое. Со всех сторон раздавался треск автоматных очередей, хлопки разрывов гранат и всё перекрывавшее громовое «ура!». Некоторые из немецких танкистов умудрились-таки добежать до своих машин. Пришлось останавливать их всеми доступными средствами.

В конечном итоге, трофеями советского батальона стали пять танков и три грузовика. Остальные безжалостно сожгли. Взяли наши бойцы и двенадцать пленных. По их показаниям, уничтоженная колонна спешила на выручку окружённой группировке противника у Волоконовки.

Помимо непосредственного участия в боях разведчики старались, по мере возможности, захватывать и всевозможных изменников родины. Ведь Говорун был далеко не единственным! Так, незадолго до начала Острогожско-Россошанской наступательной операции командование итальянского альпийского корпуса сбрасывало на позиции советских войск листовки, в которых перебежавшие на сторону врага бойцы 270-й стрелковой дивизии и 37-й отдельной стрелковой бригады призывали «дорогих товарищей» не проливать кровь «в пользу американцев, англичан и евреев» и также сдаваться в плен. В свете последующих событий особенно иронично выглядели последние строки этой пропагандистской стряпни: «Представься при первом утреннем свете, как мы сделали, с поднятыми руками, крича “итальяно камерата!” Ты будешь встречен так же дружественно, как были встречены мы».

В другой листовке, правда, немецкого производства, распространявшейся на Верхнем Дону осенью 1942 года, о красноармейцах и вовсе проявлялась трогательная «забота»: «Товарищи бойцы и командиры, сдавайтесь, пока не поздно, а то будет холодно, и тогда Дон не переплыть». Если первый текст приписывался некой безликой группе военнослужащих, то второй если не сочинили, то подписали капитан Митин и старший сержант Крутиков. Вот подобных предателей и старались выявлять и арестовывать особые отделы дивизий.

Однако по части обещаний всех перещеголяли венгры: «Венгерский солдат с любовью примет тебя и даст тебе хлеба! Целый свет признаёт рыцарство и гостеприимство венгерцев». И это писали мадьяры, о которых до сих пор с содроганием вспоминают в придонских сёлах!

Не брезговали агитацией и обыкновенные бандиты. После того как немцы принялись активно раскручивать свой пропагандистский проект по возвеличиванию генерала Власова и его «Русской освободительной армии» (РОА), у дезертиров, уклонистов и прочих скрывавшихся от советской власти преступников появился прекрасный повод считать себя не обычными уголовниками, а некими идейными борцами. В скором времени объявились и доморощенные «партизаны-власовцы», распространявшие рукописные воззвания следующего примерно содержания: «Внимательнее и зорче смотри кругом, меньше слушай сталинских агитаторов, верь только самому себе, примечай то, что от тебя скрывают, старайся побольше говорить с населением, только осторожно – ты быстро найдёшь путь к нам!»

В общем, до окончательного мира и спокойствия на освобождаемых Красной армией территориях было ещё далеко. Что и подтвердили последующие события. Как выяснилось, немцы отнюдь не смирились с потерей Харькова, который они оставили 16 февраля 1942 года, и спешно принялись готовить собственный контрудар. К тому времени 270-ю стрелковую дивизию передали в состав 69-й армии Воронежского фронта.

На подходе к Харькову Борису запомнилась гладкая, блестевшая, словно стекло, дорожная колея, сначала подтаявшая под лучами начинавшего греть по-весеннему солнца, а потом вновь схваченная морозом. Сам только что освобождённый от немцев город кипел, как растревоженный муравейник. Это и немудрено. Здесь разместились штабы сразу трёх армий – 69-й и 40-й общевойсковых и 3-й танковой. Причём две последние вообще не должны были занимать Харьков, а напротив – обойти город справа и слева. Вскоре это нам аукнулось.

17 февраля наступление Воронежского фронта продолжилось. Вскоре 69-я армия форсировала реку Ворскла и приготовилась к штурму Полтавы. Однако освободить родину Гоголя ей не довелось. Отреагировав на начавшееся 20 февраля контрнаступление танкового корпуса СС, Ставка приказала командующему 69-й армией генерал-лейтенанту Казакову ударить во фланг немецкой группировке. Из этой затеи ничего не вышло. Удивляться здесь нечему. Элитным танковым эсэсовским частям противостояли обычные стрелковые дивизии, уже порядком выдохшиеся и обескровленные. Пополнение им и то приказывали набирать из местного, недавно освобождённого населения. Бывало, что такие призывники шли в бой и вовсе не обмундированными!

Не сумев остановить немецкое наступление, Казаков тем не менее опять получил приказ взять Полтаву. На сей раз – от командования фронта. В качестве своеобразного понукания оттуда прислали ещё и телеграмму со следующими словами: «До Днепра осталось 400–450 км, а до весенней распутицы тридцать-тридцать пять дней. Сделайте из этого соответствующие выводы и расчеты». Но и математика не помогла. Приказ о переходе к обороне поступил лишь 2 марта. Однако было уже поздно.

Два дня спустя немецкие танковые дивизии обрушились на 3-ю танковую армию генерала Рыбалко. Та не выдержала и покатилась назад, открыв фланг соседней 69-й армии. 10 марта немцы были уже возле Харькова и Богодухова. Ни обороной, ни предпринимаемыми командованием фронта контрударами остановить их не удалось. Богодухов, где находился командный пункт 69-й армии, пришлось оставить. Её войска отводились на рубеж Золочев – Липцы для того, чтобы прикрыть ведущее на Белгород шоссе. В Богодухове же, по предложению начальника связи армии полковника Макарова, на городской телефонной станции оставили переодетых в гражданскую одежду военных телефонисток. Им поручалось следить за обстановкой в городе, передавая всю собранную информацию в свои подразделения. Такая вот опасная разведка. Когда Борис узнал об этом, то его аж передёрнуло. Ну, ладно, они – мужчины, но девушки?! Каково им там, в занятом немцами Богодухове? К счастью, с наступлением ночи все девчата благополучно ушли из города и присоединились к своим.

270-я стрелковая дивизия сначала прикрывала отход основных сил армии к Богодухову, а потом в течение трёх суток обороняла Золочев. Вот там Бориса и ранило. Да так серьёзно, что пришлось несколько месяцев в госпитале проваляться. Хорошо хоть в тыл успели вывезти. Времена панических отступлений сорок первого и сорок второго годов остались в прошлом.

Время нахождения в госпитале разделилось для Бориса на несколько отрезков. Ну, во-первых, когда только попал сюда и после операции, вообще было ни до чего. Потом лежал слабый – восстанавливался. И лишь когда более или менее пошёл на поправку, жизнь понемногу начала возвращаться в привычную колею. Сходить погулять в больничном скверике, приударить за хорошенькой сестричкой, написать письмо домой. В общем, всё, как обычно. Только уже после ранения.

Входили в этот перечень и беседы с товарищами по несчастью. Сначала, в палате, а потом всё в том же скверике. Говорили о многом. В основном, конечно, о войне, но не только. Иногда и вовсе интересных тем касались. Таких, например, как предчувствие и прочие необъяснимые вещи.

– Нет, что-то в этом есть. Определённо. Я думаю, что каждый, кто на фронте уцелел, с чем-то подобным сталкивался. А иначе рассказывать некому было бы! – начал как-то черноусый солдат из бывших морских пехотинцев. – Помню, в сентябре сорок первого возвращались мы с товарищем из разведки. Дело как раз на Ораниенбаумском плацдарме под Ленинградом было. Ну, так вот. Шли мы по дороге. Справа Финский залив, слева – Петергофский парк. Тогда это был ещё наш глубокий тыл. Оттого и не таились. И вдруг я чувствую, что прямо сейчас из кустов парка в нас будут стрелять. Очень сильное ощущение и полная уверенность в его истинности. И я с криком: «Ложись!» прыгаю на недоумевающего товарища и сбиваю его на асфальт. И в тот же самый миг из придорожных зарослей раздается грохот автоматной очереди, и хорошо заметные в вечерних сумерках трассеры пуль проносятся над нами. Ну, мы, конечно, автоматы на изготовку и давай в ответ палить. Потом вскочили и короткими перебежками к парку кинулись. Никого там, разумеется, не нашли. Да и стали бы диверсанты нас ждать! А если бы не среагировали? Так бы и схоронили нас на следующее утро. Вот вам и предчувствие.

– У меня тоже похожий случай был, – подхватил тему сержант с загипсованной по самое плечо рукой. – Уже по весне. Шли мы с товарищем из штаба полка в свою роту. А дальше всё, как ты рассказывал. Один в один. Вдруг Васька хватает меня за плечи и валит на землю. И тут же из кустов у дороги застрочил немецкий пулемет. Ну, с фашистом мы быстро управились. Пару гранат туда – и готово. А потом я Василия и спрашиваю:

– Ты его видел?

– Нет, – отвечает.

– А чего ж тогда?

– Сам не знаю. Словно что-то толкнуло.

Вот этому я живой свидетель. Кабы б не друг Васька, то лежать бы нам там мертвыми.

– Да, предчувствие – великое дело, – кивнул долговязый пехотинец средних лет по фамилии Брагин, поправлявшийся после контузии. – Меня оно тоже однажды спасло. В каком-то городке, сейчас уже точно не скажу – в каком, под штаб полка заняли деревянный двухэтажный дом. На первом этаже различные службы расположились, политотдел, особисты, а на втором наши сапёры мудрили с немецкой миной нового типа. Обезвредить её хотели, а потом устройство изучить. Ну, я ещё постоял рядом, пару «ценных» советов дал. А потом, как вы говорите, меня словно что-то толкнуло. Мол, что ты тут стоишь? Я, особо ни о чём не думая, спустился по лестнице на первый этаж, вышел из дома и пошёл себе прочь. И тут у меня за спиной как ахнуло! Взрыв получился неслабый. Первый этаж дома разрушило, от второго и следов не осталось. Вот вам и разминировали! Смеяться, конечно, грешно, но в этот момент из дома выскочил особист, в лоб которого вонзился гвоздь с куском потолочной доски. Кровь по лицу течёт, а он, вращая глазами и потрясая зажатым в руке пистолетом, дико орёт: «Кто посмел?!»

Живо представившие себе эту картину раненые солдаты расхохотались. Потом всеобщим вниманием опять завладел усатый морпех.

– А хотите, я вам ещё одну историю расскажу? Вроде приключилась она на нашем линкоре ещё до войны. Я, по крайней мере, её услышал, когда только-только действительную начал служить. Отправился однажды наш корабль в учебное плавание. И был на его борту представитель шефского завода, электрик по специальности. Ну и в первый же вечер по ошибке нажал кнопку колоколов громкого боя. Пока разобрались, что к чему, команда успела и обед побросать, и побегать, и места, согласно боевому расписанию, занять. Когда же всё выяснилось, то гостя, естественно, от души пожурили. Мол, не нужно никаких кнопок на боевом корабле нажимать! Мало ли что. Вот так нажмешь, а все орудия, разом, и выстрелят! Переусердствовали, конечно. Ну и страху нагнали изрядно.

Линкор тем временем вошёл в бухту и стал на якорь. Команду до спуска флага на берег отпустили. А представителя завода, надо отметить, в кормовой штурманской рубке поселили. Рядом с боевой. И вот заглянул к нему туда старпом и повёл разговоры о том о сём. А поскольку уже вечер настал, смеркаться стало. Старпом возьми да и скажи гостю. Вы, мол, переключателем на переборке щёлкните и верхний свет зажгите. А тот ни в какую. Я, говорит, самому капитану пообещал, что больше ничего на корабле нажимать не стану. Старпом и давай смеяться:

– Что за глупости? Ведь это обыкновенный выключатель. Он предназначен только для включения и выключения света. Вы же электрик! Сами должны понимать!

Ну и уговорил, на свою голову. Едва представитель щёлкнул переключателем, как тотчас же раздался орудийный выстрел. Гость аж в лице изменился. Я же, мол, говорил! Сами видите, что получилось! Старпом давай его уговаривать. Так, мол, и так. Это обычное совпадение. И в доказательство своих слов выключатель выключил. И ничего не случилось. За исключением того, что в рубке опять темно стало. Успокоившись, повели они беседу дальше. И коснулись какого-то животрепещущего вопроса. Представителю возникла надобность свериться со своими записями. Ну и поскольку в каюте по-прежнему было темно, он взял и машинально включил стоявшую на столе настольную лампу. И немедленно вновь громыхнул выстрел.

– Вот видите! – разгорячился гость. – Это у вас на корабле какая-то неполадка! Может, проводка в каюте на корпус замыкает, и когда любую кнопку нажимаешь, сигнал непонятным образом на орудийный пост поступает!

Старпом и сам было засомневался. Действительно, что за притча? Ну, ладно, если бы от одной и той же кнопки пушка стреляла. Но в первом случае это произошло, когда верхний свет включили, а во втором – настольную лампу. Разозлился он и говорит: «Сейчас мы узнаем, почему орудие стреляло». Потянулся к кнопке вызова вахтенного, нажал – и раздался третий выстрел. Тут уже и сам старпом оторопел. Может, и впрямь замыкание какое? И только когда на вызов рассыльный с вахты явился, он и догадался, в чём дело. Время-то к вечеру. Скоро флаг спускать, а команда на берегу. Вот и дают три отвальных выстрела – сигнал, чтобы к шлюпкам идти. Вот и всё! И никакой мистики. Обычное совпадение.

– Не скажите, – задумчиво протянул Борис. – Очень уж всё точно совпало. И нажатие кнопки, и выстрел. Ну, один раз – ещё куда ни шло, но целых три! Тут уже не совпадение, а подлинная загадка техники получается!

После выписки из госпиталя Борис получил назначение в тыл для окончательной поправки здоровья. А если точнее – то в Управление НКВД по Курской области. На его недоумённый вопрос, почему – я же, мол, никогда прежде к органам отношения не имел, занимавшийся распределением кадров незнакомый майор ответил:

– Ну и что? Ты же фронтовик! И в разведке служил. Тыл тоже нужно охранять. А в органах НКВД у нас сейчас большой некомплект. В Курском управлении, вон, до трети сотрудников не хватает. Да и кто сказал, что это надолго? Подлечишься, здоровье поправишь, да и снова на фронт. Ну и опыта оперативной работы наберёшься, само собой. А это для разведчика, поверь, весьма нелишне…

В принципе особых проблем у Бориса при вливании в новый коллектив не возникло. Та же военизированная структура, что и армия. Такие же звания. Вот только войну приходилось вести не с явным врагом на фронте, а со скрытым, тайным. И преимущественно – в тылу. Одним из первых заданий Бориса стала командировка 19 августа 1943 года в город Белгород, тогда входивший в состав Курской области. Не одного конечно, а с оперативной группой. Направили её туда для расследования чрезвычайного происшествия.

Утром того же дня в местное отделение белгородской милиции пришли взволнованные и перепуганные три старушки-учительницы – сёстры Васильевы, проживавшие на Первомайской улице, в сопровождении представителя Курского облоно Сподиной. Плача и причитая, женщины рассказали, что минувшей ночью к ним в квартиру вломились трое неизвестных в форме бойцов Красной армии. При этом двое из них были явно пьяны. Поначалу, военные представились сотрудниками НКВД. Угрожая автоматами, они согнали Васильевых и Сподину в один угол, после чего один из бандитов, светя в лицо женщинам электрическим фонариком, заявил буквально следующее:

– Мы – власовцы. Нас высадился большой десант за Котельным заводом. Город Белгород находится в наших руках. Комендант уже убит. Советской власти больше не будет. Я являюсь офицером и помощником генерала Власова. Нам известно, что вы хотели Советскую власть. Мы пришли к вам, чтобы с вами рассчитаться. Немедленно выдавайте нам деньги, часы, кольца, серебряные ложки и всё ценное.

Подобное заявление автоматически выводило обычную уголовщину на совершенно иной уровень – политический. Разумеется, никакого власовского десанта ночью за Котельным заводом не высаживалось. Зато там находились блиндажи, в которых с начала августа проживали рядовые бойцы 16-го ремонтно-авиационного батальона 2-й воздушной армии, направленные в Белгород для сбора трофейного имущества. Обстановка там сложилась явно нездоровая. Офицеры и сержанты поселились на частных квартирах, где нередко пьянствовали и за подчинёнными совсем не следили. Разместившиеся же в блиндажах и землянках рядовые занимали себя тем, что торговали на рынке поделками собственного производства, спуская заработанные деньги на выпивку. Стало ясно, что искать самозваных «власовцев» следует прежде всего на территории Котельного завода.

Нагрянувшая туда днём оперативная группа почти никого в землянках не обнаружила. Это и неудивительно. Наиболее сознательные бойцы находились на работах, а прочие, по своему обыкновению, барыжничали на рынке. Произведённый в пустых блиндажах обыск сразу дал свои результаты. Было обнаружено несколько вещей, проходивших по описи как похищенные из квартиры сестёр Васильевых. Поэтому дальше опергруппа действовала уже смелее. Ведь все улики, как говорится, были налицо. Когда в одной из землянок нашли спящего беспробудным сном, по причине глубокого похмелья красноармейца, то с ним особо не церемонились.

– Встать! – крикнул старший группы. – Смирно! Кто такой?!

– Рядовой Митрофанов, – часто-часто моргая заспанными глазами, ответил боец.

– Какой части?

– 678-й батальон аэродромного обслуживания 2-й воздушной армии.

– Старушек на Первомайской вы брали? Давай, не темни, нам всё известно! Кто тебя надоумил власовцем назваться, дурья твоя башка?! Это же вышкой попахивает!

– Я не назывался! – побледнев, мелко задрожал Митрофанов. – Только грабил!

– Ладно. Проверим. Кто ещё с тобой был?

– Старшина Гапонов и рядовой Самодуров…

Обоих названных тоже взяли быстро. Всех задержанных препроводили в здание горотдела, где с ними повели интенсивные допросы. На них выяснилось, что Митрофанов с Самодуровым были простыми исполнителями, действующими по указке старшины, да ещё и под влиянием винных паров. Но и Гапонов брать на себя ответственность за грабёж не хотел. По словам старшины, на преступление его толкнул непосредственный начальник – командир технического взвода 16-го ремонтно-авиационного батальона техник-лейтенант Липский. Вот кто был подлинным «мозговым центром» преступной группы. Вечером 18 августа он вызвал к себе Гапонова и сказал:

– Мне известно, что на Первомайской улице проживают три старушки, у которых много ценностей и вещей. Их без всякого труда можно ограбить. Ты, Гапонов, возьми с собой двух бойцов – Самодурова и Митрофанова, приди в квартиру под видом сотрудника НКВД и забери у них все ценности. Для того чтобы напугать старушек, ты возьми с собой оружие, именуйте себя власовцами, а с целью того, чтобы вас не узнали, ты замаскируйся. Я лично был в этой квартире. Это верное дело. Когда заберем деньги, мы хорошо погуляем и отдохнем!

Интересно, конечно, от каких трудов собрался отдыхать офицер тылового ремонтно-авиационного батальона? Перетрудился, называется! Вечернее совещание происходило на квартире некой гражданки Виноградовой, у которой Липский стоял постоем. Она прекрасно знала, о чём идёт речь, но ничего в органы милиции не сообщила. А зачем? Ведь техник-лейтенант – такой приятный кавалер! Частенько устраивает весёлые застолья, на которые приглашает и её. Да и кое-каким барахлишком снабжает!

Во время подготовки к ограблению Гапонов для перестраховки напоил Самодурова с Митрофановым. У него были вполне резонные опасения, что бойцы на трезвую голову вполне могут на такое и не согласиться. А с пьяного какой спрос? Тем самым он невольно облегчил и их последующую участь. Порадел, не иначе!

Допрос в горотделе шёл полным ходом, когда дверь в кабинет неожиданно распахнулась и внутрь ворвались двое офицеров с автоматами наперевес.

– Стоять!!! Ни с места! – заорал один из них. – Руки вверх!

Стоявший возле самой двери Борис оказался вне поля зрения нападавших. Уж очень те действовали непрофессионально. Шагнув вперёд, он рефлекторно обрушил на затылок ближайшего офицера рукоятку зажатого в кулаке «ТТ». Второго, невольно обернувшегося на рухнувшего товарища, скрутили остальные сотрудники. На том попытка вооружённого налёта и закончилась. Довольно скоро выяснилось, что одним из нападавших был тот самый Липский. А вот компанию ему составил другой техник-лейтенант, совершенно не замешанный в делах банды.

– Ну, ладно, я могу понять, – начал отчитывать незадачливого налётчика старший опергруппы. – Липский пошёл своих подельников выручать, а вы за каким чёртом в это дело ввязались?! Приключений на свою голову захотелось?

– Сам не знаю, – пожал плечами задержанный. – Всё как-то само собой получилось. После обеда пришёл Липский и говорит, надо, мол, наших ребят выручать. Их «краснопёрые» замели. Сотрудники НКВД то есть. Ну, я и согласился помочь.

– Ишь ты, какой жаргон у вас. Будто у уголовников. «Краснопёрые», «замели». Не к лицу офицеру Красной армии такие слова употреблять. Да и вы своей головой должны были подумать, куда подобная помощь может привести. А не петь с чужого голоса…

Задержали и хозяйку квартиры Липского Виноградову. У той и вовсе муж в 1941 году добровольно вступил в немецкую армию. Что, разумеется, лишь усугубляло вину женщины. В дальнейшем суд военного трибунала приговорил главаря банды Липского к высшей мере наказания. Его подельники получили по десять лет лагерей. Непричастный к преступлению техник-лейтенант того же 16-го ремонтно-авиационного батальона, пытавшийся по доброте душевной осуществить вооружённое нападение на здание горотдела, отделался дисциплинарным взысканием и лёгким испугом.

За короткое время пребывания Бориса в рядах сотрудников НКВД ему в основном приходилось сталкиваться с делами подобного рода. Это и кражи (причём воровали всё – от колхозного зерна до носильных вещей), и разбойные нападения, и даже аферы. И это не говоря уже о борьбе с дезертирами, спекулянтами, саботажниками, а то и оставшимися в нашем тылу военнослужащими немецкой и венгерской армий, не успевшими уйти со своими подразделениями. Короче говоря, здесь тоже был фронт. Но только незримый.

И всё же основными, по значимости, противниками для чекистов Курской области оставались немецкие агенты-парашютисты. Хотя немецкими они считались только по определению. Как правило, в советский тыл забрасывались наскоро завербованные и подготовленные диверсанты из числа перебежчиков и военнопленных. Как новичку принимать участие в непосредственном их задержании Борису пока не приходилось. Зато не возбранялось присутствовать на допросах уже обезвреженных. Ну и в прочих мероприятиях по оперативной разработке.

История каждого изменника была достаточно однообразной. Например, 29 июля 1943 года сотрудники Ястребовского районного отдела НКГБ задержали двух немецких агентов, сброшенных ночью на парашютах близ села Безлепное. Оба оказались из числа советских военнопленных. Вербовка их проводилась самым примитивным образом. Сначала, после соответствующей обработки в лагере военнопленных в Днепропетровске, наиболее слабые духом согласились сотрудничать с немцами. В том числе – и в части заброски на территорию Советского Союза для выполнения какого-либо задания.

Затем, 8 июля, в лагерь приехал немецкий капитан и, вызвав по списку семнадцать человек, отвёз их в школу для подготовки диверсантов в городе Запорожье. Занятия продолжались в общей сложности около двадцати дней. Очевидно, немцы особо на изменников не полагались, считая их обыкновенным расходным материалом. Ну, или надеялись добиться своих целей валом, делая ставку на количество, а не на качество. По окончании курсов будущих агентов разбили на двойки, снабдив каждую пятью килограммами тола, часами, компасом, необходимыми документами и деньгами в сумме трёх тысяч рублей. Тогда же диверсантам зачитали задание, заключавшееся в подрыве недавно построенной железной дороги, соединявшей Старый Оскол с Курском. После чего сбросили с самолета в отведённых районах.

Разумеется, подобные «суперагенты» довольно быстро разоблачались советскими компетентными органами. Тогда следующих диверсантов немцы стали готовить более тщательно в специальной разведывательной школе «1-Ц Цеппелин», располагавшейся в Прибалтике. Возглавлял её немец Краус. Сама же школа делилась на три подразделения или отдела. Первый занимался подготовкой радистов. Руководил им бывший лейтенант Красной армии Рыльцев. Во втором отделе готовили диверсантов. Преподавали там в основном также бывшие офицеры Красной армии. Так, топографию вёл капитан Игнатов, а антисоветскую пропаганду – капитан Каракабенко (в прошлом ещё и литературный работник).

Не отставали и эмигранты. К примеру, подрывное дело преподавал некий Глазунов, а подделку документов – Гальвицин. Лишь с азами санитарного дела будущих агентов знакомил латыш Ланге. Сам отдел, правда, возглавлял немец Земмель. Очевидно, диверсиям фашисты придавали слишком большое значение, чтобы оставить их в ведении какого-то русского. Пусть и из числа белоэмигрантов. Зато третьим отделом разведшколы, готовившим техников-инженеров, заведовал опять же русский по фамилии Хорват. До войны, кстати говоря, он работал то ли на Новой Земле, то ли на Кольском полуострове. Но и при столь углубленной подготовке тягаться на равных с советскими спецслужбами немецкие агенты вряд ли могли.

И всё же главное потрясение ожидало Бориса впереди. Однажды начальник Управления НКГБ по Курской области полковник государственной безопасности Аленцев привёл его в кабинет для допросов.

– Вот, полюбуйся, каких агентов нам немцы в тыл забрасывают.

Войдя внутрь и увидев задержанного, Борис отшатнулся так, что едва не налетел на полковника. На стоявшем у стены стуле сидел, шмыгая носом, обыкновенный парнишка лет пятнадцати в военной форме.

– Так какой же это агент?!

– Тем не менее, – кивнул Аленцев и, обращаясь к пареньку, продолжил: – Давай, Володя, расскажи, как ты докатился до жизни такой.

– Да я вроде уже всё сообщил.

– Ну, ничего. Расскажешь ещё раз. Повторение – мать учения.

– Не спорю. Опять с самого начала?

– Было бы неплохо. Мы всё равно никуда не спешим.

– Зовут меня Владимиром, фамилия моя Пучин. 1929 года рождения. Перед самой войной находился в детском доме города Духовщина Смоленской области. Оттуда меня и забрали фашисты, поместив в свою разведшколу. Там я проучился один месяц. Школа наша находилась в городе Кассель. Учили нас разведывательному и диверсионному делу. Одним из преподавателей был бывший старший лейтенант Красной армии по фамилии Фролов. По окончании обучения нас снабдили взрывчатыми средствами и погрузили в самолет с заданием устраивать диверсии на железных дорогах Советского Союза. Вместе со мной на парашютах были сброшены следующие лица…

И Пучин, старательно загибая пальцы, перечислил фамилии семерых подростков, в возрасте от тринадцати до шестнадцати лет. Почти все они имели одну и ту же внешнюю примету: «в период выброски с самолета был одет в военную форму». Лишь один из вышеперечисленных «диверсантов» отличался от прочих гражданской одеждой. В частности – носил розовую рубашку.

– Н-да, с такими приметами сложновато их будет найти, – глубокомысленно прокомментировал Борис.

– Почему? – живо откликнулся полковник.

– Ну, они же в первую очередь постараются переодеться.

– Это вряд ли. Ты так рассуждаешь, потому что взрослый, а они – дети. Да если и захотят переодеться, Боря, посмотри вокруг. Где ты видишь обилие магазинов с одеждой? Нет их. Всё для фронта, всё для победы! Вещи только на толкучках продаются – и стоят они дорого. А деньгами немцы этих обормотов снабдить забыли. Так что розовая рубашка вполне себе приличная примета!

– А военная форма? – не сдавался Борис. – Назовётся сыном полка и всё!

– Хорошо. Какого полка? Кто командир? Где воевали? Вот видишь, тут всё досконально надо знать! Ничего, всех их возьмем, не сомневайся. А то ишь что удумали – паровозы взрывать! Вот, взгляни. – С этими словами Аленцев подвёл Соколова к своему сейфу и, отперев дверцу, извлёк оттуда несколько на вид кусков обыкновенного угля. – Что скажешь?

– Уголь. Может, антрацит.

– Да нет. Это не уголь, а взрывчатка, под него замаскированная. Вот его-то Вова и его друзья и намеревались подкладывать в топки наших паровозов. Не так уж они и безобидны, как кажутся. Не смотри, что дети. А вот ещё одна интересная штукенция.

И полковник протянул Борису обыкновенный спичечный коробок.

– И это бомба?! – поразился тот.

– Нет, – усмехнулся Аленцев. – Можешь открыть. Да не бойся!

Внутри коробки лежал маленький комочек свёрнутой клеёнки.

– Разворачивай.

В клеёнке оказалось обычное пшеничное зерно.

– Ничего не понимаю, – покачал головой Борис. – Что это?

– Пароль. После пересечения линии фронта Пучин должен был предъявить его в любом немецком штабе. Вот тебе и дети…

Борис ещё долго не мог прийти в себя после увиденного. Внутри всё кипело от негодования. Ну не сволочи ли фашисты, раз детей в своих грязных целях используют?! И всё же он был подсознательно рад, что не имел к этому расследованию никакого отношения. А если бы они ещё и плакать стали? Какое сердце выдержит…

Запомнил Борис и свою последнюю операцию в бытность невольным чекистом. Утром 4 октября 1943 года полковник Аленцев провёл совместное совещание сотрудников НКВД и НКГБ.

– Товарищи, у нас ЧП. Начиная с марта стали поступать тревожные сигналы о появлении на территории Фатежского и Свободинского районов вооружённой банды в составе, ориентировочно, четырёх человек. Как и полагается, первоначально борьбу с ней повели местные отделы. Однако до сего момента изобличить преступников и пресечь их противозаконную деятельность не удавалось. Конечно, это наша недоработка, и теперь мы пожинаем её плоды. Минувшей ночью в поле те же самые бандиты обстреляли легковую машину, направлявшуюся из села Тресильное Золотухинского района в село 2-е Боево Свободинского района. После чего попытались обезоружить и пленить ехавшего в ней подполковника Красной армии. К счастью, шофёр офицера оказался на высоте. И сам вырвался, и пассажира своего вывез из-под обстрела.

Согласитесь, что происшествие это уже мало напоминает обычный бандитизм. Раз хотели захватить офицера высокого ранга, то вполне могли иметь какие-то свои, не связанные с ограблением, цели. Для чего им подполковник? Логично предположить, что злоумышленники намеревались выведать некие оперативные секреты нашей армии. Тогда возникает встречный вопрос. А не действовали ли они по прямому поручению немцев? Обычным бандитам оперативные планы совершенно ни к чему. Чего не скажешь о противнике. Оттого и дело это было поставлено на особый контроль. В кратчайшие сроки мы должны найти и обезвредить указанную бандгруппу. Для усиления товарищей в районных отделах считаю необходимым направить туда ряд опытных и проверенных сотрудников. Список прошу подготовить сегодня.

Отправился на выезд и Борис. Опытным он, конечно, не был, но вот проверенным – вполне. Прибыв на место, принялись выявлять подробности, опрашивая очевидцев. Действовала банда практически всегда однотипно. Как правило, в село входили четверо вооружённых, представлявшиеся заградительным отрядом Красной армии. На этом основании они производили обыски, реквизируя наиболее ценные вещи. Мол, не положено. Или – пойдёт в фонд обороны.

Все четверо были одеты в военную форму. Из них двое – в мундиры с погонами лейтенантов, фуражки и яловые сапоги. Вооружены автоматами отечественного производства. Остальные – в солдатских гимнастёрках, пилотках, кирзовых сапогах и с иностранными винтовками. Осенью к этому набору добавились ещё и шинели установленного образца. Какой-либо автомобильной техники или конных подвод бандиты в своём распоряжении не имеют. По крайней мере, ничего подобного замечено не было. Группа ведёт себя достаточно осторожно, никаких антисоветских высказываний не допускает. Напротив, при изъятии вещей или продуктов старается обвинить хозяев в пособничестве фашистам в период оккупации либо предъявить иные компрометирующие материалы.

Зато вне населённых пунктов поведение бандитов резко меняется. Во время жатвы они были неоднократно замечены за поджогом полей ржи и пшеницы. Один раз, под угрозой оружия, отобрали у колхозников мешок зерна. Кроме того, установлено, что эта же банда под видом бойцов заградотряда неоднократно задерживала отставших от своих частей бойцов Красной армии, обвиняя их в дезертирстве. После чего отводила в ближайший лес и расстреливала. А теперь, вот, и офицера захватить пыталась.

Началась кропотливая агентурная работа, подворные обходы, сбор информации. Наконец, 2 октября из негласных источников поступил сигнал о появлении бандитов в Свободинском районе. Якобы они планировали остановиться на постой в одном из сёл. Группу задержания возглавил начальник Свободинского районного отдела НКГБ старший лейтенант государственной безопасности Мельников. В неё вошли сотрудники как НКВД, так и НКГБ. Ну и Борис, само собой. Не для того он из Курска сюда тащился, чтобы самое интересное пропустить!

В село Усвяты опергруппа прибыла уже после захода солнца. Изба, в которой на ночь расположились бандиты, как впоследствии выяснилось, представившиеся командой для заготовки продовольствия для действующей армии, стояла на отшибе. Чекистам это было только на руку. Выставив оцепление, старший лейтенант Мельников кулаком постучал в дверь и отчётливо приказал:

– Сдавайтесь! Вы окружены!

В ответ внутри раздался взрыв ругани, зазвенели стёкла, потом властный голос скомандовал:

– Кто побежит – убью!

Из окон загрохотали автоматные очереди. Упав на подмёрзшую землю возле плетня, Борис еде сдерживал острое желание выстрелить в ответ. Но – нельзя. Бандитов было приказано взять живыми. А вдруг это действительно немецкие агенты? Кого тогда допрашивать, если всех положим? Мельников быстро нашёл выход.

– Сейчас крышу подпалим, и сгорите, как Бобики, – доверительно пообещал он.

Очевидно, бандиты оценили угрозу лейтенанта. Как и во всём чернозёмном подстепье, крыши здесь крыли соломой. Оттого и горели они, словно порох, в летнюю сушь.

– Ладно, командир. Мы всё поняли. Сдаёмся!

– Оружие сначала в окна выкиньте, а потом выходите. Медленно и с поднятыми руками!

Из разбитых оконных проёмов на землю полетели винтовки и автоматы. Другого оружия, по идее, у бандитов не было. Следом вышли и сами они, старательно задрав руки вверх. Утром в райотделе начались интенсивные допросы. Довольно скоро выяснилось, что все четверо некогда были бойцами пересыльного пункта 70-й армии, откуда дезертировали, прихватив оружие, и занялись бандитизмом. Верховодил среди них некий Володин, 1916 года рождения. Однако, как ни бились чекисты, никаких связей банды с немцами не обнаружили.

– Наверное, я чего-то не понимаю, – интересовался Мельников у Володина. – Вы же обычные уголовники. По всем замашкам. Украл, выпил – в тюрьму и тому подобное. Тогда кто, спрашивается, давал вам задания поля поджигать, красноармейцев убивать, офицеров похищать? Ведь это же совсем другая статья!

– Знаю, – скрипнул зубами главарь. – А, чего уж там. Мне всё одно вышка, так пусть и он ответит. Есть под Фатежем бухгалтер по фамилии Лукьянов. Честно признаться, в первый раз мы грабить его пришли. Уж больно в народе шептались, будто живёт не по средствам. А Лукьянов возьми и скажи. Вы, мол, ребята, мелочовкой промышляете, а я могу вас на крупное дело навести. Есть якобы люди, готовые за каждого убитого красноармейца платить. И неплохо. Ну мы поначалу заартачились. Ведь это верная вышка! А потом я и придумал. Станем ему лапшу на уши вешать и деньги брать! Но и бухгалтер тоже стреляным воробьём оказался. «Э, нет, – говорит. – Меня на мякине не проведёшь! У каждого убитого забирайте “Красноармейскую книжку”, снимайте смертный медальон и мне приносите. Тогда и буду платить». Мы и стали душегубством заниматься. А параллельно ещё и поля поджигать. За это у него отдельная такса была.

Ну, а месяц назад Лукьянов опять нас озадачил. Мол, поступил крупный заказ. Нужно офицера Красной армии живьём взять. От майора и выше. Плата за него будет в разы больше, чем за покойников. Мы и клюнули, идиоты. Теперь, вот, сидим, расстрела ждём…

Указанный Лукьянов оказался щуплым человечком с глубокими залысинами. Взяли его без особого шума – прямо на работе. Увидев людей в форме, бухгалтер побледнел и с грохотом уронил свои счёты на пол. А потом, забыв снять нарукавники, пошёл на выход. Отпираться преступник долго не стал. Тем более что обыск у него дома дал ошеломляющие результаты: толстые пачки советских денег, стопки «Красноармейских книжек», кодовые тетради и даже компактный радиопередатчик. Оказывается, ещё во время оккупации Лукьянова завербовал начальник отдела 1-Ц 79-й немецкой пехотной дивизии Штарк. Потом того сменил некий Фихте. Отступая, немцы оставили бухгалтера в качестве своего резидента, снабдив передатчиком и крупной суммой денег. Однако Лукьянов оказался достаточно хитёр и осторожен. Все преступления совершал не сам, а руками Володина и его дружков, которых презрительно называл дуболомами. Документы же убитых красноармейцев собирал для отчёта перед своими хозяевами.

– Ясненько. А подполковник вам зачем? Да ещё и живой? – спросил у бухгалтера Борис.

– Понимаете, – с трудом сглотнул тот, – это был мой обратный билет. Ведь я уже давно понял, что немцы обратно не вернутся. А сидеть и трястись, словно заяц, в ожидании ареста – нет уж, увольте! Вон какую бурную деятельность ваше ведомство на освобождённых территориях развернуло! Рано или поздно меня бы непременно разоблачили. Вот я и решил захватить ценного, для немцев, пленного. Глядишь, за ним самолёт бы и прислали. И тогда – прощай, немытая Россия! Жаль, не удалось…

Однако вместо возвращения на фронт из Курска Бориса неожиданно затребовали в Москву, в 1-е Управление НКГБ-МГБ СССР. А если проще, то внешней разведки. Что, разумеется, только вызывало лишние вопросы. Ведь до той поры Борис за границей никогда не был, иностранных языков (кроме нескольких фраз на ломаном немецком) не знал и вообще, как говорится, не состоял и не привлекался. Но начальству всегда виднее. Раз вызвали, значит, для чего-то понадобился.

Столица зимой сорок третьего уже мало напоминала фронтовой город. Работало метро, катили по улицам трамваи, то тут, то там мелькали свеженаклеенные афиши, приглашавшие на премьеру какого-нибудь фильма или театральной постановки. И только похожие на огромных серебристых рыбин аэростаты воздушного заграждения, продолжавшие нести свою безмолвную службу в московском небе, напоминали, что где-то ещё идёт война.

Отыскав здание наркомата, Борис протянул дежурному своё предписание, попутно справившись у того, куда ему идти. Пробежав документ взглядом, офицер из приёмной назвал номер нужного кабинета. По его реакции Борис отчего-то уверился в мысли, что он отнюдь не один здесь такой командировочный. Последние сомнения развеял хозяин указанного кабинета – пожилой генерал-майор. Ну, как пожилой? В глазах молодёжи, конечно! Было ему где-то под пятьдесят.

– Входите, молодой человек, присаживайтесь. Разговор у нас долгий будет. Недоумеваете, наверное, отчего вас в Москву вызвали? Да ещё в эти стены.

– Есть маленько, товарищ генерал-майор.

– Так я вам сейчас всё объясню. И вот ещё что. Давайте-ка без титулований. Нечего мне поминутно о моём звании напоминать. Ясно?

– Так точно, то… Извините, забылся!

– Вот и славно. Так-с, начнём со знакомства. Фамилию вам мою пока знать не обязательно, звание вы и так по погонам увидели. Короче говоря, можете звать меня просто Львом Лукичом. Как и в паспорте указано.

– Очень приятно!

– Взаимно. Ну, а вы у нас, судя по личному делу, Борис Соколов. На фронте с июня сорок первого, две медали «За отвагу». Одна – за Заполярье, другая – за Сталинград. Боевая биография, ничего не скажешь. По основной профессии шофёр, с начала этого года в разведке. Ранен под Золочевом, после излечения службу проходил в Курском управлении НКВД. Всё верно?

– Так точ… Да, всё так и есть.

– Хорошо. Парень ты крепкий, боевой. Непосредственное начальство отзывается о тебе неплохо. Особенно отмечают склонность к аналитической работе и умение действовать самостоятельно. Где это было? Ага. Вот, можешь сам убедиться. – И генерал, нацепив очки на нос, с выражением прочитал найденные строчки: – «Не боится брать ответственность на себя. Действует по обстановке».

– Никогда бы не подумал, – невольно вырвалось у Бориса.

– Тем не менее. Кто тебя, как водителя, просил в десант идти?

– Так послали.

– Ладно, пропустим. Но ведь танк же немецкий никто не заставлял тебя подбивать. Сам за бронебойку схватился. Да и белогвардейца отпетого догадался, как расколоть. Так что скромничать не нужно. Сюда абы кого не вызывают. Значит, есть на то государственная необходимость. И вот сейчас мы переходим к самой сути нашей встречи. Вам, рядовой Соколов, о международной обстановке в текущий момент что известно?

– Так… – не сразу нашёлся с ответом Борис. Уж чего-чего, но такого вопроса он явно не ожидал. – Что в газетах пишут. Пролетарии всех стран соединяйтесь и вообще.

– Хорошо, – усмехнулся Лев Лукич, – зайдём с другого бока. Об антигитлеровской коалиции, надеюсь, вам известно?

– Обижаете, товарищ генерал! Не такие уж мы и тёмные! Бывало, не только «Красную звезду», но и «Британского союзника» почитываем. Если до передовой доходит, конечно.

– Уже лучше. Ну и что вы можете сказать о наших союзниках?

– Тянут с открытием Второго фронта!

– Прямо в точку! Но до бесконечности тянуть они не смогут. Иначе Советский Союз один в Европе с немцами управится и своё влияние там распространит. По агентурным сведениям, Второй фронт будет открыт в мае – июне следующего года. Вот партия и правительство и поручили нам подготовить и направить в союзные армии своих наблюдателей. На самых различных уровнях. От полковника до рядового, если быть точнее. Но и это ещё не всё. С кем помимо фашистской Германии сейчас ведут войну Англия и Соединённые Штаты?

– С Японией! – отчеканил Борис. Уж тут-то он оказался на высоте.

– Молодец! – похвалил генерал-майор. – Соображаешь! Да, на Тихом океане, в Бирме и Китае тоже бои идут. Вот союзники и хотят, чтобы мы, в обмен на Второй фронт, ещё и с Японией схлестнулись. Вполне вероятно, что так и будет. Но не раньше, чем с Гитлером управимся. У Советского Союза свои интересы на Дальнем Востоке тоже имеются. А раз с японцами рано или поздно придётся воевать, то полезно изучить и тактику, и вооружение их армии. Согласен?

– Ну, да.

– К чему я тебе всё это рассказываю. А к тому, что наблюдателей, возможно, придётся отправлять и в воюющие с Японией союзные армии. В меньшем, конечно, количестве, чем в Европу, но тем не менее. Вот в число таких наблюдателей и включена твоя кандидатура. Понял, наконец, зачем тебя сюда вызвали?

– Ничего себе! А почему я? Неужели других достойных не отыскалось?

– Во-первых, не ты один. Вас много таких со всех фронтов сюда съехалось. Кто-то, конечно, отсеется или неспособен окажется. Останутся лучшие. И, во-вторых, не забывай, что это важное правительственное задание. За выполнение его головой будешь отвечать не только ты, но и я и, может, кое-кто повыше. Не вздумай дурить и отказываться. Обратного хода уже нет.

– Но я же языков иностранных не знаю?!

– Это дело поправимое. До открытия Второго фронта всё равно никто вас отправлять не станет. А значит, времени у нас предостаточно. И языки подтянешь, и физическую подготовку, и политэкономию. И даже курс тактики со стратегией! В таком деле всё пригодиться может. Конечно, у нас бывали прецеденты, когда мы отправляли агента за кордон едва ли не с двухнедельной подготовкой. Но тогда время было другое – начало войны. И разве я говорю, что это правильно? Хоть и продиктовано обстановкой и высшими соображениями. Вот и пришлось идти на огромный риск. К счастью, с тем агентом всё закончилось благополучно. А вы по сравнению с ним и вовсе в тепличных условиях будете! Несколько месяцев для подготовки. Самая натуральная роскошь!

– А если я язык английский не смогу хорошо усвоить? – не унимался Борис. – Что тогда?

– Ничего страшного. Мы же не внедряться тебя туда отправляем, а в качестве вполне официального наблюдателя. О том, что ты советский человек, англичанам с американцами будет прекрасно известно. И академического произношения никто от тебя требовать не станет. Поговоришь и на ломаном!

– Но…

– Никаких но! Кругом! Приказываю приступить к исполнению своих обязанностей в учебном отряде!

– Есть приступить к исполнению своих обязанностей!

Всё получилось так, как и предсказывал Лев Лукич. Съехавшихся со всех фронтов будущих наблюдателей поселили на уединённой базе в окрестностях станции метро «Лосиноостровская». Конечно, состав группы не был постоянным. Кто отсеялся из-за несоблюдения режима, кто, не мытьём, так катаньем, выпросил возвращение в родную часть. Но Борис терпел. Хотя и гоняли их нещадно. Английский язык, военное дело, политика, география, экономика. Плюс, учебные стрельбы и физподготовка, которые никто не отменял.

Так продолжалось вплоть до 6 июня 1944 года. После высадки союзников в Нормандии первые советские наблюдатели отправились в английские и американские дивизии. Однако Борис пока продолжал оставаться на месте. Как выяснилось, относительно него у Льва Лукича были свои планы.

– И всё-таки решил я, Боря, тебя на Тихий океан отправить, – сказал как-то генерал-майор, в очередной раз вызвав нашего героя к себе в кабинет. – Парень ты хваткий, так что – справишься. Американцам мы уже сообщили. Они, правда, непосредственно на фронт допускать тебя не хотят, но это, может, и к лучшему. Мы же с Японией пока не воюем, потому прецедент создавать не стоит. Хотя, с другой стороны, японские наблюдатели вполне неплохо себя на советско-германском фронте ощущали. И под Ростовом, и под Воронежем. Ну, да речь не о них.

Взамен янки предлагают Новую Гвинею. Для них это уже почти тыловой район. Правда, в политическом отношении там сам чёрт ногу сломит! Суди сам. До войны остров был разделён почти поровну по 14-му меридиану. Западная часть принадлежала голландцам, восточная находилась под управлением австралийцев. Возможно, тебе придётся иметь дело и с теми, и с другими, и с третьими. Если так, то не теряйся. От контактов не отказывайся. Любопытное примечай, полезное – запоминай. Конечно, голландцы в военном отношении сейчас мало что представляют, а вот австралийцы вполне могут оказаться для нас интересны.

– Почему? – удивлённо переспросил Борис, для которого Австралия выглядела какой-то далёкой экзотикой.

– Эх ты, голова – два уха! Австралия-то в Британскую империю входит, а значит, и армия её будет точной копией английской. Ну, по части структуры, управления и так далее. Может, что интересное для себя и узнаем.

Далее. Теперь по части поведения. Лекции о высоком моральном облике советского человека за границей я тебе читать не стану. Сам не маленький, должен понимать. Да и едешь ты не в туристическую поездку, а в армию. А нравы у военных всегда проще. Что у нас, что на Западе. И ещё. Помни, что с Японией у нас пока нейтралитет. Поэтому на рожон не лезь, в боевых действиях участия личного не принимай, на провокации не поддавайся. Твоя основная задача – наблюдать. Так что никакой советской формы. Туда поедешь в гражданском. Если на Новой Гвинее предложат переодеться в западную униформу, не отказывайся. Меньше выделяться будешь. И она же у них, наверное, с учётом условий тропиков пошита.

Ну и, напоследок, вот тебе ещё одно задание. Взгляни, здесь список японских военных, перед самой войной работавших в Маньчжурии против нашей страны по линии разведки. Некоторые из них очень нашу службу интересуют. Поэтому не ленись читать протоколы допросов захваченных союзниками пленных. Авось где знакомое имя и проскочит. Ну, а дальше будешь действовать по обстановке. Я в тебя верю. Удачи!

После того как с направлением будущей командировки Бориса окончательно определились, в его курс подготовки внесли несколько завершающих штрихов. Экстренно прочли пару лекций о географии южных морей, а также политическом устройстве Британской империи и её доминионов. Кроме того, познакомили с людьми, побывавшими в тех краях после начала войны. А таковых, как выяснилось, было не так уж и мало. Например, в ноябре 1943 года из Маньчжурии прибыла целая группа советских граждан и бывших эмигрантов, в той или иной мере застигнутых развернувшимися боевыми действиями на Дальнем Востоке.

Был среди них и инженер-нефтяник Дмитрий Егоров. Весной 1941 года его, вместе с другими советскими специалистами, направили на остров Ява для закупки бурового оборудования и прочих технологий для переработки нефти. Разумеется, делегация занималась и прочими вопросами. Как то – производством натурального каучука и хинина, выработкой сахара, выращиванием риса, кофе и прочих сельскохозяйственных культур. Ведь не один же Егоров в ней находился! Среди прочих специалистов несколько особняком держался Николай Витковский. Никто толком не знал, чем он занимался. Вроде бы налаживанием дипломатических отношений с правительством Нидерландской Индии. А может, и чем другим. Разведкой, например. Но это, разумеется, не афишировалось.

После нападения фашистской Германии на СССР о делегации словно забыли. Оно и понятно. Слишком большой груз проблем навалился на Советский Союз, чтобы вспоминать там про экзотический индонезийский архипелаг. Ещё больше треволнений принесло начало войны на Тихом океане. Конечно, никто даже не предполагал, что японцы будут так быстро продвигаться по английским, американским и голландским колониям и владениям. В Юго-Восточной Азии повторилось такое же точно Пограничное сражение Красной армии лета сорок первого года – с его катастрофическим результатом.

Когда японский морской десант высадился на Яве, решительнее всех повёл себя именно Витковский. Очевидно, у него были свои веские причины, чтобы не попадать в руки оккупантов. Пусть СССР с Японией и не воевал. Николай быстро собрался и отправился в расположенный на южном побережье порт Чилачап, откуда ещё была возможна эвакуация в Австралию. Другие советские специалисты, особенно – семейные, предпочли остаться в Батавии, под прикрытием нейтрального статуса.

А вот Дмитрий колебался. Конечно, от рук японцев ему ничего не грозило, но и просто ждать вторжения не хотелось. Любая оккупация – это насилие над личностью. В том числе – и моральное. Поразмыслив, Егоров всё же двинулся на юг, сразу попав в толпу беженцев. Путь его пролегал через перевал Чиатер и далее – через Бандунг. Однако война догнала и здесь. Колонна беженцев оказалась рассеяна сразу после начала боевых действий за перевал. Каждый прятался куда только мог. Многие и вовсе повернули обратно. Пока ещё была такая возможность.

Северные подступы к проходившему через плечо вулкана Танкубанг Праху перевалу Чиатер прикрывали расположенные на высоте в тысячу метров над уровнем моря одноимённые позиции, обустроенные голландской колониальной армией (KNIL). По фронту они протянулись на два километра и были рассчитаны на заполнение силами пехотного полка трёхбатальонного состава. Между основными и передовыми позициями протекала речушка Чи Пангасахан, а через них проходила дорога, ведущая из Лембанга в Субанг. Для её обороны, собственно, всё и затевалось.

Находившаяся за рекой передовая линия укреплений, огороженная проволочными заграждениями, преимущественно состояла из соединённых ходами сообщений наблюдательных постов и огневых точек. Кроме того, здесь же имелся один каземат с полуавтоматическим орудием калибра 50 мм. Расположенные выше по склону первая и вторая линии выглядели посолиднее, представляя собой также соединённые траншеями лабиринты из казематов, пулемётных гнёзд и огневых точек.

Главным и весьма существенным минусом Чиатера оставалось слабое заполнение позиций пехотой. Вместо положенного по штату полка здесь оборонялась лишь 2-я (Европейская) рота 1-го пехотного батальона под командованием капитана Коойстры, усиленная двумя миномётами и пулемётным взводом. Также голландскому командиру придавалось по взводу ополченцев, разведчиков и сапёров. Для связи с командованием «Группы Бандунг» Коойстра имел длинноволновый передатчик, а для переговоров с передовыми постами использовал коротковолновое радио. В самый последний момент гарнизон Чиатера усилили и два прибывших из Южной Африки бронеавтомобиля «Мормон-Херрингтон», вооружённых пулемётом калибра 6,5 мм, с экипажем из двух человек и открытым сверху кузовом. Что, согласитесь, для современной войны уже неприемлемо. Достаточно одного удачного броска гранаты – и всё.

Разумеется, в условиях столь острой нехватки подчинённых все свои силы капитан Коойстра постарался сконцентрировать для обороны именно вышеупомянутой дороги на Субанг. Фланги же остались абсолютно незащищёнными. Их прикрыли лишь спешно установленными минными полями. Для опытного и уже имевшего богатый боевой опыт противника пройти их, после соответствующей разведки, не составляло особого труда.

На южной же стороне перевала Чиатер перед самой войной начали строить новую оборонительную линию, однако до ума довести её не успели. Вдобавок, нужда в заполнении этой, пусть и не готовой, позиции отвлекли и без того скудные людские ресурсы. Там поставили одну артиллерийскую батарею под временным прикрытием самих канониров. Предполагалось впоследствии заменить их пехотой. Увы, но время это наступило слишком поздно.

Сражение за Чиатер началось в 12.30 5 марта 1942 года. Сначала показавшаяся на дороге колонна из японских лёгких танков и грузовиков напоролась на противотанковые заграждения, после чего подверглась плотному пулемётному и артиллерийскому обстрелу. Но и противник оказался не лыком шит. Открыв ответный огонь, японцы немедленно запросили авиационную поддержку. Вскоре появившийся в небе одиночный штурмовик «Мицубиси-Ki-51» принялся бомбить и штурмовать голландские позиции.

Получившие примерно в 15.00 приказ на отход защитники передовых постов отступили к основным силам роты, предварительно выведя из строя свое единственное артиллерийское орудие и взорвав мост через речку Чи Пангасахан. Все прочие переправы в округе, как то – пешеходный мостик для работников расположенной поблизости чайной фабрики, также были разрушены.

При этом неразбериха стояла такая, что некоторые из голландских солдат остались на вражеском берегу. Подобная участь ждала и рядового Дате Петтингу. Он входил в 7-ю бригаду (отделение) 3-го взвода, предназначенную для охраны установленных на дороге рогаток из колючей проволоки. В задачу пехотинцев входило пропускать только гражданский транспорт. После же начала японской атаки они перегородили дорогу и принялись, отстреливаясь, отходить к своим.

Во время отступления бригада встретилась со старшим сержантом-инструктором KNIL Ханссенсом, который попросил помочь доставить дополнительные боеприпасы для его пулемётного расчёта. Добровольцами вызвались пойти Петтинга и ещё один солдат по фамилии Волтербек. И вовремя. Когда они с коробками снаряжённых лент добрались до пулемёта, японцы были уже примерно метрах в четырехстах. Ханссенс приказал расчёту немедленно открыть огонь, а Петтинге и Волтербеку поручил прикрывать позицию слева. Пробежав по траншее метров пятьдесят, те принялись стрелять по японцам из своих винтовок. Совместными усилиями противника удалось остановить. Петтинга с удовлетворением заметил, как вражеские солдаты залегли, а некоторые так и вовсе больше не поднялись.

Впрочем, и у оборонявшихся далеко не всё обстояло благополучно. Когда осторожно выбравшийся из траншеи на разведку Ханссенс вернулся обратно, то обнаружил, что вверенный ему пулемётный расчёт из двух бойцов попросту сбежал. Тогда старший сержант отыскал Петтингу и Волтербека и приказал им отходить к основным силам, захватив не расстрелянные ленты. Сам он вывел из строя стационарный станковый пулемёт. Однако, как говорилось выше, мост уже успели взорвать. Тогда вся троица попыталась перейти вброд реку Чи Пангасахан (или Кели), громко крича, что они свои. Это не возымело ровно никакого действия. Всё ещё находившиеся на противоположном берегу солдаты из ополчения открыли беспорядочный огонь, в результате чего Ханссенс получил тяжёлое ранение. Петтинге же и Волтербеку посчастливилось остаться невредимыми. Подхватив старшего сержанта на руки, они со всей возможной быстротой пересекли реку.

Увы, но Ханссенсу уже ничего не могло помочь. Невзирая на то что капитан Коойстра лично перевязал его раны и окружил всяческой заботой, вскоре старший сержант скончался. А Петтинга и Волтербек присоединились к своей бригаде. Тем временем японская пехота также перешла вброд реку и приблизилась к первой линии обороны (взорванный мост смог задержать лишь танки и грузовики). Голландцы ответили сосредоточенным огнем из пулемётов и миномётов. Но их было слишком мало. Японцы быстро обошли роту с флангов и по крайней мере в двух местах взломали первую оборонительную линию. Потом та же участь постигла и вторую. Капитан Коойстра дал сигнал к общему отступлению.

Из-за царившей повсюду неразберихи Петтинга и его товарищи узнали об этом только к вечеру. Бригада продолжала вести огонь до 18.30, после чего двое солдат начали выбрасывать из окопов бутылки с бензином, которые затем подорвали ручными гранатами. Это позволило ненадолго отогнать японцев. Согласно первоначальному плану, бригада должна была отойти по траншеям к дороге, где солдат ожидала машина. Однако сделать это было уже невозможно – повсюду в окрестностях разгуливали солдаты противника. Лишь наступившая темнота скрывала от них продолжавших прятаться в окопах голландцев.

Возглавлявший бригаду сержант ополчения Катерс совершенно растерялся. Когда Петтинга спросил его, что делать дальше, тот лишь пожал плечами и ответил:

– Не знаю. Оставляю всё на ваше усмотрение.

– Но мы окружены врагом! Давайте действовать, иначе пропадём!

Это, впрочем, и так все прекрасно знали. Тогда Петтинга заявил, что сдаваться не намерен. Постепенно командование оставшейся группой солдат перешло к нему. Сержант Катерс воспринял эту перемену с видимым облегчением. У рядовых оставались ещё их винтовки, кроме того, Петтинга умудрился раздобыть выброшенный кем-то пистолет. Оружия, впрочем, вокруг было много, что красноречиво свидетельствовало о всеобщей панике.

Между тем японцы принялись валить деревья и таскать приготовленные голландцами для расширения позиций доски для скорейшего ремонта моста. Их пронзительные голоса и отрывистые команды далеко разносились по округе. Параллельно солдаты противника грабили и голландский лагерь. К счастью, после восстановления моста основная масса вражеских войск двинулась дальше. На Чиатере остались только часовые. Ночью двое из них бегло осмотрели брошенные окопы, освещая их сверху электрическим фонариком. Затаившихся в казематах голландцев они не заметили.

Всего в группе Петтинги осталось шестнадцать солдат. Ещё шестеро беженцев присоединились к ним вечером, вскоре после окончания сражения. Был среди них и Дмитрий Егоров. О своей национальности, впрочем, он особо не распространялся. Да Петтинга и не спрашивал. Его гораздо больше интересовало, что делать дальше. Ведь до бесконечности прятаться в окопах не станешь. Но и покидать их раньше времени опасно.

Около полуночи сержант Катерс и рядовой первого класса Вейнгаарден заявили, что пойдут на разведку, и не вернулись. К утру исчезли ещё четверо. Группа постепенно начала таять. Однако новоявленный командир всё ещё был полон решимости не сдаваться в плен. Оставшиеся договорились днем не курить и без особой нужды не разговаривать. Также солдат начали мучить голод и жажда. Все свои скромные припасы, состоявшие преимущественно из обжаренного риса (наси горенг), окруженцы поделили между собой.

По предложению Петтинги в траншеях справа и слева поставили по часовому, на случай появления японцев. Те и впрямь вскоре принялись обшаривать позиции. К счастью, делали они это в основном поодиночке. Первого же солдата противника, появившегося из-за поворота хода сообщения, закололи штыками, да так быстро, что тот даже не успел вскрикнуть.

– Ловко вы его уконтрапунктили, – только и смог прокомментировать Егоров.

В течение дня таким же образом убили ещё троих. Вместе с тем было ясно, что рано или поздно пропавших хватятся. Японцы и так, очевидно, догадывались о каком-то количестве прятавшихся в казематах солдат колониальной армии. Неоднократно над позициями раздавалось усиленное рупором предложение голландцам сдаться. Но пока достаточного количества войск, чтобы досконально обшарить все окопы и казематы, у оккупантов не было. Их передовые части по-прежнему сражались с остатками не сложивших оружия подразделений KNIL.

Так прошло 6 марта. На следующий день у Петтинги созрело окончательное решение выбираться отсюда и пробовать уходить вглубь страны. Около 16.00 группа тронулась в путь, пока не упёрлась в тупик траншеи. Поочерёдно меняясь, солдаты становились на плечи друг друга и осторожно осматривали окрестности. С правой стороны, скрываясь в зарослях аланг-аланга, вполне можно было добраться до горы Тангкубан Праху. Петтинга предложил уходить в половине седьмого вечера, двумя группами по восемь человек. Первую из них должен был возглавить один из яванцев, вторую – он сам.

Обе группы договорились ждать друг друга. Однако когда Петтинга добрался до условленного места, то никого там не обнаружил. Очевидно, ушедшие первыми яванцы решили выбираться самостоятельно, либо попросту затаились, чтобы утром сдаться японцам. На свою удачу, Дмитрий инстинктивно остался со второй группой. Он испытывал невольное доверие к решительному уроженцу Олдехове. Пусть тот и выглядел совсем не героически в своих гражданских на вид очках в старомодной круглой оправе.

Поняв, что ждать больше некого и нечего, Петтинга повёл свою группу к вулкану. Около одиннадцати ночи они наткнулись на проволочное заграждение, которое преодолели при помощи ножей. То тут, то там ветер доносил издалека выстрелы и крики японцев. Когда голландцы приблизились метров на триста, к вулкану, впереди послышался какой-то неясный шум. Утроив бдительность и приготовив винтовки, Петтинга и его товарищи принялись подниматься по узкой горной тропе. Шедший в хвосте растянувшейся колонны безо всякого оружия Дмитрий невольно чувствовал себя почти голым.

Ещё через сто метров подъёма раздавшийся впереди слабый голос неожиданно спросил на голландском:

– Wie is daar (Кто там)?

– Wij zijn Nederlanders (Мы – голландцы), – поразмыслив, ответил командир.

– Петтинга, ты?

– Да. Откуда ты меня знаешь?

– Я рядовой первого класса Йонкер из стоявшего в Семаранге 5-го пехотного батальона.

– А, помню тебя! Мы вместе в запасном батальоне в Бандунге чалились! Но что с тобой случилось?

– А вот послушай…

1-я рота 5-го пехотного батальона вместе со 2-й ротой 2-го пехотного батальона, спешно переброшенная для занятия недостроенных позиций с южной стороны перевала Чиатер, приняла такой же тяжёлый и безуспешный бой с усиленными лёгкими танками и авиацией японцами. Укрыться, кроме зарослей чайных кустов и молодых хинных деревьев, было негде. После нескольких часов сражения и двух отбитых вражеских штурмов обе роты также получили приказ на отход. В какой-то момент они разделились.

1-я рота 5-го пехотного батальона отступала по дороге, когда её настигли японские танки. Кто-то из солдат принял бой, другие же, напротив, подняли руки, закричав, что японцы, мол, славные ребята. В конечном итоге, в плен угодили порядка восьмидесяти человек. Японцы связали им руки их же обмотками, после чего отвели на обочину и расстреляли всех из пулемётов. Ещё оставшихся в живых добивали самым безжалостным образом – закалывали штыками, отрезали головы. В общем, издевались как хотели.

Рядовой Йонкер и ещё один старший сержант уцелели только чудом, оказавшись погребёнными под грудой чужих тел. Оба также получили многочисленные ранения. Йонкер в колени, а сержант – в живот. Самостоятельно идти они уже не могли. Да и ползли фактически из последних сил. Петтинга пообещал несчастным забрать их, как только раздобудет какое-нибудь транспортное средство. А что он мог ещё сделать? Дав раненым напиться последними каплями воды из своих фляжек, голландцы двинулись дальше.

Вскоре они вышли к месту ужасающего побоища. Всё, о чём говорил Йонкер, подтвердилось, однако в действительности выглядело намного хуже. Некоторые из товарищей Петтинги лишь с трудом сдерживали рвоту. От увиденного Дмитрий тоже едва не лишился рассудка. Впервые он – сугубо мирный человек – так близко столкнулся с неприкрытой жестокостью войны. Надо сказать, что помимо самого Петтинги – фриза из Олдехове, остальные члены его отряда были так называемыми индоевропейцами. То есть – потомками смешанных браков белых и малайцев. Они стали пугливо озираться по сторонам и принялись умолять своего командира поскорее покинуть это опасное место. Мол, здесь, особенно – ночью, должно быть полным-полно призраков убитых солдат.

Внезапно одно из страшно изувеченных тел открыло глаза. Потом раздался слабый стон. Даже не верившему во всякую чертовщину Петтинге и то стало не по себе. Тем не менее он отдал свою винтовку одному из индоевропейцев, а сам вытащил складной нож и разрезал ленты обмоток, всё ещё стягивавшие руки и ноги тяжелораненого. Тот опять застонал и хрипло прошептал:

– Добейте меня, ребята. Приколите. У меня перебит позвоночник. Я ничего не чувствую.

– Ну-ну, успокойся, – постарался подбодрить несчастного Петтинга. – Мы постараемся отыскать какую-нибудь помощь.

Всё это, конечно, звучало если не откровенной ложью, то слабым утешением. Побродив среди трупов расстрелянных, солдаты отыскали ещё шестерых таких же полуживых бедолаг. Всех их они снесли в одно место, перевязали и пообещали прислать врача. Как только его обнаружат, само собой.

Оставив место массового убийства, Петтинга и его товарищи шли всю ночь напролёт. Их по-прежнему мучил голод, однако жажду удалось утолить, напившись из реки. Кроме того, по возможности, группа старалась избегать людных мест. После всех передряг и неурядиц, кроме Дмитрия, которого вообще никто не считал, под началом Петтинги остались двое гражданских шофёров из числа беженцев и пять солдат-индоевропейцев. Во-первых, его друг Волтербек и рядовые Схолтенс, Смит, Троуват и Ардасеер.

На рассвете 8 марта голландцы увидели пролетающие в небе самолёты. Судя по всему, то были японские машины. Никакого присутствия союзной авиации не наблюдалось. Думать о плохом не хотелось, однако нехорошие мысли так и лезли в голову. Похоже, сопротивление колониальной армии было окончательно сломлено. Это подтвердили последующие события. Сначала отряд Петтинги заметил в лесу небольшую хижину, построенную из бамбука. Первой мыслью измученных людей было отдохнуть внутри, но потом осторожность взяла верх. А ну как японцы нагрянут? Накроют всех!

Около часа дня впереди показались брошенные позиции. Любопытства ради Петтинга и остальные солдаты прошлись по окопам, заглянули в землянки и блиндажи. Никого. Меж тем издали до них стал доноситься шум большой дороги. То приближаясь, то удаляясь, ревели моторы проезжавших автомобилей. Крадучись, беглецы поднялись на вершину небольшого холма и, прячась за деревьями, осторожно глянули вниз. На обочине дороги стояли два грузовика и легковой автомобиль. Сошедшие с них люди о чём-то беседовали с местными малайцами. Чуть поодаль стояли ещё один грузовик и мотоцикл, явно брошенные.

Незнакомцы внизу говорили с малайцами по-английски, однако одеты были, как показалось Петтинге и его товарищам, в униформу, похожую на голландскую. Посовещавшись, беженцы решили рискнуть. А вдруг там – свои, которые помогут им добраться до ближайшего штаба? Как сказано, так и сделано. Но не успели люди Петтинги спуститься по склону, как незнакомцы погрузились в свои машины и двинулись дальше. Пошли прочь и малайцы. Вслед за ними устремился и рядовой Ардасеер, крича на ходу, чтобы те остановились. И, когда местные подчинились, спросил:

– Кто это был?

– Инглиси туан (Английский господин), – ответили малайцы.

– Оммонг коссонг (Ты лжёшь)! – усомнился солдат.

– Бетох туан (Именно так, господин), – настаивали местные.

Ардасеер от души выругался и принялся эмоционально кричать, обращаясь к Петтинге:

– Ини оранг Ниппон, пранг бетул, муссу туан (Это японцы, настоящая война, враг, господин)!

Похоже, он был действительно прав, поскольку возле брошенных грузовика и мотоцикла все заметили на земле тело застреленного человека. А значит, ничего хорошего ждать не приходилось. Видимо, японцы добрались и сюда. Поэтому, когда вдали вновь послышался шум очередного автомобиля, беглецы, не сговариваясь, припустили к лесу.

Однако, как говорится, сколько веревочка ни вейся… В один далеко не прекрасный день, когда Петтинга и его товарищи в очередной раз спустились к дороге, чтобы попробовать раздобыть пищи, убежать им уже не удалось. На их беду, проезжавшие мимо на лёгких танках японцы оказались быстрее. Троих из отряда застрелили на месте, остальные попали в плен. И тут Дмитрий Егоров оказался перед сложной моральной дилеммой. И, похоже, она не отпускала его до сих пор, даже спустя два года.

– Понимаете, – с трудом подбирая слова, сказал нефтяник Борису, – Петтингу и его уцелевших товарищей ждал лагерь для военнопленных, а мне было достаточно только сделать шаг в сторону и объявить, что я гражданин Советского Союза.

– Но ведь это правда! В чём проблема-то?

– Да как-то нехорошо всё получилось. Сколько дней вместе шли, все невзгоды делили и тут – на тебе. Им плен и возможная смерть, а мне – жизнь.

– И как же вы поступили?

– Шагнул в сторону. И это мучает меня до сих пор. Как будто я струсил.

– Ну, не переживайте. Сделанного не воротишь. А они, глядишь, в плену и уцелели…

К моменту прибытия Бориса на Дальний Восток чаша весов во всей Тихоокеанской кампании начала ощутимо клониться на сторону союзников. В апреле 1944 года, ведомые разработанной генералом Макартуром стратегией «лягушачьих прыжков», американцы высадились непосредственно на северном побережье Нидерландской Новой Гвинеи. Разумеется, базировавшаяся в Австралии и являвшаяся лишь бледной тенью себя прежней, голландская колониальная армия ничем не могла им в этом помочь (флот находился в чуть более лучшем положении). Однако и янки вникать в сугубо внутренние дела чужой колонии откровенно не желали. Впереди их ждали Филиппины, Гуам и, в перспективе, – поверженная Япония.

Вот для взаимодействия между высшим военным командованием союзных сил и правительством Нидерландской Индии в изгнании 3 апреля 1944 года и была создана «Гражданская администрация Нидерландской Индии» или сокращённо – NICA. В её задачи входило восстановление прежнего управления на временно оккупированной противником территории. В состав NICA вербовали преимущественно добровольцев из оставшихся свободными нидерландских колоний – Суринама и Голландских Антильских островов. Её сотрудники носили униформу и выполняли самый широкий круг обязанностей: от оказания гуманитарной помощи и распределения продуктов до задержания военных преступников и подавления вооруженных выступлений сепаратистов.

На австралийской половине острова похожую деятельность осуществляла также новая управленческая структура – «Административная часть Австралийской Новой Гвинеи» (ANGAU). Образовалась она путем слияния существовавших ранее «Папуасской административной части» и «Административной части Новой Гвинеи». Соответственно, все прежние служащие остались на своих местах. Расширился только круг их обязанностей, теперь включавших в себя ещё и военные функции. Оставалась, впрочем, и проблема коммуникации между столь многонациональным контингентом, но и она быстро разрешилась. Повсюду, где появлялись американские войска, они деловито создавали сеть так называемых APO – «Армейских почтовых офисов». В том числе – и в голландских и австралийских владениях на Новой Гвинее.

Одно из подобных отделений (A.P.O 705) находилось в Аитапе, где транспортно-пассажирские самолёты союзников иногда делали остановку на длинном многоступенчатом пути к острову Биак. В августе сорок четвёртого очутился там и Борис. Ситуация в этом районе была следующей. После ряда успешных американских высадок на побережье Новой Гвинеи отступавшая от Лаэ и Саламауа 18-я японская армия генерала Хатазо Адачи оказалась в полном окружении. Лишившись регулярной поддержки с моря и воздуха и порядком деморализованные, японцы все свои усилия свели к пассивной обороне и простому добыванию пищи. Помимо голода их безжалостно косили и различные тропические болезни. Но даже попав в столь тяжёлые условия, без прямого приказа императора оккупанты капитулировать не собирались.

Для ликвидации крупных японских соединений направлялись регулярные армейские части, с оставшимися же в тылу мелкими, разрозненными отрядами, а то и одиночными солдатами противника боролись при помощи прочёсывавших местность всевозможных патрулей. Посылали их как продолжавшие дислоцироваться в районе Аитапе американские войска, так и местное командование ANGAU. Не откладывая дела в долгий ящик, предложили прикрепить к одному из таких патрулей и Бориса. С корабля, как говорится, на бал. А что? Предстоящая операция войсковой не считалась, а формально предпринималась для наведения порядка в тылу. Ну и для сбора разведывательных данных, разумеется. Соответственно, никаких препятствий для присутствия наблюдателя из нейтральной страны больше не оставалось. Бориса тоже долго уговаривать не пришлось. Он и так считал себя несколько застоявшимся без оперативной работы. Ну и к тому же хотелось посмотреть, как союзники воюют. Интересно ведь! Плюс ко всему, привлекал и сравнительно короткий срок патрулирования – всего около полутора недель. Это вам не восьмидесятидневные скитания в джунглях. А ведь случались и такие!

В самом деле, перед патрулём лейтенанта Гоу из ANGAU стояли достаточно скромные задачи. А именно – осмотреть побережье от деревни Ньяпараке до устья реки Дандривад, после чего организовать разведку ещё дальше в восточном направлении с целью выявления намерений и расположения вражеских войск в этом районе. Основной ударной силой отряда лейтенанта считались капрал и девять констеблей из местной папуасской полиции. Своими пышными курчавыми шевелюрами и свирепым выражением бородатых лиц темнокожие туземцы внушали Борису невольное опасение. От своих менее, так сказать, цивилизованных сородичей они отличались лишь тем, что носили шорты, форменные рубашки и полицейские шляпы. Ну и были вооружены винтовками, а не луками со стрелами.

Однако первое впечатление оказалось обманчивым. Папуасские констебли были весёлыми, добродушными людьми, то и дело прыскавшими от смеха и сверкавшими своими белозубыми улыбками. Но и задание им предстояло не совсем простое. Пожалуй, впервые туземным полицейским приходилось действовать в районе, напрочь исключавшем какую-либо поддержку местного населения. И по весьма веской причине – за его полным отсутствием. Те из аборигенов, кого не успели эвакуировать, сами бежали в буш от разразившихся боёв. Так что на проводников и иную помощь от сородичей рассчитывать не приходилось.

Помимо папуасской полиции патруль лейтенанта усилили офицером и шестью рядовыми из 103-го американского пехотного полка, а также придали двоих санитаров и двоих радистов. Ну и сотню с небольшим туземных носильщиков. Нельзя обойти вниманием и вот ещё какой любопытный штришок. В числе прочих заданий, отданных Гоу, было и поручение специально проследить за тем, чтобы американцы не появлялись восточнее устья Дандривада. Мол, это наша территория и освобождать её мы будем сами. А янки пускай лучше голландцам помогают! Так они друг друга любили…

Из Аитапе в Ньяпараке людей лейтенанта доставили 24 августа 1944 года на американском торпедном катере. В деревне пришлось задержаться на сутки, поскольку на пути предполагаемого маршрута всё ещё продолжалась десантная операция против крупного японского отряда в окрестностях плантации Дримбой. Вынужденную остановку Борис использовал для более детального знакомства с окружающей местностью. «Так вот они какие, миклухо-маклаевские места»! – думалось нашему разведчику. Конечно, это были ещё не классические дождевые джунгли, а их своеобразное преддверье. Ровные песчаные пляжи, сменявшиеся непроходимыми мангровыми болотами, в глубине материка переходили в пологие, поросшие шелестящей на ветру высокой травой кунаи холмы. Здесь преимущественно и разворачивались боевые действия.

Следы войны стали встречаться буквально на каждом шагу выступившего в восемь утра 26 августа в путь патруля. Сначала по тяжёлому запаху в траве наткнулись на первого убитого японца. Тело уже начало разлагаться под палящим тропическим солнцем. Ни оружия, ни документов при нём не оказалось. Чем ближе отряд лейтенанта подходил к ближайшей деревне Чемиай, тем явственнее становились все признаки пребывания там противника. Отправленные вперёд на разведку полицейские сообщили, что около десяти японцев находятся в покинутых туземцами хижинах, а остальные обретались на окраине. По-видимому, несли караульную службу.

По решению лейтенанта, деревню атаковали одновременно с запада и с юга. Налёт получился стремительным. После первого винтовочного залпа в хижины полетели гранаты. Не ожидавшие нападения японцы сопротивления почти не оказали. По окончании атаки в деревне насчитали пятнадцать вражеских тел. Все они находились на различных стадиях истощения. О тяжёлых временах, постигших оккупантов, красноречиво свидетельствовало и практически полное отсутствие запасов продовольствия.

Очищенный от противника Чемиай стал промежуточной опорной базой отряда. На следующий день патрулирование продолжилось. Сам лейтенант Гоу, в сопровождении четверых полицейских и такого же количества американских солдат, отправился вдоль побережья к устью Дандривада. По мере приближения к миссии Улау лейтенант, красноречивым жестом приставив палец к губам, призвал всех утроить бдительность.

– Тс-с-с. В таких местах японцы и будут бродить. Где же ещё им пищу добывать в отсутствие аборигенов? В джунглях разве…

Действительно, вскоре впереди послышались приглушенные голоса. Осторожно раздвинув стебли высокой – выше человеческого роста травы кунаи, патрульные увидели бредущих по дороге троих японцев в изорванной униформе. И тут своё веское слово сказали папуасские констебли. Невзирая на то что они являлись уроженцами другой области Новой Гвинеи и здешних мест совершенно не знали, по джунглям и бушу всё равно перемещались гораздо лучше и сноровистее как японцев, так и австралийцев. Полицейские незаметно взяли группу солдат противника в кольцо и убили всех троих. Ещё семерых японцев застрелили возле самой миссии.

А вот в окрестностях деревни Майем отряду лейтенанта пришлось вступить в самый настоящий бой. Очевидно, находившихся там японцев изрядно встревожили раздававшиеся в округе звуки стрельбы, и они приготовились к отпору. Наткнувшись на плотный винтовочный огонь, патрульные залегли, но от мысли уничтожить врага не отказались. Грамотно отрезав одну из групп оборонявшихся, они убили четверых и троих взяли в плен. Однако пальба со стороны противника не стихала, и отряд счёл за лучшее отступить к Чемиаю.

Перед самой деревней из зарослей неожиданно вывернулся одинокий японец с вещмешком и винтовкой. Не успел он взять оружие на изготовку, как немедленно был застрелен.

– Ты посмотри, какой запасливый! – осматривая пожитки убитого, прокомментировал Гоу. – У других жрать нечего, а у этого – полный мешок американских армейских рационов! То ли у товарищей украл, то ли, наоборот, – носил общие припасы. Впрочем, сейчас это уже неинтересно…

Дальнейшее патрулирование в основном свелось к охоте на истощённых и отбившихся от своих подразделений японцев.

– Ну да, – искренне удивился лейтенант, когда Борис указал ему на это. – Нянчиться с ними, что ли? Сдаваться же они не хотят. А наша задача в том и заключается, чтобы скорее вернуть здешние места к мирной жизни. Сделать же это, когда повсюду бродят целые шайки вооружённых бандитов, согласись, трудно…

Всего за восемь дней отряд Гоу уничтожил пятьдесят шесть японцев и четверых взял в плен. Для борьбы с разрозненными группами противника подобная тактика выглядела явно предпочтительнее любой войсковой операции. Это со всей очевидностью продемонстрировал бой 29 августа, когда усиленный взвод 103-го американского пехотного полка, при поддержке огня подошедшей к побережью канонерки, атаковал деревню Бабианг. После первых же залпов артподготовки занимавшие её японцы спешно бежали, оставив двоих убитых. А вот если бы в дело вступил специальный патруль, то, возможно, удалось бы скрытно окружить деревню и ликвидировать весь вражеский гарнизон.

Так или иначе, но миссия лейтенанта и его подчинённых закончилась 3 сентября, когда они были отозваны и в 13.00 морем вернулись в Аитапе. Для первого раза впечатлений Борису хватило с лихвой! В тот же день он отправился в Холландию, а уже оттуда вылетел на Биак.

Что же касается взаимоотношений между самими союзниками, то они, как уже упоминалось, тоже были далеко не простыми. Особенно в свете ревнивого отношения к тихоокеанской экспансии США. Так, раздосадованные тем, что на прошедшей Каирской конференции решения по бывшим японским колониям принимались без малейших консультаций с правительствами их стран, премьер-министры Австралии Джон Кертин и Новой Зеландии Питер Фрейзер 21 января 1944 года подписали так называемый Канберрский пакт. Обе стороны рассматривали его как соглашение о сотрудничестве в послевоенном переустройстве на Тихом океане. В частности, декларировалось создание особой оборонительной зоны, простирающейся к северу и северо-востоку от Австралии вплоть до островов Кука и Западного Самоа.

Кроме того, в договор вписали особый пункт, согласно которому сооружение и использование во время войны какой-нибудь державой сухопутных, морских и военно-воздушных баз на территории иных стран ещё не позволяет ей выдвигать какие-либо претензии на установление суверенитета или контроля над этими землями после заключения мира. Это был хоть и завуалированный, но всё же камешек в огород американцев, развернувших широкое строительство аэродромов, якорных стоянок и военно-морских баз в австралийских и новозеландских владениях. Оттого штатовцы и выступили резко против Канберрского пакта. Мол, с ними не посоветовались. Да и, как ни крути, влезли в сферу их будущих интересов.

Согласно официальной терминологии, подразделение NICA на Биаке называлось CONICA A.P.O 920. Именно к нему ещё в Брисбене и решили прикрепить Бориса. Типа, чтобы под ногами не путался и от зоны боёв подальше держался. На первых порах, по крайней мере. К сентябрю 1944 года этот расположенный на входе в залив Гельвинка остров считался уже глубоким американским тылом. Здесь оставались различные снабженческие и авиационные части. Ну и представители нидерландской колониальной администрации, само собой. Если к американцам Борис уже успел попривыкнуть, то голландцы пока оставались для него в диковинку. Но и к тем он быстро приноровился. А чего тут такого? Военная служба – она везде одинакова! Только и отличия, что голландцы носили треугольные погончики защитного цвета, да звёздочки у них были не привычными пятиконечными, а шестиконечными. А дальше – и того проще. Одна звёздочка – второй лейтенант, две – первый, три – капитан. Ничего сложного. Правда, если над звёздочкой на погоне ещё и планка, то уже – майор. И так далее.

На гостя из СССР Биак произвёл впечатление огромного деловитого муравейника. Повсюду сновали «джипы», в порту то и дело ошвартовывались суда, местный аэродром принимал и отправлял самолёты. Если бы не непривычный пейзаж со стройными, высокими пальмами с зелёными раскидистыми кронами и экзотическими домами местных туземцев на сваях, то остров вполне можно было принять за типичную американскую военную базу.

Местному отделению NICA, впрочем, хватало своих проблем и без нежданных визитеров. 16 сентября 1944 года порядочно шороха наделал капитан Бартлема, направивший рапорт на имя самого командующего – подполковника де Роя – о бедственном положении населения, расположенного к югу от Биака острова Япен, испытывающего серьёзный недостаток продовольствия, перевязочного материала и средств личной гигиены. Мало того, что он сделал это через голову непосредственного начальства, влез не в свою компетенцию, так ещё и приплёл сюда иностранцев. Помимо де Роя Бартлема также поставил в известность о ситуации на Япене и командование 5-го американского авиакрыла, лишь недавно перебазировавшегося с острова.

Всё это оказалось серьёзным ударом по престижу только-только вступившего в должность старшего офицера (Senior Officer) майора Схермерса. Выразив свой решительный протест по поводу столь вопиющего нарушения субординации, он всецело погрузился в решение проблем островитян Япена. Для снабжения их всем необходимым предполагалось использовать вступивший в строй после ремонта мотобот № 62. Ещё один катер – № 38 – перебрасывался на Биак из Финшхавена. Усиливался и персонал непосредственно на Япене. В числе прочих Схермерс направил туда и Бориса, буквально на днях прибывшего из Холландии. С целью, так сказать, общего ознакомления с обстановкой.

Не успел наш агент 4 октября 1944 года добраться морем до Серуи – главного селения острова Япен, как сразу же получил приглашение на… охоту! И вовсе не потому, что его считали каким-то там дорогим гостем или высокопоставленным визитером. Совсем нет. Дело в том, что при действительной скудости припасов охота позволяла серьёзно улучшить рацион полицейских Япена. Если она удавалась, конечно. Кроме того, случившиеся излишки распределялись среди гражданского населения острова.

В этот раз, впрочем, всё пошло наперекосяк едва ли не с самого начала. Толком не знавший местности и потому старавшийся держаться позади остальных охотников, Борис вдруг услышал раздавшийся в глубине лесной чащобы пронзительный треск, сопровождавшийся гулким ударом и душераздирающим криком, полным боли и отчаяния. Не сговариваясь, полицейские бросились туда. Когда, проломившись сквозь кусты и подлесок, они добрались до места происшествия, то взгляду импровизированных охотников открылась страшная картина. На земле, придавленный стволом огромного дерева, очевидно рухнувшим от старости, лежал агент полиции второго класса Франс Тамбахане. Из груди его со свистом вырывалось прерывистое дыхание, а на губах пузырилась кровь.

– Франс! – воскликнул возглавлявший охотников лейтенант Кнодлер. – Как же так?! Потерпи немного! Сейчас-сейчас! Мы поможем!

Используя наскоро вырубленные жерди в качестве рычагов, полицейские освободили пострадавшего и, быстро соорудив примитивные носилки, понесли его в ближайшее селение Каипури. Однако примерно на полпути Тамбахане вдруг страшно захрипел и скончался. Опустив товарища на землю, полицейские сняли фуражки и перекрестились.

– С тридцать седьмого года в полевой полиции служил, – негромко произнёс кто-то. – Жена у него осталась, Йоханна Франсина, и двое детей – Велли и Каролина.

«Вот и поохотились, – угрюмо констатировал Борис. – Проклятая жизнь! А ведь на его месте вполне мог любой оказаться! Не исключая и меня».

Помимо поддержания внутреннего порядка на острове в обязанности возглавлявшего местную администрацию офицера NICA, резервного второго лейтенанта Кнодлера входило ещё одно, весьма деликатное дело. Для строительства своих аэродромов на Биаке американцы развернули широкую вербовку аборигенного населения, способного выполнять грязную и тяжёлую физическую работу. С островитянами заключался стандартный контракт, после выполнения которого те возвращались домой. Вот Кнодлеру и его подчинённым и предписывалось обыскивать их поклажу сразу же по прибытии в порт Япена. Американцы, как известно, – люди широкие. За оказанные им мелкие услуги они щедро расплачивались всевозможными безделушками. Да и некоторые туземцы, чего уж греха таить, безбожно тащили всё, что под руку попадалось. Разумеется, сигареты, зажигалки, карандаши, ручки, календари полицейских интересовали мало. А вот японские деньги, листовки, в особенности патроны или, тем паче, пистолеты, или револьверы – совсем иное дело. Всё это конфисковалось безжалостно.

В начале ноября на подобном досмотре довелось присутствовать и Борису. Процедура шла по давно отработанной схеме. Каждый из островитян поодиночке подходил к офицеру-досмотрщику и разворачивал перед ним свои скромные пожитки. Затем место его занимал следующий и так далее. Заминка возникла лишь однажды, когда в багаже одного из контрактников обнаружился небольшой, плотно увязанный матерчатый узелок округлой формы.

– Что здесь? – тотчас спросил Кнодлер у туземца.

– Да так, туан, подарок, – переминаясь с ноги на ногу, ответил тот.

– Развязывай.

– Может, не надо…

– Ты что, сдурел? Давай, развязывай. Не чуди.

Трясущимися руками островитянин принялся распутывать узелок. Внезапно на свет божий оттуда показалась яйцевидная ручная граната. Едва ослабел последний виток материи, как от неё, в сторону, со зловещим металлическим звоном отлетела предохранительная скоба.

– Твою мать! Ложись!!! – что было сил заорал лейтенант и рывком метнулся в сторону.

Остальные кули в панике кинулись врассыпную. Борис, по солдатской привычке, прыгнул за ближайшее дерево и затаился у его корней, прикрыв голову руками. Полицейские из патруля не менее проворно попрятались кто куда. Посреди разом опустевшей досмотровой площадки остался лишь невольный злоумышленник с судорожно зажатой в руке гранатой. Очевидно, он совсем растерялся.

– Бросай! Бросай, придурок! – ещё успел крикнуть из укрытия Кнодлер, но тщетно.

Громыхнул взрыв, и несчастного убило на месте. Больше никто не пострадал.

– Н-да, – вставая с земли и отряхивая брюки от пыли, сказал лейтенант, – такого ещё не было. Снаряженные гранаты, не скрою, попадались, но чтобы вот так – никогда. Очевидно, этого дурака использовали втёмную. Думали, наверное, что свёрток на досмотре сами полицейские разворачивать станут. Ну, уж нет! Не на таких напали!

– А как же они умудрились это провернуть? – полюбопытствовал тоже поднявшийся на ноги Борис. – В техническом плане, я имею в виду.

– Так это проще простого! Сначала гранату плотно материей увязали, а потом, через оставшееся свободным пространство, кольцо аккуратно и вытащили. Хитрые, сволочи! Законспирированной японской агентуры здесь хватает. Не говоря уже о националистах. Старину Франса помнишь? А кто даст гарантию, что дерево то по естественным причинам упало? Или, может, ему помогли? То-то же…

После этого случая рутинную, казалось бы, проверку стали проводить с удвоенной осторожностью. И не зря. Сюрпризы и дальше случались. Пусть и не столь смертоносные. 10 ноября в багаже очередной партии вернувшихся на Япен кули-чернорабочих отыскали две американские идентификационные карточки. Причём одну – прямо в специальном портмоне. Судя по подписям, документы принадлежали военнослужащим 41-й пехотной дивизии. На все вопросы туземцы, у которых их обнаружили, упорно твердили, будто нашли карточки на… обыкновенной свалке! Так ничего от них и не добились. Документы же отправили в штаб американской дивизии.

В качестве ответной услуги оттуда в адрес NICA поступил протокол предварительного допроса старшего рядового 3-й роты, 2-го батальона, 222-го японского пехотного полка Рокунодзо Сасаки, захваченного в окрестностях Коридо, что на острове Супиори. По словам военнопленного, его взвод, находившийся под командованием второго лейтенанта Накаморе, прибыл сюда из Босника. Первоначально они занимались несением охранной службы, а после были привлечены к возделыванию садов и работе на плантациях. В связи с этим штатный состав взвода Накаморе увеличили приблизительно до шестидесяти человек.

Когда американцы высадились на Супиори, Сасаки находился далеко в горах, в районе водопада. Оттуда он изредка тайком спускался вниз, чтобы раздобыть продуктов и оценить обстановку. Жить японцу стало чуть полегче после того как подразделения 41-й американской пехотной дивизии покинули Коридо. Однако, в конечном итоге, 14 ноября местные туземцы обнаружили его спящим под деревом и взяли в плен. Какой-либо особо ценной для Бориса информации в показаниях Сасаки не содержалось. К тому же офицеры американского разведывательного отдела особо отмечали, что у японского рядового средний интеллект и плохая память. Тем не менее наш агент сделал для себя пометку напротив фамилии Накаморе. Так, на всякий случай.

На Биак с Япена Борис вернулся в середине ноября. В главном населённом пункте острова – Боснике, как уже упоминалось, находился штаб подразделения NICA – CONICA A.P.O 920. 1 декабря 1944 года туда переадресовали запрос, поступивший от возглавлявшего местную администрацию в посёлке Котаника резервного второго лейтенанта пехоты Джона Боотса. В нём тот сообщал, что к нему обратилась вдова убитого оккупантами за участие в антияпонском восстании на островах Схаутен гуру (учителя) Томасилы по имени Каленггара. Женщина просила вернуть имущество своего покойного мужа, разграбленное японцами. Боотс счёл эту просьбу вполне резонной и пообещал оказать всяческое содействие в её исполнении.

В ответ на запрос лейтенанта группа сотрудников NICA выехала в вышеупомянутое селение Коридо. Увязался с ними и Борис. На месте выяснилось, что всё награбленное оккупантами добро практически полностью погибло во время жестокой бомбардировки, которой союзники подвергли посёлок при обратном отвоевании острова. Уцелела лишь одна ножная швейная машинка, да и та была безнадёжно сломана и уже частично разукомплектована.

– Да тут и чинить-то нечего! – вынес свой вердикт Борис, осмотрев изувеченную конструкцию.

– Полностью с вами согласен, – кивнул один из офицеров NICA. – Но был приказ доставить её в Босник для окончательной инспекции. Придётся везти.

«Н-да, что-то мы мелковато здесь плавать стали, – мысленно подытожил наш агент. – Впрочем, какой масштаб – такие и дела»!

В завершение темы стоит отметить, что казненный японцами Томасила оставил после себя шестеро детей, самому старшему из которых было всего восемь лет. Чтобы они не пропали с голоду, колониальная администрация распорядилась выплачивать вдове учителя по двадцать гульденов ежемесячно.

И всё же случались здесь расследования и поважнее. К примеру, в отношении местных коллаборационистов. А их было немало. Ещё 2 июля 1943 года голландская разведывательная служба распространила очередную сводку о положении в оккупированной Нидерландской Индии. Особое внимание в ней уделялось новым японским законам. Так вот, в них специально прописывалось создание особых благоприятных условий для тех, кто наиболее преданно служит оккупационным властям. Всем же прочим категориям граждан предписывалось приветствовать японских солдат почтительными поклонами, вывешивать на домах японские флаги, принимать без каких-либо возражений японские банкноты к оплате. Ну и учить японский язык, само собой. Кроме того, оккупанты развернули масштабную репрессивную кампанию, направленную на борьбу с любыми проявлениями подрывной деятельности, как реальными, так и кажущимися.

С делами местных коллаборационистов Борис столкнулся ещё в Холландии, где делал обязательную пересадку по пути на Биак. Там ему довелось познакомиться с капитаном артиллерии де Винтером – скромным человеком, не любившим хвалиться своими заслугами. А они были действительно выдающимися. Войну на Тихом океане де Винтер встретил в звании первого лейтенанта. В декабре 1941 года он принял участие в совместной нидерландско-австралийской операции по оккупации Португальского Тимора. Делалось это в превентивных целях, для укрепления выстраиваемой союзниками системы обороны в индонезийском архипелаге. После японской атаки на Тимор в феврале 1942 года соединенные экспедиционные силы не сложили оружия, а отступили в джунгли, где и повели партизанскую войну против захватчиков вплоть до успешной эвакуации с острова в декабре.

Героическая оборона Тимора выглядела подлинным светлым пятном на беспросветном фоне сплошных поражений первого периода войны. Немудрено поэтому, что на её участников посыпался целый дождь из наград и повышений. Командира голландского отряда подполковника ван Стратена произвели сначала в полковники, а затем и в генерал-майоры. Лейтенанта де Винтера повысили до капитана. Кроме того, его наградили Бронзовым крестом с Почетным упоминанием, впоследствии замененным на Бронзового льва. В июле 1943 года де Винтер вступил в командование расквартированной в Мерауке 1-й ротой KNIL (или N.E.I – голландской колониальной армии). Однако в южной части Нидерландской Новой Гвинеи никаких боевых операций не велось. Не желая оставаться в глубоком тылу, де Винтер перевелся в службу специальных операций, где и успел зарекомендовать себя с самой лучшей стороны. Чуть позже – уже в конце сорок четвёртого, лично участвовал в рейде в область Хаттам, а также руководил акцией по освобождению лагеря для интернированных лиц на реке Прафи.

По роду службы де Винтеру приходилось не только заниматься розыском активных коллаборационистов, но и детально устанавливать степень вины каждого. На паре подобных допросов поприсутствовал и Борис. С целью обмена опытом, разумеется. Предыстория возбуждения одного из рассматриваемых дел была довольно любопытной. Вернее, она выглядела весьма типичной. По схожим причинам и начинались расследования в отношении многих пособников.

Сразу у нескольких японских офицеров, захваченных в плен американцами, нашлись письма, написанные в весьма дружеском тоне бывшим управляющим колониальной администрации на острове Нюмфур по имени Тухумена. Это сразу вызвало определённые подозрения. Среди беженцев и перемещённых лиц начали разыскивать тех, кто мог дать показания о деятельности вышеупомянутого Тухумены в период японской оккупации. Так, потянув за ниточку, клубок и размотали. Среди тех, кто предстал перед следственной комиссией, возглавляемой капитаном, был и гуру Тахиту, с того же самого острова.

– Итак, что вы можете сообщить о бывшем управляющем Тухумене? – спросил де Винтер у учителя. – Он сам предложил свои услуги японцам после захвата ими Нюмфура?

– Да. Оттого они и оставили его на прежней должности.

– И как вёл себя Тухумена при новых хозяевах? Быть может, на сговор с врагом его толкнула превратно понятая забота о вверенном ему местном населении? Возможно, таким образом Тухумена хотел защитить туземцев от каких-либо притеснений?

– Ну, что вы! Какая забота? – засмеялся гуру. – Туземцев он, напротив, строго наказывал, если те забывали отдать приветствие японскому флагу. А ещё продукты несправедливо распределял. И брал с населения больше, чем японцы предписывали.

– Зачем?

– Ну вы прямо как дети малые, право слово! Ясно, зачем. Излишки себе присваивал, а потом продавал их. Ну, а деньги в карман, разумеется!

– Понятно. А ещё какие неблаговидные поступки Тухумены вы можете припомнить?

– Ещё он полицейских своих нещадно штрафовал. Когда те на посту спали.

– Ну, за это и у нас по головке не погладят! Верно, парни?

– Так точно, господин капитан! – козырнув, отчеканили подчинённые.

Глядя на таких пособников и читая многочисленные протоколы допросов, Борис не мог не задуматься об анатомии измены. Конечно, по большому счету, коллаборационистами поневоле можно считать всех, кто остался на оккупированной территории и продолжил заниматься привычными делами. Хотя, с другой стороны, ведь и они могли высказать вполне обоснованную встречную претензию в отношении отступившей армии. А почему же вы оставили нас на растерзание врагу? Ведь эвакуироваться смогли далеко не все. Да и, положа руку на сердце, можно было понять машиниста, продолжавшего водить поезда, капитана, по-прежнему выходившего в море, официанта, обслуживающего захватчиков в ресторане, если делали они это ради куска хлеба для себя и своей семьи. Но как понять тех, кто добровольно явился к оккупационным властям с предложением сотрудничества и с азартом занялся выколачиванием непомерных налогов из населения или борьбой с партизанами? Недаром в народе хоть и грубо, но метко говорили – конечно, жизнь может заставить лизать задницу, но не столь же интенсивно!

Последнюю же весточку с острова Япен, при Борисе, на Биаке получили 27 декабря 1944 года, когда по инстанции в CONICA A.P.O 920 обратился представлявший местную администрацию в Серуи резервный первый лейтенант Смитс. Он сообщил о многочисленных жалобах китайских кули, занятых на различных работах для американской армии. По словам китайцев, жёны их, оставшиеся дома, бедствуют в самом прямом смысле этого слова, поскольку в Серуи сейчас совсем невозможно купить жизненно необходимого для питания риса. Положение с продовольствием на разорённом войной острове действительно было тяжёлым. (Оттого и ходили полицейские на охоту, так неудачно закончившуюся для несчастного Франса Тамбахане.) В связи с чем Смитс и предлагал приравнять жён работавших на американскую армию китайцев к категории мелких служащих, которым полагалась ежемесячная норма риса в шесть килограммов. За утверждением своего решения первый лейтенант и обратился в Босник. Где и немедленно его получил.

Борис и сам быстро привык к рису, считавшемуся основным продуктом питания колониальной армии. Помимо него в рацион также входили различные консервы, овощи и обилие рыбы. Конечно, например, тушёнкой или ветчиной в банках посланца с советско-германского фронта было явно не удивить, а вот к чему наш агент действительно пристрастился, так это к апельсиновому джему в жестянках. Вот его в Союзе точно не встречалось! Да и время для дегустации сладостей наступило самое подходящее – католическое Рождество, а там и Новый год! Верилось, что он станет наконец победным.

Находясь на Биаке, знакомился Борис и с тактикой, и вооружением японской армии. Что, разумеется, было немаловажно. Особенно в свете возможного советского вторжения в Маньчжурию. А в том, что оно рано или поздно случится, здесь, похоже, не сомневался никто. Оттого и шло союзное командование навстречу «наблюдателю из СССР», сообщая ему о многих секретных разработках японских оружейников. (Конечно, далеко не обо всех, но это и так само собой подразумевалось.) А вводил Бориса в курс дела старший сержант-инструктор KNIL Баккер. Тот сразу постарался расставить все точки над «i»:

– Для ускорения процесса о стрелковом вооружении, танковых и артиллерийских частях японцев я рассказывать не буду. Вашей разведке и так, думаю, известно об этом предостаточно. Как-никак, с Японией вы схлестнулись ещё в тридцать девятом году. Да и с китайцами регулярно сотрудничаете. А значит, особых секретов в стандартном вооружении японской армии для вас нет. А вот на чём стоит заострить особое внимание, так это мины-ловушки. У нас их уже солидная коллекция подобралась. Самых разных видов. Японцы в этом деле вообще большие мастера.

Вот, например, зонтик. Согласись – полезная вещь. Особенно в жарком или дождливом климате. Но зонтик не простой, а с секретом. Внутри находится искусно замаскированная капсула с серной кислотой, а также детонирующая и воспламеняющая жидкости. При открытии зонта капсула разбивается – и происходит воспламенение с последующим взрывом.

Или вот ещё спичечный коробок. Казалось бы, что здесь может быть опасного? Но не всё так просто. Внутри помимо спичек находится скрученная жёлтая бумага, которая и воспламеняется при открытии коробка. Как говорится, пустячок, а неприятно. А вот штучка уже посерьёзнее. В своеобразное дополнение к предыдущей. Жестянка из-под табака. Только внутри не табак, а взрывчатка, детонатор и металлические шарики, при взрыве создающие эффект шрапнели. Воистину, курение убивает!

Дальше пошла уже классика жанра – бомбы с часовым механизмом. Но и здесь есть свои особенности. Возьмём вот этот чемоданчик. Осторожно, естественно. Внутри, помимо собственно часового механизма, находятся глицерин, оксид марганца или хлорид калия в качестве окислителя, ну и пара бутылок с керосином для большего фейерверка. По достижении заданного времени кислота, глицерин и окислитель смешиваются, что приводит к вспышке и взрыву. Ну и прочее в том же духе. Взрывающаяся авторучка, пистолет, замаскированный под трость, и так далее.

Конечно, многое из вышеперечисленного – мелочовка. Убить не убьёт, но пальцы оторвать может. А какой ты после этого стрелок? Или глаза выбьет. Что ещё хуже. А вот о вещах посерьёзнее у нас есть только разведывательные данные. О камикадзе или пилотах-смертниках, надеюсь, даже у вас слышали?

– Ага, – кивнул Борис.

– Так вот. Помимо камикадзе на вооружении Японской империи состоят ещё и «Кайтен». Человекоуправляемые торпеды, если по-простому. В деле их пока не использовали, но кто знает, что будет дальше. Советую вам взять эту информацию на заметку. Полторы тонны взрывчатого вещества – далеко не шутка. Да и радиус поражения, по-моему, приличный – двадцать семь морских миль при скорости в сорок узлов. А фанатиков, чтобы подобными торпедами управлять, уж поверь мне, в Японии припасено предостаточно. И не только ими.

Недавно и вовсе стало известно о планах создания противником целых отрядов водолазов-смертников. Даже название им придумали соответствующее. Поэтическое! «Фукурю» – «Драконы счастья». Согласись, звучит! Каждый «дракон» должен будет иметь на вооружении примитивную шестовую мину, содержащую около десяти килограммов тротила. Чтобы затем скрытно ткнуть ей в борт или днище вражеского корабля. Под которым, заметь, подразумеваются наши. Ну, или ваши, если Россия вступит-таки в войну на Тихом океане. Для укрытия подобных отрядов сейчас якобы возле всех наиболее важных японских портов строятся специальные подводные убежища, рассчитанные на шесть-восемь водолазов и представляющие собой железобетонные контейнеры, снабжённые шлюзовыми камерами с раздвигающимися стальными дверями. Там диверсанты-смертники могут спокойно пересидеть как артиллерийский, так и авиационный налёт, после чего приниматься за выполнение своего чёрного дела.

«Н-да, – мысленно покачал головой Борис. – Вот какую, извиняюсь за выражение, козюлю нам придётся бить!»

Подспудные мысли его, очевидно, угадать было несложно, поскольку Баккер усмехнулся и продолжил:

– Но и это ещё не всё. С середины тридцатых годов на территории оккупированной японцами Маньчжурии начали вестись интенсивные работы по производству и испытанию бактериологического оружия. По достоверным данным, там в промышленных масштабах культивируются бациллы таких смертельно опасных болезней, как чума, тиф, оспа, холера, сап, сибирская язва, паратиф и дизентерия. Чудовищные эксперименты по их применению проводятся на живых людях, а если точнее – то на военнопленных. В основном, конечно, на китайцах, но встречаются и военнослужащие союзных держав и даже русские из числа белоэмигрантов, которых японцы сочли подозрительными элементами. Из попавших в так называемые «отряды» узников живым не возвращается никто.

Всего за период войны было создано шесть подобных секретных подразделений. Я имею в виду – основных, без учёта филиалов и подчинённых спецотрядов. Из них к зоне Южных морей относится лишь один «Отряд 9420», или «Ока», размещённый в Сингапуре. Все остальные действуют в материковом Китае. Наиболее же печально известным, без сомнения, является зловещий «Отряд 731» в округе Пинфань, по сути представляющий собой оснащённый самым современным оборудованием институт по подготовке средств бактериологической войны. И применению их на практике, само собой. Подлинная лаборатория дьявола!

Первоначально японцы пробовали сбрасывать заражённых чумой блох с самолетов. Но практика эта особым успехом не увенчалась. При падении, видите ли, у блох лапки ломаются!

– Это что, шутка, что ли?! – воскликнул поражённый Борис.

– Какие уж тут шутки, когда плакать хочется. Нет. Истинная правда. Затем заражённым материалом стали начинять обычные авиабомбы. Но и в таком случае, при последующем взрыве, большинство бактерий погибало. И тогда возглавлявший «Отряд 731» генерал-лейтенант медицинской службы Сиро Исии самолично разработал особую фарфоровую бомбу. Специальный пиропатрон подрывал её на высоте от ста до пятидесяти метров над землёй, после чего содержавшиеся внутри бактерии, вместе с питательной средой, разлетались во все стороны.

Впервые на практике японцы применили бактериологическое оружие в войне с Китаем. В 1940 году, под личным руководством самого Исии, в районе города Нинбо с самолетов сбросили блох, послуживших переносчиками чумы. В результате среди местного китайского населения вспыхнула эпидемия этой болезни. Второй достоверно установленный случай относится уже к дням так называемой Битвы при Чандэ в ноябре – декабре сорок третьего. Чтобы сломить упорное сопротивление китайских войск, сотрудники «Отряда 731» также распылили с воздуха в тридцатишестикилометровой зоне вокруг города инфицированных чумой блох. Кстати, при Чандэ японцы использовали и химическое оружие. Это тоже документально подтверждено. Кроме того, бактериями паратифа и сибирской язвы массово заражались водные источники, поля и продукты питания во время отступления японской армии из Центрального Китая в 1942 году. И это не говоря уже о специальном распространении различных болезней в лагерях для военнопленных!

– А против союзников японцы бактериологическое или химическое оружие не использовали?

– Пока бог миловал. Видимо, всё ещё опасаются. Хотя им и без того многое припомнят. И «марши смерти», и резню мирного населения, и жестокие убийства наших военнопленных…

А вот на советско-германском фронте случаев применения бактериологического оружия зарегистрировано не было. По крайней мере, в официальных источниках ничего об этом не говорится. Прочие же (и весьма редкие, надо сказать) сообщения на данный счёт и вовсе относятся к категории «странных». Например, в конце августа – начале сентября 1941 года под Москвой, на позиции 16-й армии, которой командовал тогда ещё генерал-лейтенант Константин Рокоссовский, немцы начали сбрасывать с самолётов кульки из плотной бумаги. Внутри тех находились «мельчайшие насекомые». Разумеется, советское командование встревожилось. По приказу Рокоссовского все подобные пакеты немедленно сжигались на месте. Некоторые из них, с соблюдением всех мер предосторожности, отправили в Москву. Вскоре оттуда пришел ответ – ничего опасного. Но в чём дело, учёные так и не объяснили.

Почти год спустя, в октябре 1942 года, похожий случай произошёл и под Сталинградом. Правда, на сей раз в роли «пострадавших» оказались уже немцы. Шестнадцатого октября в штаб оборонявшегося на так называемом «Северном заслоне» 14-го танкового корпуса полетело паническое донесение о том, будто после атаки советских штурмовиков Ил-2 на позиции 3-й моторизованной дивизии были сброшены бомбы нового типа, после взрывов которых вокруг разлетелось множество «мелких черных насекомых». Вдобавок, ещё и принявшихся кусать немецких пехотинцев! Собранные насекомые подверглись тщательному изучению санитарно-гигиенической службы 6-й немецкой армии. И опять никакой информации о полученных результатах.

Зато химическое оружие немцы, пусть и изредка, но всё же использовали. (И это без учёта печально известных газовых камер и машин-душегубок.) С одним из таких случаев довелось столкнуться и Борису. Ещё в бытность боёв в Сталинграде. Утром 24 сентября его, вместе с военнослужащими других обслуживающих подразделений, а также добровольцами из числа рабочих и коммунистов, включили в сводный отряд, брошенный на поддержку оборонявшегося к югу от железнодорожного вокзала «Сталинград 1» и в районе городского театра 272-му полку войск НКВД. Предпринявшие своё очередное наступление немцы пёрли на этом участке неудержимо. Помимо штурмовых орудий 71-ю пехотную дивизию противника поддерживала и батарея зенитной артиллерии, поставленная на прямую наводку.

Не успели добровольцы прибыть на КП 272-го полка, как со стороны немцев начался очередной артиллерийский обстрел. Однако вместо привычных разрывов, выпущенные самоходками снаряды стали лопаться с негромкими хлопками. А потом из развалин, куда они падали, вдруг поползли клубы плотного зеленовато-желтого дыма. И тотчас отовсюду послышался надсадный удушливый кашель.

– Газы! – панически заорал кто-то. – Газы!!!

– Не ори! – оборвал его один из не потерявших голову командиров. – Всем надеть противогазы и оставаться на своих местах! Отобьёмся!

Увы, но противогазов почти ни у кого не оказалось. За ненадобностью солдаты предпочитали их выбрасывать под шумок, а в освободившихся удобных сумках носить разные полезные вещи. И неизвестно ещё, как бы всё сложилось, если бы не случайно очутившаяся на КП военфельдшер Ефросинькина.

– Не бойтесь, товарищи! – звонко выкрикнула она и тут же закашлялась. – Это хлорпикрин! Газ не удушающий, а только слезоточивый!

– Ты-то откуда знаешь? – хрипло каркнул в ответ Борис, утирая и впрямь текущие беспрерывным потоком слезы.

– Нас в «Осоавиахиме» во время занятий по химподготовке в подвал, заполненный именно хлорпикрином, загоняли. Ну, чтобы не ловчили и противогазы правильно надевали. Отравиться – не отравишься, а наревёшься вдоволь!

И пусть паники удалось избежать, но немцы всё же в течение дня оттеснили 272-й полк ближе к устью Царицы. Уж очень напор их оказался силён для обескровленных советских подразделений. Разумеется, об этом случае старшему сержанту Баккеру Борис ничего не рассказал.

Неоднократно жаловались и на якобы применяемое немцами химическое оружие и советские летчики. Так, согласно рапорту лейтенанта Логинова из 2-й эскадрильи 629-го истребительного авиаполка, действовавшего в районе станицы Нижнечирской, от 27 июля 1942 года: «Противник уходил бреющим полетом, ведя сильный огонь и пуская ядовитый дым сероватого цвета». Два дня спустя о том же сообщалось и в «Журнале боевых действий» 434-го отдельного истребительного авиаполка: «При атаке Хе-111 с близкой дистанции капитаном Пендюр с хвоста Хе-111 была пущена струя газообразного зеленого вещества, предположительно газа».

Об отравляющем веществе зелёного цвета, выпущенном с немецкого самолета «Дорнье-Do-215» докладывал и летчик Кошелев из того же 434-го ОИАП, но уже 23 сентября. Вообще пилотам этого полка отчего-то везло на «газы». Пару дней спустя пятерка наших истребителей Як-7Б атаковала группу немецких пикировщиков Ю-87, бомбивших станцию Иловля. И вновь немцам удалось уйти из-под удара путем массированного пуска отравляющих газов. На сей раз – голубого цвета.

Имелись и пострадавшие в результате подобных «газовых атак». К примеру, 12 сентября 1942 года лейтенант Бурнозян из 629-го истребительного авиаполка во время воздушного боя с «Юнкерсом-Ю-87» получил отравление, из-за которого у него началась рвота и покраснели глаза. Однако самый печальный случай произошёл ещё летом. Соответствующую запись об этом можно найти в «Журнале боевых действий» всё того же 629-го ИАП от 30 июля: «При попытке таранить самолет противника нашими летчиками он стал пускать ядовитый газ. Пилот Поддубский на дистанции в 20 м попал в струю, потерял сознание, упал. Самолет сгорел, пилот погиб».

Увы, но его смертью потери наших лётчиков от «газов» отнюдь не ограничились. Днём 4 августа истребители Як-1 43-го ИАП, базировавшегося на аэродроме Иловля, завязали бой с немецкими бомбардировщиками Ю-88. При этом, самолёт лейтенанта Варимченко зашёл одному из «Юнкерсов» в хвост и приготовился открыть огонь. Однако с того сразу было выпущено два клуба серого дыма, после чего Як-1 отвернул в сторону, свалился в штопор и врезался в землю в районе Стародонского. Пилот даже не пытался покинуть кабину. И опять в полку сделали вывод: «с Ю-88 было выпущено отравляющее вещество…».

Ну вот как к этому относиться? То ли что-то действительно было, то ли мы имеем дело с очередной фронтовой легендой. Типа, сидевших на деревьях финских снайперах-«кукушках». Мол, во время советско-финской войны житья от них не было! Находились даже многочисленные очевидцы. И это при всём при том, что ни один опытный снайпер никогда подобную позицию не выберет. Да, с дерева видно далеко, но его, при нужде, нельзя покинуть быстро и незаметно. Да и окружить солдатам противника не составит особого труда. Нет, сидевшие на деревьях снайперы – это миф. А вот пущенные с самолетов газы? Вопрос…

Что до японцев, то они ещё во время конфликта на реке Халхин-Гол в августе 1939 года пытались использовать бактериологическое оружие. Без особого, впрочем, успеха. В начале же Второй мировой войны самураи вынашивали планы по заражению болезнетворными бациллами воды в Амуре и Уссури, но потом от замыслов этих отказались, предпочтя придерживаться заключённого с СССР договора о ненападении. Особенно – после победы Красной армии под Москвой…

Продолжавшаяся война, впрочем, вносила свои коррективы и в информацию, полученную Борисом от старшего сержанта. Так, по мере десантных боёв за остров Лейте, американское командование распространило среди своих союзников коммюнике, в котором сообщалось о новых типах применяемых японцами мин-ловушек. Были среди них даже сделанные из… кокосовых орехов! Да-да, именно так. Внутренности ореха, как-то – копра и кокосовое молоко удалялись, внутрь насыпался чёрный порох, а в середину закладывалась ручная граната широко распространённой у японцев модели 91. Получавшаяся импровизированная мина пользовалась большой популярностью из-за несложности изготовления и простого камуфляжа. Как правило, её маскировали, помещая среди прочих кокосовых орехов. Иногда такие мины использовались и в качестве наступательного оружия. Тогда к начинённому взрывчаткой ореху привязывался шнур или бечёвка длиной около метра, позволявший раскручивать его для большей дальности броска. Правда, как отмечали многочисленные наблюдатели, от использования подобных мин было больше шума и грохота, чем реального поражающего эффекта.

Хотя чему здесь удивляться? Производство мин и гранат из подручных материалов широко практиковалось обеими воюющими сторонами. Особенно в условиях дефицита обычного вооружения. Так, те же голландцы в Нидерландской Индии, после захвата своей метрополии немцами, быстро наладили выпуск самодельных гранат на пиротехнической фабрике в Бандунге. Основными составляющими их, помимо тротила, были… дерево и картон. Соответственно и эффект от разрыва зачастую сводился лишь к яркой вспышке и громкому хлопку. Да и во влажном тропическом климате картонные цилиндры с деревянными днищами, крышками и оправками, и картонными же полосками, крепящими предохранительный ремень, довольно часто выходили из строя. В частности, ослабевал вышеупомянутый ремень, что было чревато самопроизвольной постановкой гранаты на боевой взвод.

Сама система тоже отличалась некоторой замысловатостью. Внутри гранаты находились два тротиловых блока – верхний и нижний, разделённые иглой безопасности. Там же помещались детонатор и ударник с держателем. Игла безопасности снаружи корпуса гранаты соединялась с пружиной выбрасывателя, а место соединения закрывалось защитным колпачком. Тот, в свою очередь, плотно обматывался предохранительным ремнём, крепившимся картонной полоской, приклеенной к корпусу.

Для приведения гранаты в боевое положение внутрь вставляли запал или детонатор. Затем взводилась пружина выбрасывателя, закреплявшаяся специальным крючком на верхней крышке. Перед самым броском следовало сорвать картонную полоску, крепившую к корпусу предохранительный ремень. Тот начинал разматываться. Через некоторое время ремень полностью ослабевал, и игла безопасности под действием пружины выбрасывателя выскакивала наружу. Верхний тротиловый блок под весом деревянной оправки начинал скользить вниз. Ударник с детонатором от соударения теперь удерживала лишь специальная внутренняя пружина. Для последующего взрыва хватало малейшего толчка или сотрясения. Система, как видите, сложная, но не кокосовый же орех, в конце концов!

Другим типом повсеместно использовавшихся японцами импровизированных мин были деревянные ящики и коробки, наполненные пикриновой кислотой или пикратом аммония (даннитом). В качестве детонатора они также снабжались ручными гранатами модели 91 или модели 97. Подобные мины часто устанавливались в густой траве вдоль дорог, либо закладывались под половицы или ступеньки лестниц в домах, используемых японцами под склады боеприпасов. Как правило, взрывались они от давления или при натяжении. Иногда, впрочем, одномоментный подрыв всего минного поля достигался и посредством электрического тока.

Доводилось Борису использовать полученные навыки и на практике. Негласно, конечно. Нейтральный статус это не приветствовал, но случай здесь был особый. Не прямые боевые действия, а своеобразная минная война. А уж взорвётся твоя мина под противником или благополучно долежит до послевоенного разминирования – одному богу известно.

Для борьбы с оставшимися на Биаке и продолжавшими скрываться в джунглях отдельными военнослужащими японской армии, голландцы, помимо облав и патрулей, повсеместно применяли и растяжки. Ставили их на укромных тропах в лесной чаще, где, по сообщениям туземцев, и замечали прячущихся солдат противника. Для начала находили подходящее молодое дерево, в развилке которого и укрепляли обычную яйцевидную ручную гранату, крепко приматывая её к стволу. Затем от кольца на уровне середины голени протягивали над тропой тонкую проволоку, маскируя её ещё и стеблями папоротника или иных вьющихся растений. И – готово.

Поставил пару ловушек под чутким руководством голландских инструкторов и Борис. Правда, для этого ему пришлось пройти и краткий курс обращения с саблей-клевангом. А без неё в джунглях никуда! И тропу расчистить, и стебли травы раздвинуть, и тот же папоротник срубить.

И вот однажды одна из таких мин сработала. Бросившиеся на грохот взрыва патрульные обнаружили возле места установки растяжки шипящего от боли японца в окровавленной гимнастёрке с нашивками второго лейтенанта и эмблемами 222-го пехотного полка. И тут на Бориса словно снизошло озарение.

– Lieutenant Nakamore, I presume? – шагнув вперёд, утвердительно спросил он у раненого.

– Yes, sir, – с готовностью закивал тот.

– Как ты догадался? – улучив момент, шепнул Борису на ухо возглавлявший патруль голландский капитан.

– Просто вспомнил протокол допроса одного пленного. Спасибо рядовому Сасаки. Он там подробно всё описал.

– До нас эта бумага не дошла, – присвистнул капитан. – Небось, опять в штабе осела.

– Ну, зато теперь вы можете пообщаться с самим Накаморе, собственной персоной…

Подразделение NICA на Биаке, к которому прикомандировали Соколова, размещалось в палаточном лагере на берегу моря. Благо, жаркий тропический климат позволял. На форму одежды – особенно в свободное от службы время, командование тоже смотрело сквозь пальцы. Оттого и разгуливали солдаты повсюду в шортах, майках, расстёгнутых рубашках с закатанными рукавами, а то и в одних плавках. На патрулирование, правда, выходили по всей форме – в панамах, брюках, гимнастёрках, высоких ботинках-берцах. Тут уж с дисциплиной не поспоришь. Ну а на досуге чего ж не расслабиться или личными делами не заняться? Вот и кучковались все по интересам. Кто на гитаре играл, кто мышцы самодельной штангой накачивал, а кто и бельишко в ближайшем ручье стирал. Благодать!

В соответствии со здешними, несколько легкомысленными нравами и дела голландской администрации приходилось разбирать несколько необычного плана. Как, например, такое.

В три часа утра 27 октября в городок Босник из Сансапура прибыл сержант Сумантри, направлявшийся на остров Моротаи. С собой он имел багаж и крупную сумму денег. Разумеется, не своих, а казённых. По согласованию с местным командованием, сержант положил вещи и сундучок с деньгами в стоящий перед служебной конторой трейлер, с тем чтобы на следующее утро армейский джип отбуксировал его на аэродром. При этом часовых специально предупредили о повышенной бдительности в отношении находящейся там крупной суммы.

Однако, когда вечером того же дня, примерно в половине десятого, капитан NICA Уленбрук отправился проверять посты, то обнаружил, что искомый трейлер благополучно исчез. Словно испарился. Офицер сразу же поднял тревогу. Первым, разумеется, отыскали самого Сумантри. На прямой вопрос, где трейлер, сержант, не моргнув глазом, ответил:

– Да проезжал мимо артиллерийский тягач, я и попросил водителя подсобить. На место отвезти. Да вы не волнуйтесь! Всё будет в полном ажуре! Деньги и багаж для пущей сохранности я на сам тягач перегрузил. А шофера специально предупредил. Смотри, мол, большую ценность везёшь!

«Идиот? Или прикидывается?» – с тоской подумал капитан, глядя на открытое, широко улыбающееся лицо Сумантри.

Тотчас организовали широкомасштабные поиски. Тягач вскоре отыскали в расположении своей части. К счастью, шофер – американец Ярнелл – оказался честным малым. И вещи, и, что самое главное, деньги, пребывали в полной сохранности. Но откуда об этом мог знать сержант Сумантри, вот так запросто вручивший денежный ящик фактически в первые же попавшиеся руки?! Да ещё и доверительно сообщивший о его содержимом?!

– Посылают, чёрт знает кого! – в сердцах выругался майор Схермерс, когда ситуация более или менее разрешилась благополучно. – Мало того, что он язык за зубами держать не умеет, так ещё и ни единого слова по-английски не знает! О чём в штабе вообще думают?! Ведь до Моротаи иначе, чем на американских самолетах, не добраться!

Наш представитель очень смеялся, услышав об этом случае.

Помимо тылового района на Биаке союзники намеревались продемонстрировать Борису свои операции ещё и в австралийской части Новой Гвинеи. (Осенний патруль лейтенанта Гоу, разумеется, был не в счёт.) Однако после взятия Маданга кампания там в основном свелась к стадии зачистки в районах, прилегающих к Аитапе и Веваку. Ничего интересного борьба с полностью изолированными очагами сопротивления противника из себя не представляла. Пускай японцы и сражались с отчаянием обречённых. Вместо этого австралийское командование предложило «наблюдателю из СССР» гораздо более заманчивую в военном отношении цель. А именно – остров Бугенвиль. Сейчас как раз начинался второй этап операции по его окончательному освобождению.

До войны Бугенвиль находился под управлением Австралии. После начала японской агрессии крошечный гарнизон острова успели эвакуировать, поэтому оккупанты высадились здесь без особых помех. И сразу же принялись деятельно обустраиваться. За короткое время своего владычества японцы построили несколько аэродромов, военно-морских баз и якорных стоянок как на самом Бугенвиле, так и на близлежащих островах. Всё это позволило им продолжить свою экспансию на юго-восток, вниз по цепи Соломоновых островов и далее до Новой Гвинеи.

В свою очередь, американцы намеревались отвоевать Бугенвиль в ходе целой серии десантных операций, направленных на нейтрализацию крупнейшей японской военной базы в Рабауле, что на острове Новая Британия. Здесь тоже имелись свои нюансы. К 1943 году Рабаул уже находился в пределах досягаемости тяжёлой авиации союзников. Занятие же Бугенвиля позволяло построить аэродром, с которого Новую Британию могли бомбить уже и лёгкие бомбардировщики под прикрытием истребителей сопровождения. Соответственно, весь остров американцам был не нужен. Хватило бы и достаточно ровной площадки, пригодной для обустройства авиабазы.

Всем этим условиям полностью соответствовала местность в районе мыса Торокина, расположенная достаточно далеко от места дислокации основных японских сил и к тому же надёжно прикрытая со стороны суши горными хребтами и труднопроходимыми джунглями, что значительно усложняло ответную реакцию противника. Так и получилось. Американцы десантировались на Бугенвиле утром 1 ноября 1943 года. Японцы предприняли сразу несколько отчаянных попыток выбить их с острова, но успехом они не увенчались. К началу нового, 1944 года, операция по «умиротворению» Рабаула перешла в свою решающую фазу. Немалую роль в ней сыграли и аэродромы, оперативно построенные на Бугенвиле. Последний раз японцы попытались положить конец их активности в марте и вновь потерпели неудачу, понеся ощутимые потери. После этого они уже не атаковали американскую базу в районе Торокины, ограничившись обороной своих аэродромов в других частях острова.

Ситуация изменилась в октябре 1944 года, когда американцы задумали высадиться на Филиппинах. Генералу Макартуру потребовались все наличные силы, поэтому операцию по окончательному освобождению Бугенвиля было решено передать австралийцам. Те с радостью согласились, поскольку горели желанием подчеркнуть свою значительную роль в продолжающейся войне. Командующий переброшенным на Бугенвиль 2-м австралийским корпусом генерал-лейтенант Сэвидж разделил остров на три сектора – северный, центральный и южный.

На севере основные боевые действия развернулись за горный хребет Цимба, препятствовавший дальнейшему продвижению на узкий полуостров Бонис, куда австралийцы намеревались вытеснить японцев. Преграда эта действительно выглядела внушительно и без всякой активной обороны – подковообразная цепь скал вулканического происхождения, крутые склоны которых поросли густой труднопроходимой растительностью, да и, в придачу, представляли собой самый натуральный лабиринт из японских окопов, землянок и огневых позиций.

Вот эту-то мощную природную крепость и намеревался взять шедший в авангарде австралийской 11-й пехотной бригады батальон 31/51 подполковника Джозефа Келли. Сформирован он был из сил местной самообороны, оттого и имел столь причудливую нумерацию. В апреле 1943 года правительство Австралии приняло решение о слиянии двух ранее существовавших милиционных батальонов штата Квинсленд – 31-го и 51-го – в один. Так на свет божий появилась новая воинская единица.

С июля 1943-го по август 1944 года пехотный батальон 31/51 нёс гарнизонную службу в Мерауке – импровизированной столице оставшейся не оккупированной японцами части Нидерландской Новой Гвинеи. За всё это время австралийцам лишь дважды довелось непосредственно столкнуться с противником. Во второй раз бой с плывущими на лодках японскими десантниками принял гарнизон расположенного на реке Эйланден наблюдательного поста № 5 под командованием лейтенанта Рудакова. Выходца из семьи русских эмигрантов, кстати говоря!

В июле 1944 года батальон 31/51 перевели из ополчения в состав имперских вооружённых сил. При помощи этой лазейки его теперь могли свободно перебросить за пределы Австралии и её владений. Что и случилось в декабре, когда подразделения 11-й пехотной бригады бригадира Стивенсона отправились на Бугенвиль. Вот к этому готовившемуся к решительным боям батальону и прикомандировали Бориса, вскоре после новогодних праздников прибывшего на остров.

– Вы куда, молодой человек, желали бы отправиться? – заинтересованно спросил Келли у явившегося к нему с предписанием посланца загадочных русских.

– Конечно, где погорячее! – козырнув, отчеканил Борис. – В тылу мы всегда успеем штаны протереть!

– Хвалю за решимость! – расчувствовался подполковник. – Раз так, то отправляйтесь в роту «D». Она у нас сейчас за разведку подступов к вражеским позициям отвечает. Капитана Тайтли я уведомлю…

От прочих виденных прежде Борисом военнослужащих союзников австралийцы прежде всего отличались своими широкополыми шляпами, которые они упорно продолжали носить даже во время боёв вместо положенных по штату касок британского образца. Сам «наблюдатель из СССР» до сих пор щеголял в выданной на Биаке униформе NICA, по сути являвшейся вариацией американской. Проблем с идентификацией не должно было возникнуть. С американцами австралийцы сотрудничали долго и продуктивно.

В 12.00 17 января 1945 года 17-й взвод роты «D» покинул селение Путо и по прибрежной дороге двинулся к хребту Цимба, намереваясь определить, нельзя ли обойти эту позицию с правого фланга. Отправился с австралийцами и Борис. За три с половиной часа, со всеми возможными мерами предосторожности, прошли ярдов пятьсот к северу. И всё же, как ни ждёшь подсознательно этого момента, первый выстрел всегда раздаётся неожиданно.

Сначала в 16.20 из джунглей громыхнула винтовка, а затем раздалась короткая пулемётная очередь.

– О, «дятел» застучал! – укрывшись за стволом дерева и стреляя в ответ, тотчас прокомментировал один из австралийцев.

– Кто, простите? – переспросил тоже залёгший Борис.

– Ну, японский пулемет «Тип 92». Мы его «дятлом» прозвали. За темп стрельбы.

– А, понятно! А мы в Союзе немецкие пулеметы Геббельсами называли!

Дальнейшему продвижению препятствовали несколько японских дзотов. Или, как их называли австралийцы, по аналогии с временами Первой мировой, «коробок для пилюль» (pill boxes). Здесь, впрочем, за неимением бетона японцы весьма искусно строили их из засыпанных землёй стволов поваленных кокосовых пальм и даже… пятидесятигаллонных стальных бочек!

Один из австралийцев подобрался к ближайшему дзоту и метким броском гранаты заставил его замолчать. Остальные взвод обошёл справа. Впрочем, это было только предполье. Очутившись в тылу первой оборонительной линии противника, австралийцы в 17.10 вышли к трём лесным хижинам, возле одной из которых прохаживался японский часовой. Не успел он вскинуть винтовку, как упал, сраженный сразу несколькими выстрелами.

Внутри хижин обнаружились порядка двадцати винтовок и различное снаряжение. На помощь к начавшему окапываться 17-му взводу сразу же перебросили 18-й взвод с ручным пулемётом «Брен». И вовремя. В 17.32 шестеро японцев с дикими воплями выскочили из джунглей. Один из них даже успел бросить гранату. Ответным огнём из винтовок и пулемёта двое из нападавших были убиты и двое – ранены. У австралийцев две пули – в руку и лодыжку – получил лишь рядовой Лич. По окончании японской контратаки оба взвода вернулись в расположение ротной группы в Путо.

Ночь напролёт в окрестных джунглях был слышен шум передвигавшихся японцев. Один из вражеских солдат даже дважды сказал по-английски: «Дайте команду!» В шесть утра японская артиллерия открыла огонь с вершины хребта. Из выпущенных сорока девяти снарядов калибра 75-мм четырнадцать вообще не разорвались. Или слишком много времени провели во влажном климате джунглей, или сказалось отвратительное качество производства последнего периода войны. Да и остальные, хоть и падали неподалёку от расположения роты, не принесли практически никакого вреда, за исключением лёгкой раны в лодыжку, фактически – царапины, одного из военнослужащих 17-го взвода. Тот даже не стал обращаться в госпиталь, предпочитая остаться в строю.

18 января рота «D» преимущественно продолжала действовать патрулями. Один из них наткнулся в лесу на покинутый японский госпиталь, состоявший из одного большого барака и четырёх хижин поменьше. Рядом австралийцы насчитали около тринадцати могил. Встречи с противником в этот день происходили лишь спорадически. В результате австралийцы убили троих бродивших в джунглях одиночных солдат противника. Сами они потерь не имели.

Во второй половине следующего дня начался сильный дождь, шедший затем всю ночь напролёт. Это был самый натуральный тропический ливень! Или, как называли его австралийцы, heavy rain. С неба, в буквальном смысле, низвергались потоки воды. «Ну и погодка! – мрачно подумал, ёжась в выданном дождевике, Борис. – Действительно, как из ведра! Кому рассказать – не поверят!»

Разразившаяся непогода в значительной мере затруднила активность как союзников, так и японцев. Тем не менее австралийцам удалось захватить два горных орудия. Одно, охранявшееся тотчас застреленным часовым, было в очень хорошем состоянии, смазано и накрыто брезентом. Другое обнаружили брошенным и частично выведенным из строя. Судя по разбросанным вокруг стреляным гильзам, именно из него вёлся огонь по роте накануне утром. Среди прочих трофеев числился и 50-мм, так называемый «коленный», миномёт. Вернее, так его называли союзники. Все попытки стрелять из данного типа оружия с колена неизменно заканчивались плачевно. Прежде всего – для самого миномётчика. Сами же японцы именовали такие миномёты «ножными», из-за того что их можно было подобно мечу носить на поясе. Такие, вот, трудности перевода!

Особого продвижения вперёд пока не наблюдалось. Честно говоря, Бориса понемногу начинали утомлять все эти бесконечные перемещения по мрачному дождевому лесу с перспективой напороться на внезапно выскочившего из подлеска отчаянного японца. Памятуя об инструкциях посла Власова, открыто в боях он не участвовал, однако порой стрелял по вспышкам из выданного австралийским командованием автомата системы Оуэна. А уж попал в кого или нет – бог весть.

Главным событием дня 21 января 1945 года стал захват военнослужащими 16-го взвода крупнокалиберного японского пулемёта «Тип 1» или «Juki». К тому времени австралийцы преодолели уже всё предполье и подошли к главной оборонительной позиции противника. Взять её при поддержке одного только миномётного обстрела не удалось. Пришлось искать обходные пути и возможные разрывы в японской обороне.

Патруль 16-го взвода покинул расположение роты в 06.30 с целью попытать удачи на правом фланге. Не успели австралийцы пройти и пятнадцати ярдов, как наткнулись на брошенное 75-мм орудие со снятым казёнником и без прицела. Очевидно, беспрестанное давление союзников всё же сказывалось на японцах, вынуждая тех отходить к вершине хребта. Оттого и оставляли они передовые посты.

Ещё через сорок ярдов патруль заметил впереди двоих вражеских солдат. В них тотчас полетела граната, но с какими результатами – неизвестно. В ответ откуда-то слева застучал крупнокалиберный пулемёт. Австралийцы залегли и отступили к основным силам взвода. В 09.00 предполагаемую позицию японских пулемётчиков обстреляли из двухдюймового миномёта. Основную же атаку 16-й взвод предпринял ещё час спустя. Одно отделение обходило пулемётное гнездо справа, а другое – слева. Борис предпочел сопровождать именно его.

Патруль слева, двинувшийся вперед в 10.17, успел пройти около тридцати ярдов, пока не попал под обстрел из винтовок и пулемёта. Ведя сильный ответный огонь, австралийцы бросились в атаку между деревьев. На их счастье, вражеский пулемёт находился не в дзоте, а в открытой траншее. Вскочив на бруствер, диггеры перебили всю прислугу из пистолетов и автоматов. Поучаствовал в лихом налете и Борис. Стрелять – не стрелял, но бежал наравне со всеми! Среди троих убитых японцев один оказался с нашивками первого лейтенанта. Забрав документы, эмблемы, ну и пулемёт, само собой, австралийцы вернулись обратно. Всего за время этой акции они имели лишь одного, раненного в руку. Да и то – из числа отделения, наступавшего справа.

28 января 1945 года рота «D» была сменена ротой «B» и выведена в резерв. (Остальные подразделения батальона тоже не сидели сложа руки, участвуя в боевых действиях на других участках.) Однако Борис уходить в тыл не пожелал. Ему хотелось посмотреть, чем же, наконец, закончится осада Цимбы. Да и устал наш агент значительно меньше диггеров на передовой. В самом деле, окопов он не копал, караульную службу не нёс, солдатского скарба на себе не таскал. Питался и то с офицерами. А кормили тех явно лучше, чем рядовых. У батальонных поваров даже машинка для раскатки настоящей итальянской пасты имелась!

Доселе стоявшие во втором эшелоне военнослужащие роты «B» быстро привыкли к местным реалиям. Уже утром 29 января отправившийся на разведку патруль заметил на берегу реки одинокого японца. Очевидно, у того то ли от длительного пребывания в джунглях, то ли от постоянных бомбардировок что-то случилось с головой, поскольку он расхаживал туда и сюда, потрясая в воздухе обнажённым мечом-катаной и орал:

– Эй, вы! Диггеры! Идите сюда! Давайте сразимся, как подобает настоящим воинам!

– Добро пожаловать в двадцатый век, придурок, – презрительно бросил один из австралийцев, срезав помешанного короткой автоматной очередью.

Подобно своим товарищам из роты «D», рота «B» также неоднократно предпринимала попытки подняться вверх и занять хребет, наступая то с юга, то с юго-востока, то с севера. Сделать это было непросто. Гребень хребта, как уже упоминалось, порос густыми джунглями, в то время как подножие его прекрасно просматривалось и, соответственно, – простреливалось. Единственным, каким-никаким, но укрытием, стал туземный сад, изгибавшийся вдоль южного подхода к горной цепи и прозванный австралийцами «Амфитеатром».

Поняв, что кавалерийским наскоком здесь ничего не сделаешь, командование батальона распорядилось провести более тщательную подготовку. Над хребтом неоднократно летали на разведку самолёты австралийских ВВС. Сюда же перебрасывались орудия 2-й горной батареи. Для того чтобы скрыть шум от проведения дополнительных фортификационных работ, японские позиции то и дело обстреливались из миномётов и пулемётов «Брен» и «Виккерс». Грохот стрельбы и разрывов позволял прекрасно замаскировать любые посторонние звуки. Что от лопат, что от кирок. Ну и укреплениям противника доставалось!

Час «Ч» назначили на 09.00 6 февраля 1945 года. Перед началом атаки гребень хребта подвергли внушительной сорокаминутной артподготовке. Всего было выпущено семьдесят четыре снаряда калибра 75 мм, двести семьдесят трёхдюймовых миномётных мин и двести мин калибра 4.2 дюйма. И это не считая обстрела из пулеметов и зениток!

Ровно в девять утра рота «B» капитана Харриса атаковала хребет сразу с двух направлений. Отбросил все условности и Борис, стараясь подавить японские огневые точки скупыми очередями из своего «Оуэна». Трудно, знаете ли, сохранять нейтралитет, когда в голову тебе летят пули, гранаты и даже куски скальной породы, сбрасываемые вниз обороняющимися!

На сей раз «наблюдатель из СССР» шёл с 10-м взводом. По пути к центру хребта австралийцам предстояло сначала спуститься по склону, а потом подняться на общее расстояние в двести ярдов. И всё это под сильным огнем противника. Немудрено, что взвод начал нести первые потери. Наконец, в 09.35 диггеры ворвались во вражескую траншею, где тотчас закипела жаркая рукопашная. Пленных практически не брали. Потерявшие во время штурма троих своих товарищей убитыми и семерых – ранеными, австралийцы успокоились лишь тогда, когда полностью уничтожили гарнизон неприятельского опорного пункта, убив пятерых японцев и захватив ещё один крупнокалиберный пулемёт «Юки».

Атака всей роты окончилась несомненным успехом. Была взята вершина гребня. Однако южные скаты хребта по-прежнему оставались в руках противника. Перед своими новыми позициями японцы заблаговременно выжгли большую поляну. Напрасная попытка прорваться через неё стоила жизней трём диггерам. Ещё один был ранен. Решив больше не искушать судьбу сегодня, австралийцы принялись закрепляться на захваченных рубежах.

Японцы, разумеется, не успокоились. Наступившей ночью они предприняли отчаянную контратаку. Союзники называли такие внезапные налёты «нервными» или «паническими». «Хорошо хоть не психическими!» – невольно отметил про себя Борис, вспомнив известный фильм. Самоубийственная самурайская доблесть мало что могла противопоставить современному автоматическому оружию. Ночная атака, закончившись безрезультатно, обошлась японцам в одного убитого. С австралийской стороны был лишь один раненый.

Ликвидация разрозненных очагов японского сопротивления заняла ещё пару дней. С применением всех возможных сил и средств, разумеется. В 09.30 9 февраля 1945 года западную оконечность хребта Цимба, где ещё держались японцы, подвергли обстрелу из трёхдюймовых миномётов. Ответного огня не последовало. Затем в 11.45 три австралийских истребителя сбросили туда же шесть бомб, из которых, впрочем, взорвались всего две.

– Ё-моё! – ударив себя по бедрам, от души выругался один из рядовых диггеров. – Даже железо воевать устало! У японцев снаряды не разрываются, у нас – бомбы. Что происходит?

Ответа на этот вопрос, увы, дать никто не мог. После такой комбинированной бомбардировки рота «B» перешла в наступление и заняла оставшиеся японские позиции безо всякого сопротивления. Очевидно, их защитники отступили, не выдержав постоянного австралийского давления. Поднявшийся вместе со всеми к последнему очагу сопротивления противника, Борис с любопытством осмотрелся по сторонам. В воздухе ещё не успел выветриться острый запах тола. То тут, то там – то в засыпанном и почти сравненным с землёй окопе, то вперемешку с разбросанными брёвнами наката разбомбленной землянки лежали мёртвые японские солдаты. Всего австралийцы насчитали пять тел. «Зрелище, конечно, не из приятных, – отвернувшись, подумал наш агент. – Вот она – оборотная сторона любой победы».

После окончания боёв за хребет Цимба Борису предложили ознакомиться ещё и с деятельностью местного отделения ANGAU. Тут как раз небольшая операция на лежащем у северо-западного побережья Бугенвиля острове Таиоф намечалась. Представитель отдела по делам коренных народов капитан Кембридж быстро ввёл «наблюдателя из СССР» в курс дела. В настоящее время японский гарнизон на Таиофе насчитывал одиннадцать человек. Раньше местные туземцы вполне терпимо относились к оккупантам, однако сейчас, после ощутимого поворота в войне в пользу союзников, резко воспылали ненавистью к врагу и буквально горели желанием, так сказать, искупить собственную вину. Впрочем, в их стремлении поскорее избавиться от японского присутствия имелся и вполне рациональный резон. Чем дольше оккупанты находились на острове, тем сильнее он страдал от постоянных союзных бомбардировок. Мир и покой на Таиофе мог наступить лишь после окончательного изгнания врага. Всё это, разумеется, шло только на руку австралийцам.

Разведчики-скауты ANGAU, преимущественно навербованные из местных добровольцев, постарались как можно скорее установить контакт с островитянами. Первоначально это планировалось сделать во время ближайшей поездки туземцев Таиофа с торговыми целями на соседние острова. Однако встревоженные продолжавшимися австралийскими операциями на Бугенвиле, японцы запретили аборигенам выходить в море на своих каноэ. Таким образом, какая-либо связь между островами прервалась. Тогда командование ANGAU 8 марта само отправило разведывательную партию на Таиоф. В скором времени скауты вернулись обратно, привезя с собой троих островитян. В ходе последующей беседы те подтвердили, что японцев на острове всего одиннадцать. Командира своего они называют капитаном, хотя в каком он звании, на самом деле точно установить не удалось. Основная же ценность разговора заключалось в том, что туземцы вновь подтвердили свою готовность всячески содействовать изгнанию оккупантов с острова. На первых порах они пообещали принять у себя боевую австралийскую группу.

Островитян отпустили обратно на Таиоф утром 9 марта с богатыми подарками в виде риса, мяса и табака. Вечером того же дня из гавани Путо, что на побережье острова Бугенвиль, отплыли два каноэ с папуасскими констеблями и местными скаутами. Отправился с боевой группой и Борис. Дело представлялось несложным, да и сидеть без дела в штабе откровенно не хотелось. Спустившаяся на море тёмная тропическая ночь надёжно скрывала две узкие и длинные лодки, мощно проталкиваемые вперед слаженными и ритмичными взмахами вёсел. Скауты и полицейские гребли так сноровисто, что наш агент, которому подобное зрелище было откровенно в диковинку, не мог не залюбоваться на их ладную работу. Внезапно откуда-то издалека ветер донёс характерное тарахтенье двигателя.

– Что это? – тотчас насторожился Борис.

– Наши, – коротко ответил один из констеблей. – Парни из роты «A» 26-го пехотного батальона. Очевидно, возвращаются обратно на баржах после занятия острова Сапоса. И, правда, не могли другого времени найти! Как бы они нам всю обедню не испортили!

– Почему?

– Так движки барж не только мы слышим, но и япошки! А звуки над водой далеко разносятся…

До Таиофа боевая группа добралась в час ночи 10 марта. Там австралийцев уже ждали. Некоторое время, впрочем, потребовалось для сбора старост окрестных деревень. Пока они подходили, Борис лихорадочно старался вспомнить всё ранее услышанное от капитана Кембриджа о системе местного самоуправления. Учредили её ещё немцы в своих владениях на Новой Гвинее, а потом переняли и австралийцы. Так, во главе каждой папуасской деревни ставился вождь, называвшийся лулуаи. Символом его власти являлась особая остроконечная шапка с красной лентой. В случае же если лулуаи назначался начальником не одной, а сразу нескольких деревень, то ему вручался ещё и посох с серебряным набалдашником. Вступление их в должность всегда обставлялось очень торжественно. Лулуаи занимался сбором налогов, следил за выполнением предписаний колониальной администрации, разбирал мелкие споры, возникшие между односельчанами. В помощь ему выделялся тултул (tul tul), или «информатор». Символом должности последнего также являлась остроконечная шапка, но уже не с одной, а двумя красными лентами. Вот такая цветовая дифференциация. Но только не штанов, а шапок.

Однако были и свои особенности. На Бугенвиле и прилегающих островах лулуаи отчего-то назывался кукураем. Он и рассказал австралийцам о распорядке дня оккупантов. По словам кукурая, японцы спали до тех пор, пока их повар не приготовит завтрак, после чего все собирались в столовой. Происходило это около восьми утра. Вот тогда можно на них и напасть. Самое удобное время! Во-первых, японцы будут заняты едой, во-вторых – соберутся все в одном месте.

Патрульным ANGAU этот план показался разумным. Окончательно согласовав все детали, австралийцы распустили собрание в четыре утра. Тем не менее всё пошло совсем не так, как изначально задумывалось. В самом деле, японцев насторожили раздавшиеся посреди ночи шумы моторов десантных барж. Встав рано, вопреки своему обыкновению, они предприняли собственные контрмеры. Выставив часового на единственной тропинке, подходившей к их базе, японцы демонстративно принялись чистить своё оружие, в том числе – два ручных пулемёта. Боевой дух островитян сразу резко упал. Ни во время завтрака, ни во время обеда напасть на врага они так и не отважились. От дневной атаки, ввиду собственной малочисленности, отказались и патрульные ANGAU.

К счастью, в три часа дня в их расположение примчался запыхавшийся туземец.

– Вечером джапы собираются отплыть с острова! – с ходу выпалил он.

– Точно? – переспросил командир патруля.

– Да. Требуют предоставить им четыре каноэ с гребцами.

– Так, так, так. Хорошо. Значит, есть возможность напасть по пути. Этим нужно непременно воспользоваться. Слушай, милейший, скажи своим, чтобы постарались усадить в одно каноэ японского «капитана» и следующего после него по рангу. Ну, сержанта, унтер-офицера, не знаю, кто там у них. Типа, из-за почтения к их званиям. Остальных пусть сажают по трое в лодку. В принципе всё так и должно получиться. Двое в одном каноэ и девять – в трёх других. Подозрений, думаю, это не вызовет никаких. А дальше следует поступить вот как…

К вечеру погода испортилась. Начался нудный моросящий дождик. Боевая группа ANGAU заблаговременно заняла позиции в условленном месте на берегу моря, в укромном устье небольшой речушки. Буйная тропическая растительность здесь словно расступалась в стороны, открывая прекрасный вид на расстилающуюся до самого горизонта водную гладь. Начало смеркаться. Борис, на сей раз вооружённый биноклем вместо автомата, постарался занять позицию поудобнее. Чувствовал он себя, откровенно говоря, не совсем в своей тарелке. Сколько раз в боевых операциях участвовал, но наблюдать, а не стрелять ему доводилось, пожалуй, не так уж и часто. Вроде и жизнью не надо рисковать, а всё равно – как-то не по себе. Чего-то не хватает!

Наконец, часов в восемь вечера показалась идущая вдоль побережья вереница из четырёх туземных каноэ. Подождав, пока они не окажутся в совсем уж идеальной позиции, командир патруля приподнялся на локте и что было сил крикнул:

– Go!

В этот самый миг заранее предупреждённые туземные гребцы разом перевернули свои лодки. Заоравшие от неожиданности японцы остались барахтаться в воде, а островитяне тотчас нырнули и быстро поплыли прочь от опасного места. И вовремя. По тому же сигналу полицейские и скауты сразу открыли шквальный огонь из всего имевшегося у них оружия. Вскоре всё было кончено. Борис еле успел перевести дух, как показавшаяся неестественно громкой в этом тропическом раю стрельба из винтовок и автоматов стихла. Все японцы, за исключением командира, в которого специально не стреляли, были убиты.

Сноровисто столкнув своё каноэ на воду, папуасские констебли мигом догребли до места побоища и втащили порядком нахлебавшегося воды «капитана» на борт. Потерь при подобном способе засады среди них, естественно, не было. Впрочем, не обошлось и без некоторых минусов. И весьма существенных. Так, оказались утрачены все принадлежавшие оккупантам документы и их оружие. Тем не менее потери эти с лихвой компенсировала кое-какая информация, полученная от захваченного в плен «капитана». Сердечно поблагодарив островитян Таиофа за содействие, патрульные доставили японского командира в Путо в 11.30 11 марта 1945 года. Там-то и выяснилось, что так называемый «капитан» был даже не офицером, а… старшим сержантом Есиясу Яманэ из первой батареи 23-го полка полевой артиллерии. Тем не менее определённые сведения он сообщил. В рамках своего оперативного кругозора, конечно.

Перед самым отбытием с Бугенвиля Борис добился посещения южного сектора боёв на острове. Повод был самый что ни на есть подходящий – применение бронетехники в джунглях. За всё время своей длительной командировки наш агент ещё ни разу не видел танки союзников в деле. А значит, предстоящая операция была для него весьма интересной. Ведь не зря же в период Сталинградской битвы в 133-й танковой бригаде служил! И мог по праву считать себя танкистом. Пусть и ненастоящим.

С начала года 7-я австралийская бригада бригадира Джона Филда наступала на юг Бугенвиля, стремясь окружить и уничтожить ослабевшую от голода и болезней (как считали союзники) 6-ю японскую пехотную дивизию генерал-лейтенанта Цутому Акинаги. К концу марта продвижение вперёд остановили сильные дожди. Редкие дороги, проложенные в джунглях, развезло. К этому времени передовые позиции 25-го австралийского пехотного батальона находились вокруг так называемого Холма Слейтера, прозванного так диггерами в честь рядового Карла Слейтера, раненного здесь в начале месяца, но не оставившего свой пост вплоть до прибытия смены. Численность их, против штатной, тоже снизилась, но ненамного.

Воспользовавшись всеми этими обстоятельствами, японцы решили предпринять контратаку против одного австралийского батальона силами всей своей дивизии, пусть и ослабленной, но всё ещё насчитывавшей свыше трёх тысяч человек. Времени на разведку и серьёзное планирование не оставалось. Более того. Чтобы увеличить количество «активных штыков», Акинаги приказал идти в атакующих цепях и артиллеристам дивизионного 6-го артиллерийского полка. Проку от этой эрзац-пехоты было мало, однако австралийцев предполагалось задавить массой.

Диггеры тоже не дремали. Временно перейдя к обороне, они расчищали сектора обстрела, устанавливали мины-ловушки и проволочные заграждения. Впрочем, в их построении тоже присутствовали определённые изъяны, и проведи японцы чуть более существенную разведку, исход битвы вполне мог быть совершенно иным.

Первая атака последовала в ночь с 27 на 28 марта, когда около сотни японцев попытались отрезать 25-й батальон от его тылов. Австралийцы догадались о подготовке вражеского наступления после того как японские разведчики перерезали телефонные провода, связывающие их подразделения, и успели поднять всех по тревоге. В результате ожесточённого боя натиск противника отбили. В отражении японской атаки приняла участие и рота 61-го пехотного батальона, прикрывавшая бреши в построении соседей. Потери обе стороны понесли умеренные. Девятнадцать убитых японцев при одном раненом и захваченном в плен – против троих убитых и семерых раненых диггеров. Но это было только начало.

28 марта спорадическим японским атакам также подверглись подразделения 5-й полевой артиллерийской батареи и 9-го пехотного батальона. Все они были отбиты без особого ущерба. Это и немудрено. Основной целью японцев по-прежнему оставался 25-й батальон. В течение 30 марта сразу четырём массированным атакам подверглась рота «B», и так ослабленная отправкой разведывательных патрулей. Три первых штурма австралийцы отбили. Перегруппировавшись, японцы подвергли позиции роты сильному миномётному обстрелу, после чего в час дня опять пошли на приступ. Диггеры отразили и его, уничтожив двенадцать солдат противника ценой потери одного своего убитым и двоих – пропавшими без вести. Тем не менее им окончательно стало ясно, что ещё одна такая атака вполне может оказаться последней. Оставив свои позиции, остатки роты отступили на север, в расположение соседней роты «A».

К этому времени какая-либо связь между передовыми подразделениями и штабом батальона прервалась. Пришлось даже прибегать к отправке «бегунов» (вполне официальное название штатной должности, существовавшей как в британской, так и в австралийской армии). Тогда командир батальона подполковник Маккина запросил поддержку бронетехники. Танки на Бугенвиле никогда доселе не применялись, поэтому дело шло медленно. Для начала их ещё следовало доставить по морю на десантных судах. Так или иначе, но вечером 30 марта три тяжёлых танка «Матильда II» – «толстокожих леди», как их называли солдаты, из бронетанкового полка 2/4, подошли к Холму Слейтера. К этому времени Маккина успел сформировать сводный отряд из штабных служб батальона. На чей-то вопрос, кто его поведёт, подполковник просто ответил:

– Я поведу. Там, впереди, мои люди. Нужно их выручить.

Прибывший с танковым эскадроном Борис тоже решил поучаствовать в атаке. Дело, в конечном итоге, для него привычное. Пусть и не входящее в обязанности «наблюдателя»! Да и, с другой стороны, чисто по-человечески было неудобно. Люди же товарищей идут спасать.

В 09.08 танки, в сопровождении сводного отряда, двинулись к позициям осаждённых рот «A» и «B». Впереди шёл армейский бульдозер, расчищавший дорогу в джунглях и помогавший сапёрам наводить переправы через ручьи и речушки. Впрочем, не обошлось и без некоторых накладок. Так, по достижении большой воронки от снаряда выяснилось, что у танков закончилось горючее. Никогда прежде не бывавшие в боях танкисты размахивали руками, пехотные командиры тоже размахивали руками. «И тут дурдом!» – не преминул мысленно прокомментировать Борис. Наконец, в тыл отправили джип, который и привёз дополнительные канистры.

В 12.50 колонна дошла до позиций роты «D». Маккина немедленно снял оттуда два взвода и направил их в обход левого фланга с приказом любой ценой связаться с осаждёнными и поддержать их. Обязанности же по обороне периметра подполковник возложил на штаб роты. В это время танки под прикрытием сводного отряда атаковали опорный пункт японцев, откуда вёлся непрерывный огонь. «Матильдам», впрочем, особого вреда он не причинил, чего не скажешь об обратном эффекте. А он был поистине сокрушительным. Не выдержав сосредоточенного обстрела из танковых орудий и пулемётов, японцы в панике бежали.

Подобного результата, честно признаться, не ожидали и австралийские командиры, привыкшие к типичной войне в джунглях. А именно – мелкими подразделениями, патрулями, с использованием лёгкого стрелкового оружия, пулемётов и миномётов. А тут пришли неуязвимые для пуль бронированные чудовища и быстро всё решили! Установив связь с окружёнными ротами, Маккина приказал им готовиться к отходу к ручью Керо. Запасы миномётных мин, быстро вывезти которые не представлялось возможным, уничтожили путём подрыва. Во время эвакуации тяжёлого вооружения японцы попытались предпринять очередную атаку, но были тотчас отогнаны танками, потеряв одиннадцать человек.

Тем не менее наступательный порыв противника ещё отнюдь не исчерпал себя. Когда колонна из шести австралийских джипов направилась к казалось бы уже очищенным позициям для вывоза раненых, то в ста ярдах к северу от расположения роты «D» попала в засаду. Трое водителей и один сопровождающий были убиты. В 18.30 31 марта к брошенным машинам прорвался сводный отряд с танками, отбросив японцев. Поскольку наступала ночь, возвращаться в темноте танкисты отказались. Раненых собрали в одном месте. Охраной их, а также джипов и танков занялись штабисты из сводного отряда.

Ночь прошла относительно спокойно. Утром 1 апреля все пятьдесят восемь раненых, семерых из которых пришлось нести на руках, были благополучно вывезены из опасной зоны. Одновременно Маккина приказал роте «D» тоже отойти к ручью Керо. Там она объединилась с ротой «A», а остатки роты «B» отвели в тыл. Подполковник спешил уплотнить свои силы, поскольку обстановка продолжала оставаться тревожной и о дальнейших намерениях противника можно было только догадываться. Поэтому к действовавшей отдельно роте «C» направили патруль из 16-го взвода 61-го пехотного батальона с проводниками из 25-го батальона с приказом в ночь с 1 на 2 апреля отойти к основным силам.

Японцы пока особой активности не проявляли. Периодически расположение австралийцев подвергалось артиллерийскому обстрелу, да изредка среди деревьев мелькали фигуры вражеских солдат. Час «Ч» наступил в 05.00 5 апреля. В ярком лунном свете японцы большими силами атаковали штаб 25-го батальона. В течение почти полутора часов на австралийские позиции непрерывно накатывались «живые волны». Одни японцы бежали с примкнутыми штыками, другие стреляли на ходу «от бедра». Для Бориса эта ночь показалась подлинным кошмаром. Отовсюду мелькали вспышки выстрелов, раздавались дикие вопли атакующих японцев, хрипы и стоны умирающих. Поднятые на ноги по тревоге буквально за пять минут до начала основного штурма, австралийцы еле успели занять свои огневые позиции. Некоторых из врагов удалось остановить всего в четырёх ярдах от окопов. Другие запутались в проволочных заграждениях.

Диггеры встретили противника мощным ответным огнём. Задачу им облегчало ещё и то, что артиллеристы заранее пристреляли себе цели перед оборонительным периметром. Без устали грохотали австралийские «Брены» и «Виккерсы». Все японские атаки были отбиты. Тем не менее залёгшие в мёртвой зоне уцелевшие самураи ещё пытались забрасывать позиции австралийцев гранатами, как ручными, так и выстреливающимися при помощи винтовок. Те отвечали выверенной снайперской стрельбой. Потом к ликвидации последних очагов сопротивления привлекли танки.

К полудню 5 апреля на Холме Слейтера воцарилась тишина. При ярком свете солнца его окрестности представляли собой поистине жуткую картину. Повсюду – перед колючей проволокой и на ней – лежали целые груды мёртвых тел. На следующий день бульдозеры отрыли три длинных траншеи, в которых и похоронили погибших японцев. Всего австралийцы насчитали 296 трупов. Что характерно, но при таком количестве убитых сдаваться японцы категорически не желали. В плен удалось взять лишь пятерых, да и тех – раненых. Среди погибших оказались и командиры обоих японских полков – полковник Муто и подполковник Кодзи. Хватало и других офицеров высших рангов.

Участие в битве на Холме Слейтера надолго врезалось в память Бориса. Давненько он так не рисковал, как в тот раз, идя вслед за натужно ревущей двигателем «Матильдой» и стараясь не морщиться от свистевших повсюду пуль. Очевидно, глядя на это геройство, австралийские командиры тоже решили, что с них хватит. Ещё, не ровен час, голову представителю нейтрального государства отстрелят! Проблем потом не оберёшься!

Между тем в Москве о существовании своего агента словно забыли. Ни приказа о возвращении, ни нового задания Борис так и не получил. Пришлось и дальше курсировать по тыловым голландским и австралийским районам, собирая информацию самого различного характера. Авось в будущем да и пригодится. Союзники к его присутствию относились терпимо. Как видно, очень уж нужна была им Советская Россия для последней, решающей битвы с Японией! К тому же, в зону боевых действий, после острова Бугенвиль, Бориса уже не допускали. Но и по тылу ездить не препятствовали. Не свободно, конечно. Что и как показать «наблюдателю из СССР», союзное командование выбирало само. Тому оставалось или согласиться, или, напротив, вежливо, но твёрдо отказаться. Что до простых офицеров, то многие из них и вовсе стали относиться к Борису, как к хорошему знакомому. Как, например, лейтенант Кнодлер с Япена, в апреле прибывший на Биак с очередным отчётом. Завидев Соколова, он приветственно помахал рукой:

– Доброе утро! Опять в наши края?

– Да.

– А я в штаб приехал. Хочется от души поругаться, да субординация не позволяет. Как будто мало мне своих дел, так ещё и всякой ерундой загружают! Вот, полюбуйся, каких соискателей на должность судового моториста, из числа местных папуасов, мне недавно прислали. Настоящие красавцы!

Покопавшись в своем портфеле, Кнодлер извлек оттуда лист бумаги.

– Так-с, начнём. Баренд Нумбери. Исключён из списка по просьбе его родственников, как единственный мужчина трудоспособного возраста в семье. Мохаммед Салун. Вычеркнут по собственному желанию. Очевидно, одумался. Альфонс Нубоба. Болен, неизвестно когда поправится. Филипп Вайои. Ранее вербовался в Папуасский батальон и оказался непригоден. Нам такие тоже не нужны. Можно подумать, что у нас здесь курорт! Хендрик Педаи. Этого вычеркнул я, потому что он на протяжении двух с половиной лет участвовал в партизанской борьбе на полуострове Фогелькоп под руководством капитана Виллемца-Гееромса и сержанта Коккелинка и оттого сможет оказаться исключительно полезным именно в Папуасском батальоне, как знаток местных условий. Ну и, наконец, Виллем Паринусса. Этот вообще не знает, чего хочет. Легкомысленно оставил жену и детей под предлогом того, что глава местной администрации сам о них позаботится. Нормально, да?! Как бы после такого домочадцы прочих рекрутов не устремились ко мне со всего острова за материальной поддержкой! Сверх того выяснилось, что ранее Паринусса уже предлагал свои услуги в качестве учётчика, теперь, вот, претендует на должность моториста. Интересно, кем он захочет стать далее? Писарем? Или стивидором?

Война же в Европе, судя по всему, катилась к своему закономерному победоносному завершению. Долгожданный день наступил 8 мая 1945 года, когда немцы подписали условия предварительной капитуляции. Приняли её, напомню, представители союзников. Основная же церемония, более представительная и с участием маршала Жукова, состоялась уже 9 мая. Оттого и пошла традиция праздновать Победу в СССР и Европе в разные даты.

Тогда же на далёкой Новой Гвинее начальник штаба ANGAU полковник Грэхем объявил 9 мая 1945 года днем отдыха. В 11.50 на плацу пройдет строевой смотр всех подразделений. Форма одежды соответствующая – шляпы, шорты, рубашки, ремни с пряжками. После парада в штаб-квартире в Порт-Морсби состоится благодарственная служба. Те из офицеров, которые не пожелают в ней участвовать, должны уведомить об этом командование заранее. «Н-да, вот вам и религиозный дурман! – мысленно удивился Борис. – Хочу – иду на молебен, хочу – нет! Попробовал бы у нас в армии даже беспартийный на митинг не явиться! Потом проблем не оберёшься». Сказать, что он был рад, значит – не сказать ничего. Всё-таки четыре года воевали, столько крови пролили, жизней положили, и вот наконец – Победа! Долгожданная! За это следовало выпить! Что Борис и делал неоднократно в этот знаменательный день. И с голландцами, и с американцами, и с австралийцами, и даже с дружелюбными папуасскими полицейскими!

А потом вновь потянулись обычные будни. Как ни крути, но война на Тихом океане всё ещё продолжалась. Одним из наиболее любопытных, в профессиональном отношении, дел для Бориса, как действующего сотрудника НКГБ, стало участие в расследовании случаев хищения грузов на различных австралийских судах. Особого хода, впрочем, ему никто давать не собирался. Но и оставлять всё, как есть, разумеется, ни у кого резона не было. На первый раз решили ограничиться строгим внушением.

В условиях военного времени австралийское правительство широко привлекало к грузоперевозкам вдоль северного побережья Новой Гвинеи многочисленные суда, принадлежавшие частным владельцам. Ни о какой дисциплине там, само собой, и слыхом не слыхивали. Оттого порой то на одном судне, то на другом и случалась недостача разных ценных вещей. По итогам апреля – мая, в «чёрный список» угодили сразу два из них – «Карло» и «Гитана». В течение следующего месяца туземные команды этих судов препроводили к окружному офицеру города Самараи для беседы. Присутствовал на ней и Борис.

Начать решили с «Гитаны». По типу, это был двухмачтовый кеч, оснащённый вспомогательным двухтактным калоризаторным двигателем шведской фирмы «Болиндер». Порт приписки – Милн-бэй. Армейский номер – AK471. Австралиец не стал ходить вокруг да около:

– Ну, парни, рассказывайте, как вы докатились до жизни такой? Молчите? Придётся мне продолжить. Итак, что мы имеем. 16 мая ваша посудина пришла в Догуру и привезла, я подчёркиваю – по документам, девять тонн груза и двоих туземцев в качестве пассажиров. Однако последующая ревизия выявила недостачу шести бочек сахара. Конечно, я всё понимаю. Все мы сладкий чаёк любим. Но не крутовато ли будет? Шесть-то бочек? Задницы, извиняюсь за выражение, не слипнутся?

– Дык, укупорено плохо было, – наконец, вставил один из матросов.

– Ты посмотри, какое совпадение! Прямо мои мысли прочёл! Что-то мне подсказывало, что именно такой ответ я и услышу! Конечно, всё было плохо укупорено, просыпалось, промокло и в морской воде растворилось! Ищи его теперь, свищи! И вы, ребята, совершенно ни при чём. Верю. Оттого и спрашиваю, просто для проформы.

– Ну, за апрель же к нам претензий не было, – несмело подал голос ещё один из мореманов.

– Правильно, дорогой ты мой! Прямо в точку! А почему? Поднимем документы. И что мы здесь видим? За весь месяц «Гитана» совершила всего один рейс. А именно, 22 апреля перевезла двоих туземцев в бухту Оро. И всё. Оттого и недостачи не было, что поживиться нечем. Ладно, шутки в сторону. Хочу предупредить вас, ребята, что отныне вы будете находиться под постоянным присмотром. Если не прекратите свои шалости с грузом, то следующим рейсом с вами пойдут констебли из Королевской папуасской полиции. А там и до тюрьмы недалеко. В общем – думайте…

Следом для доверительного разговора пригласили команду «Карло» – обычного парусного люггера с армейским номером AL703. По водоизмещению он был меньше «Гитаны», оттого и привлекался преимущественно для перевозки тюков копры. Соответственно, и матросы его промышляли по мелочам. Тырили всё, что придётся. Но тюк – не иголка. Недостача тоже вскрывалась. Беседу с командой люггера окружной офицер провёл в том же ключе, порядком нагнав на туземцев страху.

– Ну и что дальше с ними будет? – спросил Борис у австралийца, когда матросы вышли из кабинета.

– Пока ничего, – ответил тот. – Доказать факт хищения чрезвычайно трудно. За руку же их никто не поймал. В будущем, конечно, мы организуем сеть осведомителей во всех портах с целью предотвращения подобных инцидентов. Сейчас же, будем надеяться, что внушение сработает…

Офицер из Самараи оказался прав. Ни одного случая пропажи в июне зарегистрировано не было. Всего же суда Морской секции ANGAU за месяц совершили девяносто восемь рейсов, перевезя 2968 тонн груза, а также 157 европейцев и 1826 туземцев между различными прибрежными портами. В нидерландской же части Новой Гвинеи всё обстояло гораздо скромнее. К примеру, в том же июне с острова Нюмфур отплыли всего тринадцать туземных прау. Из них – одно, с семью аборигенами на борту, отправилось на остров Япен, где в городке Пом местный ассистент разрешил заниматься меновой торговлей. Ещё шесть прау (53 человека) взяли курс на бухту Вандамен, которая, по сведениям разведки, стала совершенно свободной от вражеского присутствия. Остальные шесть судов ушли на Биак. Они имели на борту 52 человека. Вот и все грузо- и пассажироперевозки.

На Нюмфуре Борис очутился благодаря некоторому недоразумению. Дело в том, что оттуда стали поступать странные донесения, в которых фигурировали некие «зеро». Да ещё и у самого побережья. А ведь по терминологии союзников, «зеро» – это основной морской японский истребитель «Мицубиси-А6М», тип «0». Откуда им взяться у казалось бы давно отвоёванного острова? К тому же пилоты базировавшегося на Биаке 120-го голландского истребительного эскадрона ни о чём подобном не докладывали. Или речь шла о сбитых машинах? В общем, следовало поехать на Нюмфур и разобраться.

Местный офицер NICA резервный первый лейтенант пехоты Коувенховен, когда ему сообщили об этом, только рассмеялся в ответ:

– Пойдемте, я вас кое-кому представлю. Он как раз у меня в штабе. Вот, знакомьтесь. Господин Айяваима, адъюнкт, консультант по земледелию. Помогает нам наладить порушенный войной нормальный быт островитян. Расскажите господам офицерам, о каких «зеро» вы писали в своём донесении.

Индонезийский служащий церемонно поклонился:

– Дело в том, что местные жители – амберийцы, хотя и живут на острове, рыбной ловлей практически не занимаются. А ведь это ценнейший дополнительный источник пищи! Особенно в теперешней тяжелой ситуации. Вот я и решил научить их плести и ставить «зеро».

– Что, простите?

– Ну, фуйкен. Верши. Ловушки для рыбы, одним словом. Тем более что ландшафт Нюмфура очень тому благоприятствует. Остров окружён прибрежными рифами, которые при отливе пересыхают, а во время прилива, соответственно, скрываются под водой. Только верши и ставить!

– Да, – почесал в затылке Борис. – Верши. Только и всего. А мы-то думали…

На фоне прочих официальных бумаг, поступивших в штаб-квартиру ANGAU от различных окружных и районных служащих, отчёт уорент-офицера Денниса, поначалу произвёл на Бориса впечатление какого-то алкоголического бреда. Судите сами. Якобы в незапамятные времена двое туземцев из селения Оминогама, возвращаясь домой, заметили на противоположном берегу реки Вахги прекрасную женщину, украшенную перьями райской птицы, золотыми раковинами и тому подобным. Никто её никогда здесь прежде не видел. Тогда один из мужчин решил пересечь реку, чтобы побеседовать с очаровательной незнакомкой. Второй же остался на месте и стал наблюдать за происходящим.

Однако когда первый туземец ступил на противоположный берег, то разочарованно закричал, что женщина исчезла, словно испарившись. В то же время его товарищ продолжал ясно видеть незнакомку. Тогда туземцы поменялись местами. И вновь повторилась та же история. Тот, который остался на этом берегу, видел женщину, а тот, который переправился, – нет. В конечном итоге мужчины догадались, что имеют дело с видением. Тогда они оба пересекли реку и в том месте, где стояла женщина, заметили небольшой источник. Обрадовавшись случаю утолить жажду, туземцы припали к воде и с изумлением обнаружили, что та – солёная. В джунглях же соль всегда считалась огромным богатством. Мужчины тотчас наполнили солёной водой несколько полых бамбуковых стволов и со столь радостным известием вернулись в родную деревню.

Впрочем, трудности только начинались. Когда люди Оминогамы, преисполненные самых радужных надежд, опять отправились к солёному источнику, то увидели, что тот еле тёк. Вдобавок в тот же самый момент на них набросились полчища самых разнообразных демонов. У одних были перья жёлтых, зелёных и чёрных цветов, у других – блестящая золотистая кожа. От таких ужасов туземцы оказались буквально парализованы страхом. После чего, едва придя в себя, со всех ног бежали со столь опасного места.

Но нужда в соли по-прежнему была велика. И тогда старейшины придумали, как изгнать демонов. В следующий раз туземцы привязали поблизости от источника нескольких свиней. И вскоре тот вновь стал течь с прежней силой. Демоны же исчезли, перестав являться. С удовлетворением отметив, что дьявольские силы, по-видимому, вселились в свиней, жители Оминогамы убили животных и выбросили их в реку. А затем спокойно занялись добычей соли.

И вся эта захватывающая история излагалась не в этнографическом отчёте, а в официальном рапорте, отправленном на имя командования! Хотя чему здесь удивляться? В бумагах NICA тоже отыскался весьма пространный доклад о религиозных воззрениях папуасов, обитающих в районе озера Сентани и залива Гумбольдта, что на северном побережье Нидерландской Новой Гвинеи. В основе их мифологии лежит вера в Уарфо – необъяснимую и неописуемую магическую силу, разлитую повсюду и сопровождающую человека от рождения и до смерти. Соответственно, и вся обитаемая вселенная делится на две части – земной мир, или Пуджакара, и мир сверхъестественный, именуемый тем же словом Уарфо. Он считается обиталищем демонов и прочих магических существ.

Понятие Уарфо (также в иных местах – Уаропо или Уреб), по-видимому, является вариацией широко распространённой по всей Меланезии и Полинезии веры в Ману (или Мау). Никакой чёткой и конкретной формы сила эта не имеет. С Уарфо связывают как природные явления – ветер, дождь, так и небесные светила – солнце, луну, звёзды. Всё, что вызывает изумление и восхищение в природе, также считается местом проявления Уарфо. К таковым относились песчаный пляж на острове Ифар, где из-под воды с шумом вырывались пузыри вулканических газов, холм высотой примерно четыре метра на острове Пуйо, большой старый фикус на Ябе, висячие скалы у Аяпо.

Олицетворением Уарфо признаются и некоторые животные, чаще всего – змеи и дикие кабаны и даже растения. Здесь, очевидно, имеют место смутные воспоминания о далёком тотемном прошлом окрестных племён. Косвенным подтверждением этого может служить следующий факт. Многие сентанийцы утверждают, будто имеют своим небесным покровителем определённый Уарфо, с которым состоят в тесной духовной связи. Предмет поклонения постоянно влияет на жизнь человека своей магической силой. Так вот, пребывающий под покровительством того или иного Уарфо никогда не убьёт и не съест посвященного ему животного. То же и с овощами и фруктами. Вообще всё, что принадлежит Уарфо – камни, предметы, или находится с ним в прямой связи, также становится Уарфо.

Многие мужчины, в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет, утверждают, что хотя бы раз ночью их посещал Уарфо. При этом человек впадает в состояние сильного транса, тело дрожит, словно в лихорадке, на губах выступает пена. Он начинает выкрикивать слова на непонятном языке или говорить о непонятных вещах. Считается, что таким образом Уарфо проявляет себя и высказывает свою волю. Неизвестно, чтобы подобное состояние можно было вызвать применением каких-либо колдовских снадобий. Человек, впавший в такой транс, считает себя подлинным Уарфо. Иногда он изменяет своё имя и отправляется в добровольное изгнание, требуя едва ли не божественных почестей.

Разумеется, необъяснимое не может иметь определённого облика. Встречающиеся повсеместно на крышах общественных домов резные деревянные фигуры культового значения не имеют. Вернее, они могут считаться символом Уарфо, которому посвящено жилище, но никак не его изображением. Бывает, что одной и той же фигуре в разных местах приписывают и абсолютно разный смысл. Других объектов поклонения сентанийцы не знают. Широко распространённое по всему побережью залива Гумбольдта резное изображение сидящего на корточках мужчины, помещаемое на крыши домов, выступает в качестве оберега от болезней и несчастных случаев, преимущественно – пожаров. Возможно, рудиментом веры в прежних, некогда отвергнутых архаичных богов, являются небольшие деревянные куколки, с которыми любят играть дети и иногда старики. Какой-либо магической силой они уже не обладают.

Близко к Уарфо стоит культ мёртвых и связанное с ним понятие о переселении душ. На Новой Гвинее, правда, оно отличается от принятой в индуизме и буддизме системы перерождений. Согласно верованиям папуасов, душа умершего после смерти хозяина находится поблизости от дома и ждёт подходящего случая, чтобы вселиться в новое тело. Никто в это время не отваживается ходить ночью по деревне без света. Лишь после поминального празднества с большим количеством забитых и съеденных свиней душа, наконец, покидает землю. Однако куда она отправляется дальше, неизвестно. У мест погребения иногда видят слабые тени или призраки похороненных здесь. В качестве кладбищ сентанийцы используют особые хижины. От обычных они отличаются большей высотой и отсутствием стен. Внутрь помещаются останки умерших. Хижины эти не являются объектом поклонения. Напротив, подобных мест всячески стараются избегать.

Ещё одним любопытным аспектом религиозной жизни папуасов с озера Сентани является тайный мужской культ. Проник он в эти места где-то на рубеже XIX–XX веков. По крайней мере, раньше миссионеры и исследователи ничего подобного не отмечали. Судя по всему, жители селений Аяпо и Асе узнали тайну этого культа от обитателей Бафри и Табади в процессе торговых связей. Особо ценились здесь жемчуг, браслеты и, как ни странно, обычные камни, считающиеся подлинным сокровищем среди окружающих болот и зыбкой почвы. Наконец, из Асе данный культ распространился на весь Ифар. Другие племена, живущие на озере Сентани, до сих пор ничего о нём не знают. Примечательно, что посвященные в тайну культа есть на Большом Ифаре, а на Малом – нет, невзирая на тесные контакты между этими островами. В связи с чем жители упомянутых поселков особо кичатся своей исключительностью и с пренебрежением смотрят на прочих сентанийцев.

О самой сути тайного культа известно мало (на то он и тайный). Пока удалось выяснить, что к служению ему допускаются юноши, прошедшие сложные обряды инициации и посвящения в «домах духов» – особых хижинах пирамидальной формы с заостренной крышей, самими папуасами называемыми «Мау». Все церемонии, связанные с мужским культом, окружаются особой таинственностью и ревностно сберегаются посвященными. Говорят о них неохотно. Тайный культ сентанийцев, равно, как и мужские союзы близлежащих береговых папуасов, оказывает большое влияние на социальную жизнь племени, ещё теснее сплачивая внутриплеменные связи выполнением определённых ритуалов. Помимо прочего, он напрямую связан с сексуальной распущенностью, так что в прежние времена любые празднества, особенно – посвящённые плодородию, выливались в подлинные разнузданные оргии.

«Боже, куда я попал? – отложив бумаги в сторону, устало потёр себе виски пальцами раскрытой ладони Борис. – Вот уж действительно – страна контрастов, где луки и стрелы спокойно соседствуют с танками и самолётами, а верования в демонов и Уарфо – с планами атак и десантных операций!»

Впрочем, не стоит слишком строго судить и уорент-офицера Денниса. Во второй части своего рапорта он вполне деловито описывал способ получения соли туземцами субдистрикта Чумбу. Для начала те замачивали пучки травы в большой яме с солевым раствором. Воду в неё носили из огороженной плотиной запруды, устроенной в том самом источнике. Когда трава высыхала и покрывалась солью, её доставали и развешивали на кольях для окончательной просушки. После чего – пережигали в специальных печах. Оставшуюся золу затем очищали в проложенных листьями двойных корзинках, куда опять заливали воду. В общем, процесс долгий и трудоёмкий. Взамен Деннис предложил туземцам просто выпаривать соль в поставленной на огонь металлической посуде. Устроенный на полицейском посту Габа показательный опыт увенчался блестящим успехом. Теперь, как оптимистично полагал уорент-офицер, у окрестного населения многократно возрастёт спрос на пустые металлические бочки!

Невзирая на то что война ощутимо клонилась к своему победоносному завершению, задачи разведки и снабжения никто не отменял. В 07.30 24 июля из гавани Соридо вышел состоявший на службе нидерландского правительства американский моторный бот В-2 под командованием капитана Клиффорда. Для предотвращения возможного японского нападения на борт также погрузились шесть голландских полицейских вместе с капралом. Был среди них и Борис, обрадовавшийся кстати подвернувшейся возможности поучаствовать хоть в какой-то операции. Судну предстояло посетить острова Мидделбург, Амстердам и Айю. С последнего архипелага намеревались снять агента разведки, заброшенного туда ранее при помощи летающей лодки «Каталина-Y-57». Помимо этого, для снабжения населения острова Амстердам приняли порядка пяти тонн продовольствия.

Поскольку В-2 имел деревянный корпус, то мог без опаски идти лишь при дневном свете, так как ночью многократно возрастал риск наскочить на дрейфующие стволы деревьев и рыбацкие постава и ставни, в изобилии встречавшиеся в море. Только когда на небе всходила луна, движение возобновлялось, причем скорость старались сбросить до минимума. В 16.30 бот прибыл к юго-восточному побережью острова Нюмфур, где первоначально предполагалось отстояться на якоре до восьми вечера. Однако подходящей стоянки найти не удалось, и Клиффорд час спустя на свой страх и риск принял решение выходить в море. Он руководствовался следующими соображениями. От Нюмфура до Мидделбурга порядка двадцати одного часа ходу, а давать свыше полутора тысяч оборотов двигатели тяжело груженного В-2 не смогут.

В открытом море судно встретил крепкий ветер с западо-северо-запада, а волнение достигало пяти баллов. Кроме того, экипаж порядком нервировало то обстоятельство, что всё ещё занятый японцами порт Маноквари находился всего в тридцати милях южнее. К восточному побережью Мидделбурга бот добрался в 14.30 25 июля, где нашел хорошую якорную стоянку с крепким коралловым дном. Одновременно на соседний остров Амстердам отправили сообщение, чтобы на следующий день все индонезийцы собрались для выгрузки доставленного продовольствия.

С этим возникли определенные проблемы. К расположенному на южном побережье посёлку В-2 подошел в 06.00 26 июля. Однако якорь здесь бросить не удалось из-за отвесно уходящего в глубину берегового рифа. Пришлось сместиться к востоку, а разгрузку вести при помощи туземных прау. Покончив с этим, отстаивались на якоре до 05.00 27 июля, после чего взяли курс на остров Большой Айю.

Прибыли туда в час дня и начали медленно дрейфовать на малых оборотах вдоль берегового рифа, не найдя подходящего грунта для надежной якорной стоянки. Вскоре к боту подошло туземное прау, доставившее на борт находившегося на Айю агента разведки. Привезли островитяне и свои товары. Несколько кур, к примеру, вполне можно было купить за пачку сигарет.

В 14.30, покончив со всеми делами, В-2 направился к входу в лагуну острова Северный Айю, найдя её широкой и удобной. Внутри в изобилии водилась рыба и имелись хорошие глубины. Местное население жило преимущественно рыбной ловлей и сбором кокосовых орехов. Отстоявшись в лагуне до 06.30 28 июля, Клиффорд отдал приказ возвращаться на Мидделбург.

До острова дошли в 18.30, отчалили три часа спустя. Во время обратного пути на Биак один из моторов, очевидно уставший бороться с неспокойным морем, начал ощутимо перегреваться. Для того чтобы окончательно не доконать технику, в 02.20 29 июля его заглушили и продолжили плавание на одном двигателе. И без того неспешная скорость в девять узлов упала почти вдвое. В общем, времени для разговоров хватало предостаточно.

Надо сказать, что, курсируя между различными островами, капитан Клиффорд не забывал прельщать местных туземцев перспективами службы в нидерландском торговом флоте. Так, согласно распоряжению командующего голландскими морскими силами в Австралии контр-адмирала Питера Кунрада от 31 января 1945 года, для судов, находящихся в боевой зоне, устанавливались следующие надбавки. К примеру, моторист первого класса и моторист второго класса, но с выполнением обязанностей начальника машинного отделения, должны были получать один гульден двадцать пять центов в день, помощник моториста – пятьдесят центов, ученик моториста, матрос, кок – двадцать пять и так далее. Причём существовали надбавки и за продолжительность службы. Если матрос первого года получал пятнадцать гульденов в месяц, то прослуживший пять лет – уже восемнадцать. Самое большое жалованье полагалось оттрубившим по четырнадцать лет и более. Целых двадцать пять гульденов в месяц!

Боевая же зона начиналась к северу от линии Дарвин – Холландия и далее, к востоку, вдоль северного побережья Новой Гвинеи (включая и австралийские владения). Требования к кандидатам тоже были весьма умеренными. Для кока – умение готовить блюда местной кухни и по минимуму – европейской. Для матроса – знание узлов, манёвров серфботов и лихтеров (начиная от тридцати пяти тонн), способность производить такелажные и палубные работы. Проще всего было устроиться помощником моториста. Никаких особых знаний от них не требовалось. Ну разве что минимальное знакомство с широко распространёнными на малых судах стационарными двигателями фирмы «Форд».

– А у австралийцев с этим, интересно, как? – не преминул полюбопытствовать сейчас Клиффорд у Бориса. – Вы же вроде с их Морской секцией дело имели.

– Точно не скажу, – пожал плечами тот. – Помню только нормы по распределению командного состава. Так, на грузовом моторном судне водоизмещением от двухсот до трёхсот тонн, по штату, полагаются капитан (с таким же точно флотским званием), его первый помощник в чине лейтенанта, второй помощник – уорент-офицер 1-го класса, первый, второй и третий механики, сержант-боцман и капрал-радист (если судно оснащено беспроводной связью). А вот для судов водоизмещением от восьмидесяти пяти до двухсот тонн для поста капитана хватало уже звания лейтенанта. В свою очередь, моторные суда водоизмещением от сорока пяти до восьмидесяти пяти тонн водили уже уорент-офицеры 1-го класса и так далее. Проще всего обстояло дело с моторными судами водоизмещением до двадцати тонн. Капитаном и единственным лицом командного состава там являлся старший сержант. А для баркасов и рабочих лодок и вовсе хватало сержанта-рулевого!

Про размер же их жалованья ничего сказать не могу, поскольку досконально в это дело не вникал. В память мне сильнее врезалось иное. Да что там врезалось, я натурально обалдел, когда узнал, что одно из мобилизованных ANGAU частных судов – моторный кеч с двигателем «Паттерс Атомик» и армейским номером AK477 носит название… «Распутин»! Такой вот привет из недалёкой истории!

– Тю! И чего здесь странного? – махнул рукой Клиффорд. – Имя это здесь весьма популярно. Помню, довелось мне побывать в южной части Нидерландской Новой Гвинеи. Так вот там однажды католический пастор Ян Версхюрен, когда увидел, что его коллега пастор Корнелис Меувесе вернулся из трудного похода по джунглям в грязной, а некогда белоснежной спортивной рубашке и с торчащей во все стороны растрёпанной окладистой бородой, то тоже со смехом сравнил его с ожившим духом Распутина!

Завершающим этапом турне Бориса по союзным тылам стало посещение полевых госпиталей. И это было далеко не случайно. Как и многие другие страны с жарким и влажным климатом, Новая Гвинея была настоящим рассадником всевозможных болезней. Начать, пожалуй, стоит с малярии – подлинного бича здешних мест. Она не щадила ни белых, ни аборигенов. Достаточно сказать, что среди австралийских войск, сражавшихся в районе Буны-Гоны и бухты Милн, заболеваемость малярией достигала чудовищной цифры в двести пятьдесят процентов! То есть каждый солдат фактически переболел дважды, а то и трижды. Мало помогал и современный на тот момент препарат «атебрин». Его таблетки предписывалось принимать строго под контролем офицеров, поскольку имелись случаи, когда этого не делалось. Основанием для прекращения приема препарата (даже при кажущемся выздоровлении) являлся только специальный приказ медицинской службы.

Плазмодии малярии распространяли москиты. Они же переносили и личинки круглых червей филяриев, которые, попадая в организм человека, вызывали хронический застой лимфы с последующим прогрессирующим утолщением кожи и подкожной клетчатки. Чаще всего поражались нижние конечности, порой раздувавшиеся до размеров слоновьих ног. Оттого заболевание это и получило название элефантиаза, или филярии, или, по-простому, «слоновой болезни». Особенно часто страдали от неё папуасы, что отмечал ещё Миклухо-Маклай.

Насекомые переносили и такую тропическую инфекционную болезнь, как фрамбезия. Впрочем, заразиться ей можно было и от непосредственного носителя (чаще всего почему-то поражались дети и подростки в возрасте от трёх до пятнадцати лет) и даже от простого контакта с почвой. Фрамбезией (от французского слова «фрамбоза», означавшего малину) эту болезнь впервые назвал врач Буассье де Саннаж в 1768 году. У человека она вызывает язвы, шанкры, папулы, эрозии кожных покровов и слизистых оболочек, вплоть до поражения костей и суставов. При запущенной форме заметно деформируются нос, лоб, нёбо. Иногда развивается мозговая грыжа. Тело покрывается папилломатозными разрастаниями, напоминающими ягоду малины (отсюда и название). При появлении папулезных фрамбезидов на ладонях, а в особенности – на ступнях, значительно затрудняется движение, вызывая у больных особого типа походку, похожую на перемещение краба. Поэтому подобную форму болезни ещё иногда называют «краб-фрамбезией».

Отсутствие необходимых витаминов в рационе матросов и солдат порой вызывало цингу, бери-бери и прочие авитаминозы. Ну и, наконец, нельзя обойти вниманием целый букет лихорадок – желтую, геморрагическую, денге, брюшной и сыпной тиф, инфекционную и амёбную дизентерию. А венерические болезни? В тропиках встречались не только всем известные сифилис и гонорея, но и мягкий шанкр (шанкроид), доноватоз и болезнь Дюрана-Никола-Фавра. Это только казалось, что местное аборигенное население жило изолированно от всего остального мира. На самом деле побережье Новой Гвинеи давно посещали малайские рыбаки и торговцы, завозившие на остров не только товары, но и смертельно опасные болезни. Оттого миссионеры и европейские исследователи и отмечали высокий процент венерических заболеваний среди местного населения.

Для начала Бориса направили в Исследовательскую секцию ANGAU по борьбе с малярией, занимавшуюся обследованием, в эпидемиологическом отношении, района бухты Милн. Ещё в августе – сентябре 1942 года здесь шли ожесточённые бои с высадившимся с моря японским десантом, однако сейчас места эти давно находились в глубоком австралийском тылу. До войны местное население в основном проживало вдоль побережья, в узкой полосе светлого леса, перемежающегося кокосовыми пальмами. Впрочем, о какой-либо оседлости говорить не приходилось. Как папуасы, так и канаки находились ещё на стадии примитивного подсечно-огневого земледелия и потому часто мигрировали, как только отвоёванный у леса участок земли истощался и переставал давать урожай.

Вражеское вторжение нарушило плавное течение этой тихой первобытной жизни. Для разгрома вражеского десанта в бухту Милн спешно перебрасывались различные подразделения австралийской и американской армий. Всё это вынудило местное население бежать вглубь материка. Но даже после того как фронт сместился далеко на запад, туземцы не спешили возвращаться в обжитые места. Во многих из них, причём – наиболее удобных, по-прежнему продолжали функционировать тыловые части союзников.

К весне 1945 года на сравнительно небольшой территории, привлекшей внимание секции ANGAU по борьбе с малярией, скучилось сразу несколько деревень, как постоянных, так и временных, в которых преимущественно проживали беженцы. Кроме того, здесь же находился госпиталь для туземцев, вместе с постом Королевской папуасской полиции. На первый взгляд условия вокруг были если не идеальными, то близкими к тому. Борису, к примеру, они напомнили читанные до войны южные рассказы Лондона и Стивенсона о жизни полинезийцев на лоне природы. Укромная долина между двух рек, очищенные от кустарника подходы к жилищам, превосходные пляжи, ухоженные и возделанные плантации. Красота!

– Ну, как вам? – поинтересовался возглавлявший Исследовательскую секцию лейтенант Бэйли.

– Райский уголок! – искренне ответил Борис. – Словно картинка из туристического проспекта! Курорт, одним словом.

– Да, курорт, – усмехнулся Бэйли. – Если забыть о малярии. А здесь её подлинный рассадник. В тихих, хорошо прогретых солнцем заводях реки Боде в каждой мерной ложке мы насчитывали не менее пятидесяти комариных личинок! В каждой! Да и для взрослых комаров тоже полное раздолье. Вы местные, с позволения сказать, дома видели?

Борис утвердительно кивнул.

– Вот, – продолжил лейтенант. – Значит, понимаете, о чём идёт речь. Если в других областях Новой Гвинеи папуасы строят свои дома на сваях, то в бухте Милн, из-за дефицита древесины, жилища стоят прямо на земле. Конструкция их чрезвычайно лёгкая и непрочная. Каркас сплетён из ветвей кокосовой пальмы, а стены – из травы кунаи. Никаких окон, естественно, нет. Дверь тоже небольшая. Зачастую она и вовсе делается из старых упаковочных ящиков. Вот где соседство армии пригодилось!

В длину такие хижины обычно двадцать футов, в ширину – шестнадцать, в высоту, до своеобразного конька, двенадцать футов, у стен – от шести до восьми. Внутри никакого освещения и вентиляции. Всё это просто идеальные условия для дневного пребывания малярийных комаров. Порой удавалось поймать их там до пятидесяти восьми особей за раз. Дневной отлов в местах обычного отдыха туземцев вдоль берегов реки дал ещё большую плотность – семьдесят шесть за полтора часа.

А ведь комары, помимо малярии, переносят ещё и лихорадку денге. 19 апреля нами была произведена инспекция туземного трудового лагеря Укака, откуда поступило сразу несколько заболевших. На месте мы выяснили, что комары обильно плодятся в грязных жестяных банках из-под различных консервов, выброшенных на помойку прямо в пределах лагеря. Вот вам и питательная среда! Свалку мы, разумеется, приказали немедленно ликвидировать, а весь мусор впоследствии – сжигать.

– Понятно. Ну и как вы боретесь с этой заразой?

– По-разному, – охотно пояснил Бэйли. – В качестве самого эффективного средства борьбы с взрослыми комарами признано опрыскивание стен туземных хижин двух с половиной процентным раствором ДДТ в дистилляте.

– А, дуст!

– Да, «пыль». Или, если по науке: дихлордифенилтрихлорметилметан! Так вот. Распыление производится при помощи ранцевого опрыскивателя «Рега» на высоту до шести футов с концентрацией приблизительно в сто миллиграммов на квадратный фут. Результаты великолепные. Дохнут практически все! Ну, а если серьёзно, то применение ДДТ, в самом деле, заметно снижает популяцию кровососов. Говорю с полным на то основанием, поскольку это подтверждается ежедневным мониторингом как обработанных, так и оставленных в качестве контрольных, необработанных туземных хижин. Для борьбы же с личинками комаров в окрестные реки недавно запустили мальков рыбы гамбузии.

– Какой, извините?

– Ну, гамбузии. Род лучепёрых рыб из семейства пецилиевых…

«Вот, оказывается, какое сложное и ответственное дело! – не переставал удивляться Борис. – А ведь в представлении некоторых война к одному только “пиф-паф” и сводится. Нет, без хорошо поставленного тыла много не навоюешь!»

Из бухты Милн Борис отправился на принадлежащий голландцам остров Нюмфур. Возглавлявший расположенный в селении Камири госпиталь унтер-лейтенант медицинской службы Риткерк с гордостью продемонстрировал «советскому наблюдателю» своё хозяйство. Тем не менее в ближайшее время он намеревался произвести внутри кое-какие перестановки. Пока же госпиталь состоял из приёмной, перевязочной, смотрового кабинета, операционной, лаборатории и так далее. В общем – стандартный набор. На вопрос же о пациентах и их болезнях Риткерк просто констатировал:

– Наверное, как и у всех. Малярия, фрамбезия, инфлюэнца, абсцесс, фурункулёз. Недавно у одной женщины диагностировал лепру, или проказу. Случай, согласитесь, экстраординарный. Из дальнейшего расследования выяснилось, что женщина эта ещё в апреле из-за своей болезни была изгнана из Сансапора, после чего, в компании с другим прокажённым, заявилась сюда. По согласованию с командованием NICA, первый лейтенант пехоты Коувенховен немедленно принял меры по строительству уединённого домика, на расстоянии примерно в двести двадцать пять метров от посёлка, куда и поместили обоих больных. Пищу им доставляем из столовой госпиталя.

Бывают и смертельные исходы. Куда ж без них. Однажды ко мне доставили папуаса-альбиноса лет двадцати пяти с огромной зияющей раной в предплечье с метастазами вокруг. Последняя стадия рака – пренеприятнейшая вещь. Спасти его не удалось. Жаль, конечно. Ведь помочь стараешься всем. Помню, раз принесли в госпиталь девочку тринадцати лет, анемичную и страдающую от малокровия вследствие тяжёлого приступа дизентерии. После переливания пятисот кубиков плазмы состояние её значительно улучшилось. Буквально на глазах!

Возвращаясь же к малярии, хочу заметить, что в этом отношении ситуация в Камири благоприятная. Почва в посёлке песчаная, быстро впитывающая любую влагу, озёр и прудов поблизости нет. Соответственно, и комары здесь практически отсутствуют. Тем не менее все имеющиеся в округе лужи и источники с застойной водой ежедневно обрабатываются керосином. Кроме того, в столовой госпиталя всегда в достаточном количестве присутствует препарат «атебрин».

– Повезло вам. В бухте Милн обстановка намного хуже…

Борис как раз находился на Нюмфуре, когда туда пришли сразу два важных известия. Первое – об атомных бомбардировках Хиросимы и Нагасаки. Всем стало окончательно ясно, что из преисподней вырвался сам дьявол. Однако поначалу о смертоносной сути нового оружия никто особо не задумывался. До Новой Гвинеи дошли лишь короткие официальные сообщения о том, что американцы применили особую бомбу большой разрушительной силы, а значит, война ещё на шаг приблизилась к своему завершению. А вот вторая новость касалась лично Бориса. Как гражданина СССР, само собой. Ибо утром 9 августа 1945 года советское правительство объявило о том, что находится в состоянии войны с Японией. Итак, свершилось то, к чему так долго призывали некоторые западные политики!

Для ещё ничего не знавшего Бориса этот знаменательный день начался достаточно нервно. На рассвете гарнизон острова подняли по тревоге из-за сообщения о том, что из посёлка Бавеи доносятся звуки ожесточённой перестрелки. Туда сразу же направили усиленный наряд. Бавеи представлял собой обычный небольшой посёлок, на жителей которого, сразу после освобождения, возложили обязанности по ремонту и содержанию в порядке определенного участка проходившей поблизости главной дороги острова. С этим, надо признаться, аборигены справлялись хорошо. Все возникавшие ямы и колдобины своевременно заделывались, обочины расчищались от деревьев и кустарников, обеспечивался хороший дренаж.

Прибыв в Бавеи, голландцы оставили свои джипы и грузовики на окраине и принялись окружать посёлок. Почти в самом эпицентре раздававшейся стрельбы находился дом местного гуру, что только облегчало ориентировку. Держась настороже, Борис сопровождал медленно сжимавших кольцо оцепления полицейских, постепенно приближавшихся к месту сражения. При виде появившихся блюстителей порядка беспорядочная пальба мгновенно затихла, и злоумышленники бросились врассыпную. Однако и полицейские недаром свой хлеб ели. Уйти никому не удалось. Всего схватили восемь местных жителей. Все они, без исключения, были вооружены и вели огонь не по подкравшимся японцам, как поначалу и думали голландцы, а друг по другу. Арсенал конфискованного оружия тоже поражал воображение. Чего здесь только не было! Винтовки, пистолеты, компактные американские автоматы M3, также часто называемые в просторечии «смазочными шприцами». На вопрос, откуда оружие, каждый задержанный, ухмыляясь, давал почти стереотипный ответ:

– Купил (как вариант – выменял).

– У кого?

– У занимавших остров американцев.

И всё. Больше ничего определённого. Не удалось выяснить и причин стихийно возникшей перестрелки. Тем более что никаких жертв она за собой не повлекла. В конце концов задержанных с оружием в руках аборигенов арестовали, наложили на них штраф, а задачу по общему поддержанию порядка возложили на расквартированных в Инаси военнослужащих так называемого «Папуасского батальона».

Вот по возвращении в Камири Бориса и огорошили известием о вступлении СССР в войну с Японией. Соответственно, из простого «наблюдателя» он превращался в полноправного «представителя». Однако и Москва молчала, словно воды в рот набрала. Никаких распоряжений из Центра ему не поступало. Видимо, хватало дел поважнее. Но нашему агенту от этого было не легче. Вот для того чтобы хоть немного отвлечься от тягостных мыслей, он и решил составить компанию лейтенанту Коувенховену, на следующий день отправившемуся с инспекционной поездкой в лежащую напротив Нюмфура область Новой Гвинеи Румберпон. Тот не возражал. Русские же теперь были полноправными союзниками коалиции и на Дальнем Востоке!

Общая обстановка в Румберпоне продолжала оставаться сложной. Продовольствия хватало в обрез. Вернее, окрестные огороды и плантации ещё могли прокормить местное население, однако в главное селение области – Ямакани – начали стекаться папуасы из других частей Новой Гвинеи. Многие из них, чего уж греха таить, не без оснований рассчитывали получить ту или иную помощь от NICA, взамен на якобы имеющую особую ценность разведывательную информацию. Как правило, приносимые ими сведения мало чем отличались от обычных деревенских сплетен, однако в общем потоке вполне могло попасться и нечто действительно ценное. Руководствуясь этими соображениями, Коувенховен нанял некоего господина Касперса для скупки саго, которым впоследствии снабжались туземные вожди, по своим делам отправлявшиеся на всё ещё занятый японцами полуостров Фогелькоп.

Хватало разрозненных отрядов противника и в труднодоступной местности вокруг Румберпона. Понимая, что война проиграна, японские солдаты и служащие предпочитали скрываться в джунглях, прячась там от папуасов, которые ловили их и выдавали голландским властям, доказывая тем самым свою преданность прежним хозяевам. По прямому приказу Коувенховена захваченных таким образом пленных собирали в Румберпоне для последующей отправки на Нюмфур. Доставлялись туда и освобождённые из-под японского владычества так называемые «хей-хо» и контрактные рабочие, набранные оккупантами из местного населения.

Лейтенант Коувенховен ехал в Румберпон сразу по трём причинам. Все они достаточно подробно освещались выше. Во-первых, доставить туда продовольствие, во-вторых – собрать разведывательные данные и, наконец, в-третьих – забрать очередную партию интернированных. Однако на сей раз его, да и Бориса тоже, ждал подлинный сюрприз. Среди прочих «хей-хо» и контрактных рабочих, доставленных папуасами из селения Рансики, обнаружился и японец. Да не простой, а заместитель начальника местного филиала организации NKK. Очевидно, эвакуироваться он не успел, а бежать в джунгли не пожелал или побоялся.

Отделению NICA на Нюмфуре редко удавалось заполучить в свои руки столь крупную добычу. Пусть и гражданского служащего, но всё же. В силу своего положения, японец мог знать многое. Поэтому к допросу его Коувенховен приступил сразу, не откладывая дела в долгий ящик. Присутствие Бориса лейтенанта абсолютно не смущало. Они же теперь союзники!

– Итак, для начала представьтесь, – спросил голландец у интернированного.

– Мориеи Шимабукуро, – с готовностью ответил тот.

– Ваш возраст?

– Двадцать пять лет.

– Национальность?

– Японец, с Окинавы. Но родился на Формозе.

– Вот как? Интересно. Чем занимались до войны?

– Два с половиной года отработал на острове Сайпан экспертом по сельскому хозяйству. Специализировался на выращивании сахарного тростника.

– Сайпан – это Марианские острова? – уточнил Борис.

– Да. Они тогда находились под управлением Японии. После же захвата империей всего архипелага был направлен на остров Гуам, где переключился на сбор и культивирование тропических фруктов. В Рансики прибыл в августе сорок третьего…

– Так за каким же чёртом вас в NKK занесло?! – неожиданно грохнул кулаком по столу Коувенховен. – Вы же, насколько мне известно, организацией работ для «Кемпетай» занимались. Далековато от сельского хозяйства, не так ли?

– Ну, – облизнул пересохшие от волнения губы японец, – служить императору почётно на любом посту. Да и, с другой стороны, жизнь заставила…

Дальше Борису стало откровенно неинтересно. Сколько он уже перебывал на подобных допросах – и почти всегда слышал одно и то же. Мало кто из задержанных мог чётко и последовательно отстаивать свои, пусть и ошибочные, но всё же убеждения. Подавляющее же большинство, едва очутившись перед лицом следователя, сразу подсознательно старалось себя обелить. Не мы такие, жизнь такая. Виновато окружение, родители, общество. Ну и тому подобное. Поэтому дальнейшие откровения Шимабукуро о строительстве в Маноквари полевого аэродрома, способного принимать как истребители, так и двухмоторные бомбардировщики, наш агент слушал, что называется, вполуха. Вновь насторожился он лишь тогда, когда японец упомянул, будто местным отделением «Кемпетай» в Рансики командовал первый лейтенант Нагоя.

В голове сразу начала пульсировать одна-единственная мысль: «Не может быть! Неужели мне представился вполне реальный шанс выполнить одно из побочных заданий, полученных ещё на родине? Но торопиться не стоит. Нужно ещё раз хорошенько всё перепроверить. Первый лейтенант, по иной терминологии, у нас кто? Поручик. Точно! Всё сходится!»

Стараясь не выдать охватившего его волнения, Борис как бы невзначай уточнил у допрашиваемого:

– А где сейчас этот лейтенант Нагоя?

Шимабукуро пожал плечами:

– Перед самым американским вторжением перевёлся на Биак.

«Что ж, – отметил про себя Соколов. – Биак – не Новая Гвинея. Отыскать его там будет попроще. Хотя и нелегко».

И всё же, положа руку на сердце, вряд ли Борису удалось бы так быстро выполнить своё задание, если бы не Его величество случай. Ведь некоторые японцы скрывались в джунглях Биака вплоть до июня сорок шестого года. Да и, с другой стороны, отыскать одного лейтенанта в огромной массе пленных и интернированных – дело непростое. Но нашему агенту повезло в нужное время очутиться в нужном месте.

19 августа 1945 года, около семи часов утра, папуасы из посёлка Руар заметили на побережье двоих японских солдат. Аборигены тотчас бросились за подмогой в соседний Ибди, где базировались американские войска. Там отреагировали оперативно. Вскоре к месту обнаружения неприятеля выступили шестеро американцев в сопровождении семи папуасских проводников. Ну и добровольных помощников, разумеется. Отправился с ними и Борис, на своё счастье оказавшийся в этом районе.

Мирного диалога, впрочем, не получилось. Едва завидев американцев, японцы со всех ног бросились к ближайшему лесу.

– Стой! – заорал один из янки, а затем, видя, что те не останавливаются, тотчас открыл огонь.

К товарищу присоединились и остальные. Стреляли, надо отметить, метко. Один из японцев был убит наповал, а другой, получив пулю в левое бедро, споткнулся и ничком рухнул на землю. Борис первым домчался до него и, ухватив за шиворот драной и выцветшей гимнастерки, резким рывком перевернул тщедушного «джапа» на спину.

– Твою мать! – невольно вырвалось у агента. – У тебя даже оружия нет! Чего бежал, спрашивается…

Раненого японца доставили в тюремную больницу. Когда Борис выходил оттуда, то его неожиданно тронули за плечо. Обернувшись, он увидел перед собой давешнего интернированного из Рансики. Пусть в грубой рабочей робе, но живого и здорового.

– О, какие люди! Господин Шимабукуро, собственной персоной! Вижу, заключение вас не особо гнетёт.

– Не жалуюсь, – кивнул японец. – Вот, садовником в тюремном саду подрядился работать. Даже жалованье пообещали платить. Целых пятнадцать гульденов в месяц!

– Поздравляю!

– Спасибо! Но я не об этом хотел вам рассказать. Кого это вы сейчас в больничку привезли?

– Не знаю, – пожал плечами Борис. – Солдат какой-то. На побережье подстрелили.

– Так вот, никакой это не солдат, а лейтенант Нагоя! Ну, тот самый, которым вы интересовались. Только отчего-то свой офицерский мундир снявший и в солдатскую гимнастёрку переодевшийся. Видимо, таким образом он замаскироваться пытался. Союзники же сотрудников «Кемпетай» очень не любят.

– Да ты что! Правда?

– Истинная.

– Ну, дружище, спасибо! Тебе это непременно зачтётся…

По согласованию с голландцами, первый допрос задержанного провёл сам Борис. Ещё не подозревавший о своём разоблачении Нагоя продолжал старательно изображать из себя простого солдата. Даже по стойке «смирно» попытался встать, но тут же сморщился, очевидно, от боли в перевязанной ноге.

– Ладно. Чего уж там. Присаживайтесь, – приглашающее кивнул наш агент на стул для посетителей. – Не звери же мы, в конце концов. Тем более что разговор у нас с вами пойдёт долгий. Простите, запамятовал, кто вы по званию?

– Рядовой. Старший рядовой, – с готовностью подтвердил японец.

– Неужели? Конечно, я понимаю, что скромность красит человека, но не настолько же! Бросайте комедию ломать, первый лейтенант! Всё о вас нам давно известно. И о службе в «Кемпетай», и о многом другом. Об этом, правда, вы будете голландцам рассказывать. И, уж поверьте – весьма подробно! Мы же сейчас не будем время тратить и в чужую епархию лезть. Меня гораздо больше интересуют другие страницы вашей биографии. Маньчжурские, если быть совсем уж точным. Помните, как диверсионную группу при Сахалянской военной миссии возглавляли? Или мне, подобно русским белоэмигрантам, поручиком вас начать величать?

Подобострастное выражение мигом слетело с лица Нагои. Зло зыркнув исподлобья, он процедил по-английски:

– Ничего вам не скажу.

– Ой ли? – делано удивился Борис. – Скажешь, мой дорогой. А будет нужно, так ещё и споёшь! Не забывай, что с девятого августа страны наши находятся в состоянии войны и капитуляцию ещё никто не подписал. Пускай о ней уже и объявили. А в Союзе, может, за твои шалости на границе тебя давно к смерти приговорили. А я вот возьму да и приведу приговор в исполнение. Лейтенант Коувенховен возражать, думаю, не станет.

И Борис демонстративно выложил на стол массивный армейский «кольт-М1911».

– Это беззаконие! – изменившись в лице, крикнул Нагоя.

– Да неужто? Как мы о законности-то сразу вспомнили, едва в плен угодили! А что же вы раньше о ней не думали, когда головы пленным рубили, местных папуасов, без суда и следствия, уничтожали, китаянок скопом насиловали? Молчишь? То-то же. Кровавая слава «Кемпетай» далеко разнеслась. Отмываться долго будешь. Да и, с другой стороны, хочешь законность получить – получишь. Только советскую. Дело это быстро решится. Особенно – в военное время. Я с руководством свяжусь, там бумаги необходимые оформят, голландцы тебя экстрадируют и – привет, Сибирь! Про ГУЛАГ небось от белогвардейцев слышал? Вижу, что слышал! Климат там подходящий. Летом – гнус, зимой – морозы! Не чета Новой Гвинее!

– Ладно, ваша взяла, – поник на стуле Нагоя. – Чего вы хотите?

– Да всего ничего. Ответишь честно на пару вопросов, и разойдёмся, как в море корабли. И интернировать тогда тебя никто не станет. А вот за свои грехи на Новой Гвинее, уж извини, сам перед голландцами отвечать будешь.

– Отвечу, – скрипнул зубами японец.

– Вот-вот. По вашей прямой, так сказать, специальности мне тоже спрашивать особо нечего. Крупных диверсий в Приморье до войны не было, а во время её – тем более.

– Что же вас тогда интересует?

– Расскажите лучше об агентах, забрасывавшихся Сахалянской военной миссией на территорию Советского Союза. Русских, я имею в виду. Не исключено, что некоторые из них ещё продолжают оставаться в нашем тылу. И творят своё чёрное дело.

– Но позвольте! К вербовке и заброске агентуры я никакого отношения не имел!

– Ну, не надо скромничать! Можно подумать, будто у вас в миссии не одна сотня человек трудилась.

– Если бы.

– Персонала же в Сахаляне было – раз-два и обчёлся. Все на виду. Вот и припоминайте, кого ваше руководство в Союз засылало. Сахалянской же миссией с августа сорокового по август сорок первого, насколько мне известно, полковник Такебе командовал?

– Верно.

– Значит, на память не жалуетесь. Давайте вспоминайте. Я жду.

– Насколько я помню, в это время за кордон отправили всего пару агентов. Оба – из числа перебежчиков. Первый был гражданский. Зимой сорокового – сорок первого перешёл по льду Амур. При задержании представился Мостовым. Впечатление произвёл самое благоприятное. Крепкий, высокого роста, развитый, интеллигентный человек. Возраст около двадцати шести-двадцати семи лет. Свой переход на нашу сторону Мостов объяснил тем, что работая в школе преподавателем, растратил крупную сумму казённых денег, в связи с чем и стал опасаться неминуемого ареста. По приказанию полковника Такебе перебежчика начали склонять к вербовке. Непосредственно с ним работал майор Кагецу. От возвращения в СССР для выполнения нашего задания Мостов поначалу отказывался, прося разрешения поселиться в Харбине и заняться там честным трудом. Но от нас ведь так просто не отделаешься! Не зря же у вас в народе говорят: «Коготок увяз – всей птичке пропасть». Чем закончилось дело, точно не помню (я как раз получил назначение в зону Южных морей), но, по-моему, Мостова всё же удалось склонить к сотрудничеству и отправить с заданием в Советский Союз. Или пристроить к какому-то другому делу.

Второй случай произошёл уже в апреле сорок первого года. Тогда, в районе города Цикэ, нашим пограничным отрядом был задержан сержант расположенной в поселке Поярково артиллерийской части по фамилии Мищенко. Спортсмен, крепкого телосложения, возраст около двадцати пяти лет. На допросе он сообщил, что решил перейти на сторону Маньчжоу-Го из-за страха разоблачения. Якобы при поступлении на службу в армию Мищенко скрыл своё социальное происхождение. Умолчал о том, что является сыном крупного кулака, впоследствии репрессированного. Иначе, в противном случае, служба в Красной армии была бы для него заказана. А это какой-никакой, но социальный лифт. Обман поначалу удался. Мищенко даже дослужился до звания сержанта. Однако в предвоенные годы бдительность населения многократно возросла. Активизировались и особые отделы в армии. Мищенко испугался, постоянно ждал ареста, а потом и вовсе решил бежать из страны.

Непосредственно с перебежчиком работал начальник резидентуры в Цикэ поручик Танака. Ему удалось завербовать Мищенко и отправить обратно для сбора данных о расположении воинских частей в районе Поярково – Завитая. Дальнейшая судьба его мне неизвестна. Из других лиц, способных вызвать ваш интерес, могу вспомнить, разве что Глебова. Из русских эмигрантов, шатен, волосы зачёсывал назад. Среднего роста, среднего возраста. Не женат. Работал в Сахалянской военной миссии в качестве связного с Бюро русских эмигрантов. Вот, пожалуй, и всё. Больше ничего определённого сообщить не могу.

– Хорошо. Тогда, напоследок, назовите ещё лиц командного состава, с которыми вы вместе служили в Сахалянской военной миссии в 1940–1941 годах.

– Зачем? Вы же, наверное, всех их знаете.

– Кого-то знаем, кого-то – нет. Да и вообще вопросы здесь пока задаю я.

– Что ж, извольте. Миссию в Сахаляне в то время возглавлял полковник Такебе. Его заместителем был майор Кагецу. Резидентурой в Цикэ руководил поручик Танака…

– Этих вы уже называли, – нетерпеливо перебил Борис. – Давайте следующих.

– В самом Сахаляне помимо упомянутых работали следующие офицеры. Поручик Такеока – младший помощник начальника военной миссии. Поручик Симамото – жандармский офицер. Также руководил контрразведкой. Поручик Сато возглавлял отделение пропаганды. Поручик Сузуки занимался набором орочей в районе Далахань для диверсионной работы в Советском Союзе…

На самом деле практически ни о ком из названных Нагоей офицеров в Москве ничего не знали. Когда же Борис услышал фамилию Сузуки, то в голову ему сразу пришёл прочитанный в австралийском штабе, перед самым отъездом на Новую Гвинею, предоставленный американцами протокол предварительного допроса старшего рядового первой роты, первого батальона, 79-го пехотного полка, 20-й японской пехотной дивизии Шуичи Мацуды. В плен тот угодил ещё в апреле прошлого года. От своего подразделения Мацуда отстал по причине болезни, когда его для поправки оставили в туземном селении Гали. После выздоровления японец отправился на поиски своих. По слухам, какие-то подразделения вроде бы должны были находиться в селении Эрима. Однако когда Мацуда пришёл туда, то никого из японских военных не обнаружил. Напротив, вся обстановка вокруг красноречиво говорила о поспешном, если не паническом, бегстве. В одной из хижин, видимо использовавшейся в качестве склада, даже осталось некоторое количество продуктовых пайков.

Взяв несколько из них, Мацуда двинулся дальше на запад вдоль побережья. Однако в скором времени путь ему преградила вздувшаяся от обильных дождей река Гогол. Не отважившись переправиться через неё из-за большой глубины и быстрого течения, японец принялся ждать, пока вода спадёт. Через пять дней взятые в Эриме пайки закончились. Тогда Мацуда решил вернуться за остальными, после чего и был захвачен в плен. Помимо прочих офицеров своего полка японский рядовой на допросе упомянул и командира второго батальона капитана Сиро Сузуки. Может, тот, а может – и не тот. Фамилия, конечно, в Японии очень распространённая. Придётся опять проверять.

– Поручика Сузуки Сиро зовут? – тотчас уточнил Борис.

– Так точно.

– Он тоже здесь? На Новой Гвинее?

– Вот видите, – криво усмехнулся Нагоя. – Вам и без меня всё прекрасно известно. Да, в пехоте. Только уже не поручик, а капитан…

Если интересующий Бориса капитан Сузуки всё ещё оставался в живых, то находиться он должен был где-то к западу Вевака, в районе горы Сибурангу, куда отступили остатки разбитой 20-й пехотной дивизии и прочих соединений 18-й японской армии. После объявления предварительного перемирия 16 августа боевые действия там прекратились. Однако до подписания официальной капитуляции японцы складывать оружие пока не спешили. Церемония эта, как известно, произошла 2 сентября 1945 года в Токийской бухте, на борту американского линкора «Миссури».

Среди сражавшихся на Новой Гвинее союзных войск ликование после победы над Японией было даже большим, чем от разгрома нацистской Германии. Оно и понятно. Всё-таки для многих австралийцев, американцев, голландцев все эти годы основной фронт был именно здесь. Порадовался со всеми и Борис. Хотя он-то свои эмоции выплеснул ещё в мае. Конечно, нашему агенту было немного жаль от того, что ему так и не довелось поучаствовать в скоротечной советско-японской войне. Уж там-то всё шло совсем не так, как в печальной памяти сорок первом или сорок втором году!

С другой стороны, Бориса обуял подлинный следовательский азарт. Впервые за долгое время он увидел перед собой чёткую и понятную цель, с лихвой компенсирующую его годичное пребывание на Новой Гвинее. Во-первых, отыскать капитана Сузуки, ну и, во-вторых, в перспективе – разоблачить японских агентов, заброшенных на территорию СССР. И пусть война уже закончилась – что с того? Любое злодеяние не должно остаться безнаказанным. Равно, как и измена тоже.

К середине августа, согласно разведывательным сводкам австралийского пехотного батальона 2/5, соединения 18-й японской армии генерал-лейтенанта Адачи занимали следующие позиции. Армейский штаб, вместе со штабом 20-й пехотной дивизии, находился в районе деревень Гвалип и Суауи. Остатки 79-го пехотного полка занимали селения вдоль главной дороги на Вихун. Таким образом, все интересующие Бориса подразделения имелись, так сказать, в наличии. Но был ли среди них капитан Сузуки, вот в чём вопрос. Ведь к концу войны от некогда стосорокатысячной армии Адачи едва ли осталось свыше тринадцати тысяч человек.

Начиная с 18 августа японцы принялись направлять парламентёров в расположение австралийских войск с предложениями обсудить условия капитуляции. В конечном итоге договорились, что сама церемония пройдёт 13 сентября на взлётно-посадочной полосе мыса Вом. От каждого батальона 6-й австралийской дивизии, для участия в последующем параде, выделялось приблизительно по сто человек. Свои сводные отряды также направили военно-воздушные силы, флот, тыловые части и констебли королевской папуасской полиции. Борис, руководствуясь собственными соображениями, тоже попросил разрешения присутствовать на церемонии. Тень Фултонской речи Черчилля ещё не накрыла бывшую антигитлеровскую коалицию, а потому нашему агенту опять пошли навстречу. Хотя если по справедливости, то ему гораздо уместнее было бы присутствовать на такой же церемонии капитуляции, но на полуострове Бонис, что на острове Бугенвиль!

К 08.30 все отобранные для участия в параде военнослужащие выстроились ровными рядами вдоль взлётно-посадочной полосы. День обещал быть ясным и солнечным. Уже с утра ощутимо припекало. Вскоре со стороны аэродрома Вевака показалась колонна джипов, в которых везли генерал-лейтенанта Адачи и трёх высших офицеров его штаба, доставленных австралийским самолётом. Все японцы, за исключением сопровождавшего их переводчика, были одеты в парадную форму с галунами и наградами, кепи и высокие сапоги. Торжественно поклонившись, они вручили командующему 6-й австралийской дивизии генерал-майору Робертсону свои мечи. После чего вернулись на аэродром, чтобы присоединиться к своим солдатам. Австралийский же генерал поблагодарил собравшихся для участия в параде подчинённых за их безупречную и самоотверженную службу и ещё раз поздравил всех с победой. На том церемония капитуляции для победителей и закончилась.

Побеждённые же прошли пешим маршем от горы Сибурангу до западной гавани Вевака, где их грузили партиями на десантные баржи и переправляли на остров Мушу. Вот в этом-то сборном пункте Борису и удалось, наконец, отыскать капитана Сузуки. Тот, как выяснилось, отнюдь не погиб, а остался в живых. Даже выглядел довольно пристойно, хоть и исхудал порядком. Кепи капитана было вычищено, а изрядно потрёпанный мундир аккуратно заштопан. Австралийские конвойные офицеры позволили «представителю СССР» побеседовать с интересующим его пленным, однако сразу предупредили, что время ограничено.

Предложив японцу отойти подальше от посторонних глаз к одному из пирсов, Борис сразу перешёл к делу:

– Капитан Сузуки, мне прекрасно известно, что до войны вы служили в Маньчжурии и весьма неплохо знаете русский язык. Поэтому предлагаю сразу перейти на него, дабы не мучиться и не строить косноязычные фразы на английском. Да и излишне любопытным ушам сложнее будет нас понять.

– Давайте, – просто согласился японец, но уже на русском.

– Отлично. Я, как вы уже, наверное, изволили догадаться, представляю здесь Советский Союз. Неофициально, конечно, но от этого мои полномочия меньше не стали. Поговорить же я с вами хочу о вашей службе в Сахалянской военной миссии. Вы же не станете отрицать, что готовили там диверсионные кадры из орочей для действий против нашей страны?

– Не стану, – подтвердил Сузуки. – Готовил.

– Вот. Разговор о деятельности ваших подопечных у нас мог бы быть долгим, но времени у меня сейчас нет. Скажите лучше, вам фамилии Мостов и Мищенко ни о чём не говорят?

– Насколько я понял, речь идёт о Сахаляне и его окрестностях? – уточнил японец.

– Да. Несомненно.

– Мостова не помню, а вот Мищенко был завербованным нами перебежчиком из СССР. Лично я с ним не работал, но кое-что знаю из дружеских разговоров с поручиком Танакой. Что конкретно вас интересует?

– В первую очередь подробности шпионской деятельности перебежчика.

– Хочу сразу предупредить, что известно мне немногое.

– Ничего. Рассказывайте.

– Первый раз Мищенко перебросили через границу в июне сорок первого, незадолго до нападения Германии на Советский Союз. Особых надежд на него не возлагали, считая обыкновенным расходным материалом. Однако Мищенко не только вернулся, но и принёс ценные разведывательные данные. В частности, о дислокации танковой бригады и о местонахождении пороховых складов в районе станции Завитая. Ну и ещё кое-что, точно не помню. Стало ясно, что Мищенко либо засланный к нам советский разведчик, либо действительно очень способный агент. Перепроверив его по своим каналам, руководство миссии склонилось ко второму варианту. Замаячила перспектива долгосрочного сотрудничества. А значит, дальше отправлять Мищенко в места, где его хорошо знают по прежней службе, опасно. Слишком велик риск разоблачения. Тогда перебежчика передали Харбинской военной миссии для дальнейшего использования, попутно снабдив новыми документами на имя то ли Дудина, то ли Дунина.

– А имя и отчество? – постарался выяснить Борис.

– Не помню. Я же вам говорил, что лично с Мищенко не работал и полной информацией о нём не владею. Да и сам вскоре написал рапорт о переводе в зону Южных морей. Тут как раз большие дела намечались. Которые вот к чему привели. Последнее, что я слышал о Мищенко, так это хлопоты по поводу его возможного повторного призыва в Красную армию. СССР же с июня сорок первого с немцами воевал, и нашего нового агента, как человека физически крепкого и по возрасту подходящего, вполне могли обратно мобилизовать. Конечно, против самой армейской службы мы не возражали, но требовалось, чтобы Мищенко, пусть и вновь ставший солдатом, и дальше оставался на Дальнем Востоке. Возникла даже мысль заразить его какой-нибудь болезнью.

– Из числа продукции «отрядов» генерала Исии?

– Вы и об этом знаете? – удивился Сузуки. – Официально они назывались «Эпизоотическим отделением Квантунской армии». Ну, да речь о другом. От плана этого быстро отказались, поскольку любое заболевание невозможно контролировать. Всё зависит от особенности каждого конкретного организма и прочих сопутствующих факторов. Выход какой-то нашли. Помню только, что полковник Такебе сильно жаловался на перерасход средств. Но дело явно того стоило!

Больше на Новой Гвинее Бориса ничто не держало. Тут как раз весьма кстати пришёл долгожданный приказ о возвращении. Пусть и со значительной задержкой, но тем не менее. Он тоже всё это время сложа руки не сидел! Оставалось лишь довести неожиданно возникшее расследование до своего закономерного финала.

Конечно, было немного жаль расставаться с неведомым доселе и ставшим вдруг хорошо известным огромным тропическим островом. Да и с людьми здесь воевавшими тоже. За время своей годичной командировки наш агент уже успел попривыкнуть как к голландцам, так и к австралийцам. Ну и папуасам, разумеется. «А может, остаться? – вдруг мелькнула в голове еретическая мысль. – А что? Тропики, море, солнце, пальмы. Это ли не земной рай! Да, а ещё малярия, филярия, фрамбезия и прочие инфекционные прелести!» Улыбнувшись, Борис вспомнил, как находчивые сотрудники 363-го стационарного госпиталя выменяли у окрестных папуасов два человеческих черепа и поместили их над транспарантом, на котором огромными буквами было написано: «Эти люди не принимали “атебрин”!» А унтер-лейтенант медицинской службы Риткерк с острова Нюмфур в своем обращении к местному населению после победы сказал:

– Дорогие граждане Индонезии! Теперь, когда Япония побеждена, мы должны победить ещё одного врага. Этот враг – комары и мухи. Здесь, в Индонезии, многие болеют и умирают от дизентерии и малярии. Эти болезни разносятся комарами и мухами. Также многие другие заболевания могут распространяться посредством этих насекомых. Если вы хотите прожить долгую и здоровую жизнь, то должны оказать посильную помощь в общей борьбе с мухами и комарами…

«Нет уж, – подытожил свои размышления Борис. – В средней полосе России как-то спокойнее!»

Обратный путь нашего агента на родину, в частности, пролегал и через Харбин. Сам вид города, особенно – его русской части, вызывал странные впечатления. Словно картинка из позабытого прошлого. По улицам проезжали пролетки с восседавшими в них извозчиками в цилиндрах, куда-то спешили гимназисты в форменных тужурках и студенты с эмблемами местного политехнического института на фуражках. Застройка вокруг преобладала в основном двух- и трёхэтажная. Наряду с номинальным присутствием прежнего китайского мэра, высшую власть в Харбине в данный момент представлял начальник гарнизона и военный комендант, командующий 1-й Отдельной Дальневосточной Краснознаменной армии генерал-полковник Белобородов. Не остались без работы и другие советские офицеры. По интересовавшему его делу Борис поспешил к начальнику разведки армии полковнику Шиошвили. На вопрос, удалось ли задержать кого-либо из высших чинов главной японской военной миссии в Харбине, тот лишь покачал головой:

– В самом городе нет. Они же при приближении Красной армии поспешили эвакуироваться. Теперь, вот, в других частях Маньчжурии выявляем да вылавливаем. Но вы не отчаивайтесь. О деятельности военной миссии вполне можно с Матковским побеседовать.

– А это ещё кто?

– В двух словах, пожалуй, и не скажешь. О БРЭМ что-нибудь слышали?

– Так, по верхам, – кивнул Борис. – «Бюро по делам русских эмигрантов в Маньчжурской империи», или сокращённо БРЭМ, было создано японцами в 1934 году с двумя основными целями. Во-первых, объединить всю русскую эмиграцию под японским влиянием и, во-вторых, активизировать антисоветскую пропаганду и агитацию.

– В общих чертах всё верно, – подтвердил Шиошвили. – Естественно, при вступлении Красной армии в Маньчжурию главарям БРЭМ не светило ничего хорошего. И тогда последний председатель «Бюро» генерал-майор Власьевский выкинул вот какой финт. Временно исполняющим обязанности начальника БРЭМ он назначил руководителя регистрационного отдела Михаила Матковского, а сам попытался сбежать в Корею. Туда же устремились и прочие высокопоставленные «брэмовцы» и «русские фашисты». Правда, к тому времени советские войска уже перерезали железную дорогу.

Сам же Матковский 18 августа 1945 года неожиданно выступил с покаянным обращением к генеральному консулу СССР в Харбине Павлычеву. В нём он заявлял, что, как один из высших руководителей «Бюро», признаёт свою ответственность за ту или иную деятельность русских эмигрантов и готов понести наказание по всей строгости законов Советского Союза. Вместе с тем Матковский просил не судить строго рядовых сотрудников организации и простых харбинцев. Он также надеялся, что всем русским эмигрантам предоставят возможность трудиться «во имя тех высших принципов, за которые наш народ выстоял и победил». После чего начал активно сотрудничать с советской военной администрацией. В общем, гусь ещё тот!

– Так с ним можно побеседовать?

– Почему нет?

Михаил Матковский оказался красивым, аристократического типа мужчиной, едва за сорок, с небольшими усиками в стиле Гитлера. «Сбрить не успел!» – отметил про себя Борис, а вслух произнёс:

– Здравствуйте, Михаил Алексеевич. Вы, говорят, с деятельностью главной японской военной миссией в Харбине были хорошо знакомы?

– Врут, – манерно потупился Матковский. – Но о чём знаю, расскажу.

– Хорошо. А такие фамилии, как Мищенко, Дудин или Дунин, Мостов, вам известны?

– Мостов? – расхохотался Матковский. – Как же, как же, знаем таких! Он теперь Хвостов! Японцы перекрестили. Ещё в то время, когда собирались его в Советский Союз отправлять. По линии шпионажа, естественно. Но Мостов-Хвостов, увы, оказался совершенно не приспособлен к разведывательной работе. Раз только за кордоном побывал, да и то, по-моему, – без особого прока. К тому же он до жути боялся любых представителей советской власти. Краснел, бледнел, становился косноязычен. Ну как, скажите на милость, такому в разведку идти? Зато Мостов, надо отдать ему должное, умел составлять аналитические сводки и владел весьма бойким пером. Вот и пристроили его здесь по линии пропаганды. Для журнала «Рубеж» писать и тому подобных изданий. Он и сейчас, говорят, не затерялся. Только имя в очередной раз сменил. На Чжу-антисоветчик, хе-хе!

Когда Борис передал эту информацию полковнику Шиошвили, тот едва не подпрыгнул на стуле.

– Чжу Фан Су?! Чего же он раньше молчал?!

– Вы, наверное, и не спрашивали. А что здесь такого?

– Вот, полюбуйтесь. Этой стряпнёй тут все улицы завалены. А автора установить не можем. Вернее, пока не могли, – с этими словами полковник извлёк из своего сейфа отпечатанную типографским способом листовку и протянул Борису.

Тот недоумённо уставился на густо испещрённый иероглифами листок.

– Вы знаете, я как-то в китайском не очень.

– Ах, да. Извините. Ну, тогда я вам переведу. Здесь говорится, что на самом деле Маньчжурию освободил не Советский Союз, а гоминьдановский Китай, в содружестве с США и Великобританией. Приходу русских радуются лишь «низкие люди» (имеются в виду китайские коммунисты). Ну и, напоследок, вот вам несколько прямых цитат: «Да здравствует Чан Кайши! В союзе Китая с Америкой, Англией и другими государствами пойдём на Москву! И в Москве выпьем чару вина! Выступайте против большевиков!»

– Ничего не скажешь. Сильно, – с иронией оценил Борис. – Этими устами, да мед пить! Боюсь только, кроме красивых слов, ничего у них за душой нет.

– И не будет, – подтвердил Шиошвили. – Теперь, когда нам известно, что под личиной Чжу Фан Су скрывается некий Хвостов, мы его быстро отыщем! Город же на военном положении. У нас и мышь не проскочит!

Участвовать в операции по розыску и задержанию многоликого Мостова-Хвостова Борис не стал. Для него было гораздо важнее узнать, что перебежчик не находится на территории СССР и, значит, никакого вреда принести нашей стране не может.

Пожалуй, никогда в жизни Борису не приходилось писать столько отчётов, как после возвращения домой с Тихого океана. В числе прочих побеседовал он и с начальником одного из отделов Дальневосточного военного округа майором Князевым.

– За Мостова вам отдельное спасибо, – сказал тот. – Наши в Харбине его уже взяли. А вот с Мищенко, боюсь, придётся повозиться. Слишком мало информации. Фамилию его новую мы и то точно не знаем. Дудин, Дунин, а может, Дугин или Дулин? Вам такая мысль в голову не приходила? Плюс, ни имени, ни отчества.

– Зато нам известен год рождения. Ориентировочно – 1916.

– Так это у Мищенко он был! А у Дудина-Дулина? Японцы же вполне могли в новых документах дату поменять. И я сильно удивлюсь, если они это не сделали. Далее. Служил ли он в армии? Если да, то демобилизовался или нет? Вопросов, как видишь, очень много.

– Ну, когда они нашу организацию пугали, – улыбнулся Борис. – Думаю, поступить можно следующим образом. Во-первых, поднять все дела на военнослужащих с похожими фамилиями и возрастом, плюс-минус тридцать лет. Если Мищенко всё же призывался повторно в армию, то вряд ли успел так быстро демобилизоваться. У нас же в этом деле приоритет прежде всего фронтовикам отдаётся. А он к таковым явно не относится. Всю войну просидел на Дальнем Востоке. Уж это-то нам точно известно! От капитана Сузуки. Ну и, во-вторых, обратить особое внимание, не засветился ли кто-нибудь из Дудиных-Дугиных, попавших в поле нашего зрения, в различных чрезвычайных происшествиях. Активный агент просто обязан себя проявить! А после войны сделать это стало не так-то просто. Все случаи саботажа и явного вредительства берутся на особый контроль. Возможно, с этой стороны мы пресловутого Мищенко ещё быстрее отыщем.

– А если он залёг на дно или вовсе не служил?

– Тогда сложнее. Отыскать-то, конечно, отыщем, но вот когда?

По предложенной Борисом схеме и решили действовать. И пару месяцев спустя та действительно дала свои результаты.

– Соколов, а ведь ты прав оказался, – сказал Князев во время их очередной встречи. – Смотри, какое спецдонесение военного прокурора 56-й отдельной горнострелковой бригады нам по инстанции переправили.

Борис взял протянутый документ и принялся внимательно читать. Согласно донесению, в ночь с 21 на 22 ноября 1945 года в миномётном дивизионе бригады произошло чрезвычайное происшествие – погибли пятеро военнослужащих. Во время пурги снегом замело палатку-шестиклинку отделения боевого питания старшины Самигулина. Дневальный и истопник ефрейтор Сазонов, очевидно, заснул и ничего командиру не доложил. Постепенно снегом занесло не только саму палатку, но и печную трубу. (Измеренная впоследствии толщина сугроба составила порядка двух метров.) Снегом закупорило дымоход и дым, и угарный газ начал поступать внутрь палатки. Своевременно принять меры никто не смог, поскольку всё отделение спало крепким сном.

Разводящий младший сержант Дудин, делая обход, в первый раз обнаружил, что палатку отделения боевого питания занесло полностью, за исключением оголовка дымовой трубы, возвышавшегося над снежным покровом всего сантиметров на тридцать. Об увиденном он доложил дежурному по дивизиону младшему лейтенанту Тарасову и на том успокоился. Когда же в 02.00 Дудин производил повторный обход, то палатки и вовсе не нашёл. Вместо принятия энергичных мер по спасению товарищей младший сержант ограничился очередным докладом младшему лейтенанту Тарасову, который продолжил спать.

В результате палатку принялись раскапывать уже после пурги. Принимать какие-либо меры было поздно – все пятеро военнослужащих оказались мертвы. Произведённое расследование показало, что отравление угарным газом произошло из-за преступной беспечности дневального ефрейтора Сазонова и дежурного по дивизиону младшего лейтенанта Тарасова. Первому предъявить было нечего, поскольку он погиб вместе с товарищами. Тарасова же за неприятие своевременных мер во время пурги военный трибунал бригады исключил из партии, лишил воинского звания младший лейтенант и приговорил к восьми годам лишения свободы с отбыванием срока в исправительно-трудовых лагерях.

– Ну, как думаете, похож на нашего кандидата? – спросил майор, когда Борис отложил напечатанный на машинке лист бумаги в сторону.

– На сто процентов утверждать не берусь, но многое сходится. Да, но как сержант-то вывернулся! Ведь у него же тоже рыльце в пушку! Тревогу не поднял, спасать ребят не кинулся, всё ходил да дежурному докладывал. А пострадал в итоге один младший лейтенант. Нет, похоже, это наш кадр! Главное, что фамилия совпадает. Практически в точку! Нужно немедленно туда ехать!

– Остынь, – усмехнулся Князев. – 126-й лёгкий горнострелковый корпус, куда и входит 56-я отдельная горнострелковая бригада, сейчас на Чукотке находится. Навигация туда давно закончилась. Будем теперь до весны ждать. Никуда этот Дудин от нас не денется! Да и тебе будет чем заняться. В Москве небось ещё, чай, не все доклады сделал?

– Так точно. Не все, ой, не все! И так уже пальцы от ручки болят! Кстати, а что целый горнострелковый корпус на Чукотке делает? Там же медвежий угол!

– Тс-с-с! – понизив голос, приложил палец к губам майор. – Точно никто не знает. Распоряжение Верховного. То ли Чукотку от американцев оборонять, то ли, напротив, Аляску у них захватывать. Но я тебе этого не говорил…

Действительно, зима 1945–1946 годов пролетела для Бориса почти незаметно. Воздушный и железнодорожный путь между Москвой и Хабаровском он изучил почти досконально. Вчерашние же союзники, словно по мановению волшебной палочки, превратились в вероятных противников. Вот и приходилось корпеть над составлением отчётов о структуре, тактике и стратегии «передовых армий мира», под которыми молчаливо понимались американская или британская. Ну, или мыслившаяся, как простая калька с последней, – австралийская. Потом в слове «передовые» усмотрели низкопоклонство перед Западом, и речь отныне шла просто об армиях вероятного противника.

Начинал Борис потихоньку заводить разговоры и о собственной демобилизации. Связывать свою дальнейшую судьбу с разведкой ему не хотелось. Хватило и военных лет! В управлении поначалу отпускать перспективного агента не хотели, но и тот, что называется, упёрся. Надоело и всё. Домой хочу! В конечном итоге договорились, что Борис ещё послужит до лета сорок шестого. А дальше – всё. Амба! В качестве ответного условия он выторговал себе возможность лично довести до конца дело Мищенко. Оттого и зачастил на Дальний Восток.

Из интересных людей, с которыми Борису довелось там познакомиться, прежде всего стоит отметить военного корреспондента ТАСС поэта Петра Комарова. Всю войну тот писал стихи патриотической направленности. Просился и на фронт, но туда его не взяли по причине слабого здоровья. И всё же увидеть воочию реальные боевые действия Комарову довелось. Во время скоротечной августовской советско-японской войны, разумеется. Все свои поэтические наблюдения он отразил в своеобразном лирическом дневнике, впоследствии получившем название «Маньчжурской тетради».

Хватало там всякого. И не одних только победных реляций. Так, в стихотворении «Санчагоу» поэт потрясённо описал «головы казнённых за мятеж, как черные горшки на частоколе». Действительно, человеку непривычному увидеть особенности ведения войны японцами было тяжело. Борису же из всего написанного Комаровым больше всего запомнилась поэтическая зарисовка «На допросе». Словно в миниатюре, в ней отразилась и вся его непростая работа последних месяцев по выявлению японских пособников. И впрямь, получалось, что карающую руку закона не смогут остановить ни время, ни расстояние:

Впрочем, одним знакомством с интересными людьми дело отнюдь не ограничивалось. За время долгого отсутствия Бориса много чего примечательного случилось в родной стороне. В том числе – и на полях вышеупомянутой советско-японской войны. К примеру, уже находясь в Хабаровске, Соколов впервые услышал историю о так называемой «третьей атомной бомбе». По словам майора Князева, дело было так.

В конце августа сорок пятого в Чанчунь, где находился штаб командующего Забайкальским фронтом маршала Малиновского, из Токио прилетел представитель императорской Ставки майор Сигэхару Асаэда. Согласно официальной версии, основной целью его визита являлось наблюдение за выполнением приказа о безоговорочной капитуляции Квантунской армии. Однако в приватной беседе с сотрудником ГРУ Титаренко, выполнявшем при штабе функции переводчика, высокопоставленный японец коснулся и иной, более деликатной части своей миссии.

Произошло это после того, как речь зашла о недавних атомных бомбардировках Хиросимы и Нагасаки. Тема действительно животрепещущая. Особенно – в те дни. Советских разведчиков она тоже весьма интересовала. На вопрос Титаренко, как японское военное командование оценивает эффект от использования ядерных бомб, Асаэда ответил, что оружие это мощное, тут уж ничего не скажешь, однако цели своей американцы не добились. Победную точку в окончании войны поставил именно быстрый разгром Квантунской армии советскими войсками. Да и, к тому же, японской разведке прекрасно известно, что новых бомб в распоряжении американцев пока нет. На производство их требуется немалое время. Те же три, что у них были, янки уже сбросили на Японию.

– Господин майор ошибается, – мягко поправил Титаренко. – Всем известно, что американцы сбросили две бомбы, одну на Хиросиму и вторую – на Нагасаки.

– Нет, – радостно осклабился японец. – Бомб было именно три! Одну сбросили на Хиросиму и две – на Нагасаки, но из тех двух одна по какой-то причине не взорвалась.

– И где же она сейчас находится? – сразу насторожился наш разведчик.

– Лежит на армейском складе в Токио. Где ж ей ещё быть? Вот придут американские оккупационные войска и заберут свою бомбу обратно. Хотя, – тут майор пристально посмотрел Титаренко в глаза, – мы бы с радостью передали её вам. Советскому Союзу, то есть.

– С какой же стати, позвольте узнать?

– Понимаете ли, какое дело. Америка, по праву победителя, оккупирует наши острова, это понятно. Тут никакого разговора не может быть. Однако мы всё же надеемся, что в недалёком будущем Япония вновь сможет подняться с колен. Но сделать это будет чрезвычайно сложно, если Штаты и впредь будут обладать монополией на столь страшное и разрушительное оружие. А вот когда бомба и у СССР появится, тогда дело совсем по-иному повернуться может! А там, может быть, и другие страны подтянутся. Снова союзы наступательные да оборонительные заключать начнут. Таким образом, милостью великой Аматерасу, и Япония опять в клуб великих держав вернуться сможет.

– Ну, ладно, – подвёл черту под мечтаниями Асаэды Титаренко. – В столь далёкое будущее мы заглядывать не станем. Давайте лучше о дне завтрашнем побеседуем. Как вы, к примеру, планируете осуществить передачу нам неразорвавшейся атомной бомбы? В практическом плане, я имею в виду?

– Да это очень просто сделать! Пока с Токио есть прямая связь, пойдём к аппарату и обо всём договоримся. А потом сядем в самолёт и полетим в Японию. Там вы бомбу заберёте и – готово! Но только спешить нужно. Не сегодня-завтра американцы высадятся. Тогда уж не видать вам бомбы, как собственных ушей без зеркала.

– Хорошо. Убедили. Но мне нужно поставить в известность своё командование.

– Действуйте. Но и о времени не забывайте.

Об этой поистине ошеломляющей новости Титаренко сразу же доложил генерал-лейтенанту Феденко, осуществлявшему общее руководство разведкой на Дальнем Востоке.

– Это невероятно, что Япония предлагает нам забрать у неё атомную бомбу! – воскликнул тот.

И пошла писать губерния. Однако, вскоре выяснилось, что под видом невзорвавшейся «третьей атомной бомбы» японцы пытались всучить нам… обыкновенный американский радиозонд! А вот с какой целью они это затеяли, так и осталось неизвестным.

Заходили у Бориса с Князевым разговоры и о других экзотических видах оружия.

– А вот, к примеру, смертники, – спросил однажды майор. – Сильно они вам докучали? Здесь, в Манчжурии, они, в основном, за танками, складами, самоходками и отдельными высшими офицерами охотились. А на Тихом океане, я слыхал, будто камикадзе целые авианосцы топили.

– Точно не скажу, – пожал плечами Борис. – Биак ведь уже был в глубоком тылу, когда я туда попал. Да и факты атак смертников американским командованием тщательно секретились, а потери от них преуменьшались. Ну, во избежание распространения паники. Да и не думаю, что эффект от применения камикадзе был сколько-нибудь значительным. В смертники же, в основном, шли молодые и еле-еле обученные пилоты. Их и учили-то только взлетать, да на цель наводиться! Кроме того, не стоит сбрасывать со счетов и подавляющее техническое превосходство союзников. Все крупные американские корабли теперь шли в сопровождении собственной авиации и под мощным прикрытием средств ПВО. Прорваться сквозь него удавалось считанным единицам. Но и тогда не следует забывать о бронированных палубах авианосцев, крейсеров и линкоров. Повредить их ещё удавалось, а вот потопить – вряд ли. Гораздо больший успех сопутствовал камикадзе, когда те атаковали транспорты, танкеры и танко-десантные корабли. Но даже в таком случае далеко не каждый самолёт-смертник долетал до цели.

– И всё-таки становится как-то не по себе при мысли о вчерашнем мальчишке, недрогнувшей рукой направляющем свой самолёт во вражеский корабль. Ведь это же, фактически, самоубийство! Причём добровольное!

– Разумеется! Нас, вон, и то политруки учили равняться на пример товарищей, закрывших собой амбразуру или бросившихся с гранатой под гусеницы танка. А у японцев это вообще в квадрате! Плюс, воспитанное с детства почитание обожествлённой персоны императора и готовность без колебания отдать за него свою жизнь. От того, порой, и поистине дикие истории случались. Например, был такой лейтенант Фудзии Хадзиме. Он в буквальном смысле бомбардировал командование рапортами с просьбой зачислить его в подразделение «специальных атак». То есть – стать камикадзе. Однако командиры были вменяемыми людьми и всё время лейтенанту отказывали на том основании, что у него жена и трое малолетних детей. После каждого подобного отказа, Фудзии, придя домой, со слезами на глазах жаловался, что ему не дают умереть во славу императора. И тогда жена, видя такие страдания мужа, вместе с детьми утопилась в бассейне. Мол, чтобы у любимого супруга больше не было никаких препятствий для осуществления его заветной мечты. Командованию после этого тоже ничего не оставалось делать, кроме как зачислить фанатика в камикадзе. Фудзии погиб в марте 1945 года в безуспешной атаке на один из американских кораблей.

– Погоди! – воскликнул Князев. – А ведь я о чём-то подобном читал! Ещё до войны. Так, так, так… Дай вспомнить… Точно! Ещё в 1932 году, когда японцы пытались в первый раз захватить Шанхай, муж некой мадам Хираока находился там в десантном отряде. И та, как и подобает верной супруге, ждала его. А потом взяла и покончила с собой, написав в предсмертной записке: «Я прерываю свою жизнь, чтобы господин муж, не отвлекаясь мыслями о недостойной жене, мог положить свои силы на борьбу с врагом». Глупость и вздор!

– Это мы, европейцы, так думаем. А для японцев она, небось, знаменем была. И мы ещё после такого удивляемся эффекту камикадзе!

– Да, у каждого народа свои традиции. Ты вот, к примеру, на Чукотку собираешься. Там тоже свои тонкости имеются. Помню, слыхал я, как в 1923 году в только недавно организованный чукотский ревком поступило заявление одной из семей чукчей с просьбой… разрешить задушить их престарелую тётку! Мол, по нашему древнему закону, если человек бесполезен от болезни или старческой немочи, то так с ним и следует поступить. Сама тётка не против. На это уполномоченный недрогнувшей рукой наложил резолюцию: «Старуху удавить»! Потом уже, когда его арестовали, он оправдывался следующим образом. Да, признаю, был не прав. Пошёл на поводу у туземцев. Но у них действительно такой закон, да и, к тому же, сама старуха мне всё равно бы житья не дала. Ведь по чукотским верованиям, задушенные подобным образом сразу попадают в подземную тундру, где ни в чём не будут испытывать недостатка.

– Действительно, как в том анекдоте: «Дикари-с»!

– Да… А вот история уже не столь забавная. В 1926 году на дороге из селения Инчаун в Уэлен был найден труп сотрудника камчатского окружного статистического бюро. По-видимому, его убили чукчи за то, что тот стрелял моржей на лежбище из «винчестера». На этом моменте следует остановиться поподробнее. Для чукчи морж – главное богатство, основа всей его, так сказать, нехитрой экономики. В дело идёт всё. Мясо едят, из шкур делают лодки, обувь, жилища, ремни, из кишок шьют одежду. В качестве прочных ниток, опять же, выступают моржовые жилы. Из бивней, до недавнего времени, вытачивали оружие, теперь режут всевозможные поделки. Оттого жители береговых селений и рассматривают лежбища, как свою собственность. Ну, и относятся к ним соответственно. Охраняют, заботятся. Особенно тревожное время наступает, когда на лежбище приплывают самки и начинаются моржовые свадьбы. Тогда чукчи опасаются лишний раз шуметь, чтобы самцы-секачи, забеспокоившись, не увели стадо в другое место. В такие дни категорически запрещается охотиться при помощи огнестрельного оружия. Моржей бьют гарпунами или колют копьями. Чужаков же и вовсе к берегу стараются не подпускать. В крайнем случае, могут и убить. Как с тем самым сотрудником окрстатбюро. Так что, мотай на ус, Боря…

На Чукотку Борис прибыл едва ли не с начала навигации. Большое впечатление на него произвёл сам Анадырский лиман, со стороны моря окружённый высокими выветренными скалами-столбами, которые тут назывались кекурами. Дальше, в глубь материка, шла унылая каменистая тундра. Здесь частенько не росло даже обычной травы, не говоря уже о деревьях или кустарниках! Тем не менее даже в этих поистине нечеловеческих условиях на Чукотке дислоцировался целый 126-й лёгкий горнострелковый корпус. По приказу партии и правительства, само собой. Офицеры и солдаты жили в палатках или построенных собственными руками землянках. Электричество от генератора подавалось лишь на три часа в сутки, да и то – только в штаб бригады, госпиталь и медсанроту. Топлива для отопления отчаянно не хватало, в то время как по приказу вышестоящего командования почти весь добываемый силами военнослужащих скверного качества чукотский уголь складировался в виде неприкосновенного стратегического резерва. Приходилось запасать приносимый в устья рек лес-плавник. В общем, трудностей хватало.

В штабе 56-й отдельной горнострелковой бригады Борис представился прокурорским работником Дальневосточного военного округа, направленным для расследования обстоятельств прошлогоднего ноябрьского инцидента, приведшего к массовой гибели людей. Первым делом он побеседовал с ожидавшим отправки на Большую землю бывшим младшим лейтенантом Тарасовым, осуждённым военным трибуналом на восемь лет. Выглядел тот неважно – осунулся, посерел, похудел. Разительный контраст с тем молодым красавцем, только-только после училища, изображённым на фотографии в личном деле. Лишь раз разжалованный лейтенант оживился и принялся с жаром доказывать:

– Да, я виноват, признаю. Заснул на дежурстве. И первый раз, когда Дудин мне докладывал, что палатку Самигулина замело и из снега торчит только одна дымовая труба, никаких мер не принял. Подумал, старшина – солдат опытный, да и дневальный свой у него есть. Чего зря панику поднимать? Может, им в палатке под снегом теплее. А вот второй раз, когда уже и трубу снегом занесло, мне Дудин ничего не сказал. Что бы потом он ни говорил. Понимаете, ничего! Лишь потряс легонько за плечо и буркнул что-то невразумительное. И сразу ушёл. Ну, я и продолжил дальше спать. А оно вон что случилось…

Прямиком от арестованного Борис направился к военному прокурору бригады капитану юстиции Пантелееву. Тот тоже явно не горел желанием ворошить прошлое, но на все вопросы отвечал подробно и обстоятельно:

– Да, случай пренеприятнейший. У нас, конечно, и до этого, и после люди в бригаде гибли. В основном, когда в пургу терялись и с верной дороги сворачивали. Или от общей группы отбивались. Но то – непогода. Трагический несчастный случай. А здесь – могли ребят спасти и не спасли.

– А как вы относитесь к утверждению Тарасова, будто младший сержант Дудин на самом деле ничего ему не доложил о критическом положении палатки старшины Самигулина?

– Как вам сказать, – пожал плечами Пантелеев. – В каждом расследовании всегда так. Сами должны знать. Один говорит одно, другой – другое. В любом случае вина бывшего младшего лейтенанта очевидна. Не засни он на дежурстве, прими вовремя меры – и беды бы не случилось. Дудина этого, кстати говоря, мы тоже наказали. Дали ему несколько нарядов вне очереди. Ну и в палатке-гауптвахте, конечно, посидел.

– Ну, а как человек, младший сержант, что из себя представляет?

– Ничего определённого сказать не могу. В бригаду он к нам с последним пополнением в октябре прошлого года прибыл. В Анадыре. Всю войну провёл на Дальнем Востоке, в боях с немцами не участвовал. Как специалист дело своё знает. В миномётной роте держится особняком. Малоразговорчив. Постоянных друзей завести пока не смог или же не захотел. Что любопытно, но при этом не брезгует часто ходить в посёлок к местным националам. Не знаю, как они там называются – чукчи или эскимосы. Нам всё едино!

– А что здесь странного? – удивился Борис.

– А вы сами у них бывали? – вопросом на вопрос ответил капитан. – Если ещё не успели, так сходите. Если амбре местное с ног не свалит! Там же ворванью и тухлой рыбой за версту разит! Да и вши в изрядном количестве присутствуют…

После такой антирекламы идти в эскимосский посёлок откровенно не хотелось. Но сделать это было необходимо. Тем более что подозреваемый Дудин-Мищенко, по словам прокурора, неоднократно туда наведывался. А значит, имел там некую цель. Или причину. Выведать её Борис постарался вот каким способом. Для начала он поинтересовался у председателя поселкового совета, есть ли у них фронтовики. И, когда таковой отыскался, попросил познакомить себя с ним.

Как выяснилось, родину в посёлке защищал Иван Нанук – щуплый мужчина лет сорока с чёрными спутанными волосами и узким обветренным лицом. Был он уже явно навеселе. При виде военного лицо эскимоса расплылось в широкой улыбке, а порядком осоловевшие глаза и вовсе превратились в две узкие щёлочки.

– О, аднапалчана! – воскликнул Нанук и мигом вытащил из-за пазухи кухлянки помятую солдатскую фляжку. – За Победу!

Борис понял, что для установления дальнейшего контакта пить придётся. Во фляжке оказался чистый спирт. Резко выдохнув воздух и стараясь не морщиться, псевдопрокурор сделал добрый глоток, после чего, пропустив жидкий огонь внутрь, не спеша понюхал обшлаг рукава:

– Хороша, зараза! Аж до печёнок пропекла!

Радостно наблюдавший за ним эскимос и вовсе полез обниматься:

– Ай, молодец, аднапалчана! Моя пронт ходила, Ростов, Киев, Варшаву брала! А твоя воевала?

– Воевала, воевала, – ответил Борис, возвращая фляжку. – Под Сталинградом и ещё много где. А сержант Дудин тоже твоя однополчана?

– Нет, – скривился Нанук. – Дудина не воевала. Всю войну в тылу просидела.

– Так чего он тогда сюда ходил?

– Спрашивал, когда к родня на Аляска поплывём. Взять себя просила.

– Ну, а ты что?

– А чего я? Возьмём, говорю. Отчего ж не взять? Пограничника только, покажемся и поплывём. Байдара у нас хорошая! Тогда Дудина и говорит: «А без пограничника можно»? Нельзя, отвечаю. Никак нельзя. Ну, она и ушла.

– Понятно, – хлопнул по плечу эскимоса Борис. – Ну, бывай, однополчана…

Косвенные улики против Дудина-Мищенко копились. Вот и желание сбежать в Америку прибавилось. Однако напрямую ему по-прежнему пока нечего было предъявить. Поэтому Борис решил не форсировать событий и в то же время не спускать с младшего сержанта глаз. Всё разрешилось весьма неожиданным образом.

Пару недель спустя Берингов пролив, в надводном положении, прошли сразу несколько больших американских подводных лодок в сопровождении крейсера типа «Нью-Орлеан». Встав на траверзе расположения бригады, они демонстративно развернули орудия в сторону берега и принялись спускать на воду катера, полные вооружённых десантников. Все подразделения 126-го горнострелкового корпуса сразу же подняли по тревоге. И вот, пока напряжённое внимание большинства было приковано к американским кораблям, младший сержант Дудин неожиданно бросился к лежавшим на берегу эскимосским байдарам.

– Стой! – заорал не утративший бдительности Борис. – Стой, предатель!

В подтверждение серьёзности своих намерений он пару раз выстрелил в воздух из табельного «ТТ». Но Дудин не останавливался. Тогда Борис, тщательно прицелившись, нажал на спусковой крючок ещё раз. Пуля, вырвав клок из рукава шинели, чиркнула сержанта по предплечью. Только тогда тот замер, а потом, заливаясь дурацким смехом, вдруг пошёл плясать вприсядку, истерически выкрикивая:

– Ехал в Америку на зелёном венике!

– Кончайте комедию ломать, Мищенко! – резко оборвал эти излияния подбежавший Борис. – Не обидно ли после сержантского звания в младших-то сержантах ходить?

Кровь разом отлила от лица очевидно не ожидавшего такого поворота предателя. Он так и замер на месте с нелепо разведёнными в стороны руками. Уже позже, во время допроса в особом отделе бригады, Борис не преминул поинтересоваться:

– Вы мне лучше вот что расскажите, Мищенко. Как вам удалось всю войну на Дальнем Востоке просидеть?

– Деньги всё делают! – криво усмехнулся предатель. – Особенно – большие.

– И не жалко вам было тратиться?

– А чего жалеть-то? Они же японские!

– Да. Видно, сильно вас японцы ценили. Вы всю войну с ними сотрудничали?

– Почти. Вплоть до августа сорок пятого.

– А когда война и тут началась, что думали делать?

– Хотел на их сторону окончательно перебежать. Кто ж знал, что наши в Маньчжурии так быстро управятся?

– Какие ещё наши?!

– Ну, русские. Советские. Когда Красная армия границу на Дальнем Востоке перешла, то всякая связь у меня с японцами прервалась. Надо было решать, что делать дальше. Демобилизовывать меня пока не спешили. В штабах же тех, кто с немцами не воевал, тоже особо не любят. Вот и стараются подольше на службе задержать. Да и куда мне идти на гражданке? В родные края, где меня как Мищенко знают, хотя по всем документам я давно Дудин? Нет уж, увольте! Так что назначение на Чукотку я воспринял едва ли не с облегчением. Начал подумывать о том, как в Америку сбежать. Кто ж знал, что тут такие условия?

– Почему же тогда зимой не сбежали? Берингов же пролив, по-моему, надёжно замерзает.

– Побоялся. Вон сколько народу у нас в бригаде в пургу потерялось и замёрзло! Подумал, что и со мной вполне такое может случиться. С непривычки-то. К тому же я больше на чучмеков надеялся.

– На кого?

– Ну, на эскимосов. Они же по какой-то там конвенции спокойно через пролив к родичам плавают. Я и подумал с ними прицепиться. А они упёрлись, как бараны. Без пограничного досмотра, мол, нельзя. Ну, я и отстал.

– А сегодня что вы за цирк устроили? Нервишки сдали?

– Почти. Я же видел, как вы вокруг да около ходите, выспрашиваете, вынюхиваете. Ну и решил – чем чёрт не шутит! Мужик я крепкий. Авось с байдарой туземной да управлюсь. А там, глядишь, и американцы на катерах встретят, пособят. А не выгорит, так и на помутнение сослаться можно. У нас же в роте после зимовки и впрямь пара человек умом тронулась! Кто ж думал, что вы всю мою подноготную знаете.

– Ловко. Выходит, у вас везде запасные варианты предусмотрены. Тогда ответьте мне, Мищенко, вот ещё на какой вопрос. Вы, судя по всему, – человек опытный, осторожный. Зачем в таком случае вам понадобилось старшину Самигулина и его товарищей губить? Ведь мы же частично из-за того случая на вас и вышли.

– Понимаете, тут вот какое дело, – напряжённо принялся объяснять предатель. – Я не мог прийти к американцам с пустыми руками. Кто тогда даст гарантию, что они не вернут меня обратно? Это для японцев я был ценным агентом, а для них? В конце концов, ну не схему же им ротного миномёта нести? Или чертёж палатки-шестиклинки? Смешно. Вот я и решил под активного борца с советской властью прокатить. Тем более что и случай подходящий представился. Я же отделение Самигулина не усыплял и палатку им снегом не засыпал. Всё само собой получилось. А вот сразу откапывать – да, не кинулся. И лейтенанту Тарасову во второй раз действительно ничего не сообщил. Потряс только за плечо. Так, легонько, чтобы не разбудить. Они и угорели. Ну и мне бонус дополнительный. Как ярому антисоветчику. Мол, целое отделение боевого питания погубил…

После допроса Борис вышел из штабной землянки и, расстегнув воротник мундира, с наслаждением вдохнул солёный морской воздух. Вот и закончилось очередное расследование. И, вместе с тем, похоже, оказалась перевёрнута последняя страница минувшей войны. По крайней мере – для него лично. Нужно было привыкать вновь жить без свиста пуль и грохота разрывов. И умирать – только от старости!

21 июля 1950 года советский разведчик Николай Витковский проходил паспортный контроль в порту Батавии. Или Джакарты – кому как нравится. Тогда ещё бытовали оба этих названия. Ему предстояло отправиться в Европу на борту норвежского пассажирского судна «Скаугум». Стоявший перед ним в очереди мужчина среднего роста в очках и с почётным знаком «Мир и порядок» на лацкане гражданского пиджака, оставив на время супругу и белоголового сынишку лет трёх, готовил свои документы. А их было немало! Медицинская справка с разрешением на выезд, административное свидетельство о праве военнослужащего с семьёй покинуть Индонезию, квитанция об оплате проезда в сумме трёхсот девяноста гульденов. И это не говоря уже о паспортах, само собой!

Погруженный в свои мысли Николай не сразу и заметил, как мужчина назвал своё имя и фамилию – Дате Петтинга. А когда понял, то невольно вскрикнул, не сдержавшись:

– Так вы уцелели?!

Оно и немудрено. Егоров и ему неоднократно рассказывал о своих военных похождениях в окрестностях Бандунга. Всё-таки в одной делегации были.

Пассажир в очках лишь кивнул в ответ:

– Да.

Очевидно, ему тоже было не до длинных разговоров. А потом пришла пора регистрироваться и Николаю. На том, казалось, дело и кончилось. Однако позже, уже в море, когда Витковский вышел на палубу, то куривший у поручней Петтинга сам затронул его:

– Мы разве знакомы?

– Лично – нет, но один мой товарищ упоминал вас в связи с событиями марта сорок второго года. Правда, о вашей дальнейшей судьбе ему ничего известно не было. Вот у меня и вырвалось.

– Вы правы, – сказал Петтинга, погасив окурок. – Далеко не всем посчастливилось японский плен пережить. Я, вот, в Бирме железные дороги строил. Смертность там была просто ужасающая. После же освобождения, в связи с общим истощением и различными тропическими болезнями, меня направили для поправки здоровья в Нидерланды. Дома женился, стал отцом. В марте сорок восьмого вернулся в Нидерландскую Индию, получил чин капрала. Но дальнейшая служба не сложилась. Теперь, вот, окончательно домой еду.

– А из ваших товарищей кто-нибудь ещё уцелел?

Петтинга снял и задумчиво протёр носовым платком свои очки.

– Из тех, кто был со мной до самого последнего момента, точно знаю, что в живых остался Ардасеер. Потом, из другого – яванского отряда, рядовой Йозеф. Уцелел и солдат первого класса Вейнгаарден. Ну, тот самый, который в ночь на 5 марта, вместе с сержантом Катерсом, отправился на разведку, да так и не вернулся. Обоих, кстати говоря, я после видел в лагере военнопленных в Чимахи. По их словам, вернуться не было никакой возможности из-за кишевших повсюду японцев. Ну, да бог им судья. Так, кто ещё? Командир нашего взвода сержант Касперс. Он вышел в отставку, живёт на пенсии в Нидерландах. Капитан Коойстра. Он сейчас подполковник. Вот, пожалуй, и все, кто сразу вспомнился. Хорошо хоть, что эти уцелели! Война-то какая была! Не приведи господи, повториться!